Комарова Варвара Дмитриевна

Жорж Санд, ее жизнь и произведения. Том 1

Жорж Санд, ее жизнь и произведения. Том 1

Варвара Дмитриевна Комарова

Посвящается Дмитрию Васильевичу Стасову.

Издавая в свет первую часть нашего труда, содержащую историю первых тридцати четырёх лет жизни Жорж Санд, мы прежде всего спешим выразить глубокую признательность всем тем, кто оказал нам дружеское содействие в течение нашей десятилетней работы, как сообщением материалов, – дав нам возможность работать в архивах и библиотеках и пользоваться неизданными письмами и бумагами, – так и своими знаниями и советами.

Прежде всего приносим сердечную и искреннейшую благодарность виконту Шарлю де Спульберк де Лованжуль, который не только позволил нам широко воспользоваться сокровищами его редкого и единственного в мире собрания манускриптов, писем и всевозможных документов, но и постоянно помогал нам своими указаниями и советами, проникнутыми теми глубокими знаниями и эрудицией, которые отводят ему совершенно особое место среди западноевропейских писателей и знатоков литературы; он пожертвовал для нас целыми неделями своего драгоценного времени и вообще содействовал нам в нашей работе с необыкновенной благожелательностью и вниманием. Если бы мы не боялись заслужить неудовольствие этого не в меру скромного, редкого человека и выдающегося писателя, мы не ограничились бы этими немногими словами благодарности, а желали бы подробно рассказать всем и каждому, какие дружеские услуги оказал он нам в течение нашей работы.

Точно так же и г-жа Морис Санд, с той самой поры, что она познакомилась с нашим трудом, не переставала оказывать нам самое любезное участие. Она отнеслась к нам сразу с глубоко нас тронувшим, безграничным доверием, все время помогала советами и указаниями, устными и письменными, доверила нам редчайший и ценнейший неизданный материал, дала возможность работать в самом Ногане и вообще с начала и до конца оказывала нам деятельную помощь и поддержку.

Г-жа Оскар Казамажу (невестка сестры Жорж Санд) и Козима Вагнер, а также г. Эрколе Морени любезно разрешили нам поместить в этой книге: первая – чрезвычайно редкий и неизвестный портрет Жорж Санд, а вторые – массу необыкновенно важных, неизданных писем и документов.

Не менее любезное содействие оказали нам гг. Анри Амик, Анри Гаррисс, Морис Турнё и Альбер Лакруа в Париже и Инн. Мих. Болдаков в Императорской Публичной Библиотеке в Петербурге, постоянно помогавшие нам своими добрыми советами, ценными указаниями и обширными сведениями.

Мы не имеем возможности перечислить здесь всех тех, кто так или иначе содействовал нам в нашей работе. Пришлось бы целую страницу заполнить списком дружеских и известных имён. Мы позволяем себе заключить его милыми для нас именами внучек Жорж Санд, Авроры Лот и Габриэли Санд, которые воскресили нам своими рассказами и воспоминаниями жизнь Жорж Санд в Ногане и были нашими путеводительницами среди свято сохраняемых в Ногане и Париже вещественных воспоминаний о великой писательнице. Благодаря дружескому позволению первой из них мы имеем возможность поместить в нашей книге портрет Жорж Санд в детстве, а также воспроизведение, нарочно сделанное для нас с оригиналов, двух других ее портретов. Ещё раз приносим всем, всем нашу сердечную и глубокую благодарность.

В. К.

ГЛАВА I.

– Общая характеристика Жорж Санд.

– Ее почитатели и враги.

– Влияние на европейское общество.

– Особое значение для нас, русских.

– Недостатки существующих биографий.

– Цель и задачи этой книги.

– Источники.

В 1844 и в 1845 годах Жюль Гетцель, писавший под псевдонимом П. Ж. Сталя, издал курьезный литературный сборник «Le Diable à Paris»[1]. Все лучшие тогдашние художественные и литературные силы участвовали в нем. Вместо вступления к сборнику, иллюстрированному Гаварни, Добиньи, Франсе, Берталем и др., служит длинная статья Лавалле «Histoire de Paris», a в самом сборнике мы находим бесчисленный ряд повестей, рассказов, этюдов и статей, подписанных такими именами, как Жорж Санд, Бальзак, Альфред де Мюссе, Теофиль Готье, Шарль Нодье, Фредерик Сулье, Октав Фелье, Леон Гозлан, Фредерик Бера, Альфонс Карр, Мери, Жерар де Нерваль, Арсен Гуссе и мн. др.

Но что значит странное заглавие сборника? В юмористической форме Сталь, перу которого принадлежат предисловие и весь связывающий отдельные статьи текст, рассказывает следующее: Сатана, соскучившись в аду, пустился путешествовать по всему подвластному ему царству, посетил все свои владения, лишь не успел посетить земли и, только что вернувшись, задумался, как бы пособить этому горю. Как вдруг в дверях ада послышался страшный шум. Оказалось, что это явилась новая толпа грешников. – «Откуда именно?» – «Все из Парижа». Обрадовавшись, что если не обо всей земле, то хоть о небольшом уголке ее он может получить сведения, Сатана принялся расспрашивать грешников, что это такое – Париж, и был поражен совершенным противоречием всех ответов. В то время, когда одни уверяли, что это лучшее место в мире, другие жаловались и бранили Париж на чем свет стоит. Одним словом, из всех этих ответов Сатана мог вывести только то заключение, что Париж – место весьма интересное. Но как же получить о нем верные сведения? Очень просто. Сатана немедленно отряжает своего секретаря и лейб-адъютанта, маленького чертенка Фламмеша, и приказывает ему как можно скорее и как можно подробнее все разузнать и донести ему, Сатане, что это за город – Париж. Фламмеш, приняв вид фланёра[2], появляется на парижских бульварах, но, едва очутившись там, влюбляется. Очевидно, ничего серьезного и толкового он писать не может, только одни любовные письма.

Бедный черт в отчаянии. Что ему делать?! Вдруг ему приходит в голову блестящая мысль: а пусть за него поработают люди! И вот он приглашает всех художников, писателей, мыслителей и поэтов написать и нарисовать для его почтового ящика, кто что может. И действительно: на Фламмеша так и посыпались рукописи и рисунки. Ему остается лишь просматривать, перечитывать и пересылать в ад все то, что художники и писатели несут и тащат к нему со всех сторон. Фламмеш в восторге, и, успокоившись окончательно, он пишет всеподданнейший доклад Сатане и бросает его в пространство со словами: «Ступай к черту!» Доклад этот и приложен к книге в виде подлинного рукописного рапорта. Вместо орнамента он окружен премилой гирляндой чертенят с их аттрибутами и с грешниками. Начинается доклад этот словами: «Ваше Величество, мы напрасно гнушались людьми. Эти пигмеи – гиганты. Но рядом со своими женщинами эти гиганты – сами пигмеи».

Думал ли Сталь действительно, что единственная подписанная женским именем статья его сборника выше всех остальных, написанных для него мужчинами-писателями, или это говорит влюбленный Фламмеш просто из любезности к дамам вообще – трудно решить. Но вышло так, что «Coup d'oeil général sur Paris»[3], эта страстная, мрачная филиппика Жорж Санд против счастья горсти богатых и знатных и всеобщей бедности и несчастья остальной массы народа, против эксплуатации этой массы единичными богачами, против капитализма вообще, против искусственной городской жизни, сословной вражды и всякой нетерпимости, горячий призыв к равенству, братству и любви и не менее горячая надежда на лучшее будущее – эти несколько страничек, стоящие лучших ее романов по проникающему их глубокому чувству, – головою бесконечно выше всей книги: и остроумной болтовни Сталя, и поразительно блестящего, холодновато-добродушного скептицизма бальзаковской «Philosophie de la vie conjugale»[4], и грациозной «Мими Пинсон» Мюссе, и всего остального. «Coup d'oeil général sur Paris» стоит во главе сборника, и может быть это опять place aux dames[5]. Но, оставив в стороне всякие галантности, на это же первое место надо поставить эту статью и по ее внутреннему достоинству. Своим серьезным тоном она до того отличается от веселой, остроумной манеры остальных писателей, что Сталь нашел даже нужным сделать нечто вроде «перехода к очередным делам» от нее к остальным беззаботно-веселым и безобидным, а подчас и едко-остроумным (как очерки Бальзака) статьям. Невольно, читая ее, припоминаешь слова Гейне о Жорж Санд: «Sie ist überhaupt eine der unwitzigsten Französinnen die ich kenne»[6]. И в данном случае эта Unwitzigkeit ее, это неостроумие, прямо служит ее чести. Не до остроумия ей было! В эту минуту перед ее умственными очами стояли серьезнейшие задачи человечества и нашего века – и честь и слава ей, что о них она не забывала ни на минуту. Когда Сталь настойчиво попросил ее участвовать в сборнике – она не могла отказаться. «Ты заставил меня, честный Фламмеш, пообещать тебе и мое «слово» о Париже, и, как бесхитростный и добродушный черт, ты так настаивал, что отказаться было невозможно. Смотри, как бы тебе не пришлось раскаяться в своей любезности, ибо, право, ты не мог выбрать хуже, обратившись ко мне»... Итак, Жорж Санд согласилась, но она все-таки осталась верна себе и дала прочувствованные, кровью сердца написанные страницы. В них слышится духовная дочь Ж. Ж. Руссо и сестра того, кто в наше время призывает людей к простой жизни, одухотворенной любовью к ближнему, и восстает против эгоизма, нетерпимости и вражды – в чем бы они ни проявлялись.

Говоря о художественных и материальных наслаждениях и красоте цивилизованной жизни, о праздниках, роскоши, произведениях искусства, и также о том, что есть люди, называющее себя светом, она восклицает: «Да, человечество имеет право на эти богатства, на эти удовольствия, на это нравственное и материальное удовлетворение. Но все человечество, слышите, весь людской мир, весь свет должен пользоваться плодами своего труда и своего гения, а вовсе не только ваш маленький свет, который можно пересчитать поголовно и посемейно. Это не ваш свет бездельников и бесполезных, эгоистов и гордецов, важных и робких, патрициев и банкиров, выскочек и развратников. Это даже не ваш мир художников, продавшихся успеху, спекуляции, скептицизму или ужасному равнодушию к добру и злу. Ибо пока будут бедняки у ваших дверей; рабочие без радостей и без обеспечения; семейства, умирающие от голода и холода в отвратительных логовищах; дома разврата, каторги, больницы, на которые вы иногда жертвуете подаяние, но куда вы не решаетесь входить, до того они отличаются от ваших роскошных жилищ; нищие, которым вы бросаете полушку, но отвратительной одежды которых вы боялись бы коснуться; пока будет этот возмутительный контраст ужасающей нищеты, происходящей от вашей безумной роскоши, и миллионы существ, жертв слепого эгоизма горсти богачей, – до тех пор ваши праздники будут ужасать самого Сатану, и ваш свет будет адом, который ничем не будет уступать аду поэтов и фанатиков»...

Далее, указав на разные паллиативные меры против зла, которыми мало поможешь, и обращаясь опять к Фламмешу, Жорж Санд говорит: ...»Но, спросишь ты, разве нужно поджечь дома и запереть двери дворцов? Разве нужно, чтоб мраморы и бассейны заросли тернием и крапивой? Или нужно, чтобы красота облеклась во власяницу покаяния, – чтобы художники отправились на поклонение святым местам, чтобы искусства погибли для того, чтобы вновь возродиться от нового вдохновения, чтобы общество рассыпалось прахом, с тем, чтобы восстать, как новый Иерусалим святых и пророков? Все это посоветовать было бы совершенно бесполезно, бесенок, и еще бесполезнее было бы это предпринять без знания и без определенного учения. Внезапный, новый порыв милостыни верующих не помог бы так же, как не помогли бы практические попытки сделок между эксплуататорами и производителями, которые нам нынче указываются мнимыми великими умами нашего века. Милостыня, как и сделка, только служит тому, чтобы отвергнуть священный и неискоренимый принцип равенства. Это грубые и мелочные изобретения, посредством которых лишь успокаивают собственную совесть, поддерживая в то же время унижение и безнравственность человеческую, поддерживая неравенство, то есть эксплуатацию человека человеком. Учение извращено этими попытками, нужна новая наука, новое знание, основанное на учении»...

И, изобразив резкими чертами скуку, пустоту, безумную роскошь и развращенность нравов любого светского собрания, Жорж Санд, как средневековый автор Danse macabre,[7] говорит: «...И мне показалось, что, точно в каком-то подземелье, под ногами танцующих, я увидел вперемежку трупы богачей, застрелившихся после разорения[8], и трупы бедняков, умерших с голоду, в то время как они трудились, чтобы увеселять этих безумных богачей». По глубокой горечи и мрачной поэзии эти слова напоминают точно кого-либо из пророков. И так же мрачно и окончание этой страстной импровизации:

“…»И я возвратился в мою тихую и темную комнату, и я спросил себя: зачем, подобно стольким безумным художникам, которые думают, что раз они сумели, благодаря известному вкусу и изобретательности, скромно украсить свое жилище, – что они этим самым обеспечивают себе мирное размышление, легкий и приятный труд и поэтический колорит своим грезам, – зачем и я постарался замкнуться от всякого шума и окружить себя кое-какими предметами искусства, образами красоты или залогами дружбы? И я ответил себе, что, значит, я не стою больше, чем многие другие, и что гораздо легче говорить дурно о других, чем поступать самому хорошо. И я почувствовал такое отвращение к самому себе при мысли, что у многих едва есть соломенный тюфяк, чтобы согреться в пустой и ледяной комнате, что мне захотелось уйти из своего дома и более никогда в него не возвращаться. И если бы, как во времена Христа, были бедняки, приготовленные к воспринятию Его учения, я бы пошел к ним, беседовать и молиться с ними на мостовой. Но ведь бедняков даже и на улице нет: вы запретили просить милостыню. И неимущий просит милостыню ночью с ножом в руках. Да и вообще мое отчаяние было бы лишь безумным поступком: у меня не было бы ни довольно золота, чтобы уменьшить страдания физические, ни довольно знания, чтобы распространить евангельское учение. Потому что, если спасение души и тела не идут бок о бок – можно впасть в ужасающие заблуждения. Я это хорошо понимал, и я был печален, вознося к небу свой бесполезный – в этом я признаюсь, Сатана, – протест. Но ты напрасно бы пришел за мною, чтобы указать мне с высоты земные царства и сказать мне: «Все это твое, если ты поклонишься мне». Я бы ответил тебе: «Твое царство прейдет, искуситель, а твои земные царства так безобразны, что не нужно уже и добродетели, чтобы презирать их...»

Эта крошечная статейка, написанная в 1844 году, в разгар литературной деятельности Жорж Санд, когда и талант и слава ее достигли своей наивысшей точки, замечательно характеристична для великой писательницы. Что особенно отличает Жорж Санд в течение всего сорокапятилетнего писательства ее, как во всех ее романах и повестях, так и во всех статьях и этюдах, – это страстное увлечение всеми самыми высшими идеалами человечества, убежденная проповедь этих идеалов и ярко выраженная субъективность писания. Жорж Санд никогда не была представительницей олимпийского бесстрастия и так называемого чистого искусства. Страстная, увлекающаяся, часто не знающая удержу в своих увлечениях, умевшая горячо любить и горячо ненавидеть, и лишь в концу своей жизни сумевшая примирить эту любовь к доброму и ненависть ко всему эгоистичному и лживому в еще более всеобъемлющей любви к человечеству. Вечно жаждавшая света, знания, правды и свободы – свободы духа, свободы личной и общественной – и для себя, и для всех бесправных, обездоленных и угнетенных. То глубоко религиозная, то терзаемая самыми мучительными сомнениями. Жорж Санд, с первой своей строчки и до последней, все эти черты вносила и в свое писание.

В этих чертах ее человеческого характера, в связи с ее чисто артистическим темпераментом, должно, по-нашему, находить ключ к пониманию как всей ее личной жизни, так и неразрывно с нею связанной ее литературной истории. Ниже нам не раз придется указывать на то, как все биографы и критики Жорж Санд, намеренно или ненамеренно пропуская иные черты ее характера и факты ее биографии, тем самым разрывают внутреннюю связь ее идей и поступков, без которой очень многие события ее личной и литературной истории словно висят в воздухе и совершенно необъяснимы. Такая манера изложения напоминает приемы известных исторических учебников: «был добрый король, a после него был-де злой король, и при нем вдруг произошла порча нравов у этого народа»... Всегда все это внезапно, вдруг, как deus ex machina,[9] без всякого повода и причины в прошлом, без всякой связи с последующим. Случаев таких пропусков, прорех и недомолвок в биографиях Жорж Санд нам придется приводить бесчисленное множество. Теперь повторим лишь, что более, чем у какого-либо другого писателя, литературная деятельность Жорж Санд и ее личная жизнь так связаны и так подчинены влиянию идей (или даже вернее: развитию одной идеи), что нельзя пропустить ни одного факта этой жизни, не упустив тотчас нити последовательного развития этих идей, а потому и весьма существенных моментов для понимания ее произведений.

В теории и по убеждению Жорж Санд является противником принципа «искусства для искусства», по натуре и на деле – противником объективности и спокойствия. Наконец, это истинно поэтическая натура, огненная душа. Отсюда все ее громадные достоинства и значительные недостатки, отсюда все те отличительные черты ее, как писателя, которые при жизни ее современникам, а в наше время нашим современникам, писателям и читателям мешали и мешают относиться к Жорж Санд беспристрастно и спокойно. И читатели и критики резко распадаются на ее поклонников и врагов. Равнодушных нет, или это те, кто не читал ее, а знает о ней больше понаслышке. Еще Юлиан Шмидт[10] совершенно справедливо заметил, что «встретив страстных поклонников и озлобленных хулителей, Жорж Санд редко находила нелицеприятную оценку. Кто ею восхищается, – берет ее со всеми ее недостатками и часто видит именно в них величайшие добродетели, а кто вообще не одобряет ее манеры, тот уже не видит в ней ничего хорошего».

Kapо[11], написавший свой этюд о Жорж Санд через целые 30 лет после Шмидта, говорит, что былое страстное отношение к Жорж Санд: это яростное негодование, крики злобы и ненависти и не менее бурные восторги, целые хоры похвал и ликованья, встречавшие некогда почти каждый роман Жорж Санд, – теперь затихли, умолкли и даже забылись. Теперь большинство публики даже не читает Жорж Санд. «On ne lit plus Gerge Sand, nous dit on», – этими словами начинает он свой этюд. Но вслед за тем он выражает и уверенность, что теперь, когда настало время настоящей критической и исторической оценки великой писательницы, пересмотра всех ее произведений в их совокупности, когда потому настала и новая эра в литературной ее истории – эра справедливости и беспристрастия, – теперь пробудится и новый интерес к ней, а потому Kapо и в начале, и в конце своего этюда высказывает убеждение, что теперь ее вновь будут читать. Самый тот факт, что Жорж Санд возбуждала такие противоположные чувства и страсти – вражду и любовь, такие волнения, такой прилив симпатий и антипатий – этот факт сам по себе, по мнению Kapо, является доказательством того, какой великой писательницей была Жорж Санд. И действительно: это удел лишь больших талантов, избранников гения.

Влияние Жорж Санд и на европейское, и на русское общество 30-х и 40-х годов было громадное. «Говорили: век Жорж Санд, как говорили: век Байрона»[12]. И как ее личность и произведения, так и это влияние нашло себе оценку, выразившуюся в двух диаметрально противоположных мнениях. Гейне, склонный видеть в Жорж Санд и «демона-искусителя» и «ангела-хранителя» тогдашней молодежи, стоит как раз на границе этих двух взглядов. По его мнению, ее произведения, «которые пожаром разлились по всему свету, осветили не одну темницу, лишенную всякого утешения, но зато они же сожгли губительным огнем и много тихих храмов невинности».[13] Вот эти-то две половины его фразы приходится поделить между двумя лагерями. Для одних Жорж Санд именно «осветительница темниц», великий писатель, воспитательница человечества наших дней в самом высоком значении этого слова, вдохновенный пророк лучшего будущего, гений, святая. Для других она предмет ужаса и отвращения; как женщина – это мать всех пороков; как писатель – проповедница чудовищных идей и чуть ли не разврата, вносительница смуты в чистые сердца, «сжигательница храмов невинности», отчаянная безбожница, нигилистка и революционерка. Есть и другая категория врагов Жорж Санд – по большей части представителей крайнего реализма или, наоборот, поборников «чистого искусства». Эти оставляют в покое личную жизнь Жорж Санд и ее влияние на читателей, но зато ее произведения для них ни что иное, как скучища, напыщенность, сантиментальная риторика, überwundener Standpunkt. Что-то устарелое, полудетское, отжившее, о чем и говорить не стоит. Шатобриан и Золя, Вальш[14] и Мазад, Капо де Фельид и Неттеман.[15] Целые плеяды немецких, английских и французских критиков, с Юлианом Шмидтом во главе, а в особенности биографы Мюссе, Шопена и Листа, говорят исключительно о «сожжении храмов невинности»: они обвиняют Жорж Санд в самом пагубном влиянии на молодежь, особенно на женщин, во всевозможных личных и литературных преступлениях, развративших якобы целые поколения, и сваливают на великую писательницу ответственность чуть ли не за все совершавшиеся в те времена побеги жен, разводы, все скандалы и возмущения как в частной, так и в общественной жизни, до событий 1848 года включительно. И они все сыпали и сыплют против Жорж Санд всевозможными заклятиями и проклятиями. Несмотря на уверения г. Kapо, отголоски этого слышатся и до сих пор. Не дальше как летом 1893 г. в Gaulois была напечатана беседа католического публициста Симона Бубэ с каким-то «выдающимся духовным лицом, занимающим пост в одном из обучающих монашеских орденов» (по мнению Indépendance Belge это le pére Didon). Это лицо, «обязанное по своему положению прочитывать и все произведения Золя» и выражающее о них свое мнение в самых сильных выражениях, как то легко можно себе представить, все-таки, в конце концов «утверждает, что г. Золя менее безнравственен, чем Жорж Санд». А из его выражений о Золя можно вывести косвенно и причину этого приговора: Жорж Санд-де украшает порок. И мнение отца Дидона нашло подтверждение и санкцию в вышедшей недавно латинской папской энциклике, перечисляющей те сочинения, который не должен читать добрый католик. В числе них одно из первых мест принадлежит сочинениям «баронессы Дюдеван», – имя которой так странно звучит на языке Св. Августина и Фомы Кемпийского. Вот как упорно держится это обвинение в безнравственности. В то время как большинство теперешней публики почему-то при имени Жорж Санд непременно воображает что-то приторно-идеальное, слащавое, – наряду с этим упорно держится прежнее мнение: – «это проповедница разврата». И что всего удивительнее, – даже у самых доброжелательных биографов Жорж Санд новейшего времени, у названного уже нами Kapо и у д'Осонвиля[16] заметен точно какой-то тайный страх, как только приходится им говорить о влиянии Жорж Санд на женщин и даже на молодежь вообще.

У нас в России были налицо те же враждующие между собой два лагеря. И в лагере врагов Жорж Санд – те же страхи и те же обвинения. Сенковский и Булгарин не знали, как бы получше очернить Жорж Санд, какую бы клевету распустить про нее, как запугать читателей, чтобы только они не читали, не слушали того, что говорила эта ужасная, безнравственная и безбожная писательница. «Сенковский и Булгарин», – рассказывает нам Достоевский в своей превосходной, горячей статье, написанной тотчас после смерти Жорж Санд[17], – «предостерегали публику еще до появления ее романов на русском языке. Особенно пугали русских дам тем, что она ходит в панталонах, хотели испугать развратом, сделать смешной. Сенковский, сам же и собиравшийся переводить Жорж Санд в своем журнале «Библиотека для чтения», начал называть ее печатно «госпожой Егором Зандом» и, кажется, серьезно остался доволен своим остроумием. Впоследствии, в 1848 г. Булгарин печатал о ней в «Северной Пчеле», что она ежедневно пьянствует с Пьером Леру у заставы и участвует в афинских вечерах в министерстве внутренних дел «у разбойника и министра внутренних дел Ледрю-Роллена»[18]. Я это сам читал и очень хорошо помню. Но тогда, в 1848 г., Жорж Санд была у нас уже известна, и Булгарину никто не поверил.

И европейские, и русские враги и хулители Жорж Санд этими самыми своими страхами и заклятиями доказывали и доказывают, какая это была сила, если ее так нужно бояться и если влияние ее было так пагубно, так ужасно, так разрушительно.

В течение всей нашей работы нам придется постоянно указывать на крайне несхожие мнения критиков, на те крики восторга и негодования, которые встречали всякое новое произведение Жорж Санд, на яростные нападки врагов и не менее страстную защиту ее друзей, придется рассказывать о журнальных поединках, оканчивавшихся поединками настоящими. Вот как относились друзья и враги в те времена к Жорж Санд. Впрочем, об отношении друзей и поклонников мы еще ничего почти не сказали, и теперь очередь за ними.

Десятки голосов, и писателей, и просто из публики говорят нам тоже о поразительном, но уже не развращающем, а о благотворном, животворящем, возвышающем влиянии Жорж Санд на общество того времени и на них лично. Ее имя связывают с лучшими стремлениями той эпохи, о ее воспитательном значении для двух-трех поколений говорят в тоне восторженных дифирамбов. Что такое значило имя Жорж Санд в конце 40-х годов и с каким благоговением относились к нему благодарные почитатели, к какой бы национальности они ни принадлежали, – это нам рисует следующий эпизод, любезно нам переданный г. Эдмондом Плошю (и им же более подробно и чрезвычайно живописно рассказанный в его интересной книжке «Le tour du monde en 120 jours», в главе «Un naufrage aux îles du Cap Vert»).

Г. Плошю (Edmond Plauchut), теперь один из уважаемых редакторов Temps и один из ближайших друзей Жорж Санд в последние 15 лет ее жизни, – в те годы был знаком с великой писательницей лишь письменно. Когда вспыхнула революция 1848 г., а ему было всего 23 года, он поехал к себе на родину, в одну из провинций центральной Франции, и стал там издавать газету. Тогда много возникало таких местных изданий. Плошю поместил в своей газете неодобрительный отзыв о сочинении В. Бори «Travailleurs et propriétaires», к которому Жорж Санд только что написала маленькое предисловие[19]. Она прислала письмо Плошю, в котором защищала книгу Бори. Г. Плошю, в свою очередь, отвечал Жорж Санд. Завязалась переписка, и юноша обменялся несколькими письмами (кажется около 10) со знаменитой писательницей, не воображавшей, что ее корреспондент – не почтенный редактор, а 23летний мальчик.

Но вот произошла контрреволюция, выступил на сцену Наполеон III, и т. д. Плошю, как и многие другие, должен был бежать. Он решил отправиться в кругосветное путешествие и сел в Бельгии на корабль «Рубенс». Корабль потерпел крушение у берегов Боа-Виста, одного из островов Зеленого Мыса. Капитан, 16 матросов и единственный пассажир «Рубенса» – Плошю спаслись, но положение их оказалось ужасным. Плошю спасся в одном белье и, каким-то чудом, впопыхах, вместо всего иного, захватил лишь толстую книгу, вроде альбома,[20] со вклеенными в нее письмами нескольких друзей и знаменитостей, в том числе и письмами Жорж Санд. Едва одетые, голодные, раненые и расшибленные о прибрежные камни, потерпевшие кораблекрушение с помощью знаков кое-как объяснились с прибежавшими на берег двумя-тремя туземцами, которые, как потом оказалось, весьма радовались всякий раз, что у их острова разбивалось судно, ибо почти единственный их доход составляла добыча, выбрасываемая на их берег морем. Эти негры и метисы показали, что самый городок Боа-Виста лежит на противоположном берегу острова. Измученные путники потащились туда, через весь пустынный островок, покрытый солончаками и болотами. В Боа-Виста их не ожидало ничего хорошего. Сам городок оказался почти разрушенным циклоном, пронесшимся над ним незадолго до того; жители имели вид живых мертвецов от постоянно свирепствующих на острове лихорадок, уносящих ежедневно десятки жертв, а самое главное – оказалось, что корабли, опасаясь рифов Боа-Виста, почти никогда сюда не заходят. Несколько дней прожили несчастные в тщетной надежде, что авось все-таки покажется дымок или парус на горизонте, и в вечном страхе заболеть злокачественной лихорадкой.

Наконец, отчаявшись, капитан «Рубенса» решился на шлюпке, предложенной ему одним из более состоятельных жителей, съездить на большой остров Порто-Прайа за помощью или хоть затем, чтобы дать знать о себе и своих несчастных спутниках тамошнему французскому консулу и через него иметь возможность вернуться в Европу. Однако, по недоверию или по чему-либо иному, матросы капитана не пустили. Тогда он упросил г. Плошю быть добрым товарищем по несчастью и поехать на Порто-Прайа. С разными опасностями и трудностями г. Плошю, вместе с несколькими умирающими от лихорадки, собравшими последние силы, чтобы бежать с зараженного острова, добрался до Порто-Прайа и явился мнимому французскому консулу, г. Оливейра. Оказалось, что Оливейра вовсе не французский консул; он встретил г. Плошю грубо, отказался сделать для него что бы то ни было и даже не приютил его у себя. В конце разговора Оливейра пообещал, однако, завтра переговорить с каким-то знатным местным землевладельцем, только что вернувшимся из Европы, и с ним вместе посмотреть, что можно сделать. Гостиница, куда Оливейра послал Плошю, оказалась чем-то до того грязным, что даже находившийся в безвыходном положении Плошю не решился переночевать в ней и провел ночь на паперти церкви. Придя наутро к Оливейре, он, к счастью, вместо его самого, встретил приезжего из Европы, г. Франциско Кардоццо де Мелло, оказавшегося молодым образованными португальцем, отлично говорящим по-французски. Де Мелло, с симпатией и добротой выслушавший рассказ Плошю, выразил все-таки сомнение, удастся ли что-нибудь сделать для оставшихся на Боа-Виста капитана и матросов, и наконец спросил Плошю, неужели он не спас ничего ценного, неужели у него не осталось ничего из его вещей? – Ничего, кроме книги, где несколько писем Кавеньяка, Эжена Сю, Жорж Санд... – Как? У вас есть письма Жорж Санд?!. Эти два магических слова все разом изменили для Плошю. Даже не дождавшись возвращения Оливейры, де Мелло увез Плошю к себе, одел его, отлично поместил, весь свой дом предоставил в его полное распоряжение, познакомил с матерью и тетками, относился к нему, как к старому другу и, в конце концов, и ему и остальным потерпевшим кораблекрушение помог добраться до Лиссабона, а оттуда вернуться на родину.

Оказалось, что отец де Мелло, старый португальский республиканец, умерший незадолго перед тем на Порто-Прайа в изгнании, просто боготворил Жорж Санд, передал и сыну безграничное уважение и любовь к великой писательнице, а сочинения ее завещал ему, как драгоценнейшую часть своей библиотеки. Проявив такое участие к человеку, лишь переписывавшемся с Жорж Санд, де Мелло, по его словам, старался почтить память отца[21]. Вот что значило имя Жорж Санд в те годы.

Не желая забегать вперед, мы теперь лишь вскользь напомним, как, начиная с половины 30-х годов, со всех концов Европы, из Англии и Германии, из самой Франции и из далекой России стекались поклонники таланта Жорж Санд к ней за советом, за помощью и просто из благоговейной благодарности, заставлявшей их предпринимать паломничество в Париж или Ноган, как в прошлом столетии все стремились в Ферней или Женеву, а в наши дни – в Ясную Поляну. Великую писательницу осаждали просьбами, ее засыпали письмами. В половине 30-х годов вся «famille saint-simonienne de Paris» (сен-симонистская парижская община) прислала ей целую коллекцию подарков (список которых у нас имеется, и которым мы поделимся с читателями при рассказе о 1835 и 1836 годах в жизни Жорж Санд), но ей же и Наполеон III, наравне с простыми смертными писателями, спешил прислать всякое свое новое сочинение: будучи еще пленником в Гаме, он послал ей свою брошюру «Extinction du paupérisme» («Уничтожение пролетариата»), но и императором уже он прислал ей на суд свою книгу о Юлие Цезаре. И если в 1859 году модным именем «Жорж Санд» парфюмер Rafin назвал вновь изобретенную им туалетную воду, то в годину бедствий, когда из Парижа взлетели два шара, чтобы осажденный город мог снестись с временным правительством, заседавшим в Лионе, этим же великим именем «Жорж Санд» назвали один из двух шаров (другой носил имя знаменитого друга ее по 1848 г. – Армана Барбеса). Во вторую и третью четверть нашего века мало было имен более любимых, более популярных, чем имя Жорж Санд.

Но, повторяем, не желая забегать вперед, мы теперь укажем на то, что мы, русские, обязаны с особенным вниманием отнестись ко влиянию Жорж Санд на общество 40-х годов, так как у нас оно сказалось с особенной силой и, по размерам и результатам своим, было совершенно необычайно.

Ничто так не доказывает преобладания, господства известных идей и вкусов в данное время, как то, что они становятся вдруг модными и обязательными даже для тех, кому, в сущности, ни до каких идей дела нет, кто рядится в них, как в своего рода «чайльд-гарольдов плащ»[22] или... в красный фрак – смотря по времени. Сама Жорж Санд это очень остроумно отметила в одной из глав «M-lle La Quintinie». В 30-х годах, по ее словам, «все рядились в мировую скорбь и разочарование, теперь (в 60-х годах) во Франции молодежь рядится в равнодушие ко всему и насмешливый дилетантизм». Жорж Санд, как всякий истинный талант, как в наше время Толстой, не избежала этих уродливых и смешных проявлений моды. Отсюда понятно и то, что с именем ее связывалось одно время столько всякого вздору и даже некрасивых поступков, теорий и болтовни, проделываемых или разглашаемых мнимыми «жоржсандистами» и «жоржсандистками», как в наше время постоянно слышишь о разных диких и нелепых выходках мнимых или даже искренних «толстовцев». В 40-х годах у нас одной из принадлежностей развитого человека было увлечение идеями Жорж Санд. И это можно проследить даже в некоторых сатирических произведениях той эпохи. Кто не помнит полного тонкого юмора и едкой насмешки стихотворения Плещеева «Мой знакомый». Вот как рисует поэт этого везде встречающегося «знакомого» вначале, до превращения его из quasi-свободомыслящего в ярого консерватора:

«И был он ярый либерал,

Все слабости людей

Он энергически карал,

Хоть не писал статей.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

И Жоржем Сандом и Леру

Был страстно увлечен:

Мужей он поучал добру,

Развить старался жен».

и т. д., и т. д.

Но если подобные господа рядились в это «увлечение» ради моды, то лучшая часть нашего общества, интеллигенция в самом высшем смысле этого слова, и во главе ее вся плеяда наших великих писателей 40-х годов, действительно воспитывалась на произведениях Жорж Санд, жила ими. Жорж Санд помогала им уяснять себе самые важные вопросы нашего века, она указала многим новые пути, других укрепляла на уже избранном, еще другим помогала понять свое истинное призвание, – почти для всех была той предрассветной звездой, которая среди мрака тех тяжелых годов указывала путь к свету и солнцу, от неволи на волю, от мелких личных интересов к гуманным и широким интересам общественным. И за это с какой восторженной благодарностью отзываются о ней ее тогдашние читатели. За то всякий из них так или иначе говорит нам, что для него значила Жоржи Санд, а каждый из писателей оставил в своих воспоминаниях или произведениях несколько страниц или строк, полных глубокой любви и признательности этому великому духу.

Заговорите о Жорж Санд с нашими отцами и дядями, с нашими матерями, бабушками и тетушками, со всеми теми, кто был молод в 40-х годах, кто тогда, окончив или кончая воспитание, выходил в самостоятельную жизнь. Ото всех вы услышите один и тот же ответ. «Мы зачитывались Жорж Санд», – рассказывала мне одна почтенная старушка, известная деятельница на поприще женского образования и благотворительности, – «я помню, как мы с сестрой ночи напролет читали одна другой вслух ее романы, и говорили и спорили о ней до рассвета. Когда одна уставала читать, читала другая, только чтобы не прерывать романа или статьи на половине. Мы воспитывались на ее сочинениях». – «Я никому так не обязан, как Белинскому и Жорж Санд», – говорил мне человек, свои лучшие силы посвятивший служению реформам шестидесятых годов, – «я нравственно вырос на этих двух писателях, они мои истинные воспитатели». Упомянутый уже нами русский биограф Жорж Санд[23], принадлежащий к поколению «детей» тех «отцов» сороковых годов, говорит, что они, эти «дети», «выросли под влиянием людей, воспитанных отчасти ею». Те же самые слова должен повторить и я, хотя мое поколение уже является поколением внуков. Чувствуя себя таким духовным внуком Жорж Санд, я по одному этому уже считал бы своею обязанностью заняться серьезной биографической и критической работой о Жорж Санд. Но одного этого было бы еще недостаточно, это еще не давало бы мне права на ту громадную задачу, за которую я взялся. Уже столько говорено и писано о Жорж Санд, и такими заслуженными и громкими именами подписано большинство иностранных сочинений о ней. Есть однако гораздо более веские причины для того, чтобы я считал просто своим долгом, долгом русского писателя вообще, посвятить свои силы такому труду о Жорж Санд, который должен явиться и полной ее биографией, – такой еще не существует, – и по возможности полной оценкой ее как художника и мыслителя.

Первой из таких причин является указанное нами выше влияние великой романистки на наших писателей той эпохи, и вытекающие отсюда для нас следствия.

Говорят[24], что «Жорж Санд играла видную роль в числе влияний, заставивших Белинского краснеть при воспоминании о статье «Бородинская годовщина»... «Влияние Жорж Санд являлось поправкой крайнему увлечению односторонне понятым гегелианством и теми выводами, к которым привел неполно истолкованный афоризм германского философа: что действительно, то разумно»... И действительно, если в статьях Белинского первого и особенно второго периода мы постоянно встречаем несочувственные отзывы о романах Жорж Санд, точно так же, как и недоброжелательные отзывы о Бальзаке, – то в конце своей деятельности Белинский говорит уже совсем иначе о французской писательнице и, надо полагать, на ней он мог убедиться, насколько узок был его прежний взгляд, не видевший иного искусства, как «для искусства». В статье «Речь о критике. А. В. Никитенко. 1842 г.» он уже говорит: «Жорж Санд – это, бесспорно, первая поэтическая слава современного мира. Каковы бы ни были начала ее, с ними можно не соглашаться, их можно не разделять, их можно находить ложными, но ее самой нельзя не уважать, как человека, для которого убеждение есть верование души и сердца. Оттого произведения ее глубоко западают в душу и никогда не изглаживаются из ума и памяти. Оттого талант ее не слабеет ни в силе, ни в деятельности, но крепнет и растет. Такие таланты замечательны еще как характеры нравственные и энергические, которых жизнь так же безукоризненна, как глубоки и светлы их создания, трепещущие симпатией к человечеству и любовью к нему». Тот, кто знает, что Белинский был сам прежде всего человеком, «убеждение которого было верованием души и сердца», человеком всю свою жизнь «трепетавшими симпатией к человечеству и любовью к нему», тот легко поймет, что как только Белинский сбросил с себя не приставшую ему и не затронувшую его истинной натуры, а лишь извне навеянную квиэтическую философию, так он с особой чуткостью должен был отозваться на эти родственные его духу черты великой писательницы и подпасть под влияние ее идей.

О том, что значила Жорж Санд в истории развития Салтыкова-Щедрина, мы находим ценные указания и у самого сатирика, и у его биографа К. К. Арсеньева. В IV главе «За Рубежом»[25] Салтыков рассказывает следующее... «Я в то время только что оставил школьную скамью и, воспитанный на статьях Белинского, естественно, примкнул к западниками. Но не к большинству западников (единственно авторитетному тогда в литературе), которое занималось популяризованием положений немецкой философии, а к тому безвестному кружку, который инстинктивно прилепился к Франции. Разумеется, не к Франции Луи-Филиппа и Гизо, а к Франции Сен-Симона, Кабэ, Фурье, Луи-Блана и в особенности Жорж Санд. Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что «золотой век» находится не позади, а впереди нас... Словом сказать, все доброе, все желанное и любвеобильное – все это оттуда».

А К. К. Арсеньев в своих «Материалах для биографии Салтыкова» (прил. к этому же изданию, том I, стр. XXXVI) указывает, что если в «Противоречиях» чувствуется влияние первых романов Жорж Санд («Индиана», «Валентина», «Жак»), то следующая затем повесть Салтыкова «Запутанное дело», напечатанная в мартовской книжке «От. Зап.» 1848 года за подписью М. С., внушена отчасти второй, социалистической полосою деятельности Жорж Санд, отчасти же прямо чтением авторов, под обаянием которых находилась в то время французская писательница, отчасти, наконец, «Шинелью» Гоголя и «Бедными Людьми» Достоевского.

Нет никакого сомнения, что сельские романы Григоровича и «Записки Охотника» Тургенева, – сыгравшие такую великую роль в нашей истории, бывшие одним из факторов освобождения крестьян, обязаны своим происхождением влиянию Жорж Санд. Об этом уже много раз было говорено[26] в нашей печати. Д. В. Григорович сам упоминает об этом в своих «Воспоминаниях»; это же мы слыхали от него лично. Но, кажется, еще никогда не было указано на то, что, если в первом произведении Тургенева, драматической поэме «Стенио», лишь заглавие напоминает о «Лелии», зато в «Рудине» весь характер героя навеян «Орасом». Если отбросить национальные и сословные особенности, кладущие свой отпечаток на Дмитрия Рудина и на Ораса, перед нами окажется одно и то же лицо, тот же тип благородного фразера, увлекающего других и самого себя своей мнимой горячностью и пылкими речами, и не способного ни на какое настоящее дело, ни на какое цельное чувство. Энтузиаста à froid, пасующего перед людьми не столь блестящими, но живущими полной жизнью, перед простыми сердцами, могущими беззаветно любить и своих ближних, и те идеи, которым они преданы вполне, – перед людьми, у которых воля, ум и чувство не идут вразброд. И если Дмитрий Рудин договаривается до баррикад и умирает на них в 1848 году, то Орас благоразумно увертывается от участия в деле Сен-Мерри в 1832-м. Если вообще Рудин гораздо симпатичнее, бескорыстнее и жальче своего прообраза, то причину этого следует искать именно в указанных нами расовых и сословных чертах, верно и ярко нарисованных Жоржем Санд и Тургеневым. Рудин – русский барин, дилетант мышления, человек независимый, свободный по своему положению и средствам, и притом истинно русская, славянская, немного безалаберная и широкая натура. Орас – французский мелкий буржуа, человек практический, добивающейся положения в обществе, и если в начале и обманывающейся сам относительно своего увлечения разными высокими идеями, зато с течением времени отлично научающийся пользоваться проповедью их ради самых практических целей.

Сознавал ли Тургенев это отражение «Ораса» на одном из лучших своих произведений, или это произошло бессознательно для самого автора – решить трудно. Важно то, что Тургенев сам не раз свидетельствовал о том, какую роль играла Жорж Санд в его духовном развитии. В письме к А. С. Суворину от 9/21 июня 1876 г.[27], написанном тотчас после смерти Жорж Санд, Тургенев вспоминает о том восторженном удивлении, которое она некогда возбуждала в нем. Относится это «некогда» к его молодым годам, как это явствует из его письма к Дружинину[28] от 30 октября 1886 г. «Вы говорите, что я не мог остановиться на Жорж Санд; разумеется, я не мог остановиться на ней, так же, как, например, на Шиллере; но вот какая разница между нами: для вас это направление – заблуждение, которое следует искоренить; для меня оно – неполная истина, которая всегда найдет (и должна найти) последователей в том возрасте человеческой жизни, когда полная истина еще недоступна. Вы думаете, что пора уже возводить стены здания; я полагаю, что еще предстоит рыть фундамент». Очевидно, что в жизни Тургенева Жорж Санд и сыграла роль такого разрывателя и строителя фундамента, и потому-то через 20 лет после этого письма к Дружинину, в упомянутом уже письме к Суворину, Тургенев говорит: «Поверьте мне: Жорж Санд одна из наших святых, – вы, конечно, поймете, что я хочу сказать этим словом». И эти удивительные слова он написал тогда, когда знал великую писательницу не по одним ее сочинениям, но и лично. «На мою долю выпало счастье личного знакомства с Жорж Санд – пожалуйста, не примите этого выражения за обычную фразу: кто мог видеть вблизи это редкое существо, тот действительно должен почесть себя счастливым... Когда лет восемь тому назад я впервые сблизился с Жорж Санд... я уже не покланялся ей, но невозможно было вступить в круг ее частной жизни, – и не сделаться ее поклонником в другом, быть может, лучшем смысле. Всякий тотчас чувствовал, что находится в присутствии бесконечно щедрой, благоволящей натуры, в которой все эгоистическое давно и дотла было выжжено неугасимым пламенем поэтического энтузиазма, веры в идеал; которой все человеческое было доступно и дорого, от которой так и веяло помощью, участием... И над всем этим какой-то бессознательный ореол, что-то высокое, свободное, героическое...»

Как высоко ставили Жоржи Санд Анненков, В. П. Боткин и Герцен – тому пришлось бы привести целые страницы примеров из их сочинений[29].

И наряду с ними, по словам одного из писем Белинского, славянофилы, находя у Жорж Санд (как и у Луи-Блана) подтверждение своих теорий о роли и назначении народа, цитировали ее в своих статьях.

Но самые горячие, самые характерные и прочувствованные слова, слова, дышащие благодарностью великой души, умевшей оценить другую великую душу, сказал о Жорж Санд бесспорно Достоевский. Мы уже упоминали выше о двух его статьях, посвященных памяти только что скончавшейся тогда романистки, в июньской тетради «Дневник Писателя» 1876 г. Для удобства изложения начнем со второй статьи: Несколько слов о Жорж Санд.

«Появление Жорж Санд в литературе, – говорит Достоевский, – совпадает с годами моей первой юности, и я очень рад теперь, что это так уж давно было, потому что теперь, тридцать с лишним лет спустя, можно говорить почти вполне откровенно. Надо заметить, что тогда[30] только это и было позволено, – т.е. романы. Остальное все, чуть не всякая мысль, особенно из Франции, было строжайше запрещено. О, конечно, весьма часто смотреть не умели, да и откуда бы могли научиться: и Меттерних не умел смотреть, не то что наши подражатели. А потому и проскакивали «ужасные вещи» (например, проскочил весь Белинский). Но зато, как бы взамен тому, под конец особенно, чтобы не ошибиться, стали запрещать почти все сплошь, так что кончалось, как известно, транспарантами. Но романы все-таки дозволялись и с начала, и в середине, и даже в самом конце, и вот тут-то и именно на Жорж Санд оберегатели дали тогда большого маху... И что же вышло: то, что вторгнулось к нам тогда в форме романа, не только послужило точно также делу, но, может быть, было, напротив, еще самой «опасной» формой по тогдашнему времени, потому что на Рабо-то,[31] может быть, и не нашлось бы тогда столько охотников, а на Жорж Санд нашлось их тысячами[32]. Здесь надо заметить, что и у нас, несмотря ни на каких Липранди и Магницких, еще с прошлого столетия всегда тотчас же становилось известным о всяком интеллектуальном движении в Европе, и тотчас же из высших слоев нашей интеллекции передавалось и массе хоть чуть-чуть интересующихся и мыслящих людей. Точь-в-точь то же произошло и с европейским движением тридцатых годов. Об этом огромном движении европейских литератур самого начала тридцатых годов у нас весьма скоро получилось понятие. Были уже известны имена многих ораторов, историков, трибунов, профессоров. Даже, хоть отчасти, хоть чуть-чуть известно стало и то, куда клонит все это движение. И вот, особенно страстно это движение проявлялось в искусстве, в романе, a главнейше – у Жорж Санд... Появилась же она на русском языке примерно в половине тридцатых годов; жаль, что не помню и не знаю, когда и какое первое произведение ее было у нас переведено; но тем удивительнее должно было быть впечатление. Я думаю, так же, как и меня, еще юношу, всех поразила тогда эта целомудренная, высочайшая чистота типов и идеалов, и скромная прелесть строгого, сдержанного тона рассказа... Мне было, я думаю, лет шестнадцать, когда я прочел в первый раз ее повесть «Ускок» – одно из прелестнейших первоначальных ее произведений. Я помню, я был потом в лихорадке всю ночь. Я думаю, я не ошибусь, если скажу, что Жорж Санд, по крайней мере, по моим воспоминаниям судя, заняла у нас сряду чуть не самое первое место в ряду целой плеяды новых писателей, тогда вдруг проявившихся и прогремевших по всей Европе... Я говорю все это не с точки зрения какой-нибудь критической оценки, а просто-напросто припоминаю о вкусе тогдашней массы русских читателей, о непосредственном произведенном на них впечатлении. Главное то, что читатель сумел извлечь даже из романов все, от чего его так тогда оберегали. По крайней мере, в половине сороковых годов у нас, даже массе читателей было хоть отчасти известно, что Жорж Санд – одна из самых ярких, строгих и правильных представительниц того разряда тогдашних западных новых людей, явившихся и начавших прямым отрицанием тех «положительных» приобретений, которыми закончила свою деятельность кровавая французская (а вернее, европейская) революция конца прошлого столетия... Вдруг возникло новое слово и раздались новые надежды; явились люди, прямо возглашавшие, что дело остановилось напрасно и неправильно, что ничего не достигнуто политической сменой победителей, что дело надобно продолжать, что обновление человечества должно быть радикальное, социальное. О, конечно, явилось рядом с этими возгласами и множество самых пагубных и самых уродливых заключений, но главное было в том, что засветилась опять надежда и опять начала возрождаться вера.

История этого движения известна, – оно продолжается до сих пор и, кажется, вовсе не намерено останавливаться. Я вовсе не намерен говорить ни за, ни против него, но я лишь желал обозначить настоящее место Жорж Санд в этом движении. Ее место надо искать в самом начале его. Тогда, встречая ее, в Европе говорили, что она проповедует новое положение женщины и пророчествует о «правах свободной жены» (выражение про нее Сенковского), но это не совсем было верно, ибо она проповедовала вовсе не об одной только женщине и не изобретала никакой «свободной жены». Жорж Санд принадлежала всему движению, а не одной лишь проповеди о правах женщины»...

Указав на то, что, как женщина, Жорж Санд правда любила больше «выставлять героинь, а не героев», и что это должно бы было вызвать к ней особую симпатию женщин всего мира, особое их горе по поводу ее смерти, Достоевский называет ее одной из «самых высших и прекрасных представительниц» женщин и «кроме того, женщиной почти небывалой по силе ума и таланта, именем, ставшим историческим. Именем, которому не суждено забыться и исчезнуть среди европейского человечества». Затем бесподобно, с простотой истинно великого писателя, разобрав главные типы девушек и женщин в так называемых венецианских повестях и первых романах Жорж Санд и указав на «необыкновенную красоту» этих нравственных образов и на то, что «лишь в великой и прекрасной душе могли явиться такие типы и такие запросы», Достоевский восклицает:

«Такие ли образы могли возмутить общество, возбудить сомнения и страхи? Напротив, самые строгие отцы и матери стали позволять в своих семействах чтение Жорж Санд и только удивлялись: «что же это так все о ней говорили?» Но тут-то и раздались предостерегающие голоса, что «вот в этой-то гордости женского запроса, в этой-то непримиримости целомудрия с пороком, в этом-то отказе от всяких уступок пороку, в этом-то бесстрашии, с которым невинность воздвигается на борьбу и смотрит ясно в глаза обиде, и заключается яд, будущий яд женского протеста, женской эмансипации». Что ж, может быть, про яд говорили справедливо; действительно зарождался яд, но что он шел истребить, что от этого яда должно было погибнуть, и что спастись, – вот что тотчас же составило вопрос и долго не разрешалось.

Теперь давно уже эти вопросы разрешены (кажется так). Надо, кстати, заметить, что к половине сороковых годов слава Жорж Санд и вера в силу ее гения стояли так высоко, что мы, современники ее, все ждали от нее чего-то несравненно большего в будущем, неслыханного еще нового слова, даже чего-нибудь разрешающего и уже окончательного. Надежды эти не осуществились...

...Жорж Санд не мыслитель, но это одна из самых ясновидящих предчувственниц более счастливого будущего, ожидающего человечество, в достижение идеалов которого она бодро и великодушно верила всю жизнь и именно потому, что сама в душе своей способна была воздвигнуть идеал. Сохранение этой веры до конца обыкновенно составляет удел всех высоких душ, всех истинных человеколюбцев. Жорж Санд умерла деисткой, твердо веря в Бога и в бессмертную жизнь свою, но о ней мало сказать этого: она сверх того была, может быть, и всех более христианкой из всех своих современников – французских писателей, хотя формально и не исповедовала Христа... Жорж Санд была, может быть, одной из самых полных исповедниц Христовых, сама не зная о том. Она основывала свой социализм, свои убеждения, надежды и идеалы на нравственном чувстве человека, на духовной жажде человечества, на стремлении его к совершенству и к чистоте, а не на муравьиной необходимости. Она верила в личность человеческую безусловно (даже до бессмертия ее), возвышала и раздвигала представление о ней всю жизнь свою – в каждом своем произведении, и тем самыми совпадала и мыслью и чувством своими с одной из самых основных идей христианства, т.е. с признанием человеческой личности и свободы ее (а, стало быть, и ее ответственности). Отсюда и признание долга, и строгие нравственные запросы на это, и совершенное признание ответственности человеческой. И, может быть, не было мыслителя и писателя во Франции в ее время, в такой силе понимавшего, что «не единым хлебом бывает жив человек». Что же до гордости ее запросов и протеста, то, повторяю это опять, эта гордость никогда не исключала милосердия, прощения обиды, даже безграничного терпения, основанного на сострадании к самому обидчику; напротив, в произведениях своих Жорж Санд не раз прельщалась красотою этих истин и не раз воплощала типы самого искреннего прощения и любви»...

После приведенных строк нам вполне понятным становится то, что Достоевский написал в своей первой статье «Смерть Жорж Санд», под свежим впечатлением вести о ее кончине:

...»Лишь прочтя о ней, понял, что значило в моей жизни это имя, сколько взял этот поэт в свое время моих восторгов, поклонений и сколько дал мне когда-то радостей, счастья! Я смело ставлю каждое из этих слов, потому что все это было буквально. Это одна из наших современниц, вполне идеалистка тридцатых и сороковых годов. Это одно из тех имен нашего могучего, самонадеянного и в то же время больного столетия, полного самых невыясненных идеалов и самых неразрешимых желаний, имен, которые, возникнув там, у себя, в «стране святых чудес», переманили от нас, из нашей вечно создающейся России, слишком много дум, любви, святой и благородной силы порыва, живой жизни и дорогих убеждений. Но не жаловаться нам надо на это: вознося такие имена и преклоняясь пред ними, русские служили и служат прямому своему назначению. Пусть не удивляются этим словам моим и особенно в отношении к Жорж Санд, о которой до сих пор могут быть споры, и которую наполовину, если не на все девять десятых, у нас успели уже забыть; но свое дело она все-таки у нас сделала в свое время, и кому же собраться помянуть ее на ее могиле, как не нам, ее современникам со всего мира? У нас, русских, две родины: наша Русь и Европа... Многое, очень многое из того, что мы взяли из Европы и пересадили к себе, мы не скопировали только, а привили к нашему организму, в нашу плоть и кровь; иное же пережили и даже выстрадали самостоятельно, точь-в-точь как те, там на Западе, для которых все это было свое, родное. Европейцы этому ни за что не поверят; они нас не знают, да и пока тем лучше. Тем неприметнее и спокойнее совершится необходимый процесс, который впоследствии удивит весь мир. Вот этот-то процесс всего яснее и осязательнее можно выследить отчасти и на отношении нашем к литературам других народов. Их поэты нам, по крайней мере, большинству развитых людей наших, точно также родные, как и им там у себя – на Западе. Я утверждаю и повторяю, что всякий европейский поэт, мыслитель, филантроп, кроме земли своей, из всего мира наиболее и наироднее бывает понят и принят всегда в России... Это русское отношение к всемирной литературе есть явление, почти не повторявшееся у других народов в такой степени во всю всемирную историю... О, конечно, многие улыбнутся, может быть, прочтя выше о том значении, которое я придаю Жорж Санд, но смеющиеся будут неправы... Все то, что в явлении этого поэта составляло «новое слово», все, что было «всечеловеческого» – все это тотчас же в свое время отозвалось у нас, в нашей России, сильным и глубоким впечатлением, не миновало нас и тем доказало, что всякий поэт-новатор Европы, всякий прошедший там с новой мыслью и новой силой, не может миновать русской мысли, не стать почти русскою силой»...

* * *

Вот именно, считая Жорж Санд такою «русскою силой», считая ее одним из родоначальников русского общественного сознания нашего времени, я нашел, что обязанность русского – посвятить свои силы серьезному труду о Жорж Санд: написать полную биографию и более или менее полный критический разбор ее произведений и идей. Это слишком смелая и самонадеянная задача, но задача вполне законная ввиду того простого факта, что несмотря на то, что и при жизни и после смерти Жорж Санд появились десятки, чуть не сотни биографий, статей, мемуаров, этюдов и заметок, посвященных этой писательнице, – можно положительно сказать, что полной биографии и в то же время критической работы о Жорж Санд не существует ни на одном европейском языке. Лучшей, т. е. наиболее точной и страдающей наименьшими пропусками и неверностями, следует признать английскую, сжатую и краткую биографию, написанную Бертой Томас в собрании «Замечательные женщины», издаваемом Инграмом[33]. Но, во-первых, она имеет в виду исключительно английских читателей; во-вторых, чересчур уж стеснена размерами издания, для которого написана; в третьих – критическая сторона в ней почти абсолютно отсутствует. Тем не менее, всех, кто, не будучи знаком с биографией великой писательницы, хотел бы вкратце, но на основании точных и проверенных документов, ознакомиться с историей этой замечательной жизни и духа, – всех этих читателей мы смело отсылаем к биографии мисс Томас. Они из нее узнают почти все главное, не наткнутся ни на какую нелепую побасенку из тех, что так часто повторяются всеми почти без исключения биографами Жорж Санд, и получат довольно верную оценку ее личности. На большее автор и не претендует, но, повторяю, это, кажется, единственный труд из бесчисленного ряда томов, перечитанных нами, который оставил в нас впечатление и вполне добросовестного, и приятно поражает своей фактичностью и точностью. Все недостатки его зависят от того, что Мисс Томас пользовалась лишь напечатанными уже источниками, и от того, что писала для чопорной английской публики, и только для нее, оставляя в стороне значение Жорж Санд как писателя общеевропейского, да и вообще оставляя в стороне критическую сторону подобного труда.

Что же касается остальных биографий и статей о Жорж Санд и по поводу Жорж Санд, то отлагая указания на их ошибки и недостатки до изложения тех фактов, к которым они относятся, мы теперь же скажем, почему они вообще нас не удовлетворяют, и почему теперь все чаще раздаются голоса из публики, сетующие на то, что настоящей, полной биографии Жорж Санд нет, как нет и книги, где бы рассматривались все ее произведения.

Прежде всего, решительно все статьи о Жорж Санд, начиная с журнальных статей 1835-1836 годов и до статьи Фаге[34] (1893), и все биографии, начиная с Ломени[35] и до Каро – все переполнены неточностями и ошибками, а факты и годы приводятся без надлежащей проверки. Не говоря уже о совершенно неверных сведениях о происхождении и родителях Жорж Санд и постоянном смешении, кто из них был по рождению аристократом, кто плебеем, – даже годы и месяцы рождения и смерти самой Жорж Санд показываются неверно. Само имя ее приводится часто неверно, как еще сама она верно заметила в письме своем к самому легковесному из биографов, какие когда-либо только существовали, к пресловутому Э. де Миркуру,[36] ряд биографий которого Линдау справедливо называет «mehr berüchtigt abs berühmt» (Это письмо, напечатанное в Mousquetaire и в Presse при жизни Жорж Санд и перепечатанное в брошюре Миркура «Ламеннэ», вошло после ее смерти в ее «Корреспонденцию», III том, СССIХ). И действительно, Ломени называет ее Marie-Aurore, Миркур – Amantine-Aurore, Фагэ – Lucile-Aurore, тогда как само ее имя было Amandine-Lucile Aurore, a Marie-Aurore была ее бабка. Не говорим уже о других ошибках и вранье, на которые нам придется много раз указывать. Почти всех желательно было бы избежать, хотя бы в тех сочинениях, которые вышли после 1854 г., т.е. после выхода в свет «Истории моей жизни».

Зато в другом отношении мы именно желали бы поменьше пользования этим сочинением со стороны биографов Жорж Санд, и тут мы переходим ко второму пункту нашего недовольства всеми ее биографами. Именно, нас поражает тот факт, что когда в биографиях самой Жорж Санд и в жизнеописаниях замечательных людей, бывших с нею в дружеских или иных отношениях, более или менее пространно передается история ее жизни, то все, как авторы монографий и статей, так и историки литературы, буквально ограничиваются тем, что просто пересказывают своими словами «Историю моей жизни» до того пункта, до которого сама Жорж Санд ее довела, т.е. до половины сороковых годов, – a затем о последних чуть не 30-ти годах ее жизни говорят на двух-трех страничках, рисующих ее жизнь в Ногане и почерпнутых из ее известного письма к Юльбаху, – письма, приложенного Кальманом Леви в виде эпилога к последнему тому той же «Истории моей жизни». Это уж чересчур легкий способ писания биографий и, прибавим, – способ весьма рискованный, как читатель сам увидит. Кроме упомянутой уже мисс Томас и биографа Шопена, тоже англичанина – Фр. Никса, пользующихся и ее «Корреспонденцией» и другими напечатанными источниками (и то Никс делает это лишь в пределах своей специальной цели), – все другие авторы: и Kapö, и д'Оссонвиль, и Фагэ, Неттеман, и Ю. Шмидт и Крейсиг, и все русские биографы Жорж Санд, все, за редкими и частными исключениями, оставляют без внимания то, что можно было бы почерпнуть хотя бы из биографий и переписки Бальзака, Сент-Бёва, Делакруа, Шопена, Листа, Ламеннэ и т. д. Зато все повторяют один и тот же пересказ с кое-какими вариантами, так что, когда читаешь эти сочинения одно за другим, – это, в конце концов, становится просто невыносимо: положительно знаешь заранее, какое место из «Истории моей жизни» после которого будут цитировать. Это вполне законно и неизбежно пожалуй до 1822 г. включительно, то есть относительно детства и отрочества Жорж Санд и истории ее семейства до ее рождения, то есть того материала, который она как бы заранее приготовила для своих будущих биографов, пожелавших бы разъяснить на ее особе теорию наследственности и тем самым объяснить ее характер и натуру. Но начиная с 1822 г., – когда Аврора Дюпен вышла замуж за Казимира Дюдевана, и по 1831 г., – когда она его покинула и переселилась в Париж, – имеется уже масса и писем самой Жорж Санд, и всевозможных других известных и малоизвестных документов, которые раскрывают и освещают очень многое из того, о чем вовсе не говорится в «Истории моей жизни» или говорится вскользь. Что же касается последней части «Истории» – времени с 1831 и почти по 1847 г., – этих бурных лет, полных событий и лиц, работы и увлечений, этих «годов учения и странствий», самых деятельных и самых интересных в жизни Жорж Санд – то для них «История моей жизни» может служить разве некоторой ариадниной нитью, но никак не основанием для настоящей биографической работы.

В-третьих, мы должны указать на то, что расположенные к Жорж Санд писатели, биографы-друзья, особенно ее благовоспитанные и любезные соотечественники, вероятно, в силу этой самой благовоспитанности, а мисс Томас – из соображений английского cant, – делают одну громадную ошибку, дающую оружие в руки врагов Жорж Санд: все они старательно обходят молчанием такие общеизвестные вещи, как отношения Жорж Санд к Жюлю Сандо, Альфреду де Мюссе, Мишелю из Буржа и Фредерику Шопену. Разве что кто-нибудь из них позволит себе почтительный и туманный намек или отделается какой-нибудь ловкой фразой, которая понятна читателю, знающему, в чем дело, но совершенно темна для того, кто незнаком с интимной историей и сплетнями тех времен.

Зато враги и хулители Жорж Санд, все консервативные и добропорядочные критики, и все вздорные фельетонисты, и все биографы Мюссе и Шопена, не стесняясь и пользуясь именно тем, что фактически их никто не опровергает и никто об известных фактах ясно и точно не говорит, – чего только они не рассказывают, каких возмутительно грубых сплетен или подозрительно смутных слухов они ни приводят, чего не наговаривают на Жорж Санд! Для Жорж Санд давно настало время истории, уже более двадцати лет, как она умерла, и если ее соотечественники (может быть, по каким-нибудь личным и достойным уважения соображениям) не могут решиться теперь же приняться за ее настоящую биографию, то мы, русские, не связаны никакими подобными рассуждениями, мы смело можем говорить о событиях, которым минуло уже полсотни лет, да мы и не боимся рассказывать многое, что так пугает иностранных биографов великой романистки, дающих этим, повторяем, лишь совершенно противозаконное оружие в руки ее недоброжелателей. А главное, мы твердо убеждены, что откровенный рассказ и прямое и открытое признание фактов, о которых до сих пор все только шепчут, скорее помогут смыть с имени Жорж Санд те гадкие, грязные сплетни и намеки, которыми полны биографии Мюссе и других ее современников. Лучшим подтверждением этого служит монография Арвед Барин «Альфред де Мюссе»[37], первая из его биографий, в которой известная венецианская поездка описывается не на основании беллетристических произведений или памфлетов, а на основании подлинной корреспонденции Мюссе и Жорж Санд, – эта биография столько же благоприятна для памяти нашего любимого поэта, как и для памяти Жорж Санд, и производит приятное впечатление своим правдивым тоном, чего никак нельзя сказать ни об обеих биографиях брата Мюссе[38], ни о книге Пауля Линдау[39], ни о легковесной книжке виконтессы де Жанзэ[40] – вообще ни об одной из биографий Мюссе, где авторы задаются целью во что бы то ни стало обвинить Жорж Санд, и в то же время основываются лишь на россказнях или... главах из романов!

Как ни грешит наше время модной лицемерной добродетелью, а все же теперь мало уже найдется людей, которые будут анафемствовать против Байрона или против Жорж Санд по поводу их любовных историй. В нашей обыденной жизни мы остаемся все теми же злоязычными и пошлыми сплетниками, но мы уже слишком хорошо понимаем, что прилагать мерки добродетельной «княгини Марии Алексеевны» к великим душам вроде Гёте, Байрона, Пушкина, Гейне и Жорж Санд – по меньшей мере, смешно. И если лет 10-15 назад еще существовал в Петербурге ветхий деньми преподаватель словесности, с кафедры произносивший, что «Лермонтов не поэт, а подлец», и другой писатель, выражавший, хоть и более деликатно, а ту же мысль, – что Лермонтову «мешает быть истинным поэтом его безнравственность», то подобные суждения во всяком случае отзываются такой затхлостью и убожеством, что на них обращать внимание не следует, и они уже никого не смутят.

Между тем, биографы-друзья Жорж Санд именно и смущаются: «как бы ее не заподозрили в безнравственности», а их самих в неделикатности и бестактности, и потому молчат или таинственно намекают на общеизвестные события, a биографы-враги тут-то и ликуют, тут-то и распространяются на тему безнравственности и развращенности Жорж Санд и приводят целые коллекции всевозможных анекдотов и соображений, якобы подтверждающих это. Обращаясь в частности опять к биографам Мюссе и Шопена, мы у них находим поразительное единодушие в желании во чтобы то ни стало очернить и обвинить Жорж Санд и... – поразительное разногласие в толковании одних и тех же событий и черт. Таково уже свойство людей: никогда мы не можем разбирать какой-нибудь вопрос житейской или общественной психологии без того, чтобы тотчас не тащить кого-нибудь на скамью подсудимых. А жизнь, особенно наша душевная жизнь, – это что-то до того бесконечно великое, состоящее из таких бесконечно малых, несоизмеримых, невесомых и неуловимых факторов, которые совершенно не поддаются такой юридической постановке вопроса, ускользают от нее.

Итак, биографы Мюссе и Шопена желают во что бы то ни стало обвинить Жорж Санд, в чем только могут, и представить ее в самом отталкивающем виде. И, как всегда, когда люди слишком увлекаются злобой и ненавистью, они часто впадают в самые комические противоречия и друг с другом и сами с собой. Это мы видим не только у салонной рассказчицы и ортодоксальной легитимистки, виконтессы де Жанзе, или фельетонного враля Миркура, у гг. Мариетона и всех тех журнальных писателей, которые за последние два года (1895-1897), т.е. со времени появления в печати разных писем и документов, относящихся к венецианской поездке, ломали копья за Мюссе, мало заботясь об истине и переворачивая известную поговорку о «Платоне и правде» навыворот. Нет, это мы замечаем даже у таких солидных писателей, как Пауль Линдау и Фридрих Никс. Оставляя в стороне бесчисленные статьи, относящиеся к эпизоду Мюссе-Санд, и отлагая до VIII и IX главы указания на частные ошибки и искажения исторической истины при рассказе о Жорж Санд в биографиях Мюссе, мы теперь укажем на те типичные неверности и ошибочные приемы, которые относительно Жорж Санд мы встречаем во всех недоброжелательных к ней биографиях Мюссе и Шопена. Начнем с Линдау и Поля де Мюссе.

Еще в предисловии к первому изданию своего сочинения Линдау сообщает, что по неимению хорошего труда об Альфреде де Мюссе (тогда «Биография», написанная Полем де Мюссе, еще не вышла) и по недостаточности сведений, сообщаемых в «Notice biographique», он должен был обратиться за сведениями прямо к брату де Мюссе, который помог ему разъяснить неясности Notice и дал возможность узнать жизнь Альфреда де Мюссе настолько подробно, насколько это необходимо для понимания его поэтической деятельности, а потому ему, Полю де Мюссе, и воздается хвала и благодарность прежде всех других, содействовавших написанию книги Линдау. В предисловии ко второму изданию Линдау сообщает, что в письме от 3-го ноября 1876 г. Поль де Мюссе объявляет о предстоящем выходе давно ожидаемой биографии брата, «ибо незадолго до того та особа, относительно которой более всего приходилось быть осторожным, покинула мир живых»... В высшей степени неприятно поражает, что тот самый Поль де Мюссе, который при жизни Жорж Санд не постеснялся в форме романа[41] изложить самые тяжкие и постыдные обвинения против нее, привести quasi-подлинные ее письма и рассказать венецианскую историю с возмутительными и совершенно неправдоподобными подробностями, долженствовавшими доказать точность его сведений о ней, – что этот же Поль де Мюссе ждет смерти Жорж Санд, чтобы выступить с биографией брата, то есть пользуется, так сказать, невозможностью для Жорж Санд из могилы ответить на обвинения, если б таковые были. С другой стороны, в высшей степени неприятен и некрасив тот факт, что и в самой Биографии, и в Заметке Поль де Мюссе как бы нарочно сохраняет молчаливую «порядочность» и тайну относительно всей этой истории и ограничивается лишь намеками, и даже имени Жорж Санд не называет, a везде выражается вроде следующего: «une dame», «une personne», «une personne qui devait jouer un rôle» и т. д., и т. д., и т. д. Тогда как именно от биографии Альфреда де Мюссе, сочинения, которое должно быть исторически точным и по возможности беспристрастным, мы вправе ожидать фактов, имен и разъяснений, а не малопонятных и туманных рассказов, не светских сплетен, не таинственных намеков на «une personne» и еще более таинственных угроз, уже никому почти не понятных. Читатель согласится, что всего этого или слишком мало, или слишком много. Надо было вновь и без прежнего желания «отомстить и раздавить» противника[42], вновь рассказать всю историю трезво и точно, или же ничего не говорить. А то эта quasi-порядочность и умеренность является, в сущности, великой непорядочностью: говорить об умершей намеками, и гадкими намеками, и не приводить ни одного факта в подтверждение своих слов. Порядочнее было бы совсем обойти молчанием весь эпизод, иди же сказать всю правду, не боясь того, что и противная сторона скажет всю правду. Сам Мюссе не боялся этого. Он боялся лишь того, чтоб его «письма не попали в руки брата Поля»[43]. А Поль де Мюссе мог страшиться и страшился, что напечатание подлинных писем брата и Жорж Санд наглядно покажет всем, как он уклонился от истины в написанных им книгах о брате. И вот он упорно противился обнародованию этой переписки, а с его смерти так же упорно противится этому его сестра, г-жа Ларден де Мюссе. Теперь письма к Мюссе Жорж Санд напечатаны г. Окантом, напечатаны частью и письма ее к Сент-Бёву, Букоарану, к мужу и др., относящиеся к этому эпизоду и исключенные, к сожалению, из 6 томов ее напечатанной «Корреспонденции» (вообще очень неполной и изданной с большими пропусками, урезками и ошибками). Итак, мы имеем подлинные показания одной стороны, но полная переписка еще остается под спудом, семья Мюссе противится их обнародованию. Тот, кто не боится истины, так не поступает. Тот говорит правду и ждет правды в ответ. До сих пор же мы имеем лишь кусочки писем Мюссе, напечатанные там и сям (в книге Барин, в мемуарах Гренье, в статьях Спульберка-де-Лованжуля, Мариетона и др.), и даже эти кусочки уже пролили много света на этот эпизод. Мы со своей стороны (и на основании изучения неизданных источников) можем лишь выразить совершенное неодобрение образу действий семьи Мюссе и присоединиться к многократно высказанному в печати мнению, недавно еще вновь выраженному мюссетистом Клуаром и сандистом де Спульберком, что обнародование этой переписки целиком послужит лишь к полному оправданию Жорж Санд, к выяснению истины, и ничуть не омрачит славы Альфреда де Мюссе.

Увы, Биография его, написанная его братом, если и пытается способствовать этой славе, то отнюдь не выполняет второго условия – выяснения истины, и мы подписываемся здесь с полным убеждением под всем тем, что говорит о ней Арвед Барин[44].

Если все эти утверждения Арвед Барин и были для нас давно более чем справедливы, и если нами было высказано совершенно аналогичное убеждение в печати,[45] и если мы тогда, после основательного ознакомления с неизданной корреспонденцией Жорж Санд и всеми относящимися к этому эпизоду документами, утверждали, что напечатание писем Жорж Санд полностью послужит лишь к ее оправданию, то теперь (в 1898 г.), после напечатания в Revue de Paris, Cosmopolis, Revue Hebdomadaire и Nouvelle Rеvuе этих самих неизданных писем Жорж Санд к Мюссе, Сент-Бёву, Паджелло, Таттэ, Букоарану, Дюдевану и др. – и для массы читающей публики это стало очевидной истиной[46].

Теперь ясно, какую цену надо придавать всем сведениям, которые можно получить из сочинений Поля Мюссе и вообще от него. Вдвойне жалко, что Линдау на первом плане, как мы видели, ставит именно эти сведения. Даже в судебной практике свидетельство родных принимается лишь весьма осторожно на веру; иногда, дабы не вводить родственников во грех ложных показаний, некоторых вовсе отводят, а другие по закону освобождаются от присяги. Тем более надо быть осторожным со свидетельством родственников, желающих обелить память дорогого покойника пред судом истории. И потому, как ни старается Линдау быть беспристрастным судьей, выслушивающим пристрастные показания брата Мюссе, мы явно видим, что на всю жизнь Мюссе и его сочинения он смотрит сквозь призму Поля де Мюссе. Если он где и отступает от взглядов этого последнего, то опять лишь с целью большего обвинения Жорж Санд.

Поль де Мюссе в обеих своих биографиях, как мы видели, во что бы то ни стало старается «умалить» роль Жорж Санд в жизни Альфреда де Мюссе; с этой целью он преувеличивает и роль M-me Коле, и Полины Гарсия, и M-me Калерджи, и Рашель, и княгини Бельджойозо, и той маленькой модисточки, которая послужила прототипом «Бернеретте» и т. д. Линдау же всю свою книгу хочет сделать доказательством той мысли, что в жизни Мюссе была одна любовь – Жорж Санд, и эта любовь, отравив ему жизнь изменой и ложью, сгубила его; словами «еinе an ihm verübte Lüge hat ihn zu Grunde gerichtet» он даже заканчивает свою книгу о Мюссе. Очевидно, пользуясь сведениями, полученными от Поля Мюссе, Линдау, кроме того, все подгоняет к этой своей идее – и потому, наоборот, старается все позднейшие увлечения и чувства Мюссе умалить, представить все в таком виде, будто Мюссе «любя других, не забывал про взгляд ее очей»...

Таким образом, желание обвинить Жорж Санд заставляет самых согласных между собой писателей противоречить друг другу. Заметим при этом, что все свое объяснение поступков и характера Жорж Санд Линдау строит на том, что она была натура по преимуществу холодная (?), вечно резонирующая и рефлектирующая, неспособная ни на какое горячее, непосредственное, сердечное чувство (при совершенной безнравственности, разумеется, – иначе биографы Мюссе не могут говорить о Жорж Санд!). И вот тут-то, для доказательства этого тезиса, и, как мы видим, не имея для всей венецианской истории почти никаких фактических данных из сочинений, могущих хотя бы отчасти претендовать на некоторую историчность, Линдау прибегает к приему весьма рискованному, хотя и до него и после него употребляемому постоянно разными биографами. Он цитирует в качестве источников (?) такие беллетристические и полубеллетристические сочинения, как «Она и Он», «Он и Она», «Письма путешественника», отчасти же «Исповедь сына века», и наконец даже «Lui» Луизы Коле (о котором решительно все единодушно отзываются как о сочинении, не заслуживающем ни малейшего доверия по своей «пустой болтовне» и «заведомой неправдивости»). Да еще как цитирует: то, что, например, якобы «сказал» Мюссе, – он приводит из одной книги; то, что «она ему ответила» – из другой; то, что «опять он возразил» – из третьей[47]. Так можно дойти до геркулесовых столпов и рассказать что угодно, о каком угодно авторе!

Но если этот прием поражает нас неприятно в первый раз у Линдау, то он просто коробит нас, когда мы повторение тех же произвольных цитат из разных сочинений, составленных в нечто целое, встречаем в другой книге – у Фридриха Никса[48]. Просто удивительно, что этот серьезный писатель, лучший из биографов Шопена, сумевший, вообще говоря, добросовестно отнестись к биографии Жорж Санд, отлично критически разбирающий причины, по которым такие два несходные характера, как Жорж Санд и Мюссе, не могли понимать друг друга, отчего их связь была так непродолжительна, – этот самый Никс, чуть дело доходит до объяснения тех же причин непрочности отношений Жорж Санд и Шопена, вдруг точно теряет свою проницательность, становится мелочным и придирчивым, и опять мы у него наталкиваемся на противоречия. В противоположность Линдау, он строит все свое объяснение характера Жорж Санд на одной фразе из «Истории моей жизни», из которой явствует, что Жорж Санд была натура увлекающаяся до безумия, раба своих страстей, что она никогда не могла держать себя в узде, рассуждать и делать то, что должно, a делала лишь то, что ей в данный момент хотелось. Но чуть речь доходит до того, что надо доказать лживость и резонерство (?) Жорж Санд, – все это объяснение забывается преспокойно, и опять на сцене вся страница из Линдау, знаменитая цитата, составленная из кусочков, и обвинение Жорж Санд в том, что она и холодна, и рефлектирует, и леди Тартюф! В книге Никса, таким образом, это является уже рассказом из четвертых рук, но это его не смущает. Зато нас это приводит в большое изумление; признаемся, этот прием мы считаем мало историческим, совсем не подходящим к строго доказательному и серьезному рассказу Никса, который старается не приводить ни одного факта из жизни Шопена или др. лиц, не проверив его тщательно. Но Жорж Санд «надо» обвинить – и... историческая точность и беспристрастие забываются!

Отметим еще одну черту. В своем пересказе биографии Жорж Санд Никс руководствуется «Историей моей жизни» и «Корреспонденцией» и, по-видимому, верит этим двум сочинениям. Но едва дело доходит до поездки с Шопеном на Майорку – вдруг Никс начинает уверять, что от писем и воспоминаний Жорж Санд веет сплошной ложью и фальшью, и начинает на каждом шагу сыпать замечаниями, долженствующими вселить в читателя полное недоверие ко всякому ее слову, хотя эти замечания иногда совершенно ни на чем не основаны (См. том II, стр. 42, 44, 47, 48, 49, 83), или же становится мелочно-придирчивым и пристрастным. Когда Шопен перепутывает дни и числа, opus своих сочинений или сумму, за которую он их продал, – это «забвение» и «понятная рассеянность» или т.п. Но если у Жорж Санд в письме с Майорки сказано, что за рояль, присланный Шопену в Пальма де Малорка, на таможне содрали 300 фр., а в «Зиме на Майорке», – воспоминаниях, написанных по памяти, – что взяли 400 фр., то это, очевидно, происходит, мол, от ее вечного желания прикрашивать и преувеличивать. Кажется также, что до Никса ни один критик, при всей враждебности к Жорж Санд, не заподозрил ее в любви к деньгам, не принял буквально ее слов в «Истории», что одной из причин ее переселения в Париж в 1831 г. было желание именно иметь побольше денег, и не говорил, что о дурном обращении с нею мужа и обо всех прочих ее обвинениях против него было на суде приплетено только для вида, а что и в деле развода играли роль опять те же деньги. Наоборот, друзья и враги Жорж Санд сходятся в том, что экономичностью, бережливостью, умением вести дела и вообще серьезным отношением «к презренному металлу» Жорж Санд настолько мало отличалась, что вечно попадалась впросак, сорила деньгами, помогала, кому только могла, раздавала направо и налево. Это признают все, и сама она, и этот самый Никс. Весьма понятно, что такая плохая экономка могла легко забыть точную цифру суммы, которую с них потребовала балеарская таможня, которая, как истая торговка, спустила потом цену ровно вдвое. Но этот последний факт, очевидно, ясно и ярко запечатлелся в памяти Жорж Санд, всегда хорошо запоминавшей все типичное, характерное, и особенное по части местных нравов и обычаев, но совершенно беспечной относительно цифр и денег. Весьма немудрено, что она могла забыть, потребовали с них 600 или 700 фр., но помнила ясно тот факт, что запросили безумную сумму и уступили вдвое. Нам кажется, что это очень характерно именно для художественной натуры. Напротив, несколько лет назад мы, как полагаю и многие, были весьма изумлены, когда один наш известный поэт, представитель чистейшего искусства, вечно витавший в розах и грезах, наполнил целые страницы своих воспоминаний точнейшими цифрами: ценами на квартиры, мясо, свечи, дрова, сукно, муку, и на что хотите; ценами, ходившими 30 лет тому назад. Полагать ли, что почтенный поэт с тех времен сохранил в виде письменных заметок эти, интересные для хозяек, относительные справки, или же память сослужила ему службу такой аккуратной, приходо-расходной книжки, – но это весьма характерно и... весьма прозаично для всего склада натуры заоблачного мечтателя. Наоборот, мы вполне понимаем, что именно точные цифры и улетучились из памяти Жорж Санд, но также несомненно убеждены, что если б она тоже умела по десяткам лет сохранять счеты, уплаченные своевременно, да еще заглядывала бы в них по временам с таким же интересом, как заоблачный г. поэт, – очевидно, в «Зиме на Майорке» не стояло бы этих злополучных 700 и 400 франков, а 600 и 300.

Мы остановились так долго на такой ничтожной придирке нарочно, чтобы еще раз показать читателю, как всякое лыко идет в строку, когда автор желает во что бы то ни стало доказать фальшивость, лживость и недостоверность показаний самой Жорж Санд и ее «Зимы на Майорке» или «Истории моей жизни». Что касается нас, то мы вновь повторим, что для нас Жорж Санд – натура бесспорно искренняя, горячая, внезапная. Таково мнение всех, кто знал ее лично, – и это же впечатление мы получили, когда после нескольких лет работы постарались в коротких словах определить себе тот образ, который обрисовался нам в течение этих лет, как из показаний современников, так из ее сочинений, – где она высказывается бессознательно, – или, наконец, из ее рассказов о себе самой, – где она уже сознательно говорит о себе читателю.

Но теперь же мы выскажем и наше мнение о том вопросе, который уже затронули по поводу сочинения Линдау: возможно ли пользоваться художественными произведениями, как настоящими историческими документами для биографической работы? Мы считаем абсолютно невозможным принимать за точные данные те черты, факты и объяснения каких-либо явлений в произведении писателя, которые, хотя, несомненно были навеяны лично пережитыми подобными же фактами, разговорами и событиями, но также несомненно подверглись химическому процессу творчества, посредством которого из известных автору (а иногда и читателю) составных элементов получается вещество сложное и совершенно новое, обладающее уже совсем иными свойствами, чем те ингредиенты, из которых оно составилось. О том, каким необыкновенным превращениям подвергается иногда какой-нибудь подобный основной элемент в последовательной работе претворения в душе писателя, нам рассказывает чрезвычайно характерный факт известный критик Брандес в своей лекции о «Литературной критике», читанной в Петербурге в 1887 г. и помещенной на стр. «Вестника Европы».[49] Замечательный датский писатель Сёрен Кьеркегор, будучи женихом, пришел к заключению, что брак этот состояться не может, но для того, чтобы не слишком огорчить невесту своим отказом, решился прибегнуть к «благочестивому обману». «Он начал мучить свою невесту, надоедать ей с целью сделать себя ненавистным и тем облегчить ей неприятность разрыва. Кроме того, он старался представить себя в самом невыгодном свете, чтобы прослыть вообще за легкомысленного негодяя, в уверенности, что осуждение его со стороны всего общества облегчит молодой девушке размолвку, – и в то же время делал все возможное к утверждению ее в религиозной вере с тем, чтобы таким образом подкрепить ее силы к перенесению горя». Впоследствии этот эпизод послужил основным мотивом целого ряда произведений, не имеющих между собою ничего общего. Так у Кьеркегора везде: в «Дон Жуане», и в «Антигоне»; наконец, в «Аврааме и Исааке» постоянно является одно и то же любимое лицо, один и тот же мотив: человек любящий, владеющий какой-либо тайной и страждущий от того, что другое лицо этого не знает, и никто не знает, – и потому прибегающий к «благочестивому обману», чтобы не нанести непоправимого удара этому другому, любимому лицу. Такова Антигона, – обманывающая того, кого любит, и страждущая, – и наоборот, Эльвира, покидаемая Дон Жуаном, обманывающим ее, и таков Авраам, который притворяется ненавидящим Исаака, дабы тот не усомнился в благости Бога. Везде основной мотив тот же, а образы, в которые он последовательно воплотился, не имеют между собой ничего общего.

Вообще мы решительно утверждаем, что только лица, совершенно лишенные представления о том, что такое есть творчество, и незнакомые с процессом художественного писания, да еще те писатели, которые занимаются quasi-творчеством, а, в сущности, ограничиваются списыванием с натуры фотографически-точных портретов и сцен, – всегда ищут в каждом романе и повести или драме: «с кого написан NN?» или «кого представили под видом X?» Такие читатели идут иногда дальше: они будут утверждать, что лично от Льва Толстого слыхали, что он только оттого мог написать «Крейцерову Сонату», что в самом деле пережил все чувства Позднышева, а что Наташу Ростову он не мог бы и вовсе написать, если бы о каждой черте не советовался со знакомыми барышнями (с коих он ее и писал, как должен понять проницательный слушатель) и каждую такую строчку не давал им на поправку. Такие читатели лишь тогда остановятся, если их спросить: ну, a «Холстомера» как же он написал? Советовался с какой-либо знакомой лошадкой или сам испытал чувства лошади? Или как же Шекспир мог написать Отелло и Гамлета, сцену теней в «Макбете» и ночной монолог леди Макбет, и Юлию у окна? Неужели это тоже все в самом деле испытано сэром Уильямом?!.. Но ведь это самое жалкое представление о творчестве – это мнение, что автор все должен сам «пережить». Спору нет, хорошая это вещь – «переживание» автором разных чувств и мыслей своих героев, и страницы «пережитые» отличаются часто наибольшею яркостью и силою, настолько захватывающей читателя, что для этого существует и термин: «это согрето субъективным чувством», «чисто субъективная теплота» и т. д. Но надо всегда помнить, что даже такая горячая субъективная страница все-таки побывала в колбочке, называемой творчеством, и подверглась действию большего или меньшего писательского труда. Сама Жорж Санд не раз говорила о том, что правду жизненную вовсе нельзя списывать фотографически ради получения правды художественной. Так, например, в XV главе 2-ой части «Истории моей жизни», рассказывая о том, как изящный прелат de Beaumont, ее дядя, послужил тем зародышем, из которого впоследствии вырос типичнейший и характернейший каноник в «Консуэло», вовсе не похожий на свой прототип, – Жорж Санд разъясняет очень доказательно, как лицо романа, для того, чтобы выйти ярким и типичным, отнюдь не должно походить на одно какое-нибудь действительно существующее лицо, а на множество людей, и что никогда портрет, списанный прямо с натуры, не будет художественно правдивым. Как тип он будет непонятен и полон противоречий и мелких, сбивчивых черт. То же самое повторяет Жорж Санд в последнем томе «Истории» по поводу сходства князя Кароля из «Лукреции Флориани» с Шопеном. Настоящей, житейской правды не должно искать там, где законом должна быть правда художественная. Нечего отыскивать настоящих черт и лиц в созданиях искусства. Тем более, было бы «слишком легко написать биографию романиста, перенеся вымыслы его сочинений в его действительную жизнь; на это не приходилось бы много расходовать воображения».[50] Совершенно ту же мысль мы встречаем не раз и у Тургенева в его «Воспоминаниях», и в рассказах и письмах по поводу «Отцов и Детей» и «Накануне». Если мы сопоставим эти мнения Тургенева и Жорж Санд с только что приведенным эпизодом из истории Кьеркегора, то мы будем весьма близки к решению вопроса о том, как с одной стороны в объективнейших произведениях литературы скрывается невидимый, чисто субъективный, пережитый мотив – и наоборот, насколько осторожно приходится пользоваться произведениями писателя, как материалом для его биографии. Метод этот очень распространен теперь и, повторяем, метод совершенно рискованный. И чем талантливее человек, чем дар претворения действительности в поэтические или отвлеченные образы в нем сильнее, тем легче биографу сбиться. И это относится как к произведениям художественной литературы, так и ко всем мемуарам, воспоминаниям и историям, написанных après coup[51].

Тут, конечно, приходится делать большие различия. Конечно, читая «Воспоминания M. Ив. Глинки», всякий читатель почувствует, что все в них правдиво и случилось именно так, как описано. А сколько каждый из нас читал на своем веку мемуаров и записок, где к каждой строчке приходилось относиться скептически. Итак, спору нет, правда и правдивость всегда скажется в таких воспоминаниях, а неправда никого не обманет.

Но вопрос очень усложняется, чуть только эти «воспоминания» написаны лицом, обладающим литературным талантом, a тем более, если касаются не лиц и событий, коих автор был свидетелем, a событий и фактов собственной его жизни. Тут самый правдивый человек нет-нет, а кое о чем и промолчит, о другом недоскажет или осветит все по-своему. И в этом отношении исключений нет, и чем человек гениальнее, тем труднее отделить такие прикрасы от голой истины, даже если эти прикрасы являются в виде цинизма Жан-Жака или утрированной простоты одного современного великого писателя. Поэтому мы мало верим в чьи-либо талантливые мемуары, a верим лишь в подлинные дневники (сходясь тут в теории с мнением Никса, но, как читатель сейчас увидит, совершенно не так понимая применение этой теории, как он). Еще более верим мы в письма (разумеется, не в такие, какие нынче пишут почти все сколько-нибудь замечательные люди, знающие, что непременно эти их письма появятся со временем в «Русской Старине» или в «Revue des deux mondes», и потому пишут их так сказать «для потомства»). Нет, мы говорим о простых частных письмах. Если сопоставить такие письма, написанные разными лицами, получается очень верное понятие о данной личности, гораздо более верное, во всяком случае, чем то, что «выводится» из разных чисто литературных произведений или записок, с самого начала предназначенных для печати. Как напечатание писем важно для верного понимания той или другой великой личности, доказательством тому служит переписка Пушкина.

Сколько лиц примирилось с нашим великим поэтом, сколько людей поняли его, как человека, именно после прочтения тома его писем. Как многие из обвинений против него рассыпались при чтении иных его писем к жене и другим. Писем, полных затаенной горечи и боли вследствие того гнета, под которым он жил в те годы, – а до обнародования этих писем все только говорили о том, «как Пушкин любил грандёры[52] и лез в них» и что «он, как Гете, только и был придворный и хотел быть им.» Какой светлой личностью, каким «мужественным умом»[53] оказался он даже для всех тех, кто больше всех кричал про его отступничество и ретроградство. Боже мой! Да ведь это сознающий себя гений спасался от погибели, от того, чтобы не задохнуться и не пропасть, как пропали тогда Полежаев, Шевченко. Ведь не будь в нем этой сознающей и берегущей себя силы – он погиб бы не на 38 году жизни, а на 26-м, а может быть и ранее, его затерли бы, задавили и обстоятельства, и «надменные потомки» и «клевета ядовитая», и друзья, и враги, и все и вся!

Да простится нам это кажущееся отступление. Мы его предназначаем главным образом для тех, кто еще противится печатанию чьих бы то ни было писем, и повторим сказанное Тургеневым: «когда дело идет о выяснении такой личности, какой был Пушкин, история вступает в свои права, – и давность облекает своим почтенным покровом то, что могло бы прежде показаться слишком близко касающимся отдельных частных лиц.»

Итак, подобные современные известному лицу документы именно и дороги по своей несомненной подлинности и правдивости. Мемуары же, бесспорно, тоже очень важны, но, как сказано, тут уже приходится биографу очень тонко разбирать, что относится к тому времени, что написано позднее или преподнесено под соусом того или другого изменившегося мировоззрения. Когда же записки или история жизни написаны прямо с целью проведения известной идеи, как «Записки императрицы Екатерины» или «История моей жизни» (которая, кстати сказать, в иных местах гениально умными обходами кое-каких эпизодов или умением совершенно просто рассказать вовсе непростые вещи, поразительно напоминала нам не раз удивительную автобиографию августейшего друга энциклопедистов), тогда все события рассматриваются уже не как случайные, а как составляющие нечто неразрывное целое. В первом случае задачей было объяснить и оправдать события; во втором – представить в виде непрерывной нити развитие духа, внешняя жизнь которого прошла среди самых необычайных событий и фактов. И там и тут вследствие этого являются некоторые натяжки, но и там и тут как общая идея, так и главные черты согласны с истиной. Не в воле обоих авторов было уничтожить многое, что произошло в их жизни; они сделали то, что могли и должны были сделать, как женщины, ибо эти два гениальные ума все-таки не могли и не должны были забыть, что они – женщины, а потому и покорились женской добродетели: кое о чем скромно умолчали. В этом следует их вполне одобрить. Отсюда, разумеется, происходят кое-какие неточности или прямо неверности в изложении: важное является незначительным; мелкое принимает вид чего-то крупного; смутное или темное освещается ярким светом сияющего блеском ума и рядом стоящего факта; кричащее и слишком резкое отступает в тень остроумно-бесцветных или глубокомысленно-темных общих замечаний. Приходится читать между строками. Но общее – особенно в «Истории моей жизни» – все верно основной идее. И потому, если мы хотим узнать истину из этих двух гениальных автобиографий, мы должны, отбросив мелочи и частности, именно следить за развитием одной общей идеи, как в том, так и в другом случае. Тогда мы, наверное, будем на верной дороге и не заблудимся ни в тумане неясностей, ни в лесу противоречий.

* * *

В этой книге, являющейся на свет после бесчисленных биографий, сочинений и критических статей о Жорж Санд, мы, как уже сказано, не позволим себе пересказывать своими словами «Историю моей жизни», не принимая ее за документ, не подлежащий критике. Но мы не претендуем и сообщать исключительно новые, никому неизвестные факты или обнародовать неизданные документы. Мы хотим: во-первых, дать настоящее историческое жизнеописание Жорж Санд, т.е. основанную на документах и проверенных фактах историю ее жизни и произведений. Во-вторых – указать и опровергнуть главнейшие из бесчисленных ошибок или умышленных искажений истины, встречающихся в разных сочинениях о Жорж Санд. Наконец, пытаемся дать критический обзор ее произведений, как общеизвестных, так и мало или совсем неизвестных.

При этом, резюмируя вкратце сказанное нами, мы прибавим, что:

1) о всех личностях, близко стоявших к Жорж Санд, мы старались почерпнуть сведения из биографий, симпатичных им. Греша правдивостью подробностей и окраски относительно самой Жорж Санд, эти биографии все-таки гораздо правдивее рисуют нам тех, кому посвящены. Симпатия не всегда слепа, а наоборот, часто способствует тому, чтобы ни малейшая хорошая черта не ускользнула от внимания биографа, а с другой стороны, если такой автор говорит что-либо в осуждение или о недостатках своего героя, – то на такие мнения можно положиться безбоязненно: такой автор может погрешить мягкостью или снисходительностью, но уж конечно не погрешит ложью, клеветою или не раздует маленького проступка в огромное преступление. Этой системы мы старались придерживаться во все время нашей работы: старались судить о лицах, игравших более или менее серьезную роль в жизни Жорж Санд, на основании показаний сочувствующих лиц. Это единственный способ быть близким к истине, если не вполне владеть ею. Конечно, когда симпатия автора переходит в пристрастную недобросовестность или заставляет его клеветать на Жорж Санд, тогда показания такого автора теряют всякую цену.

2) Умалчивание о разных фактах и полосах жизни Жорж Санд со стороны ее биографов признаем вредным в ее же интересе и приемом устарелым и лицемерным.

3) Не признаем за беллетристическими и полубеллетристическими сочинениями прав на внимание в качестве «настоящих» исторических документов, а допускаем цитирование или упоминание о них лишь в качестве документов психологических или же в качестве иллюстрации рассказа.

4) Для фактической стороны биографии Жорж Санд находим «Историю моей жизни» недостаточной и не вполне достоверной.

Материал же, которым мы пользовались в продолжение нашей десятилетней работы, мы разделяем на документы в тесном смысле слова и на литературные источники и пособия.

Документы.

А.

I. Напечатанный письма Жорж Санд, т. е.:

1) 6 томов Корреспонденции.

2) Письма к разным лицам, хоть и вошедшие в эту Корреспонденцию, но первоначально напечатанные без сделанных потом изменений и сокращений, и появившиеся впервые в 1881 г. на страницах Revue des deux mondes 1 и 15 января (36 писем) и Nouvelle Revue (15 писем).

3) Письма к графине д'Агу и Листу, напечатанный также в Nouvelle Revue 1881 г. (18 писем).

4) Письма к семейству Сент-Аньян, в Revue Encyclopédique 1893 г.

5) Письма к де-Вильневам, впервые появившиеся в Figaro (16 и 13 января и 18 сентября 1881 г.) и в Le Voltaire (8 мая 1882).

6) Письма к Сент-Бёву, отчасти напечатанные в 1 томе его «Portraits Contemporains», отчасти в Revue de Paris 1896, отчасти наконец вошедшие в томик, изданный Леви, с предисловием г. Рошблава, в 1897.

7) Два письма к Сент-Бёву, обнародованные г. Шарлем де Ломени (младшим) в Nouvelle Revue 1895 г.

8) Письма к Альфреду де Мюссе, появившиеся впервые тоже на страницах Revue de Paris 1896 и сопровождаемый примечаниями г. Эмиля Окант, а также письма к нему и отрывки, обнародованные m-me Барин, г. де-Спульберком, и т. д.

9) Письма к Эмилю Реньо, обнародованные г. Анри Амиком (отрывки) в его статье “Défense de Gerge Sand», (Figaro, 2 ноября 1896).

10) Письма к аббату Роше в Gironde littéraire 25 ноября 1883 г., в Nouvelles de l'Intermédiaire 1895 и Nouvelle Revue 1896-1897 гг. (5 №№).

11) Письма к Мишелю де Бурж, появившиеся под заглавием «Lettres de femme», под вымышленными и неверными датами и вымышленными именами собственными в Revue Illustrée 1890-91 г. (подлинность этих писем несомненна, и о ней мы говорим в своем месте).

12) 4 письма к Листу, изданных г-жей Ла-Мара, в числе Briefe hervorragender Zeitgenossen an Franz Liszt.

13) 10 писем к г. Дюдевану, впервые напечатанных виконтом де-Спульберк-де-Лованжуль на страницах Cosmopolis 1896 и вошедших затем в его книгу Véritable Histoire de «Elle et Lui».

14) Письма к доктору Паджелло, напечатанные г. Рафаэлло Барбиера в Illustrazione Italiana 1881 г. и доктором Кабанесом в Revue hebdomadaire 1896 г.

15) Бесчисленные письма к разным лицам, рассеянные по всевозможным журналам, газетам, монографиям и биографиям. Большинство этих сочинений указано нами в нашем библиографическом списке в конце книги.

II. Письма разных лиц либо к самой Жорж Санд, либо к посторонним лицам, но касающиеся или говорящие о ней.

Таковы письма Флобера, Мюссе, Сент-Бёва, Ламеннэ, Делакруа, Шопена, Орельена де Сез, Барбеса, Листа, графини д'Агу, Гейне, Дюма, Тургенева, Виктора Гюго, Таттэ, M-me де Мюссе, Паджелло и т. д.

III. а) Дневники, писавшиеся день за днем (а не post facto): Делакруа, Паджелло, Гонкуров и др.

б) Точно также 2 дневника самой Жорж Санд. Отрывки из ее общего дневника напечатаны в извлечениях в «Истории моей жизни». Другой обнародован по кусочкам в книжках гг. де Спульберка, Арвед Барин, Мариетона и в предисловии г. Рошблава к письмам Жорж Санд к Мюссе, изданиым Леви.

В.

Письма неизданные или напечатанные с пропусками.

1) 93 письма Авроры Дюдеван к мужу (из них: 3 записки, написанные до свадьбы, 5 писем 1824 г., 5 – 1825, 2 письма – 1826, 10 – 1827, 7 – 1828, 10 – 1829, 17 – 1830, 17 – 1831, 7 – 1832, 4 – 1833 и 6 – 1834 г.). Из этих 93 писем 10 было обнародовано г. де Спульберком в Cosmopolis в 1896 г. (см. выше).

2) Письма Авроры к матери, и письма ее матери к дочери и зятю.

3) Письма Ипполита Шатирона к сестре и зятю, и Авроры к брату.

4) Переписка между Зоей Леруа, Авророй Дюдеван и Орельеном де Сез.

5) Неизданные письма Авроры к Карону, и к нему же письма Дюдевана и Шатирона.

6) Неизданные письма, или те, которые напечатаны были в искаженном виде: к сыну Морису, Дюверне, Букоарану, Дютейлю, Папэ, Геру, Роллина, Дюма, Леру, Луи Блану, Гжимале, Фелиси Сандо и др.

7) Окончание переписки с Мишелем де Бурж, не вошедшее в Revue Illustrée.

8) Письма Дюдевана и Авроры Дюдеван к поверенным во время их процесса, и все документы, относящиеся к нему. Также и письма Дюдевана к Ипполиту Шатирон, относящиеся сюда.

9) Переписка с Мари Дорваль.

10) Полный дневник, посланный Мюссе в 1835 г. и переписанный г-жей Жобер и ее дочерью (по утверждению Поля Мюссе, см. главы VIII и IX).

11) Письма г. Дюдевана к жене.

12) Всевозможные необнародованные документы, записки, письма и т. д., находящиеся в частных архивах.

13) Неизданные письма к Жорж Санд разных лиц: Эмилии де Вим, Джен, Эме и Шери Базуан, гр. д'Агу, Полины Виардо, М-ше Арну Плесси, M-lle Кромбах, гг.: Франсуа и Шарля Роллина и всей семьи Роллина, Жюля Неро, Делатуша, де Сеза, братьев Леру, Эмиля Араго, Жоффруа Сент-Илэра, Мейербера, Шопена, Листа, Дессауэра, Мюллера-Струбинга, Шарля Маршаля, Бакунина, Магю, Жильяна, Пердигье и т. д.

14) Записные книжки, тетради и дневник Жорж Санд с 1817 по 1876 г.

Литературные источники и пособия.

I.

Автобиографические и полуавтобиографические сочинения самой Жорж Санд:

«Un voyage en Auvergne» («Путешествие в Овернь»).

«Lettres d’un voyageur» («Письма Путешественника»).

«Histoire de ma vie» («История моей жизни»).

«Nouvelles Lettres d’un voyageur» («Новые письма путешественника»).

«Journal d’un voyageur pendant la guerre» («Дневник путешественника во время войны»).

«Souvenirs de 1848» («Воспоминания о 1848 г.»).

«La blonde Phoebé» («Белокурая Феба»).

«Mon grand oncle» («Брат моей бабки»).

«La Nuit d'hiver» («Зимняя ночь»)

«Un Roman qui n'a jamais été fait» («Роман, который никогда не был окончен»).

«Impressions et Souvenirs» («Впечатления и воспоминания»).

«Promenades autour d’un village» («Прогулки вокруг одной деревни»).

II.

Мемуары и воспоминания разных лиц.

III.

Всевозможный монографии, биографии, курсы литературы, статьи, рецензии, словари или даже самые коротенькие заметки, относящиеся к Жорж Санд и ее времени и современникам.

IV.

Сочинения, стихи, романы и т. д., имеющие биографическую или автобиографическую подкладку и часто цитируемые в качестве «источников» для истории Жорж Санд. О них мы уже высказывали наше мнение: это лишь иллюстрации.

V.

Полное собрание сочинений Жорж Санд.

* * *

Наконец, мы имели возможность пользоваться устными рассказами и указаниями родных и друзей Жорж Санд и некоторых ее современников.

Итак, в нашей работе мы постараемся ни на шаг не отступать от документально проверенных фактов; не пускаться ни в какие гипотезы и фантазии там, где таких фактов не хватает; придерживаться вообще строго-исторического тона рассказа и помнить слова Пушкина: «от великого человека все нам дорого – даже счет его портного».

ГЛАВА II.

– Предки и родители Жорж Санд.

– Характеристика Авроры Дюпен с точки зрения наследственных черт.

Жорж Санд родилась 1 июля 1804 года в Париже, в доме № 15 улицы Мелэ[54]. Все же биографы ее почти единогласно указывают на 5 июля, как на день ее рождения. Сама она долгое время тоже ошибочно считала днем своего рождения 5 июля, праздновала его в течение всей своей жизни и лишь под самый конец ее убедилась, что истинным днем ее рождения было 1 июля; однако, чтобы не нарушать семейных обычаев, продолжала праздновать его 5-го. На стр. 69, 72, 74 и 77 VIII главы II тома «Истории моей жизни» Жорж Санд говорит, что родилась 5 июля 1804 г. (16 messidor an XII de la République, an I de l'Empire), на стр. 81 той же главы и того же тома правильно называет днем своего рождения 1 июля (12 messidor). В той же «Истории» Жорж Санд рассказывает, что между некоторыми ее родственниками держалась легенда, будто она, Аврора, была записана в метрической книге вместо какого-то своего брата, рано умершего, или сестры, и что будто она родилась в сущности в 1802 г. Лишь когда, в 1847, она стала разбирать старые бумаги, то нашла в них доказательство того, что она – она сама, а не невольная присвоительница чужого паспорта. Вот документ, приводимый нами с правописанием подлинника, из которого явствует, что Жорж Санд родилась именно в 1804 г. и именно 1-го, а никак не 5-го июля.

В одной из метрических книг, в сакристии церкви St. Nicolas des Champs, значится[55]:

«L'an mil huit cent quatre, le 2 juillet, a été baptisée Amandine-Aurore Lucie, fille légitime de Maurice-François Dupin, et de Antoinette-Sophie-Victoire de-La-Borde, rue Meslée № 15.

Le parrain, Armand-Jean-Luis Maréchal, et la marraine Marie-Lucie de-La Borde, tante de l'enfant».

(«Лета тысячу восемьсот четвертого, июля 2-го, была крещена Амандина-Аврора-Люси, законная дочь Мориса-Франсуа Дюпена, и Антуанетты-Софии-Виктории де-Ла-Борд, с улицы Мелэ, № 15. Восприемником был Арман-Жан-Луи Марешаль, a восприемницей Мария-Люси де-Ла-Борд, тетка младенца...»).

Все в той же «Истории» Жорж Санд говорит, что рождение ее почти не стоило страданий ее матери, которая, принарядившись в розовое платье по поводу какого-то семейного торжества, преспокойно и превесело танцевала в дружеском кружке под звуки скрипки, на которой играл молодой Дюпен. В середине какой-то кадрили она почувствовала приближение родов, незаметно вышла в другую комнату, и вскоре сестра ее пришла сообщить молодому мужу, продолжавшему играть, что у него родилась дочь. На другой день эта же юная тетушка, вместе со своим женихом Марешалем, и крестила новорожденную девочку, которую назвали в честь бабушки Авророй и в честь тетушки – Люси.

На крестины Спящей Красавицы (которую, кстати, тоже звали Авророй) собралась целая дюжина добрых фей со злой ведьмой в придачу, и над колыбелью ее раздался целый хор добрых пожеланий, но и зловещее предсказание колдуньи. Единственная крестная Авроры Дюпен, наивно толкуя приметы, сопровождавшие рождение маленькой племянницы, – розовый цвет платья матери и звуки музыки, – предсказала девочке «счастливую жизнь». Но над простой тростниковой корзинкой, в которую, вместо колыбели, уложили новорожденную дочку Дюпенов, невидимые, но могущественные, царили тоже своего рода волшебные силы, и хотя добрых предзнаменований на грядущую жизнь для маленькой Авроры было тоже больше, чем зловещих, зато и не по одному капризу злой волшебницы надлежало будущей Жорж Санд испытать со временем треволненья и пройти через целый ряд невзгод и несчастий.

Аврора Дюпен принесла с собой на свет самое удивительное соединение разных качеств и недостатков, наследственных пороков и гениальных черт, которые, то развиваясь и усиливаясь в целом ряде поколений, то видоизменяясь под влиянием пришлых элементов и ослабевая, в ней достигли как бы высшего своего выражения. Являясь в своей «Истории» задолго до Эмиля Золя проповедницей теории наследственности, – мы полагаем, что не без задней мысли и pro domo sua[56], – Жорж Санд на самом деле блестящими образом доказывает то положение, что каждый из нас есть как бы продукт целого ряда поколений, и что отсюда все пороки и добродетели, все добрые и злые дела наши как бы заранее предопределены и в гораздо меньшей степени зависят от нашей личной воли или воспитания, чем от наследственных черт нашей физической и нравственной природы. Весь первый и часть второго тома «Истории» посвящены рассказу о прадеде, прабабке, деде, бабке, отце, матери и др. родственниках Жорж Санд и переписке между бабкой и отцом нашей героини. Некоторые наивные читатели сетовали на такие «длинноты», некоторые более недоброжелательные, чем «проницательные» критики, усмотрели в таких «длиннотах» исключительно коммерческий неблаговидный расчет Жорж Санд и ее издателя, Эмиля де Жирарден. Очень немногие[57] оказались в действительности «проницательными» настолько, что уразумели цель Жорж Санд. Действительно, в своей «Истории» Жорж Санд очень ловко дает внимательному читателю ключ к проникновению своего характера, темперамента, всего своего внутреннего склада, рассказывая подробно о целом ряде своих предков, останавливаясь на разных их чертах и подчеркивая те или другие подробности или анекдоты из их жизни.

Не вдаваясь в эти подробности и не пересказывая всего того, что всякий может сам прочесть в «Истории моей жизни», мы передадим в кратких чертах генеалогию Авроры Дюпен и затем остановимся на тех чертах этих предков, которые, несомненно, перешли в ослабленном или усиленном виде и к самой Жорж Санд.

Прежде всего останавливаем внимание читателя на том числе незаконных союзов и рождений и том целом ряде побочных сестер и братьев, мирно проживающих под одной кровлей с законными, и отцов и матерей, усыновляющих чужих детей и с необыкновенной легкостью примиряющихся с прошлым своих супруг и супругов, которые из поколения в поколение встречаются в семье, ведущей свое начало от Августа II, и вступающей в союзы с такими же ненормальными, странными семьями. Ненормальность, странность и непрочность семейной обстановки являются как бы фатальной принадлежностью не только прямых предков Жорж Санд, но даже и большинства породнившихся с ними так или иначе семей. Один из английских биографов Жорж Санд[58] справедливо указывает на это обстоятельство, как на оправдывающее весьма многое и в жизни самой Жорж Санд, и в ее взглядах на так называемую «свободу чувства», и на ту легкость, с которой она относилась к ним. Тут сказался не один фамильный чувственный и страстный темперамент, но и примеры, виденные с детства, та атмосфера некоторой нравственной распущенности, в которой росла девочка в семье, где и у отца и матери были дети от каких-то неизвестных жен и мужей, где все это было известно всем и каждому, и совершенно простым и естественным считался порядок вещей более чем странный. Эти впечатления и бессознательные выводы неизгладимо врезались в душу Жорж Санд, и даже уже в старости, будучи идеальной матерью и бабушкой, предъявляя и к самой себе и к другим строжайшие нравственные требования, Жорж Санд не могла отделаться по отношению к вопросам так называемой физической любви от известной снисходительности, с которой она судила разные романы и связи окружавших ее молодых друзей и родственников. Мы не имеем возможности рассказывать читателям известные нам по этому поводу факты и речи, чтобы не затрагивать лиц еще живущих, но не можем не передать то странное впечатление, которое производили на нас эти рассказы – без тени недоброжелательства, а наоборот, выставлявшие «широту взглядов» и снисходительность Жорж Санд по отношению к бедному греховному человечеству. И мы тут видим гораздо сильнейшее влияние наследственных привычек мысли и первоначальных впечатлений детства и юности, чем влияние позднейших романтических теорий 30-х годов.

Итак, обращаясь к родословной Авроры Дюпен, мы узнаем, что она происходила по прямой линии от Августа II, курфюрста саксонского и короля польского. Одним из бесчисленных незаконных детей его, сын известной в свое время красавицы, графини Авроры фон Кёнигсмарк, был еще более известный маршал Мориц Саксонский, знаменитый победитель при Фонтенуа, неудачный претендент на руку Елизаветы Петровны и Анны Иоанновны, но счастливый любовник Адриенны Лекуврер и многих других дам и девиц, и в числе их и некоей Марии Ренто, певшей в опере под именем девицы Верьер.

От связи с Морицем Саксонским у девицы де Верьер родилась дочь Мария-Аврора, сначала занесенная в церковные книги как дочь какого-то мелкого горожанина, но впоследствии актом парламента признанная дочерью маршала Саксонского и потому получившая фамилию де Сакс. Порученная маршалом попечению его побочной племянницы, Дофины[59], Мария-Аврора Саксонская была сначала помещена на воспитание в монастырь Сен-Сир, a затем и вообще находилась под постоянным наблюдением своей царственной кузины. Неизвестно, благодаря ли этому обстоятельству, или просто потому, что Мария-Аврора не наследовала опасного темперамента батюшки и легкомыслия матушки, но дочь прославившегося своими невероятными любовными похождениями Морица Саксонского составляет блестящее исключение среди своих предков и потомков: в ее жизни не только не было никаких незаконных, но и вообще никаких романов, а наоборот, будучи дважды замужем, она оба раза вступала в так называемый «благоразумный» брак. Пятнадцатилетней девушкой она была выдана за графа Горна, незаконного сына Людовика XV, никогда не была его женой, спасенная от ужасных последствий этого брака старым камердинером графа, пожалевшим бедную девушку и предупредившим ее брата; а через 3 недели после свадьбы она уже овдовела, потеряв мужа, убитого на дуэли среди празднеств, сопровождавших его вступление в должность наместника одного из прирейнских владений французского короля. Тогда юная вдова-девица сначала вернулась к матери, a затем, по настоянию Дофины, поселилась в Abbaye aux Bois. Лишь по смерти Дофины она вновь вернулась к матери, которая вместе со своей сестрой, тоже отставной актрисой, покончив со своими театральными и иными подвигами, мирно доживала свой век, окруженная разными, более или менее литературными приятелями, проводя время в чтении избранных поэтических и философских сочинений, в занятиях музыкой, домашними спектаклями, шарадами и т. д. Мария-Аврора прожила с матерью около 15 лет, тоже занимаясь литературой, музыкой, играя на домашних спектаклях и постоянно общаясь с самыми культурными и интеллигентными людьми своего времени. Осыпаемая мадригалами разных своих друзей, окруженная поклонением разных завсегдатаев девиц Верьер с их более чем легковесной моралью XVIII века, Мария-Аврора, тем не менее, «сохранила в неприкосновенной чистоте свои белоснежные перышки». А в 30 лет она сочла за благо выйти замуж за весьма богатого и весьма любезного старичка, Дюпена де-Франкейль, с которым прожила десять счастливых лет, после чего сей, по ее мнению идеальный, супруг умер, оставив вдове единственного сына, имение Ноган, большое состояние, но и большое количество долгов, ибо жил он, «как живали в старину», стараясь сделать из жизни прежде всего нечто приятное для себя и близких и мало заботясь о будущем: «Après nous le déluge[60]«. В «Истории моей жизни» мы находим превосходное изображение этого изящного и любезного представителя старого режима и его беспечальной жизни, посвященной занятиям литературой, искусствами и всевозможным утонченно-культурным наслаждениям. Он и рисовал, и занимался ручным трудом, и играл на скрипке, много читал, следил за современной многознаменательной литературой и был знаком со всеми лучшими людьми своего времени (Руссо был даже одно время его секретарем). Никогда не был он праздным, скучным или больным, считая «сие три» неприличными для порядочного человека, и потому скрывал свои болезни до самого своего последнего часа. А прежде всего он заботился, чтобы его молодая жена никогда с ним не скучала. Этого он вполне достиг, и она всегда с умилением вспоминала о своем старом муже. Но когда после его смерти она захотела привести в порядок свои дела, то узнала, что половины состояния уже не существует. Уплатив все долги, госпожа Дюпен де-Франкейль всю жизнь посвятила воспитанию своего обожаемого сына, в гувернеры к которому пригласила некоего аббата Дешартра, впоследствии, после революции, снявшего рясу, предавшегося изучению естественных наук и медицины, сделавшегося весьма порядочным хирургом и бывшего затем учителем и воспитателем и самой Жорж Санд. Он был беззаветно предан госпоже Дюпен, ее сыну, а потом и внучке. К нему мы еще не раз вернемся.

Юный Морис Дюпен рос в той же культурной атмосфере, как и его мать, занимался искусствами (у него был, вероятно унаследованный – и от матери и бабки, и от отца, – большой музыкальный талант, он отлично играл на скрипке и страстно любил театр). Мать его обожала, и он платил ей тем же. Буря революции, разразившаяся с одинаковой силой над добрыми и злыми, над противниками освободительных идей, как и над поклонниками их (а к ним принадлежала и г-жа Дюпен, которая не только пробавлялась, как большинство людей ее круга, списыванием памфлетиков на Марию Антуанетту и повторением разных недоброжелательных либеральных сплетен, но и серьезно сочувствовала идеям Вольтера и Руссо), эта буря чуть не погубила семью Дюпенов, подвергла их и обыскам, и арестам и заключению – всему тому, что они, вместе с другими свободомыслящими дворянами своего времени, осуждали в старом режиме, и что теперь практиковалось представителями нового порядка вещей. Хотя, в конце концов, Дюпены вышли здравыми и невредимыми из этих испытаний, но прежнее нормальное течение жизни было нарушено, а главное, было прервано, и навсегда, правильное воспитание шестнадцатилетнего Мориса Дюпена. Вскормленный матерью в духе восторжествовавших теперь идей «равенства, братства и свободы» (что не мешало ей с ужасом видеть проведение этих идей в жизнь посредством гильотины и всяческих насилий тех времен), он уже в следующем году поступил в ряды республиканской армии; сначала он был простым солдатом под знаменами Массены, а потом ординарцем при генерале Дюпоне; перенес все трудности республиканских, а потом наполеоновских походов, с 1796-го по 1808 г.; побывал и в Германии, и в Италии, и в Испании; был ранен; был в австрийском плену; наконец, был блестящим адъютантом блестящего Мюрата и умер внезапно, еще совсем молодым человеком, сброшенный испугавшейся чего-то лошадью, в то время, как между двумя походами гостил у матери в Ногане, в 1808 г. Из его переписки с матерью видно, что это был жизнерадостный, немного легкомысленный, но великодушный и честный юноша, художественная и непосредственная натура и истинный тип отважных воинов республики.

Во время итальянских походов он познакомился с хорошенькой и бойкой девицей Софией-Антуанеттой-Викторией Делаборд, состоявшей при каком-то старом генерале. Старый генерал был богат, а у молодого офицера, не оправившегося от раны и бывшего почти без копейки по возвращении из плена, было лишь любящее сердце и приятная наружность, и, тем не менее, старый генерал получил чистую отставку, и София Делаборд последовала за Морисом Дюпеном во Францию. Связь эта оказалась гораздо серьезнее, чем можно было заключить по ее довольно-таки легкой завязке, и серьезнее, чем она, вероятно, показалась вначале госпоже Дюпен, не только знавшей обо всех почти похождениях сына, но даже воспитывавшей ребенка, который произошел от одной из прежних мимолетных связей молодого Дюпена, – того самого побочного брата Жорж Санд, Ипполита Шатирона, с которым она была так дружна. Когда София Делаборд оказалась беременной, Дюпен решил жениться на ней. Госпожа Дюпен, разумеется, ужаснулась, узнав о таком решении сына, и пустила в ход все законные и незаконный средства, чтобы расстроить этот брак. Прошлое Софии Делаборд (как это ни старается замазать Жорж Санд, которая, может быть, лучше сделала бы, если б вовсе не говорила о нем), это прошлое было более чем сомнительно, но и в настоящем София-Антуанетта была действительно вовсе не пара для сына изящной, образованной и развитой г-жи Дюпен. Напрасно разные биографы Жорж Санд (особенно наши русские писатели с 50-х по 80-ые годы) усматривают в том сопротивлении, которое встретил брак Дюпена со стороны его матери, только «аристократические предрассудки чопорной старухи» и т.п. Мы вскоре увидим, насколько она была права, а понять ее чувства мы можем уже и теперь. Может быть, Дюпен и сам убедился бы в том, что мать его права, если б мать могла спокойно с ним поговорить и доказать ему, насколько его выбор неудачен. Но дело повели слишком грубо. Разные доброжелатели, а особенно Дешартр, своими сплетнями, медвежьими услугами и чересчур ревностной помощью госпоже Дюпен в ее стараниях добиться расторжения этого брака окончательно испортили все, поселили временную вражду между матерью и сыном, и не только не заставили молодого Дюпена отказаться от приведения в исполнение своего намерения, но даже ускорили его. В начале июня 1804 г. (16-го прериаля[61]), менее чем за месяц до рождения будущей Жорж Санд, Дюпен, тайком от матери, подписал свой брачный контракт с Софией Делаборд перед мэром второго парижского округа. В 1804 году гражданский брак в мэрии имел первенствующее значение с точки зрения закона, и потому, когда узнавшая о браке госпожа Дюпен поспешила в Париж, чтобы расторгнуть его, то, к огорчению своему, убедилась, что так как все требуемые законом формальные условия были соблюдены, то брак этот вполне законен и нерасторжим. Отметим при этом теперь же тот странный факт, что в то время как София Делаборд, которую партийные биографы хотят выставить как представительницу свободных стремлений нового времени, смотрела на брак, заключенный в мэрии, как на пустую формальность, и не считала себя замужем, пока не была обвенчана в церкви, – Мария-Аврора, эта «преисполненная разными предрассудками старая аристократка», как величают ее те же биографы, смотрела на церковный брак с точки зрения философов XVIII в., считала его «ненужным обрядом», и впоследствии лишь по настоянию невестки присутствовала в церкви при совершении этого «обряда» над молодыми Дюпенами. Но мы забежали вперед, и в ту минуту, на которой остановился наш рассказ, она и слышать ничего не хотела о непокорном сыне и не пускала его к себе на глаза.

Прошло несколько месяцев. И вот молодой отец Авроры Дюпен пустился на хитрость, с целью смягчить мать и зная, какое нежное сердце таится в ее груди. В один прекрасный день привратница дома, где жила Мария-Аврора, принесла и положила на колени старушке крошечную, но здоровенькую девочку, говоря, что это ее внучка, временно порученная ее попечениям. Старушка стала ласкать девочку, играть с ней, согрела ее у своей груди, и вдруг в этой черноглазой крошке ее сердце угадало дочь обожаемого сына. Она была потрясена, оттолкнула девочку, хотела отослать ее немедленно. В эту минуту молодой Дюпен, ожидавший внизу решения судьбы, вбежал в комнату по знаку привратницы, упал на колени перед матерью – и получил полное прощение. В знак примирения Мария-Аврора надела на крошечные пальчики девочки то рубиновое кольцо, которым она играла, с наставлением передать его матери малютки, что Морис Дюпен, разумеется, свято исполнил. Через несколько времени Мария-Аврора согласилась и увидеть невестку, a затем возвратилась в Ноган, а молодые супруги, осенью обвенчавшиеся и в церкви, остались жить в Париже.

Вскоре Морис Дюпен вновь должен был идти в поход, a София осталась с Авророй и со своей старшей незаконной дочерью Каролиной в маленькой квартирке на улице Гранж-Бательер, где Жорж Санд и провела свои первые годы, в самой скромной обстановке мелкого буржуазного парижского круга.

Остановимся теперь на тех чертах темперамента, характера и склада ума и натуры, которые Жорж Санд несомненно наследовала от своих предков, и которые она сама в своем рассказе о них как бы мысленно отмечает курсивом. Август II, которого Жорж Санд довольно сдержанно называет «le plus étonnant débauché de son temps», передал сыну свою чувственную и разгульную натуру и склонность к любовным похождениям. Но Мориц Саксонский, этот более чем развратный сын развратного XVIII века, доходивший в своих любовных приключениях до трагикомической потери престола из-за более чем сомнительной авантюры с какой-то митавской гарнизонной красавицей[62]), – этот самый Мориц Саксонский был, несомненно, натурой незаурядной, обладал умом выдающимся, склонным к широким обобщениям и оригинальным идеям. В своей походной палатке он мечтал о благе народном, строил утопические, но положительно проникнутые социальным духом системы, долженствовавшие насадить лучший порядок вещей в европейских странах, и даже в вопросы специально-военные он вносил тот дух критики и высшей гуманности, который всегда влечет за собой реформы. Неудивительно ли например, что этот Кондотьер XVIII столетия уже помышлял о всеобщей воинской повинности всех граждан (взамен тогдашней системы рекрутских вербовок) и оставил по этому поводу прелюбопытную записку. Эти политико-экономические и социальные тенденции Морица Саксонского, разумеется, не были оставлены без внимания его правнучкой, и она с видимым удовольствием распространяется о них в VI главе 1-го тома «Истории моей жизни».

Дочь Морица Саксонского наследовала от своих родителей их счастливые черты, не унаследовав их пороков и слабостей. К ней не перешло легкомыслие матушки – жизнерадостной девицы Верьер, но перешел ее музыкальный талант и любовь к литературе и литературным занятиям. Она была отличной музыкантшей, превосходно пела и была впоследствии не только первой наставницей своей внучки в фортепьянной игре, но и в музыке в широком смысле слова. Кроме того, эта типичная представительница свободомыслящих женщин своего времени, проникнутая идеями энциклопедистов, презиравшая все обряды, суеверия, все «неразумное», приветствовавшая всякое завоевание в области «свободного духа» – в течение всей своей жизни занималась умственным трудом, читала, делала извлечения, выписки, резюме прочитанного, – и тетради, полные этих выписок и заметок, свидетельствуют о ее серьезно направленном и сильном уме. Это направление ума, склонного к систематизации и вопросам социально-философского характера, Мария-Аврора, несомненно, унаследовала от Морица Саксонского, к счастью, вовсе не унаследовав его страстного темперамента. Из всех страстей она знала лишь материнскую любовь, хотя можно, пожалуй, отметить, что в эту материнскую любовь сначала к сыну, а потом к внучке, она вносила элементы страсти – ревность и нетерпимость. Свою музыкальность и литературность она передала и сыну, Морису Дюпену, который, однако, унаследовал с ее кровью, скачком через поколение, страстную и чувственную натуру деда. А папенька, Дюпен де Франкейль, бывший в свое время большим любезником и дамским кавалером, передал ему эту «любезность» и некоторую милую легкомысленность. Письма Мориса Дюпена к матери во время ее заключения в тюрьме, а особенно письма его с театра военных действий, свидетельствуют о положительном литературном даровании. Недаром Жорж Санд напечатала их в таком большом количестве; всякий внимательный читатель невольно говорит про себя: «А, теперь мне понятно, почему Жорж Санд с первого своего шага на литературном поприще была такой превосходной стилисткой, понятна та легкость, с которой она писала, это было все врожденное, писательство было у нее в крови».[63]

Но не от отца, а опять-таки скачком через поколение, от бабки, унаследовала Жорж Санд несколько дидактический, склонный к систематизации и утопиям ум.

Увы, Жорж Санд также справедливо говорит, что всякий из нас еще теснее, чем с отцом, связан кровными узами с матерью. А матерью Жорж Санд была страстная, необузданная никаким воспитанием, довольно примитивная, вульгарная натура, талантливая и живая женщина, но почти полудикое существо, жившее инстинктами, воображением, экзальтированное и неуравновешенное, не отличавшееся никакими тонкими нравственными чертами, которые могли бы в дочери умерить опасный, чересчур горячий темперамент отца.

Кажется, нам не надо вновь писать генеалогическую таблицу семьи Августа II с пометками, вроде тех, что украшают собою родословное дерево Ругонов («прапрадед и прапрабабка грубо-чувственные натуры», «прадед – сильная индивидуальность и утопический ум», «прабабка – музыкантша», «бабка – сильный ум и литературные наклонности», «отец – страстная и художественная натура, музыкальный и литературный талант», «мать – примитивная натура, темперамент неуравновешенный, экзальтация и перевес воображения» и т. д.) – для того, чтобы читатель не нашел неправильным следующего заключения из всего предыдущего, из всех этих посылок:

Жорж Санд – горячее сердце, полное глубочайшего альтруизма; ум холодный, склонный к системам и обобщениям, но неспособный противодействовать какой-нибудь страсти или утопии; темперамент чувственный и страстный; натура художественная в широком смысле слова; экзальтированное воображение; литературный талант чистейшей воды.

Таковою Жорж Санд и была в действительности. Итак, она уже явилась на свет натурой исключительной, одаренной редкими духовными дарами, но и опасными наследственными чертами. Воспитание ее – если таковое у нее было! – та общественная атмосфера, в которой прошли ее первые годы (совпавшие с первыми годами Империи), годы, преисполненные резких перемен в образе жизни, обстановке и проходившие в скитаниях и постоянных переходах из одной среды в другую: из мелкого, простенького и серенького мирка буржуазной материнской родни Авроры Дюпен в мир отживающего, но очень изящного и интеллигентного высшего общества конца прошлого века, представительницей которого являлась ее бабка, или в блестящую, шумную военную среду сподвижников Наполеона, которой принадлежал ее отец, – все это сделало эту исключительную натуру еще более индивидуальной и направило ее необыкновенные природные черты и по пути необычайному.

ГЛАВА III.

– Детство и отрочество. (1804 - 1817).

Первые три года жизни Авроры Дюпен прошли в маленькой квартирке молодых Дюпенов на улице Grange Batelière. Вскоре после рождения дочери молодой офицер принужден был вернуться в армию, a София-Антуанетта осталась одна с маленькой Авророй и своей старшей незаконной дочерью Каролиной. Она вела в те годы самую замкнутую и скромную жизнь, видясь лишь с сестрой Люсиль, вышедшей замуж за своего кума Марешаля и жившей в Шальо[64]), да с некоторыми ближайшими друзьями и знакомыми, наиболее близким из которых был некто Пьерре, добрый буржуа, как собака преданный Софии и ее мужу, всегда очень заботившийся о маленькой Авроре и ее сестре. Изредка предпринимались какие-нибудь прогулки в окрестности Парижа, или всей компанией шли в театр, но по большей части Софья сидела дома, шила или хозяйничала, а девочки тут же подле нее играли, или бегали по двору с разными соседскими детьми, водили хороводы и распевали простые народные песни. Аврора отчего-то не могла равнодушно слышать одну из этих песенок, очень известную даже русским детям:

Nous n'irons plus au bois,

Les lauriers sont coupés... etc.

которая производила на нее непонятно-грустное впечатление – впечатление какой-то утраты чего-то прекрасного. Вот первое, смутное проявление поэтического чувства в будущем поэте, которое можно отметить.

Потом Каролину отдали в пансион, а молодая мать, боявшаяся отпускать крошечную Аврору одну на улицу и слишком занятая для того, чтобы специально присматривать за ней, изобрела остроумный способ для того, чтобы девочка, не убегая никуда, позволяла ей заниматься своими хозяйственными делами. Она устраивала нечто вроде загородки из четырех стульев, ставила в середину, вместо скамейки, маленькую холодную грелку (которую парижские простолюдинки ставят зимой под свои стулья), и Аврора, уже чуть не с самых первых месяцев жизни проявлявшая необыкновенную наклонность мечтать, «грезить с открытыми глазами», проводила целые часы в этой загородке, то рассказывая сама себе какие-то бесконечные сказки, то разыгрывая целые фантастические эпопеи в лицах. Она никогда не скучала, как бы долго мать ни оставляла ее среди четырех стульев. Аврора рассказывала себе какой-то бесконечный роман, в котором она отрывки сказок, песен и мифологических рассказов матери сплетала самым фантастическим образом. Удивительно, что уже тогда ее мать и тетка замечали, что Аврора любит «длинноты», и что ее герои произносят нескончаемые монологи. Часто тетка спрашивала девочку: «Ну что, твой принц все еще не выбрался из леса?» или: «Ну что, скоро ли твоя царевна кончит надевать свое платье со шлейфом и свою корону?» Очень характерно – если верить Жорж Санд на слово – для будущей великой писательницы и содержание этих романов. «В них было мало злых существ, – говорит она,[65] – и никогда не было больших несчастий, все устраивалось под влиянием общей идеи, – светлой и оптимистической, как детство...» Когда Авроре надоедало рассказывать, она затихала и принималась о чем-то мечтать, и целыми часами способна была неподвижно просидеть на своей скамейке-грелке, уставившись в одну точку и упорно о чем-то размышляя. Иногда родные, застававшие девочку в состоянии такого оцепенения, удивлялись и беспокоились. Но София-Антуанетта останавливала их словами: «Оставьте ее в покое. Я могу работать, только когда она сочиняет свои романы между четырех стульев»[66].

София немало способствовала развитию воображения и даже художественному инстинкту ребенка. Она была сама простая, но поэтическая и экспансивная душа, любила то петь песни своим звонким голоском, то рассказывать сказки, причем немилосердно перемешивала религиозные предания с мифологией и волшебными сказками в точном смысле слова. Сознательно или бессознательно она находила, что фантастический элемент необходим для детей, и что мир сказочных грез гораздо понятнее и сроднее детскому миросозерцанию, чем трезвая прозаическая правда. У Софии было и врожденное чувство красоты, и она первая заронила в душу будущей Жорж Санд любовь к природе. Гуляя с девочкой или, впоследствии, проезжая с ней по какой-нибудь незнакомой стране, она постоянно останавливала ее внимание то на причудливой форме румяных вечерних облаков, то на свежести и блеске красок простого полевого цветка, то на грозных очертаниях придорожных скал. А маленькая Аврора, открытая детская душа которой, как все детские души, жадно ловила все впечатления бытия, с особенной чуткостью отзывалась на все впечатления художественные. Услышанный ею впервые звук флейты какого-то скромного меломана, предававшегося в верхнем этаже своим музыкальным упражнениям, поверг девочку в какой-то столбняк от восхищения. Всякое новое необыкновенное слово, всякий новый образ действовали на нее необычайно сильно. Целыми часами она мечтала, как сама говорит, о каком-то таинственном «серебряном яйце», про которое мать пела, баюкая ее; это яйцо казалось ее детскому воображению верхом прекрасного и желанного.

Так росла она в маленькой парижской квартирке.

Но вот внезапно приезжал на побывку домой молодой адъютант Мюрата; квартирка на улице Grange Batelière наполнялась шумным и бодрым молодым народом; звучали веселые и громкие голоса; блестели расшитые по всем швам мундиры; звенели шпоры; слышались воодушевленные рассказы о победах, о трудностях походов, о храбрости офицеров, о геройстве солдата, и о нем, о нем! Едином, великом! С восхищением внимала девочка этим отголоскам великой эпопеи, и, глядишь, уже все эти рассказы воплощались в играх детей. Маленькая фантазерка со своей сестрой Каролиной, кузиной Клотильдой и другими детьми изображала то битву, то ночное отступление по разным страшным местам, то форсированный марш вперед через воображаемые горы и пропасти. Стулья, шкафы, ковры и диваны – все шло в дело; квартира загромождалась неприступными укреплениями из столов и комодов, оглашалась победными кликами, а поля сражений в квадратную сажень длины бывали усеяны истерзанными трупами кукол. А сама Аврора непременно изображала героя времени – Наполеона! Это имя, этот образ постоянно носился над нею. Однажды, когда она с матерью и Пьерре гуляла, по улице проезжал Наполеон. Девочку подняли высоко над толпой. Наполеон взглянул в их сторону. Аврора увидела ясный, проницательный, не забывающийся взгляд удивительных глаз. А мать ее воскликнула в восторге: «Он на тебя посмотрел», с твердой верой, что один этот взгляд приносит счастье. В другой раз – Жорж Санд отчетливо помнит это – когда дети играли в садике в Шальо, за высокой оградой раздались клики, топот лошадей, возгласы, и шумно, хоть и невидимо, пронесся блестящий кортеж. Маленькая девочка, с утра до вечера слышавшая о великом человеке, тотчас догадалась, кого приветствовала толпа за высокой оградой. Так приветствовать могли только его! Не в этих ли детских играх, пародировавших грандиозную эпическую сказку, известную под названием Наполеоновской эпохи, не в том ли восторге, с которым вокруг Авроры встречалось всякое появление великого человека в столице и запоминался всякий его взгляд или жест, не в этой ли атмосфере поклонения маленькому корсиканцу кроются корни тех несомненно бонапартистских симпатий, которые в течение всей жизни и несмотря на все позднейшие сознательный республиканские убеждения, бессознательно теплились в душе Жорж Санд и проявлялись не раз по адресу тех или других потомков великого Наполеона. Одной половиной своей натуры Жорж Санд, как она сама часто любила повторять, принадлежала простому народу, и во многих из ее тогдашних воспоминаний и рассказов слышатся отголоски той, сложившейся в народе, наполеоновской легенды, которую так мастерски, так горячо, так неподражаемо пересказал нам Бальзак устами старого солдата в «Napoléon des champs» в своем “Médecin de Campagne». Из сознательно и бессознательно воспринятых впечатлений этой же военной среды впоследствии создались необыкновенно жизненные типы военных в произведениях Жорж Санд.

Кончался срок отпуска; молодой адъютант возвращался к своему посту; в квартире на улице Grange Batelière наставали тихие дни, лишь изредка разнообразившиеся поездками в Шальо. Аврору часто отправляли туда или обратно со знакомой молочницей, которая помещала Аврору и ее кузину Клотильду в громадные корзины, привязанные на спину осла, носившего молоко в город. В Шальо дети резвились в саду и, как и в Париже, играли в войну, изображали подвиги наполеоновских войск при переходах через крутые горы, топкие болота и быстрые реки.

Вскоре, однако, пришлось Авроре познакомиться и в действительности если не с самыми сражениями, то с трудностями походов и походными сценами. В 1807 году Дюпен должен был сопровождать Мюрата в испанском походе. София-Антуанетта, и скучая, и ревнуя мужа, – который, кажется, иногда подавал к тому повод своим поведением, в сущности, однако, безупречным, но по виду легкомысленным, – решилась последовать за мужем в Мадрид. В то время она была беременна, и с ее стороны было довольно безрассудно рисковать здоровьем, своим и ребенка, но, тем не менее, она, вместе с Авророй и одной знакомой дамой, тоже ехавшей к мужу в Испанию, выехала в коляске из Парижа и, после утомительного, а подчас и не вполне безопасного путешествия, запыленная и измученная, прибыла в Мадрид, где и поселилась в предоставленном Мюрату с его штабом покинутом дворце Годоя, князя Мира (Godoy, principe de la Paz).

Нам нечего подчеркивать значения тех впечатлений, какие вынесла из этого путешествия отзывчивая натура маленькой четырехлетней мечтательницы, уже между четырех стульев находившая пищу для своих фантастических грез.

Почти в те же годы, немного позднее, другой ребенок, другой великий поэт Франции совершил то же самое путешествие с матерью из Парижа в Мадрид к отцу, который, как Мюрат дворец Годоя, занимал дворец Массерано, тоже оставленный испанцами. Испанские впечатления маленького Виктора Гюго были так сильны, что отразились много лет спустя на его испанских драмах и стихотворениях, придали им особую яркость, тот отпечаток чисто испанской грандиозности, силы, страсти и суровости, которым отличаются в Испании и природа, и люди, и чувства. Иногда же испанские воспоминания и прямо послужили ему образами, с которых он списывал свои лучшие сцены. Нет сомнения, что галерея старых портретов дворца Массерано[67], так поразившая его детское воображение, – потом, через много лет, воскресла в чудной сцене портретов в «Эрнани».

Жорж Санд не писала специально испанских вещей. Ей было и меньше лет, чем Гюго, когда она проезжала через мрачные пиренейские ущелья, через суровую, выжженную солнцем, поросшую агавами и кактусами и разоренную войною Кастилию, когда она бродила по грандиозным, пустынным залам некогда роскошного, а теперь заброшенного дворца, и шаги ее гулко раздавались в мертвой тишине угрюмых покоев, а собственный образ пугал девочку среди мертвой пустоты, отражавшейся в огромных зеркалах. Порученная попечениям денщика Вебера, – добродушного немца, имевшего маленький недостаток гоголевского Петрушки, так что девочка готова была оставаться целыми часами одна, лишь бы он был подальше, – Аврора свободно гуляла по всем комнатам. Иногда она выходила на балкон над залитой палящим солнцем мертвой площадью, и простаивала там долго-долго, вдыхая жгучий воздух и смутно догадываясь и размышляя о причинах этой пустоты кругом, о живших здесь прежде людях, о тех детях, – маленьких принцах, – брошенными игрушками которых она играла. Казалось, что сказки совершаются наяву, и что сама Аврора попала в заколдованный спящий дворец. Да и прекрасный сказочный принц был тут же во дворце! Это был сам Мюрат, раззолоченный, разодетый, элегантный, совершенно очаровавший маленькую фантазерку, которая прозвала его сказочным именем «принца Фанфарине», не догадываясь, конечно, о том, что в этом названии скрывается злейшая эпиграмма. Мюрат забавлялся своей маленькой поклонницей и назвал ее в шутку своим адъютантом.

И вот на маленького адъютантика надели мужской костюм: гусарские штанишки, расшитую по всем швам курточку, ментик, меховую шапку, сапожки со шпорами и даже маленькую саблю. Господа хулители Жорж Санд, приходившие впоследствии в такой ужас от ее мужского костюма, могут усмотреть в таком раннем знакомстве с удобствами мужского одеяния опасный прецедент и даже, может быть, вывести отсюда и некоторое объяснение того, почему и в некоторые позднейшие эпохи своей жизни (таких эпох было приблизительно 5) Жорж Санд так легко прибегала к услугам подобного переодевания. Но в 1807 г. Аврора Дюпен не столько была поражена утилитарной стороной своего мужского наряда, сколько его внешним блеском и красотой, а также и сходством своим с отцом, которого обожала, и Мюратом, которому поклонялась. К тому же, при мадридской жаре этот костюм был просто тяжел, и Аврора охотно сменяла его на черное испанское платье, составлявшее обыкновенное одеяние ее и ее матери в этом 1807 году.

Но вскоре наступил всему этому прекрасному времени конец. Началось знаменитое отступление французских войск из Испании. Госпожа Дюпен с детьми (в Мадриде у нее родился слепой и слабый ребенок) испытала на себе всю обратную сторону медали наполеоновских походов. Отступление было похоже на бегство. Измученные жарой, болеющие чесоткой, оборванные, полуголодные, возвращались во Францию победоносные войска. Не менее тяжело было и положение путешественников, находившихся среди этих войск и вынужденных ни на шаг не отставать от них в стране, где непокорное мужественное население по пятам преследовало отступавшего врага. Добродушные солдатики старались делиться, чем только могли, с бедной, беспомощной женщиной, озабоченной участью детей. И все-таки они не могли уберечь маленькую семью от жары, голода, жажды и болезни. Они радушно предлагали детям свою незатейливую похлебку; они поделились с ними и своей болезнью. Дети схватили жесткую чесотку, и в лихорадке, в жару, измученные, добрались наконец Дюпены до Ногана – беррийского имения старухи Дюпен, встретившей их с распростертыми объятиями. Она тотчас завладела Авророй, познакомила ее с ее незаконным братом Ипполитом, уложила ее в свою прохладную, покойную, громадную постель под балдахином и принялась ухаживать за девочкой с чисто материнской нежностью, пока София отдыхала в свою очередь. Кончились бедствия, путешествия, сказки. Начиналась новая, спокойная и, по-видимому, счастливая жизнь в тиши старого Ногана.

Но на первых же порах на маленькую семью обрушились одно за другим несчастья, а потом вскоре оказалось, что и вообще в Ногане жизнь этой семьи не будет ни спокойной, ни счастливой. Сначала умер маленький слепой брат Авроры, вероятно от слабости и чрезмерного утомления. Немного времени спустя Морис Дюпен, после какой-то маленькой семейной сцены поехавший верхом в Ла-Шатр на обед к добрым знакомым, возвращаясь ночью оттуда, был сброшен испугавшейся чего-то горячей лошадью на кучу камней и убит на месте.

Маленькая Аврора не могла понять всей тяжести обрушившегося на нее несчастья, но сильнее, чем кому бы то ни было, пришлось ей на себе испытать последствия этого удара, так неожиданно упавшего на ее семью. Невозможно описать ужаса, отчаяния и тоски, охвативших маленькое семейство Дюпенов. Мария-Аврора чуть не сошла с ума, никогда не могла вполне оправиться от этого потрясения, и вся ее последующая жизнь была одним воспоминанием об обожаемом сыне. София-Антуанетта горько упрекала себя за всякое ревнивое слово, сказанное мужу. Старик Дешартр, таивший под маской сурового педагога самое нежное сердце и обожавший своего воспитанника, был так поражен, что – как он сознавался впоследствии Авроре – из неверующего атеиста разом обратился в верующего, поверил в бессмертие души. До того мысль, что Морис навеки потерян, что он никогда его больше не увидит, была невыносима его любящему сердцу.

Маленькая Аврора могла бы просто зачахнуть между этими тремя существами, плакавшими с утра до вечера, погруженными в безнадежное горе. Но бабушка, несмотря на все свое отчаяние, не сделалась безучастной к крошечной внучке; она справедливо нашла, что ребенку вредно жить в этой тяжелой атмосфере слез и тоски, и тотчас распорядилась, чтобы в товарищи игр к Авроре привезли бы племянницу горничной Юлии – маленькую крестьяночку Урсулу. Через несколько дней эта Урсула поселилась в Ногане, и с первого же дня и в течение всей своей жизни была преданным другом Авроры Дюпен. В обществе Урсулы и Ипполита целые дни проводила Аврора в саду и полях Ногана. Ипполит был здоровый и резвый девятилетний мальчуган, вечно занятый самыми отчаянными предприятиями и шалостями, а Урсула – бойкая, говорливая и чрезвычайно самостоятельная девочка, сразу поставившая себя на совершенно равную ногу с Авророй. Их общество было в высшей степени благодетельно для этой последней, точно так же, как эти первые годы жизни в Ногане были необыкновенно полезны для ее здоровья: Аврора как бы отдохнула от всех недетских впечатлений предыдущих лет среди спокойного деревенского житья и нормальных детских интересов, игр и шалостей. Два года прожили Дюпены безвыездно в Ногане, и эти два года прошли для Авроры очень счастливо и спокойно, особенно если сравнить их с тем, что ожидало ее в будущем.

Лет пяти мать выучила девочку читать и, едва усвоив механизм чтения и самостоятельно прочтя первую сказку, Аврора пристрастилась к чтению и принялась поглощать все те книжки, которые ей давали: и сказки Перро, и Беркена, и сокращенную мифологию, и даже романы госпожи де Жанлис. Эти последние, впрочем, большею частью читала девочке вслух София-Антуанетта, а маленькая Аврора слушала, сидя перед камином у ног матери и уставившись на зеленый экран, на котором колеблющийся свет угольев рисовал причудливые тени. Аврора смотрела то на экран, то на огонь, и ей казалось, что она видит фантастические замки, золотые розы, странные существа, изменявшиеся при всяком падении уголька, при всяком трепете теней. Вообще в эти годы необыкновенно сказывалось воображение будущей писательницы. То ей казалось, что нимфа и вакханка, нарисованные на обоях, оживают, принимаются бегать по карнизу, подбегают к кровати девочки, пугают ее и вновь убегают. То она целыми днями грезила о прекрасном принце, о феях, гениях, в существование которых она верила и появления которых ожидала.

Бабушка, как истая поклонница Вольтера, не особенно сочувствовала такому развитию воображения у ребенка, но София-Антуанетта инстинктивно понимала, что фантастический элемент сродни детской душе, и потому не только сама читала или рассказывала детям сказки, но даже принимала участие в разных затеях Авроры, а Аврора явно проявляла любовь и пристрастие ко всему таинственному. Однажды мать накрыла ее и Урсулу на том, что они старались из камешков и раковин создать какое-то подобие волшебного замка. София тотчас приняла близко к сердцу тщетные попытки девочки воспроизвести нечто прекрасное и непохожее на обыденную действительность; принялась немедленно сама за дело, выстроила девочкам маленький грот, убрала его мхом, плющом, цветами, украсила раковинами и розовыми камешками и даже, в довершение всего, устроила маленький искусственный водопад, – все это она сделала так, чтобы Аврора увидала лишь все готовым. Иллюзия получилась полная, грот показался Авроре верхом красоты и поэзии. София-Антуанетта угадала то смутное стремление к прекрасному, которое наполняло маленькую душу Авроры, и ту жажду самой творить нечто прекрасное, которая уже сказывалась в девочке. Аврора была глубоко убеждена, что грот должен всем казаться необыкновенно прекрасным, и очень огорчилась, что бабушка, которую пригласили полюбоваться на него, не проявила никакого восторга. Бабушка не могла разделять этих ребяческих забав с детьми, как София. A София, в течение всей своей жизни остававшаяся полуребенком, инстинктивно сумела понять только что указанную сторону духовной жизни девочки.

Мать была вообще ближе, чем бабушка, и доступнее девочке, которая понимала ее и страстно любила. Веселая, молодая, София-Антуанетта играла с детьми сама, копала с ними грядки, строила им разные штуки, вроде только что описанного грота, пела песни, рассказывала сказки, горячо целовала детей, а рассердившись, ничтоже сумняшеся, пребольно шлепала их по щекам, по рукам и по чему попало. Она не очень задумывалась над воспитанием девочки, или, вернее, ограничивалась тем, чем ограничиваются все женщины ее класса. Она заставляла девочку учить наизусть басни; рано, как мы видели, выучила ее читать; учила шить и вязать. О воспитании в широком смысле слова не было и речи. Но по своему развитию и интересам София была так же близка к ребенку, как близки детям всякие няньки, горничные и кухарки, с которыми дети образованных классов, вероятно, именно потому и любят проводить время, часто вопреки всяким запрещениям, что менее чувствуют относительно них то моральное неравенство, которое чувствуют между самими собою и «большими».

Бабушка относительно Авроры являлась именно такой «большой». Она по-своему обожала внучку, но находила вредным проявлять эту любовь, а особенно вредным считала чересчур ласкать детей или быть с ними излишне близкой.[68] Как поклонница Руссо, она не признавала также возможным наказывать детей, и делала им замечания тоном, из принципа и по привычке сдержанным и холодным, внушавшим детям больше страха и уважения, чем самые яростные крики необузданной Софии-Антуанетты. Мария-Аврора хотела бы воспитать девочку согласно своим убеждениям, образовать ее ум и, прежде всего, направить его на путь разумности, т.е. привить ей то несколько рассудочное отношение к окружающему ее миру, которыми отличалась вся философия и наука прошлая века. Бабушка хотела бы изгнать из воспитания все фантастическое, дабы не развить воображения в ущерб этой рассудочности и не потворствовать никаким нелепым верованиям и суевериям. Она хотела бы также привить девочке хорошие манеры, развить ее вкус, познакомить ее с изящными искусствами. Одним словом, сделать из нее изящную и интеллигентную девушку, с выдержкой и тактом, свойственными лицам ее круга. Поклонница «Эмиля», бабушка также вовсе не хотела стеснять детских игр и вообще свободу детей, но не хотела бы, чтобы маленькая Аврора выросла не то деревенской дикаркой, не то парижской мещаночкой, вроде самой Софии-Антуанетты, полубезграмотной[69], занятой мелкими интересами, тряпками, преисполненной предрассудками, по-мещански тщеславной и хвастливой.[70]

С другой стороны, бабушка находила, что детей следует одевать просто, свободно и удобно, шила девочке просторные капотики из своих старых «душегреек» и водила ее с распущенными по плечам волосами. София-Антуанетта непременно желала одевать дочку по уродливой моде Empire, с талией под мышками и облизанными юбками, и не успокоилась, пока не причесала Аврору – опять-таки по моде – à la chinoise. Вот как рассказывает Жорж Санд об этой прическе: «Это была самая ужасная прическа, какую только можно было выдумать, и ее, наверное, придумали для лиц безо лба. Вам задирали волосы, зачесывая их «против шерсти», пока они не становились вертикально, тогда всю прядь закручивали на самой маковке, так что голова казалась удлиненным шаром, увенчанным маленьким шариком волос. Это напоминало кулич или тыкву, в которой паломники сохраняют воду. Прибавьте к этому безобразию мучение от волос, закрученных против шерсти; приходилось восемь дней переносить отчаянную боль и бессонницу, пока волосы не «привыкали», и их стягивали шнурком, чтобы их приучить, до того, что кожа на лбу была натянута, и углы глаз приподняты, как на картинках на китайских веерах».[71] Бабушка с отвращением глядела на эти безобразные эксперименты, девочке было больно и неловко, но она обожала мать и согласна была ради нее перенести какие угодно неудобства и мучения. А София и не помышляла о том, как неразумна была эта погоня за модой. В наше время она, разумеется, заслужила бы одобрение тех мамаш, которые в последние годы, вместо так долго державшейся апглийской манеры одевать девочек в короткие и свободные платьица, вдруг с увлечением принялись наряжать своих малюток в безобразные и неудобные длинные юбки Empire и завязывать им кушаки под мышками. Подобную мелочность и непонимание самых простых требований разумного воспитания София проявляла на каждом шагу. А старуха Дюпен – как более деликатная и благоразумная – предпочитала в таких случаях не спорить с невесткой, которая не поняла бы ее возражений, и которую она, со своей стороны, не понимала. Это были совершенно разные натуры. И вот теперь-то начало сказываться то значение, которое имела для всей жизни Авроры смерть ее отца.

Морис Дюпен, которого и мать и жена обожали, являлся связующим звеном между ними, тем семейным божком, на поклонении которому могли сходиться и мириться такие две крайние противоположности, какими являются Мария-Аврора и София-Антуанетта Дюпен. При жизни Мориса Дюпена они ревновали его одна к другой; каждая хотела бы владеть его сердцем безраздельно. После его смерти они перенесли эту страстную, требовательную и ревнивую любовь на его дочь и также хотели каждая владеть ею безраздельно. Отсюда целый ряд семейных сцен, жестокая борьба, отражавшаяся самым пагубным образом и на воспитании, и на характере, и на преждевременном развитии девочки; отсюда целый ряд тяжелых годов ее жизни, раннего разочарования, замкнутости в себе, недоверия к людям; отсюда те переходы от мрачной, угрюмой мечтательности к дикому, необузданному веселью, в которое она иногда ударялась, спасаясь от своих мрачных мыслей, – переходы, которые очень долго, почти до зрелого возраста, сохранились в характере Жорж Санд во всей своей силе. Да, смерть отца и жизнь между двумя такими несходными натурами, как мать и бабушка, не прошли даром в судьбе Жорж Санд.

Общее несчастие на время сблизило враждовавшие стороны, обе были совершенно поглощены своим страшным горем, а маленькая Аврора, как мы видели, почти предоставленная самой себе, беспечно играла с Урсулой и Инполитом. Но долго ужиться вместе мать и бабушка не могли, а еще менее каждая из них могла примириться с мыслью, что не от нее одной зависит все дело воспитания Авроры. Вначале с обеих сторон были прилагаемы все усилия, чтобы жить в мире и согласии; уступки были сделаны и со стороны потомки царственных предков, не могшей забыть о происхождении и прошлом невестки, и со стороны дщери парижских улиц, в чьей ненависти и презрении к «аристократам» слышались и отголоски только что прогремевшей революции, и инстинктивное недоброжелательство простонародья к барам. Натуры, воспитание, интересы обеих женщин были слишком различны, а единственный пункт, на котором обе сходились, – любовь к Авроре, – был как раз пунктом величайших преткновений и столкновений.

Начитанная, образованная бабушка, вечно занятая какими-нибудь умственными интересами, со спокойными привычками барыни-домоседки прошлого века, со спокойными манерами и речью, изящная, благовоспитанная, всегда владеющая собою, снисходительно-внимательная и приветливая ко всем, но сдержанная в проявлениях своих чувств, на первый взгляд почти холодноватая, и на вид истая англосаксонка: высокая, стройная, белокурая. И – необузданная, вспыльчивая, безграмотная, совершенно невоспитанная мать, – своего рода Madame Sans-Gêne, способная ко всему, а особенно ко всякому художественному и полухудожественному труду, вечно занятая разными домашними поделками; страстная, живая, бестактная; маленькая и черномазая, как испанка; вечная непоседа, вечно подвижная, бросающаяся от одного дела к другому; переходящая и в чувствах своих, и в их проявлениях от одной крайности к другой, от любви к ненависти, от злобы к обожанию, от ласки к брани и даже побоям; натура переменчивая, не могущая двух дней подряд надеть одну и ту же шляпку, обедать в одном и том же ресторане, не говоря уже дома. В одном эти две женщины сходились: они никогда не были праздными. Но в то время как Мария-Аврора читала, делала выписки и резюме прочитанного, музицировала, – София-Антуанетта шила, перешивала по пяти раз свои шляпки и тряпки, делала «чудеса из блонд и лент», клеила коробочки, умела и мебель обить, и сад насадить, и пирог состряпать, и разрисовать какой-нибудь ящичек, – одним словом, это были золотые руки, в которых все спорилось.

И бабка и мать эту любовь к труду передали Авроре, они с детства приучили ее никогда не быть праздной; бабка передала ей привычку и способность целыми часами отдаваться умственному труду; мать – умение все делать в домашнем обиходе, от стряпни до обивания мебели, и от шитья шляпок до изготовления фантастических костюмов для театра, ту поразительную «ловкость рук», которой Жорж Санд отличалась во все возрасты своей жизни. Гораздо позднее, в 1834 г., Жорж Санд в письме из Венеции к незаконному своему брату Шатирону с благодарностью вспоминала именно о том, как мать и бабушка, особенно эта последняя, с детства причили ее к труду, чему она приписывает и свою способность по меньшей мере 7 часов в день, а иногда и целые 13 часов, работать, не покладая рук. Стоит вспомнить то удивление, с которым прочли «Лелию» лашатрские друзья, которые знали Аврору Дюдеван как превосходную швею, отличную хозяйку, «на славу варившую варенье», и потому не подозревавшие в ней мрачного и разочарованного поэта. Стоит вспомнить рассказы Паджелло о том, какая неоцененная хозяйка и хлопотунья «на все руки» была Жорж Санд во время их жизни в Венеции (см. ниже, главу IX). Стоит вспомнить, чего только Жорж Санд не делала, живя с детьми и больным Шопеном на Майорке, где ей приходилось быть и кухаркой, и горничной, и сестрой милосердия, и аптекаршей, и учительницей – в стране, где невозможно было найти никаких удобств и никакого комфорта. Стоит вспомнить все рассеянные по ее изданным и неизданным письмам подробности и все воспоминания ее друзей за разные периоды ее жизни, от того времени, когда она рисовала по дереву табакерку для Орельена де Сез, и до той эпохи, когда, уже 70-летней старухой, она на глазах Анри Амика шила платья для внучкиной куклы или костюмы для театра марионеток сына, – чтобы с уверенностью сказать, что эта неутомимая писательница, удивлявшая всех своею плодовитостью, в остальное время успевала делать столько разного домашнего дела, сколько вряд ли делает самая заурядная и не занятая никакой «литературой» хозяйка дома. Этим, повторяем, она была обязана матери и бабушке, не позволявшим ей ни минуты быть праздной.

Но кроме этого общего отвращения от праздности, в натурах этих двух женщин все было различно, и столкновения между ними были неизбежны. Сначала эти столкновения были редки, потом стали случаться все чаще; в воздухе чувствовалась глухая вражда. Дешартр, никогда не могший простить Софие ту глупую роль, которую он сыграл, перестаравшись в своем усердии помешать ее браку с Морисом, и потому ненавидевший ее, подливал только масла в огонь и окончательно портил отношения между свекровью и невесткой. Эти отношения все обострялись, пошли в ход шпильки, язвительные замечания, презрительное молчание с одной стороны и резкие слова и даже выходки с другой. София не могла произнести имени свекрови – и часто при маленькой Авроре! – не сопроводив его какой-нибудь чисто-простонародной эпиграммой. Мария-Аврора с презрительной и холодной сдержанностью делала вслух какое-нибудь замечание по адресу «некоторых людей», причем девочка также отлично понимала, кто эти «некоторые люди». Кумушки и сплетники переносили из комнаты в комнату эти замечания. Раздоры и ссоры в семье Дюпенов стали сказываться все сильнее и сильнее, и наконец привели к настоящей «борьбе партий», причем маленькая Аврора в течение почти 12 лет, до самой смерти бабки, являлась яблоком раздора, спичкой меж двух огней. К осени 1810 года стало ясно, что совместная жизнь, при полном желании обеих сторон жить в мире и согласии, невозможна для этих двух женщин, и после многочисленных рассуждений и переговоров было решено, что бабка отныне возьмет Аврору на полное свое попечение и ответственность, она будет большую часть года жить в Ногане, и лишь по зимам приезжать в Париж для доставления девочке хорошего образования. А София-Антуанетта поселится в Париже со своей дочерью Каролиной, будет получать денежное обеспечение от свекрови, приезжать в Ноган гостить летом, но не будет вмешиваться в воспитание Авроры. Обе стороны остались довольны таким решением. София ко всему прочему просто скучала в деревне и рвалась на парижские бульвары, в парижскую сутолоку, к парижскому шуму и гаму. Важную роль в принятом ею решении, несомненно, играл вопрос материальный, – сама она зависела от свекрови, Аврора являлась единственной прямой наследницей бабки, и естественно, что первенствующий голос в воспитании девочки должен был принадлежать Марии-Авроре. София благоразумно это поняла, оставила девочку в Ногане и в 1810 году переселилась в Париж.

С этого 1810 и по 1814 год бабушка со внучкой действительно лишь по зимам проживали в столице, все остальное время проводя в деревне, куда София ежегодно приезжала то на все лето, то на 2-3 месяца. Мы дальше скажем о значении деревенской жизни для маленькой Авроры и для будущей Жорж Санд, а пока обратимся к тому, какое впечатление произвела на девочку происшедшая в ее судьбе перемена.

Вначале – никакого. Ребенку слишком привольно и хорошо жилось в Ногане, а горесть разлуки с матерью была еще не испытанной вещью, поэтому она совершенно спокойно отнеслась к первому отъезду матери из деревни. Поплакала немного – и только. Вряд ли любовь ее к матери приняла бы тот острый характер, и вряд ли отъезды и приезды ее послужили бы поводом к тем страстным сценам, какие произошли впоследствии, если бы и мать и бабушка в свои отношения к девочке внесли побольше благоразумия и поменьше самолюбия и ревности. Спешим, впрочем, оговориться, что в рассказе о своей страстной любви к матери и о всех драматических перипетиях ее Жорж Санд, несомненно, излишне усиливает краски и придает всему гораздо более романтический характер, чем это было на самом деле. Чтобы в этом убедиться, стоит сравнить рассказ в «Истории моей жизни» о том письме, которое она однажды написала матери в 1812 году, с этим самым письмом, напечатанным под № 1 в Корреспонденции. Там – это нечто страстное, отчаянное, патетическое; здесь – это милое, трогательное, но самое естественное детское письмо[72]. Итак, при всей страстности этого чувства и всем действительном трагизме положения девочки – «es war nicht so arg», как говорят немцы.

Очень может быть также, что если бы течению событий был предоставлен естественный ход, т.е., если бы бабка исподволь и потихоньку повела бы Аврору по-своему, а София, – мало, по-видимому, скучавшая по Каролине, оставленной в пансионе еще до отъезда в Испанию, но зато гораздо охотнее проводившая время в Париже, чем в деревне, – невольно постепенно отдалялась бы от Авроры, – то и бабка сумела бы провести свою воспитательную программу без помех, да и Аврора не догадалась бы до поры до времени об антогонизме, существующем между ее двумя ближайшими родственницами. Но, как и всегда, в это чисто семейное дело замешались разные непрошенные кумушки и сплетники, a затем и сами мать и бабка наделали массу промахов и ошибок.

Первой, кто обратил внимание девочки на некоторую исключительность ее положения, была маленькая Урсула. Как все дети, она повторяла то, что слышала от взрослых, и вот она стала твердить Авроре, как она счастлива, что свои «золотые годы» проводит у бабушки в «богатстве», и что самое лучшее на свете – это «богатство». Потом на ту же тему стали говорить две ноганские полу-горничные, полу-приживалки: Юлия и Роза. Они стали напевать девочке, что бабушка – ее благодетельница, что без бабушки она и мать пропадут с голоду, что если она будет любить и слушаться бабушку, то ее ожидают в будущем все блага, связанные с богатством, тогда как если она будет неблагодарной, то ей придется с матерью «жить на чердаке и питаться бобами». Разумеется, что для маленькой фантазерки перспектива «жить на чердаке и есть бобы» тотчас показалась верхом блаженства, – точно так же, как всем детям, живущим в довольстве, необыкновенно заманчивым кажется купить, вместо конфет из кондитерской, запрещенных паточных леденцов из мелочной лавочки, попробовать деревенских «ржаных лепешек», или пройтись босиком по песку. Аврора, уже огорченная разлукой с любимой матерью, стала мечтать о жизни с нею в Париже, как о величайшем счастии, и высказывала вслух эти мечтания. Кумушки поспешили ужаснуться на ее «неразумие». Этого было достаточно для того, чтобы от природы упрямая и, как все дети, склонная к противоречиям, не успевшая еще полюбить бабушку и слишком маленькая, чтобы понять и оценить ее, – как она это сделала впоследствии, – не знавшая стеснений у матери, которая в сущности вовсе не заботилась о ее воспитании, и тяготившаяся наставлениями и замечаниями бабушки, Аврора разом увидела в бабушке – врага, в матери – предмет обожания, и... началась первая романтическая трагедия в жизни будущей Жорж Санд.

Это была воистину романтическая страсть – с писанием писем, прятаньем их, со свиданиями и разговорами, тщательно скрываемыми от «врагов», с экзальтированными мечтаниями, экзальтированными слезами, экзальтированными радостями. Ни Мария-Аврора, ни София-Антуанетта не сумели разумно и хладнокровно отнестись к таким неестественным проявлениям естественного детского чувства. Одна открыто приняла сторону дочери, другая открыто показала огорчение по поводу такой холодности и неблагодарности внучки (точно будто дети когда бы то ни было могут испытывать благодарность – чувство, им совершенно незнакомое и почти непонятное!). Роза стала на сторону девочки, так как очень любила Софию; Юлия и Дешартр – на сторону бабушки, и в доме началась «борьба партий», появились Гвельфы и Гибеллины. Мелкие взаимные неудовольствия обострились; глухая вражда, не переходя в открытую войну, проявлялась мелкими неприятельскими действиями всякий раз, как София приезжала в Ноган, или во время пребывания бабушки со внучкой в Париже, – а маленькая Аврора являлась тем козлом отпущения, на котором вымещались взаимная антипатия и взаимные прегрешения двух враждующих сторон. Но таким козлом отпущения оказался впечатлительный ребенок, с темпераментом страстным, с характером по наружности вялым и мягким, а в сущности упорным и властным, натура, уже от колыбели полная противоречий, и, вследствие своего рождения как бы посередке между двумя общественными классами, словно раздвоенная в своих симпатиях, вкусах и интересах. Более, чем кто бы то ни было, Аврора Дюпен нуждалась в спокойной семейной жизни, в спокойных и разумных привязанностях, в правильном образе жизни, в некоторой цельности и осязательной непреложности известных моральных законов.

А она видела постоянные сцены, препирательства, неудовольствия. Сегодня она слышала в Ногане, что благовоспитанные и порядочные люди должны поступать так-то, а завтра слышала в Париже насмешки над всеми «так называемыми порядочными людьми»; сегодня ее старались приохотить к чтению и занятиям, – завтра эти самые занятия вышучивались как принадлежность жизни праздных тунеядцев.

Приезжала Аврора с бабушкой в Париж – и поселялась с ней в маленькой, но очень элегантной и изящной квартирке в улице des Mathurins, куда часто заглядывали бабушкины приятели обоего пола – по большей части все высокопоставленные и титулованные особы. София-Антуанетта продолжала жить на улице Grange Batelière с Каролиной. Бабушка совсем не хотела пускать туда Аврору, ибо не хотела позволять ей видаться с Каролиной, и даже решительно запретила всякие сношения между двумя девочками. Каролина была тихим, богобоязненным ребенком, но бабушка не знала этого, и ненавидела ее, как живое доказательство позорного прошлого своей невестки. Бедная Каролина не раз спрашивала у матери, почему она не видит сестру, получала уклончивые ответы, и наконец однажды, когда мать куда-то поехала обедать, самовольно явилась на улицу des Mathurins и попросила Розу вызвать Аврору. Маленькая Аврора играла на ковре. Бабушка дремала, казалось, в кресле. Когда, однако, Аврора, не зная даже, зачем ее вызывают, пошла на цыпочках к дверям, бабушка вдруг открыла глаза и спросила, куда идет девочка. Пришлось сказать правду. Бабушка подумала, что это хитрость со стороны Софии-Антуанетты, старающейся исподтишка обойти ее приказание, – вышла из себя, как с ней никогда не случалось, и в жестких словах отдала приказаниe не пускать Каролину на порог. Аврора в первую минуту была более всего поражена и огорчена никогда не виданным гневом бабушки, но когда она услыхала за дверью рыдания оскорбленной и униженной Каролины, она сама пришла в отчаяние, расплакалась, бросилась к дверям. Увы, было слишком поздно: Каролина уже ушла. Роза старалась успокоить Аврору, но плакала сама и лишь упрашивала девочку скрыть свое горе от бабушки, так как оно ее раздражало. Бабушка сама позвала внучку, но внучка – тоже в первый раз в жизни – ослушалась и оказала сопротивление. Вмешалась в дело лицемерная Юлия, вечно игравшая роль домашнего шпиона и наушника, и, как водится, еще усилила взаимные недоразумение и неудовольствие. Аврора продолжала плакать, заснула в слезах, бредила ночью и наутро и, несмотря на ласки и подарки бабушки, не забыла своего горя. От нервного потрясения та корь, которую она, разумеется, схватила уже раньше и которая теперь открылась у нее, осложнилась нервной лихорадкой. Бабушка увидела, что с чувствами внучки надо поступать бережно; она была и слишком умна и слишком добра, чтобы настаивать на своем первоначальном решении. И едва Аврора оправилась от болезни, как бабушка сама отвезла ее к матери и сумела немногими ловкими словами обезоружить гнев Софии, дошедший, казалось бы, до белого каления. С этого дня Аврору, которая до сих пор виделась с матерью лишь у бабушки или на прогулках, стали пускать к матери и разрешили ей играть с Каролиной, когда она возвращалась домой из пансиона.[73]

И вот жизнь ее стала раздвояться еще более. Сегодня, проводя время среди бабушкиного кружка, всех этих госпож де Пардальян, де Мальтэт, де-ла Марльер, де Феррьер, де Беранже, аббатов де Бомон, д'Андрезель, и т. д., всех этих представителей старого режима, Аврора прислушивалась к их разговорам, к их ортодоксальным и легитимистским мнениям, к насмешкам над Наполеонон и Империей, и присматривалась к этим своеобразным лицам и манерам. Дух наблюдательности, инстинкт художника уже бессознательно проснулся в ней. А перед ней была точно целая коллекция старых портретов, старых оригиналов; у каждого были свои странности, у каждого свои достоинства, а главное, все это были свои люди для бабушки, люди, с которыми она говорила на одном языке, большинство которых она превосходила своим умом и образованием, но которых она все-таки любила. И она ставила их девочке как образец того, чем должны быть порядочные и цивилизованные люди. А на другой день, отправляясь в маленькую квартирку матери, Аврора слышала едкие выходки против всех этих дам и господ и умирала со смеху при виде того, как мать, обладавшая удивительным даром подражательности, представляла в самом комическом виде каждую из ненавистных ей «старых графинь» (как она всех их огульно называла), или приходила в азарт и разражалась яростными филиппиками против их лицемерия, безнравственности, бесполезности их существования и часто заходила в своих обличениях так далеко, что говорила вещи, совершенно не предназначенный для ушей 8-10 летней девочки. А назавтра девочка эта опять возвращалась в салон бабушки и уже не только бессознательно, как раньше, воспринимала тон, манеры и всю повадку – как сказал бы И. Дм. Боборыкин – этих некогда блестящих, а теперь поблекших красавиц и умниц бурбонского двора, а уже сознательно присматривалась и прислушивалась к ним. Вскоре и она сама стала в разговорах с матерью представлять их в комическом виде, – и мать и не думала останавливать дочку. Но эти образы старого времени врезались в ее память и воображение. Бессознательно она усваивала изящную непринужденность их манер, любезно-снисходительный тон настоящих аристократов, умение оставаться самими собою при всяких обстоятельствах. Сознательно она и подмечала их недостатки, пороки и слабости, и скучала в обществе этих праздных, словно забытых жизнью людей, и подсмеивалась над ними. Результаты и того и другого сказались потом и на ней самой, и на ее писаниях. Один старый приятель Жорж Санд, знавший ее уже в последние 15 лет ее жизни, говорил нам, что как Жорж Санд ни старалась быть демократкой и в обращении и в убеждениях, в ней иногда, совершенно независимо от ее воли (особенно часто случалось это при первом знакомстве или при встрече с какой-нибудь несимпатичной или назойливой личностью), в ней иногда, говорил он, вдруг сказывалась истая аристократка, и она на несколько секунд становилась такой знатной дамой, что внушала непреоборимое и инстинктивное почтение самым заносчивым и мало смущающимся посетителям. От этой манеры она не отделалась до самой своей смерти. Эти же замашки «grande dame» передались и дочери ее Соланж; об этом можно найти много указаний даже в напечатанных Письмах Жорж Санд. Так сказалась на ней порода и впечатления детства.

С другой стороны, что может быть прелестнее, правдивее и художественнее «Маркизы», этой истинной жемчужины между повестями Жорж Санд? Вряд ли кто из писателей, стремившихся изображать высший свет прошлого века, мог воссоздать его привлекательные или художественные стороны с тем совершенством, какого в «Маркизе» достигла Жорж Санд, действительно проведшая часть жизни в этой среде, а не знавшая о ней понаслышке. Или откуда, как не из наблюдений над обществом «старых графинь» создались такие типы, как мать и бабушка Валентины, старый прелат, князь-меломан и разные придворные в «Консуэло»; разные чудаки вроде господина Антуана, дядюшек Мопра и самого Мопра, такие проникнутые духом времени лица, каковы Маркиза де Пюимонфор и Герцог в «Миссиссипийцах», не говоря о целом ряде второстепенных, но часто поразительно ярких фигур и лиц.

Итак, художница, без сомнения, только выиграла и от пребывания в этом мире отживающего порядка, и от той нотки скептицизма и презрения ко всему аристократическому, которую вносила в ее мировоззрение София-Антуанетта, со своими простонародными, комическими выходками против этого мира.

Был и еще пункт разногласия, кроме разницы общественного положения и привычек, между улицами Grange Batelière и des Mathurins. В доме у Софии поклонялись, как мы знаем, Наполеону. В гостиной у Марии-Авроры ожидали всех благ от возвращения Бурбонов, хотя бабушка, – приходившаяся, к слову сказать, двоюродной сестрой Людовику XVIII и Карлу X и даже пожертвовавшая некогда 10000 фр. в пользу бывшего в изгнании Карла, тогда еще графа д'Артуа, – очень не уважала этих своих царственных родственников, хорошо зная их нравственные черты. При воцарении Людовика XVIII она сказала своей внучке: «Это, должно быть, тот, кого титуловали Monsieur. Это очень дурной человек. Что касается графа д'Артуа, то это отвратительный бездельник. Итак, дочь моя, вот наши кузены достигли трона, но тут нечем гордиться...»[74] Но окружающие бабушку считали Наполеона извергом, самозванцем и гордецом, из-за своей гордыни погубившим столько доблестных сынов Франции. Осуждению его были посвящены все разговоры гостей госпожи Дюпен. Аврора, маленькое сердце которой, полное бонапартистских симпатий, начинало, кроме того, еще смутно догадываться (благодаря запавшим бессознательно в душу речам отца) о том, что за грандиозной фигурой Наполеона стоит на самом деле идея родины, великой и единой Франции, все более и более проникалась антипатией к старым графиням, с их узко партийными симпатиями, и однажды с восхищением услыхала, как один маленький тринадцатилетний мальчик смело восстал против целого синклита взрослых, радовавшихся поражению Наполеона, в горячих словах высказал порицание тем, кто не понимал, что поражение великого человека было в то же время поражением Франции, общественным несчастьем, которому французы не могут и не должны радоваться. Маленькая Аврора, хоть и не умела еще ясно выражать свои мысли, чувствовала то же, и когда она слышала о поражении великой армии, в ее душе стала слагаться какая-то фантастическая сказка, героиней которой являлась она сама: она видела себя летящей по воздуху, разыскивающей среди степей и снегов французское войско и Наполеона, спасающей их и выводящей на родину из пасти врагов. Но Аврора могла лишь про себя поклоняться и мечтать о Наполеоне, – у бабушки о нем не говорили иначе, как с негодованием. Вот и еще целый ряд мыслей и чувств, шедших в разрез с идеями и чувствами того мира, где она проводила большую часть своего времени. Вот еще повод к той раздвоенности, в которой и без того уже постоянно пребывала Аврора, к той склонности спасаться из неприятной действительности в мир грез и утопий, которая, усиливаясь с годами, сделалась впоследствии одной из черт нравственного облика Жорж Санд.

Все эти разнообразные и противоречивые впечатления, наблюдения и фантазии, все это послужило со временем будущей художнице. Но от этих вечных осмеяний и порицаний на улице Grange Batelière того, что лишь накануне признавалось хорошим на улице des Mathurins, и наоборот; от этого постоянного осмеяния одной из сторон всего, что почиталось другою, – беспощадно подрывалась в душе девочки та вера в абсолютность известных нравственных законов, понятий и идей, то убеждение в их незыблемости, которые должны составлять основу всякого воспитания, ибо из этих, вначале немногочисленных и примитивных, но всегда категорических, понятий о добре и зле, исключающих всякие софистические и скептические толкования, вырабатывается сначала бессознательное понятие об обязательном нравственном законе вообще, a затем и все самые сложные и тонкие нравственные требования человека, не говоря уже о том, что только на таком прочном и простом фундаменте строится всякое цельное и определенное миросозерцание, – каково бы ни было содержание этого миросозерцания.

Впоследствии Жорж Санд пугала иногда своих ближайших друзей, например, изящного Мюссе и болезненно-чуткого Шопена, своими подчас просто грубыми выходками против сокровеннейших верований и нравственных привычек, усвоенных ими с детства, против лиц и чувств, не подлежащих, по их мнению, обсуждениям, a тем более осуждениям. Например, она с удивительной легкостью говорила и даже писала о прошлом своей матери, о своем рождении едва через месяц после брака родителей и т. д., она шокировала своих друзей той свободой, с которой толковала о таких священных для них вещах, как сыновнее чувство, личность родителей, их память и т. д. Немудрено: с самого раннего детства, при жизни матери и бабушки, она постоянно присутствовала при обоюдной критике, порицании и осуждении то той стороны, то другой.

Мы говорим обоюдной, ибо старуха Дюпен грешила тем же, чем и матушка Авроры, хотя и в иных формах, а впоследствии нанесла и непоправимый вред внучке, позволив себе бесповоротно осудить в ее глазах Софию-Антуанетту. Дело в том, что если мать Авроры ненавидела свекровь как аристократку, как бывшего своего врага, мешавшего ее браку с Дюпеном, наконец, как женщину образованную и воспитанную, гордую своим воспитанием и добродетелью, – то Мария-Аврора платила ей тем же, но как раз с обратной стороны: она презирала в ней безграмотную модистку, безнравственную авантюристку, подвизавшуюся сначала на подмостках какого-то театрика, a затем и в веселой офицерской компании на театре военных действий в Италии; наконец, она не могла забыть, что София-Антуанетта перед тем, как сделаться любовницей молодого Дюпена, пользовалась средствами какого-то старого генерала, что у нее была от неизвестного отца дочь Каролина; может быть, даже знала она и то, что после смерти Дюпена в жизни Софии вновь был какой-то роман. Жорж Санд смутно говорит, что «в течение всей жизни отца» мать ее была ему верна. Из корреспонденции неизданной можно вывести заключение, что София до самой своей смерти (она умерла в 70 лет) оставалась особой легкомысленной, вечно занятой какими-то флиртами и ухаживаниями. Всего вышесказанного было уже достаточно, чтобы каждая мать всю свою жизнь сокрушалась о подобной жене сына. A Марии-Авроре приходилось еще решать вопрос о воспитании внучки. Возможно ли не только доверить воспитание ребенка такой мало заслуживающей почтения особе, но даже и временно поручать девочку такой матери? Что она там увидит и услышит?! Ненавидя Софию, Мария-Аврора ненавидела и Каролину, и хотя в Ногане позволяла Авроре сколько угодно играть с Ипполитом, незаконным сыном ее отца, но в Париже, как мы видели, не без борьбы согласилась на то, чтобы Аврора находилась в обществе незаконной дочери своей матери.

Историй, подобных столкновению из-за Каролины, было слишком много в жизни маленькой Авроры. Девочка смутно слышала и смутно догадывалась о многом, например, о разнице между положением, своим и Каролины, и детская душа безжалостно отравлялась такими знаниями. Характер же ее от постоянного сопротивления из мягкого становился упорным и настойчивым. Ей «не советовали» много бывать с Каролиной, – она хотела играть с одной Каролиной. Ей говорилось, что общество, бывающее у матери – дурное общество, – она находила удовольствие только с теми людьми, которых видела у матери. Ей старались привить хорошие манеры, – она решила немедленно, что все это несносный вздор. Бабушке хотелось бы видеть в ней аккуратную, беленькую, холеную барышню, – она не только, как все дети, предпочитала бегать без перчаток и шляпы по самому солнцу, но старалась делать это и нарочно, видя, что мать не боится ни ветра, ни загара, ни больших прогулок, и с презрением относится к домоседству и неподвижности бабушки. Обе забывали, что тут играют роль не одни годы, но и привычка целой жизни: барыни прошлого века пешком ходить не умели, и бабушка Авроры лишь дважды в жизни прошла пешком большое расстояние, оба раза в трагические минуты. В первый раз – когда, спасшись от гильотины, спешила из Парижа к жившему в предместьи сыну и едва не была вновь схвачена какими-то пуассардками. Второй раз – ночью, в день смерти сына, когда одна, не одетая, она по большой дороге бежала к месту, где он лежал. Неизвестно, какая сверхъестественная сила тогда помогла ей пройти такие расстояния. Впрочем, барыни тех годов, не умевшие ступить двух шагов по улице, умели гордо и спокойно идти на эшафот. Но София и ей подобные, тем не менее, всегда говорили и будут говорить презрительно об «изнеженных аристократках». Аврора в те годы презрительно относилась к бабушке, потому что слишком любила мать. Но недалеко уже было то время, когда в ее сердце должно было проснуться чувство к боготворившей ее старушке, и когда девочка должна была понять, какого развитого, понимающего и мудрого друга в ее лице дала ей судьба взамен рано погибшего отца и ради противовеса бестолковой и некультурной матери.

А годы шли и шли. В Париже Аврора училась то одна, то в обществе маленьких сверстников и сверстниц своего круга, чистописанию, рисованию, танцам, музыке, даже грамматике и истории. Обучали ее разные модные учителя, по большей части совершенные бездарности и тупицы, или выходцы из прошлого века, вроде г. Гото, учителя танцев. Когда в 1814 г., вследствие вступления союзных войск во Францию, бабушка ранее обыкновенного переселилась в Ноган и потом в течение больше 4 лет почти безвыездно прожила в деревне, Аврора поступила под руководство Дешартра. Отмечаем это обстоятельство, как игравшее, по нашему мнению, очень важную роль в развитии «не женской» логики Жорж Санд и всего склада ее мышления. Дешартр не делал различия между мальчиками и девочками и находил, что образовывать и воспитывать их следует одинаково. Потому он обучал Аврору, наравне с Ипполитом, французской и латинской грамматике и стихосложению, математике, ботанике и зоологии. Наравне с Ипполитом, он бил Аврору линейкой по пальцам, а подчас задавал ей и здорового тумака. И Аврора также наравне с Ипполитом старалась стоически переносить боль и презрительно относиться к наказаниям. Бабушка, преподававшая девочке первые элементы музыки, и теперь продолжала заниматься с нею музыкой, причем под именем музыки отнюдь не надо понимать одну фортепьянную игру, но и теорию и сольфеджирование. Жорж Санд полагает, что если бы бабушка и дальше с ней занималась, то она сделалась бы такой же отличной музыкантшей, какой была старушка, ибо у девочки были все задатки для этого и любовь к музыке, и часто она целыми часами распевала какие-то музыкальный импровизации, играя во дворе или устраивая себе свой садик. Но, неизвестно почему, вернее всего по причине ухудшавшегося здоровья, бабушка передала преподавание музыки в руки некоего Гайара, органиста из Ла-Шатра, педанта и посредственности; он засадил девочку за экзерсисы и зубрение «пьесок», отбил у нее всякую охоту к занятию фортепьянной игрой, и Аврора не пошла в ней дальше обыкновенной игры «барышень», а музыка настоящая и совсем была оставлена ею. Зато бабушка стала заниматься с внучкой историей и географией, то есть заставляла девочку ежедневно читать что-нибудь по истории или географии и затем излагать прочитанное в кратких словах, причем большое внимание обращала на стиль. Это были единственные уроки, приходившиеся по душе будущей Жорж Санд, и вскоре именно в этой области сказалось ее призвание. Бабушка не всегда давала себе труд сверять точность письменных рассказов Авроры с содержанием учебников. А Аврора никак не могла твердо придерживаться сухого изложения учебника, она то вставляла описания природы или городов, то дополняла и объясняла недостаточно мотивированные поступки исторических лиц собственными соображениями и подробностями. Малейшего указания в тексте было достаточно, чтобы в рассказе Авроры появлялись восходы и закаты солнца, гроза, развалины, цветы, «звуки священных флейт или ионической лиры», блеск и звон оружия, и т. д. Бабушка была в восхищении от способностей внучки, и особенно осталась довольна, когда внучка пустилась в самостоятельную литературу и написала два описания: грозы и летней лунной ночи. Как видно, бабушка оказалась тут проницательнее Софии-Антуанетты, которая в ответ на посланные ей литературные упражнения дочери не нашла сказать ничего иного, как: «Твои прекрасные фразы заставили меня смеяться. Надеюсь, что ты не вздумаешь и говорить так»[75]. В те времена маленькая Аврора, обожавшая мать, тотчас согласилась с нею, признала, что она права, находя в «прекрасных фразах» одно педантство и даже пообещала ей никогда больше не заниматься подобными глупостями.

Однако «гони природу в дверь, она влетит в окно». Страсть к таинственному, порывание к религии души, религиозной от природы, и не получавшей удовлетворения ни в рассудочном деизме бабушки, ни в поверхностной набожности матушки, наконец, потребность творить и творить именно в форме литературного сочинительства, эти три элемента нашли себе вскоре исход и выражение. Четырех лет Аврора, как мы знаем, рассказывала себе бесконечные сказки; 8-летней девочкой она мечтала о спасении великой армии и носилась на крыльях фантазии над степями и горами, подкрепляла, исцеляла и выводила на родину Наполеона и его разбитые полки. Прочтя теперь, в 11 лет, Илиаду и Освобожденный Иерусалим, она была поражена, восхищена, a воображение ее словно ослеплено красотою поэтических образов и волшебною фантастичностью вымысла. Она была глубоко огорчена, что «чудные поэмы так скоро кончались», были заключены в какие-то определенные рамки, ей хотелось бы продолжения их. И вот она принялась за это продолжение. Она начала рассказывать самой себе какую-то бесконечную эпопею, непрерывный роман, героями которого сначала являлись излюбленные лица из поэмы Тассо и из Илиады, а потом, мало-помалу все содержание и интерес сосредоточились на таинственном божестве, на образе, бессознательно сложившемся в воображении Авроры из всех тех элементов, которые очаровывали ее и в поэтических произведениях, прочитанных ею, и в христианстве, и в греческой мифологии. Это божество, – которому Аврора дала произвольное имя Corambé (Коранбе), услышанное ею во сне, – соединяло в себе нравственное совершенство Иисуса Христа, одухотворенную красоту архангела Гавриила, вдохновение Аполлона, грацию и привлекательность всех жизнерадостных Олимпийцев, все прекрасное и высокое, что восхищало Аврору в образах мифологических богов и богинь, все поэтическое и благое, что привлекало ее в христианстве, без христианского осуждения материального мира. Коранбе мог принимать какие угодно образы, делаться по произволу то мужчиной, то женщиной, вернее сказать, у него не было пола. Коранбе был защитником всех слабых и угнетенных, мгновенно летел туда, где требовалась помощь и участие, он был весь благость, милость, любовь. В бесчисленных песнях или главах этой бесконечной поэмы Коранбе окружали все новые и новые лица, по большей части прекрасные и добродетельные, которых он поддерживал и наставлял; злые существа творили свои коварные и лихие дела за сценой, и Коранбе немедленно исправлял и заглаживал следы их преступных деяний. Чтобы Коранбе не слишком уничтожал своим совершенством всех приближавшихся к нему, Аврора решила в виде маленькой поправки и ему приписать недостаток. Этим недостатком – как это характерно для будущей Жорж Санд! – являлся излишек доброты и снисходительности, так сказать, елейное благодушие Коранбе. Девочка целыми днями жила теперь в своих фантастических мечтах, слагая песню за песней, «книгу за книгой» в своей бесконечной и никогда не написанной эпопее.

Даже убегая в поля, к своим маленьким деревенским подругам, или бродя по лугам с Лизе, крестьянским мальчиком, которого она особенно полюбила за то, что он выказал горе при отъезде Софии Дюпен из Ногана, – даже играя с ними, Аврора не прерывала своих фантастических бесед с Коранбе. Она доходила до того, что своих подруг Мари и Соланж принимала за переодетых нимф, явившихся за тем, чтобы приготовить жилище Коранбе. В один прекрасный день Аврора, как маленький Гёте, воздвигла даже целый миниатюрный храм Коранбе: расчистила полянку под кленами, развесила между ветвями венки, гирлянды, из раковин устроила что-то вроде алтаря, убрала его мхом, камешками и т. д. – одним словом, слегка повторила знаменитый «волшебный грот». На этом алтаре она собиралась в честь Коранбе освобождать птичек и бабочек, но когда Лизе, пробравшийся однажды за своей маленькой приятельницей под тень кленов, воскликнул с восхищением – «Ах, какой хорошенький алтарек сделала барышня, точно для Спасова дня!» – то ей эта затея разом разонравилась, алтарь был заброшен, и поклонение Коранбе приняло окончательно форму отвлеченных грез. Иногда, впрочем, наша маленькая импровизаторша оставляла в покое Коранбе и всю его свиту и от всей души веселилась и резвилась с деревенскими ребятишками, между которыми у нее было много друзей, от Мари и Соланж и до маленького свинопаса Плезира. Вообще, более, чем когда либо, в эту пору своей юности Аврора стояла близко к жизни простого сельского люда, и мы хотели бы особенно остановить внимание читателя на том благодетельном влиянии, которое имела и на Аврору Дюпен и на Жорж Санд эта жизнь в деревне в течение всей второй половины детства, большей части юности и многих лет замужества. Уже не говорим о том, что то, поистине деревенское, здоровье и бодрость, которыми отличалась Жорж Санд (хотя в течение своего замужества она вечно жаловалась на разные болезни, много раз ездила на воды и лечилась), это здоровье, позволявшее ей писать по 13 часов в сутки, проводить ночи без сна, совершать труднейшие переходы через горы и пешеходные странствия в течение многих дней и многих десятков верст, – это здоровье она если не приобрела, то укрепила, несомненно, благодаря почти постоянному пребыванию на воздухе, среди ноганских полей. Бабушка, почитательница «Эмиля», находила нужным, пока не наступала пора серьезного учения или в промежутки между начавшимися уже занятиями, предоставлять девочке полную свободу. С Урсулой и Ипполитом, или с Лизе и деревенскими детишками отправлялась Аврора за ягодами или на ловлю птиц в лес, или пасти стадо на луга и пустыри, на те общинные земли, которые с незапамятных времен свято соблюдались в Берри в необработанном и запущенном состоянии, и куда полагалось выгонять общественное стадо. Не хуже любой деревенской девочки знала Аврора, в каком перелеске поспевает самая крупная земляника, в котором болоте самые яркие незабудки, на каком поле всего больше куколя и васильков. Бесстрашно лазала Аврора по деревьям за птичьими гнездами; с удовольствием помогала пасти овец; не боялась и громадных волов, с которыми беррийские ребятишки так ловко управляются, погоняя их заостренной палочкой. Налетала гроза или буря – и вся веселая детская компания забиралась в старый сарай или развалившийся амбар. Начинались рассказы, разумеется, страшные и таинственные, вроде тех, что ведут наши маленькие приятели в «Бежином Луге». Ипполит, в жилах которого текла мужицкая кровь, безгранично верил во всех оборотней, домовых и леших, в которых верили маленькие Пьеры, Сильвены и Фаннншетты. Маленькая внучка бабушки-энциклопедистки, пожалуй, с большим скептицизмом относилась к этим страшным существам, но если и не вполне верила в «большого зверя», в «полоскушек», в страшного беррийского черта «Жоржона»[76], тем не менее, совершенно с тем же удовольствием, как и вся босоногая команда, слушала рассказы старого коноплянщика Степана Депардье, т.е. того деревенского жителя, обязанность которого состояла в трепании кудели и выбивании кострицы на всю деревню. Этот-то трепальщик, сидя в сарае, или в какой-нибудь просторной избе, в долгие зимние вечера рассказывал самые занимательные и самые страшные истории, какие только рассказывались в Берри, в тогдашнем наивном и малограмотном Берри, полном старинных верований и суеверий, в том Берри, где во времена Жорж Санд сохранялись еще местный язык, так сходный со старофранцузским языком Рабле, и местные обычаи и местный костюм. И все эти рассказы и всю поэзию этой самобытной народной жизни маленький бессознательный поэт, каким была тогда Жорж Санд, жадно впивал всем существом и сохранил навсегда в душе.

В эти же детские года Аврора вольно и невольно входила в ближайшее соприкосновение с деревенской жизнью и деревенскими интересами в тесном смысле слова, и это знание условий сельского быта и органическая связь с деревней имели глубокое значение и для последующей судьбы Авроры Дюпен, и для творчества Жорж Санд. Маленькой девочке приходилось разделять не только удовольствия крестьянских ребятишек, но узнавать и все их заботы и работы; она вблизи видела трудовую крестьянскую жизнь, знала поименно все ноганские семейства, знала и нужды каждого из них, их взаимные отношения, желания, интересы, образ мыслей. Все это впоследствии, уже взрослой, Аврора Дюпен могла самостоятельно наблюдать и проверить, – теперь она невольно сживалась с этой жизнью. Кроме того, Дешартр, управлявший Ноганом в качестве арендатора, считал своим долгом мало-помалу посвятить юную владетельницу во все хозяйственные дела, и с этою целью как можно чаще брал ее с собой во время своих обходов поместья. В «Истории моей жизни» Жорж Санд старается подчеркнуть проснувшиеся в ней будто бы уже в те годы демократические симнатии, идеи социального равенства и убеждение в несправедливости неравномерного распределения земель и богатств. Так, например, в IX главе 3-ей части III тома «Истории», рассказывая о том, как она возмущалась штрафами и наказаниями, налагавшимися Дешартром за потравы и порубки, о том, как она старалась потихоньку возместить эти штрафы или отменить наказания, и то выпрашивала денег у бабушки, то, – наделяя самовольно целыми охапками сена и целыми снопами бабушкиных хлебов этих обиженных и обездоленных бедняков, собиравших колосья на жнивьях или «подгребавших» остатки сена после уборки, – вознаграждала их «натурой. Рассказывая об этом, Жорж Санд вслед за тем излагает целую теорию евангельски-социального равенства, которую она будто бы уже в те годы преподнесла Дешартру в ответ на его практические наставления и попытки привить своей воспитаннице хоть некоторое уважение к собственности. Мы не сомневаемся, что Аврора Дюпен с детства отличалась той деятельной добротой, которая всегда составляла одну из выдающихся черт Жорж Санд, и что она с самых ранних лет умела и хотела всякому помочь словом и делом. Мы не сомневаемся также в том, что когда Дешартр со своей ученицей приходил на выгон, где паслись громадные, задумчивые беррийские волы, или на новь, где эти же волы медленно распахивали жирный, девственный чернозем, то будущий автор «Чертова болота» мало высказывал интереса к агрономическим объяснениям своего педогога и арендатора, а наоборот, чутко подмечал коричневато-бурый оттенок вывороченных пластов земли, лениво-спокойную походку волов, и старинный напев и старинные слова песенки, распеваемой пахарем – одним словом, живо воспринимал всю первобытную, здоровую поэзию этих сельских картин.

Но мы полагаем, что если бы в 10-12летней Авроре и не таился потенциально будущий поэт, то и тогда сельскохозяйственные лекции Дешартра пропали бы для нее втуне, как они пропали бы и для всякого живого ребенка, который всегда гораздо более интересуется и инстинктивно восхищается конкретными картинами природы, чем какими бы то ни было научными, a тем более агрономическими определениями качества или стоимости земли. Спешим точно также напомнить, что в 12-13 лет, кроме самых испорченных и поющих с голоса старших, все дети – демократы, с одинаковой охотой играют с титулованными сверстниками или с крестьянскими мальчишками и девчонками, очень твердо соблюдают в своей среде принципы равенства и братства, а все мало-мальски достаточные делятся своими или родительскими деньгами и вещами с неимущими, и тем охотнее делятся, чем сами обеспеченнее и чем по отношению к ним судьба оказала большую «несправедливость», наделив их родителей достатком, а их самих – незнанием цены денег и незнанием нужды. По нашему мнению, совершенно нельзя придавать значения всем социально-экономическим рассуждениям Жорж Санд на эту тему в той главе «Истории», где она говорит именно о своих отроческих годах. Или, вернее, эти рассуждения делают честь 43-летней писательнице, но вовсе не относятся к 12-летней помещичьей внучке, гулявшей по полям Ногана со своим гувернером. Помещичья внучка была, правда, бессознательным демократом и бессознательным поэтом, она была также доброй и хорошей девочкой и бессознательно поступала хорошо, делясь всем, чем могла, со своими деревенскими маленькими друзьями, раздавая то самовольно, то с разрешения бабушки хлеб, дрова, сено и деньги, или освобождая от наказания порубщиков или потравщиков, не имевших ни десятины леса, ни лишней полосы выгона или пашни и перебивавшихся с семьей лишь благодаря помощи помещиков. Но Жорж Санд поступила худо, желая свои зрелые, 43-летние социальные убеждения навязать этой 12-летней доброй девочке.

Как бы то ни было, а если будущей демократической мыслительнице эти годы оказали несомненную пользу, дав ей с ранних лет как бы материал для наблюдений и выводов, то будущему поэту эти годы оказали еще гораздо большую услугу. Как ни наивно содержание деревенских повестей Жорж Санд, и как ни справедлив может быть укор, делаемый ей, что ее крестьяне слишком сентиментальны и добродетельны, но нельзя не сказать, что наряду с этой идеализацией народа, вы все время видите такое верное наблюдение и знакомство с народной жизнью, такое проникновение «простым миросозерцанием», что народные картины Санд далеко оставляют за собой те реальные писания последнего времени, где очень точно списывается с натуры вся внешняя обстановка крестьянства, вся его грубость, беднота, косность, невежество, но где автор, пришедший со стороны, вроде наезжого интервьюера или корреспондента[77], не мог схватить духа и сущности народной жизни. Оттого мы, читая иные, полные таланта и драматизма страницы некоторых современных авторов, все время чувствуем себя так, как если бы мы читали о жизни дикарей Новой Каледонии. Это нас поражает, интересует, но все время чувствуешь себя чужим к этим дикарям, тогда как читая народные сцены у Тургенева, Толстого (не в драматических его произведениях) или Жорж Санд, мы близки к этим людям, мы в них видим те типичные крестьянские черты, которые постоянно можно наблюдать, живя в деревне. Все равно, находится ли эта деревня в Тульской, Рязанской или Новгородской губернии, или в Берри. И эта народная «правда» нам так и дорога в произведениях названных писателей, у которых наблюдения над народной жизнью производились не искусственно и не специально для данного романа, а органически, потихоньку, в продолжение всей их жизни: в течение детства в деревне с его бессознательными и тем более глубокими впечатлениями, и в течение зрелых лет там же, с их уже сознательным, но любовным отношением, а потому и проникновением в суть и дух народной жизни. Оттого, будут ли произведения этих писателей так реальны, как у Толстого или Тургенева, или являются смесью реального и идеального, как у Жорж Санд, – они нам дороги именно своею правдой в передаче духа народа, своею психологической правдой, наряду с правдой вещественной. Разбирая в своем месте так называемые деревенские повести Жорж Санд, мы много раз будем опровергать банальное и избитое утверждение, будто Жорж Санд «обратилась» к природе и деревне после ужасов 1848-1849 годов; тогда же мы укажем, что подобное «обращение» к деревенской жизни повсеместно произошло во всех западных литературах, и в русской, во вторую и третью четверть нашего столетия, и что это явление замечается и там, где в 1848 году никаких «ужасов» не происходило. Обо всем этом речь будет ниже. Теперь мы лишь хотим остановить внимание читателя на том факте, что Жорж Санд, являющаяся вместе с Мопассаном исключением среди французских писателей по своему знанию, любви и изображению деревенской, простой жизни, – вместе с Мопассаном же представляет собою и редкий между западными писателями, но часто встречающийся у нас пример писателя, выросшего в деревне, помещика-писателя, органического продукта той среды и жизни, которую он потом описывал, – каждый с той мерой реальности, какую ему дала судьба. Заметим еще, что описания беррийской природы, сделавшиеся уже классическими и входящие в состав хрестоматий, неизмеримо выше, жизненнее и художественнее всех других описаний разных французских местностей в позднейших и самых поздних романах Жорж Санд. Берри, как позднее Пиренеи и Венеция, – вот местности, навсегда по праву принадлежащие Жорж Санд, и эти три местности Жорж Санд не наблюдала сознательно, с целью воспользоваться своими впечатлениями как материалом для литературных описаний: все впечатления, вынесенные ею, например, из Берри, запечатлелись прежде всего невольно и бессознательно в ее воображении, в то время, как она жила своею действительною, полною жизнью среди этих тихих, зеленых равнин, под тенью развесистых ясеней, на берегах поэтической Эндры, на сбегающих между стен зелени тропинках. Оттого и читатель невольно и бессознательно проникается поэзией и живописностью этих прелестных картин и запоминает их. Когда позднее Жорж Санд стала произвольно описывать разные местности Франции и Италии, как места действий для своих героинь, девиц Меркем и Кентини, для героев «Тамариса», «Даниеллы», «Жана де ла Рош» и т. д. – эффект получился совсем не тот. От этих описаний, очень приближающихся к современному протокольному реализму, со всеми его точными подробностями, веет холодом, и они забываются так же легко, как с трудом читаются. Они очень скучны и тяжелы. Описания Берри не забываются, они завладевают читателем, как что-то в самом деле виденное, пережитое, свое. Это оттого, что они были пережитыми, своими для Жорж Санд. Вот какими двумя элементами своего творчества обязана она деревенской жизни в Берри в течение всего детства и отрочества[78].

1814 и 1815 годы Мария-Аврора Дюпен с внучкой прожили безвыездно в Ногане, по случаю оккупации Парижа союзными войсками. В 1814 году маленькая Аврора, кажется, вовсе не виделась с матерью. Ее романическая любовь к матери, если и не пошла на убыль, то во всяком случае приняла с годами мало-помалу более спокойный характер. Девочка убедилась, что ее ребяческие грезы о бегстве в Париж, о житье на чердаке и открытии совместно с матерью модного магазина, над дверьми которого вывеска – для большего уязвления бабушкиного самолюбия – гласила бы «Вдова Дюпен – Моды», – что эти грезы несбыточны, а главное, что София-Антуанетта, во разгаре борьбы со свекровью сама разжигавшая дочку своими резкими речами против бабушки и строившая самые смелые планы трудовой жизни вдвоем с Авророй, теперь не только относилась к этим планам, как к несбыточным фантазиям, но и просто забыла о них и вовсе не собиралась поощрять дочку в ее иамерении сбежать от бабушки или вообще в непослушании бабушке. Во время приездов матери в Ноган Аврора заметила также, что ее любовь к матери как бы односторонняя, то есть, что она гораздо сильнее любит мать, чем мать ее. София принадлежала к разряду натур страстных, но не нежных и не глубоких; «с глаз долой» – значило для нее и «из сердца вон». Как ни старается Жорж Санд не сказать этого, – София, видимо, привыкла к разлуке с дочерью, примирилась с этой разлукой, преспокойно жила себе в Париже своей собственной, новой жизнью и все более и более отвыкала от оставленной в Ногане маленькой дочки. С другой стороны, после случившегося еще в 1812 году нервного удара, старушка Дюпен стала все больше слабеть и прихварывать, а в Авроре инстинктивно проснулась женская заботливость и нежность к больной, а отсюда в ее сердце пробудилось и искреннее чувство к обожавшей ее старушке. Но Аврора еще не сознавала этого, продолжала считать бабушку чуть не врагом, и в глубине души постоянно оказывала ей скрытое сопротивление и порицание всех ее желаний, указаний и решений. Она училась, только по внешней пассивности исполняя приказания бабушки, и глубоко убежденная, что «ученье ни к чему», что ей все-таки предстоит со временем скромная жизнь парижской мещанки у матери, и что в этой жизни ей не пригодятся никакие из тех познаний, о которых так заботилась бабушка. Девочка уже давно отказалась добровольно от своего проекта – копить разные свои мелкие драгоценности и карманные деньги, дабы на эти средства в один прекрасный день уехать в Париж; не покидавшая ее прежде надежда и уверенность в том, что однажды она переселится-таки к матери, теперь с каждым днем ослабевала. Мечтания о жизни с матерью, вместо прежнего характера мечтаний о будущем счастии, все более и более принимали характер грустных воспоминаний о счастьи прошедшем и отлетевшем. Песни Коранбе становились все более элегическими, хотя Коранбе и продолжал утешать Аврору предсказаниями лучшего будущего. Все это делало Аврору еще молчаливее и замкнутее в присутствии бабушки и ее друзей, или же наоборот, заставляло девочку предаваться самой необузданной веселости и самым отчаянным шалостям в сообществе с Ипполитом и Урсулой.

В 1815 году София-Антуанетта довольно долго прогостила в Ногане. В тот год все дороги были переполнены передвигавшимися войсками. Союзники выступали из Франции; наполеоновские армии были распущены по домам; через Ноган проходили полки чужие и свои; в самом ноганском доме гостили или временно останавливались разные высокопоставленные и невысокопоставленные генералы и офицеры. Временно Аврора как бы вновь вернулась к обстановке первых годов своей жизни: ее окружала та же атмосфера наполеоновской блестящей и героической военщины, опять вокруг нее были друзья ее отца, Мориса Дюпен, опять слушала она их оживленные рассказы, их горячие, взволнованные речи, резкие осуждения водворению «старого порядка» в лице Людовика XVIII, воспоминания о славном недавнем прошлом великой армии и горькие сожаления о нем, о нем незабвенном, одиноко тосковавшем на своем дальнем острове.

Потом уехали все эти блестящие и храбрые вояки, уехала и София-Антуанетта, уехали и приезжавшие навестить бабушку ее приятельницы, «старые графини», уехал и гостивший в Ногане осенью двоюродный брат маленькой Авроры – Рене де Вильнёв, который, к великому огорчению Авроры и к великой радости ставшего уже почти взрослым юношей Ипполита, устроил поступление этого последнего юнкером в один из кавалерийских полков. Поздней осенью уехал и Ипполит. «Тогда», – говорит Жорж Санд – «наступили для меня два самых тихих и самых меланхолических года моей жизни».

Действительно, с 1816 по 1818 год Аврора провела в совершенном одиночестве и совершенной тишине, втроем с полубольной старухой бабушкой и ворчливым педантом Дешартром. И даже с этим последним она имела менее дела, чем прежде, самовольно прекратив с ним занятия латинским языком, после того, как однажды возмутилась и не захотела более переносить исправительных мер этого крутого педогога. Свободного времени для мечтаний, грустных размышлений и одинокого чтения, к которому вдруг пристрастилась девочка, оказывалось слишком много. А в то же время на деревенском приволье Аврора выросла и физически развилась не по годам, и в 12-13 лет была почти взрослой девушкой. В связи с этим усиленным физическим развитием в ней вдруг проснулась лихорадочная потребность сильных движений, деятельности; ей не сиделось на месте: не окончив заданного урока или не закрыв даже начатой книги, она вдруг выскакивала в окошко, летела в сад, в поля, целые дни проводила на воздухе, не отставала от деревенских шалунов в самых отчаянных прыжках через рвы и канавы, в самых опасных предприятиях, и все чаще и чаще заслуживала укоры Розы за разорванные и испорченные платья и замечания бабушки за пропадания из дому по целым часам и дням. A затем вдруг жажда знания, которую бабушке удалось-таки заронить в ее непокорную голову, и которая теперь все настоятельнее требовала удовлетворения, вновь засаживала Аврору за книги, и как раньше ее нельзя было заставить спокойно посидеть на месте в течение часа, так теперь ее нельзя было вытащить из ее комнаты, из-за книги.

В 1817 году, несмотря на все свое свободомыслие, бабушка нашла нужным, чтобы Аврора в первый раз говела. С наступлением Реставрации религия вновь стала «обретаться в авантаже», благочестие вновь сделалось неотемлемой принадлежностью всякого благонамеренного дворянина, как атеизм и насмешечки над религией и суевериями являлись необходимыми спутниками всякого изящного кавалера конца прошлого века. Мария-Аврора была вольтерьянка – но она была в то же время теткой Карла X и Людовика XVIII. Потому, оставаясь сама до конца жизни непоколебимо преданной свободомыслию и не сделав ни единой уступки требованиям обрядового католицизма даже на своем смертном одре, – она, тем не менее, сочла за благо, чтобы Аврора исполнила обряд первого говения, как полагается всякой девушке, достигшей 13-14 лет. До сих пор Аврору не только не наставляли в каких бы то ни было правилах религии, но бабушка даже заранее попыталась раз и навсегда поколебать в душе внучки веру в чудеса и чудесное, и потому еще в самом юном возрасте она постаралась дать ей самое вольтерьянское объяснение всех евангельских чудес, в том числе и чудесному претворению хлеба и вина в тело и кровь Христовы во время св. Евхаристии. Теперь, отпуская внучку к исповеди и причастию, бабушка, с одной стороны, боялась, чтобы девочка не научилась лгать перед самою собой, лицемерно исполняя обряд, в который не верила; с другой – боялась, как бы увлекающаяся Аврора вдруг не сделалась бы страстно верующей. Мария-Аврора хотела, чтоб «дело было сбыто с рук» как можно скорее и как можно «приличнее». И вот Аврора самым механическим образом вызубрила катехизис, отисповедовалась у выбранного бабушкой, старого и добродушного священника в Ла-Шатре и у него же причастилась. Через восемь дней, по католическому обычаю, она причастилась вторично, – и тем и кончилось «утверждение» ее в христианском учении и догматах. На время говения Аврору переселили в городок Ла-Шатр, к старым друзьям Дюпенов, неким Десер, с детьми которых Аврора точно так же подружилась, как старуха Дюпен и ее сын были дружны с бабкой и матерью маленькой Лоры Десер. Там же Аврора близко сошлась и с маленьким Шарлем Дюверне, сыном семьи тоже во многих поколениях уже дружной с семьей Дюпенов; впоследствии Шарль Дюверне в течение всей своей жизни был верным другом Жорж Санд. В продолжение лета и осени, в дни, когда в Ла-Шатре совершались большие службы и церковные процессии, бабушка посылала Аврору к Дюверне или Десер, на день или на несколько дней.

В Ла-Шатр приехала в том году очень порядочная труппа странствующих актеров, которая каждый вечер давала свои представления в каком-то старом сарае. Играли и драмы, и мелодрамы, и водевили, а чаще всего маленькие комические оперы и оперетки. Госпожи Десер и Дюверне, по очереди, брали с собой детей на эти представления. И Аврора, и Шарль, и другие маленькие ее приятели были совершенно очарованы этими театральными зрелищами. Страсть к театральному искусству была наследственной в потомстве поклонника Адриенны Лекуврер – Морица Саксонского, а маленькая правнучка его и девицы де Верьер тем более восхищалась этими представлениями, что страстно любила музыку, обладала хорошим слухом и легко запоминала легкие мелодии певучих тогдашних опереток, вроде Aucassin et Nicolette и т. п. Итак, утром дети бывали в церкви, вечером в театре, а время между посещениями храма Божьего и храма искусства проводили самым веселым образом, в шумных играх и забавах. Дети легко представляют в своих играх все, что поражает их воображение, и наши маленькие приятели по очереди изображали то богослужение и церковные процессии, то оперетку и мелодраму, во все горло распевали то каноны и псалмы, то речитативы и арии, a материнские шали и вышитые юбки играли роль то рыцарских плащей и римских тог, то риз и омофоров.

Возвращаясь после такого завлекательного времяпровождения в Ноган, Аврора могла менее, чем когда-либо, усидчиво заниматься своими уроками, a бабушке, которая сама постаралась познакомить Аврору с этими гостеприимными семьями и которая радовалась, что внучка так веселится, теперь все чаще и чаще приходилось журить внучку за отсутствие внимания, рассеянность, небрежность в приготовлении уроков и вечные крайности в настроении. Будучи в течение всей своей жизни спокойной, уравновешенной натурой, всегда владея собой с самых ранних лет, бабушка положительно терялась перед такими проявлениями странного характера внучки. Она была и огорчена и испугана этими резкими изменениями в настроении, постоянными переходами от сумасшедшего веселья к мрачной молчаливости и апатии; эти переходы напоминали ей отчасти детство и отрочество покойного ее сына Мориса, но в девушке они пугали ее еще более, и еще более старалась она их побороть.

И вот случилось однажды, что когда старушка сделала Авроре какое-то особенно чувствительное замечание, то девочка, выйдя из ее комнаты, побросала книги на пол и громко воскликнула: «Ну да, я не хочу учиться, оттого я не учусь. Потом все узнают, отчего я не учусь». Очевидно, она опять разумела свое намерение разделить со временем скромную долю матери, для трудовой жизни с которой все знания будто бы окажутся ненужными и излишними. Юлия, бабушкина клевретка, стала укорять девочку в неблагодарности и злонамеренности, пригрозила ей гневом бабушки и отсылкой к матери. Тогда Аврора объявила ей прямо, что ничего так не желает, как быть отосланной к матери, и просила Юлию, не стесняясь, пересказать это бабушке. Юлия поспешила действительно донести об этом Марии-Авроре и, разумеется, не пожалела красок при пересказе происшедшей сцены. Бабушка и разгневалась ужасно, и глубоко огорчилась. Авроре было приказано не показываться ей на глаза. Разом прекратились не только все уроки, но и всякий надзор над девочкой. Бабушка как бы показывала ей, что если она не желает сообразоваться с тем образом жизни и воспитания, которые считаются обязательными бабушкой, то пусть Аврора живет как хочет, а бабушка умывает руки. В течение нескольких дней Аврора не чувствовала никакой неловкости от вдруг наступившей неограниченной свободы; она проводила целые дни в полях, со своими деревенскими приятелями; обедала и завтракала одна, когда бабушки уже не бывало в столовой; могла делать, что ей было угодно. По прошествии нескольких дней эта одинокая жизнь стала, однако, смущать ее, а тут еще Роза, понимавшая, что такой порядок вещей ни к чему доброму не приведет, и что с каждым днем взаимное недоразумение между бабушкой и внучкой только будет все ухудшаться, посоветовала девочке пробраться потихоньку в бабушкину комнату и попросить у старушки прощения. Аврора охотно последовала этому совету и, с искренним раскаянием упав на колени перед больной и огорченной бабушкой, стала целовать ее руку. И тут бабушка вновь совершила величайшую ошибку и, из желания добра внучке, нанесла ей непоправимый вред. Ужасаясь тому, что все старания воспитать из Авроры порядочную девушку приводят к результатам прямо противоположным; видя, что девочка из духа противоречия чем дальше, тем больше уходит от нее; раздумывая о характере и судьбе внучки и думая, что с такими задатками и наклонностями она должна просто погибнуть, если действительно ее передать в руки взбалмошной и легкомысленной матери, – Мария-Аврора решилась на последнее, героическое средство. Она решила предостеречь Аврору от грозящей ей гибели, сообщив ей без утайки, кто такое и что такое была в прошлом ее мать, и указав на те ужасы, которые грозят Авроре, если она будет жить с матерью. Уже много ошибок и вреда наделали и София-Антуанетта и Мария-Аврора из-за своей неразумной любви и взаимной вражды, но эта последняя ошибка была горше первых всех и окончательно испортила дело. Дочернее чувство Авроры было поругано; детская душа напугана и загрязнена словами и мыслями, которые никогда не должны были бы раздаваться в этих невинных ушах; дочерняя гордость была унижена. От ужаса и огорчения Аврора сначала словно впала в столбняк. Она стала жить машинально, потеряла всякий вкус к жизни. Она все разлюбила, и себя саму тоже точно разлюбила. Ей все сделалось все равно. Так прошло много дней. Потом характер этого безмолвного отчаяния изменился, и Аврора вдруг сделалась тем, что называется «отчаянным ребенком» в точном смысле слова. Все ее поведение как бы вызывающе говорило: «А, все равно, мне нечего терять, так вот вам! Полюбуйтесь, на какие проделки я способна!» Видя, что девочка так окончательно пропадет, и что с ней сладу нет, бабушка объявила ей, что отдаст ее в институт при монастыре Англичанок в Париже. Аврора сначала понадеялась, что мать ее будет протестовать против такого решения свекрови, но когда, свидясь с матерью, заметила, что она не только совершенно равнодушно приняла это решение, но даже, видимо совершенно уже отвыкнув от дочери, старается всеми силами уговорить ее поступить согласно воле бабушки, тогда Аврора махнула окончательно рукой на все свои детские мечты и надежды и покорно подчинилась этой воле.

Монастырь Англичанок был основан вдовой казненного Карла I для английских, шотландских и ирландских монахинь-эмигранток, а находившийся при нем институт считался лучшим воспитательным заведением для девиц аристократических семей, особенно с тех пор, как наступила Реставрация с ее обращением к религии и благочестию. Мы вправе предположить, что и независимо от только что рассказанных чрезвычайных обстоятельств, бабушка охотно отдала бы Аврору в это фешенебельное заведение уже потому, что находила очень полезным и важным, чтобы годы своего отрочества Аврора провела среди порядочных девушек своего круга, завязала бы с ними знакомства и дружбу, и чтобы ее воспитание, чересчур оригинальное, более соответствовало тому, что считается «приличным» в этом кругу. Авроре было все равно теперь, оставаться ли дома, поступать ли в монастырь; она находилась в состоянии мрачной апатии и отвращения ко всему. «Везде хуже», как бы говорила она себе. Поэтому она дала без всякого сопротивления отвезти себя в монастырь, и в начале зимы 1817-1818 г. поступила в монастырский институт.

Со вступления тринадцатилетней Авроры Дюпен под своды монастыря началась новая полоса ее жизни, – полоса относительного счастья и покоя, вместе с тем кончалось детство и отрочество, начиналась юность. К повествованию о ней мы и приступаем в следующей главе.

ГЛАВА IV.

Юность.

1817-1822.

Судьба, давшая будущей Жорж Санд возможность вблизи видеть высший свет, мелкий буржуазный парижский мирок, крестьянство, походную жизнь наполеоновских полчищ и мир блестящей военщины, теперь открывала пред нею двери нового для нее мира, новый предмет изучения и наблюдений, – мир католицизма, или даже просто христианства, с его поэтичнейшими и широчайшими религиозными горизонтами. Бедной девочке, доведенной до отчаяния семейными распрями, монастырь давал спокойствие внешнее, возможность правильно учиться, живое общество сверстниц, играм и совместным занятиям с которыми она могла безбоязненно предаваться, без страха пред чьим бы то ни было неудовольствием. Детской головке, утомленной сомнениями и противоречиями, он давал незыблемые, веками освещённые и утвержденные догматы и убеждения. Бедное детское сердце, терзаемое неразумной любовью человеческой, вдруг очутилось среди целого сонма старых и молодых существ, поглощенных мыслями о Боге, в любви к Нему искавших успокоения и счастья. А душа Авроры, от природы полная порывов к религии, «жаждавшая божественного и бесконечного», нашла здесь ту пищу, которой алкала, ту веру, к которой бессознательно стремилась, и отсюда вынесла ту силу этой веры в Бога, в бессмертие души, которую сохранила в течение всей жизни, которую пронесла невредимо через периоды самого мрачного отчаяния и самого широкого религиозного свободомыслия. Жорж Санд была душою религиозной от природы и таковою всегда и осталась, хотя ее имя и по сей день служит пугалом для многих благочестивых католиков, а книги ее и по сие время находятся в числе книг, чтение коих воспрещается именем папы. И вряд ли скоро настанет тот день, о котором мечтает один таинственный незнакомец, упоминаемый виконтом де Спульберк в его книге «Les Lundis d'un Chercheur»: – «По поводу некоторых особенных страниц Лелии, некоторых воззваний к Творцу, проникнутых верой и красноречивых, – говорит де Спульберк – «мы без удивления услыхали от одного выдающегося представителя французского духовенства убеждение, что, по его мнению, будущее хранит для этих пламенных порывов, для этих увлекательных молений, – такую перемену судьбы, что настанет день, когда их будут цитировать с кафедры, как примеры пламенных христианских молитв».[79]

Аврора Дюпен провела 3 года в монастыре Английских Августинок, с начала зимы 1817-1818 по весну 1820 г., и говорит, что это были, может быть, счастливейшие годы ее жизни. Действительно, впервые, кажется, со своего рождения девочка попала в обстановку более или менее нормальную и спокойную, a хорошие впечатления и стороны монастырской жизни значительно перевешивали те маленькие неприятности и столкновения, без которых нигде и никогда не обходятся отношения между воспитанниками или воспитанницами закрытого заведения и начальством или воспитателями. Два-три препирательства с преподавательницей, г-жей Д., заведовавшей младшим классом, куда поступила Аврора, да одно крупное столкновение с настоятельницей, распечатавшей посланные Авророй бабушке сатирические описания и карикатуры на весь монастырь, – происшествие, которое Жорж Санд очень громко именует «nouveau déchirement» своей жизни, «новым растерзанием» сердечным, придавая излишнее значение разочарованию и огорчению, испытанным ею при известии о перлюстрации ее переписки с бабушкой – вот, кажется, и все «неприятности», испытанные Авророй в течение ее трехлетного пребывания в монастыре. Если к этому прибавить обычные погрешности институтского воспитания и образования – вроде плохой пищи, холодных дортуаров и келий, да излишне бдительного надзора за тем, чтобы до девочек не доходило ни одно впечатление внешнего мира, то, пожалуй, вот и все темные стороны жизни Авроры в монастыре Августинок. Они с избытком выкупались тем хорошим, что он ей дал.

Во-первых, при всей недостаточности знаний, даваемых монастырским обучением, тут было, тем не менее, правильное и систематическое учение, и если девочка из всего пройденного за эти три года не вынесла особенно глубоких познаний – кроме основательного знакомства с английским языком – то, по крайней мере, приучилась ежедневно систематически работать, а разбросанные и неравномерные сведения ее о том и о сем хоть отчасти систематизировались. Жорж Санд очень юмористично рассказывает, как, несмотря на то, что бабушка и она сама склонны были гордиться ее блестящими познаниями, однако, на первых же порах оказалось, что тринадцатилетняя философка и писательница «стилистических упражнений» буквально «не умела перекрестить лба» как следует, не говоря уже о том, что скандализировала учительницу и развеселила весь класс совершенным отсутствием всяких представлений о катехизисе и основных правилах католической религии. Приблизительно в таком же состоянии оказывались и все ее познания; она умела рассуждать об исторических событиях – не имея понятия о хронологии и почти не зная фактов. То же самое было и с грамматикой и с географией.

В нравственном смысле система католического монастырского воспитания, о котором у нас в России многие судят слишком поверхностно и осуждают его, не вдумываясь, имела ту хорошую сторону, что развивала в своих питомцах стремление к постоянному самосовершенствованию, к борьбе со своими эгоистическими наклонностями, к постоянному самоанализу и самодухотворению. В то же время строгая монастырская дисциплина не только не исключала задушевных отношений между старшими и младшими обитательницами монастыря, но, наоборот, созидала совсем особые отношения трогательной и любовной короткости между этими отказавшимися от мира женщинами и молоденькими девочками, по большей части уже хорошо воспитанными дома, выдержанными и ласковыми с подругами и с теми из монахинь, которые специально занимались воспитанием молодых девушек, выбирая себе каждая то одну, а то и нескольких девочек в «дочки». Вся эта атмосфера спокойной любви, где никто никого не преследовал, не ревновал, где не было слез и сцен, где все старались любить друг друга, но прежде всего все мысли и чувства свои посвящали Богу, – это все было истинным благодеянием для Авроры, при ее неуравновешенной натуре и неправильном воспитании.

Вместе с тем, веселая толпа подруг не давала Авроре ни времени, ни охоты предаваться преждевременным и недетским размышлениям о будущей судьбе, о тягостной жизни между бабушкой и матерью и о необходимости выбора между ними. Когда тут было тосковать и размышлять, когда надо было то играть в лапту, то устраивать какую-нибудь шалость всем классом, то организовать целые походы с целью освобождения какой-то легендарной, никогда никем невиданной и никому не известной жертвы. Существование ее где-то в монастырских подвалах или на чердаках было кем-то изобретено, но в него все воспитанницы поголовно верили, так как эта заточенная неизвестно где жертва, которую надо было освободить, являлась тем необходимым объектом мечтаний и таинственных грез, без которых не обходятся ни чьи юные годы, a тем более не может пройти молодость девушек, отрезанных от всего мира и лишь в этих грезах находящих необходимую пищу для ума и воображения, для проявления воли и избытка молодой энергии. Аврора с первых же дней сделалась душою всех игр и проделок. Она с места примкнула к тем «отчаянным», которые носили кличку «чертенята», в отличие от «примерных» или «благоразумных» и от «дурочек»; эти последние не затевали шалостей, зато не являли и примеров благочестия, но ограничивались тем, что то хохотали над проделками вместе с «чертенятами», то охали над ними вместе с «благоразумными», а когда дело доходило до ответа, то спешили кричать: «это не я, не я, не мы»[80].

Между подругами Авроры были премилые и пресимпатичные девочки из хороших семей, и страницы, посвященные в «Истории моей жизни» воспоминаниям о них, так задушевно и прекрасно написаны, что мы не станем их тут пересказывать, тем более, что, не желая вообще пересказывать всего, что Жорж Санд говорит о своей монастырской жизни, мы отмечаем лишь те элементы этой жизни, которые имели влияние на ее характер и развитие нравственное и умственное. С очень многими из этих подруг Аврора Дюпен сохранила дружеские и задушевные отношения и после своего выхода из монастыря, точно так же, как и в течение целого десятка лет переписывалась со своей «духовной матерью» Алисией – сердечной и оригинальной женщиной, умевшей усмирить непокорную маленькую берришонку силой своей кротости, терпения и любви.

Была еще одна сторона монастырской жизни, которая сильно отразилась на восприимчивой натуре Авроры. Это была внешняя живописность и поэтичность католического монастыря. Весь этот лабиринт старых построек, с его ходами и переходами, галереями, лестницами и таинственными закоулками, где в полусумраке мерцали лампады; все эти ниши, чердаки и подвалы; чистенькие келейки, наполненный той пестрой и трогательной мишурой, которыми наивная вера украшает предметы своего поклонения, всеми этими цветочками, свечечками, картиночками, фольгой и позолотой; церковь с удивительной картиной Тициана; сад, полный душистых цветов и поэтической тишины, и дворик, сплошь вымощенный могильными плитами с мрачными эмблемами; высокие стены, железные решетки и тяжелые, с грохотом отворяющиеся двери, – все это не могло не очаровать бессознательного художника, каким уже была Аврора.

Замечательно, что и обращение к религии, происшедшее с Авророй на втором году ее пребывания в монастыре, в значительной степени зависело от силы этих чисто-художественных впечатлений, и что внешняя поэзия католической церкви сыграла тут немалую роль. В течение всего первого года девочка равнодушно относилась к обязательному для всех выполнению обрядов и монастырских религиозных обычаев; она читала в указанные часы молитвы, ходила с другими воспитанницами в церковь, писала вместе с ними так называемые «рассмотрения совести» для духовника – то есть маленькие письменные покаяния в ежедневных маленьких грехах, кончавшиеся обязательными словами: «это моя вина, моя вина, моя величайшая вина»; присутствовала и на уроках катехизиса. Но душа ее во всем этом не участвовала, и Аврора часто, по примеру других подруг, засыпала на церковной скамейке, или потихоньку шалила под звуки патерской речи. К концу второго года, когда все, кажется, проделки были переделаны, и девочка начинала тяготиться своим «чертовством», – она как-то случайно прочла в подаренном ей Житии Святых житие Симеона Столпника, над которым некогда так посмеялся Вольтер. Аврору поразила та сила веры, которая заставила человека дойти до фанатического состояния, похожего на фанатизм индейских факиров. «Святость» заинтересовала ее, так сказать, с психологической стороны, и девочка жадно стала читать жития, ища в них разрешения этой психологической загадки. Попробовала она вновь читать и Евангелие, но оно не представляло для нее интереса новизны, она его слишком хорошо знала, да еще с атеистическими комментариями бабушки, потому это чтение не произвело теперь на девочку благотворного впечатления. Тем не менее, почва была как бы подготовлена. И вот, когда однажды Аврора, сбежав с какого-то урока, случайно забрела в полутемную церковь, где слабо мерцала лампада пред картиной Тициана, и одинокая монахиня смиренно молилась на каменном полу, Авроре вдруг послышалось, что таинственный голос произносит те же знаменательные слова, которые слышал и блаженный Августин. Что-то дрогнуло в душе Авроры, – и, как откровение, снизошла на нее «благодать» веры.

Мы уже видели, как проснувшаяся в маленькой девочке «жажда божественного», потребность любить, верить в нечто всеблагое, вездесущее, возвышающееся над людьми с их себялюбивыми, мелкими страстями и постоянными изменениями, в нечто вечное и абсолютное, привели ее к созданию Коранбе. Теперь само Всеблагое, Вездесущее, Вечное и Абсолютное внезапно открылось ей, озарило ее ослепляющим светом и переполнило ее сердце несказанной радостью. Это внезапное обращение совершенно потрясло и перевернуло всю натуру девочки. Все прежние сомнения – слишком несвоевременные и неуместные в тринадцатилетней головке – были разом забыты, вся жизнь получила новое направление и смысл. Аврора не умела любить наполовину, а потому она отдалась счастью верить с увлечением, с самозабвением, со страстью.

Она пошла к своему духовнику, аббату Премору, умному и доброму человеку, и сказала, что так как до сих пор, как он хорошо знает, она никогда не исповедывалась как следует, а потому никогда не получала от него и «разрешения», то просит его теперь, ввиду ее обращения к религии, исповедывать ее и «формально примирить с церковью». Аббат Премор был человек, по-видимому, и проницательный и чуткий, он не только хорошо умел распознавать характер, наклонности и степень развития каждой из своих духовных чад, но умел и направлять каждую из доверившихся ему душ сообразно этим наклонностям и чертам характера. Он сразу увидел, с какою искренней, глубокой и необузданной душою он имеет дело, а потому он и отнесся к ней не заурядно и не рутинно. Вместо формальной исповеди, он заставил Аврору подробно и откровенно, ничего не утаивая, рассказать всю ее предшествовавшую жизнь, все ее душевные страдания и испытания, а по окончании этой «духовной беседы» сказал, что не находит нужным исповедовать Аврору в мелких повседневных грехах и разрешает ей на другой день причаститься, налагая на нее лишь обязательство отныне уже самой заботиться о том, чтобы не утратить той высоты веры и того благочестия, в котором она теперь находилась. С этого дня весь образ жизни Авроры переменился. Все шалости и развлечения теперь потеряли для нее всякую прелесть и смысл. Без малейшего усилия воли она из «чертенка» обратилась в «примерную». Удивительно ли, что она стала так же примерно учиться и работать, как ранее усердно шалила и бездельничала, – если с утра до вечера она была поглощена теперь мыслью о самосовершенствовании, об исправлении от всех греховных наклонностей, о достижении идеала христианской добродетели, которая одна могла бы служить выражением ее благодарности Творцу за обращение ее к свету и истине. Подруги Авроры одни удивились, другие обрадовались, третьи огорчились по поводу ее внезапного обращения, но она сама почти равнодушно отнеслась к их одобрениям и порицаниям. В том состоянии блаженства от обретения «благодати», в котором находилась тогда Аврора, – все людские привязанности и интересы отступили как бы на задний план. Она не то что разлюбила подруг или охладела к ним, но все ее чувства точно заслонились одной всепоглощающей любовью к Богу. С каждым днем ее вера становилась экзальтированнее; целые часы проводила молодая девушка в экстатических молитвах; исповедывалась и причащалась каждое воскресенье, а то и чаще; стала носить на шее вместо вериг колючее филиграновое ожерелье, ранившее ее до крови. «Я чувствовала, – говорит она, – свежесть от капель крови, и вместо боли – это было приятным ощущением. Одним словом, я пребывала в экстазе; мое тело было бесчувственно, не существовало больше. Мысль развивалась до неестественных и невозможных размеров. Была ли это даже мысль? Нет, мистики не думают. Они постоянно мечтают, созерцают, стремятся, горят, они сгорают, как лампады, и не умеют отдать себе отчета в таком образе жизни, совсем особом и ни с чем не сравнимом»...[81] И мало-помалу Аврора пришла к решению посвятить себя Богу и постричься. Если уже до ее обращения монастырская жизнь, спокойная, тихая, в обществе кротких бесстрастных существ, казалась ей раем после тяжелой жизни дома, преисполненной огорчений, тревог и неприятностей из-за безрассудной любви и вражды ее двух матерей, то теперь мысль о возможности провести всю остальную жизнь в монастыре, вдали от мира с его себялюбивыми страстями и мелкими личными интересами, среди посвятивших себя Богу подруг – эта мысль все более и более стала овладевать Авророй. Движимая христианским чувством, она подружилась с самыми забитыми и презираемыми монастырскими послушницами, исполняя за них самые грубые и грязные работы, и находила необычайное утешение в общении с этими смиренными созданиями. Или же она проводила целые часы с самыми крошечными воспитанницами, помогая им вскапывать грядки и сажать цветы. Таким образом, она почти все время проводила среди «малых сих» или с «нищими духом». Подруги Авроры с удивлением и презрением смотрели на эти странные занятия Авроры и говорили, что она поглупела. Они не понимали, что эта страстная душа не могла спокойно верить, спокойно любить Бога, что она стремилась быть христианкой в истинном смысле слова, пожертвовать собою, пострадать, что она хотела во всяком своем действии и шаге поступать согласно учению Христа, любить «малых сих» деятельною любовью.

Мы не можем не остановить внимание читателя на том многознаменательном факте, что первые шаги Авроры Дюпен на религиозном пути были запечатлены этою деятельною любовью, что она прежде всего восприняла из христианства именно ту религию любви, которая составляет его глубочайшую сущность, и к которой Аврора бессознательно стремилась, создавая своего всеблагого Коранбе, вечно занятого помощью несчастным, поддержкою слабых, возвеличением угнетенных. Деятельная любовь к ближним не только была религией, наиболее подходящей душе Авроры – она была как бы самой сущностью этой души. В каждой душе есть свой атом божественного, тот основной кристалл, вокруг которого группируются все остальные душевные свойства, в гранях которого отражается Великое Солнце. В душе Авроры Дюпен этим кристаллом было сострадание, бесконечная доброта к людям, деятельная любовь, та самая, о которой апостол Иоанн неустанно повторял на смертном одре. И как горный ручей начинается из чистого кристалла льда, тающего от лучей солнца, и незаметно становится бурным потоком, который уносит все, что попадается на его пути, так и все последующее развитие и вся последующая деятельность и направление ума Жорж Санд создались из этой основной стороны ее духа. Деятельная любовь – это был тот родник, который таился в ней среди бессознательных детских мечтаний и хаоса детских чувств и мыслей, и теперь, вырвавшись наружу потоком, увлек за собою все эти чувства и мысли. Светлым ручьем прошла она через всю юность Авроры Дюпен, через смутные и темные годы ее замужества; обратившись потом в светлую, глубокую реку, отражала все прекрасные и грандиозные социальные постройки нашего века; потом чуть не увлекла Жорж Санд в пучины революционной тьмы... И, как безбрежные, разливающие благодетельную жизнь на сотни верст, устья наших русских рек незаметно сливаются с морем, так под конец жизни Жорж Санд эта бесконечная любовь к людям, расширившаяся, распространившаяся на все человечество, сделала для нее незаметным и почти радостным переход в Безбрежную Вечность. Деятельная любовь к людям – вот корень всех увлечений Жорж Санд социальными учениями, ее симпатий к сен-симонистам, ее поклонения Руссо и Ламеннэ, ее дружбы с Пьером Леру и Мишелем из Буржа и республиканскими деятелями 1848 г., ее сочувствие избранию в президенты Республики Наполеона III, на которого она смотрела как на защитника социальных интересов народа, в противоположность разным представителям партий различных оттенков, более заботившихся о политических формах правления, чем о благе масс. Вот корень ее разногласия и даже ссор с ее бывшими друзьями республиканцами в 1870-71-х годах. Для нее все партии имели значение лишь постольку, поскольку они являлись защитниками слабых, угнетенных, обездоленных, борцами за бесправных. Как только они становились торжествующими, изгоняющими, мстящими, угнетающими, вносящими вражду и рознь в жизнь – они теряли ее сочувствие. Она в течение всей жизни более сочувствовала республике, как форме правления, по ее мнению, содержащей наибольшую вероятность осчастливить народные массы, являющейся выразительницей всех классов народа, – но, тем не менее, Жорж Санд никогда не была настоящей политической писательницей или борцом за республику. Мы уже указывали в печати[82] на эти наскучившие и несносные, встречающиеся во всех биографиях Жорж Санд разделения ее писательства на вечные три периода, с внезапным «увлечением социальными идеями» по средине и «возвращением на путь беспритязательного писания» под конец. Это и несносно и совершенно неверно. Не менее часто встречается указание на то, что Жорж Санд в течение всего своего писательства находилась то под тем, то под другим мужским влиянием, и что следы таких влияний заметны во всех ее писаниях. Между тем, будет гораздо справедливее просто сказать, что с момента, когда Аврора Дюпен подняла грязные ведра сестры Елены и понесла их, желая помочь всеми презираемой послушнице, и до того момента, когда в 1870-71 г. она разошлась со своими бывшими друзьями и порицала злодейства Коммуны так же горячо, как горячо приветствовала возвращение Республики, – Жорж Санд оставалась всегда верна самой себе и всегда была социалисткой в смысле проповеди деятельной любви к ближним. И если она близко к сердцу принимала учения Ламеннэ, Мишеля и Леру, восторгалась ими, служила им в своих романах и статьях рупором, если она основывала журналы и писала бюллетени для распространения идей своих республиканских друзей, то она же отступалась от этих друзей, когда они становились партийными говорунами, забывавшими о народе из-за личных интересов (как Мишель), либо проводили эти идеи с помощью штыков и кинжалов, как деятели 1870 годов, и когда интриги и дрязги партий заступали вопросы о благе народном, которое, по мнению Жорж Санд, превыше всяких форм правлений. Политиком Жорж Санд никогда не была – этого не видят ни консерваторы, которые поставляют ей в вину ее участие в правительстве 1848 г., ни либералы, которые ее за него восхваляют. Пусть за это утверждение на нас обрушиваются и те и другие, но мы ясно это видим из всей жизни и деятельности Жорж Санд. Политики, – будь они консерваторы или либералы, – это люди, убежденные в своем знании истины и праве преследовать других за заблуждения, это – в том или другом смысле – представители воинствующей церкви, последователи апостола Петра. Социалисты – последователи апостола Иоанна. Жорж Санд и была социалисткой в том же смысле, как и само христианство может называться учением социальным, особенно христианство, как его понимал апостол Иоанн. «Братья, да любите друг друга». Эта проповедь «Евангелия от Иоанна», составлявшая основу всех средневековых социальных и христианских сект, от гусситов и моравских братьев до масонов и карбонариев, как известно, является и глубочайшим выводом и заключением, к которому пришел и Лессинг в своих философских писаниях последних лет, как «Testament Johannis», «Freimaurergespräche» и др. Это же «Евангелие от Иоанна» является основой всех религиозных верований монаха Алексея в жоржсандовском «Спиридионе». Но не один Алексей и его таинственный учитель, – все представители сект, являющиеся так или иначе в романах Жорж Санд: карбонарии в «Лелии», гусситы и табориты в «Консуэло», «Яне Жижке» и «Прокопе», иллюминаты и масоны в «Графине Рудольштадт» – все это проповедники «Евангелия от Иоанна». И когда под самый конец жизни Жорж Санд писала свои «Впечатления и Воспоминания», она опять-таки говорила об апостоле Иоанне и посвятила вдохновенные страницы проповеди этого евангелия любви. И если она увлекалась рассказами Листа и Мицкевича о религиозных славянских сектах; сочувствовала венгерцам, угнетаемым австрийцами, и полякам, покоренным русскими; видела вместе с Леру в гусситах и таборитах деятельных проповедников христианства, как социального учения, и поэтому же поклонялась Ламеннэ и отдавала свое перо на защиту его против нападок Лерминье и других представителей буржуазной морали, – то все это, повторяем, потому, что все эти учения, рассказы и проповеди соответствовали ее собственным стремлениям и идеалами. И все эти идеи развились и выросли на почве горячего религиозного чувства. Чувство это впоследствии подверглось временному затемнению и даже упадку. Жоржи Санд прошла через период жесточайших сомнений, она с годами совершенно отбросила всю обрядовую сторону религии, вышла из-под власти католицизма и стала деисткой и почти пантеисткой, но глубокая религиозность никогда не оставляла ее, и этим она обязана столько же своей природе, сколько и монастырю. Неизвестно, какое бы направление приняло ее развитие, если бы она всю молодость провела с неверующей вольтерьянкой бабушкой, или с суеверной матерью.

Итак, осень 1818 г. Аврора проводила либо с детьми, которым помогала копаться в земле, либо с презираемыми послушницами, за которых работала и которым давала уроки. Одна из этих послушниц, фанатически-экзальтированная и совершенно неразвитая ирландка, пожертвовавшая всем, что ей было дорого и близко в жизни, поступившая в монастырь против воли всей своей семьи, отрекшаяся от этой семьи во имя Христово и видевшая в слезах и упреках своих родных счастье (!), так как, таким образом, проклятая отцом, освободившаяся от всех земных привязанностей, она всецело предавалась одной Божественной любви, – эта фанатичка своими рассказами окончательно укрепила в душе Авроры решение отказаться от мира и постричься. Аврора объявила об этом своему духовнику, аббату Премору, и своей «духовной матери». Но ни тот, ни другая не придали этим словам излишнего значения, посоветовали Авроре не давать преждевременных и поспешных обетов, а главное, отнюдь не говорить до поры до времени своим родным о таком намерении, чтобы не огорчить их, и чтобы самой впоследствии не быть несчастной. Жорж Санд бесконечно права, говоря, что ее духовник, к счастью, не был ни фанатиком, ни даже правоверным католиком, a иезуитом. Католическая религия ставит незыблемым догматом положение: «вне церкви несть спасения». Иезуиты говорят: «всякий спасется по мере своей искренности и добрых намерений». И Жорж Санд по этому поводу дает преинтересную характеристику иезуитского ордена, как «секты», в сущности, совершенно подрывающей господствующую церковь, которую он стремился поддержать. В иезуитизме есть принцип индивидуальной свободы, которую отвергает католицизм. Католицизм в своем крайнем применении весь является отрицанием жизни, основывается на эгоистически-обособленной заботе о спасении собственной души. Иезуитизм стремится согласовать веру с индивидуальными способностями и наклонностями каждого, а эти способности и наклонности сделать рычагами и пособниками в деле общения с Богом каждой отдельной личности. Жорж Санд указывает на то, что эта теория имеет обратную сторону медали – известное иезуитское толкование об «оправдании средств во имя цели», толкование, приведшее к не менее известным злоупотреблениям, но Жорж Санд справедливо советует не судить политических и религиозных учреждений по их результатам, a тем паче аберрациям (иначе пришлось бы осудить и само христианство из-за ужасов инквизиции и др. тому подобных извращений и неожиданных результатов). Русские читатели, – особенно известного направления – возопиют, узнав о подобной защите иезуитов со стороны Жорж Санд. Но мы можем только отдать справедливость ее беспристрастию и заметить, что, по крайней мере, лично для судьбы Авроры Дюпен иезуитизм оказался благодетельным учреждением. «Будь аббат Премор фанатиком – я была бы теперь мертвой или сумасшедшей», пишет Жорж Санд. И всякий, знакомый хоть немного с участью тех несчастных, которые, произнеся слишком поспешные обеты в юности, оказались на веки замурованными в нестерпимую для всякого свободного духа католическую монастырскую неволю, – тот не скажет, что слова эти преувеличены. Итальянский писатель Верга в своей задушевной, прелестной повести Capinera («Пеночка-черноголовка») изобразил потрясающую трагедию молодой девушки, по воле родных и собственной неопытности неосторожно произнесшей преждевременный обет и постригшейся, а потом, когда ее сердце проснулось для жизни и любви, с ужасом увидавшей себя заживо погребенной в монастыре, дошедшей, после невероятных нравственных мучений, до предела человеческих страданий, до сумасшествия, заключения в монастырской темнице и смерти в полном одиночестве, далеко от всякого общения с миром живых. А маленькая бедняжка Capinera была кроткая и простая душа, самая обыкновенная молодая итальянка среднего круга, лишь силою своей любви и ценою ужасных испытаний возвысившаяся над уровнем обыденного человечества. Представим себе на ее месте страстную беспокойную душу, Аврору Дюпен, с ее порывами и бурными контрастами, с ее огнем и мощью, с ее экзальтированным воображением и верой, с минутами жгучих сомнений, с ее скрытым художественным дарованием, ждавшим лишь случая выразиться. Какой ужас! И можно только безгранично радоваться, что аббат Премор был «менее правоверен», чем сама Аврора, и ничуть не отличался любовью к прозелитизму, а наоборот, был добродушным и немного светским иезуитским священником, более беспокоившимся о том, чтоб не рассердить родителей своих воспитанниц, чем о том, чтобы привлечь к алтарю новую «невесту Христову». Но Аврора не умела ни любить, ни верить умеренно и аккуратно, она лишь умела любить чрезмерно, она стала «более католична», чем ее духовник, вечно была недовольна собой, вечно боялась впасть то в тот, то в другой грех, с утра до вечера анализировала себя и свое отношение к Богу, одним словом, впала в то состояние, которое на монастырском языке называется «мелочностью» и которое мы назовем «самогрызением». Такое напряженное состояние духа вскоре отозвалось и на здоровье Авроры: она стала бледнеть, худеть, страдать бессонницами, таять, как свечка. Это физическое недомогание в свою очередь повлекло за собой и упадок нравственных сил. Аврора стала замечать в себе ослабление веры, минуты духовной апатий, бесчувствия, которое она приняла за наказание, ниспосланное ей за какие-то неведомые грехи, и с ужасом стала каяться аббату Премору в разных несуществующих прегрешениях, мешающих ей по-прежнему находиться в мире с Богом и лишающих ее того постоянного блаженного общения с Ним, в котором она пребывала в течение целых месяцев. Тогда умный аббат Премор, в силу своей духовной власти, запретил Авроре простаивать на молитве целые часы, вместо того, чтобы бегать с подругами, запретил проводить все рекреации на холодном каменном полу церкви, запретил все эти излишние самоистязания и самогрызение, а приказал Авроре, наоборот, в виде эпитемии вести образ жизни, более соответственный ее возрасту и положению: бегать и играть с подругами, жить не замкнутой в себе аскетической жизнью, а жить «на миру», одним словом, уметь быть «благочестиво-веселой». «Бог не любит болезненной веры и лихорадочных молитв, – сказал он, – и лучший дар Ему – спокойное и счастливое сердце». Аббат Премор отлично разгадал натуру Авроры с ее всегдашней потребностью контрастов и переходов из одной крайности в другую. Совет его пришелся как нельзя более кстати. Сначала Аврора играла в лапту и мячик, только исполняя приказание духовника, потом втянулась в эти игры, и вскоре опять сделалась предводительницей монастырских игр. Благочестие Авроры ничуть не пошатнулось, и «чертовство» никогда более не воскресло от всей этой возни с подругами, так как это были уже не прежние шалости и проделки. Наоборот, никогда в монастырском институте не царствовало такой откровенной веселости, как в эти дни; все, взрослые и маленькие девочки, соединились в одну дружную семью, центром которой была Аврора. В самое короткое время к ней вернулось здоровье, а с ним и спокойная совесть и спокойная вера. Теперь она не истощала себя, не предавалась экстатическим молитвам, но действительно сумела в любви и общении с подругами найти ту гармонию духа, которая вернула ей «счастье доверчивой молитвы». Никогда, по ее словам, не была она так счастлива и так любима всеми, ибо, прибавляет она, «так легко быть совершенно доброй, когда чувствуешь себя совершенно счастливой...», [83] почти теми же словами выражая ту же мысль, что и Лев Толстой, когда он говорит о Наташе Ростовой: «Она была на той высшей ступени счастья, когда человек делается вполне добр и хорош»…[84]

Вскоре Аврора придумала новый род развлечений, тот самый, какому она предавалась еще в Ла-Шатре у Дюверне, и с тем увлечением, которое ясно выдавало в ней правнучку актрисы де Верьер и дочь Мориса и Софии Дюпенов, игравших постоянно один на любительских спектаклях, другая – на настоящих подмостках. Аврора затеяла ни более, ни менее, как спектакли в монастыре! Сначала это были шарады и мимические представления с переодеваниями; потом Аврора стала разыгрывать с подругами целые импровизированные сцены собственного сочинения; наконец, задумала нечто гораздо более серьезное, а именно: представить со свой труппой «Мнимого Больного» Мольера. Вот как это случилось: настоятельница, г-жа Каннинг, очень любившая посмотреть на изредка и раньше устраивавшиеся в монастыре спектакли, наслышавшись со всех сторон об импровизированных представлениях Авроры Дюпен, объявила, что придет как-нибудь посмотреть, и разрешила вечернюю рекреацию продолжить до 12 часов. Молодая труппа не захотела ударить в грязь лицом и обратилась к Авроре – всегдашней затейнице и наиболее «литературной» из всех, – (как видно, занятия под руководством бабушки не остались без следа для девочки и были замечены даже подругами ее!). Подруги просили, чтобы Аврора придумала что-нибудь необыкновенное. В день именин настоятельницы в институте бывали уже спектакли, и даже гораздо лучше обставленные, чем импровизированные сцены Авроры. Но по большей части это были скучнейшие пьесы г-жи де Жанлис, разыгрываемые скорее в качестве публичных испытаний в декламации, чем ради развлечения. На этот раз надо было что-нибудь иное, и вот маленькая будущая писательница задумала разыграть «Мнимого Больного». У нее не было под руками сочинений Мольера, да к тому же Мольер был строго запрещен в монастыре. Но Аврора читала «Больного» с бабушкой и много сцен знала наизусть. Зато монахини его не знали! И потому Аврора безнаказанно могла, полагаясь лишь на свою память, не называя автора и исключив весь любовный элемент (о недозволенности которого на монастырской сцене она хорошо догадывалась), попытаться поставить «Больного». Задумано – сделано! Аврора состряпала весь сценарий – частью из отрывков и кусочков, которые знала наизусть, частью из диалогов собственного сочинения; соединила эти отрывки; кое-что сократила, кое-что прибавила; как дивертиссемент прицепила и известную сцену с Monsieur de Pourceaugnac. В самое короткое время подруги Авроры все это разучили и срепетовали; каждая достала из дома, что могла по части костюмов, аксессуаров и бутафорских вещей; самым примитивным образом, посредством стульев, скамеек и ширм, устроили сцену. Самое трудное было устроить мужские костюмы так, чтобы они не шокировали монастырской добродетели и в то же время изображали бы действительно мужские костюмы времени Людовика XIII, но и это уладили очень ловко и остроумно. И в один прекрасный вечер Аврора предстала пред явившимся в полном составе монастырским начальством в виде Пюргона, а ее труппа – в виде остальных мольеровских персонажей. Пьеса, сошедшая за собственное произведение Авроры, была разыграна бойко, весело, с увлечением. Успех был полный. Г-жа Каннинг и все монахини хохотали до слез. Даже и в таком «исправленном и дополненном» виде комический гений Мольера увлек всех зрителей. Аврора была признана литературным талантом и осыпана похвалами и поздравлениями, и, разумеется, благоразумно промолчала о своем литературном самозванстве, дабы не навлечь запрещения на всю свою театральную затею, если бы открылось, что автор не она, а сам безбожник Мольер.

Мы нарочно остановились подольше на этом как будто незначительном эпизоде, чтобы отметить одну особенность в характере Авроры Дюпен, черту, которую легко проследить с ее раннего детства и до преклонного и даже старческого возраста. Это – ее страсть к театру и пристрастие ко всему театральному. Ребенком она играла в «театр» у Дюверне; подростком ставила Мольера на монастырской сцене; сделавшись писательницей, прежде всего взяла сюжеты и героев из театрального мира: в первых ее повестях героини – актрисы, и целые страницы посвящены описанию закулисной жизни; в зрелом и старческом возрасте все минуты отдыха Жорж Санд посвящала своему любимому развлечению – устройству то импровизированных, то настоящих спектаклей в Ногане, или с увлечением смотрела на представления марионеток, организованным ее сыном Морисом. А страницы в «Истории моей жизни», повествующие о том, как Жорж Санд даже в старости не могла без лихорадочного нетерпения дождаться вечера в дни, когда собиралась в театр, и о том, с какой наивной радостью и детской непосредственностью она следила за представлением, можно сравнить разве только с знаменитыми строками Белинского: «Любите ли вы театр?»... и т. д.

Успех первого представления повлек за собою целую серию других. В монастыре только и было разговору, что о репетициях и спектаклях. Весь конец зимы 1820 г. прошел в этих хлопотах и весельях. Смерть герцога Беррийского, близко принятая к сердцу всеми благочестивыми «сестрами» и не менее благочестивыми семействами аристократических воспитанниц, положили конец этому веселому времяпровождению, мало, казалось бы, соответствующему монастырской тишине. Но для нравственного и физического здоровья Авроры вся эта возня и суета, отвлекшая ее от ее аскетических идей, была донельзя благодетельна, уже не говоря о том, что импровизированное драматическое авторство было новым шагом бессознательного писательского развития будущей Жорж Санд.

A тем временем бабушка Авроры приехала в Париж. До нее уже ранее доходили слухи об «обращении» Авроры, ее религиозной экзальтации и благочестии. Пока все это имело бурный, страстный, почти мрачный характер, бабушка не беспокоилась, справедливо ожидая, что в таком напряженном состоянии Аврора долго не продержится, и что все это пройдет. Но когда теперь бабушка увидела, что внучка и веселится, и смеется, и выезжает с бабушкой в дни отпусков, но относится очевидно равнодушно ко всему на свете и мечтает о возвращении в стены монастыря, как о высшем счастье, что религиозность ее приняла характер хронический, и что девушка даже мечтает о пострижении (это бабушка узнала через одну из подруг Авроры, Полину де Понкарре) – тогда старая поклонница Вольтера испугалась, как бы ее внучка не сделалась ханжей и не вздумала и в самом деле привести в исполнение своего решения постричься, и в один прекрасный день, в конце февраля 1820 г., объявила Авроре, что берет ее из монастыря. Это известие как громом поразило молоденькую мистичку, она была в отчаянии. Но та самая религия, во имя которой она хотела бы остаться, предписывала ей покоряться воле родителей, и она должна была послушаться бабушки. Она покинула монастырь с твердым убеждением и намерением в самом непродолжительном времени, – как только бабушка позволит – вернуться в монастырь, чтобы уже окончательно поселиться в нем. Ни аббат Премор, ни мать Алисия не разубеждали Аврору в этом намерении, но и не укрепляли ее в нем. Они вновь советовали ей не отчаиваться, не произносить никаких обетов, иметь терпение. «Если через 3 года бабушка не выдаст вас замуж, как она того хочет, а вы по-прежнему захотите поступить в монастырь, тогда милости просим» – сказал ей аббат Премор на прощание, – а до тех пор подождем, все само собой окажется». Оно и оказалось, но совсем не то, что думала Аврора и на что она рассчитывала.

Аврора покинула монастырь с тоской и отчаянием и была глубоко несчастна, пока оставалась с бабушкой в Париже. С одной стороны, ее пугало намерение бабушки подыскать ей «приличную партию». С другой стороны, она испытала глубокое разочарование при свиданиях с матерью, которую она в течение последних 3 лет видала лишь изредка. Мало того, что Аврора тотчас по выходе из монастыря заметила, что в самое последнее время отношения между бабушкой и матерью вновь обострились, и что, таким образом, вновь окружит ее атмосфера ссор и дрязг, но, кроме того, Аврора вскоре с горестью убедилась, насколько ее мать примирилась с тем, что она, Аврора всецело принадлежала бабке, а новая разлука с дочерью ничуть ее не пугала. София-Антуанетта с отвращением отказалась от просьбы дочери ехать с нею и бабушкой в Ноган и жестко прибавила, что поедет туда «лишь когда свекровь умрет». Эти резкие слова больно поразили молодую девушку, совсем отвыкшую от подобных вульгарных выходок и грубостей. Аврора убедилась, насколько чужда ей стала ее мать, и с тем большей грустью простилась с монастырем, где ее окружала такая светлая и теплая атмосфера всеобщей любви и приятных, мягких отношений.

В начале весны 1820 г. приехала Аврора с бабкой в Ноган. Она рассказывает в «Истории моей жизни», что когда она проснулась на другое утро в своей бывшей детской, в громадной старой кровати под балдахином, среди разных старинных вещей, наполнявших комнату, то первое чувство, которое охватило ее при взгляде на все эти знакомый старые вещи и на светлое, чудное весеннее утро, смотревшее в окно, – было отчаяние, а первое, что она сделала – было залиться слезами. Была ли это тоска по покинутой монастырской жизни, или робость перед новой жизнью, или страх и надежда на будущее, – неизвестно. Но несмотря на то, что Жорж Санд останавливается на этих слезах и подчеркивает эту несвоевременную грусть, те страницы «Истории», где она говорит об этом своем пробуждении в детской, ставшей ее девической комнатой, полной старинных воспоминаний и весеннего солнца, – эти страницы дышат необычайной свежестью и точно трепещут ожиданиями молодой жизни, и всякий раз, что мы их перечитываем, мы невольно сравниваем эти страницы действительных воспоминаний с прелестным описанием пробуждения юной героини в «Жизни» Мопассана на другой день ее прибытия в родной замок. И даже годы (20ые нашего века) и обстановка, описанная там и тут, настолько тождественны, что мы не можем отделаться от мысли, об этой главе «Жизни», когда читаем «Историю моей жизни», и наоборот! Точно также отметим, что приводимые в следующих главах «Истории» выдержки из переписки Авроры с одной из ее монастырских подруг словно вырваны из первых глав бальзаковских «Воспоминаний двух юных жён». Мне кажется несомненным, что Жорж Санд дала кое-какие материалы Бальзаку для этого его романа, который, кстати, и посвящен ей. В нем очень много эпизодов, черт и событий или совершенно тождественных с событиями девической жизни самой Авроры, или точно выписанных из писем ее подруг: барышень Базуан, Элизы Анстер и других. Возвратимся, однако, к пребыванию 16летней Авроры в Ногане. Хотя она и всплакнула при пробуждении, но когда она очутилась среди едва распускавшихся ноганских лесов и покрытых весенними цветами полей, увидела всех своих бывших деревенских подруг, старого Дешартра, любимых своих собак, когда ей в лицо «пахнуло и жизнью и волей» – воздухом, весной, солнцем, – тогда она забыла о своих огорчениях и неудавшемся пострижении и вся отдалась радостям свободы. Первое время она почти исключительно проводила в полях и лугах, спешила повидать все свои любимые уголки и всех своих деревенских приятельниц. Потом приехала в Ноган ее подруга Полина де Понкарре с матерью, старый шевалье де Лаку, учивший Аврору играть на арфе, и г. де Тремовиль, устроивший для забавы старушки Дюпен спектакль, в котором Аврора опять-таки играла мужскую роль, «пастушка Колена». Лето прошло в этих развлечениях. Аврора попыталась было с первых же дней распределить часы своих занятий и продолжать заниматься и дома музыкой, рисованием, историей, английским и итальянским языками, но из этих намерений на первых порах ничего не вышло.

Потом приехал на побывку Ипполит, ставший бравым молодым офицером. Он вздумал учить сестру верховой езде, и в короткое время Аврора не только выучилась ездить на самых горячих лошадях, но и сделалась первоклассной и бесстрашной наездницей. И этот спорт, которому в течение долгих лет с увлечением предавалась Аврора, имел громадное значение в жизни будущей Жорж Санд, как мы вскоре увидим[85]. Настала осень, Ипполит уехал, и Аврора провела всю зиму и весь год втроем с Дешартром и бабушкой, здоровье которой с каждым днем ослабевало. Старушка заставляла себя еще, по усвоенной в течение долгой жизни строгой светской дисциплине, в дни приезда гостей подтянуться, одеться в нарядное платье, надеть бриллиантовые серьги, слегка подрумяниться и выходить к обеду, а потом в гостиной «вести свой салон», т.е. в течение нескольких часов любезно разговаривать с гостями, ничем не выдавая своего утомления или болезни. Но это становилось для старушки все затруднительнее, и она должна была запираться целыми часами в своих апартаментах, чтобы отдохнуть от таких, уже тяжелых для нее, часов «парада». С наступлением осени старушка совсем перестала выходить из своей комнаты, и Аврора целые часы проводила с нею, то читая ей вслух, то играя с нею и Дешартром в грабюж, то играя на арфе или фортепьяно, а то просто разговаривая о разных предметах. И вот молодая девушка прежде всего заметила, насколько было недостаточно ее монастырское образование, сравнительно с теми знаниями, какими обладала бабушка. И Аврора ревностно принялась учиться. Заниматься ей приходилось лишь после 10 часов вечера, когда старушка приступала к торжественному раздеванию и облачению своему в ночное убранство. Две горничные одевали ее в стеганую атласную душегрейку, надевали ей нарядный чепец, ленты, подавали особые «ночные» кружевные платки, «ночные» перстни и табакерку и усаживали, прислонив к целой горе кружевных подушек. Это была настоящая церемония, продолжавшаяся часа два, так что засыпала старушка только около полуночи. Но уже с 10 часов Аврора была свободна; и в эти тихие ночные часы, – часто до 2-3 часов, – она и старалась наверстать потерянное время и пополнить пробелы своего образования. Она читала все, что бабушка советовала ей, и, как некогда сама Мария-Аврора, делала выписки, резюме прочитанного. Потом играла на арфе в своей комнатке, разбирала à livre ouvert партитуры, вообще старалась не только не отстать в деревне от своих интеллектуальных привычек, но подвигаться вперед на пути самообразования и развития своих способностей. Но, тем не менее, сначала Авроре было очень тяжело, так как она слишком привыкла к обществу многочисленных подруг, и она тосковала по монастырю, как другие тоскуют по родине, ибо лишь в монастыре нашла она счастье и покой. «Мое сердце», говорит она, «точно приобрело привычку любить за раз нескольких лиц и отдавать им, или получать от них все новый запас доброго расположения и веселости»... – и вслед за тем прибавляет: «жизнь вместе с существами тихо любимыми и тихо любящими – это идеал счастья...»[86] И этого счастья ей не хватало, она тосковала и не понимала, отчего она, занятая с утра до вечера, тоскует. К счастью для нее, настала пора поближе узнать и оценить бабушку. И эти последние полтора года жизни Марии-Авроры Саксонской, проведенные ею с внучкой, имели громадное значение в душевном развитии Авроры Дюпен. «Моя привязанность к ней развивалась необыкновенно. Я поняла наконец ее, тайну ее нежной материнской слабости, я более не видела в ней ту холодную «вольнодумку», о которой преувеличенно говорила мне мать, – наоборот, я видела женщину нервную, тонко чувствительную, которая заставляла страдать лишь потому, что она сама страдала, любя». Аврора сумела понять, какая это была превосходная, умная, деликатная и развитая женщина, сумела уже отделить все мелочные внешние черты, привитые воспитанием и жизнью в светской замкнутой среде, от основных, крупных и прекрасных душевных черт бабушки. Она поняла, какой это был серьезный и глубокий ум, какая нежная и чуткая душа в слабом и изнеженном теле. «Освободившись от темноты ребячества, я наконец могла воспользоваться ее нравственными влиянием и благодеянием умственного общения с ней». И Аврора всем сердцем привязалась к бабушке, и единственными ее желанием было заслужить ее одобрение и сделаться похожей на нее.

К несчастью, Аврора не долго могла пользоваться этим благодетельным общением и находиться под этим благотворными влиянием. Однажды вечером, когда Аврора читала вслух «Дух Христианства» Шатобриана, а старушка, как всегда, тонко и остроумно комментировала читаемое, вдруг она прервала внучку, сказав что-то совершенно несообразное. Она бредила. Через минуту она пришла в себя и поразила Аврору еще более, сообщив ей, что отклонила предложение одного старого, высокопоставленного наполеоновского генерала, сватавшегося за Аврору через ее кузена Рене де Вильнева, и отклонила это предложение не потому, что жених был стар и ранен, а единственно потому, что он ставил условием, чтобы Аврора не виделась с матерью. И после этого старушка окончательно привлекла к себе сердце внучки, чистосердечно сознавшись, насколько несправедливо она, Мария-Аврора, поступала, когда отстраняла ее от матери. Но при этом она объяснила Авроре и свои побудительным к тому причины, и свои опасения за судьбу девочки, если бы она осталась с матерью, и свою тревогу по поводу прошлогоднего мистицизма Авроры. Теперь же, видя разумность ее, ее любовь к умственными занятиям и спокойную набожность, старушка, по ее словам, была и сама спокойна за внучку, и потому и не торопит ее выходить замуж, а значит, и Аврора может не беспокоиться.

Эта самокритика и чистосердечное покаяние были до такой степени не в привычках бабушки и так поразили Аврору, что, отправившись к себе и занимаясь музыкой, она невольно и радовалась как бы победе, одержанной над бабушкой, и пугалась необычайности всего происшедшего. Она так беспокоилась, что даже сошла вновь вниз посмотреть, спит ли бабушка. Все было тихо. Наутро, однако, Аврору разбудил Дешартр, который сообщил, что ночью бабушку постиг удар, что теперь старушку отогрели и привели в себя, но что она наполовину парализована. И хотя, благодаря медицинской помощи и заботливому уходу, старушка через несколько недель стала владеть парализованными конечностями, a летом была даже в состоянии немного двигаться и сидеть в саду, но, тем не менее, с этого дня она уже не жила, а лишь доживала свои последние дни, медленно и постепенно приближаясь к небытию. Вернее сказать, она уже вступила в него, ибо на другой же день после того, как с ней случился удар, Дешартр, к ужасу и отчаянию Авроры, констатировал, что пустяки, которые старушка болтает, не бред, а начинающееся детство. Таким образом, Аврора внезапно очутилась хозяйкой дома и в течение целых десяти месяцев оставалась полной госпожой своей собственной жизни. И мы теперь же останавливаем внимание читателя на том значении, какое имели эти десять месяцев почти абсолютной индивидуальной свободы для развития ума, характера и привычек будущей Жорж Санд.

В последние дни перед болезнью бабушки Аврора читала ей вслух книгу Шатобриана. Просиживая долгие ночи в комнате больной, она сначала одна дочитала книгу, а потом вновь перечитала ее и была поражена и увлечена красотой и поэзией, в которые облечено «Христианство» в книге Шатобриана. Это было что-то совсем непохожее на то, что понимал под христианством Герсон, автор «Подражания Иисусу Христу», которое было до сих пор настольной книгой и путеводной нитью в жизни Авроры. «Не люби ничего и никого; не заботься ни о чем; брось все занятия наукой и искусством; оставь все людские привязанности; унизься, преклонись, смирись, сравняйся с прахом; пред Богом красота, ум, знание – все ничто, тлен и суета», – вот чему учил Герсон. «Возвышай свою душу; украшай свой ум; развивай свои способности; прославляй Бога всем, что есть прекрасного в тебе; люби людей, природу, жизнь; знание, искусство и красота – все это проявление Божества в людях, они возвышают человека и приближают его к Богу. Надо понимать Бога, чтобы любить Его. Надо любить людей и все прекрасное, чтобы понять христианство. Христианство – это религия высшей поэзии и красоты»... – говорил Шатобриан. Аврора ужаснулась, отдав себе отчет в этом противоречии, и впервые увидела, к чему привело ее абсолютное преклонение пред авторитетом католической церкви и желание следовать предписаниям Герсона. Аврора увидела, что она мысленно отстранила себя от своего семейства, обманула и обманывала бабушку, покоряясь ей наружно и продолжая про себя готовиться к монашеству; она жила эгоистическими мечтами о собственном блаженстве и спасении души; она заведомо хотела «отупить» себя, – все это шло в разрез с тем, чего желала бабушка, и с тем, чему Аврора и сама инстинктивно симпатизировала. Какое-то ужасное противоречие и как бы половинчатость увидела Аврора в своей жизни за последнее время. С одной стороны, инстинкт и чувство заставляли ее не только симпатизировать бабушке и ее убеждениям и вкусами, но твердо верить, что, несмотря на все свое свободомыслие и совершенное отчуждение от церкви – бабушка не может быть проклятой Богом грешницей. Точно также привычка, приобретенная в монастыре, заставляла и дома продолжать занятия изящными искусствами и чтением. С другой стороны – с точки зрения католического правоверия – бабушка была богопротивной атеисткой, все ее убеждения – еретическими, a занятия самой Авроры историей, литературой, искусствами, вся ее жизнь, все ее привязанности – суетою, рядом действий, шедших совершенно в разрез с истинною жизнью христианскою, как ее понимал Герсон. Чтобы быть последовательной, Аврора должна была бы, как сестра Елена, порвать с бабушкой и матерью, растоптать их сердца, отречься от всех привязанностей, уйти из мира. Аврора этого не сделала, потому что ее отговорили аббат Премор и мать Алисия. Значит, аббат Премор и мать Алисия исповедывали какую-то относительную истину, как и Шатобриан, а истина абсолютная была на стороне Герсона? Но Аврора чувствовала себя уже не в силах безропотно отказаться от всех умственных интересов, а еще более – осудить бабушку за то, что она не исполняет обрядов и таинств. Одно время Аврора подумала было уговорить бабушку исповедоваться и причаститься, дабы не дозволить ей умереть без покаяния, и тем исполнить относительно ее свой христианский долг. Но Аврора вовремя одумалась, поняв, каким жестоким ударом для старушки был бы этот разговор о возможности ее близкой смерти. И из этого разногласия между чувством и правилами веры, которой Аврора хотела держаться, она опять убедилась, что существует какое-то основное недоразумение и противоречие в ее душе. Она письменно обратилась к аббату Премору, прося его разъяснить это противоречие, указать ей, как ей думать и поступать относительно бабушки, а главное – разрешить вопрос, смеет ли она, Аврора, читать разных светских авторов, философов и поэтов, и не погрешит ли она своими знаниями против предписываемого церковью смиренномудрия. Аббат Премор отвечал ей не только разумно и с полным пониманием ее натуры, но и очень остроумно. Он посмеялся над ее страхом возгордиться своими «знаниями», ибо «кажется, они еще весьма незначительны», советовал руководиться относительно бабушки лишь побуждениями сердечными, ибо «нельзя желать лучшего руководителя для христианина, как доброта сердечная», и в заключение «благословлял» Аврору читать сколько угодно, так как истинная вера не может пошатнуться от какого бы то ни было чтения.

Тогда Аврора запоем принялась читать все, что только могла найти в бабушкиной библиотеке, за исключением тех книг, о которых бабушка заранее говорила, что просит их не трогать.[87] Аврора прочла разом: Мабли, Локка, Кондильяка, Монтескье, Бэкона, Боссюэ, Аристотеля, Лейбница, Паскаля и Монтаня; потом принялась за поэтов, за Ла-Брюйэра, Попа, Мильтона, Данте, Виргилия, Шекспира, и наконец заключила весь этот винегрет «Эмилем», «Исповеданием савойского священника», «Письмами с Горы», «Общественным Договором» и «Речами» Жан-Жака. Жорж Санд с большим красноречием толкует в «Истории моей жизни» о том перевороте, который произошел в ее душе под влиянием этого довольно-таки хаотического чтения, и о том, как это чтение мало-помалу отдалило ее от религии или, по крайней мере, от католицизма. Последнее справедливо. Что касается философского влияния всех этих авторов на развитие ее мысли и установление ее мировоззрения, то нам кажется, что из страниц «Истории моей жизни», повествующих об этом чтении, явствует одно: что семнадцатилетняя Аврора с жадной любознательностью накинулась на все, что ни попадало ей под руку, но усвоить могла лишь то, что было ей по ее тогдашним средствам и силам. Поэты, как Шатобриан, Байрон, Мильтон, Мольер, отчасти Шекспир – несомненно, увлекали ее больше всего. Произведения прекрасные и увлекательные по форме, как «Рене» или «Дух Христианства»; изображения героев, проникнутых мировой скорбью, разочарованием, вроде Гамлета и героев Байрона; «Мизантроп» и Мильтоновский Сатана с его сверкающей, мрачной красотой; Руссо со своими проповедями братства, простой жизни и возврата к природе, со своими огненными декламациями, – вот что увлекало бессознательного художника, который просыпался тогда в молодой девушке. Франклин (о котором Жорж Санд не упоминает в этом месте своей «Истории», но которым она тогда не только зачитывалась, но и увлекалась,[88] не мог не поразить и не привлечь ее своими чистыми, полу-христианскими, полу-стоическими идеалами и наставлениями. Но философия и наука – удел взрослых народов и взрослых людей. Народы в юношеском возрасте и юноши воспринимают истину лишь в форме искусства, образной красоты. Поэты же, по самой сущности своей природы, с трудом воспринимают идеи, не облеченные в образную красоту. Аврора была полу-ребенком, полу-поэтом в те годы, и потому понятно, что поэты или красноречивые проповедники, вроде Руссо, имели на нее несравненно сильнейшее влияние, чем чистые мыслители. Как ни старалась Аврора проникнуть в философские идеи Локка, Мабли и Лейбница, как ни покушалась подготовиться к пониманию грандиозной системы последнего, принявшись даже за изучение физики, химии и математики под руководством Дешартра, который с величайшей охотой и умением принялся объяснять теоремы и аксиомы своей некогда непокорной, a ныне прилежной ученице, – однако, из этих похвальных намерений ничего не вышло. Математических способностей у Авроры не было, серьезного желания и умения учиться – еще менее. Она была слишком художницей и слишком по-дилетантски относилась к науке. Она прекратила уроки с Дешартром, и нельзя сказать, чтобы чересчур мучилась от неполного понимания философских построений Лейбница и Мабли. Тем охотнее погрузилась она в Руссо. И мы должны сказать, что такое отношение к науке и разным философским системам Жорж Санд, в сущности, сохранила в течение всей своей жизни. Как истая женщина, она скорее чувством, чем разумом схватывала из них все то, что подходило к ее художнической натуре или альтруистическому складу души, – остальное она отбрасывала, мало заботясь о стройности или ясности подобной упрощенной доктрины, и, становясь по временам горячим и совершенным адептом иных писателей или учений, она лишь холодно, головным образом, отдавала справедливость другим, не менее великим умам. «Есть натуры, – говорит она, – которые никогда не овладевают некоторыми другими натурами, как бы они не были возвышены. И это не зависит, как можно бы думать, от антипатий в характерах. Еще менее увлекающее влияние некоторых гениальных умов зависит от одинаковости их организаций с теми, кого они увлекают».[89] (Так, по ее словам, она никогда не могла сочувствовать частной жизни Жан-Жака, – и, тем не менее, с этого уже времени она сделалась и всегда осталась его ревностной последовательницей). Только что цитированные слова, чрезвычайно метко характеризующие тогдашнее отношение Авроры к читаемым авторам, в сущности, имеют значение и для всей последующей ее жизни, и их также следует не забывать всем тем, кто так охотно толкует о легкости, с которой Жорж Санд подпадала разным влияниям в течение всей своей писательской карьеры. В том то и дело, что «подпадала» она лишь тем влияниям, которые были родственны ей по натуре, складу и направлению ума.

Как бы то ни было, а 1821 год был знаменательным годом в жизни Авроры Дюпен. После полубессознательных грёз детства, после экзальтированно-мистических мечтаний последних двух лет, ее душа проснулась к сознательной интеллигентной жизни и сознательному наслаждению поэзией и искусством.

Самый образ жизни Авроры в течение тех десяти месяцев, что бабушка ее провела между жизнью и смертью, – был более чем необычайный. Так как впавшая в детство бабушка требовала присутствия и дежурства внучки день и ночь; и так как, утратив всякое представление о времени, свете и тьме, она часто среди ночи требовала, чтобы с ней говорили или играли в карты; вообще, так как никогда нельзя было ручаться, что она не позовет, – то Аврора сначала ограничила свой сон до последней возможности, а потом стала попеременно с Дешартром спать лишь через ночь и проводить по 24 и 48 часов вовсе без сна. Для того, чтобы поддержать себя в эти бессонные ночи, она заставляла себя нюхать и курить табак, и пила страшно крепкий кофе и даже водку. Но все это помогало мало и приводило лишь к большему упадку сил. Тогда Дешартр, замечавший, что, с одной стороны вследствие болезни бабушки, Аврора, лишенная всякого общения и обмена живыми мыслями с людьми, скучает, а с другой, что бессонные ночи и отсутствие движения подтачивают ее здоровье, –вспомнил о ее прошлогоднем увлечении верховой ездой и посоветовал ей вновь заняться ею. Он приставил к Авроре маленького грума Андрея, которого предварительно хорошенько выдрессировал, и стал по очереди давать чуть ли не всех молодых лошадей Авроре для выездки, но чаще всего ее любимую лошадь Колетту. И вот, едва выспавшись часа три-четыре (привычка, которая впоследствии сослужила ей немалую службу, когда ей целыми ночами напролет приходилось работать), и встав до зари, чтобы к пробуждению бабушки вновь быть дома, Аврора стала совершать долгие верховые прогулки. Она с увлечением вновь предалась своему любимому спорту, и то вихрем неслась по полям, – так что маленький грум выбивался из сил, стараясь поспеть за нею, – то, опустив поводья и предоставив себя на волю своей умной лошадки, чуть подвигалась вперед медленным шагом, погрузившись в созерцание окружающей природы и в мечтания, из которых ее почтительный спутник не дерзал пробудить ее ни единым словом, тихо плетясь за нею на своей лошади. Эти ежедневные верховые прогулки на заре, задолго до восхода солнца и пробуждения бабушки, среди просыпающейся природы, полной утренней свежести и прелести, пробуждали и дремавшего в душе молодой девушки поэта. Все, что она видела, все, мимо чего проносилась вихрем или тихо проезжала шажком, – на все откликалась ее чуткая душа. Она радостно ловила всякое впечатление, всякую живописную подробность. Оттенок листвы или перелив облаков; шум ручья, через который надо было переправляться вброд, и крики перелетных птиц; характерный старофранцузский говор встречных беррийских крестьян, или блеяние и звон колокольчиков овечьего стада, пасущегося при дороге; прозрачная зеленая тень густо заросшей лесной тропинки, или яркое золото залитой солнцем нивы, – все восхищало и привлекало Аврору и образами запечатлелось в ее воображении и памяти. Если б не необходимость вернуться домой, Аврора способна была бы целыми днями странствовать по полям и лесам, – как истинный художник, отдаваясь на волю случая, во власть всех этих разнообразных впечатлений, неожиданных встреч и наблюдений.

Кроме этих верховых поездок, Дешартр стал брать Аврору с собой и на охоту. И так как он, в сущности, всегда сокрушался, что она не мальчик, и так как ему, кажется, одно лишь платье Авроры мешало обращаться с ней окончательно, как с юношей, а к тому же, женские юбки времен Империи и Реставрации скорее походили на узкий футляр, чем на одежду, в которой можно свободно и прилично переходить через канавы, уж не говорим – пробегать по лесной дорожке, – то Дешартр посоветовал Авроре облечься в мужской костюм. Она еще ясно помнила свой мундир «адъютанта Мюрата», недавно еще играла роли Пюргона и Колена, и потому с величайшим удовольствием последовала совету своего учителя: надела блузу, штиблеты и мужскую шляпу и принялась ходить с Дешартром за перепелками и тетеревами. А Дешартр, как только она сняла свои вышитые юбки, окончательно забыл, что имеет дело с молодой девушкой, и стал держать себя с нею с той же свободой, простотой и требовательностью, как если бы на его месте был ее отец, его прежний ученик. Когда много лет спустя Жорж Санд писала своего «Габриэля» – историю молодой девушки, которую по разным политическим соображениям выдают за молодого человека, причем старый воспитатель учит ее и развивает в ней все мужские добродетели, совершенно так же, как учил и воспитывал бы юношу, вследствие чего Габриэлла и развивается мужественным, честным, смелым человеком – вероятно, Жорж Санд невольно воссоздала многое из того, что лично испытала и видела в своих охотничьих странствиях с Дешартром; точно так же, как создавая своего Порпору в «Консуэло», она, несомненно, столько же писала его со своего позднейшего ментора, деспотического и ревнивого критика Делатуша, как и с ворчливого, педантического, но любящего первого своего наставника – Дешартра. Дешартр оказал громадную услугу Авроре Дюпен именно тем, что воспитывал ее не как барышню, а по-мужски, и ему она обязана многими из своих нравственных черт и привычек, а прежде всего – развитием в ней так называемых «мужских добродетелей». Это было отличным противовесом монастырю, не говоря уже о том, что эти постоянные прогулки, то верхом, то пешком, закалили ее здоровье и приучили к постоянному движению на свежем воздухе. Делать большие прогулки, двигаться, ездить, путешествовать – сделалось для Жорж Санд привычкой, эта привычка – второй натурой, и ее Жорж Санд сохранила до глубокой старости.

Но не все смотрели на вещи глазами Дешартра. Кумушки соседнего городка Ла-Шатра были глубоко скандализованы таким предосудительным поведением молодой девушки. Охота, верховая езда, мужское платье – было от чего прийти в ужас и приняться яростно сплетничать. А тут еще летом приехал в Ноган Рене де Вильнев. Аврора и прежде знала и любила своего немолодого уже, сорокапятилетнего кузена,[90] с дочерью которого, Эммой, тоже была очень дружна, а теперь она еще более подружилась с этим добродушным и деликатным малым, умным и литературно-образованным человеком. Бонапартист по убеждениям, аристократ по рождению и связям (жена его была урожденная де Сегюр), он умел с терпимостью относиться к самым крайним мнениям и убеждениям, любил поэзию, знал наизусть массу стихов, а больше всего любил природу, чтение, спокойную семейную жизнь в деревне, верховую езду и беседу с немногими избранными друзьями. В этом он вполне сходился с Авророй, которую искренно полюбил и настолько хорошо понимал, что еще тогда, в 1821 г., заметил ее литературное дарование и уговаривал ее непременно писать романы, после того как прочел ее первые опыты. Рене де Вильнев, большой барин, со свободными манерами и взглядами большого барина, не только не нашел ничего предосудительного в привычках и поведении своей молоденькой кузины, но и сам охотно стал ездить с ней верхом и стрелять в цель из пистолета. Но на беду, Рене де Вильнев был очень моложав на вид – и вот кумушки решили, что Аврора разъезжает верхом со своим нареченным. Это было, по их мнению, верхом неприличия!

Но вскоре Аврора провинилась еще более. В соседстве с Ноганом жило многочисленное дворянское семейство Ажасон-де-Грансень. Аврора и Ипполит были и ранее дружны со многими из членов этой семьи, но в 1821 г. Аврора особенно сошлась с одним из сыновей, Стефаном. В «Истории моей жизни»[91] он назван вымышленным именем Клавдия. Стефан готовился к медицинской карьере и занимался естественными науками. Аврора заинтересовалась этими науками и стала сама учиться у него зоологии, анатомии и физиологии. Дешартр очень одобрял эти занятия, так как он и сам, как мы знаем, был медиком и любил науку, а также надеясь, что, таким образом, Аврора выучится настолько, что будет ему помогать в медицинской практике, в лечении крестьян. Стефан, видя рвение своей ученицы, давал ей изучать на препаратах ногу, руку, череп и т. д. Это было уже полнейшим безбожием и развратом, по мнению лашатрских любителей вмешиваться в чужие дела. И немедленно про Аврору стали рассказывать истории, одна другой невероятнее, такие нелепые, что можно было бы усомниться в их существовании, если бы впоследствии сама Аврора не увидала эти рассказы в виде, который немцы называют «schwarz auf weiss» – написанными рукою одной из этих кумушек. Утверждали, что она разрывает могилы и похищает трупы, что она забирается верхом в церковь, стреляет из пистолета в католические причастная облатки, что ее собаки загрызают маленьких детей, а в конце концов и прежде всего – что Стефан ее любовник. Лашатрские сплетни и слухи дошли до духовника Авроры, священника в Ла-Шатре, и в один прекрасный день, по окончании исповеди, он позволил себе как-то очень неделикатно заговорить с молодой девушкой на эту тему. Аврора, возмущенная до глубины души, встала с колен и, смело высказав священнику, как груб его вопрос, покинула исповедальню, чтобы уже никогда более в нее не возвращаться.

Когда Стефан уехал в Париж продолжать свои занятия медициной, между молодыми людьми, с ведома Дешартра, установилась деятельная дружеская переписка. Стефан писал в серьезном и даже несколько педантическом тоне, и Аврора была этим вполне довольна. Но Стефан и действительно, к несчастью, влюбился в нее, как Жорж Санд довольно прозрачно рассказывает, сопровождая, впрочем, этот рассказ отрицаниями и оговорками. Стефан Ажасон, – скажем это тут же, – открывает собой тот бесконечный ряд людей, которые были неравнодушны к Жорж Санд. Оставляя в стороне всех тех, к кому сама Жорж Санд относилась неравнодушно, мы должны отметить тот факт, что в чисто светском смысле слова Аврора Дюпен, а потом и Аврора Дюдеван, имела почти невероятный «успех», и поклонникам ее не было числа. Из ее «Корреспонденции» и из ее первого произведения «Voyage en Auvergne» видно, что ее выезды в свет, путешествия и т. д. повсюду и постоянно сопровождались так называемыми «победами», часто ей весьма надоедавшими и сердившими ее. Она совершенно невольно вызывала поклонение, ничем не желая его вызвать. В ее существе было что-то обаятельное.

Как бы то ни было, к Стефану де Грансень она осталась совершенно равнодушной и очень была огорчена, когда Дешартр сказал ей, что Стефан написал ей нечто вроде объяснения в любви. Сама она, по наивности, и не поняла бы этого. Но, тем не менее, грубая выходка священника, о которой мы только что сказали, заставила ее перестать ходить на исповедь. Вообще в это время Аврора почти совсем не придерживалась обрядовой стороны религии. Служба в деревенской церкви казалась ей, после благолепной монастырской службы, чем-то похожим на пародию, и Аврора все охотнее стала читать мессу у себя дома. А тут летом случилось еще одно обстоятельство, слишком ясно показавшее ей, насколько все эти обряды мелки и ничтожны сравнительно с истинною религиозностью.

У мужа старухи Дюпен был от знаменитой M-me д'Эпинэ незаконный сын, в 1821 г. бывший архиепископом в Арле. Он очень любил свою мачеху, которая нежно о нем заботилась в детстве. Теперь это был толстый, веселый, прожорливый, абсолютно ограниченный и абсолютно добрый человек. Услыхав о болезни мачехи, он поспешил к ней приехать и взялся за невозможное, по мнению Авроры, дело – уговорить Марию-Аврору исповедоваться и собороваться, чтоб не умереть «во грехе». Мария-Аврора находилась в то время в периоде просветления и даже вновь занималась своей корреспонденцией и делами. Поэтому верующая Аврора с испугом услыхала, как добродушный епископ без всякого приготовления и изворотов объяснил старушке, что, хоть по ее мнению все обряды – вздор, и хоть он сам «не смеет спорить с мамашей», но так как ей теперь лучше, то она может без всякого страха исполнить этот «вздор», а он, епископ, по крайней мере, не допустит ее попасть в ад, куда она непременно попадет, в чем он убежден, несмотря на всю любовь свою к «мамаше». Его речь, грубая и до комичности простоватая по своей религиозной прямолинейности, заставила Марию-Аврору лишь улыбнуться. Но видя волнение присутствующей при этой сцене Авроры, зная ее глубокую религиозность и не желая огорчать ее и пасынка, a тем более, не желая навлечь на внучку чьи-либо упреки, если бы бабушка умерла «непокаянною», – Мария-Аврора вдруг объявила, что согласна исполнить все, что от нее желают. Архиепископ потирал руки, объяснял, что «дело в шляпе», что «надо ковать железо, пока оно горячо», и на другое же утро пригласил старого мужиковатого священника из соседней деревни Сен-Шартье, чтобы исповедовать старушку. Аврора не смела даже радоваться этому, так как уж слишком ее оскорбляло подобное отношение служителя алтаря, архиепископа, к таким серьезным вещам. Но случилось так, что Мария-Аврора, успокоив пасынка покорным исполнением обряда, успокоила и возмущенную сомнениями душу Авроры. Она заставила девочку присутствовать при исповеди, чистосердечно созналась, что никогда не придавала значения обрядам, что даже совсем перестала думать о Боге с минуты ужасной смерти сына, но что в глубине души никогда не сомневалась в бытии Бога, и что уверена, что Он простит ее, так как понимает все, а значит, понял и ее отчаяние. Эта исповедь произвела потрясающее впечатление и на Аврору, и на старичка священника, который со слезами произнес разрешительную молитву. Потом Мария-Аврора заставила собраться в комнату всех жителей села и замка, у всех просила прощения и при всех соборовалась. Но во время этого обряда она, отлично понимая всякое произнесенное латинское слово, комментировала по-своему всякую фразу священника, произнося то: «Вот этому я верю», то: «Это неважно», – и таким образом как бы сохранила за собой право на полную свободу совести, и даже в такую торжественную минуту осталась верна убеждениям и свободным верованиям всей своей жизни. Г. д'Оссонвиль[92] справедливо полагает, что подобная сцена должна была оставить неизгладимое впечатление на восприимчивую, чуткую душу молодой девушки и сильно пошатнуть в ней те основы католицизма, которые она приобрела в монастыре. Католицизм этот и без того был слишком кратковременным и поверхностным для того, чтоб прочно основаться в сердце девушки, проведшей все детство вне всякого религиозного воспитания. А теперь, в период сомнений и размышлений, правоверная церковь предстала пред ней в виде своих самых заурядных представителей, вроде тупого прелата, бестактного городского священника и смиренного деревенского кюре, боявшегося своей высокопоставленной и образованной духовной дщери.

Перед отъездом монсеньор совершил еще целый ряд поступков и наговорил вещей, окончательно уронивших его в глазах Авроры. Так, например, он забрался в библиотеку своей мачехи и принялся там жечь и рвать все книги, которые, по его мнению, могли быть вредны для Авроры. К счастью, Дешартр, в качестве управляющего имением и мэра Ногана, долженствующего охранять интересы членов своей общины, вовремя остановил этот вандализм.

Таким образом, незаметными градациями, посредством целого сцепления событий, фактов, размышлений и чувств, Аврора, эта ревностная исполнительница монастырских правил, по три раза в неделю привыкшая исповедаться и чуть не ежедневно беседовавшая со своим духовником, теперь почти совсем порвала с господствующей церковью, оставаясь по-прежнему горячо и возвышенно религиозной. В эти же ранние годы она, увы, смело порвала и с заботой о мнении света. Сплетни лашатрских кумушек уже достаточно показали ей, насколько мало следует обращать внимания на то, что говорят. Скандал, который так называемое «порядочное общество» собралось ей устроить на одном народном празднике – в отместку за то, что она посещала одну несчастную погибшую девушку (послужившую ей, несомненно, прототипом несчастной Луизы, сестры Валентины) – этот скандал, не удавшийся лишь благодаря вмешательству любившей и уважавшей Аврору деревенской молодежи, заставил Аврору с презрением отнестись к так называемому «свету» и его суду. И хотя мы и склонны думать, что приведенные в «Истории» по этому поводу диалоги между Дешартром и его ученицей – несколько позднейшего происхождения и написаны задним числом, т.е. в диалогической форме переданы позднейшие мнения Жорж Санд на эту тему, а что в действительности подобных разговоров не происходило, или происходили они не совсем так, – тем не менее, несомненно, что то враждебное положение, которое заняло по отношению к 17-летней Авроре лашатрское общество, не осталось без серьезного влияния на судьбу Жорж Санд. Уже с этих юных лет, благодаря этим сплетням и несправедливому отношению, она заняла как бы воинствующее положение относительно «общественного мнения», которое в ее глазах невольно смешалось воедино с «мнением света». И это воинствующее положение она сохранила в течение долгих лет, если не в течение всей своей жизни. И, как всегда при военных действиях, многое она делала и говорила в течение этой жизни такого, что было и излишне, и не всегда справедливо, – единственно из-за этого «оборонительного» и «наступательного» положения, сразу занятого ею. В те годы все эти несправедливости людские, разочарование в людях, в соединении с одиночеством, переутомлением от непомерного чтения и чисто художественной восприимчивостью к читаемому, вроде совершенной ассимиляции и проникновения «мировой скорбью» любимых поэтов[93] – привели Аврору в состояние мрачной меланхолии и даже к мыслям и покушениям на самоубийство. Эпохи подобного разочарования во всем, мрачного отчаяния и пессимизма не раз еще повторялись в ее жизни. На этот раз, к счастью, холодная ванна в речке Эндре, в которой Аврора собралась утонуть вместе с Колеттой, и вмешательство Дешартра надолго отрезвили ее от этой мании, хотя настроение ее и осталось не по летам мрачным и скептическим.

Итак, и по образу мыслей, и по умственным и житейским привычкам, и по своему отношению к окружающей среде – Аврора в течение этих полутора годов необычайно выросла, стала в совершенно исключительное положение. Из слепой обожательницы она сделалась сознательным другом и поклонницей бабушки; из мечтательницы мистической – мечтательницей свободомыслящей; из апатичной монастырской «тихой воды», которую не замутишь – бесстрашной наездницей, смелым, любознательным юношей; из покорной дщери церкви, чуть не послушницы – бунтовщицей против общественного мнения. В течение этих полутора годов проявились, сложились и окончательно развились три стороны ее духовного характера: 1) пытливость и страстная любознательность в области отвлеченных знаний, соединенная с мечтательностью и со стремлением согласовать эти знания и верования со своими действиями и образом жизни и объединить их в одно стройное миросозерцание. 2) Страстная любовь к свободной, ничем не стесняемой жизни среди природы, в постоянном движении, с постоянной сменой внешних впечатлений. 3) Самостоятельность и смелость в пользовании этой свободой и в проведении в жизнь своего миросозерцания, доходящие до совершенного презрения к общественному мнению, а особенно к так называемому «мнению света».

Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что тут все исходные точки и лейтмотивы всей будущей жизни Авроры Дюпен и Авроры Дюдеван, и вместе с тем, как бы в зародыше, все основные элементы творчества будущей Жорж Санд.

Как многое могла бы смягчить и уяснить любящая рука и любящая душа бабушки, как от многого предостеречь! Но бабушки почти не было, было лишь тело ее, доживавшее свои последние дни. Просветление, наступившее летом, было лишь временным, к осени старушке опять стало хуже. И не от этого жалкого, безучастного создания, к которому Аврора относилась теперь с материнскою заботой и покровительством, могла она ожидать указаний, наставлений или поддержки. Дешартр, в течение всего детства «пиливший» и почти преследовавший Аврору, теперь, по-видимому, слепо поклонялся ее уму, способностям и характеру, предоставлял ей полную свободу. Трудно сказать, какое направление приняли бы мысль и характер Авроры, если бы бабушка прожила дольше, а молодая девушка могла бы дольше пользоваться этой неограниченной свободой, или если б она могла исполнить не покидавшее ее желание все-таки поступить в монастырь и продолжать там и учиться и жить в обществе многочисленных, любимых и любящих подруг и наставниц. Но смерть бабушки разом перевернула все.

ГЛАВА V[94].

– Смерть бабки.

– Завещание и опека.

– Жизнь с матерью в Париже.

– Ретье-дю-Плесси.

– Г. Дюдеван.

– Замужество.

– Первые годы брака.

– Путешествие в Пиренеи.

– Орельен де Сез и Зоя Леруа.

– Кочевая жизнь.

– Семейный разлад.

– Внешние события и внутренней мир Авроры.

– Искания дела и разные занятия.

– Отъезд в Париж.

1822-1831.

В ночь на Рождество 1821-го года, на заре, при звуке праздничных колоколов, скончалась Мария-Аврора Дюпен де Франкейль, бабка Авроры Дюпен, и это событие повлекло за собою большие перемены в жизни и судьбе будущей Жорж Санд. Со смертью бабушки открывался вопрос, к кому перейдет опека над 17-летней девушкой. Госпожа Дюпен, озабоченная будущностью своей внучки, очень желала видеть ее пристроенной еще при своей жизни и мечтала, разумеется, о «хорошей партии» для нее, то есть желала выдать Аврору за хорошего и богатого человека из своего аристократического круга. Но так как мать Авроры, София Дюпен, не одобрила ни одного из предполагаемых женихов, да и Аврора была чересчур уж молода, то эти проекты так и остались проектами. И, чувствуя приближение смерти, старуха Дюпен с беспокойством думала о том, что ее юная внучка остается совершенно одна в жизни, без разумного руководителя и настоящей опеки. Еще задолго до своей последней болезни госпожа Дюпен высказала определенное желание, чтобы эта опека ни в каком случае не находилась в руках у Софии, и, как мы видели, имела полное основание противиться такому естественному, казалось бы, порядку вещей. Поэтому она заранее приняла меры: переговорила с Авророй, указала ей на совершенное несходство ее интересов, привычек и образа мыслей с интересами и образом мыслей матери, и на то, что им будет невозможно ужиться; потом пригласила в Ноган ближайшего родственника Авроры с отцовской стороны, внука своего покойного мужа – графа Рене де Вильнева,[95] переговорила и с ним и, в конце концов, включила в свое духовное завещание параграф, гласивший, что после ее смерти опека над Авророй переходит к Рене де Вильневу и его жене. Завещанием этим за Авророй, единственной прямой наследницей, закреплялось все движимое и недвижимое имущество госпожи Дюпен, которое состояло из земли и замка Ногана, дома в Париже (так называемого Hôtel de Narbonne, находившегося на улице de la Harpe, на месте которой прошел впоследствии бульвар Сен-Жермен), и из государственных бумаг, и в общей сложности представляло капитал в 500,000 франков. Авроре же вменялось в обязанность уже от себя выплачивать ежегодно известную ренту матери, старику Дешартру и некоторым старым слугам.

София Дюпен узнала о параграфе, лишавшем ее опеки над дочерью, как она вообще узнавала обо всем, что происходило в доме свекрови – от какого-то домашнего шпиона, но притворилась ничего не знающей. Когда же после похорон госпожи Дюпен вскрыли завещание в присутствии Авроры, Софии, Вильневов, Дешартра и некоторых ближайших друзей и прочли вслух этот параграф, София вышла из себя, сделала страшную сцену всем присутствующим и объявила, что никому и никогда не уступит своего права над дочерью, что берет ее к себе и ни о чем другом и слышать не хочет. Она осыпала упреками и Дешартра, которого ненавидела и считала своим главным врагом, и дочь, о которой последние годы совсем не заботилась и которой ни разу не подумала помочь, когда та оставалась целыми месяцами одна с умирающей старухой и стариком-гувернером; она осыпала упреками даже и покойницу, не стесняясь ни в обвинениях, ни в выражениях. Она не помнила себя от гнева, довела бедную девушку до отчаяния и заставила ее в первый раз в жизни признаться самой себе, что между нею и матерью действительно пропасть. И разность натур (Аврора была вся в отца), и воспитание, сначала под руководством изящно образованной и душевно развитой бабки, а потом в монастыре, сделали то, что Аврора неизмеримо далеко ушла от своей искренней и горячей, но в то же время вульгарной, сумасбродной и, скажем прямо, грубоватой, а подчас положительно психопатически невменяемой матери. Не повторяя здесь в подробности истории развития Авроры, напомним вкратце, что католическое монастырское воспитание развило в Авроре самоанализ и стремление к самоодухотворению; что эти черты еще более усилились под влиянием чтения поэтических и философских сочинений, которому Аврора со страстью предавалась за последний год, и что это чтение, в свою очередь, направило этот дух анализа на серьезные интересы и вопросы и, при всей своей несистематичности и беспорядочности, чрезвычайно развило молодую девушку и сделало ее не по летам серьезной и вдумчивой. Теперь этот дух анализа показал ей, как мало общего между ней и матерью.

Вот что она писала Рене де Вильневу относительно этих домашних распрей в самых последних числах декабря 1821, вероятно, тотчас после сцены, о которой мы только что говорили:

Графу Рене де Вильнев, улица Граммон, Париж.

Четверг вечером. 1821.

«Я не хочу упустить этой маленькой оказии написать вам несколько слов, мой добрый и дражайший кузен, до отъезда моего грума, сопровождаемого Chlupon, который будет восхищать или приводить в отчаяние своих спутников. День вышел гнусным! Отвратительная, безобразная, наглая сплетня, преподнесенная мне сегодня утром, озлила и оледенила меня. Во время завтрака мне объявляется, что Софи поедет с Андреем, ввиду того, что в ней-де не нуждаются ни для путешествия, ни для укладки моих сундуков. «Я желаю, – сказала я холодно, – чтоб она меня сопровождала». – «А я, – отвечает мне пронзительный голос, – желаю, чтобы она вас не сопровождала. Я хочу найти обед и квартиру готовыми и, раз я соглашаюсь оставить вас при себе, я не желаю подвергать себя неудобствам»... и т. д. Тут к недостойнейшей утренней сплетне присоединился и этот новый повод к негодованию. В первый раз в жизни я почувствовала гнев, потому что то, что я испытала в эту минуту, не было похоже ни на что, испытанное мною до сих пор, я изо всех сил удержалась, чтобы не ответить с полнейшим презрением ничего, кроме следующих слов: «Вы соглашаетесь оставить меня при себе!.. Когда я вас об этом просила? Не принудили ли вы меня к этому?»... Дешартр и ее маршалы[96] восстановили мир. Мать моя стала бледной, как смерть, и немой, как придорожный столб, от бешенства и смущения. С тетушкой случилось что-то вроде обморока, очень интересного, а маршал[97] весь дрожал. Бедный Дешартр едва удерживался, чтобы громко не заплакать, но что касается меня, то равнодушие презрения пришло ко мне на помощь. Моя мать сдалась и как будто не затаила злобы. Она избавила меня от ужасных поцелуев, но во время обеда она мне говорила колкости, кислые, как уксус или как она сама. Днем мы отправились прощаться в Ла-Шатр; две сестрицы вместе по одной улице, я с моими женщинами по другой. Едва вернулись, как маршал начал свои скучнейшие рассказы. Что касается меня, то я заснула на своем стуле самым глубоким сном и проснулась лишь через несколько часов, к развязке. «Мать моя», «голубушка», «зайчик мой» так и сыплются по-прежнему; tonton[98] Дешартр теряет голову, бедняк совсем сбился с толку, стал заговариваться. Мне были сделаны новые предложения бунтовать из моей деревни. Это немножко развеселило меня в моем горе. В итоге день показался мне смертельно скучным, включая и Шлюпона, который зевал до того, что чуть не вывихивал себе челюсти. Не стоит прибавлять размышлений к этому рассказу. Вы слишком хорошо знаете те, какие бы я сделала. Но что я должна вам сказать и никогда не уставать говорить вам, дорогой Рене, это то, что я никогда в жизни не забуду услуги, которую вы мне оказали, жертвы, которую вы мне принесли, доказательства дружбы, которое вы мне дали, и признательности, которой я вам обязана. Я весь день произношу про себя пожелания вам доброго пути. Вы видите, что небо исполнило мою мольбу, и что оно как нарочно для вас ниспослало прекраснейшую погоду. Прощайте, прощайте, я засыпаю, мои глаза смыкаются, я пишу ощупью, но слова благодарности сами собой попадаются мне под перо.

До вторника утра!

Tonton Chedartres (т.е. Дешартр) у ваших ног, мамаша говорит, что вы «хорошенький», а тетенька, желая вам улыбнуться, делает ужасную гримасу».

Но, любя все-таки свою мать и видя ее искреннее горе, Аврора объявила, что покоряется ее воле и последует за нею, куда ей будет угодно.

Объявляя это, Аврора сознавала хорошо, что она теряет и от чего отказывается. Она, как мы видели, очень сошлась с Рене де Вильневым и с его дочерью Эммой, впоследствии графиней де-ла-Рош-Эймон. Если бы и в самом деле она могла поселиться у них, прожить несколько лет в дружелюбной и дружеской, спокойной атмосфере, с этими людьми, понимавшими ее и сходившимися с нею, – ей было бы хорошо, и, вероятно, ее дальнейшая судьба была бы совсем иною. Вероятно, чувствуя себя легко и счастливо, она не так скоро и не так опрометчиво вышла бы замуж. Наконец, Вильневы не только не препятствовали бы, но наоборот, содействовали бы ее желанию вновь поступить на время в монастырь и там продолжать и окончить прерванное учение.

Бурная вспышка матери разом изменила все эти планы и намерения. Аврора последовала за матерью в Париж, оставив Ноган в управлении Дешартра. Вильневы некоторое время еще надеялись, что София согласится отпустить дочь в монастырь, и что затем она сумеет отстоять свою самостоятельность. Но когда оказалось, что в данное время в монастыре не было ни единого свободного местечка, а с другой стороны, София по поводу разных денежных и наследственных расчетов заявила себя новыми вспышками и дикими выходками, то Вильневы, не свободные от кое-каких сословных предрассудков, объявили Авроре, что она должна решительно выбирать между ними – родней отца, и матерью с ее родными и друзьями. Рене де Вильнев, как более умный и мягкий человек, скрывал причины такой постановки вопроса, или, по крайней мере, не высказывал их ясно. Брат его, Огюст, определенно высказался, что он лично все это считает пустяками и предрассудками, но что если Аврора будет показываться на улице или в театре с матерью и ее родней, то она погибла в мнении света: родня отца, особенно вся женская ее половина, откажется принимать ее у себя, и она должна навсегда отказаться от надежды сделать «хорошую партию в их круге». Если же она хочет исполнить волю бабушки, то должна, не порывая резко с матерью, суметь осторожно освободиться из-под ее власти, переехать сначала в монастырь при первой откроющейся там вакансии, а потом и к Вильневам, и таким образом занять в свете место, которое принадлежит ей по праву. Этого, разумеется, было достаточно для того, чтобы Аврора тотчас решила остаться навсегда с матерью и разом же порвать с Вильневами. Рене ушел от нее, как совсем посторонний человек, даже не простившись с Авророй, глубоко огорчив ее этим, но не поколебав ее решения.

Те демократические рассуждения, которые по этому поводу высказывает Жорж Санд в своей «Истории», – о том, что все равны перед Богом, что она с детства не признавала никаких патрициев и плебеев, сеньоров и вассалов, и что именно эти «убеждения» заставили ее поступить так, как она поступила, – точно так же, как и все подобные рассуждения в «Истории моей жизни» – должны быть отнесены никак не к детским и юношеским годам Авроры, как это делает задним числом сама Жорж Санд, а к 1847 году – времени написания «Истории». В начале 1822 г. Аврора Дюпен ничего этого не сознавала, или, разве что, очень смутно сознавала. Выбрав между родней отца и матерью и последовав за нею, она поступила так, прежде всего, из любви к матери и инстинктивно. И, разумеется, за такой поступок и решение ее только и можно что одобрить.

Но вскоре она с грустью и ужасом увидела, насколько она была более внучкой своей бабушки, чем дочерью своей матери. Они с матерью не понимали друг друга. Мать оставалась прежней хлопотуньей-мещаночкой, не развитой и погруженной в суетливую, незатейливую жизнь мелкой парижской буржуазии. Правда, Жорж Санд совершенно права, указывая на то, что мать ее была вечно деятельна и ко всему способна, но все эти изумительные шляпки, сделанные в три часа, сюрпризы и домашние поделки, вся эта «ловкость рук», чисто парижское умение создавать чудеса из ничего – все это мало имело общего с привычками, вкусами и интересами Авроры. Подобного рода деятельность не могла ее удовлетворить. И наоборот, все, что делала дочь, казалось матери чудовищным, ужасным, каким-то вольтерьянством. София ненавидела или презирала все, что дочь любила, вечно корила и смеялась над ее «оригинальностью» и «прекрасным воспитанием», которое в ее воображении являлось чуть ли не синонимом безнравственности. Она начала с того, что изгнала любимую собачку Авроры, потом прогнала ее преданную девушку-служанку, потом отобрала у Авроры и выбросила все привезенные с собой из Ногана книги, объявляя, что ничего в них не понимает, а это явное доказательство их зловредности и безнравственности, а главное – их полнейшей ненужности.

Вскоре обнаружилось еще более дикое отношение к дочери. Оказалось, что в течение последних лет, когда мать жила в Париже, а дочь в Ногане, то маменька без зазрения совести получала и сохраняла целые вороха писем и сплетен из городка Ла-Шатр, где бойким пером провинциальных кумушек и сплетников, в самых черных красках, с возмутительными и нелепыми подробностями изображались все «ужасные похождения», проступки и безнравственное поведение Авроры. Не было гадости, которую не взвалили бы на девушку ее лашатрские враги, и не было гадости, которую теперь маменька не повторила бы в лицо дочери. И не только не возмущалась ими, не отвергала их с негодованием, нет, – наоборот, она всему этому верила, и теперь преподносила все это, с собственными комментариями и выговорами, пораженной и до глубины души оскорбленной девушке. И это была мать, которую она когда-то обожала, о свидании с которой, о жизни с которой мечтала, как о блаженстве, из-за которой она столько раз несправедливо обвиняла бабушку, из-за послушания которой она только что поступила наперекор последней воле этой бабушки! Девушка еще глубже взглянула на пропасть, отделявшую ее от матери, и еще сильнее почувствовала свое одиночество.

Для Авроры настали тяжелые времена. Мать с утра до вечера находила предлоги и поводы, чтобы угощать дочь своими упреками, попреками, бранью и даже побоями. Малейшее противоречие выводило ее из себя, и она разражалась потоками брани и самых невероятных обвинений. Иногда эти вспышки доходили до припадков совершенного безумия. Бабушка уже прежде предупреждала Аврору, что эти припадки, особенно весною, доходят до совершенного умопомрачения. Теперь Аврора увидела, что это была истинная правда.

Потом следовали не менее бурные примирения, бурные ласки и нежности, слезы, вымаливание прощения на коленях. И снова унизительные попреки, безумные крики, повторение с чужого голоса невозможных сплетнических обвинений. И ко всему этому – вечная суматоха, суета, отчаяние по поводу неудачно купленной шляпки, или восторги по поводу удачной переделки оной, вечные перемены квартир, прислуги, ресторана, где обедала, перемены времяпрепровождения, порядка жизни, даже цвета париков, которые она меняла чуть не еженедельно, хотя у нее самой были превосходные, густые черные волосы. Вся эта жизнь, интересы и привычки так далеки были от спокойной, посвященной чтению, умственному труду и серьезным занятиям жизни Авроры в Ногане. Не говоря уже о том, что жизнь в мелкой парижской буржуазной среде, среди вечного стука и шума, среди парижской сутолоки, без которой София не могла жить, была невыносима Авроре, обожавшей простор полей и тишину лесов.

С каждым днем отношения с матерью обострялись, и не потому, что Аврора противопоставляла диким выходкам матери нечто похожее и подобное, – наоборот, потому что она выносила их терпеливо, часто молчаливо затаивая и свое негодование, и свою тоску, но тем сильнее они грызли ее, и тем чаще она с ужасом признавалась себе, что прежняя страстная любовь к матери сменялась чем-то похожими на презрительное равнодушие. Настроение духа Авроры становилось все мрачнее, оно переходило в такую нравственную апатию, что, наконец, она прямо захворала: бывали дни, что она буквально была не в состоянии проглотить ни куска от нервного сжатия горла.

Мать и дочь словно поменялись ролями: выдержка, спокойствие, снисходительность были на стороне дочери; необузданность, вечные перемены настроения, чисто детские переходы от гнева к слезам, от горя к радости – со стороны матери. Мать просила прощения, – дочь прощала. Мать бесновалась, – дочь снисходительно старалась отстранить от нее поводы, могущие вызвать такие беснования, как от капризного ребенка отдаляют все, что может лишний раз вызвать его капризы. Положение было слишком неестественно, обе стороны про себя мечтали о скорейшем прекращении этой невыносимой совместной пытки. В начале весны 1822 года представился к этому удобный повод.

Близ Мелена, в своем имении Плесси-Пикар, жило семейство Ретье-Дюплесси. Джемс Дюплесси был некогда большим другом покойного Мориса Дюпена, с которым вместе служил в кавалерии во время войн республики. По окончании войны дружба продолжалась, и Дюплесси часто навещал в Ногане сначала счастливое семейство Дюпенов, a после смерти Дюпена – двух убитых горем, осиротевших женщин, которых всегда умел развлечь и развеселить. Он был также очень дружен с Ипполитом Шатироном. В начале весны 1822 года София Дюпен с Авророй поехали на три дня погостить к Дюплесси.[99]

Дюплесси жили в своем прекрасном, обширном деревенском замке, окруженном парком и полями. Жили они большой, дружной и веселой семьей, состоявшей из самого Джемса Дюплесси – бодрого и веселого, отставного сорокалетнего военного, некогда лихого кавалериста и кутилы, а теперь нежного и преданного отца семейства, – из его жены, M-me Анжель – умной и самостоятельно думавшей женщины, превосходнейшей семьянинки и хозяйки, и из их 5 дочерей, да еще из целой кучи соседей и родственников с детьми, которые наполняли дом смехом и шумом. Были тут сестра M-me Анжель – M-me Гондуэн-де-Сент-Аньян с тремя дочерьми: Эльвирой, Фелиси и Мелиной; семейство Saint-Martin с сыном Норбером; Лоиза Пюже с матерью; старик Станислав Гю – двойник Плюшкина и злой язык; старик Карон – всеобщий друг и приятель; Эжен Сандрэ и целая масса других, старых и малых. Часто наезжал сюда и друг Дюплесси, отставной полковник барон Дюдеван со своим незаконным сыном Казимиром, 27-летним юношей,[100] отслужившим два года в военной службе, a затем прослушавшим в Париже курс юридических наук и только что сдавшим экзамены. Свобода, веселье и непринужденность царствовали в этом многочисленном обществе, жившем дружно, как одна большая семья. Молодежь, от едва начинавших переступать младенцев до взрослых юношей, целый день бегала по полям и лугам и предавалась самому шумному веселью. Игра в мяч и в волан следовала за жмурками и прятками, танцы сменялись кавалькадами, кавалькады – лаптою.

Трудно было бы придумать что-либо лучшее для бедной Авроры, чем то, что посылала ей судьба в Плесси. Здесь нашла она то, чего ей не доставало с детства, а особенно со времени смерти отца: дружную и спокойную семейную обстановку и здоровое молодое веселье. Семейные распри между бабушкой и матерью, – и одиночество: одиночество с любимыми книгами в тишине Ногана, подле умирающей бабушки, и одиночество в Париже с глазу на глаз с сумасбродной и почти невменяемой матерью; вот какова была семейная жизнь Авроры. Не мудрено, что эта жизнь привела молодую девушку к мрачным мыслям и тяжелому, угнетенному состоянию духа. Правда, мы знаем, что с самого раннего детства в характере девочки замечалась склонность к самоуглублению и мечтательности. Но с детства же периоды тихого размышления сменялись периодами необузданной деятельности, бешеного веселья. Детская природа словно возмущалась против несвойственной ей серьезности и вознаграждала себя за часы потерянного времени – целыми днями беготни по Ноганским полям или монастырским коридорам и неделями ребяческих шалостей. Но за последние годы периоды размышления сделались постоянными, веселиться было некогда, да веселье и на ум не шло. Слишком тяжело жилось. А за время последнего пребывания в Париже это тяжелое настроение дошло до совершенного отчаяния, из которого Аврора и не мечтала уже выйти когда-нибудь. И вдруг поездка в Плесси все разом изменила и просто спасла бедную девушку.

София Дюпен, не выносившая долгой жизни в деревне, через 3 дня уехала обратно в Париж, обещая через неделю вернуться – и не возвращалась несколько месяцев, точно обрадовавшись, что по-своему развязалась с такой несносной и неподходящей дочерью, как Аврора. Молодая девушка со своей стороны не думала о возвращении домой. Она со всей страстью своей увлекающейся натуры и со всем запасом молодых сил отдалась забавам и проказам окружавшей ее молодежи. Точно торопясь наверстать потерянное золотое время, она была неутомима в играх. Она первая изобретала всевозможные новые проделки и прогулки, предводительствовала младшими, подзадоривала старших; и не было ребенка в Плесси, который бы так от души хохотал и так от души веселился, как эта смуглая семнадцатилетняя девушка. Она забыла все свои черные мысли, сбросила апатию и равнодушие. Она чувствовала себя, как дома, и от всего сердца привязалась к хозяевам, к которым стала относиться отныне и в течение всей своей жизни, как к своим родным и лучшим друзьям. Дюплесси, со своей стороны, точно усыновили ее. М-me Анжель, несмотря на свои седеющие волосы и многочисленную семью, бывшая еще совсем молодой женщиной, сразу как-то подружилась с Авророй. Они очень походили друг на друга по своему независимому характеру и привычкам, и по любви к свободе. Заметив, как заброшена и предоставлена самой себе была эта бедная богатая наследница, у которой даже порядочного гардероба не было, так как некому было о ней заботиться: она сама была слишком беспечна, а мать ее, даром, что сама любила рядиться, но о дочери в этом отношении вовсе не заботилась. Итак, заметив, что вся одежда и обувь Авроры были в состоянии невозможной ветхости, г-жа Анжель начала с того, что с головы до ног заново одела Аврору. Затем, мало-помалу, она взяла на себя все заботы о материальной и духовной жизни Авроры, относилась к ней, как к своей старшей, шестой дочери и другу, – и окончилось тем, что не только сама Аврора стала звать ее «мамашей», как звала «папашей» Джемса, но и вся прислуга и все гости в Плесси говорили ей про Джемса – «ваш отец», а про г-жу Анжель – «ваша мать». А госпожу Сент-Аньян, которую она тоже искренне полюбила, Аврора стала звать «mа tante», – и так оно продолжалось и всегда потом.

Когда Дюплесси ездили в Париж, они всегда брали с собой Аврору. И хотя она останавливалась у матери, но целые дни проводила со своими новыми названными родителями. Они с утра приходили за Авророй, гуляли с нею по Парижу, показывали ей его достопримечательности, брали ее с собой обедать к «Frères Provençaux» или в «Café de Paris», а вечером в театр или цирк. Аврора была с ними неразлучна, а Софья Дюпен была, по-видимому, очень довольна, свалив с себя опеку над дочерью на Дюплесси. Как видно, она восставала против Вильневов вовсе не потому, что не могла жить без дочери, а просто для того, чтобы не покориться воле ненавистной свекрови даже после ее смерти.

В одну из таких поездок в Париж, когда Дюплесси с Авророй сидели у Тортони и ели мороженое, «мама Анжель» сказала мужу: «А вот и Казимир». «Это был веселый, стройный и довольно элегантный молодой человек с манерами бывшего военного. Он подошел пожать руку Дюплесси и поговорить о своем отце, полковнике Дюдеване, о котором его спрашивали, и которого вся семья Дюплесси любила и уважала. Он присел подле M-me Анжель и спросил шепотом: «Кто это такая?». «Это моя дочь», – ответила громко М-me Анжель. – «Значит, – продолжал он тихонько, – это моя жена. Ведь вы знаете, что обещали мне руку вашей старшей дочери. Я думал, что это будет Вильфрида, но так как эта, кажется, еще лучше подходит мне по летам, то я согласен на ней жениться, если вы ее за меня отдадите». M-me Анжель засмеялась, но эта шутка оказалась пророческой».[101]

Через несколько дней Казимир приехал в Плесси, тотчас присоединился к компании молодежи и с удовольствием принял участие во всех детских играх, что очень понравилось Авроре. Он и не думал ухаживать за нею. Между ними наоборот сразу установились чисто-товарищеские отношения, и Казимир часто говорили M-me Анжель об Авроре: «Ваша дочь – славный малый». Аврора со своей стороны говорила ей: «Ваш зять – хороший мальчик». Старик Станислав Гю как-то закричал во время лапты в саду: «Догоняйте же вашего мужа!» Казимир в разгаре игры кричал в свою очередь: «Да освобождайте же мою жену!» После этого Казимир и Аврора стали называть друг друга мужем и женой, ни мало не смущаясь и не думая вовсе о любви, «точно они были такие же дети, как маленький Норбер и Жюстина». Однако, взрослые вскоре придали серьезное значение этой игре. Прежде всего, тот же Станислав Гю со злорадством сказал что-то язвительное Авроре, и на ее удивленный вопрос ответил, что напрасно она продолжает эту игру: выйти замуж за Казимира она не может, ибо он слишком богат для нее. Аврора, которая смотрела на все это, как на шутку, очень огорчилась и обратилась к своему названному отцу с вопросом: как ей быть? Тот объяснил ей, что скорее она со своими полумиллионным состоянием является выгодной партией для Казимира, что Казимир, как незаконный сын, имеет право лишь на половину имения отца, другая половина будет принадлежать его мачехе, а остальные доходы его отца: пенсия имперского барона и отставного офицера – принадлежат лишь лично ему, и к сыну не перейдут. Значит не она, a Казимир выиграл бы, если бы они действительно женились, но так как об этом и речи нет, то, если Авроре неприятна вся эта шутка, ее очень легко прекратить: стоит лишь сказать о том несколько слов Казимиру. Однако Аврора этого не захотела, не придавая всему этому никакого значения, и дело осталось по-прежнему.

Казимир уехал и вновь приехал. Но когда он вернулся, он был уже более серьезен, и с большой искренностью и простотой сделал предложение самой Авроре, отступив, таким образом, от французских обычаев. Но, по его словам, он желал получить согласие Авроры, прежде чем обратиться к ее матери.

«Он не говорил о любви и признался, что мало способен на внезапную страсть и восторженное чувство, и, во всяком случае, мало способен выражать его увлекательными речами. Он говорил о непоколебимой дружбе и сравнивал то счастье, которое он мог мне обещать, со спокойной семейной жизнью наших хозяев. «Чтобы вам доказать, как я уверен в себе, я сознаюсь вам, что с первого взгляда я был поражен вашим разумным и добрым видом. Я нашел вас ни красавицей, ни хорошенькой. Я не знал, кто вы такая, я никогда о вас не слыхал. И все-таки, когда я в шутку сказал М-me Анжель, что вы будете моей женой, я вдруг почувствовал, что если бы это случилось, то я был бы очень счастлив. Эта смутная мысль с каждым днем делалась мне все яснее, и когда я начал с вами играть и смеяться, мне показалось, что я вас давно знал, и что мы были старыми друзьями».

Все это очень понравилось Авроре. Казимир ей нравился, как хороший товарищ, добрый и веселый малый; от Дюплесси она слышала очень много хорошего о нем самом и всей его семье. Ей даже пришлось по сердцу то, что он ей ничего не говорил о страстной любви, не клялся, не вздыхал, а наоборот, объяснился с нею почти холодно. За свою короткую жизнь ей пришлось столько уже настрадаться от избытка любви и страсти у близких людей, что ее успокоило и обрадовало такое хладнокровие. И она позволила ему переговорить с матерью.

Казимир не был первым претендентом на руку Авроры. Со времени ее переселения к Дюплесси она получила уже несколько предложений; все это были «партии», о которых хлопотали или дядя де Бомон, или дядя Марешаль, или друг матери, Пьерре, и все это были люди, совершенно незнакомые Авроре, но зато, по-видимому, слишком хорошо знакомые с размерами ее приданого. Это было настолько прозрачно, что молодая девушка, при всей своей неопытности и, несмотря на то, что многие из этих господ были и знатны, и сами богаты, не задумываясь, отвергла все эти предложения. Делала она это, однако, очень осторожно, зная, что слишком резкий отказ с ее стороны повел бы лишь к тому, что мать ее, из противоречия, стала бы настаивать и выдала бы ее замуж.

Аврора, по-видимому, сделала исключение для Казимира, не заподозрив, что и с его стороны это был «брак по расчету». Жорж Санд в «Истории моей жизни» тоже нигде этого не говорит. Но для нас очевидно, из сопоставления всех фактов и указаний, встречающихся в «Истории» и во всей изданной и неизданной корреспонденции Жорж Санд, что Казимир совершенно так же, как и все другие претенденты на руку Авроры, видел в ней прежде всего богатую наследницу; богатство же в его глазах было первым достоинством. Приобретение и сохранение богатства, приобретение чего бы то ни было вообще – это, может быть, была единственная настоящая, живая страсть в этом бесцветном и безличном человеке. Все остальные его занятия, удовольствия и привычки: служба муниципальная (он был мэром сначала в Ногане, а потом в Гильери близ Нерака, в имении отца), участие в местных выборах и политика, сельское хозяйство и охота, вино и разные мимолетные связи с горничными и т. п. – все это являлось как бы мимоходом, составляло как бы обыденное времяпровождение и обыденные слабости деревенского дворянина. Желание приобрести, разбогатеть, не упустить чего-нибудь из рук – вот что было господствующей страстью в Дюдеване, что с каждым годом становилось все сильнее и сильнее, а к старости перешло в почти неприличную жадность к деньгам, в феноменальное скряжничество, доводившее его до самых комически мелочных счетов с разведенной уже женой и детьми.

Но повторяем, тогда Аврора Дюпен не сумела разглядеть в своем женихе этого пристрастия к деньгам. А Жорж Санд не нашла нужным в «Истории» сознаться в том, что впоследствии сделалось для нее слишком ясно. Указаний же на то, что впоследствии она это хорошо знала, мы встречаем много во всей ее корреспонденции.

Итак, в 1822 году Аврора отнеслась с полным доверием к «товарищеским» чувствам Казимира Дюдевана и разрешила ему переговорить с матерью. Теперь приходилось опять дипломатствовать и хитрить с этой последней. Когда она все узнала, она сначала согласилась; потом заартачилась; потом снова согласилась; долгое время она то дразнила Казимира, то злилась на него, или рассказывала про него разные небылицы, вроде того, что она «открыла», будто он прежде служили гарсоном в кафе; то она ссорилась с Казимиром, то опять мирилась. Но так как он был не такой натурой, которую это могло бы мучить, как Аврору, и противопоставлял всем этим выходками хладнокровное равнодушие, то Софии все это скоро надоело, и она помирилась с мыслью, что ее дочь выйдет за Дюдевана. Окончательно покорило ее то, что баронесса Дюдеван, мачеха Казимира, изящная и тонкая барыня, первая приехала к ней с визитом и оказала ей вообще много внимания. Для болезненно самолюбивой Софии, которой всю жизнь приходилось выносить обиды и уколы по поводу своего прошлого со стороны разных дам и господ, этого внимания и любезности было больше чем достаточно, чтобы воспылать тотчас нежностью к семейству Дюдеванов, – и дело Казимира было выиграно. Однако к самому Казимиру София продолжала до самой свадьбы относиться почти враждебно. Следствием этого было, между прочим, то, что Аврора вышла замуж, как говорится во Франции, «sous le régime dotal». Во Франции недвижимое имущество жены становится общей собственностью супругов и поступает в бесконтрольное распоряжение мужа, если в брачном контракте с точностью не оговорено, что составляет собственность жены, и что – мужа. В таком случае и говорится, что брачный контракт «soumis au régime dotal». Имущество жены находится всегда в распоряжении мужа, и с его согласия может быть продано, заложено и т. д. Но если брак заключен sous le régime dotal, то имущество, пока существует брак, не может быть ни в каком случае отчуждено, даже и с согласия мужа. Брачным контрактом Авроры, «soumis au régime dotal», за ней укреплялось все ее личное имущество (в 500,000 франков), и сверх того выговаривалось родными, что, пользуясь доходами жены и управляя ее имением, Казимир обязывался выплачивать ей на ее личные расходы ежегодную ренту в 3,000 фр. Жорж Санд полагает, что этим мать ее просто хотела до последней минуты своей опеки над дочерью проявлять свою власть и значение и сделать маленькую неприятность Казимиру. Мы видим в этом проницательность Софии, которая, при всей своей неуравновешенности, была очень практичная женщина, хорошо угадывала людей и, вероятно, успела заметить в молодом Дюдеване такие черты, которые заставили ее с особенной заботливостью отнестись к вопросу о будущем обеспечении дочери. Мы очень скоро увидим, насколько она была права и какую услугу она оказала дочери, – услугу, имевшую влияние на всю последующую жизнь Авроры. В то время Аврора этого не могла ни знать, ни ценить. Наоборот, ее тогда возмутило это недоверие к честности ее будущего мужа, все эти счеты и расчеты. «Инстинкт поэтов, по-видимому, начинал сказываться в ней», сказал об этом впоследствии Мишель из Буржа. И когда оказалось, что у Казимира состояние чуть не в 10 раз меньше, чем у нее,[102] то Аврора просто воспротивилась тому, чтобы муж был обязан выплачивать ей (из ее же, впрочем, денег) на ее личные расходы 3,000 франков; потребовала, чтобы эту сумму уменьшили ровно вдвое, и сверх того, чтобы как-нибудь сравнять состояния свое и мужа, великодушная девушка потребовала, чтобы между ними была так называемая «communauté d'acquêts», то есть, чтобы все вновь приобретаемое на средства одного из супругов делалось общим достоянием.

Однако, все-таки брачный контракт был «soumis au régime dotal», так что требование матери Авроры и ее ближайших друзей, к счастью, было исполнено. Свадьба произошла 10 сентября[103] 1822 года, и затем молодые, сделав и приняв все свадебные визиты, уехали в Ноган.

Прежде чем перейти к рассказу о замужней жизни Авроры Дюдеван, так трагически кончившейся, прежде чем обратиться к характеристике Казимира Дюдевана, мы теперь же скажем, что все обстоятельства этого брака, насколько мы успели передать их читателю, вызывают очень грустное чувство. Молодая, красивая, образованная и богатая девушка выходит замуж почти что за первого встречного, который предложил ей руку (таким надо считать Дюдевана, потому что других своих претендентов она почти и не видела) – выходит без любви, не думая о ней, не понимая еще даже, что такое любовь и что такое брак без любви. Она просто выходит за товарища детских игр, не подозревая и не заботясь о том, что одного такого веселого товарищества слишком мало для счастья, мало даже для сколько-нибудь сносной общей жизни. Прошел бы год, два, три – и Аврора узнала бы хоть немного жизнь и людей. Может быть, в ней проснулось бы настоящее чувство, и тогда она не так легко отдала бы себя, свою молодую жизнь и свою будущность в руки человека, который хоть и был немногим старше ее и знал жизнь, но тоже не считал нужным требовать ни от себя, ни от своей будущей жены серьезного чувства. Оба думали о любви, как о чем-то совершенно излишнем. Все казалось так просто этому ребенку-девушке, которая, правда, мало знала людей, но внутренняя жизнь которой была так богата и сложна. Все казалось так просто молодому провинциалу, во всю свою жизнь не задумывавшемуся над чем-либо похожим на сложное чувство или мысль. И все это было так не просто, и так не просто оно окончилось. Тогда не только ни один из двух молодых людей, но и никто из окружающих ни о чем трагическом в будущем не думал, и никто не придавал никакого значения отсутствию любви в этом браке. Нет сомнения, что как ни хорошо жилось Авроре у Дюплесси, все же это был чужой дом, а своего у нее в ту пору все равно что не было: в Ноган мать решительно отказалась ехать, а одна Аврора не могла вернуться туда, но она не могла вернуться и в Париж к матери, – эта жизнь была слишком невыносима. Она устала, ей нужен был выход из зависимого, неопределенного положения, и вот она с радостью ухватилась за первую возможность освобождения. И она променяла одни цепи на другие: зависимость на рабство. Нет сомнения, что будь жива бабушка, будь жизнь Авроры не такой, какой она была в Париже, а счастливой и спокойной, – вряд ли она так поторопилась бы. Этот шаг, который мы прямо ставим на счет ее печальной молодости и тяжелой семейной обстановки, – этот шаг имел страшное значение и в личной судьбе Авроры Дюпен, и в развитии ее общественных и нравственных идеалов. Выйди Аврора замуж по любви, или окажись муж ее человеком, понимающим ее, достойным ее, равным ей по духовному развитию; будь между супругами гармония и настоящее счастье, – как знать, явилась ли бы на свет писательница Жорж Санд, и подняла ли бы писательница Жорж Санд все те «женские вопросы», которые неразрывно связаны с некоторыми из ее романов.

Слишком наивно было бы воображать, что только браки по страстной любви бывают счастливыми, и что только такие браки прочны и приводят к счастливой и спокойной семейной жизни. Спокойная и счастливая семейная жизнь по большой части обусловливается тремя данными, а идеальное супружество, это такое, где эти три данные соединяются вместе. Во-первых: сходство или, по крайней мере, известное равенство в высоте жизненных требований, интересов, вкусов и верований, являющихся основанием взаимного понимания и той интеллектуальной гармонии, которые, в конце концов, заменяют истинное счастье и приводят к той же спокойной совместной жизни, к какой приходят и страстно влюбленные некогда супруги. Во-вторых: горячая взаимная любовь, заставляющая дорожить друг другом вопреки всему, все прощать друг другу, даже и несходство и неравенство в убеждениях, интересах и верованиях, – то есть прощать и забывать как раз отсутствие первого указанного нами фактора, необходимого для истинного душевного счастья. В-третьих: внешняя, так сказать, порядочность в отношениях, то есть умение с терпением и терпимостью, с достоинством и уважением относиться к своему товарищу жизни, недостаточно горячо любимому или несходному по убеждениям и интересами, но с которым судьба связала навеки. Эти три условия, в сущности, все обязательные для истинно-человеческой семьи, встречаются вместе взятыми чрезвычайно редко, но каждого из них в отдельности уже достаточно для того, чтобы семья была более или менее прочна: и вот почему еще сравнительно так много счастливых браков, хотя, быть может, на всем свете не найдется вполне подходящих друг другу двух людей.

В браке Казимира и Авроры Дюдеванов отсутствовали все эти три условия – и вот почему он логически окончился разрывом, а в течение четырнадцати лет своего существования являлся взаимным мучением для обоих. Наоборот, налицо три чисто отрицательные данные: 1) ничтожность и посредственность человека, который стал рядом с такой выходящей из ряду вон натурой, какой была Аврора, и который и по закону, и по собственному мнению считал себя вправе быть главой в доме и семье; 2) отсутствие с обеих сторон настоящей любви; 3) дикий и необузданный нрав и грубость Казимира, приведшие его к самым возмутительным поступками, к насилию, заставившему Аврору сначала временно покинуть супружеский кров, а в конце концов, искать защиты и пред судом.

Хотя Жорж Санд в своей «Истории» нашла нужным как можно сдержаннее говорить о Дюдеване, и в объяснение этого сказать, что «с тех пор как был объявлен и состоялся развод, я поспешила забыть все мои неудовольствия в том смысле слова, что всякие публичные обвинения против него мне кажутся дурным тоном и заставляли бы предполагать во мне продолжающееся озлобление, в котором я неповинна».[104] Но, по нашему мнению, в этой сдержанности она зашла чересчур далеко, так что, зная факты из жизни Дюдеванов и многие черты характера Казимира, и читая иные страницы «Истории моей жизни», – испытываешь какое-то странное чувство недоумения и спрашиваешь себя: «Что это – рисовка своим великодушием со стороны Жорж Санд? Или она в самом деле успела забыть все свои старинные неудовольствия?»

Поэтому нам кажется совершенно необходимым, не обращая внимания на этот снисходительный тон Жорж Санд и умалчивания ее в рассказе о Дюдеване, передавать факты так, как они на самом деле были, и не пугаться того, что выводы, к которым они приведут, мало будут подходить к «прекраснодушию» этих страниц «Истории моей жизни».

Итак, возвращаясь к рассказу о причинах несогласий и несчастья Дюдеванов, повторим, что будь Казимир более равен Авроре по развитию и стремлениям, – может быть, она примирилась бы с отсутствием истинного чувства. Люби он ее, как она того инстинктивно жаждала и заслуживала – она примирилась бы с этим неравенством духовным. Наконец, очень может быть, что внешняя дружеская манера быть друг с другом заставила бы их терпеливо вдвоем нести свой крест и примириться и с отсутствием любви, и с несходством интересов. Одним словом, не изображая из себя идеальную семью, Дюдеваны в то же время явились бы одною из многих по внешности дружных семей. Что это последнее – не голословное предположение, доказывают нам имеющиеся в «Корреспонденции» Жорж Санд и в «Истории» факты, но эти же факты и данные укажут нам, что как только эта внешняя порядочность отношений нарушилась между Дюдеванами, так пропала и последняя возможность к продолжению совместной жизни, – и они разошлись навсегда.

Все биографы сходятся относительно характеристики Казимира Дюдевана, причем, однако, распадаются как бы на две группы: одни, придерживаясь исключительно «Истории моей жизни», где о Казимире говорится с указанной нами сдержанностью и мягкостью, – обращают, главным образом, внимание на совершенную его безличность и посредственность. Другие, современники знаменитого процесса 1836 года, или, во всяком случае, хорошо знакомые с тем, что всплыло наружу во время его, подчеркивают особенно грубость, необузданность Дюдевана, его пьянство, грубый разврат, грубое отношение к жене и т. д. И благодаря этому многие читатели склонны с самого начала видеть в Дюдеване тирана и деспота, воображают, что с первых дней брака у Дюдеванов был ад кромешный дома. Это неверно, и если грубость, деспотизм Казимира и «ад» – действительные факты, то, во всяком случае, факты, относящиеся к позднейшему времени. Сначала сыграли печальную роль именно «посредственность» и «бесцветность». А еще ранее, в первые два года, брак этот можно считать прямо-таки довольно счастливым. Такому смешению фактов, относящихся к разным эпохам, способствует еще то, что в «Истории», почти немедленно вслед за рассказом о свадьбе, начинается рассказ о том, как между супругами, без явной еще вражды, возникали непонимания и недоразумения, как Дюдеваны начали скучать и, приписывая эту скуку уединению Ногана, предприняли вскоре целый ряд путешествий: в Гильери к свекру, в Бордо, Пиренеи, в Париж, где даже прожили целую зиму и т. д., и т. д. И вслед за тем Жорж Санд переходит к повествованию о своей грустной и одинокой душевной жизни, о своих смутных стремлениях, мечтаниях и думах. Все это, в сопоставлении с известным всему миру трагическим финалом брачной жизни Дюдеванов, заставило и заставляет всех биографов Жоржи Санд и всех читателей «Истории» предполагать, что с самого начала этот брак был несчастлив. На самом деле это вовсе не так. Хотя все это происходило потом действительно, но, во-первых, все это надо отнести к 1824 и 1825, а главным образом, даже к 1827-1829 годами. А между 1822 и 1824 годами отношения между супругами были не только самыми лучшими, какие только можно вообразить, но есть все основания думать, что Аврора прямо-таки любила Казимира. Разумеется, это не была бурная страсть, и это чувство очень отличалось от тех, которые Жорж Санд впоследствии питала к Мюссе или к Мишелю из Буржа, но это была нежная, преданная и искренняя, немножко детская любовь. Аврора относилась к Казимиру с самой сердечной заботливостью и дружбой – да и с его стороны была и заботливость и своего рода сердечность, если только можно употребить это слово, говоря о нем.

В 18-20 лет Аврора была еще вовсе не тем, чем она стала к 27 годам, когда начала свою литературную карьеру; в 1822-24 г. она не знала, что называется настоящим чувством, настоящей любовью; у нее еще не сложилось вполне определенных требований ни от себя, ни от окружающих; еще не составилось определенных понятий о том, в чем заключается истинное счастье, истинно человеческая жизнь, ее цели и задачи. Аврора даже не знала саму себя и своих духовных потребностей. В ней только инстинктивно просыпалась потребность любви и, видя подле себя доброго, как ей казалось, и честного человека, она всей своей детской душой привязалась к нему. Надо сказать, что и Казимир в те годы вовсе не отличался теми качествами и чертами характера, которые с такою печальной очевидностью проявились впоследствии и особенно ярко сказались во время процесса о разводе и дальнейших деловых сношений между мужем и женой. В молодости он еще не был скуп, не предавался пьянству, не заводил связей с разными горничными, наконец, и относительно жены не позволял себе ничего подобного тому, что ей пришлось вынести впоследствии – увы, очень скоро, впрочем.

Едва переселясь в Ноган, Аврора почувствовала, что будет матерью, и принялась с любовью и заботливостью за такое прозаическое, но для нее полное самых поэтических надежд и мечтаний, занятие, как изготовление приданого для своего будущего ребенка. До сих пор она никогда не работала иглой, хотя бабушка ее и находила, что это необходимое знание для женщины. Теперь, с увлечением, которое она вносила во все, за что ни бралась, Аврора принялась за изготовление чепчиков и кофточек, и скоро достигла необыкновенного совершенства в кройке и шитье, которую сохранила и в течение всей своей жизни. Вероятно, она наследовала от своей матери эту способность. Нам рассказывали ее друзья и родные, что эта способность в самое короткое время из всякой тряпки скроить и сшить какую-нибудь кофту для кого-нибудь из вечно окружавших ее своих или чужих ребят, какую-нибудь епанчу для домашнего театра или целый костюм для куклы своей дочки или внучки, – что эта способность делать необыкновенно быстро и изящно и нужные, обыденные, и самые фантастические работы иглой была поистине изумительна. «У нее были волшебные пальчики», как выразился про нее один ее старый приятель. Зимой 1822-1823 года эти пальчики трудились над вышиванием чепчиков, и этому занятию она посвящала все свое время, забыв даже свои книги и тетради. К тому же, здоровье ее было очень плохо. Она страдала всеми теми недомоганиями, которые иногда сопровождают беременность, но вдобавок, Аврора как-то несчастливо упала, выходя из дома, вследствие чего произошли такие болезненные явления, что опасались за жизнь ее и ребенка, и Дешартр и домашний врач Десер на 6 недель уложили ее неподвижно в постель.[105] Благодаря таким вовремя принятым мерам все окончилось благополучно, и 30 июня 1823 г. у Дюдеванов родился сын Морис.

Незадолго до этого события Дюдеваны переехали в Париж и поселились на rue Neuve des Mathurins в доме № 56. Аврора с полным самозабвением отдалась материнству, она кормила и нянчила своего сына, дрожала над ним, пугалась от всякого его крика или кашля. Она страстно привязалась к нему с первого же дня, и до дня ее смерти он остался ее сокровищем, ее утешением, ее отрадой. Это была самая прочная и самая счастливая, может быть, единственная не обманувшая ее никогда привязанность. Все письма Авроры Дюдеван из этих первых лет полны рассказов о ребенке. Она пишет о нем матери, сестре, старику Карону, всем.

Тем временем окончилась аренда Дешартра, и он не захотел оставаться дольше в Ногане, хотя вполне ладил с Казимиром, и хотя Аврора уговаривала его остаться жить с ними, и переехал в Париж. Вероятно, он не захотел жить вторым после хозяина лицом там, где он провел 25 лет полновластным господином, почти не отдавая отчета настоящим хозяйкам – старухе Дюпен и Авроре. Он уехал, а Казимир вступил в фактическое управление Ноганом, вследствие чего к зиме 1823-1824 г. Дюдеваны вернулись в деревню, где и поселились, как они полагали, навсегда.

Между супругами царствовало в это время полнейшее согласие, единодушие и самые дружеские отношения. В своих письмах Аврора почти всегда говорит в первом лице множественного числа – «мы». «Мы день и ночь только и делаем, что занимаемся Морисом», пишет она о себе и муже в письме к матери от 24 февраля 1824 г.[106] «Мы вас целуем и остаемся вашими добрыми друзьями», оканчивает она одно из своих писем к Карону,[107] и подписывается за обоих: «les deux Casimirs». Нет письма к матери, особенно из числа неизданных, которые мы имели случай просмотреть, где бы Аврора не говорила о Казимире самым дружеским тоном; она называет его за глаза «mon ami Casimir», «mon bon ami» или, подражая крестьянкам: «mon homme». Все письма первых лета полны указаний на то, с какой заботливостью Аврора относилась к мужу. Когда Дюдеваны гостили в 1824 году у Дюплесси, и Казимир временно уезжал в Ноган, Аврора нарочно ездила в Париж только затем, чтобы «проводить и снарядить его».[108] Осенью Казимир вторично уезжал в Ноган, и Аврора беспокоится, когда письма от него запаздывают или не приходят вовсе; она бомбардирует записками старика Карона (который в это время жил в Париже и исполнял разные поручения Дюдеванов, от покупки лент и заказа платьев для Авроры и до устройства денежных дел Казимира), и она требует, чтобы Карон известил ее, в случае если получит письмо раньше нее. Всякий лишний день без известий просто приводит ее в отчаяние. Письма к мужу (неизданные) от 1, 3, 16 и 19 августа и 23 декабря 1824 полны выражений самой нежной, почти страстной любви. Со своей стороны и Казимир, обещая писать ей с дороги и даже «в самый день отъезда», хочет знать все, что делает жена в его отсутствие, и она «пишет ему целые тома», как она говорит в письме к тому же Карону от 8 ноября 1824 г.[109] А 10 ноября она опять пишет:[110]

«Я очень беспокоюсь, что не получаю известий от Казимира. Он, который так аккуратен, не писал мне после того письма, что вы мне переслали 19-го... Одним словом, лучше какая бы то ни было уверенность, чем неизвестность и беспокойство, в котором я живу. Я не живу... Будьте аккуратны в пересылке его писем, я вас умоляю, мой друг. Вы скажете, что безрассудно с моей стороны так мучиться, и все мне это говорят. Но это зависит не от меня. Он уехал с таким грустным предчувствием. Я все вижу в черном свете. Я подожду до завтра, но если и завтра не получу известий, я поеду в Париж в среду утром. Я не знаю, к чему это мне послужит, но тело не может оставаться на месте, когда душа в беспокойстве».

Аврора, видимо, привязалась к своему «товарищу игр». Не забудем, что еще 15-ти лет, измученная и разбитая всем тем, что ей приходилось переносить из-за единственной своей страстной привязанности – из-за любви к матери, и не встретив никого, кого она могла бы любить со всем пылом просыпающейся души, она, по ее словами, сделалась экзальтированно-религиозной главным образом потому, что «должна была любить вне себя».[111] С тех пор она стала еще более одинокой: бабка ее умерла, религия более ее не удовлетворяла. Аврора сделала первые шаги в жизни, и эта потребность любить проснулась в ней с новой силой. И нет сомнения, что если бы Дюдеван понимал свою жену и был ей равным, если бы он сам был способен любить ее по-настоящему, и не прояви он на первых же порах, всего через два года после свадьбы, признаков своей грубости и дикости, вероятно, это пробудившееся чувство расцвело бы пышным цветом, разгорелось бы ярким пламенем. Увы, ему суждено было поблекнуть, заглохнуть. Грубые руки смяли нежное растеньице и не дали ему развиться; огонек потух, и лишь где-то в глубине, под пеплом, затаилась чуть живая искорка. И когда она впоследствии вспыхнула пожаром, – она сожгла тот самый кров, который могла бы осветить и согреть.

Итак, первые два года прожили Дюдеваны довольно мирно и счастливо. Аврора возилась со своим ребенком, хозяйничала, приготовляла маленькие сюрпризы матери, свекрови и сестре, варила варенье и шила мужу жилеты и штиблеты.[112] Казимир приводил в порядок сельское хозяйство, веденное довольно безалаберно и немножко запущенное Дешартром, который вечно строил разные фантастические проекты и упускал из глаз разные существенные в хозяйстве вещи. Казимир же на первых порах проявил большую деятельность и энергию. Он «подымал» запущенные поля и луга, приводил в порядок дом, подчищал и подсаживал в саду, стараясь все до мелочей подновить и поправить и в доме и вне дома.

И вот тут-то, хоть и смутно, проявилось первое несогласие между мужем и женой. Натуры были слишком разные. Он, – как Аврора сама впоследствии определяла себя и мужа в одном неизданном своем письме к нему – «он любил сельское хозяйство, но мало любил сельские описания. Она любила сельскую природу, литературу, искусство»... и т. д. Как натура истинно поэтическая, Аврора любила тенистые, запущенные уголки в саду, старинные вещи в доме, привязывалась к старым фамильным сувенирам и к старым домашним животным. Когда исчезли эти дикие уголки, эти облезшие преданные собаки и старые павлины, хозяйничавшие безнаказанно в саду, когда и в полях и в доме водворился образцовый порядок, Авроре показалось, что что-то отняли у нее, что старый Ноган стал уже не тем, и на нее начали нападать припадки тоски, непонятной ни ей самой, ни Казимиру. Она стала нервничать, плакать без всякой видимой причины. Ни муж, ни жена не понимали, что это сказывалась с одной стороны не находящая себе удовлетворения потребность истинной любви, истинно-человеческого, духовного единения с любимым существом, с другой стороны – не сознающая еще себя, но уже ищущая выхода артистическая натура. Наконец, много читавшая и уже в отроческом возрасте так много передумавшая Аврора, поклонница Руссо и Байрона, почитательница Локка и Лейбница, эта душа, полная порывов ко всему великому и прекрасному и искренне мучившаяся над разрешением самых глубоких вопросов человеческого бытия, эта душа просто томилась в своем одиночестве. Ей не с кем было поговорить, не с кем поделиться своими серьезными мыслями или юношескими мечтаниями. Она вечно слышала лишь разговоры о накрытом на воровстве садовнике, о сенокосе, потравах, аренде за мельницу или о новом сорте яблок. И она тосковала, нервничала, плакала и удивляла мужа своими странностями. Тогда оба они решили, что Авроре просто надо развлечься. Казимир, природный гасконец, не любил Берри, находя эту страну слишком скучной и однообразной. И вот Дюдеваны решили на время покинуть Ноган. Чтобы не чувствовать стеснения и ради взаимного удобства, они уговорили Дюплесси брать с них небольшую сумму за стол и квартиру и, после краткого пребывания в Париже (они провели Пасху с родными), переселились в апреле 1824 года в Плесси-Пикар.

Опять Аврора попала в свой веселый дружеский кружок, который в этом году увеличился еще несколькими новыми членами. И опять ее тоску как рукой сняло, опять начались кавалькады, жмурки, лапта и горелки, суматоха и беготня с утра до вечера. Изобретались такие общие игры, в которых даже ходящие на четвереньках дети, как Морис, принимали участие. И Казимир, только что удивлявшийся в Ногане постоянно угнетенному настроению Авроры, ее беспричинной меланхолии и вечным слезам, теперь удивлялся ее ребяческим выходкам, вечному смеху и тому, что беседе со взрослыми она предпочитала беготню с детьми и подростками (она особенно дружна была с двенадцатилетней Лоизой Пюже, впоследствии известной музыкантшей, и четырнадцатилетней Фелиси Сент-Аньян). В цитированном уже нами письме от 8 ноября 1824 г. она пишет Карону:

«...я умираю от страха всегда, когда я должна разговаривать или поздно ложиться. Вы знаете, что мое высшее счастье заключается в том, чтобы много спать, много есть и ничего не говорить, или разве что с такими добрыми друзьями, как вы».

Казимир начинал не понимать жену и, как это весьма часто бывает, не понимая ее, считал себя поэтому самому вправе относиться к ней презрительно. Посторонние люди и некоторые из друзей тоже удивлялись Авроре, которая как раз после «полосы размышления и созерцания» находилась в «полосе веселья».

«Благодаря этим контрастам, многие составили себе мнение, что я совсем странная. Мой муж, более снисходительный, решил, что я идиотка. Может быть, он не был неправ, и мало-помалу, с течением времени, он настолько дал мне почувствовать превосходство своего ума и благоразумия, что я была этим подавлена и казалась глупой в обществе. Я на это не жаловалась. Дешартр приучил меня никогда резко не перечить чужой непогрешимости, и эта система смирения и молчания как раз подходила к моей лени».[113]

Но не всегда ребяческие выходки Авроры оканчивались так мирно и незаметно. Все чаще они вызывали раздражение Казимира. А одна из них окончилась очень печально и сделалась знаменательною датой в истории Дюдеванов. Однажды в июле – это было 25-го, а по другой версии 31-го июля, – все пили после обеда кофе на террасе в Плесси. Аврора, Фелиси Сент-Аньян, Кларисса Лакруа и еще кто-то гонялись друг за другом по террасе и, что называется, «возились». Одна из них, видя свои неудачные попытки догнать другую, бросила в нее песком. Несколько песчинок попало в чашку кофе «папаши Джемса». Он сказал расшалившейся молодежи, чтоб они перестали возиться. Но они не переставали, и Аврора тоже бросила песком. Тогда Казимир вышел из себя, грубо закричал на жену, чтобы она тотчас прекратила эту дурацкую игру, и пригрозил ей, а когда она не послушалась, дал ей пощечину. Аврора разрыдалась от гнева и обиды, убежала в парк с Фелиси и Клариссой и долго не могла успокоиться. В одном позднейшем письме к Фелиси, в 1835 году, прося ее быть свидетельницей во время процесса о разводе, так как надо было говорить и об этом происшествии, Жоржи Санд прибавляет, что «с этого дня она перестала любить Дюдевана и стала относиться к нему с подозрением и недоверием».[114] Но это не совсем так. В ноябре этого самого 1824 г. Дюдеван уезжает в Ноган, и Аврора пишет Карону те самые письма, которые нами уже упомянуты и в которых сказывается столько тревоги и привязанности к мужу. Тем не менее, событие на террасе было очень знаменательно. Теперь уже не от объяснимых и непонятных причин могла плакать Аврора, как весною, и, к сожалению, этот прискорбный факт не остался единичным, он явился лишь как бы предвестником целого ряда подобных же и еще более возмутительных и грубых фактов. И если Жорж Санд после развода нашла нужным о них «забыть», то на обязанности историка, рассказывающего историю этого брака и развода, лежит именно не забывать ни одного подобного факта. Это песчинки тоже, но песчинки, перетянувшие чашу весов правосудия на сторону Авроры, потому что с годами их набралось слишком, слишком много!

Осенью Дюплесси переехали в Париж. Дюдеваны не могли оставаться одни в Плесси и боялись вернуться в Ноган, чтобы не быть вдвоем с глазу на глаз.

«Мы оба любили деревню, но мы боялись Ногана, боялись, вероятно, очутиться с глазу на глаз, при совершенно различных, во всех отношениях, наклонностях и при несходстве характеров, непонятных друг для друга. Не желая ничего скрывать друг от друга, мы ничего не могли бы объяснить один другому. Мы ни о чем не спорили; я слишком ненавижу препирательства для того, чтобы желать повлиять как-нибудь на другого человека. Я, наоборот, делала большие усилия, чтобы смотреть на все глазами моего мужа и поступать так, как он того желал. Но едва я соглашалась с ним, как я чувствовала, что я в несогласии сама с собой, и впадала в ужасную тоску.

Он со своей стороны, вероятно, испытывал нечто подобное, не отдавая себе в том отчета, и поддерживал меня, когда я говорила, что нам следует развлекаться и быть побольше в обществе. Если бы я умела сделать нашу жизнь более оживленной и внешней, если бы я была более легкомысленна, если бы я любила движение и более разнообразное общество, – его бы встряхнула и поддержала такая светская жизнь. Но я вовсе не была той подругой, какую ему нужно было бы. Я была слишком исключительна, слишком замкнута в самой себе, не подходила к общепринятому. Если бы я знала, откуда происходит зло, если бы причина его и моей скуки представилась бы моему неопытному и непроницательному уму, я нашла бы средство против нее. Я, может быть, сумела бы переделать себя. Но я не понимала ни мужа, ни себя».[115]

А вся причина заключалась в совершенной посредственности, умственном и нравственном убожестве и низменности Дюдевана. Как могли гармонировать эти две натуры: бесцветный, равнодушный ко всем умственным интересам помещик средней руки, и страстная, пылкая душа, живущая самой сосредоточенной внутренней жизнью, ищущая каких-то путей к свету и истине, уже в 17 лет доходившая до мыслей о самоубийстве не из-за каких-нибудь личных неудач, а из-за мелочности и преходящести всего земного; одна из тех душ, о которых можно сказать, как было сказано о Сент-Бёве г-жей Аллар, что они «тоскуют о небесном». Какая-нибудь разбитная, нетребовательная провинциалочка пришлась бы как раз под стать Казимиру. Она мирилась бы с его бранью и грубостью, спокойно относилась бы к его выпивками (как спокойно относилась к этому, например, жена Ипполита Шатирона) и к разными маленькими неверностям (как жены многих друзей Казимира в Ла-Шатре). И Казимиру с такой женой было бы легко и не скучно. Он не страдал бы и не раздражался, видя подле себя какое-то непонятное существо, ищущее чего-то недостижимого, cherchant midi à quatorze heures, женщину, вечно о чем-то мечтающую и недовольную действительностью. Будь жена Казимира проще и ординарнее – он, наверное, не чувствовал бы себя чужим ей, и она не казалась бы ему ни эксцентричной, ни идиоткой, ибо

... посредственность одна

Нам по плечу и не странна.

Ломени[116] верно говорит о Казимире, что это был «вернувшийся домой наполеоновский солдат, т.е. из сорта людей самого прозаического, какой только есть на свете. Это был достойный деревенский дворянчик, какими кишит старая Аквитания, считавший всякие душевные тонкости за вздор и безумие, знавший цену времени, бравший от жизни лишь то, что она дает, не слишком ученый, немножко грубый, если судить по подробностями известного процесса, а в сущности – добрейший парень». Если можно усомниться в справедливости последнего эпитета, то нельзя не согласиться с остальной характеристикой. Но еще лучший портрет Дюдевана мы находим в «Lutetia» Гейне;[117] позволяем себе привести здесь эту страницу: «Дюдеван, законный супруг Жорж Санд, который не миф, как можно было бы подумать, но вполне реальный дворянин из провинции Берри и которого я даже имел удовольствие видеть собственными глазами у его, тогда уже с ним de facto разошедшейся, супруги в ее маленькой квартирке на Набережной Вольтера. То, что я его именно там видел, уже само по себе составляете достопримечательность, из-за которой я, как сказал бы Шамиссо, сам мог бы показываться за деньги. У него было ничего не говорящее, будничное лицо, и он не казался ни злым, ни грубым, но мне слишком легко было понять, что если для пошлой бабенки могли казаться занятными эта сыровато-холодная будничность, этот стеклянный взгляд, эти китайские, напоминавшие качания погоды, монотонные движения, то более глубокой женской душе от этого должно было делаться жутко, и она могла преисполниться страхом и ужасом до желания убежать»…

И действительно, именно с конца этого 1824 года мы замечаем, что это еще неосознанное, но обоюдное стремление «убежать» все сильнее и явственнее сказывается в обоих супругах. Они боятся оставаться с глазу на глаз друг с другом, и вот, когда Дюплесси уехали в Париж, то и Дюдеваны решили последовать за ними. Но они были очень стеснены в денежном отношении и потому поселились не в самом Париже, а в окрестностях, в Ормессоне, где наняли небольшой дом. Действительно, денежные дела Дюдеванов, как это ни странно, были в это время очень запутаны, впрочем, они были таковыми и во все время управления Казимира. В неизданных письмах этих лет все время встречаем указания на то, что Казимир занимает у кого-нибудь деньги, или не может уплатить к сроку и извиняется, или пускается в какие-то сложные финансовые операции, старается что-то устроить, выпутаться. Все это ему плохо удавалось, и его состояние все уменьшалось, но пока еще это не внушало опасений за будущее. Вследствие этих дел, а может быть, по другим какими-нибудь причинам, Казимир постоянно уезжал из Ормессона в Париж, оставляя жену одну и возвращаясь лишь к вечеру.

Дом, в котором жила Аврора, принадлежали некоей госпоже Ришардо, у которой были дети; рядом жило семейство барона Малю; все три семьи подружились между собою, и здесь опять начались игры и шарады. Дюдеваны как будто везде искали возможности, что называется, быть на людях, а потому и эта осень прошла очень приятно и весело. Но когда глубокой осенью оба соседние семейства переехали в Париж – все изменилось: Аврора оставалась совсем одна в Ормессоне. Дюдеван теперь и ночи проводил вне дома. Сначала Аврора не жаловалась на это, она гуляла одна или с маленькими Морисом в громадном парке, читала «Essais» Монтаня и радовалась играм своего годовалого сынишки. Но чувство одиночества росло и росло в душе молодой женщины, и росла неосознанная еще обида и тоска, и жажда настоящего счастья. Вскоре пребывание в Ормессоне сделалось ей тяжело, благодаря неприятностям с садовником, которому был поручен надзор над домом и садом, и который придирался ко всякой помятой травинке, а еще более благодаря тем диким крикам, которые по ночами раздавались из домика этого садовника – вероятно, пьяницы – и пугали Аврору. Так что, как она ни любила уединение, но была почти рада, когда муж ее побранился с этим самым садовником и немедленно перевез семейство свое в Париж.

Дюдеваны поселились в небольшой меблированной квартире на улице du Faubourg Saint-Honoré. Здесь они видали много друзей и знакомых, виделись и с родными Казимира, жившими в тот год в Париже. Но вскоре и эта рассеянная жизнь не могла заставить Аврору забываться. Что-то было неладно в их жизни.

«Тоска опять пришла, тоска без цели и причины; может быть, болезненная. Я очень устала от кормления ребенка и не поправилась с тех пор. Я упрекала себя за это угнетенное настроение духа и думала, что причиной тому могло быть незаметное охлаждение моих религиозных верований».[118]

Аврора обратилась к своему бывшему монастырскому духовнику, аббату Премору. Он посоветовал своей духовной дочери на время вновь удалиться в монастырь, как говорится: faire une retraite.

Аврора прожила несколько недель в монастыре «Англичанок», сначала одна, а потом даже с маленькими Морисом.[119] Но и тут не нашла она мира душевного. Отношения с прежде любимыми друзьями-монахинями, сам монастырь, монастырская жизнь более не удовлетворяли Аврору. Здесь лозунгом было отречение от жизни, от ее радостей и печалей, от всех земных привязанностей; даже материнская любовь казалась здесь разве только простительной. Аврора слишком далеко ушла в своем развитии за эти 3 года, чтобы примириться с такими воззрениями. Поклонница Руссо и Лейбница уже слишком широко смотрела на вещи, чтобы считать справедливыми разные узко-католические взгляды и требования. А тут еще кто-то из сестер неосторожно и вполне равнодушно выразился о хрупкости и недолговечности Мориса, на любви к которому тогда сосредоточивалась вся жизнь Авроры Дюдеван. Она перепугалась и покинула монастырь, чтобы поскорее посоветоваться с доктором о здоровье мальчика. Доктор нашел, что мальчик здоровехонек, и что нечего так над ним трястись. Но пребывание в монастыре было окончательно отравлено этим эпизодом, – Аврора более в него не вернулась, а поселилась с мужем сначала у своей тетки Люси, а потом в отдельной квартире, недалеко от нее. Дюдеваны много опять выезжали и принимали гостей. Аврора особенно часто видалась со своими бывшими монастырскими подругами, особенно с Джен и Эме Базуан, и много музицировала со своей кузиной Клотильдой. Ранней весною Дюдеваны вернулись в Ноган.

Вскоре Аврору постигло большое горе: умер Дешартр. Умер он совершенно загадочно, неизвестно в точности, когда и как, не оставив после себя ни слова. Аврора предполагала, что он убил себя, разорившись на каком-нибудь промышленном предприятии и разочаровавшись в возможности разбогатеть, что было его всегдашней мечтой. Жорж Санд справедливо говорит, что этот на вид столь черствый человек всю свою жизнь прожил для других; уже на старости лет он вдруг стал жить один, воображая себя, как и в течение всей своей жизни, эгоистом. Но бедный старик не знал самого себя, и, вероятно, одиночество и тоска довели его до самоубийства. С его смертью порывалась последняя нить, связывавшая Аврору с ее юностью и прежним Ноганом. В Дешартре она теряла того, кто был «то благодетельным, то неприятным стимулом ее интеллектуального развитая», кому она была многим обязана, несмотря на всю его педагогическую тиранию и резкости. Наконец, она теряла в нем «преданное сердце и общение с умом во многих отношениях замечательным». Как бы то ни было, а это было существо, хоть отчасти понимавшее ее духовные потребности и умевшее иногда отвечать на запросы ее пытливого ума. С его смертью Аврора почувствовала себя «еще более сиротою, чем прежде», она горько оплакивала его, скрывая от всех свои слезы, чтобы не оскорбить тех, кого он при жизни слишком заставлял страдать – то есть ее мать и Ипполита.

Жизнь представлялась Авроре с самой мрачной стороны. С мужем начинались нелады. Хотя в это время «дурное обращение[120] еще бывало реже, чем дурные приемы», как об этом впоследствии сказал Мишель из Буржа, – «но на госпожу Дюдеван уже сыпались названия глупой и идиотки, право принимать участие в разговоре было отнято у нее» и т. д. «Господин Дюдеван, как видно, не отличался даром проницательности», язвительно прибавляет к этому Мишель. И действительно, если представить себе Жорж Санд, умолкающей среди всеобщего разговора, потому что господин Дюдеван изволил найти ее речи идиотскими и недостойными раздаваться в присутствии такого мудрого мужа, каков был он сам – впечатление получится невероятно комическое. Но Авроре было не до смеха. Постоянно должна она была думать о том, как бы Дюдеван не раздражился, не вышел из себя. Здоровье ее в это время стало очень плохо: ее мучили сердцебиения, головные и горловые боли, она сильно кашляла, харкала кровью. Впоследствии оказалось, что все эти явления были чисто нервного происхождения, но тогда и Аврора, и все ее близкие полагали, что у нее чахотка.

Вследствие этого, когда ее приятельницы Базуан с отцом и одним старым другом приехали погостить в начале лета 1825 года в Ноган и отсюда поехали на воды в Котрэ, то было решено, что и Авроре следует поехать полечиться туда же. Дюдеваны сговорились съехаться с ними на водах, а зиму решили провести на юге же, в Гильери (в Гаскони) у свекра, с которым Аврора была очень дружна. И действительно, отпраздновав дни рождения Мориса и самой Авроры, 5 июля Дюдеваны выехали из Ногана в Пиренеи. Кроме Мориса и его няни Фаншон, с ними поехал преданный Авроре слуга Венсан.

Покидала Ноган Аврора с самыми мрачными мыслями, даже с надеждой никогда его более не увидеть: мысль о возможности близкой смерти как будто улыбалась ей. Духовное одиночество ее усилилось за последнее время еще потому, что как раз теперь стала ослабевать и ее многолетняя дружба с Ипполитом. Ипполит, вышедший из военной службы и женившийся вскоре после Авроры, по-прежнему часто и подолгу гостил в Ногане, живя постоянно то в Париже, то в Корбейле, то в имении жены в Монживрэ близ Ногана. Но он уже начинал в это время сильно попивать, и хотя эта пагубная страсть, доведшая его впоследствии почти до помешательства, в те годы еще не развилась окончательно, но уже и тогда доставила Авроре много тяжелых минут. Покидая Ноган, Аврора с грустью призналась себе, что Ипполит весел и смеется, расставаясь с ней, и что эта старая дружба очень охладела. Это было последней каплей горечи для бедной женщины.

В те времена, когда не было железных дорог, и путешествия совершались медленно, надо было иметь большой запас терпения, пускаясь в такой дальний путь с двухлетним ребенком и с раздражающимся из-за всякой мелочи мужем. Аврора и пишет в своем дневнике:

«Я приняла разные благие решения на дорогу: не пугаться всякого крика Мориса, терпеливо переносить долгий путь, не огорчаться минутными досадами моего друга...»

По дороге в Пиренеи Дюдеваны остановились в Бордо, где у Казимира была целая масса родных и знакомых. Здесь они сразу попали в очень оживленное и многочисленное общество и провели время очень весело, завели даже много новых знакомых или возобновили прежние. Так, Аврора познакомилась здесь с генеральным адвокатом Орельеном де Сез,[121] a Казимир вновь завязал сношения с неким Дегранжем, своим старым знакомым. Обоим этим лицам суждено было впоследствии сыграть важную, хотя и весьма различную, роль в жизни Дюдеванов.

Из Бордо Дюдеваны выехали в сопровождении нескольких новых друзей через Тарб и Перигё в Котрэ, где Аврора вновь увидалась со своими подругами Джен и Эме. Грустные мысли не покидали Аврору во все время пути и в начале ее пребывания в Котрэ, и дорожный дневник ее полон самых печальных размышлений, тех «сердца горестных замет», которые мало-помалу переходят в «ума холодные наблюдения» и доводят человека до разочарования. Вот отрывки из отрывков ее дневника, в том виде, как он напечатан в «Истории моей жизни». Она пишет в Перигё:

«Этот город кажется мне красивым, но я смертельно грустна. Я много плакала на прогулке, но к чему плакать? Надо привыкать улыбаться с отчаянием в душе...»

В Тарбе она записывает:

...«Небо прекрасное, быстрые ручьи, странные постройки, сделанные из огромных валунов, приносимых потоком, разнообразные костюмы, ярмарка, оживленные типичные лица со всего юга Франции. Тарб очень красив, но мой муж постоянно в дурном настроении духа. Он скучает в путешествии, хотел бы скорее доехать. Я понимаю это, но ведь я не виновата, что путь в 200 лье!..»

Наконец, этот путь окончен, и Дюдеваны поселились в Котрэ. Тут опять оказалось многочисленное и разнообразное общество; была тут и принцесса де Кондэ, герцогиня Ангиенская, и ученый Мажанди, и генерал Фуа, и жена ученого госпожа Румфорт, и девицы Базуан с отцом, и Орельен де Сез, и новый друг Авроры – Зоя Леруа, которой посвящено много страниц в воспоминаниях Жорж Санд. Как всегда бывает на водах, в Котрэ очень скоро образовались маленькие кружки, партии и котерии. Одни, как Эме, строго исполняли все предписания докторов: пили воду, брали ванны, потели после них под грудами одеял – а в то же время устраивали балы и музыкальные вечера, делали визиты и вообще вели ту же жизнь, что в Бордо или Париже, заботясь даже о выборе знакомых. Другие, как Зоя и Аврора, лечились кое-как или вовсе не лечились, целые дни проводя в прогулках и горных экскурсиях. Аврора все еще кашляла и хворала, но без устали странствовала по горам и ущельям.

«Потребность движения охватила меня, как лихорадка. Я кашляю и задыхаюсь всякую минуту, но я не знаю, страдаю ли я? Да, в самом деле, я страдаю. Я замечаю это, когда остаюсь одна».[122]

В душе Авроры с детства таилась любовь к природе и инстинктивное понимание ее красот. Еще ребенком она восхищала бабушку своими первыми попытками описаний: лунной ночи, грозы и т. д. Здесь, среди величавых горных видов, среди мрачной поэзии Пиренеев, это смутное поэтическое чувство вдруг проснулось с новой силой и стало уже вполне сознательным. Едва въехав в Пиренеи, Аврора была точно захвачена их грозной красотой.

«Наконец, мы в Пиренеях, – пишет она в записной книжке. – Удивление и восхищение взволновали меня до того, что я задыхалась. Я всегда грезила о высоких горах. Об этих у меня сохранилось какое-то смутное воспоминание, которое теперь оживает и определяется; но ни воспоминание, ни воображение не подготовили меня к тому, что я испытываю...[123]

«Я в таком восторге от Пиренеев, что всю мою жизнь буду только и мечтать, что о горах, пещерах и пропастях», – пишет она матери 28 августа из Баньера.

А в «Истории» она рассказывает, как она старалась выразить и запечатлеть свой восторг перед этой дивной природой – на бумаге:

«Я много описывала Пиренеи и во время, и после этого путешествия. Мои первые заметки, набросанные в записной книжке, написаны довольно свежо, непосредственно... Но со мной случилось потом то же, что случается со многими начинающими писателями. Недовольная непринужденностью первоначальной формы, я принялась в тетрадках составлять описание путешествия, которое вышло очень тяжеловесным и напыщенным. И вместе с тем, этой напыщенности я наивно добивалась, я это помню. По мере того, как я удалялась от Пиренеев, я боялась как-нибудь утерять те живые впечатления, которые я там получила. Я искала слов и фраз, которые закрепили бы эти впечатления, и не находила таких, какие казались бы мне достойными предмета. Мое восхищение задним числом было безгранично, и я намеренно была напыщена. В сущности, я хорошо чувствовала, что не была в состоянии удовлетвориться всеми этими описаниями, потому что ничего не могла закончить, да у меня еще и не было охоты писать».

Впоследствии, однако, все эти наброски послужили для ее романов, и особенно для «Лавинии», действие которой происходит именно в Пиренеях. Пиренеи навсегда остались дороги Авроре Дюдеван, как Лермонтову Кавказ и Пушкину Черное море, и, может быть, потому особенно дороги, что здесь она впервые начала сознавать себя.

С детства Аврора любила уединение, и потребность побыть наедине с природой сказывалась в ней с детства же. Теперь эта любовь к уединению среди природы окончательно высказалась и, начиная с этого времени, в течение всей своей жизни Аврора ежегодно покидала свое постоянное местожительство и на несколько недель или месяцев удалялась куда-нибудь в горы, на берег моря или просто в какой-нибудь неизведанный уголок внутри Франции. Свобода и природа, верховые поездки, опасные восхождения, лазанье по горам и ледникам, вольный горный воздух, – все это разом излечило Аврору от ее сплина и даже от ее болезни. И если холодность мужа еще огорчала ее, то она уже начинала относиться к ней спокойно, а главное, начинала понимать, что вина не ее, и если муж не умеет ценить ее – то, может быть, не стоит особенно и сокрушаться об этом. Правда, она еще пишет в своем дневнике:

«Господин ***[124] с увлечением предается охоте. Он стреляет серн и орлов, встает в 2 часа утра и возвращается лишь к ночи. Жена его жалуется на это». – Но тотчас же Аврора прибавляет: – «По-видимому, он не предвидит, что настанет время, когда она будет радоваться этому».

Или вот еще отрывок из дневника: – «Госпожа X. сказала Эме, что я напрасно предпринимаю прогулки без моего мужа. Я не вижу, почему это, – раз он первый это делает, а я иду туда, куда он хочет».

Далее Аврора уже явно насмешливо относится к мелочности Казимира и его вздорным придиркам. Рассказывая о разных поездках, предпринятых Дюдеванами из Люза в Сен-Совер, Гаварни, Марборе и т. д., и т. д., Аврора говорит, между прочим:

«...Об опасности не думает никто. Мой муж – один из самых отважных. Он всюду взбирается, а я следую за ним. Он оборачивается и бранит меня. Он говорит, что я оригинальничаю. Пусть меня повесят, если я думаю об этом! Я оборачиваюсь и вижу, что Зоя за мною следует. Я ей говорю, что она оригинальничает. Мой муж сердится, потому что Зоя смеется. Но брызги водопадов – отличное успокоительное, и вблизи них гнев скоро отходит»...[125]

Пока это еще все не особенно мрачно или серьезно, но вот уже страница, над которой читатель невольно призадумается, так как несомненно, что такого рода мысли не придут в голову счастливой жене едва через три года после свадьбы:

...«В истинной любви, о которой ведь позволительно мечтать, муж не очень охотно изобретал бы постоянные и необходимые отсутствия. А когда серьезные занятия и непреложные обязанности вызывали бы такую разлуку, то любовь, которую он испытывал бы и внушал бы, при возвращении становилась бы от этого лишь живее и понятнее. Мне кажется, что разлука, которую выносишь против воли, должна лишь усиливать привязанность. Но когда один из двух супругов со страстью ищет поводов к отлучкам, – это большой урок философии и смирения для другого. Разумеется, прекрасный урок – но охлаждающий!

Брак – прекрасная вещь для любовников и для святых. Кроме святых и любовников, есть целая толпа обыденных душ и спокойных сердец, которые не знают любви и не могут достигнуть святости.

Брак – это высшая цель любви. Когда в нем уже нет или вовсе нет любви – остается самопожертвование. Отлично для тех, кто понимает самопожертвование. Для этого предполагается столько сердечности и такая степень развития, которые не очень-то обыденны. Самопожертвование выкупается наградами, высоко ценимыми ординарными умами: одобрением света, рутинной сладостью привычки, маленькой благоразумной набожностью, не доходящей до восторга, или деньгами, – то есть, игрушками, тряпками, роскошью, – и еще не знаю чем! Тысячами мелочей, которые заставляют забывать об отсутствии счастья.

Значит, все обстоит благополучно, ибо большинство – люди ординарные. Ведь это показывает недостаток ума и благоразумия, когда не удовлетворяешься вкусами толпы... (Очевидно, тут намек на выговоры Казимира и на упреки его в «отсутствии ума и благоразумия»).

Может быть, нет середины между силой великих душ, приводящей их к святости, и удобным отупением мелких душ, которое доводит их до бесчувствия.

Нет, середина имеется: это отчаяние.

Но есть еще ребячество, хорошая, приятная штука, которую надо сохранять, что бы там ни говорили. Бегать, ездить верхом, смеяться над всяким вздором, не заботиться ни о здоровье, ни о жизни. Эме меня часто бранит. Она не понимает, к чему развлекаться и забываться. «Забывать что?» – спрашивает она. – Почем я знаю. Все забыть, забыть особенно, что живешь...»[126]

В приведенном отрывке слышится что-то весьма серьезное. Чувствуется словно то скрытое беспокойство, которое ощущается в природе перед грозой: воздух насыщен электричеством, вдали блестят уже зарницы, и вот-вот ударит гром, и разрушительная буря понесется над замершей в ожидании землей.

И действительно, путешествие в Пиренеи оказалось знаменательной эпохой в жизни Дюдеванов. В течение его Аврора окончательно убедилась в равнодушии и холодности к ней мужа, но тогда же зародилась и ее первая сердечная привязанность. Она встретила человека, который сумел понять и полюбить ее, и которого и она полюбила всем сердцем. Это и был Орельен де Сез.

Это имя не названо ни в одной из биографий Жорж Санд, и даже в позднейшее время г. Рошблав, поместивший в своей статье «George Sand avant George Sand» отрывки из переписки между Авророй Дюдеван и Орельеном де Сез, нашел нужным нигде не назвать его. Между тем, враги и недоброжелатели Жорж Санд, не смущаясь, говорят во всеуслышание, хотя и голословно, что Орельен де Сез был-де «тоже любовником Жорж Санд». (См. например, Viel Castel – «Mémoires», или статью Charles Nauroy в «le Curieux»). В ее напечатанной Корреепонденции оно упоминается лишь дважды: в письме к Карону от 1 октября 1829 г. («Корреспонденция Жорж Санд», том I, стр. 76) и в письме к госпоже Сент-Аньян от 24 июля 1830 г. («Revue Encyclopédique», 1 сентября 1893 г. – «Lettres de George Sand»). В предыдущем письме от 6 июля 1830 г. он назван просто «mon ami de Bordeaux». Точно также в письме от 4 июня 1829 г. из Бордо к Карону в «Корреспонденции» говорится: «nous avons ici l'avocat général». Выноска внизу гласит, что это «m-r Aurélien de Sèze». В «Истории моей жизни» он ни разу не назван, хотя, как читатель сейчас увидит, там о нем много говорится. Биографы Жорж Санд о нем или вовсе не знают, или знают довольно смутно, или, наконец, говорят очень таинственно. Так, Ломени вскользь упоминает о какой-то «первой иллюзии, показавшейся на мгновение во время поездки в Пиренеи». Д'Оссонвиль[127] тоже ограничивается лишь следующими туманными намеками. Рассказывая о том, что Жорж Санд поместила в Пиренеи место действия одной из прелестнейших своих повестей, «Лавинии», он говорит: «но если она отыскала в своих воспоминаниях рамку и краски для картины, послужившей местом действия «Лавинии», то язык, которым она заставляет говорить свою героиню, не был голосом ее собственного сердца в то время. В ту эпоху она еще не могла бы написать то грустное и гордое письмо, которым Лавиния отвергает предложение человека, некогда любимого, хотя и не скрывает, скольких сожалений и борьбы ей стоит этот отказ... Тогда Аврора еще не проснулась: она переживала тогда первые и прекраснейшие часы сновидения» (стр. 286). На следующей странице д'Оссонвиль приводит маленькую выписку из «Истории моей жизни» (о которой у нас будет речь ниже), опять не упоминая, к кому она относится (стр. 287-288). Наконец, на стр. 404 он говорит уже совсем вскользь: «она искала счастья везде: в Пиренеях, в Париже, в Венеции, на Майорке, в Ногане, везде... И счастье везде от нее улетало».

Все остальные биографы или вовсе ничего не говорят, или еще более туманны. И, тем не менее, эта любовь, оставшаяся всегда чистой и платонической, окончательно определила дальнейшую судьбу Авроры, открыла ей глаза на ценность и смысл жизни, показала ей, как необходимо понимание любимого человека, – она же показала ей, какой ужасной ошибкой был ее брак с Дюдеваном, и как невозможно платиться всею жизнью за эту одну ошибку.

Мы не имеем возможности рассказать читателю о завязке и первоначальном ходе этого первого романа в жизни Жорж Санд. Но мы можем сказать, что Аврора, любя Орельена всем сердцем и зная о его любви, сумела не только победить свою страсть, но и его утешить и успокоить, и даже заставила его поклясться ей – никогда не требовать от нее окончательного доказательства ее любви, уважать святость ее брака и остаться навсегда только друзьями. Это объяснение произошло между молодыми людьми во время одной из экскурсий в горы и именно тогда, когда, перед отъездом из Пиренеев, Дюдеваны предприняли из Баньера большую поездку к знаменитым Лурдским пещерам.

В письме к матери из Баньера от 28 июля Аврора говорит:

«Вчера (27 июля) мы ездили верхом за 6 лье, чтобы осмотреть Лурдские пещеры. В Волчью пещеру мы вползли ползком. Когда утомишься, взбираясь наверх, и доберешься до дыры в фут высотою, то, я должна сознаться, – немножко падаешь духом. Я была с моим мужем и двумя молодыми людьми, с которыми мы подружились в Котрэ и которых мы вновь встретили в Баньере, так же как большую часть нашего приятного и многочисленного бордосского общества...

...По выходе из Волчьей пещеры мы вошли в так называемые las Espeluches... Мы нашли, что вход в эти пещеры удивительный. Я была одна впереди.[128] Я с восхищением увидела, что нахожусь под сводами великолепной залы, поддерживаемыми громадами скал, которые можно было бы принять за готические колонны, а предо мною лежала чудесная местность, лазурный поток, ярко зеленые луга, первая цепь гор, покрытых густым лесом, а на горизонте – вторая, нежно голубая и сливавшаяся с небом. И весь этот прелестный вид, с высоты гор и сквозь черные аркады скал, освещался заходящим солнцем; а сзади был мрачный выход в пещеры. Я была в восхищении»...

И вот тут-то, «у подножия Пиренеев в Лурдской долине, пред лицом величественной природы, она простилась с человеком великодушным и достойным ее, которого она не могла запретить себе уважать и любить в глубине души.[129] О том, что это было, и что это произошло именно тут, рассказывал, как мы видим, уже Мишель из Буржа со слов того неизданного письма Авроры Дюдеван к мужу, о котором мы уже упоминали выше.[130] В этом длинном письме (в нем больше 20 страниц) она сначала рассказывает вкратце историю своих несогласий с мужем, которые объясняет слишком большим несходством натур, a затем правдиво и просто рассказывает о своей любви к Орельену, о своей борьбе и победе над собою, и просит мужа помочь ей и поддержать ее. Впоследствии, во время процесса, это письмо было сначала прочтено адвокатом Дюдевана в виде отрывков. Но когда затем адвокат Авроры, Мишель из Буржа, в свою очередь и уже целиком, от доски до доски прочел его, то это произвело на всех присутствующих впечатление просто невероятное. Необычайная душевная красота, сказывающаяся во всяком слове этого письма и переданная необыкновенно прекрасным языком, достойным лучших страниц «Индианы» и «Жака», описания Пиренеев, написанные под свежим впечатлением и изумительные по своей поэтичности и яркости, и трогательная правдивость каждого слова, – сделали то, что то оружие, которое противники хотели употребить против Авроры, послужило лишь к ее полной победе. Нам пришлось, говоря об этом письме, забежать немного вперед, но так как письмо это относится именно к 1825 году и отчасти к поездке в Лурд, то мы должны были именно тут передать его содержане.

Возвратимся теперь к описанию этого дня в письме к матери:

«Наши спутники подошли, и мы вновь углубились в изгибы узкого и сырого лабиринта и увидели над своей головой великолепную залу, куда наши проводники и не думали нас вести. Мы заставили его вести нас во второй этаж. Мои кавалеры разулись и полезли довольно ловко; я предприняла восхождение. Я бесстрашно перешла по острому краю скользкого мрамора, под которым была глубокая яма. Но когда надо было перескочить через расселину, которая казалась еще страшнее от мрака, и без всякой точки опоры ни для рук, ни для ног, скользя на каждом шагу, – я почувствовала, что моя отвага поколебалась. Я смеялась, но должна сознаться, что трусила. Мой муж обвязал меня несколькими шелковыми платками и, таким образом, поддерживал меня, пока другие тянули меня за руки. Я не знаю, что происходило с моими ногами в эту минуту. Когда я была наверху и убедилась, что мои руки (которые и до сих пор болят) не оторваны, – то была вознаграждена тем восторгом, который испытала.

Мы вернулись в Лурд в не поддающемся описанию грязном виде. Мы с мужем опять сели верхом и поехали в Баньер, а наши молодые люди вернулись в Бордо. Во все время десятиверстного пути нас мочил проливной дождь, и мы вернулись сюда в 10 ч. вечера, промокшие до костей и умирающие с голоду. Мы только здоровее от этого сегодня».

Тон этого письма к матери довольно спокойный и почти веселый. Совсем иначе говорит Аврора об этом же дне в «Истории моей жизни», где этот день описан со слов дневника. Тут слышатся что-то лихорадочное; тон как бы приподнятый, и читатель невольно чувствует по одному этому тону, что с этим днем связано что-то особенное в жизни Авроры:

«Вход в пещеры не привлекателен. Но многочасовая прогулка в этом подземном мире – истинное удовольствие. Галереи, то тесные, душные, то неизмеримо высокие при свете факелов; невидимые потоки, ревущие в недрах земли, залы, странным образом висящие одни над другими; бездонные колодцы, т.е. пучины на дне недоступных пропастей, где могучие волны с яростью ударяют в гудящие скалы; испуганные летучие мыши; портики; своды; перекрещивающиеся тропинки; целый фантастический город, выкопанный и выстроенный тем, что добродушно называют капризом природы, т.е. ужасными судорогами вулканического образования, – это было чудное путешествие для воображения, ужасное для тела, но мы об этом не заботились. Мы всюду хотели проникнуть, все открыть. Мы точно сошли с ума, и проводники угрожали нас покинуть. Мы проходили по карнизам над пропастями, напоминавшими Дантов ад, и в одну из таких пещер мы вздумали спуститься...

«Мы вернулись ночью, под мелким, частым дождем и при луне, прятавшейся в дымку. Мы были в Баньере в 2 часа ночи. Я была более возбуждена, чем утомлена, и во сне испытала феномен страха задним числом. В пещерах я только смеялась и храбрилась. Во сне подземный город явился мне со всеми своими ужасами. Он разрушался, он обрушивался на меня. Я висела на веревках длиною в 1000 фут, которые вдруг обрывались, и я падала вниз, в какой-то другой город, еще более загроможденный, и падала все ниже и блуждала в тысяче ходов и переходов до самого центра земли. Я просыпалась, облитая холодным потом и, вновь засыпая, пускалась в новые странствования, навстречу новым видениям, еще более лихорадочным».

Если бы читатель ничего не знал о происшедшем в Пиренеях, и если бы предыдущие строки еще недостаточно убедили его в том, что с путешествием в Лурд связаны какие-то особенные воспоминания для Авроры, то те слова, которыми она заключает главу о Пиренеях, не оставляют никаких сомнений:

«У меня не осталось никаких воспоминаний о путешествии от Баньера до Нерака. То же самое случалось всегда, когда я проезжала какую-нибудь страну под гнетом какого-нибудь душевного беспокойства, заботы: я ее не видела. Пиренеи меня восхитили и опьянили, как сон, который в течение долгих лет должен был преследовать и очаровывать меня. Я их уносила с собой, и в воображении день и ночь бродила по ним. Там, среди этих восхитительных и грандиозных видов, которые так быстро промелькнули мимо меня, находился мой фантастический оазис. И эти картины оставались для меня такими же яркими и ясными, словно я все еще видела их пред собою со всеми подробностями».[131]

Действительно, в Пиренеях, a вернее, в Бордо, оставался «оазис», к которому непрестанно направлялась мысль Авроры среди той умственной и нравственной пустыни, в которой она чувствовала себя такой одинокой. В течение многих лет этот оазис – установившаяся экзальтированная дружба с Орельеном де Сез – поддерживала Аврору и освещала ей жизнь. Но сначала эта дружба подверглась некоторому испытанию. В молодости и при взаимной пылкой любви очень трудно отказаться от счастья; несмотря на все благие намерения, то один, то другой из двух новых друзей нет-нет да и нарушит каким-нибудь неосторожным, страстным словом правила строгой дружбы. То же случилось и с Авророй и Орельеном.

Из Гильери Дюдеваны опять приезжали осенью на время в Бордо. Молодые люди снова виделись, и между ними, надо полагать, произошли бурные сцены и объяснения, из которых оба вышли с честью, но которые глубоко потрясли Аврору. Только преданная и нежная дружба Зои поддержала ее в эти тяжелые минуты.

«Осенью мы съездили в Бордо, и я с мужем проехала до Бреды, где у семейства Зои была дача. Там у меня было сильнейшее горе, от которого эта бесценная подруга спасла меня своим красноречием, мужественным и дружеским. Влияние, которое ее живой ум и искренние речи имели на меня в это время совершенного отчаяния – это влияние сказывалось в течение многих лет моей жизни и помогло моему сознанию обрести то равновесие, к которому я тщетно стремилась до сих пор. Я вернулась в Гильери разбитая от усталости, но спокойная, после того, как под громадными дубами, насаженными Монтескье, я не раз бродила, полная радостных грез и восторженных мыслей, в которых, сознаюсь, воспоминание о великом философе не играло никакой роли».

И вслед за тем Жорж Санд лукаво прибавляет: «И все-таки я могла бы, играя словами, сказать, что дух законов известным образом и в известном отношении проник в мой новый способ примирения с жизнью».[132]

Очевидно, что это весьма прозрачный намек на Орельена де Сез – генерального адвоката, юриста. И действительно, в неизданном, много раз упомянутом нами письме Авроры Дюдеван к мужу от 8 ноября 1825 г. рассказывается о том, как Аврора ездила в замок de la Brède – место рождения Монтескье – в многочисленной компании, среди которой находился и Орельен – и что тут между ними произошло окончательное объяснение, после которого они примирились совершенно с тем, что они будут только друзьями.[133] По-видимому, также Дюдеван вошел в комнату в ту минуту, когда Орельен, прощаясь навеки с Авророй, осмелился на прощание поцеловать ее или заключить в свои объятья, – по крайней мере, так можно заключить все из того же письма Авроры к мужу.

Итак, Аврора не скрыла от мужа всего происшедшего и с благородной правдивостью искренней и честной натуры обо всем рассказала ему в своем длинном письме. Г. Дюдеван тогда на короткое время уезжал в Ноган, и письмо было послано ему вдогонку.

И вот тут-то мы встречаемся с довольно курьезным фактом из истории супружеских отношений Дюдеванов, фактом, который не беремся определенно квалифицировать. В неизданных письмах Дюдевана к жене есть ряд писем или одно громадное письмо, в виде целого дневника, по частям посылавшееся жене с дороги и из Ногана, и помеченное так:

«7 ноября 1825, понедельник, полночь. Перигё».

«Вторник, среда и четверг» (по дороге в Ноган).

«Пятница, 6.30 часов утра».

«5ч. вечера».

«10.30 ч. вечера».

«Суббота, 6.30 часов утра».

«7 ч. вечера 12 ноября».

«Воскресенье, 13 ноября 1825».

«Понедельник».

«Вторник».

И наконец: «Бордо. 25 декабря 1825».

В этих письмах «все есть, коли нет обмана»: то есть, зная Дюдевана и сравнивая эти письма его со всеми остальными его письмами к жене с 1822 по 1825 г. и с 1825 по 1836 г., мы должны признать их прямо необычайными. Нигде не найдем мы ничего похожего на эти письма, так они отличаются и по тону, и по манере, до того они не в духе переписки Казимира с женой, и так видимо долженствовали показать, насколько глубоко Дюдеван был потрясен письмами Авроры, как восчувствовал ее благородство души и как стремился оказаться достойным дружбы ее и Орельена, ибо Орельен действительно был почти одинаково дружен и с женой, и с мужем Дюдеванами в течение своих долголетних отношений с ними. Итак, письмо Дюдевана так непохоже на все другие его письма, что и мы, и другие лица склонны принять его отчасти за совместное сочинение Дюдевана с Ипполитом Шатироном – на что есть данные, отчасти за позднейшее эпистолярное произведение самого Дюдевана, написанное им для предъявления в суде, ибо это послание его было им же доставлено своему адвокату во время процесса с женой. Итак, трудно сказать, отражение ли это тогдашнего взволнованного душевного состояния Дюдевана, или же плохая подделка под действительное письмо. Все есть на этих страницах: попытки быть поэтичным, разделить возвышенный образ мыслей Авроры и говорить ее языком (или подделаться под него): так, например, Дюдеван рассказывает, как он вдруг проникся жаждой просветиться, стал читать принадлежащего Авроре Паскаля (!) и заниматься английским языком, так что даже в постель он берет с собою книгу, и это-де смягчает в нем чувство одиночества; встречаются также поэтические описания природы; выражаются и страстная любовь к Авроре, и опасения потерять ее (или ее состояние), и грусть, и радость по поводу ее письма, и великодушие и даже некоторое величие души по поводу всего происшедшего. Одним словом, либо открытие любви Авроры к Орельену действительно встряхнуло Дюдевана и пробудило его дремавшую в вечном сумраке душу, либо это все было хитростью с его стороны и «политическим маневром».

Из двух писем Шатирона к сестре и ее неизданного письма к нему видно, что наслушавшись каких-то жалоб Казимира, Шатирон написал грубое и ругательное письмо сестре, на что она строго и серьезно отвечает, опровергая разные странные обвинения его, после чего и он 10 декабря 1825 г. пишет ей письмо, полное извинений за предыдущее. Следовательно, можно заключить, что Дюдеван по прибытии в Ноган жаловался Ипполиту на жену, обвинял ее и вообще про себя таил на нее неудовольствие и злобу, и лишь наружно сделал вид, что не только сумел оценить ее чистосердечную исповедь, ее честную искренность, но и постарался быть достойным ее, стать на одинаковую высоту с женой, которую лишь теперь вполне оценил. Но это лицемерное отношение к жене Дюдеван затаил до поры до времени, и маленькая романтическая драма соединенными усилиями трех действующих лиц обратилась в идиллическую дружбу между де Сезом и Авророй и ее мужем.

В опровержение всех злобных намеков и прямых утверждений разных писателей, вроде Viel-Castel'я и других, что Орельен де Сез был-де любовником г-жи Дюдеван, мы подчеркиваем тот факт, что она не только не скрывала, но постоянно сообщала мужу о всяком письме Орельена, полученном ею в отсутствие мужа, или о всякой встрече с ним в Париже или Бордо, или приезде в Ноган, когда муж был не там. И Орельен де Сез тоже со строгой корректностью выдерживал свою роль только друга и, – как видно из его писем за несколько лет и к Авроре, и к Зое Леруа, и из писем самой Авроры к нему и к Зое – все время старался увлекающуюся и пылкую Аврору поддерживать в том несколько приподнятом, романтически-мистическом тоне, какой с самого начала приняла их дружба. Это был очень развитый и начитанный, безусловно честный и благородный человек, несколько холодноватый, несколько «умеренный и аккуратный», в юности очень романтичный, а потом несколько склонный к карьеризму и благонамеренно-честолюбивый, очень характерный представитель прекрасной французской магистратуры с ее строгими вековыми традициями, нравами и привычками, с ее строгими нравственными требованиями от своих сочленов. По натуре, по воспитанию, по знаниям, характеру, корректным привычкам он был совершенной противоположностью Авроры Дюдеван, но это-то, вероятно, и было той скрытой, и по теории контрастов необходимой, притягательной силой, которая привлекала молодых людей друг к другу. С другой стороны, любовь к чтению, идеальные взгляды, умственные вкусы, интересы и привычки несколько отвлеченно направленного ума и сильная доля романтизма в характере способствовали и более глубокому и сознательному сближению двух новых друзей. Общая дружба с Зоей Леруа, жившей в Бреде, в то время как сам Орельен жил в Бордо, являлась как нельзя более кстати; она служила звеном, помогала вначале чаще видеться, a затем способствовала установлению еще более частой переписки в разлуке, когда, одновременно с отъездом Дюдевана в Ноган, Аврора переехала к свекру в Гильери, а потом и совсем уехала с юга. И вот началась знаменательная в жизни Авроры переписка с де Сезом. Письма посыпались с той и другой стороны, письма философские, поэтические, шутливые, сантиментальные. Письма, в которых сказалась вся душевная и духовная жизнь Авроры в те годы, и которые показывают, какой отклик находило в де Сезе каждое ее слово, чувство, мысль. Однако, не будем забегать вперед и, не отступая от принятого нами строго хронологического порядка, вернемся к нашему рассказу о 1825 годе.

Зиму 1825-26 года Аврора Дюдеван провела в Гильери у отца Казимира и опять очень веселилась. Часто устраивались то охоты, то просто кавалькады, и с этой целью даже выписали из Ногана любимую лошадь Авроры – Колетту. Часто ездили к разным соседним помещикам в их замки, где устраивались танцы, домашние спектакли, шарады, на которые съезжались родственники и знакомые не только из окрестных имений, но и из Нерака и из Бордо. Аврора пишет матери 30 дек. 1825 г.:

«Я только что вернулась из одного соседнего замка, где я провела несколько дней, охотясь верхом и участвуя в шарадах по вечерам. Мое здоровье довольно плохо для всех этих безумств, от которых я порядочно устала. Но теперь я вернулась, отдыхаю и решила беречься и не вылезать из своей норы ни для чего, как только для того, чтобы провести конец карнавала в Бордо. Мы там будем, вероятно, еще до конца января, все там к нам очень милы и любезны и ждут нас. Казимир только что вернулся оттуда и присоединяется к моим пожеланиям здоровья и удовольствий для вас».[134]

Казимир действительно в течение этой зимы и следующих лет часто бывал в Бордо, где у его отца был дом, которым надо было управлять, и который впоследствии достался Казимиру. В Бордо же Дюдеван, как мы знаем, сошелся с Дегранжем, «корабельным мастером» по профессии и аферистом чистейшей воды, который не замедлил втянуть Казимира в целый ряд финансовых предприятий и операций, доведших Дюдевана мало-помалу почти до полнейшего разорения. Что это была за личность и какие отношения установились между ним и Дюдеваном, нам дает понятие следующее письмо Авроры[135] к Аккола – помощнику Мишеля в ведении ее бракоразводного процесса:

...«Самое лучшее, что было, – это покупка корабля. Господин Дюдеван находился в руках мошенника по имени Дегранжа, которого он немного знал в юности, и который забрал его в руки, угощая его шаманским, и... После одного обеда, во время которого акционеры увидели литографию, снятую с очень хорошенького коммерческого брига, каждый подписался согласно своим средствам на акции, а г. Дюдеван подписался на 20000 фр. В продолжение двух лет ему пришлось много хлопотать из-за подписанных им векселей; когда он уплатил их все, оказалось, что это судно никогда не существовало. Г. Дюдеван был корабельщиком in partibus».

Все эти денежные и не денежные дела вызывали, как сказано, частые поездки Казимира в Бордо, и Аврора, надо полагать, была более чем довольна, когда могла сопровождать туда своего мужа. У нее установились тоже самые дружеские отношения с ее бордосским приятелем, но как непохожа была эта поэтическая дружба на прозаические отношения Казимира и Дегранжа! И тем не менее, обе эти дружбы, каждая по-своему, способствовали все большему разъединению Дюдеванов.

Аврора очень привязалась к старику Дюдевану. Это был справедливый и сердечный, немного вспыльчивый, но добрый человек. Жорж Санд говорит, что охотно прожила бы всю жизнь подле него, и что, вероятно, он сумел бы оградить ее от тех семейных бурь, которые разрушили ее жизнь. И вслед за тем она с сожалением говорит, что ей не суждено было долго сохранить и этого своего защитника и покровителя. Она потеряла его в этом же году. Карнавал Дюдеваны проводили в Бордо, Аврора часто виделась опять с Зоей, ее сестрами и братьями, и у них-то в доме и получила известие о смерти свекра.[136] Она с Казимиром тотчас же уехала в Гильери, к его мачехе. Это была холодная, скупая и сухая женщина, которая никого на свете не любила и всем старалась вредить просто из любви к искусству. Будучи совершенно одинокой и бездетной, она, тем не менее, постаралась заранее о том, чтобы Казимир не получил ни копейки лишней против того, что ему приходилось по закону, как незаконному сыну, хотя она и знала, что он постоянно нуждался в деньгах для ведения большого хозяйства. И в то же самое время, оказывая ему постоянные знаки своего нерасположения, она взяла его сторону во время его процесса с женой, постоянно, что называется, подзадоривала и восстановляла его против Авроры, и была одною из причин, почему между супругами не состоялось, как надеялись сначала друзья, миролюбивого разлучения и раздела имущества, а дошло до суда. Между тем, Аврора не только никогда ничем против нее не провинилась, но наоборот, оказывала ей всевозможные знаки внимания и почтения; писала ей, ухаживала за ней, даже постоянно посылала ей маленькие сюрпризы: вышитые ею самой тюлевые чепчики, воротнички и т. п. Идеализируя ее, Аврора даже любила ее, воображала глубокой, сдержанной натурой, и ее молчаливость и сухость принимала за признак скрытого чувства и душевной силы. Для окончательного устройства дел по наследству – между прочим, для продажи дома, который ему достался в счет приходившихся на его долю 30.000 франков, – Казимир с Авророй еще раз поехали в Бордо, откуда весной отправились в Ноган, но уже в мае им пришлось опять на короткое время съездить в Гильери,[137] и лишь к лету окончательно вернулись они в Ноган.

Жорж Санд говорит, что следующие затем пять лет – с 1826 по 1831 г. – она почти безвыездно провела в Ногане. В общем, это указание почти верно, хотя должно оговориться, что отлучки из Ногана то с мужем, то одной Авроры были довольно часты, а иногда и довольно продолжительны. Кроме того, в ее кратком рассказе об этих годах встречается много хронологических неточностей и неясностей, а потому мы, прежде всего, точно также кратко и с самой исторической сухостью, отметим внешние факты из жизни Дюдеванов за эти 5 лет.

Летом 1826 года, в самый разгар жатвы, Казимир опять поехал для устройства своих дел в Бордо и в Париж, и Аврора должна была временно взять в свои руки сельское хозяйство. 13 июля она пишет матери, что занята с утра до вечера и страшно устает, тем более, что в этом же году она стала заниматься лечением крестьян. Этому занятию она стала посвящать многие, многие часы, дни и месяцы своей жизни. Лето и осень этого года Дюдеваны провели в Ногане же. В начале зимы сюда приехала M-me Дюплесси со всем своим семейством и прогостила месяца три. В Ногане было очень весело, опять затеялись игры, танцы, переодевания. Праздновались две крестьянских свадьбы, между прочим, вышла замуж няня Мориса, Фаншон, и «господа» принимали деятельное участие в деревенских праздниках. В январе 1827 года, оставив Мориса на попечение «мамаши Анжель», Аврора ездила с мужем на две недели в Париж.[138] Вернувшись в Ноган, Дюдеваны прожили тут до августа, когда отправились на воды в Клермон-Ферран, ибо Аврора опять сильно хворала, страдала удушьями, бессонницей и своей постоянно возвращавшейся горловой болезнью, а в довершение всего еще, оступившись, вывихнула ногу, так что долго пролежала в постели.

К этому времени относится «Путешествие в Овернь», написанное Авророй для Зои Леруа и являющееся как бы первым произведением пера Жорж Санд. Оно очень интересно в психологическом и автобиографическом отношении, так как в нем сказывается тот внутренний разлад и брожение, в котором находилась тогда душа Авроры, а также содержатся почти все элементы творчества писательницы, и даже находится как бы в зародыше план «Истории моей жизни». Вот к какой ранней эпохе, таким образом, следует отнести намерение Жорж Санд объяснить свою жизнь и душевный склад из черт наследственных и обстоятельств, среди которых она развилась и выросла.[139]

По возвращении она чувствовала себя гораздо лучше,[140] но как только наступила зима, она опять начала хворать, и ко всему прочему теперь присоединились ревматизмы, которыми она страдала еще в течение многих лет, так что зимой должна была кутаться во фланель с головы до ног.

Зиму 1827-28 года Дюдеваны провели в Ла-Шатре, по случаю выборов, в которых Казимир принимал большое участие и на которых, именно благодаря усилиям его и его друзей, восторжествовала либеральная партия, проведшая в депутаты своего кандидата, старого республиканца Дюри-Дюфреня. В Ла-Шатре Дюдеваны жили очень открыто: давали вечера и обеды, дом был вечно полон народу, все интересовались избираемыми и избирателями, интриговали, кипятились, а в промежутках танцевали и сплетничали, как полагается во всяком благоустроенном провинциальном городке. В «Истории моей жизни» к этому времени отнесен один эпизод, который в «Корреспонденции» рассказывается под 20 января 1829 года в письме к Карону. Эпизод этот заключается в том, что, находясь в принципиальном антагонизме с супрефектом, принадлежавшим к правительственной партии, тогда как Дюдеваны принадлежали к соединившимся на сей случай с бонапартистами либералам, Аврора, тем не менее, была очень дружна с супрефектом Периньи и его женой. И вот, не обратив внимания на дурацкие провинциальные деления на классы и кружки, и Периньи, и Аврора восстановили против себя все «лашатрское высшее общество» тем, что на свои вечера стали звать всех, т.е. лиц, принадлежащих к разным общественным слоям. «Свет» наказал их тем, что перестал у них бывать, и один вечер выпал такой, что к Периньи пришли 3 человека, из коих одним была сама Аврора. Тогда Аврора отплатила «свету» тем, что удвоила приглашения второму классу; вечера ее были очень оживлены и многолюдны, a несколько ужинов и обедов все уладили. Но тут сама Аврора чуть опять все дело не испортила, сочинив с одним общим приятелем, Дютейлем, юмористическую песенку, в которой осмеяла все это происшествие. Относилось ли это в действительности к 1827 г. или к 1829 г.,[141] трудно решить, и мы не беремся сказать, где ошибка: в «Истории» или в «Корреспонденции». Дело в том, что во все три зимы: 1826-1827, 1827-28 и 1828-29 годов, Дюдеваны подолгу живали в Ла-Шатре, по крайней мере, карнавал всегда проводили там, и проводили его очень веселым образом, давали обеды и вечера – одним словом, как видно, держались своей прежней системы: старались как можно больше бывать на людях. Письма этих лет (особенно неизданные, к матери и Карону) полны поручений: купить шляпку, меховую шапочку, новую кадриль, дуэт для баритона и контральто, заказать платье, выписать модный журнал «Petit Courrier des Dames», узнать, какой теперь в Париже самый модный покрой рукавов, прислать «рукава и воротник, вязанные из шелка тельного цвета, чтобы надевать под открытый платья сверх фланели», без которой Аврора не решалась выходить, все еще страдая ревматизмом. 12 января 1828 года Аврора сообщает матери, что у них был «прекрасный вечер», для которого она сама нарисовала ширмы и разучила кадрили в 4 руки. Дело в том, что по случаю своей второй беременности она в этом году не танцевала, а зато тем охотнее играла для других. Но, чувствуя себя опять очень дурно, она ездила в том же январе в Париж советоваться с медицинскими знаменитостями, из которых одна нашла у нее чахотку, другая аневризм, третья объявила, что она совсем здорова. После шумной зимы Дюдеваны провели очень тихое лето в Ногане, куда теперь окончательно переселился Ипполит со своей женой Эмилией, – страшно болезненной, кроткой женщиной, с которой Аврора была очень дружна, – и с маленькой дочкой Леонтиной. Эту девочку Аврора долгое время воспитывала с Морисом и любила ее, как своего ребенка.

«Le cher père (Казимир), – пишет Аврора матери, – поглощен своим урожаем. Он изобрел способ молотить, посредством которого в 3 недели кончают то, на что обыкновенно идет 5-6 месяцев. Но зато он и трудится в поте лица своего. С раннего утра он ходит в блузе, с граблями в руках. Рабочие поневоле следуют его примеру, но они не жалуются, потому что для них не жалеют местного вина. А мы, женщины (этим летом, кроме Эмилии, в Ногане гостила M-me Сент-Аньян с дочерьми), – мы усаживаемся на снопах, которыми завален двор. Мы читаем, много работаем и мало гуляем. Мы также музицируем».

В сентябре у Дюдеванов родилась дочь Соланж.[142] Это событие произошло, вследствие пережитого Авророй испуга, раньше времени и так неожиданно, что Аврора едва успела собрать приданое для новорожденной, находившееся еще в ее рабочей корзинке. Доктор приехал, когда и мать, и девочка уже спали. Несмотря на это, и Соланж с первых же дней жизни отличалась цветущим здоровьем, да и Аврора настолько хорошо себя чувствовала, что «пролежала в постели всего один день, а через неделю уже каталась верхом».[143]

Проведя зиму частью в Ногане, а частью, как уже сказано, опять шумно и весело в Ла-Шатре, Дюдеваны всею семьей ездили в начале лета 1829 г. на два месяца в Бордо и в Нерак. Туда же проехала Аврора глубокой осенью, после того, как прогостила некоторое время в Периге у своей приятельницы Фелиси. Вернулась она домой лишь к Рождеству (между 18 декабря – когда она еще пишет из Периге письмо маленькому Морису[144] – и 29 декабря, когда она пишет матери уже из Ногана). В следующем, 1830 году, она опять уезжала ненадолго, на этот раз в Париж, вместе с Морисом, чтобы посоветоваться насчет серьезной глазной болезни, которою она страдала летом и весною.

За год перед тем, 2 сентября 1829 г., Дюдеваны пригласили к себе через Дюри-Дюфреня некоего Жюля Букоарана воспитателем к Морису. Этот симпатичный юноша прожил в Ногане несколько лет, сделался другом всего семейства, а особенно Мориса и самой Авроры. Да и впоследствии, когда он уехал на юг, где был редактором газеты «Courrier du Gard» – сохранил самые сердечные отношения с Авророй, переписывался с ней постоянно, а в 1836 году приезжал нарочно с юга, чтобы быть свидетелем во время ее процесса. В эти же годы Аврора очень сошлась и подружилась с целой компанией молодых беррийцев и их семействами – и эту дружбу сохранила до старости, или перенесла и на сыновей и внуков своих друзей. Кроме семьи Дюверне и упомянутого уже Дютейля и его жены, это были: Флери, Десеры, Неро, Папэ, Плане, a впоследствии и вся семья Роллина.

Вот все внешние события этих лет. По-видимому, эти пять лет прошли совершенно спокойно, и ни малейшее происшествие не взволновало гладкой поверхности этой ординарной и чуть ли не пошлой провинциальной жизни, где летние заботы о своевременной уборке сена сменялись зимними заботами об устройстве балов и обедов. На самом деле, эти пять лет были для Авроры полны событий, скрытой внутренней борьбы и таких глубоких нравственных страданий, что надо удивляться, каким образом она находила в себе силу, чтобы и всех этих гостей принимать, и кадрили им играть, и спокойно заниматься своими детьми, и казаться такой веселой, и веселые шутливые письма писать и матери, и Карону, и «тетушке Сент-Аньян». Особенно в этом отношении замечательны письма к матери: они полны описаний всяких parties de plaisir, разных смешных происшествий, балов, полны вопросами о тряпках, шутками; в них самым легкомысленным, беззаботным тоном говорится о чем угодно – но ни слова о внутренней жизни Авроры. Она положительно умышленно писала в таком тоне, чтобы у матери не было ни малейшего подозрения, что далеко не все обстоит благополучно в ее семейной жизни. В письме от 21 апреля 1828 г. (неиздан.) Аврора пишет, например, матери следующее:

«Я много кашляла зимой, и у меня сильно болела грудь. Я держусь этой дурной привычки в течение трех последних лет. Но весна – моя спасительница и, засыхая, как древесная листва, я, как она же, весной вновь зеленею. Не думайте, дорогая мама, что это расстройство здоровья происходит от каких-нибудь нравственных причин. Я не скрывала бы этого от вас, так как уверена, что в вас я нашла бы более участия и снисхождения, чем у кого бы то ни было. Но ведь хворать можно во всяком возрасте, и тело может быть совсем больное, а голова здоровая. Моя голова очень покойна, хотя, к несчастью, она довольно горячая. Не знаю, радоваться ли этому или сокрушаться. Вы, во всяком случае, не должны меня за это бранить, ибо это я получила в подарок от вас, это от вас по наследству мне досталось. Говорят, что у людей, так созданных, больше радостей, но и больше печалей...» (На этом месте бумага этого письма разорвана, а в конце письма Аврора уже с обычными шутками и беззаботным тоном рассказывает о своих занятиях медициной и лечением).

Вернее было бы сказать, что все было неблагополучно, что – за исключением любви к детям – эта жизнь ничего хорошего не давала Авроре, что с каждым днем прибавлялись новые и новые поводы к огорчениям, и с каждым часом жизнь ее в Ногане становилась невыносимее.

Во-первых, Казимир начал сильно пить, и мало-помалу в Ногане завелись настоящие оргии, в которых, кроме самого Дюдевана, принимали участие Ипполит и Стефан Ажассон де Грансень[145] – бывший друг и поклонник Авроры. Наконец, одним из собутыльников был и Дютейль – прекраснейший, но, по-видимому, бесхарактерный человек, большой приятель и Казимира, и Авроры.

Сначала Аврора терпеливо переносила эти кутежи. Она говорит в «Истории» (стр. 51-52), что вся эта компания, а особенно ее брат, инстинктивно питали к ней уважение и сдерживались при ней, так что «пока дело ограничивалось только тем, что болтали, шумели, надоедали или были нездоровы – и довольно отвратительно, – я старалась смеяться и даже научилась переносить известный шутливый тон в разговорах, который, в сущности, был мне возмутителен». Но эти кутежи становились с каждым днем все бесцеремоннее и продолжительнее, «нервы начинали не повиноваться», и дело доходило до того, что в присутствии Авроры веселая компания становилась груба и неприлична, и даже Ипполит, который прежде раскаивался и слушался выговоров Авроры, – становился зол и груб, так что Авроре оставалось только незаметно стараться уйти и скрываться в бывший маленький будуар бабушки, который был непроходной, и где Аврора могла запираться и быть поближе к комнате детей.

«Тут я могла заниматься и забывать о шуме, который иногда продолжался до 6-7 часов утра. Я привыкла работать по ночам, когда ходила за больной бабушкой. Теперь я не ухаживала за больными, но бред слышала».

Потом это пьянство повело за собой и худшее. Казимир начал в самом грубом смысле слова и самым грубым образом изменять жене, даже не стараясь особенно скрывать этого. Так Аврора узнала сначала о его связи в Бордо с какой-то неназываемой особой, бывшей в то же время приятельницей Дегранжа.[146] Затем Казимир не постеснялся и в Ла-Шатре, и даже в Ногане продолжать то же. О его связях с двумя горничными – испанкой Пепитой, бывшей одно время няней Соланж, и берришонкой Клэр – знал не только весь город и весь Ноган, знали об этом и друзья Авроры, и Ипполит, и все относились к этому очень спокойно, как к чему-то очень простому и даже забавному, шутили очень мило над Казимиром; а когда одна из этих двух девушек стала преследовать Казимира требованием обеспечения для своего ребенка, то точно также трунили над Дюдеваном,[147] и никто не постарался даже быть поосторожнее в словах. А сам Казимир дошел в своем цинизме до того, что когда, на другой день после рождения Соланж, Аврора еще лежала в постели, то услышала в соседней комнате разговор мужа, не оставлявший никаких сомнений на счет его отношений к собеседнице. Это был в буквальном смысле разговор, называемый французами «conversation criminelle». Аврора была до глубины души оскорблена тем, что тот самый человек, из верности которому она пожертвовала своей истинной, сердечной привязанностью, отплатил ей тем, что не остановился пред самым возмутительным, пошлым развратом, и где же? – под кровлею того дома, где жили его жена и дети!

Разумеется, с этого же дня всякая интимная семейная жизнь между Дюдеванами прекратилась.[148] Но из-за детей Аврора решилась терпеливо все переносить, замкнуться в своей привязанности к ним и сохранить для них иллюзию семейной жизни, не подавая ничем вида, что между нею и их отцом всякая духовная связь порвана. «Она страдала, но мужественно боролась со своим страданием, затаивая бьющую ключом внутреннюю жизнь и призывая к себе на помощь книги, верховую езду и особенно великую книгу природы, к разумению которой у нее были особые способности и дар глубокого проникновения».[149] Действительно, Аврора все эти годы много читала, стараясь через своих друзей выписывать все новое, что только выходило в Париже; много читала и исторических сочинений. Продолжала она также и свои занятия естественной историей, но уже не со Стефаном де Грансень, а с новым своим хорошим приятелем – Жюлем Неро, которого она прозвала Мальгашем, после его пребывания на островах Соединения и Мадагаскаре.[150] Стараясь как можно больше быть занятой и желая помочь мужу, который часто уезжал из-за своих дел то в Бордо, то в Париж, – Аврора еще в 1826 году взяла в свои руки управление всеми домашними делами...

«Домашние заботы, – говорит она, – никогда мне не надоедали, и я не из тех великих умов, которые не могут спускаться с облаков. Я, конечно, много витаю в облаках, но по этой-то причине я и чувствую потребность часто спускаться на землю».[151]

Но ее занятия хозяйством продолжались недолго:

«Экономичная во всем, как это было мне предписано, я только убедилась, что в иных случаях нельзя быть экономным, не делаясь эгоистом. Чем ближе я становилась к земле, придумывая, как бы эта земля приносила как можно больше, тем более я видела, что она приносит мало, a те, у кого ее мало или вовсе нет, совсем не могут существовать работою рук своих. Заработная плата была слишком низка, работа недостаточно обеспечена, истощение и болезни неотвратимы. Мой муж не был извергом и не препятствовал мне в иных частных издержках, но когда в конце месяца он просматривал мои счеты, то выходил из себя и заставлял и меня терять голову, показывая, что мои доходы были в половину менее моей щедрости, и что в Ногане и Ноганом нельзя просуществовать на такую широкую ногу. Это была правда, но я не могла по собственному побуждению уменьшить до крайности довольствие тех, кем я управляла. Я не противилась ничему, что мне советовали или предписывали, но я не знала, как взяться за дело. Я или теряла терпение, или была слишком слаба. Это знали и злоупотребляли этим. Мое управление продолжалось год. Мне предписали не выходить из 10,000 франков, я истратила 14,000, и была смущена этим, как ребенок, пойманный на шалости. Я подала в отставку, ее приняли»...[152]

Тогда она стала деятельнее прежнего заниматься лечением крестьян. Да будет нам позволено здесь сделать некоторое отступление. Нам совершенно непонятен тот снисходительный тон, которым об этом говорит г. Скабичевский в своих статьях о Жорж Санд[153] точно так же, как и о занятиях, подобным лечением крестьян, некоторых наших помещиц. Крестьяне в Берри в 20-х и 30-х годах были точно так же темны, дики и беспомощны, как и у нас. И медицинская помощь, особенно в том виде, как ее практиковала Аврора Дюдеван или русские помещицы, к чему г. Скабичевский относится, как к какой-то заслуживающей лишь улыбки филантропии, эта помощь являлась и является часто первым лучом, проникающим в темную массу, первым шагом от знахарок, предрассудков, грязи и невежества к более человеческой и разумной жизни. Так оно и было у Авроры Дюдеван по отношению к берришонцам. Обмывая и перевязывая раны и приготовляя сиропы и микстуры, Аврора исподволь знакомилась с нуждами, развитием, семейным положением и потребностями каждого из жителей Ногана в отдельности; она становилась в прямые отношения с каждым крестьянским семейством. И отношения ее с ними с этих пор и в течение всей ее жизни установились чисто личные, человеческие. Оттого впоследствии, когда она стала полновластной хозяйкой в Ногане, Жорж Санд могла не подачками и не издали, а существенно и целесообразно помогать всем; оттого эта помощь ко времени ее смерти сказалась тем, что в «Ногане были крестьяне, но не было бедняков», как выразился тот крестьянин, который от имени своих односельчан положил венок на могилу Жорж Санд. Как бы такая помощь нескольким десяткам семей ни казалась ничтожной, но она, тем не менее, чрезвычайно реальна, и дай Бог всякому сделать то, что Аврора Дюдеван сделала в своей маленькой общине Ноган-Вик.

Итак, начиная с 1826 года в особенности, Аврора занималась лечением крестьян. Большое затруднение при этом составляло то, что у нее не было или бывало очень мало своих денег. Судебным следствием установлено, что она никогда не получала даже тех 1500 фр., которые она захотела получать вместо выговоренных ей брачным контрактом 3000 фр. Но она никогда не жаловалась, ничего от мужа не требовала и, несмотря на то, что все состояние было ее, никогда не истратила ни гроша, не спросив предварительно разрешения мужа. А когда «после девятилетнего супружества она попросила мужа в 1831 году уплатить ее личные долги, то они доходили всего до 500 франков».[154] Но вследствие этого отсутствия собственных денег занятия медициной требовали вдвое больше времени, чем если бы Аврора могла располагать небольшой суммой на это доброе дело. Потому что ей не только приходилось быть аптекарем, намазывать самой пластыри, составлять и варить микстуры и сиропы, но даже быть садовником при аптеке – самой разводить некоторые необходимые лекарственные растения. Аврора иногда до того уставала, что едва могла дотащиться до постели, но не жаловалась бы на это, если бы ей при этом не приходило в голову, что с небольшими средствами она могла бы быть полезнее своим больным, потому что пригласила бы доктора, и тогда лечение и уход за больными были бы и разумнее, и успешнее. Между тем муж ее, по ее словам, не был скуп.

«Он мне ни в чем не отказывал, да я ни в чем и не нуждалась, кроме денег на ежедневные домашние расходы, им раз навсегда установленные. Радуясь тому, что на мне нет никакой ответственности, я предоставила ему безграничную и бесконтрольную власть. И он естественным образом привык на меня смотреть, как на опекаемого ребенка; а я не подавала ему поводов сердиться на такого спокойного ребенка».[155]

Но не будучи рабой мужа, Аврора была «рабой данного положения, от которого муж ее не мог ее избавить». Аврора все яснее стала сознавать, что ей необходимо найти себе занятие, которым она могла бы зарабатывать себе деньги.

Попробовав переводить, она увидела, что добросовестными переводами, отнимающими много времени, она не проживет. Тогда она обратилась к живописи. Унаследовав от матери талант к рисованию, она сначала стала рисовать портреты (так она послала матери портреты Мориса, свой, Каролины и т. д.). Портреты ее выходили очень похожими,[156] но в них не хватало оригинальности, и потому Аврора не могла надеяться прожить на заработки с них. Потом она стала разрисовывать деревянные ящички, веера и табакерки, что было одно время в моде, и на что был большой спрос. Почти все биографы Жорж Санд рассказывают об этом занятии Авроры, как об одной из тех профессий, к которым она обратилась в 1831 году, когда она должна была в Париже подумать о том, как зарабатывать свой хлеб, и когда, прежде чем попасть на литературную дорогу, она перепробовала много разных ремесел. Между тем, и из «Истории», и из «Корреспонденции», а особенно из напечатанных писем к M-me Saint-Agnan видно, что этим рисованием она занималась в Ногане задолго до того, что покинула его. По-видимому, это занятие она переняла именно от «тетушки Сент-Аньян» и ее дочерей в тот год, когда они гостили в Ногане, ибо в письмах Авроры к ним она постоянно спрашивает их советов на этот счет, просит их прислать и выбрать ей краски, советуется о наведении лака и т. д., и т. д. Сначала Аврора занималась этим просто из любви к искусству и дарила свои табакерочки Карону, де Сезу, г. Сент-Аньян или его жене. Потом она стала через посредство M-me Сент-Аньян работать для ее знакомых за деньги. Наконец, в одно из своих путешествий в Париж подрядилась поставлять свою работу в магазин Жиру. Но вскоре она убедилась, что материал едва окупается, мода на эти вещи проходит, и рассчитывать на этот заработок тоже нельзя. Кроме того, смутный инстинкт направил ее в другую сторону. Она чувствовала, – и, может быть, и не так бессознательно, как уверяет в «Истории» – что она рождена быть художницей. Она с детства бессознательно готовилась к своему призванию и пробовала писать: сначала рассказывала себе «сказки между 4 стульев», сочинила своего «Коранбе» и писала свои романтические, стилистические импровизации вместо исторических резюме для бабушки; потом переделывала Мольера для спектакля в монастыре и написала целый роман; по выходе из монастыря, во время дружбы с Рене де Вильневом, она тоже не оставляла этого занятия; в 1827 г. послала Зое Леруа «Voyage en Auvergne», в котором, как мы видели, содержатся уже многие элементы ее позднейшего творчества; теперь, в 1829 году, она вновь взялась за перо и написала роман «La Marraine», который 22 декабря этого года послала на прочтение Эме Базуан. Что нашла Эме – мы не знаем, кажется, что не одобрила его, но сама Аврора убедилась, что она может

...«написать и получше этого. Что он был, в сущности, не хуже тех, которыми их авторы худо ли, хорошо ли, но зарабатывают деньги. Я заметила, что пишу легко, скоро, без устали; что мои мысли, вялые в мозгу, оживают и логически текут одна за другой, когда я пишу; что в своей тихой жизни я много наблюдала, довольно хорошо понимаю характеры, которые случайно оказывались передо мною; словом, что я достаточно знаю человеческую природу и могу изображать ее; наконец, что из всех тех занятий, к которым я была способна, литература в тесном смысле слова оказывалась ремеслом, подающим наиболее надежд в смысле успеха и, прямо говоря, в смысле заработка».[157]

A вернее было бы сказать, что просто к этому времени Аврора сознала свое будущее призвание, и что Жорж Санд готова была явиться на свет Божий. Однако нужны были серьезный потрясения, чтобы Аврора Дюдеван решилась выступить на этот путь, и рождение будущего гения, как и всякое рождение, сопровождалось страданиями и страхом.

Но все эти занятия не могли бы заменить Авроре счастья, если бы ее не поддерживала дружба с де Сезом. С ним она постоянно переписывалась и почерпала в этой переписке отраду и утешение, силы и терпение для своей тяжелой жизни. К нему относятся известные таинственные страницы из «Истории моей жизни», на которые намекает д'Оссонвиль, и которые интриговали многих читателей.

«Мое нравственное одиночество было глубоким и совершенным, и сделалось бы смертельным для моей цветущей еще молодости и любящего сердца, если бы его не наполняла мечта, сделавшаяся почти страстью, не в действительности, – потому что жизнь моя была посвящена долгу, – но в грезах. Отсутствующее существо, с которым я была в постоянном общении, с которым делилась всеми моими размышлениями, всеми мечтами, которому посвящала все мои платонические восторги и скромные достоинства, существо в самом деле прекрасное, но к тому же еще украшенное мною всем, что есть прекрасного в человеческой природе, словом, человек, которого я ежегодно видела лишь в течение нескольких дней или нескольких часов,[158] и который, будучи со мной таким же романтичным, как я сама, ничем не возмутил ни моей религии, ни моей совести, вот кто был ей поддержкой и утешением в моем изгнании в мире действительности»...[159]

Переписка Авроры Дюдеван с де Сезом и Зоей Леруа представляет собою чрезвычайно интересный психологический документ для биографии Жорж Санд. В ней отражается вся та эволюция, которая постепенно и медленно совершалась в Авроре, и посредством которой в течение этих пяти-шести лет из мистически-экзальтированной и еще не сознающей себя женщины-ребенка, полной неясных стремлений и противоречивых порывов, и послушной подруги сдержанного и серьезного де Сеза – выросла оригинальная и смелая женщина, та не по-женски сильная душа, тот глубокий, но склонный к парадоксам и утопиям ум и яркий литературный талант, который в 1832 году, словно откровение, внезапно явился литературному миру под именем Жорж Санд. Если внимательно проследить, то в письмах Авроры к Зое и Орельену можно найти все элементы, из которых сложилась нравственная и особенно литературная физиономия Жорж Санд. По временам читаешь точно страницы из ее позднейших произведений. Таково, например, то письмо-дневник, которое под названием «Путешествие в Овернь» она написала в маленьких тетрадях и послала Зое в 1827 г. Таково ее письмо к Зое от 26 июня 1826 г., в котором она почти слово в слово говорит то самое, что уже в старости Жорж Санд напишет в одной из глав своих «Impressions et Souvenirs» (№ I), где она рассказывает о своем полном единении со всей природой, о том, что иногда она себя «чувствует камнем, лежащим при дороге, лунным светом, птицей, цветком, всем живущим и существующим». Эта глава – одна из глубочайших и очаровательнейших страниц Жорж Санд, по своему спокойному, гармонически-прекрасному, зрелому, эллинскому настроению – свидетельствующая об успокоении великого духа после всех бурь и треволнений на глубоком понимании природы и спокойном созерцании вечной красоты – эта глава является, таким образом, как бы уже давно зародившейся в душе писательницы.

Замечательно также, что все время в своих письмах Аврора является «бунтующей», а Орельен «успокаивающим», что она страстно и смело поднимает всевозможные тревожные вопросы – религиозные, политические, философские, общественные, – а он старается отвечать примирительным образом, пытается удержать Аврору «в рамках», ибо он, прежде всего – враг всяких крайних мнений, как и всего вульгарного. И интересно заметить, как Аврора мало-помалу освобождается от влияния своего друга; из покорной слушательницы, ищущей в нем поддержки и разъяснений, становится сначала равноправной корреспонденткой, критически относящейся к каждому слову и мнению своего собеседника, а потом и совершенно самостоятельной, несогласной с ним ни в чем мыслительницей. Да и немудрено: из Орельена готовился будущий депутат крайней правой, а из Авроры – будущая составительница бюллетеней временного правительства 1848 г.; в нем сильны были религиозные и нравственные традиции патриархальной и замкнутой среды провинциальной магистратуры, – мы видели, как Аврора выросла вне всяких определенных традиций и среди постоянно противоречащих одно другому внешних впечатлений; он спокойно и убежденно следовал веками установленным истинам и нравственным правилам, – она беспокойно искала истин новых; он жил в правильном труде, – она и работала, и развлекалась и жила порывами; он был весь разум, – она вся страсть. Одним словом, Аврора «переросла» своего корреспондента за эти пять лет и «ушла» от него в умственном отношении. Этот умственный разлад сделал неизбежной развязку, которая и так наступила бы в силу чисто естественных требований жизни, плохо вязавшихся с романтически-экзальтированной и мистической дружбой. Мало-помалу появляются на горизонте облачка, которые доказывают, что не «все обстоит благополучно».

В начале 1828 г. письма Авроры к Зое полны не прежней бодрости и веселости, а какого-то скрытного страдания и мрачности: «Я не заслуживаю более ничьей дружбы. Как животное, умирающее в углу, так и я не стану искать облегчения», – пишет она ей 2 февраля и прибавляет, что «только ей, Зое, она и может писать». Нам кажется, что это отчаяние весьма понятно и легко объяснимо, точно так же, как вряд ли потребует комментариев и то удивление, с которым де Сез, в самый день прибытия в Ноган в сентябре 1828 г., узнал, что его мистический, проповедующий почти аскетическую любовь друг, с минуты на минуту ожидает появления на свет ребенка. Ни о чем подобном де Сез и не подозревал и не догадывался. Надо полагать, что «изумление» Орельена не осталось без последствий для его чувства, и что значительная доля мистицизма и доверия разом улетучилась из этой любви. Сомнительно, чтобы Орельен теми же глазами продолжал смотреть на Аврору, мать маленькой Соланж, какими смотрел на ту молодую, несчастливую в браке женщину, с которой заключил небесно-чистый союз под дубами Бреды, и естественно, что он почувствовал ослабление уз и обетов, связывавших его с его подругой. Аврора сначала, кажется, не заметила этой перемены в его чувстве, или в течение почти целого года еще лишь смутно чуяла то, что выяснилось окончательно только через год, во время летней ее поездки 1829 года в Бордо. Вот тут-то Аврора заметила, что в Орельене произошла какая-то перемена. Затем это новое увидела Аврора и в письмах де Сеза:

«Отсутствующий, я могла бы сказать, невидимый, который был третьим в моем душевном мире: Бог, он и я, он утомился этими сверхчеловеческими стремлениями к высшей любви. Нежный и великодушный, он не говорил этого, но письма его становились более редкими, a выражения более холодными или более резкими, смотря по тому, какой смысл я им придавала. Его страсть не могла довольствоваться восторженной дружбой или жизнью в переписке. Он мне дал клятву, которую свято держал, без чего я бы с ним порвала, но он не клялся мне быть таким же сдержанным и относительно счастья и радостей, которые нашел бы у других. Я почувствовала, что я для него или тяжелая цепь, или не более как развлечение для ума. Я с излишней скромностью склонялась к этому последнему мнению, но узнала впоследствии, что я ошибалась. Тем более я должна радоваться, что покончила с тем, что являлось чувством по принуждению или помехой в его судьбе. Я еще долго любила его, покорно и молчаливо. Потом я стала думать о нем спокойно, с благодарностью, и я никогда не думала о нем иначе, как с глубокой дружбой и искренним уважением»...[160]

Есть основание предполагать, что желание убедиться в справедливости своих подозрений и заставило Аврору проехать глубокой осенью 1829 г. из Перигё в Бордо. В письме к Жюлю Букоарану, бывшему поверенным всех сердечных дел Авроры Дюдеван в периоде между 1829 и 1835 годами, она пишет 8 декабря из Перигё: «Мое здоровье довольно хорошо. Впрочем, я теперь в настроении пропеть «Ныне отпущаеши». Вы не знаете, еретик, что это значит? Я объясню вам». Из неизданного письма к мужу от 1 декабря 1829 г. из Бордо видно, что она старается изгладить в муже трагическое впечатление какого-то предыдущего ее письма, в котором она говорила о своем желании умереть. Произошло ли между молодыми людьми какое-нибудь решительное объяснение – трудно сказать. Жорж Санд утверждает, что нет.[161]

«Между нами не было ни объяснений, ни упреков, как только я узнала, на что мне решиться. Зачем стала я бы жаловаться, на что? Зачем стала бы мучить эту добрую и прекрасную душу, зачем стала бы портить эту жизнь с такой великой будущностью? Когда люди расходятся, то есть такой пункт, после которого не должно сделавшего первый шаг ни допрашивать, ни преследовать – иначе заставишь его быть либо несчастным, либо жестоким. Этого я не хотела. Он не заслуживал страданий, а я не хотела унизиться в его глазах, раздражая его. Я не знаю, права ли я, считая гордость обязательной для женщины, – знаю только, что не могу не относиться с презрением к страсти, которая упорствует. Мне кажется, что это преступление против неба, которое ниспосылает и вновь отнимает истинные привязанности. Нельзя бороться за обладание душой, как и за обладание рабом. Надо возвращать свободу – человеку, душе – ее полет, Богу – огонь, от Него нисшедший. Когда этот спокойный, но бесповоротный разрыв совершился, я попробовала продолжать ту жизнь, которая по внешности ничуть не поколебалась, не изменилась, но это было невозможно. Моя маленькая комнатка более меня не принимала».

И вслед за тем Жорж Санд такими невыразимо-трогательными словами рассказывает о гибели своих задушевных мечтаний, что мы опять-таки не решаемся передавать своим прозаическим языком эту поэтическую страницу ее жизни:

«Я тогда жила в бывшем будуаре моей бабки, потому что в нем была лишь одна дверь, и никто, ни под какими предлогом не мог проходить туда. Мои дети помещались в большой комнате рядом; я слышала, как они дышали, и не должна была беспокоить их сна. Эта комнатка была так мала, что из-за моих книг, гербариев, бабочек и камешков (я по-прежнему забавлялась естественной историей, ничему не учась толком) не хватало места для кровати. Я её заменила гамаком, a вместо письменного стола мне служил шкаф, дверка которого откидывалась, как крышка бюро. В нем жил сверчок, который приручился, потому что привык ко мне. Он питался моими облатками, и я нарочно покупала белые, чтоб он не отравился. Он приходил есть, когда я писала; после чего он отправлялся трещать в свой любимый ящик. Иногда он прыгал по моей рукописи, и тогда я его прогоняла, чтоб он не попробовал чернил. Однажды вечером, не слыша и не видя его, я принялась его искать. Я нашла лишь две ноги моего друга между рамой и створкой окна. Он не предупредил меня, что ходит гулять, и горничная раздавила его, закрывая окно. Я погребла эти бренные останки в цветке датуры, который долго сохраняла, как святыню. Я не умею выразить, какое впечатление произвело на меня это незначительное событие по своему совпадение с гибелью моей поэтической любви. Я постаралась написать на это стихи, так как слыхала, что остроумие утешает всегда, но когда я писала «Жизнь и смерть домашнего доброго духа» – произведение неизданное и достойное оставаться таковым, – я не раз замечала, что обливаюсь слезами. Поневоле мне думалось, что голосок сверчка, – эта истинная песнь домашнего очага, – мог бы петь о моем действительном счастье, что он баюкал последние излияния сладких грез, и что вместе с ними он навсегда исчез. Смерть сверчка как бы символически положила конец моему пребыванию в Ногане»...

Жорж Санд далее рассказывает, что она постаралась думать о другом, изменила образ жизни, много гуляла и была на воздухе в ту осень, – и сюда же относит написание своего романа. Но так как она послала «La Marraine» уже 22 декабря 1829 г. Эме, а вернулась в Ноган лишь после 18, то он был написан ранее. Или, может быть, в начале 1830 года Аврора принялась за новый роман. Может быть, это даже была «Индиана», очень напоминающая собою то, что произошло тогда в жизни Авроры, и которую она впоследствии лишь окончила. Может быть, наконец, это был тот роман «Aimée», который она взяла с собой в Париж в 1831, читала перед тем своей невестке, Эмилии Шатирон, и потом, по совету Делатуша, сожгла.[162] Как бы то ни было, еще в течение целого года почти Аврора мужественно переносила свое трудное положение, мучась сознанием своей ненужности, бесправия и унижения, и в то же время поражая Букоарана той «упругостью и силой характера», которые помогали ей после самых тяжелых домашних сцен на другой день вновь смеяться, как ни в чем не бывало, и не сгибать головы под бременем несчастья. По ее мнению, только эта «упругость» и спасала ее от окончательного отчаяния. Однако силы ее не выдержали этой непрестанной борьбы с собой, постоянного напряжения воли и нервов, и осенью 1830 года Аврора заболела сильной нервной горячкой и была в течение 48 часов без сознания. А едва она оправилась, как ее поразил новый удар, и, совершенно неожиданно для нее, судьба приготовила ей выход из ее тягостной жизни, a многолетняя семейная драма Дюдеванов внезапно приблизилась к развязке. Один совершенно нечаянный случай открыл Авроре глаза на то, что ее самопожертвование, терпение и прощение обид не только не оценены Казимиром, но что он платит ей совершенно необъяснимой ненавистью.

3 декабря 1830 года Аврора Дюдеван пишет Букоарану:

«Узнайте необыкновенную, невероятную новость... Узнайте, что, несмотря на всю мою инертность, беззаботность, легкомыслие, которое мне помогает рассеиваться, легкость, с которой я прощаю, забываю огорчения и обиды, узнайте, что я решилась на крайние меры... Никто ничего не знает. Все произошло без шума. Я просто нашла, отыскивая что-то в письменном столе моего мужа, пакет на мое имя. У него был торжественный вид, который меня поразил, на нем стояло: «Не вскрывать до моей смерти». У меня не хватило терпения ждать, когда я стану вдовой. И не с таким здоровьем, как мое, можно рассчитывать, что переживешь кого-нибудь. Вдобавок, я вообразила, что мой муж умер, и мне захотелось узнать, что он думал про меня при жизни. И так как пакет был мне адресован, то я имела право без всякой нескромности вскрыть его и прочесть завещание моего мужа совершенно хладнокровно, ибо мой муж был совершенно здоров.

Боже! Какое завещание! Проклятия – и больше ничего! Тут он собрал все порывы своей злобы и досады на меня, все размышления о моей безнравственности, все свое презрение к моему характеру. И это-то он оставлял мне, как залог своей любви! Я думала, что грежу, я, которая на все закрывала глаза и старалась до сих пор не замечать, что меня презирают. Чтение это рассеяло мои грезы, я пробудилась, я себе сказала, что жить с человеком, у которого нет ни уважения, ни доверия к жене – это желать воскресить мертвеца.

Мое решение было готово и, смею сказать, бесповоротно. Вы знаете, что я этим словом не злоупотребляю. Не теряя ни дня, еще слабая и больная, я объявила о своем решении и о причинах его с таким апломбом и хладнокровием, которые заставили его окаменеть. Он никак не ожидал, что такое существо, как я, встанет во весь свой рост, чтобы бороться с ним. Он бранился, спорил, умолял. Я осталась непоколебима. «Я хочу получать свою пенсию. Я поеду в Париж. Дети останутся в Ногане. Вот результат нашего первого объяснения»...

Далее Аврора сообщает Букоарану, что, разумеется, не думает бросать детей, что ей надо было только попугать Дюдевана, что она уедет лишь в том случае, если Букоаран тотчас же и окончательно переселится к Морису в Ноган, но что, тем не менее, ее дальнейшая жизнь решена и определена: 6 месяцев она будет жить с детьми, т.е. у мужа, и 6 месяцев в Париже.

«Для Казимира это урок, чтоб он впредь был поосторожнее. До сих пор он обращался со мною, точно я была ему отвратительна. Как только я в том убедилась, – я ухожу. Пусть он поплачет обо мне – тем хуже для него. Я доказываю ему, что не хочу, чтобы меня выносили, как бремя, но чтобы меня искали и любили, как свободную подругу, которая будет жить с ним только тогда, когда он будет этого достоин. Не находите меня дерзкой. Вспомните мое унижение. Это продолжалось 8 лет!»...

Она просит Букоарана пока все это держать в тайне и быть осторожным с письмами. «Моя переписка более не в безопасности»... В письме от 13 января 1831 г., в неизданном отрывке, выпущенном в напечатанной «Корреспонденции», Аврора Дюдеван пишет Букоарану:

...«Употребите всю свойственную вам осторожность. Никогда не давайте тех писем, который вы мне напишете, в руки моего мужа. Лишь незначительно полагайтесь на моего брата, Дютейля и Андрея. Венсан – единственный, на кого вы можете рассчитывать, и вы хорошо сделаете, если предупредите его, чтобы он никому не передавал ответов, кроме вас. Самое лучшее средство, чтобы быть относительно него спокойным, это сказать ему, что письмо от меня или мне. Он приучен с осторожностью и свято беречь мою корреспонденцию. Кроме того, я напишу вам в Ла-Шатр poste-restante, и вы поручите М-me Десер или ее заместителю, если от нее отнимут контору,[163] как говорят, не отдавать писем никому, кроме вас и Венсана. Когда вы их прочтете, бросьте их в огонь или заприте на ключ, ибо я вас предупреждаю, что вы не первый, чьи бумаги были разрыты и пересмотрены. Увы! Какие отвратительные подробности! Уж приходится вам быть настоящим другом, чтобы это все вам не опротивело»...

Итак, было решено, что Аврора будет по 3 месяца поочередно проводить в Ногане и Париже; что как только она там устроится, то возьмет к себе и Соланж; что Морис пока останется с отцом и Букоараном в Ногане, a затем его отдадут в школу; наконец, что Дюдеван будет выговоренные контрактом 3,000 фр. выплачивать в течение тех 6 месяцев, что жена будет в Париже.

Ипполит, Дютейль и некоторые другие, когда им объявили это решение, старались отговорить и напугать Аврору. Одна Эмилия Шатирон, знавшая хорошо условия жизни Авроры, поняла, что это решение – самое лучшее, что только можно придумать, во избежание и для предотвращения гораздо худшей развязки этой семейной драмы.

В «Истории моей жизни» о происшествии с письмом не говорится ни слова, и обо всем этом рассказывается так, что окончательная причина решения Авроры остается не выясненной для читателя. Вследствие этого все биографы (кроме мисс Томас, о достоинствах сочинения которой нами уже говорено выше[164]) распространяются в этом месте жизнеописания Авроры Дюдеван о ее желании самой зарабатывать свой хлеб, следовательно, принимают за окончательную причину, вызвавшую отъезд из Ногана, то, что было лишь одной из подготовительных причин. Наоборот, из этого письма к Букоарану явствует, что Аврора Дюдеван прежде всего хотела спасти свою личность, поставить себя вне воздействия воли, безволия и капризов Казимира. На это следует обратить особое внимание, потому что эта идея освобождения личности есть, по нашему мнению, основание и краеугольный камень всех ее писаний. Это освобождение личности проповедовала она в течение всей своей жизни и под всевозможными видами, а вовсе не только освобождение женщины или, тем паче – свободу любви, как полагали и полагают многие. И, кажется, только один Достоевский вполне понял и выразил, что это-то и составляет то вечное и великое, что всегда останется дорого в творениях Жорж Санд и что переживет и романтизм, и натурализм, и всевозможные литературные направления.

Конечно, история с письмом была только последней каплей, переполнившей чашу ее горечи, но как бы то ни было, а не упади эта капля, может быть, Аврора Дюдеван в начале 1831 г. и не решилась бы переселиться в Париж. Теперь она как бы ухватилась за этот предлог, развязывавший ей руки относительно Дюдевана, и 4 января 1831 года она уехала из Ногана. В начале рассказа о браке Дюдеванов мы указали на отсутствие в нем трех причин, обусловливающих прочность брачного союза. Читатель видит, как это отсутствие духовной гармонии, истинного чувства и внешней порядочности в отношениях привели Аврору к разочарованию, охлаждению и разрыву с мужем. В 1831 году Аврора и Эмилия Шатирон полагали, что этот разрыв de facto является окончательным разрешением сложного вопроса; Аврора не предвидела, что из-за другого вопроса – обеспечения будущности детей – ей придется впоследствии разрешать его и de jure, и что еще в течение долгих лет ей придется отстаивать интересы, свои и детей, даже и после этого развода de jure. Во всяком случае, 1831 годом завершается целая эпоха в жизни Казимира и Авроры Дюдеванов, и отныне они становятся друг относительно друга в совсем иное положение.

ГЛАВА VI.

– Переселение в Париж.

– Эксцентрический образ жизни.

– Первые шаги в литературе.

– Гр. де Кератри и Делатуш.

– «Фигаро».

– Жюль Сандо.

– «Molinara», «Bigarrure», «Примадонна», «Rose et Blanche».

– «Жюль Санд» и «Жорж Санд».

– «Индиана», «Валентина», «Маркиза», «Девушка из Альбано», «Тост», «Мельхиор», «Царица Маб».

1831-1832.

Феликс Пиа[165] в своих Воспоминаниях[166] рассказывает о том, как однажды, в 1831 г., его друг Жюль Сандо попросил его пойти с ним в контору беррийских дилижансов – встретить одну знакомую даму, – и что, когда дилижанс прибыл, то, к величайшему изумлению его, Феликса Пиа, с империала слез бойкий маленький студентик в бархатной куртке и берете, который оказался г-жею Дюдеван – и таким образом он познакомился с будущей Жорж Санд в первый же день ее прибытия в Париж. Эти Воспоминания относятся, вообще говоря, к числу тех апокрифических и легендарных сказаний, к которым так склонны все пишущие свои мемуары post-facto, – когда через много лет память им изменяет, и когда слышанное в разные эпохи, воображаемое и изобретенное сливаются под их пером с действительно виденным в одно общее, туманное нечто, в котором уже невозможно разобрать, что правда, что неправда.[167]

Бойкий маленький студентик, каким является в Воспоминаниях Пиа Жорж Санд, действительно странствовал впоследствии по Парижу в компании своих беррийских товарищей, но далеко не сразу совершилось это превращение мечтательной подруги Зои Леруа в того школьника и литературного ученика, о котором Жорж Санд рассказывает в XIII, XIV и XV главах 4-й части IV тома «Истории моей жизни». Одно совершенно верно в рассказе Пиа, это, что когда Аврора Дюдеван приехала в начале января 1831 года в Париж, то ее там уже ожидал и встретил Жюль Сандо.

Не меньшей неточностью страдает и собственноручное описание Жорж Санд ее первых шагов в Париже. В «Истории» она намеренно предпосылает этому описанию очень темное и запутанное объяснение того, почему она не будет далее рассказывать свою жизнь последовательно, точно и подробно, хотя «именно с этого момента эта жизнь становится более деятельною и более полною событиями и происшествиями».[168] Она утверждает, что делает это из великодушия и скромности относительно других, – тех лиц, жизнь которых слишком была связана и переплетена с ее жизнью, – для того, чтобы говоря о себе, она не принуждена была бы оказать нескромности относительно этих лиц, и что она предпочитает часто молчать о многом и перескакивать через многое, и таким образом дает возможность даже клеветать на себя, лишь бы ей не приходилось обвинять других или оправдывать себя. И действительно, начиная с 1831 года, всякий хронологический порядок в «Истории» нарушается, и с самых первых строк, посвященных описанию переезда в Париж Авроры Дюдеван, биографу уже невозможно следовать за ее повествованием – так оно запутано. Например, она начинает с того, что описывает квартиру на набережной Сен-Мишель и рассказывает, как она там устроилась, как купила мебель и поселилась с маленькой дочкой, и вслед за тем вскользь говорит, что таким образом она устроилась «уже на второй год своего пребывания в Париже», а сначала жила «более необычайным способом». И действительно, мы из «Корреспонденции» узнаем, что Аврора поселилась сначала в доме № 31, rue de Seine, а переселилась на набережную Сен-Мишель, купила мебель и вообще устроилась по-домашнему лишь в июле 1831 г., после своего вторичного в этом году путешествия из Ногана в Париж,[169] засим осенью вновь прожила два месяца в Ногане, потом опять ноябрь и декабрь провела в Париже, к январю 1832 года вернулась в деревню, и лишь в апреле 1832 наконец привезла в Париж маленькую Соланж.[170]

Между тем, Жорж Санд начинает, в XIII главе 4-го тома «Истории», прямо с описания квартиры на набережной Сен-Мишель и рассказа о том, как жила в Париже со своей дочкой. Потом она вдруг возвращается к 1831 году и описывает свое «необычайное» житье, потом опять к 1832 году – и все это, нигде не предупреждая читателя, так что можно просто запутаться в этих неточностях и неясностях. Дело в том, что Жорж Санд преднамеренно окутывает туманом начало этой новой эпохи своей жизни, ибо переселение в Париж и принципиальный разрыв с мужем совпал с другим важным событием в жизни Авроры Дюдеван, – с ее знакомством и любовью к Жюлю Сандо.

Леонар-Сильвен-Жюльен Сандо был земляком Авроры, так как происходил также из Берри, родившись в Обюссоне, 19 февраля 1811. Он готовился к юридической карьере, для чего семья его и дала ему возможность жить и учиться в Париже. С Дюдеванами он познакомился около 1829-30 г. у Дюверне, в замке Кудрэ близ Ла-Шатра, и вскоре близко подружился, как с Флери, Шарлем Дюверне, Габриэлем Плане, так и с Авророй и ее молодым протеже, Букоараном. Вся эта молодежь постоянно собиралась то у одного, то у другого из товарищей, устраивались общие прогулки, танцевали и пели,[171] но более всего интересовались литературой и ее новым тогдашним направлением. (Этот вкус к литературе ничуть не удивляет нас уже потому, что почти все из этого дружного кружка, не считая даже саму Жорж Санд и Сандо, так или иначе выступили на писательскую или журнальную дорогу. Все это были писатели или писательствующие дилетанты en herbe). Особенно много читали вслух и увлекались главой тогдашнего романтизма, Виктором Гюго. Его произведениями и статьями Сент-Бёва зачитывались. Молодые друзья Авроры и она сама подсмеивались над романтическим стилем и романтическими экзажерациями новой литературной школы и пародировали их в своих письмах, но, тем не менее, Виктор Гюго был предметом всеобщего поклонения и обожания.

Отношения между всей этой молодежью были самые простые, товарищеские и задушевные, с тем особым оттенком художнической свободы и романтически-дружеского панибратства и непринужденности, который около этого времени, под влиянием носившихся в воздухе идей сен-симонистов с одной стороны и романтиков с другой, Аврора усвоила относительно своих друзей, и который она сохранила в течение всей своей жизни. Уезжал ли один из членов маленького кружка в Париж, или остальные временно были в Ногане, а не в Ла-Шатре, – тотчас писалось коллективное послание отсутствующему. В неизданных письмах Жорж Санд сохранилось несколько юмористических коллективных посланий к Дюверне в стихах и прозе, совместно и поочередно написанных Авророй, Сандо, Флери и полных самой заразительной и бесцеремонной веселости и болтовни. Одно из этих писем подписано так:

Aurore Dudevant hugolâtre!

Jules Sandeau hugolâtre!!

Alphonse Fleury hugolâtre!!!

Наоборот, осенью 1830 года, когда вся молодежь, после летних вакансий, ехала в Париж, то они прислали такое же послание на имя Авроры, и она отвечала им теми двумя юмористическими письмами, помещенными в изданной «Корреспонденции», из которых одно носит название «Романтическое послание к друзьям: Сандо, Флери и Дюверне», а другое написано под видом жалобы собаки Брав на гг. Флери и Дюверне, в своем письме «оскорбивших Брава подозрением в консерватизме, ультрамонтанстве, чтении газеты Quotidienne и несочувствии к республике» и т. д. Эти забавные письма с самой привлекательной стороны рисуют дружеское согласие и веселье, царствовавшее среди этой молодежи. Но гораздо замечательнее то окончание письма от 27 октября 1830 года к Жюлю Букоарану, напечатанного целиком в Revue des deux Mondes 1881 г. в числе четырнадцати «Писем» Жорж Санд, которое почему-то выпущено в напечатанной «Корреспонденции» Жорж Санд,[172] и в котором она пишет:

...«Сплетни более, чем когда-либо, идут своим чередом в Ла-Шатре. Те, которые меня просто не любят, говорят, что я люблю Сандо (вы понимаете значение этого слова). Те, которые меня вовсе не любят, говорят, что я люблю Сандо и Флери зараз. Те, которые меня терпеть не могут, говорят, что Дюверне и вы на придачу не устрашаете меня... Таким образом, у меня четыре любовника зараз. Это не слишком много, когда, как у меня, сильные страсти. Какие злюки и дураки! Как я сожалею их, что они на свете живут. Прощайте, сын мой, пишите мне. Кстати, Сандо[173] поручил мне специально вам напомнить о нем. Он любит вас, что меня не удивляет. Любите его также, он этого заслуживает»...

Итак, если между всеми членами маленького кружка существовали дружба и согласие, то очевидно, что наиболее близкими друзьями Авроры были два Жюля: Букоаран и Сандо. Мы видели в предыдущей главе, что о своей семейной катастрофе и о решении покончить с отношениями к мужу Аврора сообщила прежде всего и подробнее всех Букоарану. Она уехала из Ногана только тогда, когда заручилась согласием его в ее отсутствии руководить воспитанием ее детей. С другой стороны, мы видим, что злословие Ла-Шатра уже в то время называло Сандо ее любовником. Злословие Ла-Шатра слишком забежало вперед, ибо отношения между Авророй Дюдеван и Жюлем Сандо лишь гораздо позднее сделались близкими.[174] В эпоху разрыва с мужем эти отношения были чисто товарищеские, слегка богемские, как мы сказали выше, хотя и гораздо более задушевные, чем с остальными молодыми друзьями ее. В письмах Авроры к Эмилю Реньо рассказывается, как эта любовь зародилась, как молодые люди часто видались в маленькой рощице, лежавшей между Ноганом и Кудрэ, и как, наконец, она невольно выдала Жюлю – ранее даже, чем самой себе, – свое чувство. Милыми и трогательными словами рассказывает Аврора о том, как среди целой кучи одинаковых серых шляп, лежавших в гостиной, она спешила узнать «по красному шнурочку», тут ли Жюль, ждала его и не признавалась себе в этом.

Переселившись в Париж, Аврора очутилась в том же дружном кружке молодых беррийцев и, разумеется, здесь, на полной свободе, она более, чем когда-либо, захотела быть настоящим товарищем их, стать с ними на равную ногу, отбросить все предрассудки и условности, освободиться от всех внешних оков и цепей, мешавших ей жить одной жизнью с этими товарищами, жизнью, полной кипучих интересов и смелых намерений. Прежде всего, ей пришлось «ликвидировать» всю свою прежнюю жизнь и все прежние отношения и светские связи, и затем уже начать новую, на новый лад, и устроить свою судьбу по-своему. Начала Аврора Дюдеван с того, что так или иначе покончила отношения с теми из своих родных и подруг, которые – она знала – не только не стали бы сочувствовать ее новой жизни, но, когда узнали бы, что она покинула супружеский кров, ужаснулись бы и отшатнулись бы от нее. Аврора поехала в монастырь попрощаться со своими друзьями-монахинями, потом побывала у барышень Базуан, вышедших тоже замуж и ставших графинями, и у нескольких других своих аристократических подруг. Она ничего им не сказала и даже обещала вновь прийти, но сама про себя твердо знала, что видит их в последний раз, что хоть они и любят ее по-прежнему, но что близко то время, когда они уже не посмеют принять ее и, скрепя сердце, отвернутся от женщины, поправшей все правила общественной морали. Повидала Аврора и других своих строго-нравственных или светских друзей, засим – сожгла корабли и обратилась в «мальчишку» и «литературного ученика», как она выражается – и настали для нее «годы странствий и учения».

С материальной стороны Авроре пришлось очень трудно. Сумма, выговоренная у мужа, была слишком мала, приходилось стеснять себя во всем, начиная с обеда и одежды, уже не говоря о невозможности брать дорогие билеты в театр или покупать новые книги. Между тем, хотелось ни в чем не отставать от товарищей, ничего не пропускать. Но в рысканьях по Парижу, во всякую погоду и во всякое время дня и ночи, изящные платья и тонкая обувь не только портились, но и слишком бросались в глаза и часто являлись помехой тому, чтобы бывать повсюду, не останавливая ничьего внимания и никого не скандализируя. Не надо забывать, что в те времена дамы не бывали в партерах театров и никогда вечером не ходили без провожатых по улицам. Но в те времена, когда все закричали бы от ужаса и негодования при виде современной велосипедистки, и когда дамы не носили ни круглых мужских шляп, ни пуританских полумужских костюмов с галстуками и жилетами, – очень часто и при самых разнообразных обстоятельствах дамы прибегали к настоящему мужскому костюму, и Байрон не «сочинял» чего-то невероятного, когда заставлял своих любящих героинь, переодетых пажами, сопровождать своих возлюбленных в их странствованиях по белу свету. Когда Ламартин встретил в Риме певца Давида с дочерью Камиллой, то эта молодая девушка всюду сопровождала своего отца, для удобства одетая в мужское платье. Мать и тетка Авроры Дюдеван – в дни молодости, вследствие недостатка средств и невозможности бывать в дорогих ложах – тоже сопровождали своих мужей, переодевшись в мужской костюм, и ничуть не помышляли при этом ни об «эмансипации», ни о «равенстве» с мужчинами. Недалеко от Ногана жил какой-то граф с дочерью, которая одевалась по-мужски, отправляясь на охоту за зайцами, – что дало Дешартру мысль посоветовать и Авроре надеть мужской костюм для охоты. Сама Аврора уже столько раз носила мужской костюм и в жизни и на сцене, что и теперь было совершенно естественно прибегнуть к нему, вовсе не думая этим что-то «доказывать» или проводить какую-нибудь идею, а единственно из соображений чисто практических и экономических.

В наши дни, когда все мужчины острижены «ежами» и одеты на один и тот же однообразный лад в куцые пиджачки или фраки, узкие панталоны и корректные цилиндры, делающие их, по словам одного остроумного писателя, похожими на «печальных трубочистов», – в наши дни женщине, переодевшейся мужчиной, трудно не быть тотчас узнанной, и г-жа Дьёлафуа слишком бросается в глаза в своем фраке с орденской петличкой. Но в 30-х годах в Париже было не то: это был разгар романтизма, и стоит перечитать хоть описания дома La Chilpéric и его обитателей у автора «Mémoires d'un Anglais a Paris»,[175] чтобы вообразить себе, в каких экстравагантных костюмах, то средневековых, то фантастических, в каких диких прическах и шляпах разгуливали тогдашние молодые поэты и художники по Латинскому кварталу. Это был как бы непрерывный маскарад. Если бы даже Аврора оделась «Рафаэлем» с волосами до плеч и в широкополый берет, или вообще в какой-нибудь полуисторический костюм, удобный для женщин, то и тогда никто не заподозрил бы в ней женщину, но она оделась как самый мирный буржуа тех лет. Самые моды того времени способствовали удобству такого переодевания. «Мужчины», по словам Жорж Санд, «носили длинные, четырехугольные сюртуки à la помещик, как тогда говорилось, которые спускались чуть не до пят и так мало обрисовывали талию, что брат Авроры, Ипполит, утверждал, будто портные снимают мерку «с будки», и таким образом сюртук оказывается «впору всему полку». И вот Аврора Дюдеван облачилась в такой «сюртук-будку», повязала галстук, обстригла до плеч свои черные кудри, надела мягкую войлочную шляпу и, как она справедливо замечает, так как переодетые женщины даже на сцене лишь потому выдают свой пол, что слишком заботятся о своей привлекательности и о производимом впечатлении, и так как «не вызывать самому взглядов» есть лучшее средство быть незаметным и в дамском, и в мужском платье, то Авроре и удалось это переодевание. Не обращая ничьего внимания, проходила она по улицам, бывала в кафе, в кабачках и в театрах на дешевых местах, в республиканских клубах и на собраниях сен-симонистов, в мастерских художников и в музеях, на башне Notre-Dame и на заседаниях ученых обществ; повсюду – куда шли ее товарищи-мужчины, те 3-4 молодые беррийца, в тесном кругу которых она проводила первые месяцы своей парижской жизни. Это были Феликс Пиа, Жюль Сандо и Делатуш,[176] к которым по временам присоединялись Шарль Дюверне и Альфонс Флери, слывший у друзей под кличкой «Галла» или «Германца». Иногда компанию довершал депутат Дюри-Дюфрень, о котором мы уже не раз упоминали и который помогал на первых порах Авроре в ее сношениях со всем литературным миром Парижа.

Мы не будем повторять того, что с таким неподражаемым увлечением и юмором Жорж Санд рассказывает в «Истории» о времяпровождении этой молодой товарищеской компании, обо всех шутках, которые они проделывали, странствуя по Парижу, о заразительной веселости, которая заменяла им достаток и скрашивала все неудачи и лишения. Воспоминания Жорж Санд об этих годах дышат свежестью и жизнерадостностью. Вся эта молодежь была полна веры в идеал, искала подвигов, мечтала о славе, мечтала пересоздать если не мир, то литературу. Что мог для нее значить какой-нибудь несчастный обед, за который нечем было платить, раз имелось в виду идти вечером слушать новую пьесу Гюго или Делатуша, свистать или хлопать, «бороться за идею»! Стоило ли заботиться о холодной, нетопленной квартире, когда статьи Делатуша, Планша или Сент-Бёва всех разгорячали, возбуждали целые бури надежд и восторгов, негодований и озлоблений.

Словно вырвавшийся из клетки орленок, опьяненная своей свободой, вся горящая жаждой знания, проникнутая смутными порывами к деятельности, с глазами, разбегающимися перед всеми теми чудесами, которые открывались перед нею, очутилась Аврора Дюдеван в Париже, и в каком Париже – в Париже 1831 года, когда после только что совершившейся революции вся общественная, художественная и умственная жизнь Франции была похожа на море после бури, когда не уходившиеся волны то и дело выбрасывают на берег и прекрасные раковины, и чудные водоросли, и драгоценный жемчуг, и мертвых чудовищ, и гадких слизняков, и обломки сокрушенных кораблей. Литература, искусство, социальные учения, религиозные вопросы – все было в брожении, все словно проснулось к новой жизни, и чуть не ежедневно появлялись новые авторы и новые книги, новые проповедники и новые учения, новые пьесы и новые проекты всеобщего облагодетельствования. Надо было все это и поскорее узнать, увидеть, услышать; надо было, кроме того, поскорее сбросить с себя весь свой провинциализм, отрясти все, отзывающееся деревенской отсталостью, окунуться в водоворот полной, настоящей парижской жизни, схватить «дух времени», попасть «dans le train», как выражаются теперь героини Gyp'a, и как Жорж Санд, конечно, не выражалась, но она сама говорит, что «жаждала распровинциализироваться», со всем ознакомиться, стать на уровень идей и форм своего времени...».[177] Она точно стремилась наверстать золотое время, потерянное в течение однообразной, пошловатой и неинтересной жизни в Ногане и Ла-Шатре. И 24-х часов дня ей почти не хватало на то, чтобы все увидеть, все услышать, все узнать, что только было интересного. Совершенно так же, как в те годы другая гениальная личность – Лист, Аврора Дюдеван спешила из Луврского музея – в церковь, где говорил знаменитый проповедник; с лекции – в театр, где пела Малибран[178] или шла впервые новая драма Гюго; из библиотеки, где читала все, что выходило нового, или все, что было ей мало известно из сокровищ всемирной литературы, – она отправлялась странствовать по привлекавшему всех романтиков старому Парижу, или на собрание сен-симонистов.[179] Все и вся ее интересовали, привлекали. Чуть не ежедневно приходилось Авроре знакомиться с разными более или менее знаменитыми личностями тогдашнего литературного и артистического Парижа. Она радовалась всякому не банальному новому знакомству, смиренно надеясь услышать нечто доброе, прекрасное; научиться стать лучшей, как она сама с удивительной скромностью полагала. Во всякой выдающейся личности, писателе, художнике она приветствовала новый «светоч», от каждого ждала «нового слова», глубокой мысли, откровения, жадно ловила всякое яркое проявление человеческого духа, не подозревая, что эта самая жажда света, этот неугасимый пыл души, стремившейся к каким-то новым, неясным еще горизонтам, это стремление к знанию, к расширению своего кругозора, – все это делало ее саму непохожей на обыкновенных женщин, отличало ее от людской толпы и привлекало к ней всякого, кто способен был понять и оценить ее. Она не подозревала того, что она была отмечена печатью гения, и считала себя счастливой, когда встречалась с такими избранниками неба.

Однако нельзя было быть только зрителями и слушателями, надо было и самим приниматься за работу. Мы уже показали в предыдущей главе, что еще в течение последних двух лет в Ногане Аврора поочередно перепробовала целый ряд занятий и «ремесел» и сознательно остановилась на писании, как на наиболее подходящем. Мы указали также, что поэтому совершенно неправильно все эти попытки относить ко времени переселения ее в Париж, уже после разрыва супружеской жизни. Эта ошибка встречается во всех решительно биографиях Жорж Санд. Между тем, из неизданных писем Авроры Дюдеван, и из напечатанной переписки ее с Рене де Вильнев, и из писем ее к Зое Леруа, и барышень Базуан к ней видно, что Аврора в течение этих лет написала немало и вполне сознательно и упорно старалась сделаться писательницей. Мы сказали уже о том, что в 1827 она написала «Voyage en Auvergne», в 1829 роман «La Marraine», который посылала барышням Базуан, в 1830 роман «Aimée», который даже читала своей невестке Эмилии Шатирон. Его она и захватила в Париж в 1831 г., и о нем упоминается во всех первых ее письмах из Парижа к мужу. Значит, в 1831 году она уже не пробовала разных других занятий, а прямо попыталась пером добывать себе средства к существованию, что мы и видим из всей ее напечатанной и ненапечатанной корреспонденции. Чрезвычайно поучительно и интересно проследить в этой корреспонденции те мытарства и ту суровую школу, которую прошла Жорж Санд на первых порах своего литературного ученичества, и в этом отношении ее письма представляют гораздо более богатый и достоверный материал, чем «История», где все эти перипетии более или менее сглажены, да и рассказ страдает неточностями и пропусками, более того – между рассказанным в «Истории» и тем, что мы видим в письмах, существует значительное разногласие и противоречие.

В «Истории» Жорж Санд говорит, что прежде всего она обратилась через Дюри-Дюфрена к гр. де Кератри, автору романа «Le dernier des Beaumanoir», очень влиятельному в те годы и совершенно забытому теперь писателю. Она рассказывает, будто она была принята им не слишком-то любезно, увидела сразу, что он ей совершенно не подходит, что образ мыслей, привычки и вкусы их настолько несхожи и различны, что она уже более никогда к нему не вернулась, a вслед за тем обратилась к Делатушу. Этот последний очень смеялся над тем, как Кератри посоветовал ей «лучше производить детей, чем романы», на что она отвечала: «оставьте этот совет для самого себя» или даже «сами постарайтесь, если можете»[180] – и после этого Делатуш сразу помог ей в ее стараниях попасть на литературную дорогу.

В напечатанной «Корреспонденции» Жорж Санд говорится также о том, как Делатуш, к которому у нее было рекомендательное письмо, с самого начала был любезен к ней, хотя и не одобрил ее романа («Aimée»?), а засадил за журнальную работу, причем был строг и придирчив, но, тем не менее, один помог ей во всем и сразу сделался ее другом.

Из ненапечатанных[181] же писем Авроры Дюдеван явствует, что она прежде всего обратилась к Делатушу, к которому у нее было рекомендательное письмо от старухи Дюверне, матери Шарля, бывшего кузеном Делатуша, – что этот последний встретил ее очень любезно, но ей не понравился. Его манеры показались ей антипатичными, сам он не внушал никакого доверия. И тогда она попросила Дюри-Дюфрена рекомендовать ее Кератри. В нескольких письмах от января по март 1831 года Аврора на разные лады говорит, что «не хочет слушаться Делатуша и иметь с ним дело», что «Кератри ей гораздо лучше нравится», но она просит мужа об этом молчать перед Дюверне, чтобы не обидеть M-me Дюверне, и чтобы известия о ее сношениях с Кератри не дошли до Делатуша. Таким образом, сын графа де Кератри был совершенно прав, когда в Фигаро 1888 года[182] протестовал против того, что Жорж Санд написала о его отце в «Истории», и в доказательство привел имеющиеся в его руках письма. Несомненно, что вначале между Авророй Дюдеван и гр. де Кератри отношения были дружеские и приятные,[183] что Кератри желал помочь, как умел и мог, и лишь впоследствии оба новые знакомые усмотрели несходство и разность взглядов и вкусов. Это случилось уже через два месяца после переселения Авроры в Париж. Она пишет Букоарану 4 марта 1831 года: «Я вновь видела Кератри, и с меня довольно. Увы! Не следует слишком вблизи видеть знаменитостей...». Таким образом, не Делатуш был первым писателем, советами которого пользовалась Аврора, а сначала таким советником был Кератри. Точно также не Дюри-Дюфрен оказывался долго «предубежденным против того, чтобы познакомить ее с Делатушем»,[184] а она сама, познакомившись с Делатушем, до Кератри и тотчас по прибытии в Париж, почувствовала предубеждение и антипатию к Делатушу и долгое время сторонилась его, пока наконец не увидела, что под неприятной внешностью Делатуша скрывается очень доброе, отзывчивое сердце и готовность помочь всякому начинающему писателю, – и тогда отношения между ним и Авророй сделались действительно дружескими. В начале же он действительно отнесся строго к начинающей писательнице, а внучка Марии-Авроры Саксонской была шокирована его резкими манерами и авторитетным тоном, и первое впечатление было таково, что «Кератри все-таки приятнее».[185] Тем не менее, уже 15 января она собирается ехать с Делатушем к М-me Рекамье, где надеется увидеть Дельфину Гэ и разных других литературных знаменитостей. 19-го же января Аврора, как всегда в юмористической форме, рассказывает Шарлю Дюверне, как она пошла в сопровождении Флери к Делатушу, ибо «не в силах была стащить туда свои тяжеловесные легкие произведения», как Делатуш был любезен и мил к ней, – что она приписывает протекции старухи Дюверне, – но результатом этого чтения было то, что роман ее был признан никуда не годным, все в нем – подлежащим изменению, и в конце концов Делатуш посоветовал ей начать новый, на что она отвечала: «довольно».

Тогда она попыталась (по словам письма к мужу) поместить свой роман в Revue de Paris, но там сказали, что «имя автора неизвестно», и потому не приняли, но что «Делатуш обещается придумать имя».

О сношениях с Revue de Paris и редактором ее Вероном Аврора пишет несколько подробнее в том же письме к Шарлю Дюверне 19 января. Она говорит, что Верон был очень любезен к ним, что они

...«с Жюлем Сандо снесли туда невероятное произведение, написанное на три четверти Жюлем» (потому что она была больна), и что «Жюль подписал свое имя. Кроме того, я не обладаю, как он, возвышенным родом Revue de Paris. Он (Верон) торжественно обещал напечатать и нашел, что все очень хорошо. Я в восхищении за Жюля. Значит, он может иметь успех. Я решила присоединить его к моим трудам, или присоединиться к его трудам, как угодно. Как бы то ни было, а он одолжил мне свое имя, ибо я не хочу появляться, а я ему одолжила свою помощь, когда она окажется нужна. Сохраните в тайне это наше литературное сообщничество. (Право, у меня выбор прелестных выражений!) Но меня так жестоко «разделывают» в Ла-Шатре (вам это небезызвестно), что этого только не хватало бы, чтобы меня прикончить. В конце концов, я смеюсь над этим; мнение, которым я дорожу, – это мнение моих друзей. Я обхожусь без всего остального... Я не говорила о Жюле Делатушу, его покровительство не так легко дается, как говорят. Без рекомендации вашей мамы я бы долго хлопотала безуспешно. Вот я и побоялась, что он не захочет распространить это покровительство на двух лиц. Потому я и сказала ему, что Сандо тот мой земляк, который одолжил мне имя. В этом я последовала его совету, ибо, да будет вам известно, что г. Верон, редактор Revue, ненавидит женщин и не хочет о них слышать».

Все это, по словам Авроры, она объясняет для того, чтобы госпожа Дюверне не удивилась, увидав в Revue имя «Сандо».

«Когда мы будем так сильны, чтобы летать на собственных крыльях, я предоставлю ему (Жюлю) всю славу авторства, но мы разделим барыши (если они будут!). Для меня, грубой и положительной души, только это и притягательно...».

Вот как скромна была тогда Аврора Дюдеван, и вот как труден был вначале путь к литературной славе Жорж Санд. Тем временем, Делатуш все-таки сразу заметил литературный талант молодой женщины, посоветовал ей, если она хочет сделаться настоящей писательницей, прежде всего как можно больше наблюдать, узнавать жизнь со всех сторон и во всем ее разнообразии – и тогда уже писать. Но видя тяжелое материальное положение Авроры, он предложил ей заняться тем же, чем занимались ее два молодые земляка, – Феликс Пиа и Жюль Сандо: взяться за поденную журнальную работу в редакции Фигаро. И вот Аврора, отложив на время мечты о писании романов, принялась обучаться «литературному ремеслу», принялась так же ревностно и покорно, как поступающие «в учение» мальчики ревностно изучают основные элементы своей профессии. Ежедневно усаживалась молодая писательница за свой столик в редакторском кабинете и писала на заданную ей тему то маленький фантастический рассказ, то хронику политической жизни, то фельетон. Делатуш постоянно оказывался недовольным, рвал эти рукописи, заставлял переделывать одно и то же по нескольку раз. Аврора отчаивалась, ей казалось, что она никогда не будет в состоянии написать что-нибудь такое, что заслужило бы одобрение строгого Делатуша, понравилось бы публике, походило бы на бойкие заметки и фельетоны «в духе времени», писавшиеся другими сотрудниками газеты. Но Аврора не отступала от намеченной цели, не падала духом и продолжала упорно трудиться и добиваться своего. 4 марта она пишет Букоарану:

«Я более, чем когда-либо, намерена остаться на литературном поприще. Несмотря на все отвратительное, что я на нем встречаю по временам, несмотря на дни лени и усталости, которые прерывают мою работу, несмотря на более чем скромную жизнь, которую я веду здесь, я чувствую, что моя жизнь отныне полна. У меня есть цель, дело, скажем точно: страсть. Писательское ремесло – страсть, почти неискоренимая. Когда она овладевает какой-нибудь несчастной головой – она ее уже не может покинуть. Я не имела успеха. Мое произведение показалось неправдоподобным тем лицам, которым я его показала. По совести говоря, они мне сказали, что это слишком нравственно и добродетельно для того, чтобы публика нашла это вероятным. Это верно; надо угощать бедную публику по ее вкусу, и я буду делать так, как того требует мода. Это будет плохо. Я умываю себе руки. Меня приняли в Revue de Paris, но меня изводят ожиданием. Надо, чтобы известные имена прошли ранее меня. Это, разумеется, лишь справедливо. Итак, терпение! Я стараюсь, чтобы меня записали в число сотрудников Моды и Артиста, двух журналов вроде Revue. Черт знает что, если мне не удастся ни в одном.

Между тем, надо жить. Для этого я занимаюсь самым последним из ремесел – я пишу статьи в Фигаро. Если б вы знали, что это такое! Но платят по семи франков за столбец, и благодаря этому можно пить, есть, можно даже ходить в театр, если при этом исполнять известный совет, данный вами. Это для меня случай делать самые полезные и занимательные наблюдения. Надо, когда хочешь писать, все видеть, все знать, надо всем смеяться. Ах, ей Богу, да здравствует жизнь художника! Наш лозунг – свобода.

Однако, я немного хвастаюсь. У нас в Фигаро не то чтобы уж окончательная свобода... Г. Делатуш, наш достойный патрон (ах, если бы вы знали этого человека!), сидит у нас на шее, урезывает, выкраивает, предписывает нам свои причуды, свои заблуждения, свои капризы. И вот мы и пишем, как ему угодно, – ибо, в конце концов, это его дело. Мы ведь только его поденщики. Журнальный мастеровой, редакторский «малый», – вот что я пока!..».[186]

Через два дня, однако, 6 марта, г-жа Дюдеван сообщает Дюверне о том, что наконец добилась успеха. «Молинара», напечатанная 3 марта в Фигаро без имени автора, произвела большое впечатление, заинтересовала читателей, и все хотят узнать, кто автор. Затем в Фигаро от 5 марта появилось «Видение», написанное Жюлем Сандо и исправленное Авророй Дюдеван, и в том же № – «Bigarrure, – Nouvelle â la main» (т.е. «Пестрая смесь, – Известие из первых рук» или, вернее, написанный ею самой в отделе «Разные разности» маленький политический фельетон). Фельетон имел необычайный успех у публики, усмотревшей в нем нечто очень глубокомысленное; вмешалась в дело и цензура, нашедшая в нем какие-то противоправительственные намеки и возбудившая преследование против него; редактора чуть не притянули к суду и собирались засадить в тюрьму. Одним словом, «Bigarrure» произвела настоящий скандал. Г-жа Дюдеван пишет все в том же письме от 6 марта:[187]

...«Тогда король-гражданин рассердился. И вот арестовали Фигаро и возбудили против него процесс из-за его направления. Если будут признаны преступными отдельные статьи, то мои-то уж наверняка будут признаны таковыми. Я объявлю, что я автор, и меня посадят в тюрьму. Бог мой, какой скандал в Ла-Шатре! Какой ужас, какое отчаяние в моем семействе! Но моя репутация сделана, и я найду издателя, который купит мои глупости, и дураков, которые будут их читать. Я готова дать девять франков пятьдесят сантимов за счастье быть осужденной!..»

Осуждена она не была, но некоторую репутацию действительно приобрела. Вслед за тем появилась в Revue de Paris небольшая повесть «Prima-Donna»,[188] – впоследствии перепечатанная маленьким журналом Сильфида, – а 15 мая, в «Моде», рассказ «Fille d’Albano». Жорж Санд впоследствии так забыла об этой вещи, что когда ее спросили о ней, она отвечала сначала, что не писала ее, но когда ей показали рукопись, она написала:

«Это плохо, но это действительно мое, – присоединить к собранию сочинений. Это одна из первых вещей, которую я напечатала... Когда?».

В апреле Аврора Дюдеван уехала в Ноган и пробыла там до июля, отдыхая от парижских трудов и парижской сутолоки среди природы и занятий с детьми: Морисом, Соланж и маленькой племянницей Леонтиной. Вернувшись в Париж в начале июля, г-жа Дюдеван захотела поселиться поудобнее, и потому переехала на набережную Сен-Мишель в тот самый дом, который она описывает в «Истории» вслед за рассказом о первом своем переселении в Париж, и купила, а отчасти взяла напрокат мебель. Хотя ее средства были немного лучше прежнего, но все-таки ей приходилось очень трудно.

«Я поискала квартиру и вскоре поселилась на набережной Сен-Мишель,[189] в одной из мансард большого дома, который стоит на углу площади, против Морга. У меня было там три маленьких, очень чистеньких комнатки, выходивших на балкон, с которого открывалось на большое пространство течения Сены, и откуда я могла, лицом к лицу, любоваться грандиозными постройками Нотр-Дама, Сен-Жак-ла-Бушери, Сент-Шапель и т. д. У меня было небо, вода, воздух, ласточки, зелень на крышах, я не слишком чувствовала себя в цивилизованном Париже, который не подходил ни к моим вкусам, ни к моим средствам, но скорее в живописном и поэтическом Париже Виктора Гюго, в городе старинном.

Кажется, я платила 300 фр. в год за квартиру. Лестница на пятый этаж меня очень огорчала, т. к. я никогда не умела подыматься.[190] У меня не было служанки, но жена швейцара, очень честная, очень чистая и очень добрая, помогала мне в моем маленьком хозяйстве за 15 фр. в месяц. Мне приносили обед из очень чистой и тоже добросовестной харчевни, за 2 фр. в день. Я сама стирала и гладила мелочь. И таким образом я нашла возможным обходиться в пределах моих доходов. Самое трудное было купить мебель»...[191]

Для покупки мебели[192] она принуждена была занять денег у Делатуша. И все ее неизданные письма к мужу и брату Ипполиту от второй половины 1831 и начала 1832 года полны беспокойств и заботы относительно уплаты этого долга. Долгое время она не знала, как ей быть с этим долгом, просила Ипполита поручиться за нее; он сначала не соглашался, потом поручился и даже прямо заплатил за нее 500 фр. В один из своих приездов в Париж и Казимир Дюдеван очень любезно заплатил и остальной долг за жену. Таким образом, к концу 1831 г. внешняя жизнь Авроры Дюдеван сделалась более спокойной и правильной, а она сама сделалась более домоседкой.

В это время ее отношения к Жюлю Сандо были уже совсем не тем, что ее неземная любовь к Орельену де Сез. Аврора считала себя совершенно свободной и могущей располагать собой, как ей угодно. Ее взгляды на равноправность ее с г. Дюдеваном относительно пользования этой свободой очень характеризуются несколькими строчками ее письма к матери, где она сначала, неизвестно почему, опровергает[193] дошедший до матери слух о том, будто она носит мужской костюм:

«...Вас обманули. Если бы вы провели здесь 24 часа, то увидели бы, что этого нет. Но и обратно: я не хочу, чтобы мой муж наряжался в мои юбки. У всякого своя одежда, но и своя свобода. У меня свои недостатки, у мужа моего также, и если бы я вам сказала, что наша семья – образец семей, и что между нами не было ни облачка, – вы не поверили бы. В моем положении, как и во всяком, есть дурные и хорошие стороны. Дело в том, что мой муж делает все, что ему угодно: есть ли у него любовница или нет – это зависит от его аппетита; пьет ли он мускатное вино или чистую воду, – это смотря по жажде; приобретает ли он или тратит, – это смотря по вкусу; строит ли он, сажает ли, покупает ли, управляет ли домом и имением, как умеет, – во всем этом я ни при чем...»

И вслед за тем она твердо заявляет:

«...Более чем справедливо, чтобы великая свобода, которой пользуется мой муж, была обоюдной, иначе он сделается для меня ненавистным и презренным, чего он вовсе не хочет. Итак, я совершенно независима. Я ложусь, когда он встает; я еду в Ла-Шатр или в Рим; я возвращаюсь в полночь или в шесть часов; все это – мое дело. Кто это найдет нехорошим и будет вам что-нибудь болтать на мой счет, – пусть их судит ваш разум и материнское сердце. И тот, и другое должны быть за меня...[194]

А в июле того же года, по возвращении в Париж, вот что Аврора писала Дюверне:[195]

«...Эту способность чувствовать ее живой, радостной или жгучей, как она кипит в моих жилах, как она волнуется в моей груди! Жить – как это сладко, как хорошо! Несмотря на огорчения, на мужей, на скуку, на долги, на родственников, на сплетни, несмотря на жгучее горе, на несносные неприятности. Жить – это опьянение. Любить, быть любимым – это небо! Вы умеете любить, вы также. Все ваше горе в том, что вам не умели ответить тем же. И теперь, когда вас поняли, вы должны выздороветь!»

Свои отношения с Сандо она не скрывала тем более, что теории о свободе и святости чувства носились тогда в воздухе и проповедовались не только сен-симонистами, но и всеми друзьями молодой женщины. Во внутренней жизни ее эта любовь к Сандо сыграла роковую роль, так как она открыла собою целый ряд любовных историй, более или менее несчастных, чересчур многочисленных, и в конце концов оставивших в сердце женщины лишь горечь и разочарование. В душе писательницы эти любовные истории оставили зато гораздо более важные следы и часто являлись поводами и причинами ее сближения с людьми выдающимися или даже гениальными в самых различных сферах умственной и общественной деятельности. Как известно, этот первый опыт «свободной любви» оказался неудачным, или, вернее сказать, таким же непрочным счастьем, как и большинство свободных и несвободных любовей на свете. Но на первых порах счастье ясно улыбалось молодой товарищеской чете, a совместная товарищеская работа только еще более сближала ее и делала этот союз дружным и полным взаимного уважения и поддержки.

Таким образом, начиная с лета 1831 года, Аврора Дюдеван больше сидела дома, а уже не в редакции Фигаро, тем более, что теперь она писала вместе с Сандо большой роман «Rose et Blanche». Писали они по очереди, через главу, заранее сговорившись об общем плане романа, но кажется, что писала более Аврора, а Сандо более поправлял, оживлял диалог и т. д. В «Истории моей жизни» Жорж Санд утверждает, что Жюль Сандо потом переделал весь роман, и что он, таким образом, принадлежит весь ему по праву, однако стоит прочесть «Rose et Blanche» внимательно, чтобы убедиться, насколько это несправедливо. Написан роман не ровно и, очевидно, не одной и той же рукою. Есть главы, несомненно принадлежащие перу автора «Индианы», «Консуэло», «Лелии» и «Греха господина Антуана» и кажущиеся отрывками из этих четырех романов. Другие, несомненно, написаны автором «Марианны» и «М-lle де Керуар». Последних меньше, и они часто производят впечатление отдельных эпизодов. Чрезвычайно странно, что когда в 1840 г. Жюль Сандо издал с Арсенем Гуссэ два тома своих отдельных рассказов и повестей, под общим названием «Les Revenants», то в эти томики вошло и несколько вещей, написанных Жорж Санд (например, «Prima Donna»). Между тем, из «Rose et Blanche» там помещен только отрывок, очень переделанный и измененный – «Horace», послуживший перед тем под названием «Vie et Malheurs d'Horace de Saint-Aubin» предисловием к юношескому произведенью Бальзака «La dernière fée», изданному в 1836 г. под псевдонимом Horace de Saint-Aubin.[196] Таким образом, ни Жюль Сандо, ни Жорж Санд не признавали впоследствии «Rose et Blanche» за свое произведение, и ни тот, ни другой не включили его в свое собрание сочинений. «Rose et Blanche» или «La comédienne et la religieuse» – параллельная история двух молодых девушек, актрисы и монахини, и очень ярко и живо изображает контраст двух миров, в которых вращаются две героини. Героев тоже два, противоположных по темпераменту и характеру, и главным из них является излюбленный впоследствии Жорж Санд тип слабого, бесхарактерного юноши, неспособного ни на поглощающее чувство, ни на решительный поступок, увлекающегося и увлекающего других, немного фразера, немного разочарованного, но, в сущности, холодного и эгоиста. Отметим теперь же, что когда впоследствии Жорж Санд написала свой роман «Horace», в котором выставила все слабые стороны этого типа, то она дала ему и имя одного из героев своего первого романа (где это имя, впрочем, принадлежит не такому типу), а с другой стороны, она придала ему многие черты самого Жюля Сандо.

В «Rose et Blanche» встречаются превосходные описания, мастерские картины театральных нравов и страницы тонкого психологического анализа. Нетрудно также проследить в нем влияние пережитых личных впечатлений Авроры Дюпен. Монастырь и его разнохарактерные обитательницы и деревенское дворянство нашли в ней правдивого и колоритного летописца. Мать актрисы, Примроза, очень похожа по своей взбалмошной, необузданной натуре на мать авторши – Софию-Антуанетту Дюпен, a приезд высокого духовного лица и обед в честь него, очевидно, списаны с натуры и изображают приезд в Ноган в 1829 году монсиньора де Виллеля (брата министра), бывшего в бытность Авроры в монастыре духовником большей части учениц, а потом епископом в Бурже. Этот приезд в деревню «архиерея» и обед в честь него, между прочим, описывает Казимир Дюдеван в одном своем письме к Карону – и его описание вполне сходится с тем, что впоследствии его жена изобразила, разумеется, только ярче и художественнее, в своем первом романе. Неизвестно, одним ли Сандо написана история Ораса (не похожего на позднейшего жоржсандовского «Horace»). Очень может быть, что оба молодые беррийца имели перед глазами один и тот же оригинал, с которого и писали его, но перечитывая в «Rose et Blanche» эпизод, к нему относящийся, все время вспоминаешь не то «Грех г. Антуана», не то даже и позднейшие романы Жорж Санд, вроде «Жан де ла Рош», или «M-lle Меркем». Трудно уловить и показать, в чем заключается это сходство, оно во всем и ни в чем, но очень сильно чувствуется читателем. Таким образом, «Rose et Blanche» содержит в себе как бы в зародыше самые разнообразные элементы позднейших произведений Жорж Санд. Но еще замечательнее то, что этот роман гораздо реалистичнее последующих вещей Жорж Санд; вся «манера» его очень напоминает естественно-беззаботный тон ее писем, в которых она не боялась говорить смело и прямо обо всем, употреблять живые, сильные и часто не совсем салонные выражения, а также напоминает ту смелую и бойкую манеру рисовать людей и события, передавать диалоги и разговоры, какую она проявила в своем «Путешествии в Оверн»: – что-то естественное, здоровое, свежее. Преувеличений, декламации, фраз и туманностей, которыми отличаются многие из позднейших романов Жорж Санд, встретишь в «Rose et Blanche» гораздо менее. И это очень характерно. Весьма вероятно, что если бы на самых первых порах Жорж Санд не попала в школу романтиков и не подверглась бы такому обучению со стороны Делатуша, Сент-Бёва и др., а писала бы, как ей Бог на душу положил, совсем не стараясь о «возвышенном роде», бывшем тогда в ходу, то ее талант направился бы по совсем иной дороге и гораздо ближе примыкал бы к школе Бальзака. (Хотя она сама в тех же главах, где говорит о своих первых шагах на литературном поприще, говорит о том, что она и Бальзак с самого начала поняли разницу своих литературных вкусов и направлений: – она-де склонна была идеализировать все в хорошую сторону, а Бальзак то же самое проделывал в сторону комического или злого). Конечно, трудно строить предположения, основываясь на одной «Rose et Blanche», но, тем не менее, очень курьезно отметить значительную реалистичность первого крупного произведения Жорж Санд. Мы не будем приводить для подтверждения наших слов выдержек из романа, потому что коротенькие выдержки доказывают слишком мало. Еще менее склонны мы кричать от восторга или негодования по поводу знаменитого и часто цитируемого приезда дилижанса и грубо-реалистических подробностей, относящихся к старой монахине, которая едет на империале его. Но для доказательства принадлежности именно этой страницы Жорж Санд, приведем следующие строки ее письма к матери от 22 февраля 1832 г. из Ногана:

«...Если вы находите, что сестра Олимпия слишком солдатовата, то это уж ее вина, а не моя. Я ее хорошо знала и уверяю, что, несмотря на свои ругательства, это была прекраснейшая и достойнейшая женщина. Впрочем, я не воображаю, что хорошо сделала, взяв ее за образец для характеристики этого лица. Не все, что правда, может рассказываться; при выборе может проявиться дурной вкус. В конце концов, я вам говорила, что написала эту книгу не одна. Много есть шуток, которые я не одобряю: я их допустила только, чтобы удовлетворить моего издателя, который хотел чего-нибудь веселенького. Вы можете подтвердить это, чтобы оправдать меня в глазах Каролины, если она скандализируется грубостью выражений. Я тоже не люблю двусмысленностей. Ни одной не будет находиться в книге, которую я теперь пишу, и в которую я от моих сотрудников заимствую только имя, так как моему имени никогда не суждено попасть в сферу деятельности умных людей»...[197]

Осенью 1831 г. Аврора опять провела два месяца в Ногане и привезла с собой оттуда в Париж написанный летом роман «Индиану», надеясь, что Сандо, по заведенному порядку, поправит, изменит и прибавит главы от себя. Но оказалось, что Сандо в это время ничего не написал, а изменять что-либо в «Индиане» не согласился. Между тем, в конце 1831 года вышла «Rose et Blanche», имя нового автора «J. Sand», – как молодые сотрудники подписывали свои произведения, – стало уже известным, завоевало успех и славу. Теперь уже не молодые писатели с трудом должны были хлопотать об издателе, а сам издатель пришел к ним, прося дать ему еще что-нибудь. Аврора отдала ему ту рукопись, которая была у нее, надеясь по-прежнему подписать ее «J. Sand». Но скромность Сандо воспротивилась этому, он не мог по праву подписать общим псевдонимом книгу, над которой ни сколько не трудился. А издатель не хотел видеть другого имени, так как известное уже имя «J. Sand» или «Jules Sand» обещало ему выгодный сбыт. Как быть? Делатуш посоветывал Сандо подписываться отныне под своими произведениями полным именем; a Авроре Дюдеван предложил писать под прежним псевдонимом «Санд», изменив лишь предыдущее имя, и выбрал для этого самое общеупотребительное в Берри – Жорж.

Рассказывая об этом в «Истории моей жизни», Жорж Санд прибавляет, что впоследствии разные неумные поклонники и столь же неумные враги ее усмотрели в этом псевдониме демонстративное проявление симпатии по адресу убийцы Коцебу, Карла Занда, тогда как ее псевдоним является просто половиною имени Сандо, и окрестил ее им Делатуш без всякой задней мысли, как и она сама приняла его, совершенно не задумываясь и не придавая ему никакого значения. Но услужливые медведи долго еще продолжали выхвалять ее за подобное якобы «выражение сочувствия революционным идеям», а враги – порицать за «дерзкое и демонстративное афиширование пристрастия к превратным идеям». Нас мало интересуют такие неумные говоруны, но мы пользуемся этим случаем, чтобы протестовать против ничем не оправдываемого и везде до сих пор повторяемого русского правописания имени Жорж Санд. Все почти пишут его с немецким произношением французского имени – «Занд». Каким образом тогда говорят «Жюль Сандо»? Уж тогда и его надо произносить «Жюль Зандо».[198]

Итак, на свет явилась Жорж Санд. Через несколько месяцев после «Индианы» (вышедшей 19 мая 1832 г.)[199] появился «Мельхиор», потом «Маркиза», «Валентина», «Тост», стихотворение «Царица Маб».

«Ученичество» окончилось. Французская литература могла приветствовать в своей среде нового «мастера», а Аврора Дюдеван из никому не известного сотрудника тогдашнего маленького «Фигаро» сделалась знаменитостью и именем.

Этим 1831 г. заключается, собственно, жизнь Авроры Дюдеван, в этом году рождается Жорж Санд, и потому, начиная от этого места нашего повествования, мы так и будем называть ее. Мы старались показать в предыдущих главах, из каких наследственных черт, из каких впечатлений детства и юности и из каких «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» сложились натура и характер Авроры Дюпен-Дюдеван; мы старались изобразить ее, как женщину, до того момента, что она сделалась писательницей.

Теперь мы постараемся относительно писательницы сделать то же самое: рассказывая о внешних событиях ее жизни, в то же время указывать на последовательные стадии ее развития и на те элементы, под влиянием которых вырастала и видоизменялась ее писательская личность. Мы нарочно многократно останавливали внимание читателя на том скрытом, бессознательном периоде развития писательства, который прошла Аврора от раннего детства до того момента, когда она пришла к заключению, что из «всех тех занятий, к которым она была способна, литература в тесном смысле слова оказывалась ремеслом, подающим наиболее надежд в смысле успеха и, прямо говоря, в смысле заработка»...[200] Этот «скрытый период» напоминает то, что совершается с бабочками от того момента, когда они выходят из яйца, и до того состояния «скрытой силы», которого они достигают, когда в виде куколок или коконов неподвижно висят в каком-нибудь укромном уголке. Четырехлетняя рассказчица сказок «между четырех стульев»; двенадцатилетняя писательница цветистых исторических резюме и поэтических описаний природы для бабушки; пятнадцатилетняя драматическая авторша, приноравливавшая Мольера к постановке на девических спектаклях монастыря Англичанок; мистически настроенная сочинительница сантиментального романа без любви, одобренного монастырками и кузеном Рене, и другого романа «Marraine», полного романтической любви, но не одобренного барышнями Базуан в 1829 г.; разочарованный автор «Путешествия в Овернь», – вот стадии, которые уже прошла писательница-хризалида до 1831, вот как она бессознательно готовилась к писательской карьере в течение всей своей юности, и правы были те, кто, как бабка и Рене де Вильнев, поощряли ее на этом поприще и предсказывали ей будущую славу.

Но окончательно нашла себя Жорж Санд лишь во время переписки с Орельеном де Сез, а любовь ее к Жюлю Сандо была тем дуновением весны, которое робкую хризалиду пробудило к жизни и, освободив из темной скорлупки, вывело на свет Божий блестящую, сверкающую бабочку. Во время переписки с Орельеном Жорж Санд научилась высказываться письменно, создавать на бумаге ту жизнь, которой ей не хватало в действительности. Переселение в Париж и совместная жизнь с любимым человеком в центре тогдашнего умственного и художественного движения эту потребность высказываться письменно и это умение передавать пером жизнь, созданную воображением, превратили из дилетантского занятия в средство заработка и в серьезное служение литературе, в то, что Жорж Санд называет «ремеслом». То есть, из дилетантки Жорж Санд сделалась писательницей по профессии и, в самое короткое время перескочив через все последовательные стадии «ученичества», объявилась первоклассным мастером.

Итак, мы и смотрим на связь ее с Сандо главным образом как на момент выяснения писательской физиономии Жорж Санд, совпавший с переломом в ее внешней судьбе.

* * *

Прежде чем рассказывать далее о ее жизни в Париже и Ногане в 1832 году, мы теперь обратимся к произведениям первых двух лет ее писательства.

Уже с детства Авроры Дюпен, как мы не раз уже указывали, полосы раздумья и мечтательности сменялись в ее жизни периодами необузданного веселья. С 1821 года полосы мечтательного искания идеала и истины прерывались то полосами чисто художнического наслаждения странствованиями и свободой среди природы, то периодами бурного протеста против окружающей среды. Время дружбы с Зоей и любви к Орельену де Сез, эти тихие по внешности и многозначительные по внутреннему содержанию 6 лет, были опять временем полумистического, полупоэтического искания новой истины на смену прежним религиозным верованиям и детским мечтаниям. Года 1830, 1831, 1832 и начало 1833 являются по преимуществу годами протеста и возмущения.

Первые произведения Жорж Санд, начиная от «Примадонны» и до «Лелии», носят явственный отпечаток как этих поэтических грез и страстного искания истины в течение тихой жизни в Ногане, так и этого протеста против общественного устройства, постановлений и привычек. Рассмотрим теперь вкратце эти ее повести, романы и рассказы, оставив в стороне лишь «Rose et Blanche», о которой мы нарочно говорили отдельно, ибо это произведение не может быть рассматриваемо, как исключительно принадлежащее перу Жорж Санд. Итак, перед нами: «Prima Donna», «Fille d'Albano», «Индиана», «Мельхиор», «Маркиза», «Валентина», «Toast», стихотворение «Reine-Mab» и роман «Полина», вышедший гораздо позднее, но написанный тотчас после «Индианы».

Хотя Жорж Санд впоследствии в предисловиях, написанных ко многим из этих вещей, и в «Письме Путешественника» № XII, адресованном г. Низару, и старалась доказать, что у нее и в мыслях не было, когда она писала эти романы, «протестовать» против чего бы то ни было, а тем паче против «института брака», и если даже допустить, что Жорж Санд говорит это вполне искренне, тем не менее, все эти вещи проникнуты сознательным или бессознательным духом критики и возмущения против общества и семьи, против предрассудков, несправедливостей и насилия – и во имя индивидуальной свободы женщины, или в защиту художественных натур, талантов, задыхающихся в тисках буржуазной обстановки.

Что такое «Примадонна»? Это рассказанная на трех-четырех страничках история оперной певицы, выходящей замуж за великосветского господина и погибающей от тоски по сцене, от сжигающего ее внутреннего огня, который не находит себе исхода в ее новой, однообразной, мертвой жизни. Джина – так зовут героиню – чахнет, угасает, смертельно больна; тогда доктор, понимающий причину ее болезни, уговаривает мужа ее позволить ей вернуться на сцену, что тот и разрешает. Джина с громадным успехом выступает в «Ромео и Джульетте» и... умирает на сцене, потрясенная счастьем этого возврата в мир искусства, сраженная избытком давно не испытанных ощущений, гибельных для ее надломленных сил.

«Девушка из Альбано» – это филиппика поэта против морального и материального буржуазного благополучия, являющегося самой неподходящей средой, гибелью для художественной натуры. Филиппика эта вложена в уста старшего брата героини Лоранс, художника Карлоса, который яростно нападает на такую жизнь с целью спасти свою приемную сестру от выхода замуж за человека прекрасного и из прекрасной семьи, но, как и он сам, совершенно не годящегося для ее кипучей, артистической натуры. Брат силою вырывает Лоранс, чуть не в самую минуту ее венчания с любимым человеком, из этой спокойной, стоячей воды, с тем, чтобы вновь увлечь ее в бурное море жизни художнической, где одно лишь искусство – и цель, и средство, и награда, и высшее счастье. Рассказу вредит некоторая напыщенность тона, но она, пожалуй, естественна в устах «художника», у которого и речь, и мысли ярки, пластичны, необузданны. Героя зовут Орельен... де Нансе. Он утешается в потере любимой женщины, женится; выступает на политическую арену, ему предстоит быть «пэром Франции или министром» со временем. Все в его семье, жизни и в нем самом корректно, согласно с правилами морали и хорошего тона, благородно, чуть-чуть отзывает холодком, и... чуть-чуть звучит личными авторскими воспоминаниями. Таким образом, на самых первых шагах своей писательской карьеры Жорж Санд уже затрагивает тему о невыносимости и гибельности добродетельно будничной жизни и обстановки для всякого таланта и проявляет специальную симпатию и интерес к «артистам» в тесном смысле слова. Одна из героинь «Rose et Blanche», как мы видели, тоже актриса, и самый роман носит подзаглавие: «Актриса и Монахиня».

В «Маркизе» не героиня, а герой принадлежит к театральному миру, и все содержание этой прелестной повести, написанной в нежных, мягких тонах, точно пастель Латура, и, как мы уже говорили, являющейся результатом короткого и основательного знакомства автора с блестящим аристократическим обществом конца XVIII века, – содержание этой очаровательной и грустной вещицы сводится к рассказу о том, как некая маркиза, всю свою молодую жизнь проведшая без любви, несмотря на свое многолетнее замужество и обязательную в тот век показную светскую связь с каким-то грансеньёром, влюбилась в актера Лелио. Она полюбила его любовью, не похожей на мимолетные и легкомысленные интрижки окружавших ее виконтесс и графинь, да и сам Лелио был слишком непохож на всех принадлежавших к ее кругу напудренных, раздушенных, манерных, холодновато-развращенных, внешне изящных и бездушных «кавалеров» и аббатов. Лелио был весь огонь, страсть, душа, он не только «играл» великодушных, пылких, глубоко чувствующих героев Корнеля и Расина, но и сам был таким от природы. Он был гораздо менее актером на сцене, чем светские фаты, окружавшие маркизу, в жизни. Мало того, он был так прост, так естественен, его игра была так полна страсти и поэзии, что приводила в негодование тогдашних любителей драматического искусства, требовавших от актеров более искусственной и манерной игры. Но маркиза, томившаяся среди светского общества потому главным образом, что не находила в нем никого и ничего, способного затронуть ее сердце и чувство, полюбила Лелио именно за его душу, которую она разгадала, внимательно следя за его игрой, почуяла тот божественный огонь, который освещал его некрасивое лицо и все хилое существо. Маркиза готова была ради Лелио забыть о своей репутации «непогрешимой», делавшей ее почти смешной среди ее фривольных подруг. Но, увидев Лелио вне сцены, она глубоко разочаровалась, ибо вне сцены это был некрасивый, невзрачный человечек, с грубыми манерами и резкими движениями. Ее любовь стала еще более отдаленной от ее действительной жизни грезой, в которую она спасалась от угнетавшей ее тоски. Тем не менее, она согласилась явиться на свидание, о котором умолял ее Лелио, тоже издали полюбивший ее и сумевший издали же, со сцены, разгадать ее натуру по выражению ее внимательного лица. К удивлению маркизы, Лелио является на свидание в том облагороженном и украшенном виде, в каком она видела его на сцене. Разговор его тоже доказывает ей, что постоянное общение с классиками облагородило, возвысило его душу, сделало естественными и привычными для него самые возвышенные душевные движения. Но маркиза больше всего любит в Лелио тот светлый идеал, который утешал ее в ее бесцветной жизни; а Лелио слишком боготворит маркизу, чтобы не покоряться всякому ее желанию. Оба слишком понимают, что счастье для них немыслимо, и что если бы они и отняли его у судьбы, то жизнь их среди тогдашнего строго разделенного на касты общества была бы невыносимой, невозможной. Они расстаются навеки. Маркиза, как некогда бабка Жорж Санд, «сохраняет свои белоснежные перышки» в их неприкосновенной чистоте, а читателю предоставляется или вместе с Лелио сокрушаться о светских предрассудках, создающих искусственные преграды между двумя близкими, понимающими друг друга душами, или даже сказать себе, что вообще горячие, страстные, глубокие натуры в свете или на сцене всегда осуждены страдать среди «холодных, равнодушных», ординарных людей, встречать со стороны их лишь непонимание или даже презрение. Лелио все считают диким, невоспитанным человеком и плохим актером потому только, что он отдает всю свою душу в свое искусство. Маркизу все считают (и она сама считает) ограниченной, глупой женщиной, хотя она в сто раз выше окружающих ее кукол.

Обратим внимание читателя на тот факт, что в одном из иллюстрированных изданий сочинений Жорж Санд над заголовком «Маркизы» помещен в медальоне якобы портрет маркизы, о котором автор говорит во вступлении. Она изображена в виде Дианы-охотницы (как их писали в прошлом столетии, и так, как на подлинном портрете, принадлежащем теперь внучке Жорж Санд, M-me Авроре Лот, и написанном Латуром, изображена бабка Жорж Санд, сама Мария-Аврора Саксонская): в сильно декольтированном корсаже времен Людовика XV из «тигрового атласа», с луком в руках и полумесяцем в напудренных волосах. Отметим также, что если приятельница маркизы носит имя M-me де Ферьер, которое принадлежало одной из действительных подруг госпожи Дюпен де Франкейль, а сама маркиза, «очень красивая и очень неумная» (или считаемая всеми за неумную) как будто напоминает госпожу де Пардальян,[201] но в то же время кое-что в этой маркизе списано Авророй Дюдеван с оригинала, гораздо более ей близкого. Вспомним, что она постоянно и на разные лады повторяет в «Истории», будто она в детстве очень часто казалась «простоватой», «глупой», имела «тупое выражение лица», что, по ее собственным словам и по словам целого ряда людей, видавших ее в разные периоды ее жизни[202] и в позднейшие годы, ее лицо при напряженной мысли или глубокой задумчивости «принимало выражение тупой неподвижности» и, таким образом, это выражение лица способно было ввести в заблуждение многих, как неумный вид бедной маркизы заставлял и ее саму, и ее подруг презрительно отзываться об ее уме. Следовательно, наряду с результатами наблюдений, в «Маркизе» как будто имеются и кое-какие автобиографические черты; авторша, по рождению и воспитанию принадлежавшая к тому же кругу, что и маркиза, и так же, как и она, нашедшая счастье в среде художественной, «богемской», не забыла даже заставить свою маркизу переодеться в мужской костюм, когда та отправляется в театр, в «места за креслами», откуда она могла наслаждаться игрой Лелио, не заботясь о том, как бы ее лицо не выдало ее любви и волнения.

К этим же первым произведениям Жорж Санд мы должны отнести и «Полину» (хотя роман этот и вышел в свет лишь в конце 1839 и начале 1840 г.), ибо задуман и наполовину написан он был в начале 1832 года.

«Я начала этот роман в 1832 году в Париже, в мансарде, где мне было очень хорошо», – пишет Жорж Санд в предисловии к изданию 1852 г. – «Рукопись затерялась. Я думала, что я нечаянно бросила ее в огонь. И так как через три дня я уже забыла о том, что хотела написать... то я и не подумала вновь взяться за нее. Около десяти лет спустя, открыв в деревне одну книгу in-quarto, я нашла в ней половину рукописи, озаглавленной «Полина». Я едва узнала свой почерк, настолько он был лучше теперешнего. Разве вам не приходилось часто вновь обрести всю непосредственность вашей юности и все прошлые воспоминания в твердости какой-нибудь прописной буквы или небрежности знаков препинания? A орфографические ошибки, которые все делают и от которых исправляются поздно, если только вообще исправляются, – разве они не появляются вновь пред вашими глазами, как дружеские лица? Перечитывая эту рукопись, я тотчас вспомнила первоначальный план и дописала остальное совершенно уверенно»...

И что же мы видим в этом романе? Опять-таки актрису, Лоранс, являющуюся по своему великодушию, широким взглядам, отзывчивости и по детской непосредственности своей открытой, увлекающейся натуры прямой противоположностью буржуазно-добродетельной, набожной, но сухой, мелочной, неспособной ни на какой порыв, ни на какое непосредственное движение души, далекой от порока, но далекой и от глубоких человеческих чувств провинциалке Полине.

Талантливая, знаменитая артистка Лоранс по дороге в Лион случайно попадает в маленький городок Сен-Фрон, где провела свою полную трудов и лишений юность. Здесь оставила она и своего лучшего друга и воспитанницу, Полину, которую учила в пансионе, когда с 15 лет давала уроки, не помышляя еще о сцене. Когда она сделала этот смелый шаг – поступила на сцену и порвала с буржуазными добродетелями, Полина, как и прочие сограждане и согражданки, по-видимому, отступилась от нее. По крайней мере, прекратила с ней переписку. Но Лоранс слишком хорошо понимает, что в среде Полины иного нельзя было бы и ожидать, и, несмотря на десятилетнюю разлуку, не сомневается, что Полина любит и помнит ее, Лоранс (читатель, вероятно, легко отметит эту автобиографическую черту).

Узнав, что Полина все еще живет здесь и не замужем, Лоранс немедленно отлагает свое дальнейшее путешествие и отправляется к Полине. Едва она переступает порог дома Полины, как ее охватывает впечатление необычайной тишины, отдаленности от всех мирских треволнений, страстей и помышлений. Вся атмосфера, вся обстановка провинциального дома, бесцветная и скучная, кажется ей насыщенной строгими и скромными добродетелями, а сама Полина, то склоненная над вечными пяльцами, то ухаживающая за своей раздражительной, ослепшей и, как все больные, эгоистической матерью, является в ее легковоспламеняемом артистическом воображении олицетворением ангельского смирения, христианского милосердия и терпения и спокойного, сознательного самопожертвования. И Лоранс преисполняется к Полине чувством удивления и уважения, почти поклонения. Ей кажется, что она сама была бы не способна на такую высокую роль. Полина принимает своего бывшего друга с распростертыми объятиями и говорит, что лишь покорность воле матери, не допускавшей даже и мысли о продолжении дружбы между дочерью и актрисой – по ее мнению потерянной женщиной, – заставили Полину отказаться от переписки с Лоранс. Слепая сначала принимает Лоранс нелюбезно, называет ее malheureuse (т.е., согласно французскому значению этого слова, – и несчастной, и преступной). Потом, однако, смягчается, побежденная умением Лоранс всякого обворожить, а в конце концов, в пику своим согражданам, как бы принимает актрису под свое покровительство и демонстративно подчеркивает свою любезность к ней.

Тем временем весть о приезде какой-то прекрасной незнакомки уже облетела Сен-Фрон и взбаламутила маленькое провинциальное стоячее болотце, не хуже знаменитого «сообщения почтмейстера города N». Слухи, сплетни, россказни так и заходили по всем направлениям. Наконец, бичуемые любопытством, жители городка не выдержали и, под столь же благовидными предлогами, как блаженной памяти Добчинские и Ляпкины-Тяпкины, стали появляться в доме матери Полины. Сцена появления чуть ли не всего города в сумрачной, вечно молчаливой и всеми забытой гостиной старухи Д.; борьба мелких самолюбий и мелких тщеславий с любопытством; сплетни, мелкие шпильки и крупные злословия; вся пошлость провинциальной глуши, вдруг взбудораженной приездом если не «ревизора», то знаменитости, – обрисована мастерски, короткими, сильными, резкими штрихами и в то же время полна какого-то добродушного юмора. От этой сцены не отказался бы и сам автор «Ревизора». По положению она положительно напоминает пресловутую сцену в «гостинице города N». Все эти господа мэры и госпожи префектши до того полны почти панического страха перед «ужасной женщиной», и в то же время так желали бы первыми что-либо узнать или услышать от нее; так боятся сознаться в этом любопытстве и так желали бы уличить в нем других; до того, наконец, боятся даже заговорить с Лоранс, a впоследствии, наоборот, так хотят всех уверить, что они-то первые заговорили, они-то первые «стали выше предрассудков», что невольно придешь к заключению, что тихая М-me Аврора Дюдеван, варившая варенье, кроившая жилеты или игравшая в четыре руки кадрили с Дютейлем и Периньи, наверное, немало успела накопить хорошеньких наблюдений над провинциальной пошлостью, а также, несомненно, на своих собственных плечах вынесла немало «удовольствий» от этой самой пошлости, когда из безобидной и незначительной жены пригородного помещика вдруг вздумала стать своего рода «ужасной женщиной», художницей. Думается даже, что она сама пережила подобное возвращение на родину уже не безличной женой безличного господина, а знаменитостью; возвращение, возмутившее все лашатрское стоячее озеро. А если и не пережила лично, то легко могла, зная местные условия, вообразить и изобразить с такою поразительною правдивостью. Что-то автобиографическое слышится уже в самых первых страницах, а особенно в следующих строках:

...«Это было что-то ужасное, этот бедный городишко. Однако, я в нем провела года юности и силы! Я была совсем другая тогда... Я была бедна средствами, но богата энергией и надеждой. Я очень страдала; моя жизнь сгорала в тени и бездействии. Но кто возвратит мне эти страдания души, волнуемой собственной мощью? О, юность сердца! Что с тобой сталось?!..»

Возвратимся, однако, к рассказу. Покорив и очаровав сенфронтцев если и так же успешно, как милый Иван Александрович, то, во всяком случае, без всякой предвзятой цели, а просто в силу своего живого характера, обаяния, окружающего артистку, прелести и грации всего своего существа, Лоранс вновь покидает Сен-Фрон. Но покидает она дом Полины с совсем иными мыслями, чем те, с которыми она за два дня вступила в него. Она думала, поэтизируя, как художник, свои первые впечатления, что попала в приют истинной добродетели, что Полина – идеал истинного самоотвержения, добровольного и сознательного принесения себя в жертву любви к матери, а оказывается, что она свой долг исполняет почти исключительно из гордости, из желания возвыситься в собственных глазах; что ее постоянное самопожертвование и забота о матери есть своего рода «добродетельный плащ», в который она драпируется отчасти перед светом, a более того – перед самой собой; что за ее заботами часто оказывается почти озлобление против матери, озлобление за свою молодую жизнь, прикованную к умирающему, почти умершему существу. А со стороны г-жи Д. Лоранс замечает, вместо умиленной добродетели – страх перед дочерью, боязнь как-нибудь вдруг лишиться ее помощи и поддержки и, в свою очередь, озлобление за этот страх и за беспомощность свою. От этого в минуты, когда она нуждается в помощи Полины, она часто поступается своими убеждениями и принципами, лишь бы угодить дочери (в одну из таких минут она и согласилась принять Лоранс). В те же минуты, когда ей ничего более не надо, все ее желания удовлетворены, она мстит дочери шпильками, капризами, злыми и едкими словами. Одним словом, рай, который воображала себе Лоранс, очень смахивает если и не на ад, то на каторгу, где два несчастных неразрывной цепью прикованы один к другому, так что всякий шаг, всякое движение одного причиняет боль или неудобство другому.

Но не одна Лоранс разочарована, Полина тоже обманулась в своих ожиданиях. Она надеялась играть относительно Лоранс великодушную роль, покровительствовать ей, проявить свое всепрощение и снисходительность, самоотверженную любовь к «падшей». А оказывается, что Лоранс вовсе не «падшая» и не «погибшая», и не только не нуждается в ни чьем покровительстве и поддержке, но, наоборот, живет полной, счастливой жизнью, вечно вращается в большом и блестящем обществе, окружена уважением, дружбою, поклонением, роскошью, привыкла ко всем тем мелким удобствами и большой свободе, в которых Полина вечно должна отказывать себе. И в душе Полины, вместо всепрощения, поселяется мучительная зависть. В душе Лоранс – глубокая жалость к Полине. Они расстаются, и между ними завязывается вновь переписка, которая и в той и в другой стороне усиливает эти противоположные чувства. Когда мать Полины умирает, великодушная Лоранс, посоветовавшись со своей доброй и чуткой старушкой-матерью (которой в эпоху окончания романа, в 1840 г., Жорж Санд придала отчасти черты старушки Гарсия, как и вообще отчасти изобразила эту дружную артистическую семью – в семье Лоранс), последняя берет Полину к себе в Париж... Таким образом, первая половина романа является как бы лишь завязкой, а во второй и происходит развитие всех данных.

Лоранс, беспечная, великодушная, искренняя, увлекающаяся, занятая и искусством, и обширными знакомствами, и обучением своих двух сестер-подростков, относится к Полине с полным доверием, старается сделать ее жизнь приятной – и все это совершенно чистосердечно. Она всем делает добро, вовсе о том не заботясь, просто в силу своей щедрой и благоволящей натуры, для которой все лишения прежних лет послужили лишь средством к пониманию всех «униженных и оскорбленных». Полина действует вполне сознательно и с боязливою щекотливостью себялюбивых натур. Она до того боится чувствовать себя слишком обязанной Лоранс и ее семейству, что поспешно принимает на себя ведение почти всего хозяйства, массу всяких домашних дел, лишь бы даже перед самой собой не считать себя благодарной и чем-либо обязанной Лоранс, лишь бы и здесь возвысить свою роль в своих и чужих глазах. Я-де полезна, я не позволяю себя даром благодетельствовать, я за все, так сказать, отплачиваю сторицей. Мелочно-самолюбивая, она завидует успеху, поклонникам, всему строю жизни Лоранс, тяготится той ролью добровольной наперсницы, помощницы и хозяйки, которую сама на себя взяла, и вскоре озлобляется против ничем не повинной Лоранс, как прежде питала затаенную злобу к матери. Она и тут таит все это про себя, но горечь и злоба ее растут. А тут подвертывается некий Монжене, богатый дилетант, бездушный и тщеславный; он по своему мелкому, ничего не прощающему самолюбию очень похож на Полину. Он когда-то пытался ухаживать за Лоранс, но потерпел неудачу: рассказы о ее неприступности оказались не преувеличенными. Очевидно, мелкая натуришка не может простить своей неудачи и, затаив под личиной почтительной дружбы жажду мести, Монжене надеется рано или поздно достичь своей цели. Увидев теперь Полину и по некоторым признакам, с опытностью светского кутилы, догадавшись, какая это самолюбивая и себялюбивая натура, Монжене мигом решается прибегнуть к классическому средству – ревности. Чтобы пробудить любовь Лоранс, избирает своим орудием Полину и начинает ухаживать за ней. Лоранс, со свойственной ей чуткостью, чует ложь и старается предупредить Полину о грозящей ей опасности и о том, чтоб она не очень-то принимала все слова Монжене за чистую монету. Разумеется, мелочная, неспособная на бескорыстное чувство, Полина не способна и в других видеть бескорыстных побуждений. Все искренние слова Лоранс она принимает за хитрость кокетки, боящейся потерять хотя бы одного из своих поклонников, и отвечает на них новым озлоблением, недоверием, ненавистью. Мало того, она обо всем передает Монжене. Тогда и Монжене окончательно возгорается еще большей враждой против Лоранс. А когда, после нескольких новых шахматных ходов и хитростей, направленных с целью добиться любви Лоранс, он опять терпит неудачу, то из той же злобы и мести обольщает Полину, успев предварительно окончательно поссорить ее с Лоранс и поселить где-то на чердаке, где она еле перебивается, занимаясь шитьем. Впоследствии Монжене, единственная двигательная пружина которого – самолюбие и желание казаться чем-то, женится на Полине, дабы удивить свет своим благородством. Разумеется, он вымещает на Полине же свой неуспех и неудачу в свете, и жизнь ее, завидная по внешности, хуже всякой каторги. Но Полина утешается завистью других женщин и мыслью, что она восторжествовала-таки над своей мнимой соперницей – Лоранс, к которой она задним числом не перестает ревновать своего супруга. Утешение, достойное этой мелкой, ничтожной натуры! Кончается роман словами:

«Многие добродетели происходят от отрицательных качеств. Не следует ценить их от этого менее. Роза не создала саму себя, но аромат ее не менее нежен от того, что он исходит от нее бессознательно для нее. Но не надо слишком удивляться, если роза завядает по прошествии дня, и если великие семейные добродетели скоро искажаются на арене, для которой они не были предназначены»...

А в маленьком предисловии, часть которого мы уже приводили, Жорж Санд говорит, что

«нравоучение сей басни, если нужно отыскать его – то, что чрезвычайная нужда и чрезвычайные страдания – ужасная среда для молодости и красоты. Немного поэзии, немножко побольше вкуса ничуть не помешали бы, даже в глуши провинции, суровым добродетелям будничности. Но не следует, чтобы эта будничность доходила до безнадежности. Такое положение не может считаться ни для мужчины, ни для женщины, ни для молодости, ни для старости, ни для зрелого возраста – нормальной стадией предопределенной судьбы»...

А по нашему мнению, приведенные нами заключительные слова романа гораздо вернее, хотя и туманно, выражают основную мысль романа. Именно: не полагайтесь слишком на эти пассивные добродетели, которые часто и добродетельны только потому, что в них нет силы для чего-либо активного. Добродетель, самопожертвование, смирение и проч. только тогда надежны и хороши и на них можно положиться, когда они, с одной стороны, чисто инстинктивны и происходят от чистой, прекрасной души, а с другой – сознательны и продуманны гуманным и ясным умом. Там, где их первоисточником является желание казаться высоким, добрым, чистым, где христианская добродетель и самопожертвование не проникнуты истинной любовью, – эта добродетель холодна, ведет часто лишь к черствости, зависти, озлоблению, гордости, себялюбию; ко всему, чему хотите, но не к христианскому чувству и делу. И от такой добродетели можно при случае ждать чего угодно дрянного, злого, даже преступного. Поставьте лишь ее в такие условия, чтобы от нее не требовалось «смирения, терпения и любви», а обратных качеств, – и она пойдет на что угодно. Или, еще можно сказать: натуры не художественные никогда не могут быть великими душами, они слишком черствы в своей прописной морали, слишком замкнуты в своей мелкой, себялюбивой индивидуальности.

В романе масса превосходных страниц и отдельных замечаний – в первой части особенно, а начало романа заставляет нас вполне согласиться с мнением, высказанным в маленькой статье неизвестного автора, вошедшей в «Nouvelle Biographie Générale» Firmin Didot: «ее вступления очаровательны и достойны прекрасных вступлений Вальтер Скотта»... Ни к одному из романов Жорж Санд это замечание так не подходит, как к началу «Полины». И действительно, это вступление мало того, что превосходно написано, но даже мы в нем встречаем и все элементы вальтерскоттовских вступлений: неизбежную гостиницу, приезд путешественницы, и почтальона, и хозяина, и смену лошадей, – все, что мы так любим в рассказах «старого ключаря из Гандерклейга».

Таким образом, в пяти из своих первых произведений Жорж Санд изобразила конфликт между талантом и буржуазной средой; борьбу душ, отмеченных печатью гения, против угнетения будничной жизни или сословных предрассудков. И провозгласила их право на большую свободу, чем та, которой пользуются обыденные личности. Поэтому «Примадонна», «Роза и Бланш», «Девушка из Альбано», «Маркиза», «Полина» как бы намечают лейтмотив, который впоследствии так артистически разработала Жорж Санд в «Последней Альдини», «Карле», «Теверино», «Консуэло», «Лукреции Флориани», «Замке Пустынниц», «Констанс Верье» и в сказке «Замок Пиктордю».

В «Мельхиоре», «Тосте», «Индиане» и «Валентине» на сцену выступают проблемы не артистической психологии, a трагические вопросы повседневной женской жизни. Неужели, если замужняя женщина несчастна, непонята и чахнет в неподходящем ей браке, неужели ей нет выхода? – как бы спрашивает автор. Неужели душа ее должна приноситься в жертву прописной морали, провозглашающей ненарушимость брака и «покорность» жены мужу? Неужели лучше лгать и продолжать совместную жизнь с нелюбимым, недостойным человеком, чем честно и свободно соединить свое существование с тем, кого любишь? Теперь эти вопросы и ответы на них – старые истины, и о них смешно толковать. Мало того, с тех пор развелось слишком много «непонятых жен», и слишком часто злоупотребляют и в литературе, и в жизни этой законностью свободы чувства и прикрывают ею самые мелкие и низменные страсти и прихоти. Ломать копья за законность требований бедной Индианы, к тому же не нашедшей счастья и обманувшейся в избраннике своего сердца, и таким образом как бы нашедшей в своем «преступлении» против общественной морали и «наказание», – теперь ломать эти копья было бы, повторим, смешно. Но может быть, именно потому эти вопросы и решены, и перерешены и сданы в архив, что была Жорж Санд, и что она своевременно подняла их и одна из первых повела борьбу против приниженного и угнетенного положения женщин в браке. И Индиана, как первая попытка такого возмущения, – как бы это ни отрицала сама Жорж Санд в своих «Предисловиях», – уже тем самым заслуживает внимание читателя нашего времени. Но роман этот написан с такой силой страсти, с таким художественным огнем и таким превосходным языком, что является и с чисто-литературной стороны замечательным явлением и по сей день.

Много раз говорилось, что в глубоко несчастной, мечтательной и страстной креолке Индиане, чахнущей подле своего сурового, прозаического мужа, полковника Дельмара, и сгорающей от любви к Раймону де Рамьеру, бездушно-корректному, элегантному, не знающему ничего превыше законов и мнений «света» господину, который сначала увлекается и увлекает Индиану, а потом бросает ее ради выгодной женитьбы и парламентской карьеры (как Орельен де Нансе в «Девушке из Альбано»), – что в этой Индиане Жорж Санд будто бы изобразила свою собственную печальную замужнюю жизнь, неудачный роман с де Сезом и то утешение, которое она нашла в дружбе. Кстати, один из ближайших друзей Авроры Дюдеван и близкий сосед Ногана, Жюль Неро, дал молодому автору целые тетради с описанием островов Мадагаскара и Бурбона, куда он сам отправлялся столько же из любви к ботанике, сколько и из-за несчастной любви к своей ноганской ученице,[203] ибо, сменив Стефана де Грансень в руководстве занятиями Авроры естественной историей, Жюль Неро, как и первый ее ментор, подпал «очарованию больших черных глаз», вследствие чего произошли бурные сцены ревности между ним и его женой. Жорж Санд воспользовалась описаниями роскошной природы островов Индийского океана, набросанными рукою Мальгаша,[204] как она называла Неро после его мадагаскарского путешествия, и заставила свою героиню переселиться туда сначала с мужем, а потом, когда вся жизнь ее рушится, туда же отправиться вдвоем со своим другом и кузеном, сэром Ральфом Брауном.

Мы уже высказали в первой главе этого труда свое определенное мнение относительно того, что невозможно в героях, и особенно в событиях романов, искать событий из жизни автора. Но мы также указали на то, что во всяком, даже самом объективном произведении всегда можно найти субъективные и пережитые страницы. Следующие отрывки из «Индианы», несомненно, произведут на всякого читателя впечатление чего-то очень знакомого и вызовут невольное воспоминание о судьбе самого автора. Вот, во-первых, характеристика полковника Дельмара:

...«Знаете вы, кого называют в провинции порядочным человеком? Того, кто не захватывает поля своего соседа, не требует со своих должников ни копейки более того, что они ему должны, снимает шляпу пред всяким, кто ему кланяется, кто не насилует девушек на большой дороге, не поджигает ничьего амбара, не грабит прохожих в участке своего парка. Лишь бы он свято уважал жизнь и кошелек своих сограждан, и от него ни в чем более отчета не требуется. Он может бить свою жену, худо обращаться с прислугой, разорять своих детей – это никого не касается. Общество осуждает лишь действия, которые ему самому вредны; частная жизнь – не его дело.

Такова была нравственность г. Дельмара. Он никогда не изучал другого общественного договора, кроме следующего: «всякий у себя хозяин». Он считал все деликатные сердечные побуждения за женские ребячества и сентиментальные тонкости. Человек неумный, нечуткий и невоспитанный, он пользовался более прочным почетом, чем тот, кто его заслужил бы талантами и добротой. У него были широкие плечи, сильные руки, он отлично владел саблей и шпагой, но притом отличался обидчивостью и подозрительностью. Так как он не понимал шуток, то вечно заботился о том, как бы над ним не посмеялись. Не будучи в состоянии ответить на шутку, как следовало бы, он обладал лишь одним способом защиты: угрозами заставлять молчать. Его остроумные выходки сводились к тому, чтобы кого-нибудь побить палкой или «защитить свою честь», – благодаря чему провинциалы всегда сопровождали его имя прилагательным «молодец»... Простодушный до ребячества в иных мелочных вопросах чести, он умел вести свои дела к лучшему, не заботясь о том, худо ли, хорошо ли от этого другим. Вся его совесть заключалась в законе, вся нравственность – в своем праве.

Это была одна из тех черствых и жестких личностей, которые ни у кого не занимают, из страха не отдать, и не дают взаймы, из страха не получить обратно денег. Это был честный человек, который ничего не дает и не берет, который лучше умрет, чем возьмет полено в королевском лесу, но зато без раздумья убьет вас, если вы подберете сучек в его собственном лесу. Полезный лишь самому себе, он никому не приносил вреда, он ни во что вокруг себя не вмешивался из боязни быть принужденным оказать кому-нибудь услугу. Но когда, по его мнению, честь его требовала оказать ее, никто не делал этого с большим рвением и более рыцарской прямотой. Доверчивый, как ребенок, и подозрительный, как деспот, он верил лживой клятве и не доверял искреннему обещанию. Все, как в военном быту, сводилось для него к форме. Общественное мнение до такой степени владело им, что разум и практический смысл уже не играли никакой роли в его решениях. «Так делается» – когда он это говорил, то полагал, что произносит безапелляционный довод.

Итак, это была натура, наиболее не подходящая его жене; сердце, наименее способное ее понять; ум, наименее могущий оценить ее. И, тем не менее, бесспорно, что рабство вызвало в этом женском сердце что-то вроде молчаливого и исполненного достоинством отвращения, которое не всегда было справедливо. М-me Дельмар слишком отрицала сердце в своем муже; он был только жёсток, а она считала его жестоким. В его бешеных выходках было более резкости, чем гнева, в манерах – более грубости, чем нахальства. От природы он не был зол; у него бывали минуты жалости, которые доводили его до раскаяния, а в раскаянии он делался почти чувствительным. Лагерная жизнь приучила его резкость возводить в принцип. С менее воспитанной и менее кроткой женой он был бы робок, как прирученный волк. Но эта женщина чувствовала отвращение к своей судьбе, и она не давала себе труда постараться исправить ее»...

Вот как Жорж Санд рисует далее это пассивное сопротивление Индианы:

...«Если бы она возвысила голос, если бы она пожаловалась с чувством, но и энергично, Дельмар, который не был грубым, постыдился бы, что его считают злым. Ничего не было легче, как смягчить его сердце и покорить его характер, если только захотеть спуститься до его уровня и войти в сферу мыслей, которые были ему по плечу. Но Индиана была высокомерна и суха в своей покорности, она всегда была молчаливо послушна, но это была молчаливость и послушание раба, который ненависть сделал своим достоинством, а свое несчастие – заслугой. Ее смирение было тем величием короля, который отречению от престола и лишению сана предпочитает тюрьму и оковы. Обыкновенная женщина властвовала бы над этим обыденным человеком; она бы говорила его словами, а думала бы по-своему; она притворилась бы, что уважает его предрассудки, – и втайне попирала бы их ногами; она его ласкала бы и обманывала бы. Индиана видела, что многие женщины так поступают, но она чувствовала себя настолько выше их, что стыдилась бы подражать им. Чистая и целомудренная, она считала, что ей не нужно потакать ему на словах, лишь бы она на деле уважала его. Ей не нужна была его нежность, потому что она не могла отвечать на нее. Она сочла бы себя гораздо более преступной, если бы показывала мужу любовь, которой не чувствовала, чем если бы она отдала ее любовнику, которого любила. Обманывать – вот что было преступлением в ее глазах, а двадцать раз в день она была готова признаться, что любит Раймона; лишь боязнь потерять и погубить его удерживала ее.

Ее холодное послушание раздражало полковника гораздо более, чем раздражило бы искусное сопротивление. Если его самолюбие страдало от того, что он не был неограниченным господином в своем доме, то он еще более страдал от того, что он был смешным и отвратительным владыкой. Он хотел бы убеждать, – а лишь повелевал; царствовать, – а он управлял. Иногда он давал какое-нибудь неясное приказание или, не подумав, предписывал повеление к собственной невыгоде, – M-me Дельмар заставляла исполнять все это без рассуждений, беспрекословно, с равнодушием лошади, которая тащит соху в ту или другую сторону. Дельмар, видя результат своих дурно понятых приказаний, приходил в бешенство. Но когда она холодно и спокойно доказывала ему, что лишь строго выполнила его приказание, то ему приходилось злиться на самого себя. Это было для этого человека, мелочно-самолюбивого и несдержанного, жестоким страданием и кровавым оскорблением. Он тогда убил бы ее, если бы жил в Каире или Смирне. И, тем не менее, он любил в глубине души эту слабую женщину, которая зависела от него, но свято хранила тайну его недостатков. Он ее любил или жалел...

Он хотел бы, чтобы она любила его, потому что он гордился своими образованием и считал себя выше ее. Он бы возрос в собственных глазах, если бы она снизошла до признания его идей и убеждений. Когда он входил в ее комнату утром, чтобы бранить ее, он находил ее иногда спящей и не смел разбудить ее. Он молча смотрел на нее; он пугался, видя деликатность ее существа, бледность ее щек, тот вид меланхолического спокойствия и покорного горя, который выражался на ее неподвижном, немом лице. Он видел в ее чертах тысячу поводов к упрекам, угрызениям, гневу и опасениям. Он стыдился того, что такое хрупкое существо оказывало такое влияние на жизнь его – железного человека... Женщина, почти ребенок, делала его несчастным. Она его заставляла углубляться в самого себя, разбирать свои желания, изменять многие из них, многие отбрасывать, и все это не снизойдя никогда до того, чтобы сказать ему: «Вы неправы; я прошу вас сделать так-то»... Никогда она ни о чем его не умоляла, никогда она не снизошла до того, чтобы стать его подругой или признать себя его товарищем. Эта женщина, которую он мог бы раздавить, если б хотел, была тут, пред ним, хрупкая, мечтающая, может быть, у него на глазах о другом, и не боящаяся его даже во сне. Он хотел бы задушить ее, таскать ее за волосы, топтать ее ногами, чтобы заставить ее просить пощады, умолять о помиловании, а она была такая хорошенькая, маленькая, беленькая, что он принимался жалеть ее, как ребенок жалеет птичку, которую хотел убить. И он плакал, как женщина, этот железный человек, и уходил, чтобы не давать ей торжествовать при виде его слез.

Я не знаю, право, кто из них двух был несчастнее. Она была жестока из-за добродетели; он добр по слабости; у нее было слишком много терпения, которого ему не хватало; у нее были пороки ее добродетелей, у него качества его пороков... Никогда между ними не было ссор, так как при систематической покорности Индианы полковник никогда, что бы он ни делал, не мог довести ее до спора...»

А Раймон де Рамьер, сначала добившийся любви Индианы, теперь, как некогда бордосский друг Авроры,

«имел свои принципы, как мы сказали. Когда он увидел, что полковник выражает ему столько доверия и дружбы, смотрит на него, как на образец чести и откровенности, и даже попросил его быть посредником между ним и женой, – то он решил оправдать это доверие, заслужить эту дружбу, помирить мужа с женой, отвергнуть всякое излишнее расположение с ее стороны, которое могло бы поколебать покой ее мужа. Он сделался вновь нравственным, добродетельным и философом. Вы увидите, надолго ли»...

Между тем, отношения между супругами, благодаря непрошенному вмешательству посторонних лиц,[205] обостряются. Наконец, Дельмар начинает уже доходить до «действий». Он запирает жену, пытается даже запугать ее физической болью, безжалостно ломая и сжимая ее руки, когда она не хочет отвечать ему. Тогда она, в порыве отчаяния и негодования, убегает из дома и отправляется к Раймону. Этот последний проявляет при этом случае все свое жалкое бездушие, трусливость перед «мнением света» и полное бессердечие. Он ведает одну прописную мораль и ничуть не понимает ответственности, которая лежит на нем из-за полного обладания беззаветно предавшейся ему душой. К тому же, он уже холоднее прежнего любит Индиану, – и, найдя ее в своей комнате, возвратившись с какого-то бала, и вовсе не помышляя о том, чтобы связать свою судьбу с нею, а лишь заботясь о том, как бы поприличнее устроить ее возвращение домой и тем спасти ее от последствий такого «безрассудства» в глазах света, ничего лучшего не находит сделать, как позвать свою матушку, чтобы с помощью нее успокоить несчастную женщину и вернуть ее под супружеский кров. Индиана, сначала словно впавшая в столбняк от сознания, что невозвратно погибло ее счастье, и от разочарования в любимом человеке, собирает последние силы и гордо уходит одна, отказываясь от покровительства г-жи де Рамьер. В состоянии почти совершенного умопомрачения бродит она в утреннем сумраке по улицам. Спасенная Ральфом от близкого самоубийства, она покорно следует за мужем на остров Бурбон, куда его призывают его дела. Слабый и эгоистический Раймон, однако, не оставляет ее в покое и теперь, когда она далеко, пишет ей трогательные письма. Индиана, разбитая и несчастная, отвечает ему тем же. Существование ее течет монотонно, но спокойно, как вдруг новая грубость Дельмара разрушает всю их и без того непрочную семейную жизнь:

...«Положение Индианы сделалось невыносимым благодаря чрезвычайно знаменательной семейной сцене. Она имела грустное обыкновение всякий вечер вести дневник, где рассказывала все свои дневные горести. Этот дневник писался для Раймона, и хотя она и не намеревалась посылать его ему, тем не менее, она беседовала с ним то страстно, то с горечью, о несчастьях своей жизни и о чувствах, которые она не могла подавить. Эти рукописи попали в руки Дельмара,[206] т.е. он взломал шкатулку, в которой они хранились, также как старые письма Раймона, – и Дельмар прочел их с бешенством и ревностью.[207] В первую минуту гнева он потерял власть над собой и стал, сжав кулаки и с бьющимся сердцем, ожидать возвращения Индианы с прогулки. Может быть, если бы она промедлила несколько минут, этот несчастный человек успел бы взять себя в руки, но несчастливая звезда обоих заставила Индиану почти тотчас предстать пред мужем. Тогда, не будучи в состоянии выговорить ни слова, он схватил ее за волосы, бросил ее на землю и ударил каблуком в лоб»...

Дельмар сам пришел в отчаяние от своего безобразного поступка, но было слишком поздно. Индиана, придя в себя, сразу решилась навеки порвать с ним, а так как в это же время она прочла грустное и нежное письмо Раймона, которое долго не хотела прочесть и в котором он как будто призывал ее назад, то, убежав из дому тайком и сговорившись с капитаном парохода, она отправилась назад во Францию, к Раймону. Жестокое наказание ожидало ее за это последнее малодушие и слабость к любимому человеку: она нашла Раймона женатым! Несчастная Индиана выпила до дна чашу унижений и разочарований и решилась покончить с собою. Сэр Ральф, от которого она не скрывает своего намерения, и который и на Бурбон, и с Бурбона, как верная собака, повсюду следует за Индианой, тоже намерен до смерти остаться верным ей и умереть вместе с нею. Но он уговаривает бедную женщину, убитую горем до полной пассивности, в последний раз посетить места, где они оба провели детство, и искать смерти в одном из глухих ущелий острова Бурбона.

По первоначальному плану романа оба несчастные друга должны были броситься в водопад, – и это окончание, конечно, было бы и смелее и естественнее, ввиду совершенного отчаяния и нравственной смерти Индианы. На это указывал еще в свое время Гюстав Планш. Но Жорж Санд, не любившая грустных окончаний, потом раздумала и прибавила эпилог, в котором Индиана и Ральф, сидя над водопадом, вдруг открывают: она, что еще может любить, а он, что всегда любил ее, после чего счастливая парочка поселяется в самой идиллической обстановке на южном острове, утопающем в зелени. Это окончание портит роман, который для современного читателя и без того полон слишком больших преувеличений, длиннот и романтических декламаций. Но, несмотря на это, он производит сильное впечатление, он дышит страстью с первой до последней страницы, полон превосходных описаний, глубокого психологического анализа и необыкновенно тонкой наблюдательности. Некоторые сцены и отдельные места навсегда остаются в памяти. Такова первая сцена, изображающая темный осенний вечер в деревне Дельмаров: Дельмар мрачно шагает по комнате; хрупкая, черноглазая Индиана (хочется сказать – Аврора) сидит у камина и мечтательно смотрит на огонь; верный друг Ральф молча наблюдает за обоими. Гнет, мрачная тоска, скрытое, но упорное сопротивление глубокой женской души – все это чувствуется смутно и покоряет настроение читателя. Таково и исполненное тончайшего анализа, и глубоко справедливое по своей безотрадности вступление к первой главе второй части первого издания Индианы и неизвестно почему выпущенное в последующих. (Укажем теперь же, что при пресловутой и на все лады выхваляемой всеми критиками быстроте писания и почти полном отсутствии помарок, изменений и переделок в своих рукописях, – Жорж Санд отличалась тем, что большинство своих вещей изменяла при их вторичном напечатании, а часто и совершенно переделывала, и... почти всегда к худшему. Мы решительно предпочитаем ее первоначальные тексты и планы. Изменяя и прибавляя, – она всегда портила. Так она испортила Индиану, вычеркнув массу метких отдельных выражений и целых страниц. Так она испортила потом Лелию – совершенно изменив ее основную идею и лишив ее мрачной безнадежности, составлявшей ее прелесть). Вот эти несколько строк, по глубине своей напоминающие иные замечания толстовских романов:

«Я могла бы, если бы я хоть немного была на высоте своего времени, воспользоваться катастрофой, которая так прекрасно попалась мне под руку (смерть молочной сестры Индианы, креолки Нун, тоже погубленной Раймоном), – заставить вас присутствовать на похоронах, представить вам труп потонувшей женщины, с его темными пятнами, синими губами и всеми мелкими подробностями, ужасными и отвратительными, которые могли бы вас позабавить по нынешним временами. Но у всякого своя манера, и я понимаю ужас иначе. Я видела его не под могильными плитами, но вокруг них; я нахожу, что он не в червях могильных, а в сердцах живущих, под их праздничными нарядами; не в смерти того, кто нас покидает, а в равнодушии тех, кто остается в живых. Забвение – вот настоящий саван умерших, от него мои волосы встают дыбом, от него леденеет моя кровь и сжимается сердце. Не церковь со своими траурными драпировками и свечами, не могильщики со своим зловонием и заступом внушают мне глубокое волнение и бледный ужас. Нет, это спокойный завтрашний ден; жизнь, которая вновь принимает свое течение над едва закрывшейся могилой; обед, за который, как и обыкновенно, собирается семья, вернувшись с кладбища. Шекспир понимал это, когда вместо того, чтобы опускать занавес после убийств или самоубийства, он собирал вокруг трупов своих второстепенных лиц, и влагал им в уста философские замечания, а чаще еще размышления о собственных делах. Для него драма заключалась не в сценах казни или убийства, а была изображением жизни, с ее интересами и страстями, с ее возможными успехами и поражениями. Человек, который гибнет, был для него случайностью, средством развязать многих других»...[208]

Нет возможности, однако, перечислить все перлы, рассыпанные в этом романе, пришлось бы выписывать целыми главами. Пусть лучше читатель перечтет или впервые прочтет сам роман. Вероятно, тогда ему станет ясно, почему современные автору читатели и критики приветствовали в нем восходящее литературное светило, а также и то, почему они сразу заметили те волнующие всякого мыслящего и чувствующего человека вопросы, которые в этом романе выдвинула Жорж Санд.

«Индиана» полна страсти, как ее черноокая героиня; «Валентина» – поэзии, той своеобразной кроткой поэзии, которая разлита в беррийском воздухе, и которую Жорж Санд словно вдохнула вместе с ним на своих одиноких прогулках по утрам. Наряду с этой поэтичностью общего настроения, роман этот показывает в авторе близкое знакомство с деревенской жизнью, и на это следует обратить внимание всем господам критикам и историкам литературы, которые по заведенной рутине делят романы Жорж Санд на 3 периода, причем сельский элемент относят исключительно к третьему периоду деятельности писательницы. Мы никак не можем понять, почему, например, семейство Лери в «Валентине» следует считать написанным «в другой манере», чем семейство Барбо в «Маленькой Фадетте; отчего мы должны признавать тестя Жермена – старого практического Маврикия, или старого плута Леонара, отца деревенской щеголихи Катерины Герен, из «Чертовой Лужи», – героями «деревенскими», а Жаниль из «Греха г. Антуана», Бриколена из «Мельника» или «матушку Лери», Пьера Блюти и Атенаису из «Валентины» – не таковыми. Или какую разницу полагается находить между описанием деревенского праздника в «Валентине» – и описанием пляски «бурре» в «Фадетте»? Пора отказаться от этих произвольных разделений на «периоды» и признать, что Жорж Санд с самых первых своих шагов стала рисовать картины и фигуры из окружавшей ее беррийской деревни, причем с одинаковым успехом изображала как в первых, так и в позднейших своих произведениях, образы отрицательные, комические, типические, вроде Бриколенов, Лери, Леонаров, Катерины, и образы положительные и идеальные – с тем же избытком сентиментальности и «прекраснодушия», каким она всегда наделяла всех своих положительных героев, к какому бы классу они ни принадлежали.

Возвратимся к «Валентине». Любовная драма в этом романе сложнее, чем в «Индиане», a действие романа, все происходящее в Берри, дает возможность автору рисовать картины, родные с детства, и описывать быт крестьян и деревенских дворян, – действие это отличается большей простотой, верностью действительности и жизненностью, чем в «Индиане».

Валентина де Рэнбо, мечтательная, кроткая девушка, любящая природу и простую, близкую к этой природе жизнь, должна – по воле бабушки, являющейся представительницей легковесной морали прошлого века, которая требовала лишь соблюдения известного внешнего декорума, допуская затем всевозможное потворство своим страстям и прихотям, и по воле матери, желающей поскорее сбыть дочь с рук – выйти замуж за г. де Лансака. Между тем, на своих прогулках и верховых поездках по беррийским лесам – очевидно, списанных с прогулок, в действительности бывших, – Валентина знакомится с Бенедиктом, молодым мечтателем, вышедшим из простой среды, но полным широких и честолюбивых замыслов, смутных порывов к высшим идеалам человечества, страстного протеста против собственной скромной судьбы, не соответствующей его «великой душе», отчасти разочарованного, отчасти не знающего, что с собой делать, одним словом, немножко сколком не то с героев В. Гюго, не то с шатобриановского Рене, и очень похожим на многих окружавших в те годы Аврору юношей. В сущности, это страстная натура без определенных убеждений, и нерешительный характер, действия которого более зависят от случая, чем от определенных намерений или воли, а также прототип бесчисленных первых любовников из народа в романах Жорж Санд, влюбляющихся в знатных барышень, всех этих Симонов, Пьеров Гюгенен, Леморов и т. д. Молодые люди, разумеется, влюбляются друг в друга. Зарождение и развитие любви Валентины к Бенедикту; борьба между этой любовью и чувством долга; вся грустная история бедной молодой женщины, гибнущей жертвою кастовых предрассудков и прописной морали, которая требует, чтобы жена была верна мужу даже при совершенном отсутствии любви и всякого общения между супругами, и с другой стороны – трагическое положение вышедшего из народа юноши, несравненно выше стоящего по своему душевному и умственному развитию, чем окружающие его представители высшего общества, и все-таки погибающего от того только, что осмелился полюбить девушку, принадлежащую по рождению к этому высшему кругу, – все перипетии этой драмы переданы с неподражаемой силой увлечения и удивительно тонкого психологического анализа.

Трагедия любви молодых героев осложняется еще отношениями Бенедикта к семье его нареченной невесты, Атенаисы Лери, – воспитанной с претензиями на «барышню» дочки разбогатевшего крестьянина, – и отношениями Валентины к ее старшей сестре Луизе, падшей девушке, преданной забвению и проклятию в родной семье, и презренное положение которой является для Валентины как бы грозным предостережением ожидающей ее судьбы, если бы и она вздумала порвать с обществом и семьей и смело предаться своей любви к Бенедикту. Луиза, против сношений с которой Валентину предостерегают и мать и бабушка, в свою очередь влюбляется в Бенедикта, что не мешает ей и Валентине относиться друг к другу с искренней любовью, точно так же, как презренное положение Луизы лишь увеличивает нежность Валентины к ней. Тут проглядывают личные воспоминания и об отношениях маленькой Авроры Дюпен к матери, и об ее сношениях с той несчастной девушкой, за которую она однажды заступилась в юности на празднике в Ла-Шатре (о чем было говорено выше). Сцена праздника, на котором Валентина танцует «бурре», сильно напоминает тот праздник, о котором рассказывается в «Истории» по поводу этой несчастной и, скажем мимоходом, это одна из лучших сцен в романе. Впрочем, таких превосходных сцен там много. Мы не станем пересказывать много раз в печати расхваленную встречу Валентины с Бенедиктом, когда она, не видя еще его, восхищается его пением среди лесной тишины; или прелестной идиллии на берегу ручья во время деревенской partie de plaisir, или говорить о характерной поездке на праздник семейства Лери, или о жгучей сцене ночного объяснения Бенедикта с Валентиной в комнате Валентины. Мы не будем повторять похвал, много раз расточавшихся автору за эти сцены, не потому, чтобы не желали, наоборот, расхвалить их еще в сто раз более, а просто, чтобы не повторять того, что всякий читатель, хоть немного знакомый с сочинениями Жорж Санд и о Жорж Санд, знает слишком хорошо, и что незнакомому ни с романом, ни с критиками его ничего не объяснит.

Обратим теперь внимание на то, что хотя враждебные автору критики с самого первого появления «Индианы» и «Валентины» распространялись о безнравственности их, тенденциозности, и провозгласили, что Жорж Санд пытается в них ниспровергать святое учреждение брака, – тем не менее, беспристрастный современный нам читатель увидит в этих романах совсем не то, и на него эти слова вовсе не произведут впечатления апологии безнравственности. Наоборот, – в обоих романах героини наказываются за нарушение принятых на себя, хотя бы и не по своей воле, брачных обязательств. Индиана за бегство от мужа карается тем, что открывает вероломство и дрянность своего возлюбленного; Валентина и Бенедикт погибают немедленно вслед за вкушением запретного плода, и притом и здесь и там такое наказание является не как deus ex machina, а вытекают прямо из всей сложности тех отношений и обстановки, в которую завела героинь их роковая любовь.[209] Это тоже своего рода «мне отмщение и Аз воздам», которое является основной мыслью гениального романа Толстого.

Как бы то ни было, в обоих первых крупных самостоятельных произведениях Жорж Санд талант ее высказался уже вполне определенно и ярко, и даже все особенности ее позднейшей манеры, ее излюбленные типы и приемы встречаются здесь на первых же шагах. Более того: достоинства ее в этих романах сильно перевешивают недостатки, чего нельзя сказать обо всех ее позднейших произведениях. Так мы видим: 1) женщину, гораздо выше стоящую по своим душевным или духовным свойствам над тем, кого она любит; 2) видим преданного, бескорыстного друга, влюбленного в героиню, но скрывающего эту любовь в тайниках души, готового ежечасно на всякое самопожертвование, даже на помощь своему более счастливому и менее благородному сопернику, 3) видим героев, выходящих из низших классов общества, влюбляющихся в женщин, принадлежащих к высшему, и героинь, забывающих о своем дворянском происхождении и прерогативах из-за любви к этим героям. Отметим только, что в «Валентине» нет еще никакого сознательного намерения спуститься до представителя народа во имя равенства, и что все ее мечты, желания и вкусы до того, в сущности, скромны, мелки и ничтожны, что скорее развитый Бенедикт должен был бы спуститься до ее уровня. Жить на ферме, кормить уток и барашков (так мечтает Валентина, когда представляет себе идеал счастливой жизни) – это очень мило, но и очень мало еще, и скорее показывает большую ограниченность интересов грациозной героини, чем какие бы то ни было серьезные демократические тенденции ее. Мы видим в 4-х) превосходные описания природы и... слишком длинные и напыщенные монологи и диалоги; наконец, в 5-х) верность и реалистичность в изображении второстепенных действующих лиц и романтические преувеличения в изображении главных героев.

Та же защита свободы чувства против гнета общепринятой добродетели слышится и в «Мельхиоре», маленькой повестушке, все содержание которой сводится к тому, как прекрасный, смелый и честный моряк Мельхиор в припадке отчаяния топит в океане свою кузину Дженни, имевшую несчастье полюбить его, и которую он тоже страстно полюбил. Топит ее лишь потому, что он некогда принужден был жениться на какой-то корыстолюбивой и лживой авантюристке, с которой давно расстался, которая о нем и сама не думает, но брак с которой, тем не менее, делает его любовь к Дженни и обладание ею преступными. И вот за миг такого преступного, искреннего, молодого счастья Дженни платит смертью, a Мельхиор – сумасшествием. Провидение и природа дали людям эту светлую, чистую радость – любовь, но люди не умеют ею пользоваться, они сами, своими законами создают преграды и темницы и гибнут всякий раз, что вольно или невольно преступают эти законы. Такова скрытая мораль «Мельхиора».

В «Тосте», романтической безделке, напечатанной в Soirées Littéraires de Paris (сборнике, вышедшем в 1832 г.), а потом вошедшей в полное собрание сочинений Жорж Санд, изд. Леви,[210] автор не в минорном, а в мажорном тоне поет гимн божественному чувству. Действие происходит в Нидерландах, в 17 веке. У старого губернатора Берген-оп-Цома, Снейдерса, молодая прелестная жена, испанка Жуана. Бедная Жуана, выросшая под солнцем Андалузии, скучает и томится в сырой, скучной стране, среди прозаических тяжеловесных голландцев.

«Прибавьте к этому влиянию климата общество мужа, очень богатого, очень разумного, очень сметливого во всем, что касалось его дел и губернаторства, но очень скучного, надо сознаться, и вы поймете, почему прелестная, нежная Жуана тосковала по родине», – говорит автор.

Разумеется, у Жуаны тоже черные, грустные глаза, матовая бледность и вид меланхолической покорности, как у одной, очень знакомой Жорж Санд, молодой женщины, имевшей несчастье 9 лет прожить с мужем, который, хоть и не управлял Берген-оп-Цомом, но был прозаичен не хуже достопочтенного Снейдерса.

К счастью для бедной Жуаны, нашелся в доме губернатора молодой, черноокий паж Рамир, тоже уроженец жаркой Испании, любитель музыки, отлично распевавший старые испанские романсы и бывший притом «благородного и древнего рода, что в те времена», – говорит автор, с первой до последней строки этой милой вещицы не изменяющий тону легкому, веселому, полному юмора и жизнерадостности – «в те времена ничему не мешало».

Г. Снейдерс мог бы, казалось, не слишком беспокоиться ввиду безупречности своей жены, невинной чистоты шестнадцатилетнего пажика и «холодного климата Фландрии», и у него не было поводов к ревности, но «это его столько же злило, как льстило ему, ибо бывают иногда чистые, скрытые, таинственные привязанности, которые опаснее для покоя мужа, чем откровенные и открытые измены»...

Напрасно Снейдерс старается что-то проследить и выследить – ему ничто не удается именно потому, что «можно накрыть проступки, застигнуть врасплох проявления страсти, но нельзя уловить или уличить чистую, глубокую, невинную любовь». Снейдерс пробует смеяться над пажиком, его музыкой и услугами – напрасно! Тогда он решается на преступление, прикрытое благовидным образом. Под предлогом какого-то спешного послания к антверпенскому губернатору, дальнему родственнику Снейдерса, этот последний отправляет Рамира в Антверпен, в надежде, что Рамира задержат, а может быть, и убьют там, как испанского заложника (дело происходит в эпоху борьбы Нидерландов против Испании), тем паче, что антверпенский губернатор – личный враг отца и семьи Рамира. Увы, старый Снейдерс слишком рано обрадовался, спровадив пажика, слишком понадеялся на вероломство честного родственника и совсем позабыл, что маленький шаловливый божок покровительствует своим верным молодым поклонникам и потешается над старыми врагами.

В ту самую минуту, когда Снейдерс, плотно покушав и поточив свой язык над «Испанией, женщинами, романсами, маленькими собачками и пажами, играющими на гитарах», злорадно заставляет Жуану «выпить за здоровье антверпенского губернатора», коварно торжествуя в душе свою победу над бедным Рамиром и радуясь его смерти, и когда Жуана в отчаянии берет в руки бокал, зная, какая участь ожидала Рамира, и, понимая жестокость насмешки мужа, восклицает в ответ на его панегирик: «О, если антверпенцы так слепо верят своему губернатору, значит, он не способен ни на какой низкий поступок, ни на какое ненужное преступление!» – в эту минуту вдруг под окном раздается знакомый молодой голос, запевший припев одного из любимых романсов. И тогда Жуана радостно выпила «за здоровье друга и родственника, антверпенского славного губернатора». Рамир, успокоив свою возлюбленную, скрылся, дабы не попасться в руки к милому Снейдерсу, который, верно, на этот раз сам постарался бы как-нибудь извести его. Напрасно! Победа осталась на стороне юности. Если бы даже Рамир и Жуана никогда более в жизни не встретились – все равно этот миг отплатил за все их горести. Любовь победила, она смеется над старыми мужьями, оковами, ссылками, запретами, над законами и строгостями. Да здравствует любовь, да здравствует живое человеческое чувство! – вот что говорит нам эта грациозная и веселая безделка, написанная с редким у Жорж Санд остроумием и легкостью.

Итак, борьба (и гибель или торжество) душ, отмеченных искрой гения, или просто талантливых натур против мелкой, будничной обстановки, узко-добродетельных или мелко-порочных повседневных личностей и против темных, рутинных взглядов и правил. Защита: вдохновения – против прописной морали, таланта – против будничной толпы, любви – против светских предрассудков или прозаических соображений. Торжество истинной любви над всеми препятствиями, преградами и запретами. Вот мотивы всех произведений первых двух лет писательства Жорж Санд.

«Какие несбыточные грезы, какая сентиментальность» – скажет практический и реалистический читатель конца нашего века. Однако, со времени Жорж Санд многие из этих несбыточных грез сделались старыми истинами, а то, что несбыточно и в наши дни, является тем самым, о чем во все времена и у всех народов мечтали, сокрушались и предсказывали все поэты, тем золотым сном, который всякий из нас желал бы видеть наяву.

Удивительно ли, что последним, появившимся в 1832 г. произведением Жорж Санд, полной светлых надежд на будущее, полной энергии, отваги, веры в идеал, было стихотворение «Царица Маб», посвященное самой волшебнице снов, ниспосылающей нам светлые грезы, радостные видения. Той капризной, своенравной, неуловимой Маб, которая хоть на минуту уносит нас из нашей повседневной жизни в какие-то необычайные сферы, дает видеть то, чего нет, но что хотелось бы, чтобы было!

ГЛАВА VII.

– Личные и общественные несчастья.

– Болезни.

– Эмиль Реньо.

– Разрыв с Сандо.

– Мари Дорваль.

– Проспер Мериме.

– «Марианна» Сандо и «Двойная ошибка» Мериме.

– Сомнения, отчаяние и пессимизм.

– «Лелия».

– Делатуш, Планш и Сент-Бёв.

– «Лавиния».

– Предисловие к «Оберманну».

– «Кора» и «Гарне».

1832-1833.

Но в то время как эти смелые, сверкающие произведения одно за другим появлялись на литературном горизонте – личная жизнь Жорж Санд уже затемнилась и далеко не была похожа на полное радостных упований первое время ее парижского житья. Уже и 1831 год закончился для нее довольно плохо. Она была сильно больна в ноябре; по словам ее письма к Букоарану от 13 ноября,[211] у нее было что-то вроде удара, так что ей дважды пускали кровь; затем была сильная лихорадка и удушье. В это время за ней ходил некто Эмиль Реньо,[212] студент-медик родом из Сансера, большой друг Сандо и Бальзака, – он самоотверженно ухаживал за больной, проводя целые ночи, не смыкая глаз, вечно готовый помочь ей, и лишь на минутку пристраивался на диване в гостиной, чтобы сколько-нибудь отдохнуть.

В декабре этот припадок вновь повторился, так что лишь к новому году Жорж Санд оправилась настолько, что могла поехать в Ноган. В январе и она, и дети были больны, a настроение духа Авроры Дюдеван было тяжелое, и письма ее с января по апрель все носят мрачный отпечаток. В апреле она уехала в Париж с Соланж, и вот к этому-то времени и относится то описание ее жизни с дочкой на набережной Сен-Мишель, которое мы находим в «Истории моей жизни»,[213] где она рассказывает о том, как добрая соседка взяла маленькую девочку под свое покровительство и позволяла ей играть с детьми в то время, когда госпожа Дюдеван была занята работой или выходила из дому.

Едва переселившись в Париж с Соланж, Жорж Санд опять заболела, на этот раз еще более напугав своих друзей, принявших эту болезнь за один из первых случаев начинавшейся тогда в Париже холеры. Она пишет матери:

...«Мои друзья и швейцары в ужасе решили, что у меня холера, как доктор ни утверждал противное. Они так думают и будут и впредь думать. Двое из моих самых преданных друзей теперь лежат в моей гостиной, один на полу, другой – я не знаю где. Я просыпаюсь и удивляюсь той великой суматохе, которую вижу вокруг себя, ибо, уверяю вас, что я была гораздо менее больна, чем они считают. У меня было несколько холерических симптомов, но таких слабых, что чашка чая и одеяла побороли их, и я проспала, как пономарь, до полудня».[214]

Надо полагать, что эта холера была не из страшных, и что вообще Жорж Санд не имела очень точных сведений об этой болезни, ибо когда она вскоре написала свою «Лелию», то изобразила в одной из наиболее важных сцен, как героиня «в припадке сильнейшей холеры» ведет со своими друзьями философские разговоры и уничтожает малодушного монаха Магнуса силой своего духа и непоколебимым свободомыслием. Вероятно, Жорж Санд, – кажется, единственная из всех романисток, осудившая свою героиню на заболевание этой малопоэтической болезнью, – сама никогда не подвергалась ей, а друзья ее напрасно так перетрусили за нее. Мы же позволили себе привести этот, быть может, малоинтересный отрывок из письма лишь для того, чтобы хоть отчасти оправдать эту курьезную сцену в романе, страдающую совершенным отсутствием правдоподобия.

Вообще время было тогда печальное. Сначала холера повергла горожан в панику, потом произошло в июне известное возмущение, окончившееся «бойней» у церкви Сен-Мерри. Потом холера стала распространяться в провинцию, добралась до Шатору, и Аврора Дюдеван очень беспокоилась (как это ни удивит читателя, если только он недостаточно еще уяснил себе того, насколько отношения между супругами Дюдеван оставались дружескими даже после разъезда) – беспокоилась за мужа, который в то самое время был присяжным заседателем в Шатору, и за остававшихся в Ногане Мориса и Букоарана.[215] Однако, страхи эти были напрасны, и в августе маленькая семья вся собралась в Ноган, живой и здоровой.

Но тут либо в личной жизни Жорж Санд случилось что-то поистине ужасное. Или же со всяким своим приездом в Ноган она тяжелее испытывала всю неестественность продолжения совместной жизни с Дюдеваном, и только что упомянутые дружеские отношения становились неприязненными. Как бы то ни было, а тяжелое нравственное состояние, в котором Аврора часто бывала с начала года, вдруг обострилось. 20 августа, тотчас по прибытии в Ноган, она писала Роллина, что хотела бы повидать его, и предлагала сделать с остальными друзьями partie de plaisir в Валансэ, или приехать к нему в Шатору, и описывала свои приготовления к этому «кругосветному путешествию» в самой комической, привычной в ее переписке с друзьями, форме.

С отцом Роллина Аврора Дюдеван познакомилась в конце 1831 года в Париже и через него сошлась со всей его многочисленной семьей, но главным образом подружилась с его сыном Франсуа Роллина, с которым у нее завязалась совсем особенная, исключительная дружба, являющаяся идеалом человеческих отношений. Это было абсолютное и постоянное проникновение в мысли и чувства друг друга, почти абсолютное тождество идей, чувств, стремлений, понимание друг друга с полуслова, отсутствие каких бы то ни было и по поводу чего бы то ни было несогласий или несочувствия. Одним словом, Роллина являлся относительно Жорж Санд тем, что называется alter ego – ее моральными двойником.

И вот через два дня после только что упомянутого письма, 22 августа, она пишет ему:

«Я не поеду в Валансэ, я не поеду в Шатору. Я, может быть, отправлюсь на кладбище» – и зовет его скорее приехать к ней в Ноган.[216]

Эта записка в несколько строк, написанная небрежным, нервным почерком, одним своим внешним видом выдает то расстроенное состояние духа, в котором писала Жорж Санд. Все остальные письма конца этого года полны такого же разочарования и пессимизма. И общественная жизнь Парижа, и личная жизнь Авроры Дюдеван были потрясены, царствовала грусть по погибшим мечтам и надеждам, отчаяние, бессильное озлобление.

В ноябре Жорж Санд переехала с Соланж на новую квартиру, уступленную ей Делатушем на набережной Малакэ. Эта квартира была гораздо лучше предыдущей; тут было тепло, все обито коврами. С собой из Ногана Жорж Санд привезла служанку, которая и стряпала, и стирала и заботилась о девочке. Напечатание «Индианы» принесло славу и деньги; печаталась и «Валентина». Больше не надо было хлопотать о своих произведениях, издатели теперь оспаривали друг у друга право печатать ее романы. Revue des deux Mondes и Revue de Paris вступили даже в единоборство по этому поводу. Revue des deux Mondes одержала верх и заключила с Жорж Санд контракт, в силу которого она обязалась каждые 6 недель поставлять 32 страницы рукописи, за что редакция гарантировала ей годовую ренту в 4000 франков.[217]

Но счастье, царившее в холодной, неудобной мансарде набережной Сен-Мишель, бежало из уютной квартиры на набережной Малакэ. Недавно еще такая счастливая любовь к Жюлю Сандо была теперь источником страданий и новых разочарований. Жорж Санд с ужасом увидела, что ее «свободная» любовь была таким же несчастьем, как и ее замужество. В начале 1833 г. эта счастливая поначалу связь внезапно оборвалась. Эдмонд Плошю рассказывал, что желая обрадовать Сандо и экспромтом из Ногана вернувшись в Париж, Жорж Санд застала Сандо в нежном разговоре с какой-то прачкой или горничной.[218] Последовал немедленный и окончательный разрыв. В июне 1833 г. она пишет по этому поводу Эмилю Реньо:

«Мой друг, я только что написала Дегранжу, чтобы рассчитаться за квартиру Жюля и попросить его о расписке за два срока, за которые я плачу. Таким образом, я сохраняю квартиру за собой до января 1834 г... Я беру к себе мои остающиеся вещи. Я свяжу вместе некоторые вещи Жюля, которые остались в шкафах, и велю отнести их к вам, ибо я не хочу ни видеть его, ни иметь с ним никаких сношений, когда он вернется, что, судя по последним словами показанного вами его письма, должно или может случиться скоро. Я слишком глубоко оскорблена открытиями, сделанными мною относительно его поведения, для того, чтобы сохранить к нему какое бы то ни было чувство, кроме искренней жалости. Дайте ему понять, если это окажется нужным, что ничто в будущем не может нас сблизить. Если это жестокое поручение окажется ненужным, т.е. если Жюль сам поймет, что так и должно быть, то избавьте его от горя узнать, что он все потерял, даже мое уважение. Он, вероятно, потерял и свое собственное. Он достаточно наказан»...

Заметим, что именно к этому времени относится факт, в искаженном виде передававшийся не раз с легкой руки Поля де Мюссе, о том, что Жорж Санд сама взяла из стола Сандо все свои письма и сожгла их. Сандо в это время был в Италии. Заметим еще, что несмотря на позднейшие отрицания со стороны Жорж Санд (например, в известном письме ее к Миркуру), Сандо действительно поехал в Италию на ее средства, – и что, несмотря на разрыв с Жюлем, она осталась в добрых отношениях с его семьей, например, 18 июля этого же 1833 года она писала m-lle Фелиси Сандо в Ниор о том, что «наш добрый Жюль во Флоренции»... «для своего здоровья», просила ее передать «поцелуй мамаше» и «поклон отцу», и прибавляла, что итальянское путешествие «очень полезно Жюлю для писания и рассказов». Отметим также, что в романе Сандо «Марианна» довольно прозрачно рассказывается, что Анри «разделял» средства Марианны, не задумываясь об этом и считая, что между ними «все общее». Тем не менее, к началу 1833 года всякие личные отношения между Жорж Санд и Сандо прервались, и они уже очень редко встречались в жизни. Так, например, из дневника Жорж Санд, посланного к Мюссе в 1835 году, мы узнаем, что лишь через два года с лишним Жорж Санд и Сандо случайно встретились и довольно мирно беседовали в декабре 1834 года у Гюстава Папэ. Но в 1833 она даже «видеть» его не хотела.

Отчаяние Жорж Санд не знало границ. Грубую измену подобного же рода со стороны Дюдевана она объясняла себе тем, что настоящей, глубокой любви между супругами не было с самого начала. Но Жюль Сандо страстно любил ее; их связывали самые задушевные отношения; эта любовь была и дружбой и товариществом; близость духовная предшествовала близости иной; они жили душа в душу, одними и теми же интересами, одними и теми же вкусами. И вот опять измена, и опять в такой же упрощенно-грубой форме. «Как это объяснить? Несчастная это случайность, или общее свойство всех мужских натур? Любовь платоническая и возвышенная, как любовь Орельена де Сез, – гаснет и исчезает в силу своей неполноты и оторванности от жизни. Любовь страстная и счастливая – так же мало гарантирована от грубых измен, «развлечений», вызываемых вспышками грубой чувственности, как и прозаическая брачная любовь. Ничтожество ей имя» – словно сказала себе Жорж Санд с презрением. Да, она мечтала видеть душу в любимом существе и сама отдавала всю свою душу, все существо. A они! «Разве для них любовь тоже чувство? Разве у них не вечно эти две любви находятся в противоречии? Разве они, любя женщину, не способны изменять ей с первой попавшейся куртизанкой? Или наоборот, при самых интимных отношениях, разве они не умеют быть совершенно духовно чуждыми той женщине, к которой так близки? Верности и вечности в любви не существует. Все во власти минуты. Все клятвы – обман. Все мечты о слиянии душ – глупые иллюзии. В любви, как и во всем остальном, царствует случай. Дух и материя враждебны, и чаще всего материя торжествует над духом»...

А тут кругом Авроры Дюдеван раздавались смелые, ниспровергающие все прежние понятия речи романтиков и сен-симонистов, красноречивые тирады о законности всякой страсти и, в частности, о всемогуществе страсти любовной, о нелепости противодействовать этим страстям, a тем более «естественным», о равноправности мужчин и женщин перед законами природы, о несправедливости мерить разными мерками мораль мужчин и женщин и т. д. У молодой и неопытной женщины, только что отведавшей не особенно сладкого запретного плода, закружилась голова среди всех этих парадоксов и проповедей. В то же время в ней проснулись и прирожденные инстинкты самостоятельной и гордой независимости. С детства уже стоило только ей ощутить малейший гнет, малейшее давление со стороны окружающих, как она тотчас преисполнялась духом противоречия и «закусывала удила». Годы скрытой, глухой борьбы и недовольства в Ногане только обострили и до крайности развили этот дух протеста и противоречия. Теперь повторилось то же, что однажды она уже испытала в детстве, когда бабушка сообщила ей о прошлом и характере ее матери. Так же, как и тогда, разочарование в любимом существе, непоправимое горе, отсутствие всякой надежды на лучшее будущее привели Аврору Дюдеван к самому опасному и зловредному состояние духа: к озлобленной апатии и отчаянному безразлично.

«А, коли так – так все равно!» – как бы сказала она вновь себе. – А, они ищут в любви лишь удовольствия, они отдаются всякой страсти без оглядки, они говорят, что среди своих бесчисленных «привязанностей» в конце концов обретают настоящую истинную любовь, то всепоглощающее и всеоправдывающее чувство, о котором пишут романтики. Прекрасно? Отчего же и женщине не поступать так же? Отчего она одна должна платиться за все несчастья и неудачи? Как знать, все предыдущие чувства ее, может быть, были ошибками, а впереди ждет это прославленное всепоглощающее чувство?..» А тут настороже стояли и унаследованный от дедов и отцов темперамент, и проснувшаяся жажда жизни и счастья...

И эта неутомимая искательница идеала, эта писательница, первый роман которой Делатуш нашел «слишком добродетельным» и потому не похожим на действительность и рискующим заслужить название «невероятного» со стороны читателей, эта мечтательница, любившая в течение 6 лет своего далекого друга почти мистической любовью, эта преданная подруга Жюля Сандо, проникнутая самыми светлыми и честными взглядами на любовь и верность, – теперь, очертя голову, бросилась в погоню за забвением, за чисто внешними ощущениями и удовольствиями. Окружающая ее среда, примеры, которые она видела вокруг себя – все толкало ее на этот опасный и темный путь.

Около этого времени познакомилась она с Мари Дорваль, знаменитой трагической актрисой. Дорваль была близкой приятельницей Сандо (впоследствии его любовницей), и познакомилась она с Авророй необычайно:

«Я, кажется, только что напечатала «Индиану», когда, чувствуя к М-me Дорваль глубокую симпатию, я написала ей, прося принять меня. Я ничуть не была еще знаменита, и я не знаю даже, слыхала ли она что-нибудь о моей книге. Но мое письмо поразило ее своей искренностью.

В тот самый день, когда она его получила, и в ту минуту, как я говорила об этом письме Жюлю Сандо, дверь моей мансарды внезапно растворяется, и мне на шею порывисто бросается запыхавшаяся женщина, крича: «Вот это – я!». Я ее никогда не видала иначе, как на подмостках, но ее голос так запечатлелся в моих ушах, что я сразу узнала его. Она была лучше, чем хорошенькая, она была прелестная; и вместе с тем, она была хороша собой, но такая прелестная, что не нужно было и этой красоты. Это было не лицо, но физиономия, душа! Она была еще тонка, и стан ее, как тонкий тростник, казался колеблемым дуновением, чувствительным ему одному. Жюль Сандо тогда сравнил ее со сломанным пером, украшавшим ее шляпку. «Я убежден, – сказал он, – что понапрасну стали бы искать на свете другое перо, более легкое и мягкое, как то, которое она носит. Это чудесное и единственное перо прилетело к ней в силу их общего сходства, или же упало из крыла странствующей феи»...[219]

Прочтя письмо Жорж Санд, Мари Дорваль, по словам ее, вспомнила свое восторженное юношеское письмо к m-lle Mars, которое та приняла холодно, хотя в нем юная Дорваль впервые сознала себя и высказалась как артистическая натура. Почуяв из письма Жорж Санд, что к ней написала также истинная артистка, и не желая поступить как m-lle Mars, Дорваль и прилетела сама в мансарду писательницы. С того дня между двумя художницами установилась самая сердечная и тесная дружба.[220]

Жорж Санд посвятила своей подруге целую отдельную главу в «Истории моей жизни», [221] в которой рассказывает скорбную повесть этой несчастливой артистки, слишком порывистой и не щадившей своих сил на сцене, и несчастливой женщины, слишком искренней и не щадившей своей души в жизни. Несмотря на свой громадный талант, она не достигла ни богатства, ни настоящей славы, которые выпадают на долю более холодных и расчетливых актрис. Вся жизнь ее была рядом увлечений и отрезвлений. Она жила, что называется, «вовсю», не щадя ни душевных, ни телесных сил, не зная сомнений, вся отдаваясь всякому новому чувству, точно так же, как она всякую новую свою роль играла со всей силой страсти и таланта. Она, очевидно, принадлежала к тому типу артистов, которые, как у нас говорят, играют «нутром», к тем артистическим натурам, которые в силу своей искренности могут быть в одном и том же акте удивительны – и никуда не годны, две сцены вести с неподражаемой силой, а третью сыграть совсем плохо и слабо.[222] Своих детей она любила тоже страстно и беззаветно, и испытала от некоторых из них, как и во всех других своих увлечениях, холодность и неблагодарность. Умерла она, не перенеся смерти любимого внука, посреди лишений, бедности, переутомленная и точно сгоревшая от сжигавшего ее внутреннего огня.[223] Мы не находим нужным останавливаться подробно на главе «Истории», посвященной Мари Дорваль, потому уже, что глава эта кажется нам (сколько раз мы ее ни читали) написанной Жорж Санд pro domo sua. Например, многое из отношений Дорваль к ее дочери, разбившей ее сердце, слишком очевидно написано Жорж Санд так подробно и с таким сочувствием, ибо эти отношения являются точной копией того, что сама Жорж Санд испытала в том самом 1847 году, когда начала писать свою «Историю». Потому мы рассматриваем эту главу не столько в смысле биографии madame Дорваль, сколько чисто как автобиографически-психологический документ, важный для жизнеописания самой Жорж Санд, и анализ его отложим до разбора «Истории моей жизни».

Несмотря на то, что сущность души Мари Дорваль была возвышенна и прекрасна, но преисполненная всяких превратностей жизнь ее, страстный темперамент, свобода театральных нравов – все это сделало из нее подругу весьма опасную для молодой 28-летней женщины, которая, после мечтательной и мистической жизни в монастыре и деревне, очутилась в Париже, как она сама говорит, «с очень определенными идеями по отвлеченным вопросам, но с совершенным незнанием жизни». И Мари Дорваль, эта честная, наивная, горячая душа, тем не менее, оказала очень вредное влияние на Аврору Дюдеван, настолько вредное, что мы даже не считаем возможными настаивать на этом пункте.

А время, когда они познакомились, было и без того роковым для Жорж Санд. Все в ней было в брожении, все прежние верования подвергались ломке и пересмотру, все надежды рушились. Прошедшее было печально, настоящее – безотрадно, будущее – темно. И, едва порвав с Сандо, с горечью, болью, отчаянием в сердце, с разочарованием в душе, с самыми черными и мрачными мыслями в голове, Жорж Санд ищет забвения или успокоения в новой связи, ничем не оправдываемой, мимолетной до невероятности. Почти без любви, неизвестно для чего и почему, она сходится с Проспером Мериме. Вот что она сама пишет по этому поводу Сент-Бёву,[224] и это так характеристично и ужасно по своей безотрадности, что не нуждается ни в каких комментариях:

...«Ужасно старая, и все-таки еще молодая, я хотела покончить с этой борьбой между будущим и настоящим. Я хотела тотчас же устроить мою жизнь такой, какой она должна была всегда быть. У меня были, как у каждого, дни серьезной решимости и святой покорности. Но, так же как у всех, бывали дни, полные страданий, беспокойства, смертельной тоски. В эти дни я бывала так отчаянно мрачна и грустна, что отчаивалась во всем и, готовая идти топиться, с тоской вопрошала небо, неужели на земле нет счастья, облегчения, ну просто удовольствия?

Вы у меня не спрашивали моих тайн, да я и не тайны сообщаю вам, говоря то, что скажу, ибо не прошу вас о молчании. Я готова была бы рассказать и напечатать все факты моей жизни, если бы я думала, что это может быть полезно кому-нибудь. Так как ваше уважение мне полезно и необходимо, то я имею право показываться вам такой, какова я в действительности, даже если бы вы отвергли мою исповедь.

В один из этих дней тоски и отчаяния я встретила человека, который ни в чем не отчаивался, человека спокойного и сильного, который ничего не понимал в моей натуре и смеялся над моими огорчениями. Сила его ума меня совершенно очаровала: целую неделю я верила, что он знает, в чем счастье, что он мне это откроет, что его презрительная беспечность излечит меня от моей ребяческой чувствительности. Я думала, что он страдал, как я, и что он победил внешние проявления своей чувствительности. Я еще не знаю, ошиблась ли я, и силен ли этот человек в своем величии или благодаря своему убожеству. Я все еще склонна верить в первое. Но теперь не все ли равно. Продолжаю свой рассказ.

Я убедилась лишь, что я совершенно и абсолютно – Лелия.[225] Я хотела доказать себе, что нет, я надеялась отречься от этого холодного, отвратительного образа. Я видела подле себе женщину без удержа,[226] и она была удивительна. Я же, строгая и почти девственная, я была отвратительна в своем эгоизме и одиночестве. Я попробовала победить свою натуру, забыть ошибки прошлого. Этот человек, который хотел любить меня лишь с одним условием, и который сумел заставить меня дорожить своей любовью, убеждал меня, что для меня может существовать род любви, возможный для тела, опьяняющий для души. Я сама так понимала любовь прежде и говорила себе, что, может быть, я недостаточно узнала, что такое душевная любовь, для того, чтобы выносить другую. Мною овладели то романическое беспокойство, та усталость, которая доводит до затмений, и которая делает то, что после того, что все отрицаешь – все вновь пересматриваешь, и допускаешь заблуждения гораздо большие, чем те, от которых только что отрекся. Итак, после того, что я полагала, будто целые годы взаимной близости не могут меня привязать к другому существу, я вообразила, что очарование немногих дней способно изменить мою жизнь. Одним словом, в тридцать лет я поступила, как не поступила бы пятнадцатилетняя девочка. Мужайтесь... Окончание этой истории отвратительно рассказывать. Но отчего же я буду стыдиться оказаться смешной, если я не была преступной?

Опыт совершенно не удался. Я плакала от страдания, от отвращения, от безнадежности. Вместо того, чтобы найти привязанность, которая могла бы пожалеть и утешить меня, я нашла лишь едкую и пустую насмешку. Вот и все, а из всей этой истории пересказывали лишь два словечка, которых я не говорила, которых М-me Дорваль не выдавала и не изобретала, и которые не делают чести изобретательности г. Дюма.[227]

Если бы Проспер Мериме меня понял, он, может быть, полюбил бы меня. Если бы он полюбил меня, он бы покорил меня. А если бы я могла покориться, я была бы спасена, потому что моя свобода меня грызет и убивает. Но он меня недостаточно знал, а я, вместо того, чтобы дать ему время на это, я сразу отчаялась и отвергла единственное условие, которое могло бы привлечь его ко мне.[228] После этой глупости я сделалась еще более угнетенной, чем когда-либо, и вы видели меня в настроении, очень близком к самоубийству»...

Эта мимолетная связь не оставила воспоминаний ни у той, ни у другой стороны, и когда через много лет, случайно, Жорж Санд и Мериме встретились, то произошло это так. Однажды весною 1848 г. Монктон-Мильнс, впоследствии лорд Гаутон, богатый англичанин, живший постоянно в Париже и очень известный в литературных и артистических кружках, пригласил к себе на обед в числе прочих, весьма мало имеющих между собой общего лиц и Мериме. Кроме него, были тут Токвиль,[229] Минье, Консидеран, еще несколько фурьеристов и три дамы...

«У одной из них были прекраснейшие глаза, которые она опускала на свою тарелку. Она сидела против меня, и я находил, что черты ее мне не незнакомы. Наконец, я спросил ее фамилию у моего соседа. Это была M-me Санд. Она показалась мне гораздо красивее, чем прежде. Мы ничего друг другу не сказали, как вы поймете, но мы очень друг на друга поглядывали.[230]

Впоследствии Мериме оказался еще более любезным к Жорж Санд и более верным рыцарем, чем, увы, Сандо, не проявивший столь же рыцарских чувств относительно своей бывшей подруги. Это было, когда в 1861 г. Жорж Санд хотели присудить премию в 20,000 фр. во французской Академии. Премию присудили не ей, ибо она не получила должного числа голосов в комиссии, занятой рассмотрением вопроса о присуждении этой премии. Произошло же это оттого, что, по одним источникам, Жюль Сандо положил ей черный шар (подал голос против нее), а по другим – потому, что он сказался больным и вовсе не пришел на заседание, благодаря чему опять-таки партия, враждебная Жорж Санд, одержала верх.[231]

Когда несколько ранее этого самого Сандо избрали в члены Академии, кто-то написал следующее остроумное четверостишие:

Entre Sand et Sandeau la froide Académie

A choisi le plus long et préféré Sandeau,

Le féminin talent au masculin génie.

Le vin pur lui fait peur, elle le trempe d'eau!

Не переводя этой непереводимой игры слов и ничуть не намереваясь делать общей литературной характеристики этого, по мнению автора четверостишия, «женственного таланта», мы позволим себе теперь остановиться на одном его произведении, которое имеет близкое отношение к нашему предмету.

Один симпатичный писатель очень тонко заметил, что любовь между поэтами почти всегда «сопровождается легким запахом типографских чернил». Действительно, лишь очень редко разошедшиеся ex-любовники, имеющие несчастье принадлежать к пишущей братии, не берутся за перо, чтобы изобразить его или ее, и напрасно Брандес эту привычку приписывает лишь госпожам писательницам[232] – сильный пол в этом не уступает слабому. Подобной участи, например, Жорж Санд настолько же подвергла своих бывших приятелей, насколько и сама подвергалась с их стороны. Но в то время как в «Двойной ошибке» Мериме (на что мы уже указали) слышится лишь весьма смутный отголосок кратковременной любви между автором «Клары Газуль» и автором «Лелии», и в то время как большинство читателей хоть понаслышке знает об «Исповеди сына века» Мюссе, лишь весьма немногие знают «Марианну» – роман Жюля Сандо, героиня которого также списана с Авроры Дюдеван, и в котором гораздо более действительных и взятых с натуры подробностей, чем в романе Мюссе. Уже Сент-Бёв, однако, был настолько поражен сходством между завязкой этого романа и тем письмом Авроры Дюдеван к мужу от 8 ноября 1825 г., о котором мы говорили, и с которого у Сент-Бёва была копия, что он на этой копии приписал: «Сравнить с началом «Марианны». Действительно, если нельзя с достоверностью сказать, с кого написаны два героя романа, Гюстав Бюсси и Анри Фелькер, из которых в первом есть черты и самого Сандо, и Орельена де Сез, – то не надо быть чересчур проницательным читателем для того, чтобы сказать, что супруги де Бельнав написаны с супругов Дюдеван, а чета их друзей и родственников Вальтон – с Ипполита Шатирона и его жены Эмилии, с некоторыми чертами, впрочем, списанными с Зои Леруа. Г. де Бельнав характеризован почти совершенно так же, как муж Индианы, г. Дельмар. (Обращаем внимание на это сходство имен: Delmare-Belnave). Жюль Сандо относится, правда, к нему с несколько большим сочувствием и мягкостью, чем Жорж Санд к своему полковнику, под конец заставляет его даже играть очень благородную и великодушную роль, но и у Сандо характеристической чертой этого землевладельца и фабриканта, безвыездно живущего в своем имении Бланфор (читай: «Ноган»), является необычайная прозаичность.[233] А вот портрет Марианны:

...«Молодая, прекрасная, прекрасная той красотой, которая оттенялась еще видом мечтательного страдания, Марианна появилась в Баньере, как поэтическое создание гения. Это была одна из тех душ, которые ничем не обязаны свету, не знающему их. Она была воспитана в деревне (ранее говорится, что она воспитана была бабушкой), откуда она впервые выехала, и ее манеры представляли собой смесь застенчивости и смелости; часто она выказывала даже какую-то резкую подвижность (вспомним неустрашимые поездки Авроры с Зоей в горы и знаменитое: «Ты оригинальничаешь!»), которая происходила от затаенного беспокойства и неудовлетворенного жара душевного. Так как она была проста в обращении и почти по-мужски держала себя, то с ней было легко сойтись, но благодаря ее целомудренной гордости и природному благородству, в ее существе, при всей ее небрежной беспритязательности, чувствовалось что-то девическое и царственное».

(Кто не узнает в этом внучку Марии-Авроры Саксонской, умевшую быть «знатной дамой», поэтически-мистическую подругу де Сеза, воспитанную по-мужски ученицу Дешартра и удалого «товарища» лашатрской молодежи!).

«Это странным образом противоречило ее презрению к светским условностям, но если никто лучше ее не умел внушить и ободрить возникающую симпатию, то никто лучше ее не умел внушить и святое уважение. Все в ней выдавало богато одаренную натуру, волнующуюся под бременем этих пропадающих в бездеятельности даров. Казалось, кипучая жизнь прячется в локонах ее черных роскошных волос. Казалось, что огонь таился под этой смуглой, тонкой, прозрачной кожей. Стан ее был чересчур тонок, но она была стройна и держалась со смелой грацией. Ее открытый и чистый лоб ясно говорил, что гроза страсти еще не пронеслась над этой благородной головой, но выражение ее глаз, жгучее, усталое, болезненное, выдавало ужасную, непрестанную, невысказанную борьбу».[234]

В то время, как г. де Бельнав, весь поглощенный хозяйственными заботами и распоряжениями по фабрике, – совсем как Казимир Дюдеван – «окончательно каменеет в повседневной действительности», Марианна скучает и томится в одиночестве.

«Живопись, фортепьяно, чтение новейших романов, верховая езда, одинокие прогулки – вот что наполняло ее праздность. Притом она сохранила ровное расположение духа и мягкий характер, так что г. де Бельнав и не подозревал, что его жена могла бы быть несчастливой. О, конечно, она была счастлива, но только она смертельно скучала»…[235]

И вот однажды, когда муж случайно вошел в комнату Марианны, которая печально любовалась вечерним пейзажем, ее грусть внезапно разрешилась припадком беспричинных слез (Казимир Дюдеван – если помнит читатель – удивился не менее г. де Бельнава такому взрыву непонятного отчаяния!) Немедленно было решено, что Марианне следует развлечься, и супруги уезжают... в Пиренеи! В Баньере Марианна знакомится с более или менее поэтическим молодым человеком, Гюставом Бюсси. Завязывается романтическая любовь – совершенное подобие любви Авроры Дюдеван к Орельену де Сез. Потом наступает разлука. Бельнавы едут назад в Бланфор.

«Все приняло новый вид для Марианны. Красоты природы, которые она даже не заметила по дороге в Баньер, повергли ее на возвратном пути в немое восхищение. Ей казалось, что земля расцвела, что небо стало по-новому прекрасным, что леса, поля и холмы нарядились в праздничный наряд для ее проезда. Какая перемена произошла с нею?..»[236]

Да та же, что и с Авророй Дюдеван, когда она возвращалась из Пиренеев, и о чем она сама рассказывает в «Истории моей жизни.[237] Начинается усиленная переписка между Бланфором и Баньером, которой способствует то обстоятельство, что в Баньере остались общие друзья. (Читай «Зоя Леруа»). И те страницы, которые Сандо посвящает рассказу о характере этой переписки, бывшей для Марианны единственным утешением и отрадой, о том, как Марианна по ночам, когда все засыпали и все умолкало в Бланфоре, целыми часами писала своему отсутствующему другу, посвящала его во все подробности своей жизни, изливала ему все свои огорчения, сомнения, надежды, раскрывала все тайники своей души, – эти страницы можно смело подставить в «Историю моей жизни» на место тех, где Жорж Санд рассказывает о своих беседах с «отсутствующим существом», и которые мы приводили выше.[238]

Эта переписка, как и переписка Индианы с Раймоном, является причиной семейной катастрофы, что нам еще раз доказывает, что Сандо пользовался личными рассказами Авроры Дюдеван, как материалом для своего произведения. «Говорят, что мания писать погубила всех любовников, все они погибли из-за нее» – так начинается, совершенно как в «Индиане», глава, повествующая затем о том, как во время отсутствия Марианны из Бланфора, г. де Бельнав вошел в ее комнату, чтобы отыскать какой-то счет, как он впервые обратил внимание на все мелочи и вещицы, составлявшие особенность этой комнаты. Слишком ясно, что эта комната во многом похожа на комнату Авроры Дюдеван в Ногане:

«Сушеные растения на полках, кристаллы и минералы, привезенные из Пиренеев. На кушетке в беспорядке лежали книги, ноты, фарфоровые палитры, альбомы были небрежно брошены на столике маркетри между лакированными и палисандровыми ящичками. На камине стояло несколько художественных вещиц...» На том же камине лежал «хлыстик с чеканенной золотой ручкой, украшенной бирюзой, рядом – разорванная перчатка и букет лютиков».

(Очевидно, Марианна тоже ученица Жюля Неро!)

«Амазонская шляпа, забытая, валялась на ковре. Г. де Бельнав, подняв ее, ясно представляет себе под слегка изогнутыми фетровыми полями – волны струящихся свободно волос, окружающих лоб богини; черные глаза, полные целомудренного огня; орлиный, гордо изогнутый нос и всю эту благородную голову, которая точно ждала царского венца»...[239]

Далее г. де Бельнав, – совсем как г. Дюдеван после ноябрьского письма 1825 г., – внезапно испытывает прилив нежности и любви к жене и начинает ценить и восхищаться всеми ее прелестными чертами, и физическими и духовными. Наконец, он случайно находит альбом, в котором среди рисунков и заметок (У Авроры Дюдеван был такой альбом с надписью «Sketches and Hints») лежат разные письма, и, между прочим, письмо де Бюсси, из которого де Бельнав узнает о платонической любви жены к нему. Марианна, между тем, находится в Париже, куда она, опять-таки по странному совпадению, приезжает немедленно после июльской революции, и на нее дух времени влияет совершенно так же, как на переселившуюся в Париж подругу автора «Марианны». Г. де Бельнав спешит в Париж, чтобы выяснить дело и, – как это случилось с Дюдеваном в Бордо, – попадает на трогательную сцену прощания Марианны с ее, пока еще платоническим, возлюбленным. Временно, усилиями де Бельнава и благоразумной Ноэми Вальтон (как Сандо назвал Эмилию Шатирон или Зою Jlepya), Марианна водворяется под супружеский кров. Но катастрофа все-таки наступает, Марианна переселяется окончательно в Париж, становится любовницей де Бюсси, но Бюсси – холодное сердце, и его любовь к Марианне скоро гаснет. Отвергнутая им, разочарованная в самом чувстве любви, Марианна становится неспособной на безраздельное чувство и губит полюбившего ее юношу, Анри Фелькера, a затем и сама все теряет в жизни, и даже навеки покидает вновь было открывшийся ей, благодаря великодушию де Бельнава, дом мужа.

По-видимому, Жюль Сандо, узнав о последующей судьбе и жизни Авроры Дюдеван после своего разрыва с ней, хотел в этом романе объяснить и оправдать дальнейшее поведение Жорж Санд и как бы брал на себя вину в ее позднейших любовных историях. Или же, – если под Бюсси подразумевать де Сеза, – то взваливал вину во всех дальнейших несчастиях и заблуждениях Жорж Санд на автора ее первого разочарования, де Сеза, и этим первым разочарованием объяснял недолговечность и своего романа с Авророй Дюдеван. Многие же сцены между Анри Фелькером и Марианной являются совершенным воспроизведением любовных перипетий между Жорж Санд и Мюссе. Как бы то ни было, а Марианна в этом романе возбуждает полнейшее сочувствие читателей, и ее жалеешь и оправдываешь даже в ее заблуждениях. Кажется, таково было мнение и Сандо о Жорж Санд. Прежде чем навсегда оставить Сандо, скажем, что, по словам Гренье,[240] Левалуа[241] и разных других лиц, хорошо знавших Сандо и писавших о нем, а также лиц, лично говоривших нам о нем, Жюль Сандо, тем не менее, никогда не мог утешиться, что по собственной вине потерял свою возлюбленную, и до конца жизни говорил о ней буквально со слезами на глазах. С другой стороны, один известный писатель, хорошо знавший Жорж Санд в последние 15 лет ее жизни, говорил нам, что из всех своих бывших приятелей, об одном только Сандо Жорж Санд отзывалась с нескрываемым презрением, почти с отвращением. Это одно показывает силу ее тогдашнего разочарования и скорби.

Но возвратимся к эпохе, последовавшей за разрывом с Сандо и мимолетной любовью к Мериме. Мы коснулись этого эпизода, по-видимому, совершенно лишенного значения, лишь для того, чтобы показать, в каком затмении и хаосе была тогда душа Жорж Санд, к каким падениям и аберациям привели ее, эту пылкую идеалистку, ложно понятые и непереваренные теории, опасный темперамент и дошедшее до последних пределов разочарование и пессимизм.

Когда она очнулась, она преисполнилась ужаса и отвращения к самой себе. Мысль о самоубийстве опять с новой силой овладела ее душой; горечь, боль, унижение переполняли ее сердце. К чему привело ее искание истины, истинной любви? Где была ее чистота душевная, ее достоинство, ее гордость?! Все погибло, все потеряно даром, все оказалось бессильным, ненужным!

Вот выдержка из одного ее позднейшего письма к Сент-Бёву, написанного после ее разрыва с Мюссе 4 апреля 1885 г., но которое чрезвычайно важно и вообще для характеристики Жорж Санд в ее молодые годы, а в частности, также и для ясного представления о «бурной и хмурной», хаотически-беспорядочной полосе ее жизни с 1831 по 1833.[242]

...«Я вижу, что вся моя вина и зло заключаются в жадной гордости, которая меня погубила. Все в окружающих меня вещах (в том, что Жоффруа де Сент-Илэр назвал бы «monde ambiant»), все призывало меня к той жизни, полной беспечного самомнения и нахального героизма. Но я упустила из виду человеческую слабость, которая должна была при всяком моем шаге вперед заставлять меня делать два шага назад. Живя для себя одной и рискуя собой одной, я всегда подвергала себя опасности и жертвовала собой, как существом свободным, одиноким, ненужным другим, располагающим собой до того, что оно могло решиться на самоубийство ради partie de plaisir и ради скуки от всего остального. Да будут прокляты те люди и книги, которые мне в том помогли своими софизмами! Я должна была бы придерживаться Франклина, который составлял мое наслаждение до 25 лет, и портрет которого, висящий над моей кроватью, всегда возбуждает во мне желание заплакать, как портрет друга, которому бы я изменила. Я не вернусь больше ни к Франклину, ни к моему духовнику-иезуиту, ни к моей первой платонической шестилетней любви, ни к моим коллекциям насекомых и растений, ни к удовольствию кормить детей, ни к охоте на лисиц, ни к галопу верхом на лошади. Ничего из того, что было, не будет вновь. Я слишком это знаю...»

Но кроме этих личных причин для разочарования и пессимизма, все внешние впечатления тогдашней жизни Жорж Санд складывались так, что не могли не отразиться на ее настроении и образе мыслей. Когда она сделалась знаменитой, и слава доставила ей материальный достаток, то благодаря бесчисленному количеству лиц, которые стали обращаться к ней за помощью и милостыней, Жорж Санд вдруг познакомилась с темнотой и нищетой, составляющей обратную сторону нашей цивилизации – и ужаснулась.

«Я занималась благотворительностью, и занималась ею долго в глубокой тайне, наивно думая, что это есть доброе дело, которое надо скрывать... Увы! Узнав глубину и ужас нищеты, я поняла, что жалость – такая не терпящая отлагательств обязанность, что нет никакой заслуги в том, что испытываешь ее мучительные уколы, и к тому же в обществе, до такой степени противном закону Христову, молчать об этих язвах значит быть малодушным и лицемерным. Вот к каким убеждениям привело меня начало моей художнической жизни, а это было еще только начало! Но едва я приступила к вопросу о причине этого общего горя, как ужас, доходящий до безумия, охватил меня. Я о многом передумала, много огорчений испытала в одиночестве Ногана, но я была поглощена и как бы ошеломлена собственными заботами. Я, вероятно, подчинилась духу времени, который тогда способствовал тому, что всякий замыкался в эгоистические страдания, воображал себя Оберманном или Рене и приписывал себе необыкновенную чувствительность, a следовательно, и страдания, незнакомые толпе. Среда, в которой я тогда чувствовала себя одинокой, была такова, что убеждала меня, насколько все не думают и не страдают по-моему, ибо я видела вокруг себя лишь заботы о материальных интересах, тотчас же утопающие в удовлетворении этих самых интересов. Когда мой горизонт расширился, когда мне представились все огорчения, все нужды, отчаяния, все пороки великой общественной среды, когда мои размышления не относились уже к моей личной судьбе, а к судьбе мира, в котором я была лишь атомом, – то моя личная безнадежная тоска распространилась на все существующее, и роковой закон судьбы явился мне таким ужасным, что разум мой пошатнулся.

Представьте себе человека, дожившего до 30 лет, не открывая глаз на действительность, и в то же время имеющего отличные глаза, чтобы видеть; человека серьезного и строгого в глубине души, который долго убаюкивал и усыплял себя поэтическими грезами, восторженной верой в божественное, иллюзиями о возможности совершенно отказаться от всех интересов общественной жизни – и который, пораженный странным зрелищем этой общественной жизни, обнимает ее, проникает ее всю одним ясным взглядом, в силу своей, чистой юности и здоровой совести»...[243]

«Общественная жизнь, – говорит она несколько ранее, в той же «Истории», – вскоре сделалась такой мрачной и трагической, что отразилась и на мне. Холера прежде всего захватила квартал, где мы жили. Она быстро приблизилась, поднялась по этажам дома, где мы жили, сразила 6 человек и остановилась у дверей нашей квартиры, точно отвергнув с презрением такую ничтожную добычу»...

Жорж Санд и ее друзья ежедневно со страхом и трепетом пересчитывали свой маленький кружок, ужасаясь при всяком отсутствии кого-либо...

«Какое ужасное зрелище были эти непрерывные похороны мимо моих окон и через мост Сен-Мишель. В иные дни перевозочные мебельный фуры, сделавшиеся дрогами бедняков, беспрерывно следовали одна за другой, и самое ужасное были не покойники, наваленные как попало, словно тюки. Нет, это были эти погонщики, ускоряющие шаг, стегающие лошадей, ругающиеся; это были прохожие, в страхе удаляющиеся от отвратительного поезда; это была злоба рабочих, которые верили в мнимое отравление и кулаками грозили небу. А когда проходили эти угрожающие кучки людей, – то были апатия и беспечность, делавшие лица остальных возмутительными и глупыми... Среди этой мрачной беды произошла кровавая драма у Сен-Мерри.[244]

Вообще это было время всеобщего разочарования и упадка... Республика, о которой мечтали в июле, привела к варшавской резне и бойне в ограде Сен-Мерри. Холера только что унесла десятую часть человечества. Сен-симонизм, который временно увлек воображение всех, был подвергнут преследованиям и не привел ни к чему, не разрешив великого вопроса любви, или даже, по-моему, запятнав его. Искусство тоже осквернило жалкими уродствами колыбель своей романтической реформы. Это было время ужаса и насмешки, поражения и бесстыдства. Одни плакали над развалинами своих великодушных грез, другие смеялись на первых ступенях бесчестного торжества. Никто более ничему не верил, одни от отчаяния, другие от атеизма.

В моих прежних верованиях ничто не определилось еще, – в смысле общественных взглядов – настолько, чтобы помочь мне бороться против катастрофы, которая привела к царству материализма, а в республиканских и социальных современных идеях я не находила достаточного света, чтобы победить тьму, которую Маммона открыто насылал на мир. И я оставалась одна со своими грезами о всемогущем Божестве, которое не было всеблагим, ибо оно оставляло человечество во власти его собственной греховности и безумия».[245]

Все эти религиозные, политические и социальные вопросы глубоко волновали ее, и, по своей страстной натуре, она хотела тотчас же найти им и разрешение. В самых первых романах и повестях ее она уже затрагивала вопросы общественного неравенства («Валентина», «Маркиза»), тяжелые нравственные проблемы, происходящие от ненормального устройства семьи и общества («Индиана»). С тех пор эти вопросы еще глубже сроднились с ее душой; религиозные сомнения и разочарования в законах общей нравственности мучили и волновали ее чуть не сильнее вопросов ее личной жизни. Идеи сен-симонистов, отголоски недавних событий 1830-32 годов, все вновь пробудившиеся в живой части французского общества идеалы конца прошлого столетия, искавшие себе выражения и применения и проявлявшиеся основаниями сект и обществ, необычайным расцветом литературы, искусства и политической жизни, – все это отражается то сильнее, то слабее решительно во всяком из ее произведений, даже в самых незначительных, иногда одной всего какой-нибудь фразой, иногда просто выбором слов. Вопреки общепринятому делению романов Жорж Санд на три периода (психологических до начала 40-х годов, тенденциозно-социальных до 1849 г. и идиллически-деревенских,[246] с возвращением к первой манере после этого, 1849, года), – делению, по которому Жорж Санд будто бы затрагивала общественные вопросы только в среднем периоде, – мы утверждаем, что и в те первые годы, как и позднее, Жорж Санд была не только «мучима божественными вещами», но также, а еще более даже, ее мучили и тревожили вопросы человеческие. Ни Мишель из Буржа, ни Ламеннэ, ни Пьер Леру еще не передавали ей своих систем, но интересы к подобным системам, но почва для них была готова, хотя Жорж Санд впоследствии и любила изображать своё обращение к социальным вопросам в виде почти внезапного откровения, нисшедшего на нее во время спора с Мишелем ночью на мосту. Это несколько поэтическая вольность. И из сочинений и из писем Жорж Санд мы видим, что ей обращаться было нечего; все эти вопросы давно ее интересовали, может быть, лишь не так сильно. И уже давно в квартире на набережной Малакэ, в аллеях Ногана и у водопада Юрмон, Аврора Дюдеван целыми часами беседовала со своим другом Роллина о разных общечеловеческих бедствиях, несправедливостях и средствах помочь им. Недаром в письме к Роллина она и «Лелию» назвала «вечным разговором между ними двумя». Вот какие глубокие вопросы волновали ее, когда она писала «Лелию» тотчас после разочарования, охватившего всех переживших переворот 1830-32 года...

«Есть страдание, которое труднее переносится, чем все страдания, поражающие нашу личность. Оно заняло такое место в моих размышлениях, оно имело такую власть над моей жизнью, так отравляло мне периоды личного счастья, что я должна и о нем поговорить. Это страдание – общее несчастье, это страдание всего человеческого рода, это созерцание, сознание и размышление о судьбе человека на земле. Устаешь наблюдать самого себя. Мы такие маленькие существа, тотчас исчерпываемые, и история каждого из нас так живо пробегается памятью... Мы начинаем понимать и чувствовать самих себя в самом деле, только забывая о себе и теряясь в великом сознании всего человечества. Тогда, наряду с известными радостями и славами, лучи которых нас возвышают и восхищают, нас охватывает вдруг непобедимый ужас и жгучие укоры совести при виде бедствий, преступлений, безумий, несправедливостей, глупостей, позора племени, покрывающего шар земной и называющегося человеком. Нет честолюбия, нет эгоизма, которые могли бы нас утешить, когда мы отдадимся этим мыслям. ...Не нужно быть святым, чтобы жить этой жизнью других и чтобы чувствовать, что общее горе отравляет и портит личное счастье. Все, да, все мы испытываем это общее страдание, и даже те, которые, по-видимому, всего менее о нем заботятся, достаточно еще беспокоятся о нем, потому что опасаются отражения его на хрупком здании своего благополучия... Два человека не встречаются, три человека не сойдутся без того, чтобы от личных интересов тотчас не перейти к интересам общим, ставить вопросы друг другу, отвечать и волноваться»…

Немудрено, подводя итоги всем этим личным и общественным огорчениям, что и все письма Жорж Санд 1832 и начала 1833 года полны мрачного отчаяния и тоски. Она пишет Роллина из Ногана в январе 1832 г.:

«Я не смогу решиться описать вам мою жизнь за эти две недели, я должна поговорить с вами. Приедете ли вы?..»

В марте она опять пишет ему:

«Писать вам, мой друг, невозможно. Самое большое, что я могла бы сделать, – это говорить вам о себе. Я устала жить – вот все, что я знаю, а все, что я чувствую в данную минуту, так это то, что пусть меня никто не любит, я сию минуту неспособна платить взаимностью. Забудьте меня, как забывают мертвых. Когда я вернусь к жизни, я вновь уеду в Париж и тогда я, конечно, увижу вас в Шатору. А до тех пор давайте мне от времени до времени признаки жизни. Если вы можете вырваться на денек – приезжайте. Если нет, помолитесь изредка Богу за душу, томящуюся в чистилище»...

A Дюверне она пишет из Парижа 15 апреля:

...«бывают времена огорчения и грусти, когда веришь лишь тому, что ранит и оскорбляет»...

Мы уже видели ее августовское письмо к Роллина: ...«я не поеду в Валансэ, я не поеду в Шатору, я отправлюсь, быть может, на кладбище».

В мае 1833 года она пишет к Роллина еще более замечательное письмо, которое мы приводим почти целиком, за исключением последнего абзаца, который приведем со временем:

Париж, 26 мая 1833 г.

Дорогой друг. Ты ведь не думаешь, что я переменила мнение. В моих глазах ты все тот же лучший и честнейший из людей. Я не подавала тебе признаков памяти в течение многих месяцев. Дело в том, что я целые века пережила и мучилась, как в аду, за это время. В общественном отношении я свободна и более счастлива. Мое положение внешне спокойно, независимо и выгодно. Но для того, чтобы этого достигнуть, ты не знаешь, через какие грозы я прошла. Для того, чтобы рассказать тебе о них, надо было бы много вечеров провести в аллеях Ногана, при свете звезд, в великой и прекрасной тишине, которую мы так любили. Дай Бог, чтобы эти времена вернулись, и чтобы мы вновь вместе любовались бы на лунный свет на Юрмонском водопаде. Но надо уметь пользоваться этой независимостью, так дорого приобретенной, а я на это более неспособна. Мое сердце постарело на 20 лет, и ничто в жизни мне более не улыбается. Для меня не существуют более страсти, глубокой радости. Я в гавани, но не как те славные набобы, которые отдыхают в шелковых гамаках и под кедровыми потолками своих дворцов, а как бледные пловцы, которые, сломленные усталостью и сожженные солнцем, бросили якорь и не могут более пускаться в путь на своих челноках. Им нечем жить на суше, да и суша надоедает им. У них была некогда прекрасная жизнь, приключения, битвы, любовь, богатство. Они хотели бы начать все вновь, но судно их лишилось мачт, груз потерян. Приходится выброситься на песок и тут остаться. Ты понимаешь под этой прекрасной поэзией хмурое настроение моей головы? Может быть, спокойствие, которое происходит от бессилия – плохая штука. С тобой совсем другое дело...

«Вот под какими впечатлениями я написала Лелию», – так заканчивает Жорж Санд в «Истории» рассказ о горестных впечатлениях и событиях 1832 года и о своем тогдашнем настроении. Мы сделаем то же самое, и прямо переходим к рассмотрению этого романа, начатого в 1832 году, но «остававшегося почти год в портфеле» Жорж Санд,[247] и окончательно сданного в печать лишь летом 1833 года.[248]

Странная судьба этого романа. Из всех романов Жорж Санд он, пожалуй, более всего создал ее репутацию, о нем более всего кричали, всего чаще Жорж Санд называли «автором Лелии» – и он из всех ее вещей наиболее устарел. Длинноты, риторика, темнота, аллегоричность – и вместе с тем, необычайный жар душевный, глубина протеста и скептицизма. Лелия – сестра Рене, Вертера и Манфреда, это титаническая натура, в ней соединение рефлекса Чайльд Гарольда с фаустовской жаждой знания и стремлением к свободе духа. Никому из современных нам читателей нельзя рекомендовать прочесть эту книгу, так она длинна и туманна, но кто ее прочтет, того охватит струя истинной поэзии и страстного протеста великой души, ищущей пути к свету и свободе.

Содержание романа следующее: Лелия д'Альваро (или, по другой версии: д'Альмовар), разочаровавшись в любви, в людях, в религии, томится и страдает и от бездействия, несвойственного ее кипучей натуре, и от разъедающего ее душу анализа. Ее любит юный, нетронутый жизнью поэт Стенио. Она его тоже любит, но, разочаровавшись еще в юности – вследствие несчастной любви к неподходящему ей человеку – в самом этом чувстве, она не хочет допустить, чтобы отношения ее со Стенио дошли до окончательной близости. Между Стенио и Лелией идет глухая борьба, еще осложняемая тем, что Стенио ревнует Лелию к таинственному Тренмору, бывшему кутиле и развратнику, невольному убийце своей любовницы и каторжнику, а теперь праведнику, раскаявшемуся, искупившему долгими годами страданий все свои грехи, очистившемуся размышлениями о самых великих вопросах человечества и ставшему на путь деятельного служения благу этого человечества. Стенио узнает историю Тренмора, и ревность его успокаивается, но он не может простить Лелии ее дружбы и уважения к Тренмору,[249] которые не позволяют ей скрыть ни единой мысли от него, тогда как его самого, Стенио, она бережет, как невинного ребенка, не хочет отравить своими сомнениями, и в то же время бережет и чистоту их любви. Лелия даже бежит от близости любимого человека.

Сначала она удаляется в разрушенный монастырь и проводит дни и ночи в самых мучительных сомнениях, самокритике и искании пути к свету. Она налагает на себя искус: не переступать той ограды, которую она мысленно обводит вокруг своего пристанища, и даже произносит клятву не покинуть этих развалин, пока они держатся. Но судьба словно не хочет этой добровольной жертвы: ночью разражается гроза с бурей, ветхие стены не выдерживают, все рушится. Лелию, едва не погибшую под развалинами, спасает монах Магнус, который и увозит ее, без чувств, на своем осле. Магнус влюблен в Лелию, доходит до безумия, но видит в Лелии воплощение сатаны, демона отрицания. Она его постоянно покоряет и усмиряет силой воли и ума, он смиряется, но жизнь его впредь представляется лишь рядом болезненных мучений, днями безумной борьбы со страстью, или, как он полагает, – с дьявольским наваждением. Он не может жить, не видя Лелии, думает о ней вечно – и бежит от нее, как от искушения. Лелия видит все это с жалостью и презрением. Стенио тоже начинает колебаться в своем слепом доверии к ней, обвиняет ее и в кокетстве, и в холодности и черствости, чуть ли не готов, подобно Магнусу, заподозрить ее в сверхъестественном происхождении. Он становится озлобленным, раздражается против нее.

В это время Лелия встречается со своей сестрой, потерянной из глаз уже несколько лет и потерянной в полном смысле слова. Пульхерия убеждает Лелию, что она со всей своей философией и вечными стремлениями и погоней за истиной достигла лишь того, что сделалась несчастной сама, да и всех, кто к ней стоит близко, делает несчастными, и советует брать пример с нее, жить чувством и для одних наслаждений. Пульхерия – это как бы раздвоение натуры Лелии, олицетворение страстной и более женственной половины ее души. (Вместе с тем, читателю ясно, как в этом эпизоде отразились близость с Дорваль и ее речи, конечно, в преувеличенном и сконцентрированном виде). Чтобы доказать, что в жизни одни наслаждения реальны и истинны, Пульхерия берется, основываясь на сходстве голосов и фигур обеих сестер, мистифицировать Стенио, который, по ее словам, любит в Лелии только женщину, она хочет сделать его своим любовником. Стенио, оказывается, действительно настолько мало знает Лелию, что, встретившись с Пульхерией в каком-то таинственном темном убежище, во время ночного праздника на вилле Бамбуччи, принимает Пульхерию за Лелию, и все ее (несвойственные Лелии) ласки и вызывающие слова кажутся ему вполне естественными: он думает, что любовь, наконец, восторжествовала над всеми умствованиями. Лелия невольно слышит их разговоры, случайно попав в начале их беседы в тот же темный павильон. Стенио говорит то с той, то с другой сестрой и, не слыша разницы в голосах, которой нет, не слышит и громадного диссонанса в духе и смысле речей, произносимых то спиритуалисткой Лелией, то материалистически-страстной Пульхерией. Он становится любовником Пульхерии. Лелия в отчаянии. Она истинно любила Стенио, но любовью, совсем непохожей на его страсть. Когда она узнает о грубом обмане чувств, на который он поддается так легко, и о том, что он, открыв этот обман, обвиняет в нем ее, Лелию, проклинает ее и бросается, очертя голову, в разврат, кутежи и похождения, от которых его не может удержать Тренмор, – принимающей в нем живое участие, и истинное имя которого оказывается Вальмарино, а сам он – главою какой-то таинственной ложи карбонариев, стремящихся спасти и восстановить падшую родную страну, – тогда Лелия доходит до окончательного разочарования в людских привязанностях. В кого верить? Кого любить?

Дела для себя она не видит; обычная благотворительность кажется ей заплатой на дырявом рубище разрушающегося старого мира. Личность свою Лелия не хочет подчинять никому и ничему, и – вот странное решение для такой свободолюбивой души! – она уходит в монастырь с самым строгим уставом. В этой внешней зависимости и рамках она видит единственный способ быть вполне свободной; в келье – единственное место, где она независима, как личность, где она сама по себе что-нибудь да значит. Лелия постригается и достигает в монастыре высоких степеней духовной иерархии. Она пересоздает весь монастырь, поучает послушниц, поддерживает серьезную религиозность во всем округе, привлекает все здоровые элементы страны к широкой общественной благотворительности, влияет на всех самым возвышающим благотворным образом. Монастырь стал неузнаваем; вместо буквы в нем царит дух истинного христианства, ибо сама Лелия свободна ото всех обрядово-догматических мелочей. Силою своего духа она покоряет даже самого кардинала, монсиньора Аннибала, который под ее влиянием из честолюбивого и сластолюбивого прелата становится деятельным защитником всех угнетенных, обездоленных и даже спасает Вальмарино, который, за участие в каком-то заговоре, чуть не платится жизнью и попадает в тюрьму. Аннибал втайне тоже любит Лелию земной любовью, но и Стенио, между тем, не разлюбил ее, только любовь его из детски-чистого обожания, из слепой преданности сделалась чувством страстно-враждебным. Он не знает, что бы сделать, лишь бы отомстить Лелии, оскорбить ее, унизить. Сначала он проникает в монастырь, переодевшись монахиней и, приняв участие в «духовной беседе», устроенной Лелией, надеется поселить дух сомнения в ее слушательницах и ослабить ее влияние. Эта попытка оканчивается новым торжеством Лелии над умами и сердцами ее паствы. Потом Стенио намеревается устроить скандал, похитив одну из послушниц, юную княжну Клавдию, – и тем огорчить и унизить Лелию. Вместо того он наталкивается ночью на саму Лелию, которую принимает за привидение, и в ужасе убегает. Наконец, он проникает в келью самой Лелии, застает ее бодрствующей, но погруженной в глубокие размышления. Когда она его замечает, между ними происходит беседа, которая является чуть ли не самой чудной страницей всего романа. Лелия как бы исповедуется Стенио во всем своем прошлом и объясняет ему свое поведение относительно его самого. Стенио видит теперь, что он потерял и кого любил. Он в отчаянии, но ничто не может уже помочь ему, он слишком низко пал. Он пытается еще богохульствовать против своей любви и своего лучшего я, но не выдерживает и кончает жизнь самоубийством: топится в озере, на берегу которого стоит монастырь и близ которого живет и Магнус. Магнус, не откликнувшийся на последний призыв гибнущего юноши, принимает всю вину его смерти на себя и тоже доходит до границ отчаяния, но, как слабый человек, ищет спасения и помощи от других: бежит к кардиналу – другу Лелии в надежде на то, что тот наложит на него какую-нибудь эпитемию и тем примирит его с его встревоженной совестью. Аннибал настолько сам был поражен этой роковой, таинственной драмой, что ничем не может помочь суеверному монаху. Магнус куда-то исчезает. Вскоре оказывается он в каком-то монастыре, откуда, вероятно, ради примирения с небом и догматическим правоверием, вскоре распространяется целый ряд доносов против всех, начиная с Лелии.

Политическое движение, которым руководит Тренмор Вальмарино, открыто, участники его платятся кто изгнанием, а кто и жизнью. Многие высокопоставленные духовные лица, помогавшие Лелии в ее благотворной деятельности, лишаются сана и должностей. Монсиньор Аннибал предпочитает сам окончить жизнь свою и отравляется. С его смертью Лелия лишается единственной своей поддержки в чуждом ей мире. Лелию привлекают к суду инквизиции, обвиняют во всевозможных ересях, в противозаконной любви к кардиналу, в погребении самоубийцы на освященной монастырской земле, в сношениях с безбожником Стенио, в пособничестве бегству Тренмора, в сношениях с карбонариями, даже в растрате на благотворительность монастырских сокровищ. Ее лишают сана и ссылают в заточение. Она умирает в одиночестве, в глухом горном уголке. Тренмор видит ее последние минуты и оказывает ей последнюю услугу: погребает ее над озером, против могилы Стенио. Сидя ночью над озером вблизи двух дорогих могил, Тренмор видит – точно в гейневском «Ратклифе», – как два блуждающие огонька слетаются с двух разных сторон, бросаются друг к другу навстречу и вновь разлетаются, каждый в свою сторону. Тренмору кажется, что это две несчастные души, не понимавшие друг друга при жизни. В раздумье стоит он на берегу, потом вспоминает обо всех других страдальцах, мучения которых надо облегчить, обо всех тех бедах, которыми полон еще мир, и о прекращении которых надо стараться. Он берет свой посох и вновь идет в путь...

Жорж Санд написала два предисловия[250] к «Лелии», и говорит в одном из них, что Тренмор должен «олицетворять» то-то, Стенио – другое, Лелия – третье, но теперь нам совершенно не нужны и излишни эти попытки Жорж Санд оправдываться в разных взводимых на нее тогда обвинениях, приписывая символическое значение своим действующим лицам, и мы предпочитаем не видеть никаких аллегорий в них, а просто принимать их за живые типы. Да таковы они и есть: Стенио, этот юный поэт, сначала такой идеально-доверчивый, потом развратный, скептик и разочарованный; страстная и чувственная Пульхерия; Магнус – жалкий человек, не могущий ни верить безмятежно, ни порвать со своими верованиями и суевериями. Искушения Магнуса, его борьба, самоистязания и т. д. написаны рукою мастера, сжато, сильно, производят гораздо сильнейшее впечатление, чем пресловутый «Проступок аббата Муре». Магнус – живой, грешный человек из плоти и крови, настоящий католически поп, борющийся с плотью и то побеждаемый ею, то вновь празднующий свою победу над сатаной, причем часто за сатану он принимает самые естественные человеческие чувства и самые высокие добродетели, раз они не сходны с его догматическим католицизмом. (Тут слышны отголоски того противоречия между католицизмом и жизнью, которое мучило Аврору Дюпен в годы ее одиноких юношеских чтений и размышлений, когда с одной стороны Герсон, с другой – высочайшие мыслители и поэты предъявляли ее духу два противоположные идеала).

Тренмор – немного чересчур отвлеченная и возвышенная фигура, но это и не тип, a скорее тот добродетельный резонер и наперсник, без которого не обходилось ни одно произведение литературы прежнего времени, это «друг Горацио», к которому относятся речи Гамлета, или Ярно из «Годов странствий и учения». Словом, эхо главного героя и совесть пьесы. Тренмор это тот идеальный друг, который часто является в романах Жорж Санд, и образец которого она имела в лице Франсуа Роллина. Она и пишет о «Лелии» в конце того письма к Роллина от 26 мая 1833 года, первую часть которого мы уже привели выше:

«Я тебе пришлю вскоре длинное письмо, т.е. книгу, которую написала со времени нашей разлуки. Это вечный разговор между нами двумя. Мы – самые главные лица в этой книге. Что касается других, ты объяснишь их, как твоей фантазии будет угодно. Посредством этой книги ты проникнешь до самой глубины моей и твоей души. Оттого и сегодняшние несколько строк я не считаю за письмо. Ты со мной и в моих мыслях ежечасно. Когда ты прочтешь меня, ты увидишь, что я не лгу».

Итак, Тренмор является, главным образом, лишь как «собеседник» автора, но от лица этого добродетельного ех-каторжника Жорж Санд высказывает такие глубокие мысли, которые волновали и волнуют лучших людей нашего столетия. Таковы речи Тренмора о нелепости наказания за преступление каторгой, в которой часто вместо исправления человек окончательно портится и погибает нравственно. Это выходит не исправление преступника, а месть общества. Но сам Тренмор, по его словам, испытал то самое благодетельное влияние страдания, которое приводит к искуплению. Все, что говорит на эту тему Тренмор, сильно напоминает Достоевского в рассказе о каторге Раскольникова. Тренмор высказывает и глубокие мысли о том, что не пресекать преступления должно общество, а предотвращать их, искоренять в момент зарождения, т.е. пересоздать само себя, заботиться о воспитании своих сынов, об улучшении материальной жизни бедняков, о большем распространении знания и света; что оно должно высказывать презрение к тем членам своим, которые воистину преступно сорят временем и деньгами, добытыми народным трудом, на беспутные оргии, губят свои души и заражают своим примером неопытных юношей, не знающих, куда приложить свои силы.

Религия, общественная жизнь, законы нравственности, любовь, судьба женщины, цель человеческой жизни, тщета и краткосрочность всего земного, бессилие знания поднять завесы, окутывающие нашу жизнь, недолговечность всех человеческих чувств, несовершенство мироздания и человеческой души, ограниченность наших чувств и познаний,[251] жестокость природы, тщетная погоня лучших душ за абсолютными идеалом, за абсолютной верой, любовью, знанием, добром, истиной – вот о чем думает Лелия, вот о чем она говорит с Тренмором, вот причины ее разочарования во всем и отречения от жизни. В последние минуты свои, в бреду агонии, отожествляя себя со всеми, кто с начала веков боролся, порывался к истине и свету и погибал в этой борьбе, Лелия восклицает: «Уже десять тысяч лет я взываю к бесконечности: «Истина, истина!» Десять тысячи лет бесконечность отвечает мне: «Желание, желание...» (Т.е. что истину постигнуть нельзя, можно лишь стремиться к ней, желать ее).

Рассказывая фабулу «Лелии», мы нарочно (дабы не заслужить упреков со стороны читателей, знающих «Лелию» лишь по второй версии, вошедшей во все позднейшие издания сочинений Жорж Санд) передали содержание романа в том окончательном виде, в каком он появился в 1839 г., совершенно переделанный автором. Первое издание 1833 г. настолько разнится от этого «исправленного издания», что его следует считать совсем другим романом, развязка которого производит совсем иное впечатление, чем развязка второго романа. Версия 1833 года гораздо мрачнее: Лелия погибает, задушенная Магнусом, непримиренная с жизнью, не увидавшая исхода своему разочарованию и пессимизму в общественной деятельности, ничего для пользы человечества не создавшая, как это делает героиня исправленного издания. Когда Жорж Санд в 1836 году, под влиянием идей Ламеннэ, Листа, Леру и Мишеля из Буржа стала мало-помалу переносить центр тяжести своей душевной и умственной жизни из личной сферы в общественную, и опять расцвело ее всегдашнее стремление к деятельной любви к человечеству, тогда она захотела изменить «Лелию» в более успокоительном духе. Прежние безысходное отчаяние и мрачная трагедия судьбы героини слишком возмущали ее саму – и она прибавила и изменила всю последнюю часть романа, добавив целый лишний том. Мы должны сознаться, что в первом издании «Лелия» производит, несомненно, гораздо сильнейшее и более цельное впечатление. Рассуждения и рассказ о благотворительной деятельности Лелии сильно расхолаживают и умаляют впечатление этой мрачной поэмы в прозе.

Многие хотели видеть в Стенио изображение Альфреда де Мюссе. Для первой версии «Лелии» это уже потому неверно, что написан роман, как мы видели, задолго до знакомства с Мюссе, окончен в начале июля 1833 г. и вышел 10 августа 1833. Значит, когда Жорж Санд познакомилась с Мюссе, то разве что поправляла корректурные листы романа. Если благодаря этому Мюссе мог написать для своей подруги «песнь Стенио», а сам автор эпиграфом для 3-ей книги взял несколько строк Мюссе, то, тем не менее, очевидно, что оригиналом для Стенио (первого издания) послужил не Мюссе. Чрезвычайно жаль, что это Inno Ebbrioso – одно из лучших стихотворений Мюссе по своей силе, яркости, страстности и красоте стиха, – не вошло ни в одно из изданий стихотворений Мюссе, а в позднейших изданиях «Лелии» перепечатывался и перепечатывается уже не в полном виде. Надо полагать, что не в меру добродетельные издатели находили строфу 6 и 7-ю слишком откровенными и потому пропускали их, и после 5-ой строфы печатали прямо 8-ую. Таким образом, никто из теперешних поклонников Мюссе не знает этих удивительных стихов, разве только нарочно постарается отыскать их, или они случайно ему попадутся, – ибо первое издание[252] уже давно стало библиографической редкостью. Вот это стихотворение:[253]

INNO EBBRIOSO.

Que le Chypre embrasé circule dans mes veines!

Effaçons de mon coeur les espérances vaines.

Et jusqu' au souvenir

Des jours évanouis dont l'importune image,

Comme au fond d'un lac pur un ténébreux nuage,

Troublerait l'avenir.

Oublions, oublions! La suprême sagesse

Est d'ignorer les jours épargnés par l'ivresse,

Et de ne pas savoir

Si la veille était sobre, ou si de nos années

Les plus belles déjà disparaissent, fanées,

Avant l'heure du soir.

Qu' on m' apporte un flacon, que ma coupe remplie

Déborde, et que ma lèvre, en plongeant dans la ie

De ce flot radieux,

S'altère, se dessèche et redemande encore

Une chaleur nouvelle à ce vin qui dévore,

Et qui m'égale aux Dieux!

Sur mes yeux éblouis qu'un voile épais descende,

Que ce flambeau confus pâlisse! et que j'entende,

Au milieu de la nuit,

Le choc retentissant de vos coupes heurtées

Comme sur l'océan les vagues agitées

Par le vent qui s'enfuit!

Si mon regard se lève au milieu de l'orgie,

Si ma lèvre tremblante et d'écume rougie

Va cherchant un baiser,

Que mes désirs ardents sur les épaules nues

De ces femmes d'amour, pour mes plaisirs venues,

Ne puissent s'appaiser.

Qu'en mon sang appauvri leurs caresses lascives

Rallument aujourd'hui les ardeurs convulsives

D'un prêtre de vingt ans,

Que les fleurs de leurs fronts soient par mes mains semées,

Que j'enlasse à mes doigts les tresses parfumées

De leurs cheveux flottants.

Que ma dent furieuse à leur chair palpitante

Arrache un cri d'effroi; que leur voix haletante

Me demande merci.

Qu'en un dernier effort nos soupirs se confondent,

Par un dernier défi que nos cris se répondent,

Et que je meure ainsi!

Ou si Dieu me refuse une mort fortunée,

De gloire et de bonheur à la fois couronnée,

Si je sens mes désirs,

D'une rage impuissante immortelle agonie,

Comme un pâle reflet d'une flamme ternie,

Survivre à mes plaisirs,

De mon maître jaloux insultant le caprice,

Que ce vin généreux abrège le supplice

Du corps qui s'engourdit;

Dans un baiser d'adieu que nos lèvres s'étreignent,

Qu'en un sommeil glacé tous mes désirs s'éteignent,

Et que Dieu soit maudit!

Но, оканчивая последнюю кииг переделанной «Лелии», Жорж Санд могла действительно придать Стенио кое-какие черты Альфреда де Мюссе; на это указывает даже тот факт, что описание наружности Стенио под конец его жизни совершенно тождественно с тем портретом Мюссе, какой в нескольких метких словах нарисовала одна из современниц его в разговоре с одним нашим родственником.[254]

Первое издание «Лелии» отличается еще тем, что над ним стоит посвящение Делатушу, уничтоженное в последующих. Для объяснения этого позволим себе сделать небольшое отступление, – тем более, что в предыдущей главе мы почти ничего не сказали об этом первом литературном менторе Жорж Санд, – чтобы впоследствии уже не возвращаться к нему.

Henri de Latouche или Delatouche, настоящее имя которого, как мы сказали уже,[255] было Hyacinthe Alexandre Thabaud, был более поэтической натурой, чем настоящим поэтом. Он тонко и глубоко, почти болезненно тонко, чувствовал все явления внешнего мира, искусства; мысли и образы волновали его и запечатлевались в его душе с той силой, на которую способны лишь избранные, художественный натуры; он все воспринимал с редкой чуткостью и редкой отзывчивостью. Но сила творческого таланта в нем была гораздо ниже этого воспринимающего таланта. Из этого противоречия происходила и вся трагедия его жизни. Необыкновено тонкий критик чужих произведений, первый в нашем столетии воскресивший память об Андре Шенье, он сам писал вещи посредственные, теперь совсем забытые, и не мог не сознавать этого. Неудачи обострили его болезненную чувствительность и природную склонность к пессимизму и довели его к концу жизни до мании преследования, как некогда Ж. Ж. Руссо. Он умер в глубоком уединении, в небольшом домике в Aulnау (Онэ), куда он удалился ото всех своих друзей. В самые последние годы больного писателя окружала дочерними заботами и разделяла его одиночество молодая поэтесса Полина де Фложерг, которая оставалась при нем до его последнего вздоха. Но наряду с тонким критическим чутьем в Делатуше было много деспотизма. Своим юным друзьям он не только указывал их недостатки, но хотел непременно, чтобы они работали по его рецепту. Мы видели, как трудно приходилось с ним вначале будущему автору «Индианы». Он безжалостно обрекал на уничтожение огнем и... водой целые страницы статей, писавшихся ею по его заказу, он резал, перекраивал и перечеркивал по десяти раз одно и то же, пока, наконец, написанное не удовлетворяло его вполне. Жорж Санд говорит в «Истории моей жизни», в письмах своих и в Notice,[256] посвященной памяти Делатуша, о той школе, которую он заставил ее пройти, и, разумеется, вспоминает об этом с благодарностью, хотя и не без добродушной насмешки. И притом, Делатуш желал видеть в каждом начинающем писателе оригинальность, и ничего так не боялся, как подражательности. Когда Жорж Санд написала «Индиану», он, косившийся на молодую авторшу за ее начинавшуюся дружбу с Бальзаком, взял только что вышедший роман в руки с недоверием и ироническим опасением найти в нем «подделку под Бальзака», но прочтя несколько глав и убедившись в оригинальном таланте Жорж Санд, радостно покаялся ей в своем недоверии и опасениях. Вот как он ценил истинный талант и радовался успеху своего юного друга! Но эта дружба продолжалась недолго. Около 1832 года Жорж Санд подружилась с известным критиком Гюставом Планш. Утверждение, что будто бы Планш был и более близок Жорж Санд, не заслуживает никакого доверия, особенно со времени напечатания в Revue de Paris июльского и августовского писем 1833 г. к Сент-Бёву, уже цитированных нами выше,[257] в первом из которых она, между прочим, говорит: «Планш не был, не есть и никогда не будет моим любовником». А во втором: «Он прослыл моим любовником. Не все ли мне равно; он не мой любовник». Настроение и образ мыслей Планша чрезвычайно подходили к тогдашнему мрачному настроению Жорж Санд. Мало того, Планш был гораздо последовательнее и прямолинейнее ее в своем пессимизме, так что, – как Жорж Санд писала потом в «Истории», – она даже боялась высказываться вполне при Планше, опасаясь, что он доведет ее до совершенного отчаяния и атеизма своими резкими и убежденными речами.[258] Тем не менее, молодая писательница успела покорить этого непримиримого критика, автора «Mes haines littéraires», эту оригинальнейшую личность, до сих пор недостаточно оцененную во Франции,[259] точно так же, как до него покорила деспотического Делатуша, a после него – утонченного Сент-Бёва. Все в том же письме к Сент-Бёву она очень тонко проводит параллель и устанавливает различие во влиянии на нее Планша и Сент-Бёва. Каждый из них отвечал разным потребностям и сторонам ее духа. Делатуш, между тем, хотел бы быть единственным руководителем Жорж Санд. Дружба его была слишком ревнивой и требовательной; Жорж Санд – по натуре слишком свободолюбива и независима. Ссоры между ними не произошло, но черная кошка пробежала. Подозрительный и болезненно самолюбивый Делатуш обиделся на какое-то замечание или ответ Жорж Санд, – она утверждает, что даже не помнит, на что, – разом перестал бывать у нее, и целые десять лет всякие сношения между двумя друзьями были прерваны. Лишь в 1844 году они вновь завязались, благодаря самой Жорж Санд, написавшей симпатичный отзыв о сборнике стихов Делатуша. Начиная с этого года и до смерти Делатуша Жорж Санд оказывала ему самое трогательное участие и расположение. И при жизни, и после его смерти она посвятила ему много задушевных страниц; так, она написала о нем уже упомянутую Notice; ранее того, в 1844 году, напечатала в «Revue Indépendante» разбор его стихотворений «Les Adieux»;[260] и наконец, с редкой сердечностью и теплотой вспоминает о нем в «Истории».[261] И если «Лелия», благодаря происшедшему разрыву и неудовольствию самого Делатуша, в позднейших изданиях не носит посвящения ему, то, тем не менее, на заглавном листе этого своего задушевнейшего труда она поставила его имя. Он, со своей стороны, на поднесенном ей экземпляре своей книги «Reine d'Espagne» (пьесы, провалившейся с треском) надписал: «А mon camarade Aurore» – слова чрезвычайно простые, но говорящие гораздо более всяких пышных фраз, а также отозвался, по словам самой Жорж Санд, очень тепло о ней в одном из своих романов.

Итак, «Лелия» была поводом к окончательному охлаждению со стороны Делатуша. Зато и Планш, и Сент-Бёв отнеслись к роману с энтузиазмом. Сент-Бёв и в статьях, и в целом ряде писем к Жорж Санд отзывается об этом романе, как о глубоком и мужественном произведении, долженствующем навсегда остаться замечательным, а имя автора сделать знаменитым.[262] Но удивляясь и преклоняясь пред глубиною скептицизма «Лелии», Сент-Бёв старался в то же время утешить и успокоить ее мятежно-несчастного автора, направить ее ум на путь спокойного признания и понимания законов жизни, и в то же время обратить ее внимание на развитие чисто художественных сторон ее таланта, и таким образом научить ее искать спасения от всех огорчений в искусстве, в труде. Бурный же и прямолинейный Планш привлекал Жорж Санд именно в силу своего непримиримого и последовательного пессимизма. Она чувствовала в нем черты, близкие себе, и в то же время пугалась разговоров с Планшем, как слишком опасным для нее в ее и без того безнадежном нравственном состоянии. Тем не менее, с Планшем она была еще ближе, чем с Сент-Бёвом; отношения с ним установились самые простые, до того, что он иногда по поручению Жорж Санд отправлялся в Колледж Генриха IV за маленьким Морисом, поступившим туда в 1833 г., водил его гулять, или брал к себе в отпуск. Но Гюстав Планш оказывал Жорж Санд услуги и гораздо большие, чем эти маленькие любезности и исполнения поручений. И Планш, и Сент-Бёв явились в своих статьях ревностными истолкователями первых романов Жорж Санд, а в особенности «Лелии», и сильно способствовали распространению славы автора.[263]

Такое же сочувствие, как со стороны этих двух главнейших тогдашних критиков, встретил роман и со стороны большинства публики, особенно молодой ее половины. Впечатление, произведенное на нее романом, было поразительное, a влияние сказалось на целом ряде литературных явлений не только на родине Жорж Санд, но и во всей Европе. «Лелия» породила целую литературу, создала типический род. И во Франции, и в Германии появились десятками свои маленькие «Лелии»;[264] писатели, ничего общего с беллетристическими вымыслами не имеющие, цитировали «Лелию», как авторитет.[265] Даже позднейшие и недоброжелательные к автору критики признавали, что «Лелия» представляет собою истинную выразительницу передовых женщин своего времени, как, например, какая-нибудь янсенистка Жаклина Паскаль (сестра знаменитого Паскаля) в свое время являлась выразительницей самых передовых идей своего века.[266] И за Жорж Санд навсегда сохранилась кличка «автора Лелии», хотя мы, опять-таки, смело повторяем, что это, может быть, самый устарелый и трудно читающийся в наши дни роман Жорж Санд, и мы отнюдь не можем никому из современных читателей рекомендовать прочитать его, разве только тем из поклонниц «женского вопроса», которые еще не пресытились разными, ставшими теперь уже общими местами, фразами о женской равноправности, самостоятельности, о мужской развращенности и проч. и проч. В наше время все это трюизмы, и даже надоевшие трюизмы. В 1833 г. это были новшества и что-то до того выходящее из ряда вон по силе, что возбудило тотчас целую бурю негодования против автора. Все охранительные журналы и писатели подняли вопль, а более всех – Капо де Фельид, выступивший с целыми двумя статьями против автора «Лелии», в которой он прямо говорил, что автор не может быть, как то утверждают, женщиной; что это мистификация, распущенная нарочно ради рекламы, ибо женщина-де такой гадости не напишет и не позволит себе дойти до такого отсутствия стыда. Гюстав Планш вознегодовал и вызвал Капо де Фельида на дуэль, которая и состоялась, но кончилась ничем. Или, как говорят злые языки, тем, что Планш подстрелил чью-то корову, за которую и должен был заплатить редактор «Revue des deux Mondes», друг Планша и Жорж Санд, Бюлоз, ибо Планш, этот истинный réfractaire, как его впоследствии назвали Валлес, – не имел ни гроша за душой.

Жорж Санд была очень недовольна таким оборотом дела, т.е. и дуэлью, и теми сплетнями о Планше и его отношениях с ней, и россказнями, которые тотчас распространились по Парижу, а Мюссе, бывший в это время уже близким к Жорж Санд, изобразил весь этот эпизод в самой комической форме.[267] Мюссе вообще не ладил с Планшем, и потому нам кажется, что происшедшее вскоре охлаждение и даже прекращение сношений между «проклятым критиком» и писательницей надо отнести на долю начинавшейся любви ее к Мюссе. Но современные сплетники даже и этот разрыв объяснили по-своему, и отголоски этих сплетен можно видеть даже в первых главах «Lui et Elle» Поля де Мюссе. Что Жорж Санд глубоко возмущалась намеками на ее мнимую порванную связь с Планшем – о том свидетельствуют ее письма в Сент-Бёву и Букоарану.

Как бы то ни было, a «Лелия» произвела бурю, и, может быть, ни одно произведение Жорж Санд не утвердило за ней такой репутации опасного писателя, распространительницы превратных идей, безбожницы и развращающей проповедницы, как «Лелия». Для нашего времени, как видит читатель, идеи «Лелии» кажутся лишь отчасти выражением тогдашнего преувеличенно пессимистического настроения романтики, отчасти истинами, ставшими с тех пор общераспространенными, a некоторые из них с новой силой исповедуются и проповедуются в наши дни Толстым, Ибсеном и Бьернсеном. Мы видим в «Лелии» гораздо больший и, с нашей точки зрения, гораздо более опасный для художественного произведения недостаток – это ее тенденциозность, безвкусие и напыщенность. И в этом отношении «Лелия» 1836 года даже перещеголяла свой первообраз 1833 г.

Но, повторяем, успех «Лелии» окончательно упрочил славу Жорж Санд, сделал ее имя самым популярным именем в 1833 г. и надолго отождествил автора с героиней. Жорж Санд и по сей день зовется во многих биографиях, статьях и курсах литературы то «Лелией» («brune et olivâtre Lélia» – называет ее Лист в своей книжке о Шопене), то «автором Лелии», и еще недавно одна дама или девица, преподносившая в одном дамском клубе реферат о женских типах Жорж Санд, назвала, увы, «Лелию» «самым лучшим романом писательницы».

Написана «Лелия» странным и прекрасным языком, местами невыносимым для нас по своей напыщенности и риторичности, местами удивительным. Некоторые страницы, особенно описания, достойны занять место в хрестоматиях (и это относится как к первой, так и ко второй версии романа). Таковы: описание монастырского кладбища; звездной ночи, смены ночи днем и восхода солнца, наблюдаемых с вершины горы; все эти отдельные эпизоды под названием «Contemplation», «Les Morts» и т. д. были, перед вторым изданием, отдельно напечатаны в Revue des deux Mondes;[268] такова сцена y гробницы (списанной с действительной гробницы в Ормессоне в одном саду, где бывала Жорж Санд) и ночная сцена со Стенио. Таковы, наконец, главы «Dieu» и «Lélia au rocher»[269], поразительные по смелости и мрачности пессимизма, и уже, наверное, никогда не попадущие в хрестоматии. Монастырские воспоминания Авроры Дюпен сказываются в «Лелии» во многих местах и отличаются удивительно тонко и нежно переданным настроением, той мечтательной грустью и поэзией безотрадности, покорности и отречения, которые владели душою Авроры в те времена, когда она проводила целые часы то на монастырском кладбище, то во дворике, сплошь вымощенном надгробными плитами, с полуистертыми изображениями черепов и костей вместо всякой надписи.

Мы не разбили нашего разбора «Лелии» на две части и не говорим отдельно о втором издании, чтобы не нарушать цельности впечатления и не утомлять читателя, возвращаясь к одному и тому же предмету дважды. В своем месте мы лишь укажем подробнее, под какими впечатлениями и настроениями переделался роман в 1836 г., и какие из этих впечатлений сильнее отразились на новой версии.

Для нас роман 1833 г. интереснее и как цельное, органически создавшееся художественное произведение, и, с точки зрения чисто психологической, как отразивший наиболее ярко тревожное, мрачное и опасное настроение Жорж Санд в 1832 и начале 1833 года.

Из других произведений этой первой половины 1833 г. тем же пессимизмом отличается и «Лавиния»[270] или «Старая история», прелестнейшая из прелестных повестей Жорж Санд, происходящая в Пиренеях и полная отголосков пережитых печальных дней, не тех дней, когда сама Аврора Дюдеван узнала среди чудной и дикой природы Пиренеев всю радость истинной любви, a тех позднейших горьких минут, когда она мало-помалу разочаровалась в своем счастье и после целого ряда печальных наблюдений навеки простилась со своей первой любовью, как Лавиния навеки расстается с некогда любимым сэром Лионелем. Вся повесть проникнута глубоко безотрадным убеждением в тщете и непрочности самых искренних чувств, в бесполезности жертв ради любимого человека, в невозможности вернуть ни единой минуты улетевшего светлого счастья. «Лавиния» так же свежа и по сей день, как «Лелия» устарела, и принадлежит к перлам в бесконечном ряду повестей Жорж Санд. Ее всегда можно перечитывать с одинаковым удовольствием. Нам думается, что эта цельная и художественно-правдивая вещица должна непременно попасть в число Oeuvres choisies de George Sand, если будет когда-либо сделано такое издание. Думается также, что она родилась в 1833 году столько же под впечатлением только что пережитых разочарований и измен, горького сожаления о случившемся – может быть, даже и о собственной изменчивости, – сколько и невольного сравнения и воспоминания о той первой, чистой, «платонической любви в течение 6 лет, которая никогда не вернется».[271]

Мы видели, что Сент-Бёв был приятно поражен, когда, познакомившись с «Лелией» в рукописи, убедился, что Жорж Санд читала и любила «Оберманна». По всей вероятности, он и уговорил молодую романистку написать что-нибудь об этом мало оцененном со времени своего первого появления в 1804 г. романе, значение и достоинства которого он сам старался разъяснить и указать публике. Жорж Санд и поместила небольшую статью об «Оберманне»[272] в майской книжке Revue des deux Mondes; статья эта свидетельствует о глубоком сочувствии пессимистически настроенной Жорж Санд к Сенанкуру и его печальному герою, одному из представителей бесчисленного потомства Гамлета, родственнику по духу Вертеру, Рене, Гарольду и... Лелии, но написана статья вяло и местами риторично,[273] а мысль автора выражена недостаточно ярко, так что тот, кто сам не читал «Оберманна», недостаточно ясно отдает себе отчет в родовых чертах Оберманна, общих для него и для других героев с «раздвоенной душой», и тех индивидуальных особенностях, которыми он отличается от своих старших и младших братьев по духу. Между тем, именно эту задачу и поставила себе Жорж Санд.

«Кора» и «Гарнье», две вещицы, написанные в 1833, вполне заслуживают пребывать в забвении, и могут легко быть предъявляемы, как образцы писания не по вдохновению, а из-за денег. «Гарнье» вдвойне плох, и вероятно потому, что романистка старалась быть веселой, когда у нее на сердце скреблись кошки, и быть остроумной, к чему у нее не было никакой способности, и если о чем Делатуш и мог сказать «pastiche», то это именно о языке и манере этой повестушки, тяжелой из-за желания быть легкой, и скучной и пошлой из-за желания быть веселой. «Кора» появилась в начале 1833 г., а «Гарнье» напечатан лишь в начале следующего.

Остальные произведения 1833 г. написаны уже под совсем иными впечатлениями, чем «Лелия», «Лавиния» и статья «Оберманн». Конец этого 1833 года озарился таким ярким и счастливым светом, что его можно назвать «воскресением души» Авроры Дюдеван. То, что она испытала и пережила в эти последние месяцы 1833 г., было до того непохоже на чувства и мысли Лелии, что Жорж Санд сама не узнала себя, а о своем мрачном детище выразилась так (Письмо к Сент-Бёву от 8 октября 1833 г.):

«Кажется, что я богохульствовала против природы и Бога в «Лелии». Бог, который добр и которому нечего мстить нам, замкнул мне уста, возвратив мне юность сердца и принудив меня сознаться, что Он вложил величайшие радости в нас самих»…

Поводом и причиной такого морального и умственного переворота было ее знакомство и любовь к Альфреду де Мюссе.

ГЛАВА VIII[274].

– Литература эпизода «Санд-Мюссе».

– Легенда.

– Альфред де Мюссе, как поэт и человек.

– Завязка романа.

– Фонтенбло.

– Путешествие в Италию.

– Венеция.

– Болезнь Жорж Санд и Мюссе.

– Пиетро Паджелло.

– Легенда и история.

– Отъезд Мюссе.

– Пребывание Жорж Санд в Венеции.

– Путешествие в Альпы.

– Возвращение в Париж.

– Осень и зима 1834-35 года.

– Бегство в Ноган.

– Позднейшие отношения.

– Последние встречи.

1833-1835.

Всякий из нас видит по-своему, слышит по-своему, обоняет, осязает по-своему. Между нами на столе стоит стакан с вином, но вы и я иначе смотрим на него и видим его, и вино в нем вызываете совсем различные вкусовые ощущения у каждого из нас, и передать друг другу, как мы его видим, какой у вина вкус, мы никогда не сможем. Мы довольствуемся обманом слов, и когда каждый из нас сказал, что стакан прозрачен и блестит, и что вино сладко или сухо, – мы воображаем, что он прозрачен для нас одинаково, что оно сладко одинаково, что эти слова точно подходят к тому впечатлению, которое каждый из нас воспринял, и что эти впечатления одинаковы и одинаково отразились в сознании. И мы воображаем, что мы понимаем друг друга. А мы только обманулись словом, той жалкой иностранной разменной монетой (как уже давно заметил какой-то умный человек), которая никогда не может вполне соответствовать настоящей ценности ваших денег – идей, а лишь пытается приблизиться к ней. И вот когда уже такое ничтожное, внешнее, материальное явление, как вид стакана и вкус вина, совершенно иначе отражается в двух сознаниях, является причиной разных впечатлений, чувств, оттенков мысли, розни вообще в двух человеческих душах, то насколько же эта рознь оказывается глубже, выступает резче, насколько маленькое несходство впечатлений влечет за собой большее несходство в процессах, происходящих в сознании, когда дело идет не о явлении внешнего мира, а о нашей внутренней, психической жизни. То, что меня выводит из себя, больно поражает, – вас оставляет спокойным; то, что я называю любовью – вовсе не любовь, а только дружба по-вашему; даже то, что мы оба называем горем или неприятностью, радостью или счастьем – все это для каждого из нас совсем иное, несходное, и в точности передать другому свои мысли, чувства, оттенки чувства, ощущения никто и никогда не может. Мопассан удивительно глубоко понимал это, когда говорил в «Одиночестве»:

«Великое мучение нашего существования происходит оттого, что мы вечно одиноки, и все наши усилия, все наши действия направлены лишь на то, чтобы избавиться от этого одиночества... Я говорю с тобой, ты слушаешь меня, и мы оба одиноки, мы идем бок о бок, но мы одиноки... И я напрасно стремлюсь отдаться весь, открыть все двери моей души, я не могу передать всего себя. Я сохраняю в глубине, в самой глубине, тот тайный уголок моего «я», куда никто не проникает. Никто не может открыть его, проникнуть в него, потому что никто ни на кого не похож, потому что никто не понимает никого»...[275]

Но мы не хотим верить этому, видеть этого, мы упорно и с понятным отчаянием добиваемся того, чтобы нас поняли, мы стремимся выйти из своего я, разорвать эти узы, войти в настоящее общение с другими душами. И мы говорим, пишем и проповедуем, и убеждаем, и дружимся, и любим, – и верим, что всем этим мы достигаем духовного общения, единения с другими душами. Особенно когда мы любим. Тогда мы особенно легко обманываемся словами и точно жаждем обмана. Ты мне сказала: «я люблю тебя» – и я счастлив и воображаю, что эти слова так же звучат в твоей душе, как в моей, что они для меня и тебя значат одно и то же. Мы даже клятвенно и страстно уверяем друг друга, что это именно так. Фразы вроде: «Я тебя так же страстно люблю, как ты меня». «Я испытываю то же самое, что и ты», – так и сыплются с уст любящих. Так же, то же самое! Жалкие безумцы! Кто это взвесил, измерил, кто сказал вам, что даже это слово «так же» одинаково действует на слуховые нервы того и другого? Человек не может выйти из своего я, отрешиться от своих глаз, своих ушей, нервов, мозга, он их вечный раб, он закован в них, как в непроницаемую броню, – и кругом него такие же, как в скорлупу заключенные в свои индивидуальности, людские души. И они-то воображают, что понимают, знают друг друга!

Нельзя отрицать, что оттенков этой разницы между индивидуальностями бесконечное множество, что бывает известное сходство натур, и что сходство воспитания, вкусов, а особенно одинаковый способ выражать словами наши мысли и чувства ведет к тому, что к одним людям мы чувствуем себя ближе, от других дальше, с одними сходимся медленно, к другим чувствуем почти внезапную симпатию. Но тут-то и опасность. Симпатия, дружба, стремление к ней, – они-то легче всего и заставляют нас забывать о том, что полного единства, тожества быть не может. А что такое наша любовь, как не одна непрерывная мечта о таком тожестве, единстве, жажда его и вера в него. И чем сильнее вера – тем горше сомнение, отрезвление, разочарование, и чем глубже любовь – тем больнее сознание, что «чужая душа потемки». А к этому сознанию все приходят рано или поздно. Как же не радоваться за тех, кто к нему еще не пришел, как не благословлять судьбу за то, что она всякому дает хоть год, хоть неделю этого блаженного самообмана, этой веры в единение с другим духом, необходимой для всякого жаждущего жизни духа? И как не удивляться, что все-таки и несмотря на все, люди еще любят друг друга, бывают счастливы?

А между тем, одной из наиболее часто встречающихся человеческих странностей – и странностью, наиболее поражающей всякого серьезного наблюдателя людских дел и страстей – является наша привычка удивляться или отыскивать глубокие причины тому, что друзья, любовники или супруги расходятся. Тогда как человека, хоть немного задумывающегося над своей и чужой жизнью, гораздо более должен поражать факт, что люди сходятся, что у каждого из нас бывают минуты или годы почти полного духовного единения с другими, чуждыми душами, что еще встречаются в жизни многолетняя дружба, счастливая любовь, вообще – счастье в том или ином виде.

И никогда не приходится так часто наталкиваться на эту странную привычку, как в тех случаях, когда в разговорах или книгах речь заходит о романах, счастливых или несчастных (а какой роман не несчастен?!), в жизни великих или выдающихся людей. И всегда одна и та же песня: «Как это случилось, что они разошлись? Что за причина разрыва? Кто виноват?» А надо бы восклицать: «Как это такие несхожие индивидуальности сошлись? Что за удивление, что они полюбили друг друга? Как судьба милостива, что она дала им, хоть короткое, хоть отравленное счастье!» Причин разрыва искать нечего: они во всем.

Переходя, в частности, ко всем романам в жизни Жорж Санд, мы по отношению к ним со стороны биографов и публики наталкиваемся именно на эту удивительную привычку и на тот курьезный способ суждения, о котором мы говорили еще во вступительной главе нашей книги: способ суда и осуждения. Чуть речь заходит о какой-нибудь психологической коллизии или, говоря точнее, о каких-нибудь человеческих отношениях, в основе которых лежит то или иное чувство, – мы все тотчас обращаемся в судей, а чаще всего в прокуроров, и тотчас должны обвинить и осудить ту или другую сторону.[276] Биографы Жорж Санд, разумеется, оправдывают ее, и точно так же, разумеется, биографы Мюссе или Шопена обвиняют ее. И вечно, вечно этот суд! А между тем, именно в любовных историях Авроры Дюдеван ко всему прочему присоединяется еще то усложняющее обстоятельство, что и сама героиня, и почти все герои были люди выдающиеся, таланты, гении, – значит, натуры вдвойне, в сто раз более индивидуальные, чем всякий из нас, иначе впечатлительные, по-своему думающие, по-своему чувствующие, еще более рознящиеся от других людей, еще более закованные в броню своей личности. Чего же удивительного, что все эти жизненные романы Жорж Санд оканчивались несчастьем той или другой, или вернее, обеих сторон. Разумеется, – как это и всегда бывает, – более несчастной в каждом данном случае оказывалась сторона более любившая, что в обыденных любовных историях выпадает почти всегда на долю женщины, но что в любовных историях Жорж Санд часто выпадало и на долю героев – тех из них, которые были слабее, или любили сильнее.

В любви совсем особый и очень странный кодекс. В любви всегда прав тот, кто меньше любит, и всегда виноват тот, кто больше любит. Или, вернее: победа всегда на стороне того, кто уже не любит, еще не любит или вовсе не любит. И чем больше вас любят; чем преданнее, беззаветнее; чем неспособнее тот, кто вас любит, скрыть от вас хоть малейший оттенок своей мысли, хоть сколько-нибудь защитить свою душу от вас – тем вы к нему относитесь небрежнее, жестче, презрительнее. То, что вас восхищало бы и казалось бы высшим счастьем, если бы вы сами любили, – теперь кажется вам несносным, надоедает вам, злит, выводит из себя. Вы способны ненавидеть этого человека, вы смеетесь над ним. И чем он или она лучше, тем вы хуже. Он вам пишет от всей души, не скрывая ни единого шага, желая точно вновь и вновь отдать вам всю свою душу, всего себя, чувствуя вечную потребность все рассказать вам про себя, чтобы вы все знали, – вам несносны эти длинные письма, вы их читаете небрежно, кое-как, через строчку. Он стремится вас видеть, он говорит вам, что без вас он тоскует день и ночь, – это кажется вам малодушием, навязчивостью, бестактностью, посягательством на вашу свободу, доказательством его слабости и отсутствия серьезных интересов в его жизни. Он вас любит бескорыстно и самоотверженно, ничего не требуя в ответ, – это кажется вам унизительным для него, отсутствием гордости и чувства собственного достоинства. Он теряет терпение, страдания заставляют его сбросить с себя маску, он говорит вам сумасшедшие, страстные слова, – вы возмущены, вы в негодовании: он неделикатен, груб, низменная натура, он вам навязывает свою особу, а вы этого вовсе не желаете. Одним словом, всегда, всегда он виноват, а вы правы. Но если он, или она уже, или еще, или вовсе не любит, а любите вы – тогда все наоборот! Тогда вы пишете письма, вы навязчивы, вы неделикатны, это у вас нет чувства собственного достоинства, вы надоедаете своим грустным лицом, письмами, посещениями, вопросами, заботами, той бесконечной любовью, которая сказывается во всяком вашем слове, жесте, взгляде, поступке. Вы, вы виноваты, – а он или она правы. Vае victis!

В жизни Жорж Санд любовных историй было много. Увы, слишком много – и, может быть, ничто так не заставляло предполагать или видеть проповедь безнравственности в ее написанных романах, как именно этот факт, – хотя героини ее почти все отличаются совсем не тем характером и темпераментом, каким отличалась сама Аврора Дюдеван. Враги Жорж Санд постарались изобразить этот темперамент и характер самыми черными красками. Друзья и биографы, как мы уже указывали, или лицемерно обходили молчанием, или подыскивали всякие увертки, чтобы сказать несколько таинственных слов о том или другом событии или черте в жизни своей героини. Теперь мы вновь скажем, что положительно не находим нужным подыскивать все те «смягчающие вину обстоятельства», без которых как будто нельзя обойтись, говоря о любовных историях Жорж Санд. Жорж Санд была личность совершенно исключительная, гениальная, к ней немыслимо применять мерки общепринятой морали, как смешно было бы применять их к Байрону или Лермонтову. Если в каждом из нас недостатки тесно связаны с достоинствами, и всякая черта характера почти неотделима от других, то это особенно ясно сказывается в натурах крупных и исключительных.

Прежде чем прийти к безмятежно объективному спокойствию философа и той гармонии духа, которая нас поражает и восхищает в Гёте, этот гениальный человек провел бурную молодость и жизнь, полную самых разнообразных столкновений и приключений. Судьба точно постаралась дать ему все изведать, всем насладиться, все испытать, собрать звуки, краски отовсюду. И читая повесть его жизни, видишь, что, может быть, добрую службу сослужили ему в этом и известное легкомыслие, и почти беспримерный эгоизм в отношениях и с друзьями, и с любившими его женщинами. Несомненно, что многим из тех, кто послужил таким объектом для испытаний и изведований всеобъемлющего ума поэта – горько пришлись эти опыты. Но теперь, по прошествии столетия, сокрушаться об участи прототипа Лотты или Лили – странно. За человека-Гёте грустно, и больно за человека-Шарлотту, но очень прискорбно было бы, если бы Гёте-поэт не испытал этой любви в юности. В истории развития этого великого духа этот эпизод был необходим. Точно также мы были бы смешны, если б стали сокрушаться над разными любовными историями Гейне или Мюссе, Пушкина или Байрона. Почем мы знаем, что каждая из них оставила в душе художника, что прибавила к его внутреннему росту, какими неведомыми путями и в какую сторону направила в данную минуту его мысль, весь ход его душевной жизни? Все, всякая из них была необходима, все эти эпизоды, смысл и значение которых скрыты от действующих лиц, от окружающих их, от современников – все это необходимые моменты в жизни каждой такой выдающейся личности и, несомненно, служат для высших целей. Только мы их не знаем. Никто из нас не может никогда знать, от каких чисто внешних, случайных встреч, столкновений, впечатлений зависят перевороты в нашей духовной жизни и к чему они приводят. Никто не может ручаться, как самый внешний, мелкий эпизод жизни, – положительно и прямо, или отрицательно и по закону противоречия, – отзовется во внутренней жизни. Нет человека, факта, встречи, которые были бы не нужны для развития и хода вперед каждого из нас. Тем более все они необходимы, нужны, а потому и законны в жизни всякого гения или выдающейся личности. Потому, отбросив в сторону все общепринятые точки зрения и суждения, мы говорим, например, и обо всех личных романах Жорж Санд с совершенным спокойствием историка, и для того, чтобы заранее напугать добродетельного читателя, скажем прямо, что на обыкновенную женскую жизнь более чем хватило бы и десятой доли всех этих любовных историй, но нам Жорж Санд от этого не кажется ни безнравственной, ни даже нисколько не умаляется, как великая душа. Страсти, влечения и события жизни, ими вызываемые – это одно, а основная высота душевного строя, неуклонное стремление этой души к правде и свету, постоянное совершенствование (и часто именно благодаря этим будто бы падениям или помехам), – неукоснительное шествие духа все выше, все ближе к идеалу высшей правды, красоты и добра – это другое. Великая душа живет не так, как мы, маленькие, скромненькие души, история ее развития часто бывает рядом поражений и побед, борьбы, отчаяний и ликований, жгучих сомнений и восторженной веры. Важно, чтобы поступательное движение духа не останавливалось, а как надлежит ему совершиться: плавно и постепенно, или скачками и per aspera ad astra – об этом судить не нам, a разве причине всего гениального и божественного в людях.

Романов в жизни Жорж Санд было слишком много, и несомненно, что большую роль играл в этом ее увлекающийся, страстный темперамент, унаследованный ею от отца и матери, и ее вечно жаждавшая новых впечатлений натура. Но также несомненно, что Жорж Санд могла бы сказать то, что сказала ее знаменитая приятельница Мари Дорваль про себя: «Разве нас увлекает чувственность? Нет, это жажда чего-то совсем иного. Это безумное желание найти истинную любовь, которая вечно манит и ускользает».[277] A главное, мы не беремся сказать – была ли возможна Жорж Санд без всех этих романов, была бы она тем выходящим из ряду явлением духовного порядка, если отбросить из истории развития ее души все эти увлечения, падения, отчаяния, порывы и раскаяния?

Может быть, никого Жорж Санд так страстно не любила, и никто ее так искренне не любил, как Альфред де Мюссе, а любовь эта внесла горе и страдание и в ее, и в его жизнь. Эту грустную историю рассказывали уже десятки раз, серьезно и сатирически, спокойно и с пеной у рта, друзья и враги, в прозе и стихах, просто – и с беллетристическими вымыслами. Не считая всех пересказов этой истории во всевозможных курсах литератур, статьях и биографиях, где о ней говорится мимоходом, укажем, что специально на ней останавливались и ею занимались: Поль де Мюссе, виконтесса де Жанзе, Линдау, Арвед Барин, Кертбени, Сент-Бёв, Максим Дюкан, Спульберк де Лованжуль, Кабанес, Морис Клуар, Мариетон, Бриссон, Рошблав, Никс (в своей биографии Шопена), Георг Брандес, Миркур, мисс Берта Томас и т. д. Укажем, что эта история послужила темой для «Исповеди сына века» Мюссе, «Elle et Lui» Жорж Санд, «Lui et Elle» Поля де Мюссе, «Lui» Луизы Коле, что существует целый бесчисленный ряд самых неприличных памфлетов и quasi-сатирических книжонок, где эта история, а особенно личность Жорж Санд изображалась самым отвратительным образом. Таковы статьи Понмартена, Бабу и Барбэ д'Орвильи, таковы «Eux, drame contemporain par Moi» (Alexis Doinet), «Eux et Elles – histoire d'un scandale» par M. de Lescure, «Les amours d'un poète, idylle en 4 colonnes» (приписывалось однофамильцу Делатуша, но это было опровергнуто редакцией «Gaulois», где этот памфлет впервые появился), и, наконец, «Lelia ou la femme socialiste, poème en quatre nuits» и «Songe de M-me Sand, pour faire suite au songe d'Athalie» par Alexandre Dufaï, – верх того, что может себе позволить даже самый беззастенчивый писака. Если мы прибавим, что, начиная с «Лелии»,[278] в целом ряде произведений самой Жорж Санд мы найдем отголоски ее знаменитой венецианской поездки, и что многие из них в те годы и написаны («Личный секретарь», «Письма Путешественника», «Альдо-Рифмач», «Орко», «Ускок», «Маттэа», «Мозаисты», «Последняя Альдини»), что отголоски итальянского путешествия слышатся в «Габриэле», в первой части «Консуэло» и во многих других произведениях Жорж Санд; что, со своей стороны, Мюссе лучшие свои лирические стихотворения («Ночи», «Воспоминание», «Письмо к Ламартину», «Моему брату, возвращающемуся из Италии» и т. д.) написал по приезде из Италии, и что итальянские воспоминания навеяли ему и «Лорензаччио» и другие драматические произведения, – то мы даже из такого беглого перечня увидим, что этот наделавший и в свое время, и в самые последние годы много шума роман между двумя поэтами имел большое значение для литературы, и по одному этому невольно останавливает внимание критика.

Но вследствие указанного обилия малодостоверных и просто апокрифических рассказов о нем, а особенно о событиях итальянской поездки, история этой любви сделалась, и до самого последнего времени оставалась легендой, и, как во всякой легенде, все истинные факты прикрашены и искажены в ней до неузнаваемости. Имена Мюссе и Жорж Саид у всех на устах, но почти никто не знает правды. Как мы уже не раз указывали, причиной тому удивительная недобросовестность и многоречивость врагов Жорж Санд и боязнь друзей говорить просто и прямо о таких вещах, о которых, в сущности, все слыхали. Они молчали или туманно намекали, а враги рассказывали разные небылицы. А главное – друзья и биографы обеих сторон почему-то тщательно старались замалчивать даже имя героя противной стороны. «Никто из их окружающих не сообразил, что, умаляя другого, тем самым умаляют и собственного героя» – справедливо замечает Арвед Барин в своей «Биографии Мюссе». Между тем, все те беспристрастные люди, которые имели случай узнать всю эту историю на основании подлинных документов, пришли к заключению, что истина, рассказанная открыто, послужила бы к чести обеих сторон. Эд. Гренье[279] прямо это утверждал. Еще определеннее высказывался об этом известный библиограф и знаток литературы, автор монографий о Бальзаке и Готье – виконт де Спульберк, который в числе своих бесценных библиографических сокровищ владеет и всеми бумагами Сент-Бёва, его перепиской с Жорж Санд, несколькими письмами Мюссе к Сент-Бёву, а также громадным количеством документов и писем самой Жорж Санд. Г. Спульберк уже давно и не раз высказывал в печати убеждение, что если бы была обнародована подлинная переписка Мюссе с Жорж Санд и письма ее к Сент-Бёву из той же эпохи, то это «не только не повредило бы памяти этих двух великих имен»,[280] но что эти письма «своей правдивостью, искренностью еще увеличили бы очарование великого имени Жорж Санд, ничего не отняв от мира, в котором пребывает ее память».[281] В данную минуту г. де Спульберк исполнил свое давнишнее желание способствовать всеми силами обнародованию этой переписки, напечатав ту часть своей монографии «История произведений Жорж Санд», в которой он, на основании имеющихся у него документов, рассказывает «Истинную историю романа Она и Он». И он поступил тут совершенно согласно с желанием обеих заинтересованных сторон, ибо если из обнародованных Арвед Барин, и гг. Гренье и Мариетоном писем Мюссе видно, что Мюссе непременно желал поведать миру историю своей любви к Жорж Санд и тем возвеличить и прославить имя своей возлюбленной,[282] то, с другой стороны, и Жорж Санд всегда желала и устно и письменно не раз выражала «формальное желание однажды представить публике письма его и ее» и тем «оправдаться, по крайней мере, в трех из главных возведенных на нее обвинений».[283] Ныне, в 1898 г., это обоюдное желание двух поэтов хоть отчасти исполнено: напечатаны письма Жорж Санд к Мюссе и к Сент-Бёву, часть писем самого Мюссе и часть писем ее к Паджелло, а также масса всевозможных других документов, относящихся к этой истории.[284] Благодаря всем этим документам, различным устным указаниям и возможности пользоваться несколькими письмами доктора Паджелло к третьим лицам, совершенно неизвестными публике и чрезвычайно важными по своей трезвой правде и подкупающей искренности, мы могли ко всему имеющемуся в печати громадному материалу отнестись уже не только лишь как к подспорью, но и вполне критически.

Жорж Санд познакомилась с Мюссе незадолго до выхода в свет «Лелии». Весь литературный мир Парижа был заинтересован этой восходящей звездой, и к желанию познакомиться с автором горячо написанной «Индианы» и поэтичной «Валентины» присоединялось любопытство увидеть ту оригинальную, чуть не эксцентрическую женщину, о которой уже ходили целые легенды, ту красавицу, которая успела уже покорить сердца и строгого Сент-Бёва, и пессимиста Делатуша, и непримиримого Гюстава Планша.

Не менее популярен был тогда и Мюссе, автор наделавших столько шума «Сказок Испании и Италии», «Баллады к луне», «Намуны» и т. д. Мюссе, которому не минуло еще 23 лет, был тоненький белокурый юноша с нежным цветом лица и задумчивыми, красивыми глазами, взгляд которых, однако, часто бывал дерзок, чтобы не сказать более.[285] Несмотря на такие юные годы – творец «Намуны» и «Порции» был далеко уже не новичком ни в литературе, ни в жизни. По внешности это был изящнейший денди, безукоризненно одетый по последней моде, баловень великосветских дам и представитель золотой молодежи, удовольствия и времяпровождения которой он разделял с утра до вечера, начиная с завтраков и прогулок на Итальянском бульваре и кончая раутами и балами у какой-нибудь из представительниц Сен-Жерменского предместья, хотя такое времяпровождение не только мешало ему работать, но было просто и не по средствам ему, так как состояния своего у него не было, но зато было влечение ко всему аристократическому.[286]

Правда, что время с вечера до утра любимец дам Сен-Жерменского предместья нередко проводил в компаниях, ничего общего ни с аристократизмом, ни с добродетелью не имеющих, и совершенно правы те его биографы, которые отмечают, что уже в те юные годы Альфред де Мюссе обнаруживал, увы, такое знание всевозможных парижских трущоб и общественных подонков, какое редко встречается и в более зрелом возрасте. Всех читателей «Андалузских баллад», «Каштанов из огня», «Меж чашей и устами» поражала в юном авторе, наряду с яркими поэтическими образами, редкой наблюдательностью и ранней проницательностью – его глубокое разочарование, раннее знание жизни и на редкость раннее знакомство с мрачными и порочными ее сторонами. Брат-биограф изо всех сил старается убедить этих читателей, что все это-де «только поза», притворство, что все это писано, как говорится, «из головы», а что автор в те годы был благонравным и невинным мальчиком, жившим под крылышком маменьки, никуда без ее ведома не отлучавшимся, а потому и не могшим при своем писании «вспоминать» ничего иного, кроме разве «уроков» да школьной скамьи, которую он едва оставил. Пауль Линдау,[287] при всей любви к своему герою, нашел, однако, нужным показать всю шаткость подобных утверждений. Он говорит: «Но разве нельзя возразить, что инстинкты этого неиспорченного младенца все-таки весьма поразительны, что они все сводились к одному и тому же, – к тому, что, если употребить самое сильное выражение, называется испорченностью. Я признаю себя свободным от филистерской чопорности, и я бы не упрекнул юного поэта за то, что он иногда отступал от пути добродетели и, из прихоти или по каким-либо другим причинам, заходил на те тропинки, которые добродетель считает запрещенными. Но когда я замечаю, что поэт только по этим грязным дорогам и странствует, что его фантазия только такие места и разыскивает, которые порядочным обществом обходятся, и что он тут обнаруживает такое «знание местности», которое при его юном возрасте просто ужасает, – тогда мне становится затруднительным представлять себе этого белокурого юношу тем невинным младенцем, которого оберегает нежность матери. Тогда мне ничего не остается, как с горьким сожалением высказать убеждение, что этот удивительный талант так же рано созрел, как и испортился...» Но Поль де Мюссе в своей близорукой погоне за монтионовски-буржазной добродетельной репутацией брата находит нужным утверждать, что и впоследствии автор «Ролла», «Исповеди сына века», «Лорензаччио» и т. д. все оставался таким же невинным младенцем, не видавшим в жизни ничего, кроме маменькиной гостиной и бальных зал. Поль де Мюссе вооружается против одного очень верного замечания Тэна и восклицает: «Не понимаю, почему Тэн... представил Альфреда де Мюссе бродящим по вечерам по самым гадким улицам Парижа. Ничто не может быть более неверным. Мюссе ненавидел клоаки и только в карете проезжал мимо них!»,[288] и затем он посвящает несколько энергичных строк по адресу разных, будто бы неправдоподобных, воспоминаний и россказней о Мюссе. Нет сомнения, что «воспоминания о Мюссе», вероятно, так же часто грешат против истины, как все воспоминания на свете, но как согласовать это абсолютное отрицание того, что Мюссе знал разные трущобы, кабачки и притоны, с собственными его описаниями их, например, в «Исповеди сына века», или со следующими словами из его посмертных тетрадей:

«Между завсегдатаями кабачков есть веселые и румяные; есть и бледные и молчаливые. Какое зрелище тягостнее страдающего развратника? Я видал таких, смех которых заставляет вздрогнуть...»

и т. д.[289] Неужели все это взято не с натуры? Неужели в правдивости и реальности этих описаний мы должны опять-таки видеть только «поэтическую вольность» и «позу», как и в «Сказках Испании и Италии»? Как странно, что многие из биографов Мюссе желают во что бы то ни стало изображать его, как какого-то салонного фатика, вечно затянутого и вечно думающего лишь о соблюдении светских приличий. Как ни страдал Мюссе вышеуказанным пристрастием к дендизму, и как ни велики были его недостатки и пороки, губившие его физическое и нравственное здоровье, – но это был настоящий поэт, который инстинктивно следовал совету Гёте:

Greift nur hinein ins volle Menschenleben.

Ein Jeder lebt's, nicht Vielen ist's bekannt,

Und wo Ihr's packt, da ist's interessant.

Стоит вспомнить, что сам Мюссе говорил в своем: «Poète et prosateur» о поэте:

«Малейшее существо, ничтожнейшее создание возбуждают его любопытство одним тем уже, что существуют. Великий Гёте бросал перо, чтобы рассмотреть камешек, и разглядывал его по целым часам. Он знал, что в каждой вещи заключается чуточка тайны богов. Так поступает поэт, и даже безжизненные существа кажутся ему немыми мыслями... Видеть, чувствовать, выражать – вот его жизнь. Все с ним говорит, он беседует с былинкой. Из всех очертаний, поражающих его взоры, даже в самых уродливых он почерпает и питает непрестанную любовь к высшей красоте. Во всех чувствах, которые он испытывает, во всех деяниях, которых он бывает свидетелем, он ищет вечную истину»...

Человек, который бы не видел ничего, кроме салонов разных герцогинь и только «в карете» проезжал бы мимо всей грязи жизни и всего ее разнообразия, наверное, не написал бы никогда ни таких потрясающих страниц, как заключительная сцена «Ролла», ни только что упомянутых, полных глубокого трагизма, сцен в таверне из «Исповеди», ни выше приведенных слов: «Между завсегдатаями»... Ни, наконец, всем известных, глубоко скорбных строк в «Письме к Ламартину»:

„C'était dans une rue obscure et tortueuse

De cet immense égout qu'on appelle Paris;

Autour de moi criait cette foule railleuse"... и т. д.

Все благожелательные биографы не подозревают, как они этими своими защитами умаляют Мюссе и как человека, и как поэта.

В том-то и дело, что под наружностью этого великосветского денди и в то же время бесшабашного участника ночных оргий скрывалась душа горячая и страстная, чуткая, порывистая, откликающаяся на всякое явление жизни с силой, несвойственной обыденным людям, которую, «как лютню, забытую на стуле, всякий ветерок заставлял звучать»,[290] – настоящая душа поэта со всеми ее слабостями и великими качествами. Мюссе ни к чему не мог относиться равнодушно: каждая мелочь, проходящая незаметно для всякого простого смертного, каждое впечатление внешней жизни, природы могли привести его в восторг или повергнуть в отчаяние. Всякая промелькнувшая в воображении мечта принимала для него почти реальный образ, разрасталась до громадных размеров, становилась действительностью – и, как действительность, мучила или радовала его. Еще с детства он проявлял самое страстное отношение к мельчайшим фактам жизни. В первых главах биографии Поль Мюссе рассказывает несколько интересных эпизодов и подробностей из жизни маленького Альфреда – необычайно характерных и для всей дальнейшей жизни его. Когда ему было, например, 3 года, ему подарили красные башмачки, которые он должен был надеть по случаю какого-то семейного торжества. Ребенок просто не мог дождаться минуты, когда ему наденут прелестные башмачки, и от нетерпения не мог спокойно стоять на месте, пока мать расчесывала его кудри. Наконец, чуть не со слезами он воскликнул: «Поторопитесь же, мама, мои новые башмаки станут старыми». И брат-биограф справедливо замечает: «Над этой выходкой тогда только посмеялись, но это было первое проявление того нетерпения наслаждаться и привычки торопиться жить (прожигать время), которые уже никогда не изменились и не успокоились». Поль де Мюссе приводит в этих первых (наиболее ценных) и в последних главах своей книги еще несколько таких фактов из детства и из зрелых лет Мюссе, которые показывают, какая это была страстная, нетерпеливая, сильно, почти болезненно чувствующая душа. Страдания других были ему невыносимы, и он спешил сделать все, что мог, для людей и животных, только бы избавить самого себя от невыносимого для него сочувствия, от сострадания в буквальном смысле этого слова, доходившего у него до болезненности, до потери спокойствия и сна. И в то же время, в минуты раздражения и запальчивости он способен был жесточайшим образом оскорбить любимого человека. От гнева или огорчения он так же легко терял голову, как от радости и счастья. В нем не было ни малейшей устойчивости, выдержки, самообладания. Он не умел немножко любить, спокойно хотеть, благоразумно ждать исполнения своих желаний. Он сам говорил про себя: «Je ne suis pas tendre; je suis excessif». Он был индивидуалист в самом лучшем и самом худшем значении этого слова. Брат его говорит: «во всем это был человек самый независимый, весь во власти своих впечатлений и управляемый своей фантазией. Постоянно случалось, что он выходил из дома с намерением идти в такое-то место и передумывал на полдороге»...[291]

«Независимый до упрямства, самостоятельный до противодействия всякому, даже самому почтенному авторитету, даже когда таким авторитетом являлся долг относительно самого себя, уважение к собственному таланту; без всякой путеводной нити, кроме собственной воли, собственных причуд и страстей, – он бурно промчался через жизнь, не желая остановиться ни пред какой преградой и не заботясь о том, чтобы хоть выработать силы, необходимые для преодоления выставляемых жизнью препятствий, или о том, чтобы восстановить потраченные силы. Он предпочитал, вместо того, чтобы отдохнуть, с трудом тащиться дальше, пока только возможно, а когда ему силы изменили, он упал и остался недвижим»... – вот какими словами характеризует Линдау жизнь и общий характер Альфреда де Мюссе. Так он жил, так и работал.

«Все, что называется правильностью и порядком, было ему противно. Когда он был в настроении, то случалось, что он дни и недели, иногда даже месяцы жил исключительно в умственном труде. Но затем следовали паузы, длившиеся недели, месяцы, даже годы, – паузы, в течение которых он ничего не делал, разве только изредка в какую-нибудь благоприятную минуту напишет какое-нибудь стихотворение «на случай», когда к тому представлялся повод. Недостаточное самообладание проявлялось и в этом, и даже в начале своей деятельности он тратил на разные пустяки драгоценные дни и недели. Упреки, которые он себе должен был делать, старался он заглушать развлечениями, которым предавался»...[292]

Ненависть ко всякой системе, ко всем авторитетам проявлялась у Мюссе и в его отношениях по общественным делам. Его живой, насмешливый, чисто галльский ум легко указывал ему смешные или слабые стороны там, где другие их вовсе не замечали. У него был тот утонченный вкус, который, как и излишне утонченный вкус гастронома, мешает безразлично поглощать всякие яства, грубые или дурно приготовленные. Все, что походило на общее место, банальную риторику, партийную узкость и партийную же нетерпимость и грубость, борьбу мелких честолюбий, прикрывающуюся высокопарными фразами или великими задачами, все кричащее, стадное, вульгарное – было ему невыносимо. Но это презрительное отношение к избитым клише и боязнь партийной узкости переходили у него в безучастие ко всем общественным делам, в индифферентизм и квиетизм, в то же время придавая ему подчас особую прелесть натуры духовно-единичной, гордой, независимой и индивидуальной. Он не принимал ни малейшего участия в великих политических, социальных и религиозных вопросах своего времени, и никакие события тех лет не вызывали его из постоянного пребывания в самонаблюдениях и личной жизни. Кругом него шла горячая борьба партий, создавались системы, старый отживший порядок вещей доживал свои последние дни, лучшие люди стремились каждый приложить руку к возведению нового здания, принести каплю своего меда, дурные и хорошие страсти волновали общество, троны падали и новые воздвигались, – Мюссе до этого не было дела. Линдау верно отмечает, что смена династий оставляет его равнодушным, тогда как хорошенькая шейка какой-то молодой девушки, привлекшая его внимание в театре, вызвала милое стихотворение «Une soirée perdue». Гибель Орлеанов, с которыми он с детства был связан узами истинной дружбы (он воспитывался с герцогом Шартрским, сыном Луи-Филиппа) тоже прошла для него совершенно незаметно. Казалось бы, 1848 и 1852 года могли бы вызвать хоть гнев или сожаление его, и таким образом отразиться в его поэзии. Ничуть не бывало, ему все равно. Он сам в шутку говаривал брату, что его интересует больше, как Наполеон I надевал сапоги, чем вся современная политика Европы.

Оттого ли, что эта замкнутость в заколдованном кругу личных чувств и интересов томила его, или оттого, что, как все поэтические души, Мюссе рано увидел грустное противоречие между нашими мечтами и действительностью, – но его чуть не со школьной скамьи стало мучить то «святое недовольство», которое в начале нашего столетия носило название «мировая скорбь»,[293] называлось затем и байронизмом и пессимизмом, которое живо и теперь, да, надо полагать, не умрет и никогда в людях. Как очень многие, Мюссе доходил иногда до глубокого отчаяния под влиянием своих безотрадных размышлений и, увы, искал забвения в вине и всяческом «одурманивании себя», как нынче говорится. Одним из распространенных заблуждений, одним из тех «слухов», которым не надо верить, но которым, тем не менее, охотно верит толпа читателей, ибо его поддерживают довольно упорно биографы Мюссе, – является мнение, будто Мюссе начал сильно пить после разрыва с Жорж Санд, и что, таким образом, она является причиной или поводом к развитию у поэта этой пагубной привычки, с течением лет обратившейся в порок. Несколько реже, но все-таки приходится слышать от людей, хорошо знакомых с историей жизни Мюссе, это же обвинение по адресу некой M-me дю Грозелье или Груазелье, той очаровательной незнакомки, о которой Поль де Мюссе сообщает весьма туманно, что она жила близ Парижа в Сен-Дени и была первой юношеской любовью Альфреда и первой женщиною, обратившей внимание на юного поэта, и о которой мы знаем, что она довольно жестоко сумела воспользоваться робкой любовью неопытного мальчика, как ширмами для отвода глаз света от другой, гораздо менее невинной любовной истории – одним словом, заставила Мюссе разыграть роль Фортунио из «Подсвечника» (первая мысль этой комедии зародилась у Мюссе как раз тогда). Оскорбленный и уязвленный юноша, убедившись, какую печальную роль его заставили разыграть, в порыве отчаяния принялся искать утешения в вине. И многие лица всю вину возникновения этой ужасной привычки взваливают на M-me дю Груазелье, – точно будто необходимым следствием любовной неудачи должно непременно явиться стремление «в винном тумане» искать забвения. Начнет пить тот, в ком к тому есть наклонность или тяготение от природы, и увы, в Мюссе мы ее видим с самого нежного возраста. Почти ребенком, гимназистом 17 лет, он уже мечтает постоянно о забвении в каком-бы то ни было тумане, в опьянении. 23 сентября 1827 г. он пишет своему другу Полю Фуше:

«Я пишу тебе, чтобы ты знал о том, как мне все противно и скучно... У меня нет мужества думать о чем-бы то ни было. Если б я был теперь в Париже, то я бы залил пивом или пуншем все, что еще во мне осталось порядочного. Это было бы для меня облегчением. Смертельно больным дают опиум, чтоб их усыпить, хотя известно, что их сон для них смертелен; точно также я поступил бы со своей душой...»[294]

Первой вещью, с которой Мюссе выступает на литературное поприще, является перевод «Исповеди англичанина, употреблявшего опиум»,[295] которую Мюссе озаглавил «l'Anglais mangeur d'щpium» и перевел довольно вольно. Но выбор сюжета указывает опять-таки на странно упорную мысль, преследовавшую тогда юного автора, – мысль об искусственном забвении среди каких бы то ни было наркотиков. И тот самый Линдау, который, говоря о возвращении Мюссе из Италии, утверждает, что именно с этой минуты, со времени разрыва с Жорж Санд, «начались периодические кутежи Мюссе», – противоречит, говоря это, тому, что сам проводит во всей своей книге. Так, сначала он совершенно основательно останавливает внимание читателя на этом первом произведении (стр. 26), замечая, что уже с 17-тилетнего возраста у Мюссе проявляется idée fixe: «искусственным образом заглушать горе алкоголем и опиатами» и хоть временно забываться от огорчений действительности. Затем прослеживает приведение в исполнение той «программы самоуничижения, которая в письме к Фуше является еще в неясных очертаниях», а в стихотворении «Les voeux stériles» уже «выражается с ужасающей определенностью» (стр. 57); далее очень метко указываете на то, что известные строки

Aimer est le grand point, qu'importe la maîtresse,

Qu'importe le flacon, pourvu qu'on ait l'ivresse.

«представляют собой как бы постоянно возвращающуюся характерную черту в произведениях Мюссе, для которого опьянение являлось целью, ради чего всякое средство являлось пригодным, всякий напиток хорошим» (стр. 70).

Но когда Линдау рассказывает историю самой любви Мюссе к Жорж Санд, то тут он запутывается в противоречиях. Так, он сначала упрекает Жорж Санд за то, что она полюбила Мюссе не сразу, не с самозабвением, а холодно «преподнесла ему свою любовь лишь в виде лекарства, дабы спасти его от пьянства и кутежей». Затем рассказывает, как Мюссе кутил во Флоренций и Венеции, – но, в конце концов, принимается утверждать, что все-таки Мюссе начал пить и кутить именно после возвращения из Италии. Читатель теперь сам разберется в истине, а мы полагаем, что всем вышесказанным всякие обвинения снимаются и с памяти Жорж Санд, и с памяти совершенно нам неизвестной M-me дю Груазелье.

Но тогда спрашивается: в чем же искать ключа и причины к возникновению и развитию у гениального поэта этой пагубной привычки? На какой почве могла вырасти она? Ответ, нам кажется, ясен: причина лежала в эгоизме, отсутствии воли, убеждений и широких общечеловеческих интересов – a совсем не во вреде, нанесенном, так сказать, извне. Байрон перенес в юности и позднее, в женитьбе, подобное же несчастье; горе, причиненное ему Мэри Чэворт, тоже наполнило его душу горечью и заставило усомниться в любви и верности, но его широкие взгляды и стремления, настоящий полет гения удержали его на высоте и не дали личному несчастью сокрушить его. A ведь Байрон был тоже певцом сомнений и личного разочарования. Но у Мюссе, кроме личных мотивов, не было иных, а Байрон был притом и певцом всякой свободы и освобождения. Оттого личные несчастья только помогли ему глубже чувствовать мировую скорбь, и не помешали и умереть ему не в преждевременной, дряхлой, бессильной бездеятельности, как Мюссе, а в расцвете сил и славы за свободу угнетенного чуждого народа.

Индивидуализм сгубил Мюссе, не дал развернуться его богатым дарованиям так, как они развернулись бы при более широких задачах и идеалах, при более обширных горизонтах в жизни и искусстве. Но этот же индивидуализм был тем скрытым магнетизмом, который неотразимо притягивал всех приближавшихся к Мюссе, друзей и знакомых, мужчин и женщин. В нем был избыток жизненности, бьющая ключом искренность и откровенность, постоянная потребность высказываться, как говорится, до конца, передавать свои мысли, чувства, отдавать свою душу. Брат-биограф очень удачно применяет к нему слова Манцо, биографа Тассо: «эти существа, одаренные чрезвычайной чувствительностью, невольно расточают сокровища своей души перед всяким, кто окажется пред ними. Движимые желанием нравиться, они доверяют свои мысли и чувства всякому, кто их слушает со вниманием, и даже равнодушно».[296] И вот все друзья и близкие Мюссе должны были вечно принимать живейшее участие в жизни Альфреда, выслушивать его, разделять его радости и горести, – он, как теперь говорится, отличался способностью внушать окружающим свои чувства и мысли, гипнотизировал их.

«Это были постоянные беспокойства, волнения, впечатления, – говорит брат-биограф в другом месте своей книги[297] – постоянная потребность в излияниях, задушевных разговорах, то с дядей Дезербье, то с братом. Он нас удерживал у камина, и мы так же не могли вырваться, как он не мог решиться нас отпустить. В его лихорадочные минуты приходилось беспокоиться заодно с ним, то отчаиваться, то смягчаться, а то опять возмущаться. Эти резкие переходы, эта чрезвычайная подвижность на редкость деятельной и чувствительной души становились временами утомительными для окружающих; но к этому утомлению примешивалось неизъяснимое очарование. Страсть и преувеличение заразительны. Приходилось поддаваться против воли, мучиться, восторгаться, постоянно возвращаться вновь и вновь к этим мучениям и восторгам, как к тем излишествам, от которых не можем отвыкнуть. Кто мне вернет эту беспокойную жизнь и часы этих чудных мучений?..»

И вот эта странная и страстная душа встречала на своем пути только светских куколок, восхищавшихся солью его эпиграмм, остроумием в шарадах, также и стихами его, но больше всего – ловкостью его в танцах и покроем его архимодных фраков и сюртуков. Эти изящнейшие, милые создания, на которых Мюссе искренне любовался в течение всей жизни, как любовался бы севрской куколкой или венецианской вазочкой, – иногда снисходили даже до флирта с юным поэтом. Или, вернее будет сказать, молодой баловень судьбы снисходил до игры в любовь с ними, делая вид, что попадался в сети очаровательных партнерок. Чуть не с 18 лет одна любовная история следовала в его жизни за другой. Вернее сказать – это был ряд приключений, более или менее интересных.

«Были и романтические, и в боккачиевском роде, некоторые даже возвышались до драматического. Нередко меня будили ночью, чтобы посоветоваться со мной о каком-нибудь вопросе крайней важности и осторожности. Так как все эти историйки мне сообщались под печатью секрета, то я должен их позабыть, но я могу заверить, что многие из них возбудили бы зависть в Бассомпиерах и Лозёнах...».[298]

Серьезного в этих «историйках», очевидно, ничего не было. Правда, Мюссе начал было серьезно привязываться к прелестной M-me дю Грозелье, но это было так мимолетно и, кроме горечи и обиды, не оставило никакого другого воспоминания в душе юного поэта. А с тех пор он никому не отдавал своего сердца. Да кому бы он его отдал? Разве среди всех прелестных героинь его бесчисленных «историек» его поэтическая, страстная душа могла найти то понимание, ту высоту настроения, тот душевный огонь, которые были в нем самом, то равенство духовное, к которому он стремился, хоть и инстинктивно?

И вдруг судьба столкнула его с другой такой же огненной, живой душой, с женщиной, не только не похожей на обыкновенных женщин, но даже среди окружавшего ее весьма неординарного кружка выделявшейся и умом, и широкими интересами, и общим полетом мысли и души, тем особым отпечатком глубины и простоты натуры, который немцы характеризуют словами «eine gross angelegte Natur». Прибавим, что Аврора Дюдеван была тогда в полном блеске своей странной и характерной красоты. В 1833 году Жорж Санд была тоненькой, миниатюрной брюнеткой, с оливково-бледным лицом, густыми темными кудрями, ниспадавшими ей на плечи, и поразительно большими, странно большими, как у индианки,[299] черными, без блеска, бархатными глазами. Это была не та уже несколько пополневшая красавица, которую Гейне в 1840 г. сравнивал с Венерой Милосской, и еще менее та строгая муза, которую большинство читателей знает по известной гравюре Мансо с портрета Кутюра. В 30-х годах Аврора Дюдеван, по ее собственным словам, была «худа, как щепка, и черна, как крот», но мы предпочитаем этому несколько оригинальному самоизображению тот портрет, который несколько позднее написал с автора «Маркизы» и «Лавинии» Шарпантье.[300] На нем Аврора Дюдеван изображена в черном шелковом платье, черной мантилье и с пучком красных цветов за ухом, настоящей маленькой испанкой, которую в те годы Аврора очень напоминала и типом и костюмом. Все в ней было оригинально, даже манера держать себя, чрезвычайно непринужденная, и сначала эта манера шокировала молодого денди, но это продолжалось очень недолго.

Жорж Санд тоже сразу поняла, что пред нею существо, отличное от всех, кого она до сих пор встречала, поэт не только потому, что он пишет стихи, но по всей своей натуре. Она лучше, чем кто-нибудь, могла знать, что такая натура одинока в жизни, непонятна людям, что ее несчастье именно в ее исключительности, душевной поэзии. В одном из прелестнейших и очень мало известных произведений Жорж Санд, в «Альдо-Рифмаче», герой, – поэт, как и Мюссе (эта маленькая поэма в прозе написана как раз под впечатлением первого знакомства с Мюссе в августе 1833 г), – говорит:

«Где цель моих ненасытных желаний? В моем сердце? В небесах? Может быть, нигде? Чего я желаю? Сердца, подобного моему, и которое отвечало бы мне. Но его нет. Мне его обещают, показывают его призрак, хвастаются им, но когда я ищу его – я не нахожу его. Смеются над моей страстью, как над странностью, дивятся на нее, как на зрелище, а иногда даже она трогает, и ей аплодируют, но чаще всего ее находят фальшивой, однообразной и безвкусной. Мною восхищаются, меня разыскивают и приглашают, меня слушают, потому что я поэт. Но когда я прочел свои стихи, мне не дозволяют испытывать то, что я изобразил, смеются, если я верю в то, что я создал и о чем мечтал. Молчите, – говорят мне – и приберегайте ваши элегии, чтобы читать их при публике, будьте человеком с людьми, а поэта оставьте на берегу озера, где он с вами гуляет, или в кабинете, где вы работаете. – Но поэт – это я! То огненное сердце, которое выливается в огненных стихах – я не могу вырвать его из груди своей! Я не могу задушить в себе того сладкозвучного ангела, который поет и страждет. Когда вы слышите его пение – вы плачете; потом вы отираете слезы, и делу конец! Вы хотели бы, чтобы роль прекращалась заодно с вашим впечатлением; как только вы перестали быть внимательными – поэт должен не быть больше вдохновенным. Но что же такое поэзия? Не думаете ли вы, что это только искусство набирать слова?..»

Написавшая эти строки, несомненно, сама поэт и, несомненно, глубоко понимала и чувствовала всю поэтическую натуру Мюссе. И вот в этом взаимном понимании поэтических исключительных натур и заключается та неотразимая притягательная сила, которая сблизила Жорж Санд и Мюссе, которая среди всех позднейших бурь и взаимных огорчений неудержимо влекла их друг к другу, заставляя забывать и измены, и обиды, и ссоры, которая и после окончательного разрыва, через многие годы, заставляла обоих вспоминать об этой любви, как, может быть, о самой бурной, но и самой прекрасной, поэтической, живой любви в жизни каждого из них, и которая в сердцах обоих навсегда оставила воспоминание о существе особенном, редком, вечно дорогом.

В начале главы мы высказали мысль, что гораздо удивительнее найти те причины, по которым люди подходят друг к другу, сходятся, и что, вопреки общераспространенному обычаю, отыскивать причины охлаждений, разочарований и разрывов не стоит. На примере Жорж Санд и Мюссе это видно особенно ясно. Причин для несогласий, для несходства было между ними так много, что оба впоследствии, один в «Исповеди сына века», другая в «Она и Он» (романах, в которых не надо искать фактов, но идей и чувств, навеянных действительной историей любви), – оба автора, не сговариваясь, заставили чисто случайное, внешнее лицо и чисто случайный факт быть причиной разрыва героев. Так было и в действительности. Жорж Санд и Мюссе, одинаково поэтические натуры, были людьми совершенно разными, до того несходными, что, например, Максим Дюкан в своих интереснейших «Воспоминаниях»[301] высказал мысль, что «их могли сблизить только ощущения», т.е. полагает, что эта любовь была чисто чувственной страстью. Это не так. И для нас несомненно, что самым большим очарованием друг в друге для Мюссе и Жорж Санд было указанное взаимное проникновение и понимание поэтичности души. Это не мешало людям быть диаметрально противоположными и потому, как это бывает почти во всякой любви, едва сделавшись любовью торжествующей, эта любовь стала взаимным мучением, источником страданий – и оба героя неудержимо стали рваться в разные стороны.

Познакомились два поэта самым прозаическим образом, и знакомство это состоялось, как сказано, в 1833 году. Сент-Бёв, друг и наперсник Жорж Санд не только в литературных, но и в личных делах, предложил ей весной этого 1833 года познакомить ее с Мюссе. Жорж Санд сначала согласилась, но потом отказалась и написала Сент-Бёву:

«Я не хочу, чтобы вы привели ко мне Мюссе. Он совершенный денди, мы друг к другу не подходим, и я увижу его скорее с любопытством, чем с интересом. Я думаю, что неосторожно удовлетворять все свои любопытства, и лучше повиноваться своим симпатиям. Вместо него, я лучше попрошу вас привести ко мне Дюма, в искусстве которого, независимо от таланта, я нашла душу».[302]

Люди, склонные видеть во всем нечто таинственное, вероятно, усмотрят в этом отказе Жорж Санд предостерегающий перст судьбы. Они же, вероятно, скажут, что велений этой судьбы все-таки не обойдешь, когда узнают, что, несмотря на этот отказ, знакомство с Мюссе все-таки состоялось летом этого же года. Редактор только что недавно основавшейся «Revue des Deux Mondes» давал своим сотрудникам обед у Frères Prvenceaux.[303] Поль де Мюссе, в биографии брата почитающий за лучшее нигде не называть даже имени Жорж Санд (надо полагать, что, по его мнению, это «высшая школа» литературной порядочности), говорит, что на этом обеде было «много гостей, и между ними только одна женщина». Разумеется, этой женщиной была Жорж Санд, явившаяся в сопровождении своего верного рыцаря, Гюстава Планша.[304]

«Альфред де Мюссе за столом оказался ее соседом. Она просто и добродушно пригласила его к себе. Он побывал у нее два или три раза, по разу в неделю, а потом эти посещения сделались привычными, и, наконец, он там остался безвыходно», – говорит Поль де Мюссе.[305]

Оказывается, что между двумя новыми друзьями завязалась переписка, но переписка официально-церемонная. Мюссе начинает свои письма словом «Madame», и Жорж Санд отвечает ему в том же тоне. 24 июня Мюссе посылает ей стихотворение «Après la lecture d’Indiana», которое не вошло в полное собрание сочинений Мюссе, но было напечатано в 1878 г. в Revue des Deux Mondes г. Полем де Мюссе. Но вот 10 августа вышел в свет роман «Лелия». Новый юный приятель Жорж Санд выразил желание получить экземпляр романа от самой писательницы. Жорж Санд послала ему оба тома с двумя, весьма различными, но одинаково шутливыми надписями. На первом стояло: «А monsieur mon gamin d'Alfred. George». На другом: «A monsieur le vicomte Alfred de Musset hommage respectueux de son dévoué serviteur, George Sand».[306] Мюссе поспешил поблагодарить письмом, в котором впервые, по словам правдивейшего из биографов Мюссе, Арвед Барин, официальный тон уступает место более дружескому, и вообще в нем заметны первые признаки некоторого сближения в отношениях.

«Слово «Madame» тотчас исчезает из переписки. Мюссе набирается храбрости и объясняется в любви сначала очень мило, а во второй раз – уже страстно, и судьба обоих свершилась»...[307]

Дружба сделалась любовью, и «любовью торжествующей». 25 августа Жорж Санд объявляет Сент-Бёву без всяких околичностей, что она возлюбленная Мюссе, и прибавляет, что это он может сказать всем и каждому, так как она «вынуждена свою частную жизнь отныне вывести на свет».[308]

Другой биограф Мюссе, Линдау, отнесся к изложению истории любви двух поэтов несколько своеобразно, и потому мы должны остановиться на его рассказе об этих событиях несколько дольше.

Когда начинается рассказ о зарождении любви Мюссе к Жорж Санд, Линдау, как будто бы не осуждая Жорж Санд, выбирает такие обороты речи, глаголы, прилагательные, существительные и, кажется, даже предлоги, что самые простые вещи кажутся хитростями, поступки, достойные полного сочувствия – чем-то коварным и скрывающим какую-то тайную цель. Так он говорит о том, что бурным ухаживаниям Мюссе она противопоставила благоразумный отпор с той холодной, трезвой рассудительностью, которую она умела сохранять во всех случаях жизни.[309] Если мы вспомним, что в марте еще Жорж Санд не была знакома с Мюссе, а 25 августа уже сообщает Сент-Бёву вышеупомянутую важную новость, то слова о «холодной и трезвой рассудительности» покажутся нам простой насмешкой, и вряд ли кому-нибудь придет в голову именно в данном случае упрекнуть Жорж Санд в излишней рассудительности. Правда, в том самом письме к Сент-Бёву Жорж Санд, по всегдашней манере, толкует о том, что поступила так, как она поступила, будто бы больше «по дружбе», чем из любви. Но эта «дружба» что-то странная! Слова остаются словами, поступки – поступками, и мы, признаемся, что именно в данном случае предпочитали бы видеть большее самообладание и рассудительность, или хотя бы дольшее. Давно ли перед этим Жорж Санд так горько разочаровалась в Жюле Сандо, давно ли горько скорбела об увлечении Проспером Мериме?! И вот уже она опять без оглядки идет навстречу новой страсти. Холода, трезвости и рассудительности тут довольно мало.

И отчего происходит это смешение понятий у Линдау? Он историю вымышленную подгоняет под события и числа действительные! Длинные рассуждения m-lle Терезы Жак из «Она и Он» он влагает в уста Жорж Санд. Тереза, как, может быть, знает читатель, перепробовала все средства, чтобы отвлечь Лорана от пагубного времяпровождения среди разных гуляк и кокоток и, наконец, решила спасти его своей любовью. Насколько это согласно с жизнью или, вернее, насколько от этой темы веет тенденциозностью – это вопрос чисто художественной критики, и относится лишь к роману «Она и Он». Факты же говорят, что подлинный жизненный роман между Мюссе и Жорж Санд или, по крайней мере, завязка его вовсе не были похожи на роман Терезы и Лорана. Роман настоящий поражает своей внезапностью, страстностью, почти тем, что зовется coup de foudre; роман написанный на столько же растянут, пожалуй, холоден и постепенен. Но Линдау и далее продолжает почерпать сведения из романа «Она и Он», и потому мы у него натыкаемся на такую страницу:

«Роли в этих отношениях не были правильно распределены. Разумная женщина руководила (всем). Мюссе был неразумен, страстен – Жорж Санд поступала с полным сознанием и спокойствием (?!). Мюссе был влюблен, она не была влюблена (!). Она обращалась с поэтом, как с непослушным ребенком. Она разъясняла с мудростью гувернантки (?!) – доводившей всеми обожаемого юношу, привыкшего к победам франта, почти до отчаяния, – что любовь влечет за собой разные неудовольствия, и что гораздо лучше, если отношения с ее стороны останутся материнскими и сестринскими. Так лучше работается, говорила она. На всевозможные лады варьировала она слова рыцаря Тоггенбурга: «не требуй иной любви, ибо это меня огорчает». Но Тоггенбургу новейших времен не пришлось с немой тоской оторваться от нее; она даже постаралась, чтобы он остался. Когда Мюссе, глубоко оскорбленный тем, что его любовь отвергнута, снова бросился в вихрь удовольствий, ее стала укорять совесть. Чтобы спасти больного, она решилась любовь, в которой она до сих пор ему отказывала, преподнести ему, как лекарство. Без страсти, без увлечения, без самозабвения сочла она за нужное в тот день, когда ей показалось удобным, заменить дружеское расположение любовью или, по крайней мере, внешним выражением этой любви... Как холодно и рассудительно Жорж Санд сделала своему возлюбленному окончательное признание – мы узнаем из ее собственных показаний. Она применяется к новому положению, которое ее отнюдь не застигает врасплох, со сверхъестественной рассудительностью»...

И затем Линдау пересказывает «своими словами» начало V главы «Она и Он» с повторением знаменитой фразы о том, что «ночи мучительных размышлений» предшествовали... этому «новому порядку вещей». Предоставляем читателю самому судить, насколько в данном случае можно говорить о том, что «Жорж Санд поступала с полным спокойствием (?) и рассудительностью (!)», о том, что «она не была влюблена», о «мудрости гувернантки» (?!), о «бесстрастии», «отсутствии самозабвения и увлечения», о «лекарстве» и т. п.

Из вышесказанного видно, что у Линдау очень интересный рассказ об очень интересной психологической теме, но это не история, а беллетристика. Вследствие этого и попытки Линдау изобразить Жорж Санд не то в виде новейшей жены Пентефрия (а Мюссе в виде невинного Иосифа), не то в виде коварной интриганки, вертевшей неопытным мальчиком то так, то этак, и лепившей из него, как из мягкого воска, то покорную и смиренную, то преисполненную страсти фигуру, – довольно неудачны. Мало похож был на невинного мальчика, совращенного с пути истины лицемерной холодной интриганкой, тот, кто рассказывал брату «историйки во вкусе Лозена и Бассомпиэра», автор «Мардоша», «Намуны» и «Ролла». Но очень мало походила и страстная, вечно увлекавшаяся до самозабвения и часто менявшая свои увлечения Жорж Санд на спокойную резонерку Терезу Жак. Такие смешения воедино столь неподходящих действительных и вымышленных лиц могут вызвать только улыбку читателя.

Но нас тут останавливает еще одно обстоятельство, часто служившее оружием для врагов Жорж Санд, желавших обвинить ее в лицемерии и как женщину, и как писательницу. Это некоторая фразистость и многоречивость героинь Жорж Санд в решительные минуты их романов и, с другой стороны, как бы желание автора объяснить и оправдать их «падение» разными возвышенными мотивами, причем любовь сама по себе как бы никогда достаточным мотивом не оказывается. Большинство биографов Мюссе и разные историки литературы впадают в ту же ошибку, что и Линдау, и навязывают самой Жорж Санд и эти красивые тирады, и эту манеру приводить «смягчающие вину обстоятельства», когда дело идет о собственных ее романах. Обе эти черты литературной физиономии Жорж Санд, по нашему мнению, объясняются двояко. Во-первых, тот факт, что сама Аврора Дюдеван была пылкой и страстной натурой, легко увлекалась и доходила до высших проявлений страсти без рассуждений, почти внезапно, – он-то и заставлял ее, создавая своих героинь и желая представить в них не себя, но идеализированных женщин, подыскивать всевозможные логические причины, оправдания и извинения их «падениям». Это прямо вытекает и из всей сложности натуры Жорж Санд: с одной стороны, страстный темперамент, с другой стороны – душа, вечно стремящаяся к идеалу и разумному в жизни. И если в своей собственной жизни она так часто горько оплакивала свои увлечения и не могла ничем оправдать себя перед самой собой, то тем охотнее старалась в своих романах изобразить женщин такими, какой сама желала бы быть.

Не ее вина также, если нам теперь многое кажется напыщенным или слишком белоснежным. Время наше слишком далеко от 30-х годов с их языком и отношениями к чувству и чувствам. Жорж Санд была верна своей эпохе, заставляя своих героинь говорить возвышенным языком, так же, как невольно подчинялся этой эпохе, например, и Герцен, этот трезвый и ясный ум, этим самым возвышенным языком писавший своей невесте Наталье Александровне. Но кроме этого, и совершенно независимо от эпохи, в Жорж Санд тут сказывалась одна черта чистых сердцем женщин: грубые, неприкрашенные хотя бы слабым отблеском идеализма слова часто коробили ее больше, чем самые резкие и безумные проявления настоящей страсти в действительности. Этим мы и объясняем ее вечное желание «облечь своих героинь в белоснежную греческую тунику», как выражается Линдау. И это вовсе не доказываете ее тартюфства. Наоборот, то признак натуры возвышенной и склонной к идеализму.

Мы часто замечаем теперь тот прискорбный факт, что, едва выйдя замуж, молодые девушки сразу утрачивают в своих речах и поступках все идеальное и девственное. Несравненно реже, почти невозможно теперь встретить тех женщин, нередких прежде, которые и в 40, и в 60 лет краснели бы, когда в их присутствии вещи, относящиеся до интимностей брачной жизни или любви, «называли своими именами» (как любят нынче выражаться передовые барыни). Должны сознаться, что нам несравненно симпатичнее этих, «все называющих своими именами» особ, наши матери и бабушки, которые умели вносить идеализацию во все эпизоды своей замужней и незамужней жизни и любви. И неужели к истине ближе не те, которые говорили, может быть, превыспренними фразами о счастье вечной любви, но и верили в эту вечную любовь и проводили ее в жизнь, – а эти положительные «мудрые девы» (отнюдь не смешивать с учеными девушками!), не пугающиеся самых грубых слов, а главное, и неспособные видеть в жизни никакой поэзии, а лишь все грубое, животное и «простое», как они выражаются. Нам глубоко печально видеть этих 17-летних пессимисток, читающих и толкующих грубо реалистические произведения и твердо уверенных, что «все мужчины негодяи, а вся эта любовь – одна мерзость». Гораздо ближе к идеалу женщины и к нашей симпатии та чистая, хоть и страстная девушка, которая, может быть, на деле, и именно в силу своей чистоты и наивности, готова увлечься до безумия, но детски-невинна или идеалистически-напыщенна на словах, каковы все героини великих произведений литературы, называются ли они Гретхен, Дездемоной, Татьяной или Валентиной. И вот, во имя этой внутренней правды и верности идеалу des ewig Weiblichen мы и прощаем Жорж Санд все, подчас бесконечные, разглагольствования ее героинь, их сентиментальность и напыщенность... Тут ошибка автора больше формальная, но он верно передает особенность иных чистых женских душ: даже в минуты страсти не забывать свойственного им языка и не говорить жаргоном медиков или кокоток.

Эту разницу языка и манеры между чистыми и низменными натурами в минуты, казалось бы, одинаково для всех приближающие их к природе (или, как теперь говорится, «к животному») – эту разницу проглядели почти все писатели натуралистической школы, особенно французы, а публика, привыкшая петь с чужого голоса и из-за деревьев не видящая леса, решила, что и в жизни все происходит так, как изображается в новейших романах.

Но если мы обратимся по очереди ко всякому из читателей немолодых, ко всем, кому теперь 60, 50 или даже просто за 40 лет, и попросим их вспомнить собственную жизнь, то, вероятно, каждый из них скажет, что его невеста говорила с ним не «просто», как какая-нибудь героиня Золя; и что, может быть, и мать его говорила скорее напыщенно, чем «своими именами»; и что сестра его, которой теперь тоже за 50 лет, рассказывая ему в былые времена о своих сердечных делах, вероятно, преувеличивала свои чувства и окрашивала все в лунный свет, розы и соловьев, – а он, посмеиваясь и растрогиваясь, ясно чувствовал, что пред ним чистые, прекрасные души, видящие и в мире, и в людях все то прекрасное и идеальное, что таилось в глубине их собственных сердец и убеждений. А теперь девицы и молодые женщины так мало отличаются по разговору от своих презираемых сестер из полусвета, что мы сплошь и рядом наблюдаем, как братья и кузены забывают, что они в присутствии своих сестер, и преспокойно рассказывают анекдоты и эпизоды, предназначенные для увеселения разных Диан и Лиан, а с подругами сестер чувствуют себя также «свободно», как с этими милыми созданиями. И там, и тут – та же «простота». (Удивительно это слово всем нравится, точно оно не только рифмует с «красотой», но однозначуще и с «добром и правдой!»). Исключений мы видим мало, но они есть, и чем менее коснулась современная натуралистическая литература таких девушек и женщин, чем более они выросли на настоящей, великой литературе, тем они дальше от этого несимпатичного и повсеместно распространяющегося типа «мудрых дев».

Если мы вспомним, что Жорж Санд, как все великие души (по чьему-то верному замечанию), была «наивной идеалисткой», что в ее время натуралистическая литература, нивелирующая всех женщин в виде стада самок, только еще зарождалась, а в жизни девушки и женщины, по крайней мере, лучшие из них, гораздо более походили по своим разговорам и манерам на тот тип, который мы, русские, знаем по женщинам герценского кружка, чем на героинь Золя и К°, – то нам станут понятны и отнюдь не явятся доказательством лицемерия автора все эти благородные тирады, белоснежный идеализм и некоторая реторика чувства, не покидающая ее героинь даже в минуты самые решительные. Теперь так писать было бы фальшиво и непохоже на большинство теперешних женщин. Но тогда оно было и правдиво, и вполне похоже на тогдашних женщин, и даже, представьте себе, гораздо правдивее и естественнее, чем все те уже поистине «животные», а с человеческой точки зрения подчас совершенно невероятные, необъяснимые и внезапные падения, совершаемые героинями новейших романов, с необыкновенно малым количеством слов и вообще необыкновенно «просто». Итак, речи и многоречивость героинь Жорж Санд верны своей эпохе, а манера ее заставлять своих героинь уступать силе страсти лишь тогда, когда это вполне оправдывается разными соображениями высшего порядка, или, наоборот, карать их за их увлечения – эта манера вытекала из указанного выше стремления Жорж Санд к истинному, доброму и разумному в жизни, – стремления, часто становившегося в противоречие с ее собственными увлечениями и страстями. И те критики, которые забывают или не видят этого коренного несходства между Авророй Дюдеван и излюбленным типом героинь Жорж Санд и, забывая о нем, пытаются в виде фактов биографии писательницы приводить факты или речи из истории этих героинь, – эти критики, очевидно, будут постоянно или противоречить самим себе, или изображать Жорж Санд лицемеркой. Это и случилось с Линдау. И особенно бросается в глаза это противоречие там, где Линдау рассказывает о завязке романа. Итак, его попытки представить Жорж Санд не то вроде леди Тартюф, не то вроде жены Пентефрия так же мало удачны, как стремление Поля де Мюссе изобразить брата в виде невинной институтки и «не тронь меня».

Первые недели – как во всех почти любовных историях – прошли относительно счастливо и согласно. Молодые любовники, казалось, нашли друг в друге все, о чем мечтали и чего искали. Они не скрывали своих отношений и были неразлучны,[310] и маленькая квартирка на набережной Малакэ являлась идеалом счастливого гнездышка. Даже Поль де Мюссе не может ничего иного рассказать об этом медовом месяце, как то, что тут царствовало не только счастье, но и заразительное веселье. То устраивались неожиданные маскарады, то все присутствующие, по предварительному соглашению, морочили кого-нибудь из своих друзей и знакомых целым импровизированным представлением, в котором однажды принял участие и знаменитый тогда Дебюро – пьерро одного из бульварных театриков, большой комический талант и истинно художественная натура. Жорж Санд посвятила ему несколько задушевных строк в «Истории моей жизни», a после его смерти напечатала о нем маленькую статью в «Constitutionnel» 1846 г., вошедшую в полное собрание сочинений.[311] В ней Жорж Санд характеризует Дебюро, именно как художественную, бескорыстную натуру, открытую, прямую душу и настоящего артиста. Когда однажды Мюссе и Жорж Санд вздумали поморочить известного критика Лерминье, Дебюро в течение целого обеда играл роль накрахмаленного и чопорного английского дипломата, упорно молчавшего, и лишь в конце разговора о политике, к удивлению всех непосвященных, вдруг – в виде наглядного изображения европейского равновесия – принявшегося жонглировать тарелками. Мюссе в этот вечер изображал из себя хорошенькую, но неловкую горничную-нормандку, то обливавшую гостей водой, то бесцеремонно их толкавшую, и в довершение всего усевшуюся за стол вместе с дипломатом. Шуткам и смеху не было конца. Иногда отправлялись целой компанией в театр, иногда гуляли по бульварам, а то сидели дома, читали, рисовали, музицировали и рассуждали в дружеском кругу обо всех животрепещущих литературных и художественных делах. То работали вместе, то шалили, как дети. Одним словом, это был почти идеал артистического союза.[312]

В сентябре, устав от парижского шума, а может быть, и тяготясь опекой любезного братца Поля, по-видимому, не покидавшего молодой четы (чего он сам, разумеется, не думает, а потому и недоумевает, отчего они так стремились улететь из Парижа) – Альфред де Мюссе и Жорж Санд временно переселились в Фонтенбло, где прожили несколько времени в уединении, совершая прогулки и поездки по знаменитому чудному фонтенблоскому лесу. Путешествие это сделалось историческим после того, как оба автора и в «Исповеди», и в «Она и Он», и в стихотворении «Souvenir» прославили и запечатлели его в памяти потомства. Оба они никогда уже не могли ни побывать в Фонтенбло без того, чтобы тотчас не вспомнить эти первые счастливые времена их любви, ни просто равнодушно относиться к самому фонтенблоскому лесу. Жорж Санд и мысленно, и на самом деле не раз возвращалась туда и говорила о нем не раз в печати. В 1837 году она провела там несколько недель со своим сыном – и отражением этого явились лирические страницы, озаглавленные «Une Lettre écrite de Fontainebleau en 1837»[313] и напечатанные в издании «Fontainebleau». В предисловии к «Последней Альдини» в 1853 г.[314] Жорж Санд пишет:

«Я мечтала, гуляя с моим сыном по Фонтенблоскому лесу, совсем о другом, чем об этой книге, которую я по вечерам писала в гостинице, и которую я забывала наутро, чтобы заниматься цветами и бабочками. Я могла бы рассказать все наши странствования и все наши развлечения в подробности, но мне невозможно сказать, почему моя душа по вечерам уносилась в Венецию. Я могла бы подыскать какую-нибудь причину, но будет правдивее признаться, что я ее не помню: тому прошло пятнадцать или шестнадцать лет»...

Полагаем, что читателю слишком ясно, почему знакомые тенистые дорожки Фонтенблоского леса по связи идей и воспоминаний вызвали в душе писательницы воспоминания о Венеции. Полагаем также, что «шестнадцать лет назад», т. е. в 1837 году, и сама Жорж Санд отлично отдавала себе отчет, почему Фонтенбло и Венеция навеки неразрывно живут в ее душе. Их связывало воспоминание о самых светлых и самых мрачных днях ее любви к Мюссе... Еще гораздо позднее, уже в 1872 году, Жорж Санд опять посвятила Фонтенблоскому лесу несколько красноречивых страниц, когда, в ответ на воззвание, обращенное ко всем ученым и художникам о необходимости заступиться за неприкосновенность Фонтенблоского леса, часть которого правительство хотело продать, она тоже подняла свой голос против отчуждения этой национальной собственности, и с точки зрения утилитарной (вследствие вреда, происходящего от истребления лесов, которых и так мало во Франции), и с точки эстетическо-этической, чтобы не лишать массу, а особенно детей, того элемента «природы», которой и так все более уничтожается, все далее изгоняется от мест жительства людей, и совершенно необходим и как источник поэзии, наблюдения и созерцания, и как воспитательный элемент.[315]

Большинство биографов и критиков рассказывают очень подробно о путешествии в Фонтенбло на основании того, что говорится о нем в «Она и Он», «Он и Она» и «Исповеди». Мы это не сделаем. Более того, мы тут даже несколько разойдемся во мнении с Арвед Барин, которая, руководствуясь одним позднейшим письмом Жорж Санд к М-me д'Агу по поводу выхода в свет «Исповеди сына века», письмом, где Жорж Санд говорит, что с волнением прочла это верное и подробное изображение несчастной любви,[316] – руководствуясь им, Арвед Барин приводит уже в том месте своей «Биографии Мюссе», где говорит о поездке в Фонтенбло, отрывки из «Исповеди», повествующие о том, как герой с самого начала странно и неровно относился к Бригитте Пирсон (т.е. к Жорж Санд). Он не мог отрешиться от воспоминаний своей развратной прежней жизни, мучил любимую женщину ревностью к ее прошлому, то поклонялся ей, как святыне, то оскорблял ее, то целые часы простаивал на коленях, то обращался с ней грубо. Когда вышла «Исповедь», в которой автор мог, ради своих художественных целей, располагать и группировать факты не согласно с их историческим порядком, а согласно со своим художественным планом (в чем, разумеется, был вполне прав), Жорж Санд осталась довольна его редакцией всего совершившегося и признала ее за верную действительности, – как она и пишет M-me д'Агу в 1836. Следовательно, Мюссе рассказал правду о себе и о ней. Но теперь спрашивается, к какому времени относится эта правда: к осени 1833 или к позднейшему? Относительно осени 1833 г. мы находим следующие подлинные слова Жорж Санд в письме к Сент-Бёву от 21 сентября 1833 г., приводимые у самой же Арвед Барин:

«Я была больна, но теперь я поправилась. И потом, я счастлива, очень счастлива, мой друг. Ежедневно я вижу, как в нем исчезают мелочи, заставлявшие меня страдать, и ежедневно вижу, как, наоборот, прекрасные черты, которыми я восхищалась, все больше сияют и блещут. И потом, кроме всего того, что в нем есть, он добродушен, и близость с ним мне также отрадна, как его предпочтение мне было дорого»…[317]

Письмо от конца сентября, также приводимое у Барин, еще более подтверждает это впечатление счастья и мира душевного, нисшедшего в бурную душу автора «Лелии». Об огорчениях и несогласиях еще помину нет. Начались они, впрочем, скоро, в самом почти начале путешествия в Италию, которое Мюссе и Жорж Санд предприняли в декабре этого же года.

Им захотелось еще более удалиться от парижского шума и излишних забот друзей и родственников и пожить совсем одним, на свободе, среди чудной природы и памятников искусства.

Г. Дюдеван, по-видимому, не сделал никаких препятствий жене, маленькая Соланж оставалась у него в Ногане, Мориса мать поручила на время рождественских каникул двум его бабушкам (M-me Дюпен и мачехе Дюдевана, баронессе Дюдеван) – и около середины декабря[318] Мюссе и Жорж Санд выехали через Марсель в Геную, a затем направились через Ливорно и Пизу во Флоренцию и, наконец, через Феррару и Болонью в Венецию. Отмечаем этот маршрут в точности по тому одному, что господа биографы, любящие руководствоваться романами в качестве документов, легко могли заставить Мюссе и Жорж Санд, вслед за де Фовелем с Олимпией и за Лораном с Терезой, прокатиться в Специю и в Неаполь, где они никогда не были. Впрочем, Линдау, все время рабски пересказывающий Поля де Мюссе, говоря об отъезде, вдруг отступает от оригинала и вместо «туманного, печального вечера» и всяческих дурных предзнаменований,[319] сопровождающих отъезд в рассказе брата, заставил этот отъезд совершиться при самой радостной обстановке, в «веселый, солнечный октябрьский (?!) день». Первое письмо к сыну из Марселя Жорж Санд пишет 18 декабря, причем сообщает, что путешествовала безостановочно.[320] В Марселе они пробыли до 22-го, когда выехали в Геную. В путевом альбоме Мюссе есть несколько прекурьезных рисунков, изображающих Жорж Санд в самых разнообразных видах; один из них представляет ее спокойно курящей на палубе, тогда как у самого Мюссе самый плачевный вид больного морской болезнью; на других Мюссе изображает свою спутницу в дорожном костюме, покупающей редкости в какой-то лавчонке; в домашнем платье; в виде турчанки, курящей трубку, или смеющейся, с веером в руках. На ронском пароходе молодые люди встретились с Бейлем (Стендалем, автором «Красного и черного») и, по-видимому, очень приятно провели с ним время, хотя Жорж Санд мало с ним сходилась во вкусах и взглядах. Путешествие начиналось очень дружно и приятно. В Генуе оба путника неутомимо осматривали дворцы и музеи и с чуткостью истинно художественных натур восхищались всеми чудесами искусств, так щедро рассыпанными в этом прелестном городе. Отсюда они выехали через Ливорно во Флоренцию.

Во Флоренции начали проявляться между ними кое-какие несогласия, сначала мимолетные, но уже вскоре принявшие угрожающий характер и показавшие еще недавно счастливым любовникам, что они разные люди, – что всегда является самым верным и самым роковым признаком нарушения полной взаимной гармонии и... началом конца. Они еще были счастливы вполне, но на горизонте появились уже тучки, и биографы Мюссе (по крайней мере, оба лучшие: Арвед Барин и Линдау) должны признать, что причина их заключалась в самом Мюссе. Сюда следует отнести и ту страницу «Исповеди», на которую ссылается Барин. Слишком бурное прошлое оставило неизгладимые следы в Мюссе. Он испытал на самом себе то, что так много раз уже брал сюжетом своих поэм и драм, особенно, например, в «Уста и чаша»: развратное прошлое сделало его неспособным к доверчивой, теплой, дружеской любви, навеки отравило в его душе источники чистой привязанности и веры, осквернило эту душу. Тщетно старался он забыть прошлое, верить любимой женщине, любить ее с уважением, «по-хорошему». Отвратительные воспоминания, горькие опыты заставляли его видеть в ней только источник грубых наслаждений и еще более грубых обманов. A фантазия, способность отдаваться всякой едва промелькнувшей в воображении идее, уноситься вслед за всяким подозрением, как за действительностью, приводили к тому, что вслед за самыми счастливыми минутами наступали почти внезапно такие, когда он был способен видеть в любимой женщине последнюю из последних, готов был ненавидеть ее по самому вздорному и неправдоподобному подозрению, а потом опять возносил ее выше небес и поклонялся ей, как богине.

Жорж Санд не понимала этих вечных переходов. Она любила иначе. При страстном темпераменте у нее была спокойная и уравновешенная душа. Она не умела любить, не веря и не считая любимого человека лучшим из людей. У нее было очень много доброты и терпения, и пока она видела в этих вспышках Мюссе лишь странности поэтической натуры – она не обращала на них внимания. В тот день, когда она увидела, что они разные люди, что они по-разному на все смотрят, по-разному понимают, когда она перестала верить Мюссе – в ее душе незаметно и бессознательно стал совершаться процесс отдаления и охлаждения. Отношения между любовниками оставались теми же страстными, – души стали расходиться в разные стороны. Отсюда вся позднейшая трагедия, отсюда и то, что эта трагедия так нескоро еще дошла до эпилога. Любовь оказалась цепями, но такими дорогими, что оба не могли их порвать долго-долго.

А люди они были действительно совершенно разные, с несхожими убеждениями, привычками, вкусами. Прежде всего, Мюссе и Жорж Санд, вначале обратившие внимание только на взаимные общие поэтические черты души и характера, стали убеждаться, что привычки и образ жизни каждого совершенно различные и неподходящие. Удивительно, что раньше этого они не замечали.

«С мужчинами Мюссе не любил разговаривать», – рассказывал один из его светских приятелей, граф Альтон Ши,[321] – разве что смеялся чужой шутке. Вся его любезность, все остроумие его кокетливого существа предназначались для женщин. В их обществе он был забавен, разговорчив, остроумен, то рисовал карикатуру, то сочинял сонет, с восхищением слушал исполнение музыкальных пьес, принимал участие в играх и представлении proverbes и, как и сами женщины, испытывал истинное отвращение к политике и всем серезным предметам разговора».

Жорж Санд, наоборот, терпеть не могла разговоров для разговоров, сама признавалась, что предпочитает общество мужчин женскому, так как женщины утомляют ее своей болтовней, суетой, постоянными перескакиваниями с предмета на предмет. Она умела и любила болтать и играть с детьми, умела заставлять их смеяться и сама смеялась, но была совершенно неостроумна в гостиных. Когда при ней говорили о вещах, ей мало знакомых или не интересующих ее – она молчала. Но едва серьезная речь зайдет о чем-нибудь таком, что близко касалось ее сердца и души, «лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется», – она горячо вступала в разговор, спорила, доказывала или требовала, чтобы ей объяснили поразившую ее или задевшую за живое идею. Мы уже привели выше то место из 5-ой части «Истории моей жизни», где Жорж Санд рассказывает, какие религиозные, политические и социальные вопросы волновали ее, когда она писала свою Лелию:

...«Есть страдание, которое труднее переносится, чем все страдания, поражающие нашу личность. Оно заняло такое место в моих размышлениях, оно имело такую власть над моей жизнью, так отравляло мне периоды личного счастья, что я должна и о нем поговорить»... [322] и т. д.

А Мюссе говорит в своем знаменитом «Посвящении Александру Таттэ»:

«Я совсем не претендую быть человеком моего века и его страстей... если мой век ошибается, то это мне довольно безразлично. Если он прав, тем лучше, если он неправ – ну, тем хуже! Только бы среди всего этого шума мне спать – вот все, чего я хочу»...

Если вслед за тем идущие строки «Посвящения» характеризуют действительную широту и свободу мысли Мюссе, его веротерпимость и широкое отношение и к национальностям, и к так называемому патриотизму, и показывают его нам, как человека, имеющего в виду прежде человечество, а потом уже национальности, – то выше приведенные нами слова свидетельствуют лишь о его безразличии и равнодушии к вопросам, волновавшим и волнующим лучшие умы нашего века.

Принимая близко к сердцу общие вопросы, Жорж Санд в то же время была писательницей по призванию, по влечению своей натуры. Свое искусство она любила больше всего на свете, работа ее была для нее главнейшей, если не самой главной частью ее жизни. Она работала, как работают истинные таланты: и в радости, и в горести, и любя кого-нибудь, и не любя, дома и в путешествии. Она должна была писать, не могла жить, не работая. Часто впоследствии она жаловалась на свой каторжный труд, и действительно она утомлялась, работала иногда через силу. Но это было необходимо и по другой еще причине: труд ее являлся почти единственным средством к существованию. Нам известно из ее процесса с г. Дюдеваном, что он почти никогда аккуратно не выплачивал выговоренные ее брачным контрактом из ее же денег жалкие 1,500 франков. Она хотела стоять на своих ногах, жить своим трудом и не делать долгов. Работать не покладая рук надо было даже тогда, когда, после 6 месяцев отдохновения в Ногане, она переселялась с маленькой дочерью на 6 месяцев в Париж. Только при условии неустанного труда она могла жить безбедно и не отказывая себе в самых скромных интеллигентных удовольствиях. Путешествие в Италию повлекло за собой новые и значительные издержки. Перед отъездом, чтобы иметь в кармане хоть несколько сот франков про запас, Жорж Санд даже заняла довольно крупную сумму у Состена де ла Рошфуку и, кроме того, взяла аванс у Бюлоза, редактора «Revue des deux Mondes», обещав рассчитаться с ним, высылая мало-помалу все, что напишет в Италии. И вот, проводя дни в прогулках в Генуе и Флоренции, набираясь впечатлений, наслаждаясь природой и искусством в обществе любимого человека, по вечерам Жорж Санд садилась за свой рабочий стол и писала и по потребности, и по необходимости, и ничто не могло отвлечь ее от работы. Писание было ее второй натурой.

Мюссе работал урывками; иногда недели и месяцы не брал пера в руки, и отношение его к искусству было почти дилетантское. Вскоре на этой почве возникли и несогласия. Мюссе не хотел и не мог работать, a хотел по вечерам бродить по улицам и развлекаться. Жорж Санд не могла и не хотела ему сопутствовать. Она не допускала возможности возникновения несогласий из-за того только, что ей надо было работать, а ему идти в театр или на пикник, потому что понимала свои отношения к Мюссе гораздо серьезнее. Однако, эти несогласия действительно проявились.

В изложении этого обстоятельства опять проявляется недобросовестное пристрастие Линдау. Он говорит:

«Две совершенно несхожие натуры столкнулись. С одной стороны – страстный, необузданный юноша, который лихо распоряжался своим здоровьем, своей кассой и своим гением, никогда не заботясь о конце; который в чаду и развлечениях бесцельно несся куда-то. С другой стороны – трезвая, спокойная, немного филистерская женщина, которая по вечерам проверяла свою кассу и думала о том, чтобы ее наполнить, едва только это требовалось обстоятельствами; которая владела собой настолько, чтобы во всякое время сесть к рабочему столу и приготовить требуемое количество страниц; которую ничто не могло оторвать от работы и которая могла филистерски противостать всем соблазнам».

Линдау смешивает в одной фразе две совершенно различные вещи, но обе служащие к чести Жорж Санд: отношение ее к писанию – отношение истинного художника к своему делу, и необходимость жить этим писанием, сводя счеты, проверяя кассу и заботясь, чем заплатить за свои удовольствия, тогда как Мюссе очень мало об этом заботился. Смешивать эти две вещи и говорить об этом в тоне насмешек не делает чести ни проницательности, ни добросовестности Линдау. Но желание взвалить на Жорж Санд ответственность за все прегрешения Мюссе доводит Линдау до настоящей игры словами, так что трудно разобраться в следующей его странице, которую мы и приводим целиком:

«Альфред де Мюссе хотел пользоваться жизнью и наслаждаться данной минутой. Жорж Санд, которая ко многим прочим качествам присоединяла еще то, что была хорошей, заботливой, экономной хозяйкой, хотела делать что-нибудь путное, зарабатывать деньги и набирать материал для будущих работ. Он хотел бесцельно бродить, она хотела работать согласно с известным планом. В конце концов, он пошел своей дорогой, а она осталась дома. Одному, ему стало скучно, он стал искать того общества, которое легче всего находится, певиц и танцовщиц, по большей части сомнительной репутации, с которыми его познакомил французский консул в Венеции, – веселое, жизнерадостное общество, в котором он забавлялся, во всяком случае, лучше, чем подле своей молчаливой, ледяной (!?), прилежной возлюбленной, которая, когда ей надо было работать, и на любовь налагала временный запрет. Так он весело проводил дни. Весело? Это не точно сказано. В глубине души он даже был очень расстроен. Он был недоволен своей возлюбленной. Он находил несправедливым, что она ради своих филистерских соображений – такими казались ему мотивы, приковывающие ее к ее рабочему столу – предоставляла его своей судьбе. Ему не хватало отрадного утешения иметь соучастника в своей вине. Он досадовал на самого себя, ибо хорошо видел, что поступал дурно. Среди разгульного веселья пиров должен был он вспоминать о добросовестной подруге, которая в маленькой тихой комнатке, при свете лампы, сидела над своей работой, в то время как он бесцельно ночь за ночью проводил в веселии. Ничто, как известно, не делает нас настолько несправедливыми относительно других, как сознание, что сами мы не исполнили своего долга. И вот, когда нравственно угнетенным он возвращался поздно ночью домой и заставал свою подругу за работой или слышал ее ровное сонное дыхание из соседней комнаты, тогда он чувствовал потребность не только самого себя обвинять, но и ту, которая давала повод к подобному самообвинению. Чтобы исполнить долг совести, он иногда садился среди ночи за стол и писал, не отрываясь, несколько часов подряд. Но работа не доставляла ему удовлетворения, и он горько упрекал ту, которая являлась для него виновницей такого безотрадного писательства...»

Положительно трудно разобраться, что же хочет сказать Линдау! Как будто Жорж Санд и права, а как будто и лучше было бы, если бы она пировала и кутила вместе с Мюссе. Тогда он не огорчался бы, не искал бы общества танцовщиц, не чувствовал бы укоров совести, имел бы сообщника и т.д.

Из дальнейшего вытекает, что, принимая на веру слова Луизы Коле из «Lui», Линдау уже прямо взваливает на Жорж Санд все позднейшие несогласия и ссоры, причиной которых главным образом является-де ее манера выставлять на вид свое материнское отношение к Мюссе, что доводило его, как говорится, до белого каления и было тем окончательным толчком, который бросил его в объятия куртизанок.

Почему-то принято ужасно много говорить о материнстве Жорж Санд. Одни ее за него превозносят, другие яростно порицают. Если Жорж Санд в пожилые годы относилась действительно по-матерински к разным своим юным друзьям – Флоберу, Плошю, Амику, если такое же отношение она проявляла, когда ей было за 40 лет, в последние годы совместной жизни с больным Шопеном, то в молодости она относилась к предметам своей любви вовсе не по-матерински, и тут ничего нет ни удивительного, ни достойного похвалы, ни порицания. Если впоследствии она это воображала, то ошибалась. Из корреспонденции ее с Мюссе не видно ни материнства с ее стороны, ни огорчений Мюссе по этому поводу. Полагаем, что госпожа Коле тут отклонилась от истины, что с ней случается довольно часто, а Линдау напрасно повторил чужие сказки.

Уже во Флоренции произошли между влюбленными первые крупные размолвки. Жорж Санд с ужасом убедилась, что ее любовь не только не оказывает никакого благотворного влияния на привычки и образ жизни Мюссе, но даже не удерживает его от самых грубых измен. Уже дважды испытала она в своей жизни все отвращение подобных измен: и в замужестве с г. Дюдеваном, и позднее, когда Жюль Сандо не постеснялся завести интригу с какой-то прачкой. Мюссе любил Аврору по-прежнему, с его мужской точки зрения такая искренняя любовь могла уживаться с разными приключениями на стороне. Жорж Санд, со своей стороны, любя его нежно, готова была простить ему. Но святость, чистота чувства была нарушена, и это ее и оскорбляло и глубоко уязвляло. И потом – то, что ей приходилось прощать, по нашему уразумению ее натуры, было убийственно для ее любви. Ей нужно было поклоняться любимому существу, не видеть в нем недостатков, быть очарованной им. Тогда она страстно, по настоящему любила, любила всей душой, не в общеупотребительном смысле этого слова, а в том смысле, что все ее душевные силы и способности: ум, воля, воображение, чувство – все принадлежало любимому предмету. Когда она начинала прощать, закрывать глаза на недостатки или непонимание, – она любила уже иначе. Может быть, она любила тогда лучше, в смысле христианской любви, может быть, именно с тем оттенком всепрощения, бесконечной заботливости и материнства, о котором любила мечтать, может быть, более сознательно, но это было уже не поглощающее и наполняющее ее блаженством чувство бессознательной любви – единственно верной. Прежде она любила для себя, теперь для него. Это было уже не то, и оба, вероятно, уже начинали чувствовать это.

С приездом в Венецию наступил для Жорж Санд целый ряд неудач, огорчений и тяжелых забот. Едва приехав в Венецию и поселившись в отеле Даниэли, Жорж Санд, больная уже с Генуи и едва державшаяся на ногах в Пизе и Флоренции, окончательно захворала и пролежала в постели целые 2 недели.[323] Еще не совсем оправившись, она принялась усиленно работать, чтобы наверстать потерянное время, а тут случилось одно обстоятельство, которое уже и окончательно поставило ее в совершенную необходимость работать, как вол. Г. Плошю рассказал нам со слов Ф. Бюлоза,[324] что Мюссе однажды в Венеции был увлечен в игорный дом, где проиграл около 10,000 фр.

«Неосторожный игрок не мог и никогда не был бы в состоянии расплатиться с этим долгом чести. Ему предстояло выбирать между самоубийством или бесчестием. Г-жа Санд ни минуты не колебалась: она тотчас написала редактору «Revue», прося его ссудить ее этими деньгами. Со следующей же почтой Бюлоз, который искренне был расположен к своему сотруднику, выслал просимую сумму, поставив единственным условием, чтобы эти деньги были ему возвращены в виде рукописи. Жорж Санд принялась за работу и выслала из Венеции в Париж один за другим несколько романов, в числе которых находились два прелестные произведения, «Маркиза» и «Теверино».[325] «Я был так тронут энергией Жоржа», – говорил Бюлоз г. Плошю, – («он ее никогда не называл иначе», – прибавляет сам г. Плошю), так восхищен литературным достоинством этих романов, что я никогда бы не допустил, чтобы она расплатилась со своим долгом»...

Оставляем это последнее утверждение на ответственности г. Бюлоза, ибо из неизданных писем Жорж Санд к Букоарану – ее другу и фактотому – видно наоборот, что она работала почти сверх сил, просто не знала, как управиться со своевременной высылкой требуемого Бюлозом количества печатных листов,[326] что она постоянно просит Букоарана уговорить Бюлоза не слишком допекать ее расчетом, повременить. Наконец, в одном из писем прямо просит выслать ей деньги за работу, так как иначе ей нечем расплатиться с доктором и аптекой и не на что вернуться во Францию. В письмах от 4 и 5 февраля[327] Жорж Санд просит Букоарана на всякий случай переговорить с другим издателем, Дюпюи, относительно продажи ему полного собрания всех вышедших ее сочинений. Она все время хлопочет о том, чтобы как-нибудь рассчитаться и расплатиться с долгами. Она даже посылает заранее заготовленное на всякий случай условие для заключения договора с Дюпюи. И г. Плошю, и Юльбах говорят, что семья Мюссе знала и знает об этом факте. Тем более тогда постыдно, что впоследствии брат поэта не постеснялся распространить про Жорж Санд самые неприличные клеветы. Как бы то ни было, а «филистерша», писавшая целыми ночами напролет, и «экономная хозяйка», сводившая счеты по вечерам, выручила из беды беспечного поэта.[328] Но этим она взвалила себе на плечи еще новое обязательство относительно Бюлоза и должна была вдвое, даже втрое против прежнего работать. Несколько позднее – 16 марта – она пишет своему брату Ипполиту Шатирону:

«Любовь к труду спасает от всего. Я благословляю мою бабушку, которая заставила меня приобрести привычку к труду. Эта привычка сделалась способностью, а эта способность – потребностью. Я дошла до того, что работаю, – не делаясь от того больной – тринадцать часов в сутки, а в среднем – семь или восемь часов, все равно, дурно или хорошо. Работа мне приносит много денег и берет у меня много времени, которое, если бы мне нечего было делать, я употребляла бы на то, что предавалась бы сплину, к чему мой желчный темперамент склонен. Если бы я, как ты, не хотела бы писать, я хотела бы хоть читать много. Я даже сожалею, что мои денежные дела заставляют меня постоянно что-нибудь выдавать из своего мозга, не давая мне времени на то, чтобы что-нибудь в него вкладывать. Я мечтаю о целом годе свободы и уединения, чтобы нагромоздить себе в голову все великие чужие произведения, которые я мало или вовсе не знаю. Я жду от этого большого удовольствия и завидую тем, кто себе его доставляет, сколько хочет. А я, после того как намарала свою поденную работу, способна только идти распивать кофе и курить сигаретки на площади Св. Марка, коверкая итальянский язык со своими венецианскими друзьями. Это тоже очень приятно, т.е. не мой итальянский язык, а табак, друзья и площадь Св. Марка. Я хотела бы перенести тебя сюда ударом волшебной палочки и порадоваться на твое удивление...»[329]

Но мы несколько забежали вперед. В конце января Жорж Санд опять захворала и несколько дней пролежала в постели. Она пишет Букоарану 4 февраля, вслед за упомянутыми выше деловыми вопросами:

«Я опять была больна, в течение пяти дней, страшной дизентерией. Мой спутник тоже очень болен. Мы этим не хвастаемся, потому что у нас в Париже масса врагов, которые возрадуются, говоря: «Они отправились в Италию веселиться, а у них холера! Какая нам всем радость: они больны». И потом, М-me де Мюссе будет в отчаянии, если узнает о болезни сына, потому не говорите ни слова. Положение его не опасное, но так грустно видеть, как томится и хворает существо, которое любишь и которое обыкновенно такое веселое и доброе. Итак, у меня сердце в таком же расстройстве, как и желудок. В довершение всего, Бюлоз изображает относительно меня Кассандру и гувернера, что меня мало забавляет».[330]

В то же самое время Жорж Санд очень беспокоилась, не получая никаких известий от Мориса и не зная, здоров ли он; беспокоилась и о дочери, которую г. Дюдеван хотел в отсутствие матери отдать в пансион. Жорж Санд старается через Букоарана и брата предотвратить это; она помышляла даже, сократив свою поездку, вернуться скорее в Париж. Но она не могла покинуть Венецию: денег не было вовсе, тем более, что даже с теми деньгами, которые ей должен был высылать банкир мужа, Салмон, вышла какая-то путаница и задержка. Надо было работать во что бы то ни стало и как можно больше. А между тем, не было уже прежней гармонии между нею и Мюссе. Вплоть до своей болезни он проводил время так же, как и во Флоренции, и все чаще происходили то бурные сцены, то страстные примирения. «Он был груб и жесток, – говорит Арвед Барин по поводу первой крупной ссоры, происшедшей в Венеции. – «Он заставил плакать эти большие черные глаза, и не прибежал через четверть часа просить прощения»...

Но вскоре Жорж Санд пришлось забыть все эти огорчения и хлопоты из-за заботы более важной! Та болезнь Мюссе, о которой Жорж Санд впервые упоминает в письме от 4 февраля, как о неопасной, приняла самый серьезный оборот, и вскоре Мюссе был уже при смерти.

5 февраля Жорж Санд пишет Букоарану:

«Я сообщила Бюлозу о положении Альфреда, которое сегодня вечером очень меня тревожит, и в то же время я ему доказываю, что мне необходимы деньги, чтобы покрыть расходы по болезни, которая будет серьезна, и чтобы вернуться во Францию. Так как, в сущности, это добрый малый и привязан к Альфреду, то я думаю, что он поймет, насколько наше положение печально, и не будет более колебаться. Повидайте его по этому поводу»...

Затем, после упомянутых нами указаний относительно переговоров с Дюпюи, расчетов с Бюлозом и всевозможных деловых соображений, она прибавляет:

«Прощайте, мой друг, я вам напишу через несколько дней. Сегодня меня грызет беспокойство, угнетает усталость, я больна и в отчаянии. Поцелуйте моего сына за меня. Бедные мои дети, увижу ли я вас когда-нибудь!? Сохраняйте абсолютное молчание относительно болезни Альфреда ради его матери, которая непременно узнала бы о ней и умерла бы с горя. Закажите и Бюлозу говорить об этом. И Дюпюи тоже»...

8 февраля она пишет:

«Мое дитя, обо мне надо все еще жалеть. Он действительно в опасности, и доктора говорят: росо a sperare, росо a disperare, т.е., что болезнь идет своим порядком без слишком угрожающих симптомов. Нервы мозга так поражены, что бред ужасен и непрестанен. Сегодня, впрочем, необыкновенное улучшение. Сознание совсем возвратилось и спокойствие полное. Но прошлая ночь была ужасна. Шесть часов такого бешенства, что, несмотря на усилия двух здоровых мужчин, он голый бегал по комнате. Крики, пение, вой, судороги – о, Боже мой, Боже мой, какое зрелище! Он чуть не задушил меня, обнимая. Оба человека не могли заставить его выпустить воротник моего платья. Доктора предсказывают такой же припадок и на следующую ночь, а может быть, потом и еще, раньше шести дней нельзя еще надеяться на успокоение. Хватит ли у него сил перенести такие ужасные припадки?[331] Как я несчастна! И вы, зная мою жизнь, знаете ли что-нибудь худшее! Передайте это письмо Бюлозу, потому что он, вероятно, интересуется здоровьем Альфреда, а я не в силах писать ему сама. Просите его не оставлять меня в таком ужасном положении без денег. К счастью, я, наконец, нашла отличного молодого доктора, который не покидает его ни днем, ни ночью и который дает ему лекарство, действующее очень хорошо»...

В P.S. стоит: «Храните по-прежнему совершенное молчание на счет болезни Альфреда и посоветуйте это и Бюлозу. Поцелуйте моего сына. Бедное дитя! Увижу ли я его?!»...

Молодой доктор, о котором Жорж Санд упоминает в этом письме, и был Пиетро Паджелло, которому суждено было сыграть важную роль в жизни Жорж Санд и Мюссе, и который в течение больше 50 лет[332] с удивительной выдержкой сохранял молчание и не ответил ни единым словом на все, что о нем говорилось и сочинялось в итальянской и иностранной печати (хотя читал все это), и лишь вследствие настоятельных требований друзей с величайшей неохотой, но и с величайшей скромностью, наконец, в 1887 г. рассказал со своей стороны о событиях 1834 года. И мы спешим сказать, что из всех, кто говорил о венецианской драме – бесспорно, Паджелло принадлежит пальма первенства за ту необыкновенную простоту, трезвую правдивость и деликатность, с которой он говорит обо всем этом и в своих письмах, и в устном рассказе, переданном доктором Гарибальди-Локателли с его слов. У нас на руках имеются копии:

1) с письма доктора Паджелло к профессору Эрколе Морени, итальянскому писателю, занимающемуся также биографией Жорж Санд, – продиктованного (вследствие паралича пальца) сыну его старого приятеля – доктору Гарибальди-Локателли;

2) с письма самого доктора Гарибальди-Локателли к Эрколе Морени, дополняющего первое письмо сведениями, почерпнутыми из устных рассказов Паджелло;

3) письмо Паджелло к редактору газеты «Provincia di Belluno», напечатанное также в газете «Adriatica» – по поводу перепечатанного в этой газете стихотворения Паджелло «Serenata», посвященного Жорж Санд;

4) его же письмо в «Соrrіеrе della Sera» (с примечанием редактора этой газеты[333]).

Прибавим, что у доктора Паджелло имеются 3 письма Жорж Санд, но он хотел обнародовать их разве только после своей смерти, свято соблюдая данное самому себе слово.[334].

Но прежде, чем мы на основании этих документов станем говорить об истории болезни Мюссе, мы остановимся на том, что об этой болезни говорилось в разных биографиях или quasi-биографиях Мюссе, и главным образом на том, что говорит Пауль Линдау. Линдау, который, как мы знаем, смотрит на все глазами брата Мюссе, принимает за достоверную истину известные сцены из «Lui et Elle», где больной де Фальконэ по теням на ширмах и по одному стакану на столе узнает об измене Олимпии, – и на этом основании в свою биографию Мюссе Линдау включает пересказ этой возмутительной и неправдоподобной сцены. По этому случаю он говорит: «Санд впоследствии призналась Мюссе в истине, но публично осталась при утверждении, что то, что вправду случилось, было ни что иное как дьявольское наваждение разгоряченной фантазии горячечного больного». Затем Линдау обвиняет Жорж Санд в том, что она сначала в «Письмах Путешественника» с великим талантом так сумела перемешать правду с вымыслом, так слила все краски, что в этом неопределенном колорите общего уже нельзя было разобрать настоящие краски, а можно было – если угодно – вывести заключение, что в числе галлюцинаций больного была и известная сцена с тенями на ширмах и одним стаканом на столе. Но в «Она и Он», по словам Линдау

«Жорж Санд все это уже высказала как бы положительно, ей уже недостаточна та редакция, которая оставляла на произвол читателя мнение, что ее неверность относительно Мюссе выдумка. Тут она захотела читателя заставить так думать и воспретить ему всякое другое мнение. В «Она и Он» совершенно утверждается, что Мюссе убедил себя в горячечном бреду, что Жорж Санд изменяет ему».

Приведя затем следующий бред Лорана из «Она и Он»:

«Elle seule a le droit de me tuer, — disait-il, je'lui ai fait tant de mal. Elle me hait, qu'elle se venge. Ne la vois-je pas à toute heure sur le pied de mon lit dans les bras de son nouvel amant? Allons, Thérèse; venez donc, j'ai soif; versez-moi le poison»...

Линдау заявляет: «Это изображение решительного момента и возмутило более всего друзей Мюссе и заставило их отвечать Жорж Санд. Если бы у нее было малейшее подозрение, что в руках Поля де Мюссе имеется подлинное сообщение об этой сцене, которое Альфред продиктовал брату, то она, наверное, молчала бы. Она отказалась бы защищаться против обвинения быть, по меньшей мере, сообщницей в грустной судьбе Мюссе, – тем более, что большинство, которое всегда склонно оправдывать прекрасных дам, уже выступило против поэта. Жорж Санд не вызвала бы то уничтожающее возражение, написать которое Поль де Мюссе был в состоянии. Теперь выступил Поль де Мюссе и разоблачил ужасную истину. За несколько недель до смерти Альфред продиктовал ему как раз подробный отчет об этой сцене, сообщение, которое было до малейших подробностей так полно и достоверно, что всякая попытка поколебать эту достоверность должна была быть заранее признана неудачной, так убедительно, что Жорж Санд и ее друзья ни разу не сделали попытки поколебать эту достоверность. Это-то, изложенное Альфредом де Мюссе, сообщение Поль де Мюссе буквально и перепечатал в своем сочинении. Так как он пересказывает наиточнейшим образом об этой до тех пор сохраненной тайне со слов ближайшего участника ее, то и я должен дословно пересказать это сообщение здесь. Я только замечу, что перевод совершенно точен, только я заменил псевдонимы (т.е. имена героев романа) настоящими именами...»

Затем, после маленького замечания о внешней красоте и духовном убожестве доктора Паджелло, Линдау влагает в уста самого Альфреда де Мюссе пресловутый рассказ Эдуарда де Фальконэ о сцене измены. Мы не станем опровергать теперь фактических неточностей в изложении Линдау о том, как и когда написала Жорж Санд свой роман, как поступил Поль де Мюссе, как Жорж Санд отвечала ему в предисловии к «Жан де ла Рош», и как она и ее друзья не только не «не делали попытки поколебать достоверность» клеветы Поля де Мюссе, но даже прямо приняли все меры, чтобы напечатать подлинную корреспонденцию Мюссе и Жорж Санд, совершенно опровергающую все эти басни.[335] Все это читатель найдет ниже, когда речь коснется литературы этого романа между двумя поэтами. Теперь мы коснемся лишь стороны психологической этого утверждения Линдау. Должны сказать, что мы не имели бы решимости опровергать подобный факт, как никогда не могли бы (как это делает Линдау и другие биографы Мюссе) утверждать, что факт этот действительно произошел и так произошел. Полагаем, что утверждать или отрицать его мог бы лишь один из трех: Мюссе, Жорж Санд или Паджелло. Можем сказать только, что такого факта произойти не могло, и не потому, что Жорж Санд не могла бы изменить Мюссе в грубом смысле этого слова. Мы даже положительно знаем, что впоследствии Паджелло был счастливым соперником Мюссе. Но что подобной невероятно низкой, неосторожной, глупой сцены не происходило в комнате смертельно больного Мюссе – в этом мы тоже убеждены. Как справедливо замечает Никс (биограф Шопена), Поль де Мюссе не может быть освобожден от упрека в преувеличении (мы знаем, как Арвед Барин называет эти преувеличения Поля де Мюссе) – и что если уж выбирать из двух беллетристических версий, то версия Жорж Санд, называющая сцену с тенями фантазией горячечного бреда, достовернее, чем версия Поля де Мюссе, называющего ее истиной. Но что более всего заставляет нас не верить этой сцене, – это то, что Мюссе, тот Мюссе, которого мы знаем и любим, Мюссе – автор «Исповеди», «Ночей», «Barberine», «Зарока не давай» – не мог никогда ничего подобного сказать кому бы то ни было, даже брату, даже самому себе в дневнике. Как, этот джентльмен, этот аристократ, эта деликатная натура, тонко чувствующая душа – когда-нибудь упомянул бы хоть намеком о подобной низости, грубости, падении когда-то любимой женщины? И мы после этого продолжали бы называть его деликатным, и тонким, и джентльменом? Да у него язык не повернулся бы, он никогда не допустил бы себя до подобной мещански-грубой болтливости. И еще нас хотят уверить, что он и сделал то это для того, чтобы отмстить, «сделать все разоблачения». И нас хотят заставить верить этому – и о ком же? О нашем любимце, одном из наших немногих «избранных», о поэте, так высоко стоящем над грубой толпой по своему духовному развитию и тонкости! Нет, как бы он ни страдал, как бы и в чем сама Жорж Санд ни признавалась ему впоследствии, но мы не верим и не хотим верить, что Мюссе когда-нибудь мог поступить так некрасиво. Поэтому мы всю тяжесть этого «сообщения» взваливаем на плечи усердных биографов, и говорим то, что уже не раз в печати было говорено о Мюссе: он ни единым словом не обвинил Жорж Санд при жизни, и как ни страдал, a сумел до конца остаться тем строго-порядочным gentilhomme относительно женщины, некогда любимой и любившей его, – каким его знали и все его друзья, и все предметы его любви. Поэтому мы позволяем себе опровергнуть подлинность «сообщения». А раз Мюссе, Жорж Санд и Паджелло ничего подобного сами не говорят, зачем мы будем верить отвратительной истории? Кто нас может заставить признавать ее существование? Нет, оставим этот возмутительный рассказ на ответственности услужливых друзей Мюссе, и постараемся забыть, что они хотели и ему навязать участие в распространении подобной грубой и психологически невероятной истории.[336] Оставив все эти россказни, гораздо лучше перейдем теперь к правдивым и трезвым письмам и рассказу доктора Паджелло.

«Не помню ни дня, ни часа, но знаю, что меня пригласили сначала не к Альфреду де Мюссе, а для того, чтобы сделать кровопускание Жорж Санд»… – так начинает свой рассказ доктор Паджелло.[337]

«Жорж Санд страдала сильнейшими головными болями, – прибавляет со слов Паджелло доктор Гарибальди-Локателли, – от которых избавлялась только кровопусканиями.[338] Во время одного из этих невралгических припадков и был приглашен доктор Паджелло, чтобы пустить ей кровь, что он и сделал очень успешно, обладая превосходным зрением и осязанием. Г-жа Санд произвела на него особенно притягательное впечатление выражением чрезвычайно умного лица и удивительными глазами; она не была полна, у нее были полные и некрасивые губы и не очень белые зубы, ибо она беспрестанно курила сигаретки, которые умела приготовлять с удивительной быстротой; в Венеции она делала их из лучшего турецкого табака».[339]

«Не могу вспомнить, – продолжает доктор Паджелло, – наверняка, но, кажется, до меня уже приглашали другого хирурга[340] к Жорж Санд, чтобы сделать ей кровопускание, потому что у нее было трудно найти вену, – а потом уже позвали меня. Когда я пускал кровь Жорж Санд, то она жила с Мюссе в нижнем этаже гостиницы Danieli и занимала одну комнату и маленькую гостиную. Когда же меня пригласили к Альфреду де Мюссе, то я нашел их в верхнем этаже, выходящем окнами на Riva dei Schiavoni, в большой комнате, где был диван, камин – с ширмами перед ним, большой стол посредине, а рядом была слабо освещенная комната с двумя кроватями...

Я познакомился с Санд в феврале 1834 года.[341] Слуга из гостиницы Danieli на Riva dei Schiavoni прибежал позвать меня к больной французской даме, – говорит доктор Паджелло в письме, напечатанном в Corriere della Sera.[342] – Я тотчас поспешил туда и увидел эту даму, с красным фуляром на голове, лежащей на диване, а рядом с диваном – высокого, тонкого, белокурого юношу, который мне сказал: «Эта дама страдает сильной головной болью и не может избавиться от нее иначе, как кровопусканием». Пощупав пульс, который был резкий и напряженный, я пустил ей кровь и ушел. Я увидел ее вновь через день; она уже встала, встретила меня любезно и сказала, что чувствует себя хорошо. Около двух недель спустя тот же самый слуга из гостиницы пришел за мной с записочкой, подписанной Жорж Санд.[343] Записочка была написана дурным итальянским языком, но достаточно ясна для того, чтобы я понял, что тот французский господин, которого я видел в ее комнате, очень болен, в непрерывном бреду, и что меня просят, если возможно, поспешить и захватить с собой и другого какого-нибудь доктора для консилиума, ибо дело касается человека, одаренного большим поэтическим гением, и существа, которое она любит больше всего на свете. Я тотчас побежал туда, и ко мне присоединился доктор Зуанини, отличный юноша, мой коллега, ассистент при госпитале св. Иоанна и Павла...

Впечатление наружности Мюссе было для меня не ново, – говорит Паджелло в письме к профессору Морени, – и то же самое, что и за две недели тому назад, а именно: тонкое и умное лицо и организм, предрасположенный к чахотке, что явствовало из длины и худобы рук, слабого развития грудного ящика, вытянутого лица и красноты щек на скулах...

Мы диагнозировали, что болезнь была нервной тифозной лихорадкой.[344] Лечение было долгое и трудное, особенно ввиду беспокойного состояния больного, который в течение нескольких дней был при смерти. Наконец, дело приняло благоприятный оборот, и больной мало-помалу поправился.[345] Во все время Жорж Санд ухаживала за ним с заботливостью матери, просиживала у его постели дни и ночи, и едва отдыхала несколько часов, не раздеваясь, пока я ее заменял в должности сиделки».[346]

Почти 17 дней провел несчастный поэт между жизнью и смертью, и почти столько же времени пошло на окончательное выздоровление.[347] 7 марта Жорж Санд пишет Букоарану: «Я все еще не могу уехать до окончательного выздоровления моего больного»... (неизданное).

...«Когда Мюссе стало лучше, – пишет Паджелло доктору Морени, – и он встал с постели, Жорж Санд призналась мне в некоторых финансовых затруднениях, вследствие чего я посоветовал ей уехать из этого дорогого отеля. И действительно, они переехали в более скромное помещение, на улицу delle Razze, рядом с отелем Danieli. Оттуда Мюссе и уехал с парикмахерским подмастерьем, который сопровождал его до Парижа. Жорж Санд провожала его лишь до Мэстры. Это было приблизительно около 24 дней после окончательного выздоровления Мюссе»...[348]

Жорж Санд осталась в Венеции не только потому, что и «доктор Паджелло покорился очарованию больших черных глаз», а она, измученная бурной, болезненной любовью Мюссе, вообразила, что наконец нашла ту «истинную любовь, которая вечно манит и никогда не дается» (как говорила Мари Дорваль, см. выше). Без сомнения, простая, цельная и искренняя любовь молодого златокудрого[349] доктора, с такой преданностью ходившего за ее больным другом, показалась ей этой истинной и редкой любовью, и она мечтала, наконец, найти в ней покой и мир душевный. Но Жорж Санд не рассталась бы с Мюссе, если бы этого не потребовало его здоровье, и если бы она могла, наконец, развязаться со своими обязательствами относительно издателя и расплатиться с венецианскими долгами. Здоровье Мюссе требовало, чтобы он уехал один, a дела Жорж Санд не позволяли ей вернуться в Париж. Вот что она пишет 6 апреля Букоарану (это письмо помещено в совершенно искалеченном виде[350] в 1 томе «Корреспонденции» на стр. 265):

...«Альфред уехал в Париж без меня, а я еще останусь здесь несколько дней. Вы знаете причины этой разлуки. Со дня на день она становилась все необходимее, и ему было бы невозможно путешествовать со мной, не подвергая себя опасности возврата болезни... Пришлось положить предел этим опасностям, этим мучениям и расстаться как можно скорее. Он был еще очень слаб для того, чтобы предпринять этот длинный путь, и я не вполне спокойна относительно того, как он его перенесет. Но ему было бы вреднее остаться, чем уехать, и всякий день, посвященный ожиданию окончательного выздоровления, замедлял его вместо того, чтобы ускорить. Итак, он уехал под охраной человека, очень внимательного и преданного. Доктор Паджелло отвечает за его легкие – насколько он будет беречься. Я не очень спокойна, у меня сердце разрывается, но я сделала то, что я должна была сделать. Мы расстаемся, может быть, на несколько месяцев, может быть – навсегда. Бог знает, что теперь будет с моей головой и моим сердцем. Я чувствую в себе силу для жизни, для работы, для страдания. Наше расставание с Альфредом дало мне много сил. Мне было отрадно видеть, как этот человек, такой атеист в любви, такой легкомысленный, такой неспособный, как мне сначала казалось, привязаться ко мне, – становился со дня на день все более добрым, любящим и открытым. Если я иногда страдала из-за несходства наших характеров и особенно нашего возраста, то еще чаще я должна была радоваться другим отношениям, связывавшим нас. В нем есть так много нежности, доброты и искренности, которые должны очаровывать всякого, кто будет его хорошо знать и не судить по его легкомысленным поступкам. Сомневаюсь, сохранит ли он любовь ко мне, и в то же время не сомневаюсь. Т.е. его характер и чувственность заставят его искать развлечения с другими женщинами, но его сердце останется мне верным – я знаю, потому что никто его не понимает лучше меня, и никого он лучше не поймет. Я сомневаюсь, чтобы мы вновь сделались любовниками. Мы ничего не обещали друг другу в этом отношении, но самые отрадные мгновения нашей жизни будут те, которые мы будем проводить вместе. Он обещал мне писать с дороги и тотчас по возвращении. Но этого недостаточно для того, чтоб успокоить мою тревогу. Я прошу вас повидать его. Он приедет в Париж, вероятно, одновременно с этим письмом; скажите мне откровенно, в каком состоянии здоровья вы его найдете. Если он у вас спросит ключ моей квартиры и от моих бумаг – дайте ему все без исключения, что он захочет. Кажется, между моими есть и его письма и вещи; несколько картин и мелких вещей из мебели, находящихся у меня, принадлежат ему. Если он захочет взять их, скажите швейцару, чтоб он пропустил все».[351]

Конец письма частью напечатан, частью нет, и касается истории дуэли Густава Планша и де Фельида и неудовольствий Жорж Санд по этому поводу.

Но пока Мюссе еще оставался в Венеции, между ним, Жорж Санд и Паджелло установились крайне странные, восторженные и идеалистически-возвышенные отношения. Арвед Барин называет их

«безумными стремлениями к возвышенному и невозможному. Они изобрели, – говорит она, – извращения чувства самые невероятные, и в их интимной жизни произошли сцены, которые по своей странности доходили до самых смелых изобретений современной литературы. Мюссе, вечно жаждавший искупления, стремился пожертвовать собой ради Паджелло, который в свою очередь покорился очарованию больших черных глаз. Паджелло вместе с Жорж Санд хотели «святой дружбой» вознаградить их общую геройскую и добровольную жертву, – и все трое возносились над человеческими делами красотой и чистотой этого идеального союза. Следующим летом Жорж Санд пишет Мюссе, что все это казалось им так просто. «Я любила его, как отца, а ты был нашим общим сыном». Она напоминает ему те торжественные впечатления, «когда ты в Венеции вынудил у него признание любви ко мне, а он поклялся тебе сделать меня счастливой. О, эта ночь энтузиазма, когда ты, против нашей воли, соединил наши руки и сказал: «Вы любите друг друга, и все-таки вы меня любите, вы мне спасли душу и тело». Они увлекли и честного Паджелло, не имевшего даже по имени понятия о романтизме, в свое восхождение к безумию. Паджелло говорил Жорж Санд: «il nostro amore per Alfred». Жорж Санд повторяла это Мюссе, который плакал от радостного восторга»...

Вот как рассказывает об этом времени Барин, и мы, как и всегда, относимся к ее словам с большой верою.

Но теперь мы обратим внимание на одну сторону вопроса, ускользнувшую, по-видимому, от Барин. Все читатели, вероятно, помнят историю «Жака». Роман этот написан как раз весной 1834 г. Помнят, как этот великодушный муж, узнающий о любви жены к другому, ради ее счастья решается сначала предоставить ей жить, как ей угодно, а затем хочет не только удалиться от нее, но исчезнуть и вообще из жизни, и притом так, чтобы его самоубийство имело вид случайной смерти, дабы не оставить неверной жене даже угрызений совести. Много было говорено и за, и против «Жака». Ни в одном романе Жорж Санд так ярко не выступает идея о свободе чувства и невозможности казнить за него. Гуманное, благородное отношение Жака к жене, которую он любит, но портить жизнь которой он считает себя не в праве за то только, что она перестала его любить – это отношение поразило современников, как нечто неслыханное и невозможное. Одни тотчас увидели в нем – и справедливо – широкий и глубокий взгляд автора на вопросы чувства и стремление указать на возможность разрешения коллизий между супругами и третьим лицом без ревностен, ссор, убийств и всего того унизительно-жестокого, что всегда выступает на сцену в подобных случаях. Другие – и опять-таки справедливо – замечали с насмешкой, что если все мужья, которым жены изменяют, должны бросаться в альпийские пропасти и галантно уступать дорогу любовникам, то это будет способ для жен и любовников очень удобный, но не вполне согласный со справедливостью. «Жак» вызвал множество подражаний во всех европейских литературах. И нет сомнения, что и «Кто виноват», и «Полинька Сакс», и «Что делать» – законные дети «Жака». Но вот на что не было еще никогда обращено внимания – это то, что личность Жака вовсе не столь вымышлена, как нам это кажется. Пример такого великодушного, гуманного отношения в женщине, полюбившей другого, Жорж Санд видела перед глазами. Эту мягкость, нежность, самопожертвование, эту глубину понимания – проявил Мюссе, тот самый Мюссе, который так безумствовал, обижал и оскорблял Жорж Санд, когда она его любила, который мучил ее ревнивыми подозрениями за прошлое, – и который теперь вдруг действительно необыкновенно гуманно отнесся к ее охлаждению. Вместо того, чтобы писать всякие некрасивые небылицы о венецианской драме, биографы Мюссе хорошо бы сделали, если бы написали одну только фразу: Мюссе – прототип Жака. И все головы преклонились бы перед тем, кто в действительной жизни сумел дать пример такого идеального отношения к охлаждению любимой женщины, которое и в романе кажется утопическим. Это что-то поистине необычайное, и Арвед Барин напрасно говорит с такой насмешечкой об этих отношениях между Мюссе и Жорж Санд, – в них Мюссе является личностью из ряду выходящей по самостоятельному и глубокому взгляду на вопросы чувства.

Когда Мюссе уехал, то страшное напряжение, в котором Жорж Санд прожила последние месяцы, дало себя знать. Она рассказывает, что когда, проводив Мюссе до Мэстры,[352] она возвращалась в гондоле назад, то тут только сказались та сверхъестественная энергия и нервное напряжение, которые поддерживали ее в течение целого месяца, проведенного почти без сна, в вечном волнении и заботе: у нее сделалась как бы галлюцинация зрения, и она видела все арки мостов опрокинутыми вверх ногами.[353] Работать в таком состоянии переутомления было невозможно. Тем временем наступила чудная итальянская весна. Чувствуя потребность отдохнуть духом и набраться новых сил, Жорж Санд надела свою любимую синюю мужскую блузу, взяла палку в руки и отправилась вдвоем с Паджелло[354] в небольшое путешествие по Венецианским альпам, которые они и исходили вдоль и поперек, вплоть до самого Тироля. Они делали по 7-8 миль в день, отдыхали в первобытных и незатейливых деревенских гостиницах, не боялись ни солнца, ни непогоды, и Жорж Санд всем существом своим вбирала чудные впечатления южной весны в горных ущельях. Она пересказала нам эти впечатления своим вдохновенным поэтическим языком в первых трех «Письмах Путешественника». Вернулись они назад лишь тогда, когда у них не хватило ни одежды, ни денег. «Я возвратилась в Венецию с 7 сантимами в кармане», пишет Жорж Санд Букоарану, сообщая, что через несколько дней она вновь отправится в путь. И действительно, через несколько дней она посетила с Паджелло острова Венецианского архипелага.[355]

«После отъезда Мюссе, – говорит доктор Паджелло, – г-жа Санд переселилась в маленькую квартирку в Сан-Фантине, которая отделялась залой от комнаты, где я жил, но через месяц она решилась переехать в квартиру около Ponte di barcaroli, в переулок, который вел к мосту, но имени которого я не помню... В этом доме Санд написала «Письма Путешественника» и роман «Жак»... По вечерам у нас бывали живописец Феличе Скиавони, Ладзаро Ребиссо – очень образованный генуэзец и мой приятель, купец Давид Вебер, дворянин Фалиер, – эти последние были рьяные охотники, с которыми я ходил на охоту, а иногда к нам присоединялась и г-жа Санд, бродя вдоль болот Архипелага... Жорж Санд, как писательницу, мало знали в Венеции, и ей было приятно жить вдали от знатоков литературы»...

Паджелло еще прибавляет: «ни у меня, ни у нее не было никаких столкновений с австрийской полицией» – намекая, очевидно, на известный неприличный случай, рассказываемый Жорж Санд в «Истории моей жизни». В Corriere della Sera Паджело пишет, что когда Мюссе уехал, Жорж Санд поселилась в

«двух маленьких комнатках, которые я нанял ей, по ее просьбе, в частном доме, где жил сам, ибо по уплате больших счетов в гостинице ей приходилось жить очень экономно. Так она и жила рядом со мной, который всегда был бережлив и беден. Когда Мюссе уехал, г-жа Санд принялась неотступно работать. Прежде всего она написала «Письма Путешественника», причем я ей помогал, смеясь, что она меня в них изобразила стариком в парике. Потом она написала «Жака». Она по 7-8 часов быстро писала, без поправок, и так и посылала в печать»...

Это же доктор Паджелло передавал и устно другу Гарибальди: «она писала, не останавливаясь, не делая ни единой помарки, и написанную страницу, не перечитывая, посылала к издателю»...

Паджелло помогал ей, когда она писала «Письма Путешественника», во всем, что касалось местных условий. В этих письмах она, как известно, представила Паджелло в виде старого врача, к чему сам Паджелло отнесся совершенно добродушно и равнодушно. Но не так посмотрели на это дело его близкие и друзья, а особенно его отец, который и без того был очень недоволен этим романом в жизни сына, вследствие чего и написал ему строжайшее письмо, полное упреков.

По поводу этого письма мы расскажем факт очень курьезный и доказывающий, что когда Жорж Санд уверяла, что она дурная собеседница, молчалива, неинтересна и скучна в обществе и даже вовсе не умеет говорить, и когда ее друзья и знакомые подтверждали эту ее молчаливость, неинтересность в разговоре и сдержанность, то и она, и они говорили только половину правды. Дело в том, что когда Жорж Санд встречала личность, симпатичную ей, понравившуюся или которую она хотела убедить в чем-нибудь, – то она умела быть увлекательно, необычайно красноречивой, умела производить своим словом неотразимое впечатление. И Мюссе, и Шопен, которым по первому взгляду Жорж Санд не понравилась, – подпали обаянию ее беседы с первого же разговора с нею. M-me де Мюссе не хотела отпускать сына в Италию, и он уже было покорился этому решению, как вдруг однажды вечером M-me де Мюссе доложили, что какая-то дама, приехавшая в карете, просит M-me де Мюссе спуститься вниз и о чем-то поговорить с ней. M-me де Мюссе спустилась вниз в сопровождении лакея. Незнакомая дама – читатель догадывается, кто это был – стала упрашивать M-me де Мюссе отпустить сына в Италию, обещая заботиться о нем, как о собственном сыне. М- me де Мюссе не могла не поддаться этим убедительным словами – и Мюссе поехал в Италию.[356] Нечто подобное случилось и с отцем Паджелло.

Отец Паджелло, человек очень умный и образованный, живший всегда в Кастельфранко (в провинции Тревизо), написал сыну строжайшее письмо с обязательными упреками.

«Тогда я, – говорит Паджелло, – всегда ненавидя ложь, выехал с г-жею Санд из Венеции и вместе с ней поехал к отцу. Он встретил ее с самым любезным гостеприимством и, разговаривая с ней о французской литературе, среди разных споров так был покорен ее поэтическим даром слова, что, видимо, думал: «а этот беглец не так уж неправ!» Мы пробыли у него около часа и отправились через Бассано к гроту Паролини»... и т. д.

Так вот как Жорж Санд умела покорять самых нерасположенных людей своим непобедимым красноречием! Немудрено, что Паджелло утверждает то, что редко говорится о Жорж Санд, а именно, что «самым большим ее очарованием было ее удивительное красноречие, поистине блестящее, великолепное, которому нельзя было противостоять».

В воспоминании Паджелло Жорж Санд, впрочем, осталась как женщина вообще удивительно одаренная и ко всему способная, к крупному, как к мелкому, вплоть до мелочей обыденной жизни. Он рассказывает, что

«г-жа Санд писала по необходимости, а в то же время она чрезвычайно любила и все обязанности хозяйки: в совершенстве приготовляла дичь и рыбу, вышивала, вязала, клеила коробки, рисовала – одним словом, была отличнейшая хозяйка дома. Во время знакомства с Паджелло она вышила ему диван и шесть стульев, и живописец Ламберто как раз застал ее в то время, когда она, сидя на полу, прибивала вышивку к одному из этих стульев».[357]

Итак, после отъезда Мюссе для Жорж Санд наступил период затишья и работы, и вначале она, казалось, была вполне довольна и счастлива своим новым образом жизни. Венеция привлекла ее всеми своими живописными сторонами: свободой и простотой общественной жизни и нравов, добродушием милого народа, поэзией исторических воспоминаний, мягкостью климата, даже дешевизною жизни. И в своих письмах, и в «Истории» Жорж Санд часто и подробно описывает свою венецианскую жизнь и говорит, что если бы ее дети были с нею, то она не могла бы представить себе города, лучшего, чем Венеция, и что если бы она разбогатела, то сейчас купила бы себе один из старых венецианских заброшенных дворцов и поселилась бы в нем с детьми, чтобы жить в уединении и работать на свободе. Днем Жорж Санд писала, а вечера проводила то на площади Св. Марка, за чашкой кофе, которого она поглощала громадные количества, убежденная, что это необходимо в венецианском климате, то бродя по старым улицам, или разъезжая в гондоле по каналам и лагунам. В одну из таких поездок Паджелло, вероятно, и сочинил милую баркароллу на венецианском диалекте «La Serenata», приводимую в № II «Писем Путешественника», а также послужившую – без упоминания имени автора – эпиграфом к одной из глав «Осады Флоренции» Гверацци.

Со і pensieri malinconici

Non te star a tormentar

Vien con mi, montemo in gondola

Andaremo in mezzo al mar. И т. д.

В том же втором «Письме Путешественника» приводится и другое стихотворение Паджелло:

Con lei sull' onda placida

Errai dalla laguna.

Ella gli sguardi immobili

In te fissava, о luna!

E a che pensava allor?

Era un morente palpito?

Era un nascente amor?

Вообще, напрасно французские друзья Жорж Санд и Мюссе стараются изобразить Паджелло таким illetré. Он написал очень много стихов и песен, которые и до сих пор распеваются рыбаками его поэтической родины.

А между тем, Мюссе, по пути в Париж, писал с каждой остановки в Венецию, и письма его не оставляют сомнения, что он хорошо сознавал, кого он покинул. Он пишет, что «заслужил то, что потерял ее, так как не умел ее ценить, когда она ему принадлежала, и за то, что заставлял ее много страдать». Писал он еще, что

«почти счастлив, почти весел, потому что наслаждается сладостью самопожертвования. Он ее оставил в руках человека, который сумеет сделать ее счастливой, и он благодарен этому честному малому, он его любит, он не может удержаться, чтобы не плакать, думая о нем. И хоть она для отсутствующего только любимый брат, но она навсегда останется единственной подругой».[358]

Жорж Санд, в свою очередь, уже 3 апреля пишет Мюссе:

«Не беспокойся обо мне, я сильна, как лошадь, но не говори, чтоб я была весела и спокойна. Это не так-то скоро случится. Ах, кто будет за тобой ухаживать, и за кем я буду ходить! Кому я нужна, и о ком я впредь захочу заботиться? Как я обойдусь без добра и зла, которые ты мне делал?.. Я тебе ничего не говорю о Паджелло, разве только, что он плачет о тебе почти столько же, как и я»...

15 апреля она опять пишет Мюссе:

«Не думай, не думай, Альфред, чтобы я могла быть счастливой с мыслью, что потеряла твое сердце. Была ли я твоей матерью или любовницей – не все ли равно? Внушала ли я тебе любовь или дружбу, была ли я счастлива или несчастна с тобой, – все это не изменяет состояния моей души теперь. Теперь я знаю, что люблю тебя, вот и все»...

Да, приходится сказать: «вместе тесно – порознь скучно», хоть эта пословица и звучит несколько тривиально. Едва расставшись, и Мюссе, и Жорж Санд поняли, как дорога была им их мучительная, беспокойная, болезненная любовь, – и она вспыхнула с новой силой. Жорж Санд стала тосковать о том, кто ее мучил и оскорблял, за кем надо было ухаживать, как за капризным ребенком, кто то проклинал, то боготворил ее. Новая любовь уже стала казаться пресной и скучной. Ей не хватало «вдохновения», мучения и страсти.

«Паджелло – ангел доброты и преданности», – пишет она, – «он не нервен и не подозрителен», он окружает ее всевозможными заботами,[359] она его любит тоже «впервые без страсти» – но она «привыкла страдать», ей необходимо отдавать «тот избыток энергии и чувствительности, который в ней, она должна питать ту материнскую заботливость, которой она привыкла окружать больное и измученное существо. Отчего я не могу жить между вами обоими, не принадлежа ни одному?!.»

Мюссе все еще думал, что он только друг, и постарался, как только поправился, развлекаться; но напрасно пустился он вновь в свой прежний светски-разгульный образ жизни, – сердце его оставалось в Венеции. И письма его, и письма ее становились все беспокойнее, все горячее, хотя оба и продолжали говорить о дружбе, и хотя Жорж Санд не сомневалась, что любит Паджелло. В этом убеждении она, наконец покончив со всеми своими обязательными работами и получив деньги от Бюлоза – причем оказалось, что благодаря милым почтовым порядкам письма и деньги провалялись чуть не два месяца в почтовой конторе, – итак, покончив со своими делами и собравшись уезжать, Жорж Санд уговорила и Паджелло ехать с нею в Париж. По словам доктора Локателли, Паджелло должен был, чтобы иметь возможность ехать, продать почти все, что имел ценного: столовое серебро, старые гравюры и пейзажи масляными красками. Паджелло рассказывает, что выехав из Венеции, они с Жорж Санд сделали поездку по ломбардским озерам, из Милана направились в Шамуни, восходили на Мон-Блан,[360] до самого Большого Ледника и Монтеверде, а оттуда, через Женеву, направились в Париж, куда и прибыли 14 августа.[361]

Когда Жорж Санд и Паджелло приехали в Париж, то все три героя драмы (или «комического фарса-буфф», как ее называет Паджелло) очутились в неловком и странном положении. Что было идеально, прекрасно и возвышенно в Венеции, – здесь показалось диким, безрассудным и даже смешным. Друзья Жорж Санд встретили Паджелло со скрытыми насмешками и нескрываемым недоброжелательством. Жорж Санд уже начинала тяготиться любовью Паджелло, a бедный Паджелло чувствовал всю неловкость своего положения гораздо более, чем полагают все биографы Мюссе и чем полагала сама Жорж Санд, ибо, как видно из его писем и рассказов, это был очень деликатный и чуткий человек (хотя и не обладавший широкими взглядами Мюссе на вопросы чувства), а вовсе не тот «простоватый красавец», каким его желает выставить, например, Линдау. Между ним и Жорж Санд явилась натянутость и принужденность.

Между тем, Мюссе, узнав о возвращении Жорж Санд, стал умолять о свидании, чтобы навеки проститься со своей любовью и покориться затем своей участи. Увы, свидание это было роковым. В первую минуту оба почувствовали как бы облегчение и успокоение и спешили уверить друг друга, что от прошлого у них осталась только «святая дружба». Под впечатлением этого свидания Мюссе написал на другой день письмо Жорж Санд.[362] Письмо это – прелестное по своей задушевности и чистоте чувства – было самообманом, и, как всякий обман, и этот обман не продержался долго. И Мюссе, и Жорж Санд увидели, что не переставали любить друг друга, каждый винил себя в том, что потерял счастье по собственной вине. Страсть Мюссе вспыхнула с новой силой, и он тут только понял ясно, насколько Жорж Санд была выше всех встречавшихся до сих пор на его пути женщин. Он был в отчаянии. Жорж Санд испытывала то же. Тоска по потерянному счастью, укоры совести, безнадежная грусть стали грызть ее до такой степени, что она стала помышлять о самоубийстве. В ужасе и горе от невозвратности всего содеянного ими, от сознания той сложной путаницы отношений, в которой они все очутились, Жорж Санд и Мюссе просто бежали из Парижа: она в Ноган, он в Баден. Паджелло обещал тоже приехать в Ноган и даже получил приглашение от самого г. Дюдевана, но был настолько чуток, что не воспользовался этим приглашением и остался один в Париже.

Жорж Санд, очутившись в Ногане, совершенно упала духом и предалась самому мрачному отчаянию. Она стала хладнокровно и упорно думать о самоубийстве, и свидание с друзьями юности: Флери, Дюверне, Папэ, Роллина, Неро и их женами, вместо того, чтобы утешить ее, только еще более растравило ее раны, показав, как далека она сама от своей прежней жизни, как самая преданная дружба не в состоянии помочь человеку, мучающемуся от другого чувства. И главное, она почувствовала, как это и всегда бывает в несчастье, вечное одиночество каждого человека. Все напечатанные и ненапечатанные письма Жорж Санд этого времени: к Роллина, Папэ, Букоарану и Неро и «Письма Путешественника» – полны такого мрачного отчаяния, жгучей тоски и безнадежного уныния, что нельзя сомневаться в искренности ее намерения «поскорее покончить» – как она прямо пишет Букоарану. «Жизнь ей не мила».[363] И в то же время ее мучит мысль о Паджелло, которого она точно бросила одного в Париже. И она умоляет Букоарана позаботиться о нем, о его здоровье, узнать, не надо ли ему денег, но «от женщины он никогда не возьмет, даже в долг» – пишет она Букоарану 10 сентября[364] – так надо устроить это не от ее имени. Она просит уговорить Паджелло приехать в Ноган, но сама почему-то не решается ему писать, хотя и тревожится, не получая от него обещанных писем. Она простирает свои заботы до того, что просит Букоарана поселить рядом с комнатой Паджелло горничную, или кухарку Адель, чтобы он не оставался один, если он болен. Но Паджелло, при всей своей скромности и, может быть, посредственности, был не из тех людей, которые позволяют, чтобы о них заботились посторонние, а особенно женщины. Правда, он не сумел отнестись к охлаждению Жорж Санд с великодушием Мюссе; пока она была в Париже, он делал ей сцены и проявлял даже такую ревность, что распечатал какое-то письмо. Но когда он понял, что его роль кончена – он гордо отстранил всякие заботы о себе и просто и коротко все порвал. Все, что говорится о его отъезде и у Линдау, и у Барин – совершенно неверно. Паджелло не только не был «немедленно отправлен» назад в Венецию, но даже и сам не тотчас уехал домой. Покинутый Авророй Дюдеван, он обратился к той возлюбленной, которая всегда утешает своих верных поклонников – к науке, и в ней действительно нашел утешение. Воспользовавшись своим пребыванием в Париже, он стал серьезно слушать лекции по разным, занимавшим его специально, вопросам хирургии – и вынес отсюда сведения, сделавшие его впоследствии одним из лучших хирургов Италии. (Он особенно прославился операциями lithotritiae). Затем он, как и приехал, на свои грошовые средства, так и уехал. В течение всей своей жизни он свято хранил тайну своей любви и никогда ни единым словом не защитил себя в печати, когда про него Бог знает что рассказывали и свои, и иностранные писатели, и лишь когда в 1881 г. Рафаэлло Барбиэра перепечатал его «Serenata», и по этому поводу в итальянской печати возникла целая литература о венецианской поездке Жорж Санд, – только тогда, по настоятельным требованиям друзей, он написал в Согriere della Sera появившееся и в Рrovincia di Belluno письма, отрывки из которых мы приводили.

Однако возвратимся к Мюссе и Жорж Санд. Пока она мучилась и тосковала в Ногане, Мюссе поехал лечиться и отдыхать в Баден. Но напрасно брат-биограф хочет уверить нас, что в это время сердце поэта окончательно успокоилось. Не то говорят нам его письма к Жорж Санд – к сожалению, до сих пор неизданные целиком и приводимые в отрывках Гренье, Барин, Сент-Бёвом, Мариетоном и др. Это целая поэма любви в письмах, – поэма, которую нельзя читать без глубокого волнения и страстного сочувствия. Эти страницы дышат жгучей, мучительной страстью и в то же время глубокой нежностью; огненные, безумные слова перемешиваются в них с теми милыми ребячествами, без которых не обходится ни одна искренняя любовь. Мюссе осыпал Жорж Санд письмами, умолял ее о любви, обещал все простить, все забыть. Ему все равно, что она любит другого, что между ними обоими стоят какие-то призраки долга и еще чего-то. Ему ни до чего нет дела, он знает одно, что любит, любит, любит ее, гибнет, тонет в этой любви, умирает от жажды. Жорж Санд боялась поверить вновь счастью, боялась сдаться, но первое же ее письмо к Букоарану после того письма 10 сентября, отрывки которого мы привели – письмо от 13 сентября, показывает какой-то поворот в настроении: отчаяния и тоски в нем уже не слышится, наоборот, оно дышит бодростью и оканчивается словами: «До свидания, мы скоро увидимся. Дайте мне весточку о моем друге. Найдите мне горничную...» Сентябрь прошел во взаимном мучении и самоотравлении воспоминаниями. Но в начале октября Жорж Санд приехала в Париж – и все было забыто, все, – кроме любви!

Но не на радость сошлись вновь несчастные любовники. Старое счастье было отравлено ужасными воспоминаниями, запятнано и искалечено. Новые отношения повели к старым безумствам, старым страданиям, ссорам, упрекам и примирениями – но старой духовной связи уже не было. Жизнь стала обоим невыносима. Человеческое достоинство гибло в этой непрерывной смене оскорбительных сцен, мучительных раскаяний и примирений. Мюссе первый утомился и порвал эту связь, причем опять, как это практиковалось между ними, они нашли нужным известить о разрыве своих наперсников: он – Таттэ, а она – Сент-Бёва. Это было в ноябре, и Жорж Санд опять уехала в Ноган. Обоим казалось, что это окончательный конец, оба смертельно устали. Жорж Санд не только была сама уверена, что все кончено, но хотела уверить в этом своих друзей. Она пишет 14 декабря Букоарану:

«если вы хотите сообщить мне что-нибудь неприятное, то не говорите мне о нем. И так как я более никогда не возвращусь к этой несчастной любви, то совершенно бесполезно увеличивать мои страдания».[365]

Несколько ранее, 6 декабря, она еще бодрее говорила о своей любви, как о чем-то окончательно прошедшем.

Но когда она в конце декабря вернулась в Париж, все благоразумие ее разлетелось, как дым. Та любовь, которая казалась невыносимым мучением, освобождению от которой Жорж Санд только что радовалась, пока была в Ногане, теперь оказалась потерянным раем, единственным счастьем жизни; в ней – все, без нее – ничего! Теперь Мюссе не хочет ее видеть, а она не может с этим примириться; измученная, больная, не зная покоя ни днем, ни ночью, она бродит как тень, сходит с ума от любви, умоляет его о свидании, о прежнем счастье.[366] Не зная, чем убедить любимого человека в своей искренности, как доказать ему свою любовь, Жорж Санд в один прекрасный день обстригла свои тяжелые чудные косы, которыми Мюссе так любовался, и послала ему их. Когда Мюссе распечатал пакет и увидел обрезанными те черные кудри, которые он так часто целовал – он расплакался над ними и... 14 января Жорж Санд с торжеством пишет Таттэ, который старался не допустить их видеться вновь: «Alfred est redevenu mon amant». Как видно, Мюссе хитрил с самим собой, уверяя, что все у него прошло; прежняя любовь все еще была жива.

Но это был уже последний и самый ужасный приступ болезни. Все те безобразные сцены, безумные ласки и страшные ссоры, которые бывали прежде, ничто в сравнении с тем, что происходило в течение этого января 1835 года. И Мюссе, и Жорж Санд окончательно измучились в этих непрестанных унижениях, примирениях, желании любить «по-хорошему» – и невозможности верить друг другу и жить общей духовной жизнью. От любви не оставалось уже ничего, кроме страсти. Бывшие друзья окончательно перестали понимать друг друга, окончательно убедились, что они разные люди, и что жизнь вместе стала невозможна – и только не знали, как порвать. На этот раз инициатива разрыва принадлежала Жорж Санд. Вот курьезное письмо, которое она написала Букоарану 6 марта 1835 года:

«Мой друг, помогите мне уехать сегодня. Ступайте в почтовую контору в полдень и удержите для меня место. Потом заходите ко мне, и я скажу, что надо сделать. Впрочем, на тот случай, что мне нельзя будет сказать это вам, – что весьма возможно, потому что мне будет очень трудно обмануть заботливость Альфреда, – я вам это сейчас объясню в двух словах. Вы придете ко мне в 5 часов с озабоченным и деловым видом, вы скажете мне, что моя мать только что приехала, что она очень устала и довольно серьезно больна, что ее служанка не дома, что я ей необходима немедленно, и что мне нужно туда пойти тотчас же. Я надену шляпу, скажу, что скоро вернусь, и вы меня усадите в карету. Зайдите днем за моим дорожным мешком, вам будет легко унести его незаметно, и вы отнесете его в контору. Отдайте поправить мою дорожную подушку, которую я вам посылаю, а замок потерян. Прощайте. Приходите тотчас, если можете, но если Альфред будет дома, то не имейте вида такого, что вам что-нибудь надо сказать мне. Я выйду в кухню, чтобы поговорить с вами».[367]

Все так и было сделано, как придумала Жорж Санд, ибо 9 марта Мюссе пишет Букоарану:

«М. Г. Я только что был у г-жи Санд, где мне сказали, что она в Ногане. Будьте так добры, скажите мне, справедливо ли это известие. Так как вы видели М-me Санд сегодня утром, то вы могли узнать, какие были у нее намерения; а если она должна была уехать лишь завтра, то вы, может быть, можете сказать мне, не думаете ли вы, что у нее был какой-нибудь повод желать не видеть меня до отъезда. Мне нечего прибавлять, что в таком случае я покоряюсь ее воле. Альфред де Мюссе».[368]

9 марта Жорж Санд пишет Букоарану из Ногана:

«Мой друг, я доехала в добром здоровье и нисколько не усталая до Шатору в 3 часа пополудни. Я видела вчера всех своих друзей в Ла-Шатре, Роллина поехал со мной, и я обедала с ним у Дютейля. Я принимаюсь за работу для Бюлоза. Я очень спокойна. Я сделала то, что должна была. Единственно, что меня тревожит, это здоровье Альфреда. Дайте мне весточку и опишите, ничего не изменяя и не смягчая, равнодушие, гнев или огорчение, которое он проявил при известии о моем отъезде. Мне важно знать истину, хотя ничто не может изменить моего решения. Известите меня и о моих детях – Морис кашляет ли еще? Или он в воскресенье вечером вернулся здоровый? Соланж также кашляла немного».[369]

Уезжая, Жорж Санд поручила Букоарану передать Мюссе какой-то «пакет»: в этом пакете и находился тот дневник, который она вела в течение зимы, пока не виделась с Альфредом, и в котором она и исповедуется с необычайной искренностью в прошлом и говорит о своей любви к Мюссе самыми горячими, безумными, трепещущими страстью словами. Каждая строчка дышит мучительной тоской по потерянному счастью, полна жгучего страдания и глубокой задушевной нежности. Мы говорили уже об этом дневнике. Им, несомненно, пользовался Поль Мюссе для своего романа – это не делает чести ни ему, ни Альфреду, так плохо его берегшему.[370]

Букоаран, кажется, вообразил, что так как он таким образом помог любовникам разойтись, то это дает ему право осуждать Мюссе или говорить о нем все, что он думает. Вероятно, в ответ на вопросы Жорж Санд он отвечал ей в резких выражениях о Мюссе, потому что вот что она ему пишет 15 марта:[371]

«Мой друг, вы напрасно говорите мне об Альфреде. Теперь вовсе не время говорить мне о нем дурно, у меня силы более чем достаточно, и если бы то, что вы думаете, было справедливо, следовало бы это от меня скрыть. Презирать гораздо тяжелее, чем сожалеть. Впрочем, ни то, ни другое со мной не случится. Я не могу сожалеть о бурной и несчастной жизни, которую я бросила, но и не могу презирать человека, которого так хорошо знаю, как человека чести. У меня достаточно причин удалиться от него, не изобретая вымышленных. Я просила вас только сообщить мне о его здоровье и о впечатлении, произведенном моим отъездом. Вы говорите, что он здоров и что он не проявил никакого огорчения. Это все, что мне было нужно знать, и это самое лучшее, что я могу узнать. Я только и хотела покинуть его, не причиняя ему страдания. Если это так – слава Богу. Не говорите о нем ни с кем, а особенно с Бюлозом. Бюлоз всегда судит вкривь и вкось и, кроме того, тотчас пересказывает всем то, что о них говорят худого и что он сам говорит о них худого. Это отличный человек, но опасный друг. Будьте осторожны с ним, а то он вас серьезно поссорит с Мюссе, поощряя вас дурно говорить о нем. Тогда я оказалась бы замешанной в эти сплетни, а это было бы для меня отвратительно. На все вопросы имейте готовый ответ: «Я не знаю». Это скоро сказано и никого не компрометирует».[372]

Отсюда ясно, что если Жорж Санд сознавала, что связь между нею и Мюссе не может далее продолжаться, то все-таки она может и любить, и ценить его, как человека, как душу, и не могла спокойно слушать, когда о нем отзывались дурно или осуждали его. Уже за год перед тем, 17 июля 1834 года, после отъезда Мюссе из Венеции, когда Букоаран позволил себе что-то сказать о нем не слишком уважительное, Жорж Санд ответила ему следующими словами:

«Причины, которые отдавали мою жизнь во власть случая, навеки уничтожены, я покончила со страстями. Последняя из них сделала мне всего более зла, но это единственная, в которой я не раскаиваюсь, потому что в моих огорчениях не была виновата ни я, ни другой. Вы говорите, что вы его не одобряете, мой друг. Так много вещей есть между двумя любовниками, в которых они одни на свете могут быть судьями»...

Эту последнюю фразу следовало бы запомнить твердо всем тем, кто находит нужным обвинять и судить одну из двух сторон этой печальной истории.

Мюссе со своей стороны не только сохранял память о своей возлюбленной в лучшем уголке души, но и стал приводить в исполнение свое намерение «создать ей памятник», о котором он писал ей в прошлом году, когда говорил:

...«Я напишу роман. Мне очень хочется написать нашу историю. Мне кажется, что это меня вылечит и возвысит мое сердце. Я хотел бы воздвигнуть тебе алтарь, хоть из собственных моих костей... Я не умру, не написав книги о себе и о тебе, особенно о тебе. Нет, моя прекрасная, моя святая невеста, ты не ляжешь в холодную землю без того, чтобы она узнала, кто по ней ходил. Я клянусь тебе моей молодостью и моим гением, что на твоей могиле вырастут только беспорочные лилии. Вот этими самыми руками я воздвигну тебе эпитафию из мрамора более чистого, чем статуи наших однодневных знаменитостей. Потомки будут повторять наши имена, как имена тех бессмертных любовников, у которых одно общее имя вдвоем – как у Ромео и Джульетты, у Элоизы и Абеляра. Никогда не будут говорить об одном без другого... Я окончу нашу историю гимном любви...»[373]

Если уже и раньше и Мюссе, и Жорж Санд, повинуясь всегдашнему стремлению субъективных поэтов, невольно поведали миру о своих страданиях,[374] – один в «Ночах», другая в «Письмах Путешественника», произведениях чисто лирических, то теперь Мюссе уже сознательно привел в исполнение проект «написать книгу о себе и о ней...» В 1836 году вышла «Исповедь сына века», которая является взглядом Мюссе на их общую историю. И, верно, читатель помнит и «гимн любви», которым оканчивается 3-я часть; может быть, никогда торжествующая любовь не написала ничего более прекрасного, как эта знаменитая глава, начинающаяся словами: «Вечный ангел счастливых ночей, кто передает твое молчание? О поцелуй, таинственный напиток, что, как две жаждущие чаши, пьют друг другу уста...»

Ниже мы будем говорить о «Исповеди», как и о других произведениях Мюссе и Жорж Санд, явившихся или написанных под взаимным влиянием двух поэтов друг на друга. Теперь приведем то, что сказала Жорж Санд в письме к м-me д'Агу, когда прочла присланный ей Альфредом со собственноручной надписью экземпляр «Исповеди». Мы уже упоминали выше об этом письме от 25 мая 1836 г., напечатанном в «Корреспонденции» с пропуском как раз этих относящихся к Мюссе строчек:

«Исповедь сына века» меня очень тронула. Малейшие подробности несчастной любви переданы в ней так верно, так тщательно с первой минуты до последней, начиная с «сестры милосердия» и кончая «безумной гордячкой», – что, закрыв книгу, я расплакалась, как дурочка... Я все еще питаю к нему, сознаюсь вам, глубокую нежность матери, в глубине сердца. Я не могу без гнева слышать, когда дурно говорят о нем...»

Мы видим, что ни с той, ни с другой стороны все еще не было ничего враждебного. И Мюссе, и Жорж Санд не только продолжали и после того обмениваться письмами, то ради оказания услуги кому-нибудь из общих друзей, то поручая друг другу какое-нибудь дело, но даже изредка и видались. Так, например, сен-симонистский певец Венсар рассказывает в своих воспоминаниях,[375] что когда в начале 1836 года Жорж Санд посетила одно из вечерних собраний сен-симонистов в Менильмонтане, то ее сопровождал Альфред де Мюссе.

Но друзья обеих сторон тем временем старались восстановить Мюссе и Жорж Санд друг против друга, как они ни усиливались защитить друг друга от всех этих сплетен и злословия услужливых медведей. В 1838 году Жорж Санд пишет Мюссе:

«19 апреля... Мой милый Альфред, я не хорошо поняла конец твоего письма... (в начале она отвечает ему на его просьбу о какой-то услуге общему знакомому). Я не понимаю, отчего ты спрашиваешь, друзья мы или враги? Мне помнится, что прошлой зимой ты у меня был (значит, в 1837 году Мюссе еще бывал у Жорж Санд),[376] и что мы провели шесть часов в братском общении, после чего никогда не следовало бы сомневаться друг в друге, хотя бы мы десять лет не виделись и не писали друг другу; не то приходилось бы сомневаться в собственной искренности. И вправду, я не могу и вообразить, как и почему мы стали бы теперь обманывать друг друга»...

Время уходило, старые раны заживали и зажили, новые чувства пришли на смену страстной когда-то любви. Жизнь разъединяла все больше и больше прежних любовников. Они виделись все реже и реже, и свидания эти становились все случайнее. В 1841 году, проезжая Фонтенблоским лесом в имение Беррье, Мюссе с мучительной отрадой пережил счастливые воспоминания 1833 года, а едва вернувшись в Париж, случайно столкнулся с Жорж Санд в театре. Результатом такого простого совпадения явилось его прелестное стихотворение «Souvenir». В последний раз бывшие друзья виделись в 1848 году.[377] Этим годом закончились их личные отношения. Однако, не этим годом закончилась история их любви, с арены житейской перешедшая на литературную. С этой историей произошла своего рода «история», к рассказу о которой, равно как к изложению взаимного влияния двух поэтов друг на друга и разбору так называемых венецианских повестей Жорж Санд мы теперь и перейдем.

ГЛАВА IX.

– Корреспонденция между двумя поэтами и ее история.

– «Исповедь сына века».

– «Она и Он» и «Он и Она».

– Предисловие «Жана де ла Рош».

– Взаимное влияние.

– Стихотворения Мюссе и Жорж Санд.

– «Письма Путешественника», «Альдо-Рифмач», «Габриэль», «Леоне Леони», «Ускок», «Маттэа», «Мозаисты», «Последняя Альдини», «Личный секретарь», «Орко».

Прежде всего, выступил на сцену всегдашний вопрос, возникающий между разошедшимися любовниками: как поступить с письмами? Жорж Санд попросила Мюссе вернуть ей ее письма и дневник (это случилось в 1836 г.). Мюссе поспешил исполнить это желание, но не сказал, что для этого должен был, со своей стороны, потребовать этот дневник и одно из этих писем (от 15 июня 1834 г. из Венеции) от пресловутой m-me Жобер, известной в истории литературы под именем «крестной» Мюссе, но, в сущности, бывшей для него особой гораздо более близкой. Для чего Мюссе давал этот интимный дневник в руки своей новой приятельнице[378] – неизвестно. Факт тот, что всю ночь, последовавшую за просьбой Мюссе вернуть эти бумаги, госпожа Жобер, ее дочь, гр. де Лагранж и чуть ли даже не горничная госпожи Жобер провели в спешном списывании дневника. Наутро дневник отдали Мюссе, Мюссе передал его Гюставу Папэ – поверенному Жорж Санд. М-me Жобер не сказала Мюссе о том, что у нее на руках осталась копия; Мюссе не нашел нужным предупредить Жорж Санд, что дневник пробыл некоторое время в чужих руках. Впоследствии эта копия послужила к списанию новых копий, попала в руки и Поля де Мюссе – и, таким образом, тайное сделалось явным, а интимное – общественным. Но, переходя из рук в руки, из уст в уста, правдивая история уснащалась невольными или заведомыми преувеличениями, искажениями и ложью, пока, наконец, этот чистосердечный рассказ, эта песнь страждущей любви не стала слыть у не видевших дневника в глаза, но слышавших какие-то слухи читателей за якобы обвинительный акт, написанный рукою самой Жорж Санд против себя самой. Этим впоследствии воспользовался Поль де Мюссе с редкой недобросовестностью. А как хорошо знал Альфред де Мюссе это качество своего братца, доказывает тот поразительный факт, что когда Гюстав Папэ – то лицо, которому Мюссе и Жорж Санд поручили быть посредником в деле обмена писем – приехал к Мюссе с целью узнать от имени Жорж Санд, как поступить с их письмами, – Мюссе ответил: «только об одном вас прошу: это чтобы они никогда не попали в руки моего брата Поля».[379] Советуем всем тем читателям, биографам и критикам, кто еще, после всего раньше нами рассказанного, сохранил какое-нибудь доверие к Полю де Мюссе, как биографу, защитнику (?!) брата и историку (!) – трижды перечесть эти многознаменательные слова Альфреда де Мюссе и затем – если они могут – продолжать относиться ко всему рассказанному этим братом, как к достоверной истине.

Как бы то ни было, и Мюссе, и Жорж Санд передали свои письма Папэ, тот запечатал их в одинаковые конверты, но почему-то не передал тотчас по принадлежности. Прошло еще несколько лет. Опять возобновился вопрос об обмене писем. Папэ не мог сказать, где чьи письма. Предложено было в Париже собраться: Греви от имени Мюссе, Роллина от имени Жорж Санд и Папэ – для того, чтобы втроем вскрыть конверты и передать письма их авторам. Но кто-то не приехал, и письма так и остались у Папэ. Но вот в 1857 г. умер Мюссе. Папэ передал оба пакета Жорж Санд.[380] Поль де Мюссе потребовал от нее возвращения писем брата. Она ответила (заметим, что письмо Поля де Мюссе к Жорж Санд и ее к нему писаны самым дружеским образом), что не может этого сделать (разумеется, вследствие вышеизложенного запрещения Альфреда), но что если Поль приедет в Ноган в такой-то день, то они вместе сожгут и те, и другие письма. Поль де Мюссе обещал – и не приехал. Тогда Жорж Санд написала ему, что «если письма сожжены без него, то это не ее вина».[381] Однако, она не сожгла их тогда, как это вскоре оказалось. На этом пока дело и стало.

Но смерть некогда любимого человека, постоянное напоминание о нем и в разговоре, и в печати, наполнявшей все столбцы воспоминаниями, рассказами и заметками о покойном поэте, – все это оживило в памяти и душе Жорж Санд старые годы, старую любовь, старое горе. Раздумывая и анализируя наедине сама с собой все прошедшее, желая теперь объяснить то, что ей казалось тогда необъяснимым и непонятным, останавливаясь подолгу на горькой мысли, как печально кончилась эта любовь, начавшаяся так радостно – Жорж Санд невольно поддалась желанию попытаться со своей стороны написать роман, в основу которого легли бы психологические данные, взятые некогда Альфредом де Мюссе за исходную точку «Исповеди сына века». И она написала роман «Она и Он».

Если в разных произведениях Жорж Санд, написанных между 1833 и 1839 годами, слышатся отголоски ее любви к Мюссе и воспоминания о венецианской поездке, как невольное отражение ее тогдашних мыслей и впечатлений, – то в 1858 году, когда она написала «Она и Он», она стояла уже слишком далеко от всего происшедшего за 25 лет перед тем, и могла отнестись к истории Мюссе уже спокойно, просто как к теме, произвольно взятой для психологического этюда. Это ясно будет для всякого теперешнего беспристрастного читателя. В 1859 году публика, слишком хорошо знавшая о романе, пережитом двумя поэтами, как всегда принялась прежде всего в написанном романе искать разоблачений и истинных фактов, равнодушно относясь к чисто художественной его стороне. Публика – кроме редких исключений – везде и всегда интересуется лишь тем, что написано, а не как написано. Публика с трудом будет любоваться на мастерское изображение, литературное или живописное, злодея, пошляка или урода; она, прежде всего и всегда: 1) или желает узнать оригинал, или 2) восхищается смазливостью, или, наконец, 3) ищет поучения. Лишь художники ценят то, как вещь сделана. И когда вышла «Она и Он» – публика заговорила, что Жорж Санд изобразила себя и Мюссе. А друзья Мюссе, и особенно его брат, узрели в романе Жорж Санд преднамеренное желание очернить только что умершего Альфреда де Мюссе – и Поль поспешил ответить отвратительным памфлетом «Lui et Elle», наделавшим в свое время много шума и до сих пор слывущим за «разоблачение истины».[382] Жорж Санд могла бы, если бы захотела, просто преследовать Поля де Мюссе за написание этой книги, как за клевету, но она вначале ограничилась только тем, что, когда вышел в конце года «Жан де ла Рош» – она предпослала этому роману весьма многознаменательное предисловие, служащее и ответом на недостойную выходку Поля де Мюссе, и выражением ее литературных убеждений. Сказав несколько слов по поводу жителей одного французского города, якобы узнавших себя в жителях вымышленного городка Faille sur Gouvre, изображенного ею перед тем – она говорит:

«мы не стали бы говорить об этих комических инцидентах... если бы по поводу другого романа, напечатанного год тому назад в «Revue des deux Mondes», подобный же инцидент, под давлением ненависти и спекуляции (мы предпочитаем верить в ненависть, хотя ее ничто не объясняет), не достиг размеров, я не скажу неприятных для писателя, о котором идет речь, но гораздо более неприличных самих по себе и недостойных Фай-сюр Гувра, ибо в Фай-сюр- Гувре только наивны, а в более крупных центрах цивилизации – лицемерны, и лавочническое или злобное дело прикрывают цветами и кипарисами чувства.[383] Не останавливаясь здесь на попытке, безвестной для тех, кто ее сделал, кто ее втайне посоветовал и открыто одобрил, не желая призывать людское правосудие, чтобы преследовать за преступление, носящее характер оскорбления и клеветы, – преследование, которое нам было бы слишком легко начать, но которое имело бы ту дурную сторону, что пало бы в лице живых на имя, носимое одним знаменитым покойником, – мы постараемся с нашей точки зрения разрешить вопрос, который был возбужден по поводу этого происшествия и может быть обсуждён без всякой горечи».

Разобрав затем два распространенных у публики и крайние мнения: одно, требующее, чтобы автор изображал лишь пережитое им, а другое – чтобы он писал из головы (то, что Тургенев называл презрительным именем «отсебятины»), она ставит вопрос:

«следует ли быть художником и для самого себя, замкнувшись между 4 стен, или же быть им для других, в чистом поле, несмотря на все огорчения известности»?

Она отвечает на этот вопрос утвердительно и, указывая на все тягости, сопряженные с положением писателя, желающего передавать не только свое искусство, но и свой психологический опыт другим, – продолжает:

«можно даже быть женщиной и не чувствовать себя затронутой бредом опьянения или галлюцинациями горячки, а еще менее – обвинениями в развращенности, приходящими на ум некоторым людям, слишком привыкшим к жизни с глазу на глаз с самими собою»...

Артист может и должен, по мнению Жорж Санд, пользоваться лично пережитым; вкус художественный и уважение к людям должны руководить им. Вкус и уважение к людям должны руководить и критикой, разбирающей произведение искусства. Если критика докапывается до того, «с кого они портреты пишут» – она груба; когда мнимые защитники раскрывают публике то, чего она без них вовсе и не знала бы, и «интимное делают всеобщим достоянием» – они оказывают медвежьи услуги.

«Можно и должно сказать писателям: «почитайте истину, т.е. не унижайте ее из-за ваших личных враждебных чувств или по прихоти вашей фантазирующей неспособности. Научитесь хорошо работать или молчите». А читателям: «Уважайте искусство, не унижайте его вашими беспокойными предубеждениями или детским любопытством. Научитесь читать или не читайте».

Что касается несчастных умов, которые предприняли новый род литературы и критики, напечатав жалкий памфлет, объявив посредством реклам и печатных тирад, что ужасная героиня их измышления есть живое лицо, чье имя они могут прописать, и которые навязали ей свои стиль, утверждая, что они получили эти подробности и доказательства из рук умирающего, – то публика уже произнесла свой приговор над чудовищной попыткой, от которой искусство покраснеет, и от которой истинная критика отрекается. Попыткой, которая в то же время является осквернением могилы. А мы говорим, что знаменитый покойник, заключенный в этой могиле, восстанет негодующий, когда придет время. Он потребует восстановления своей истинной мысли, своих собственных чувств, права самому принести исповедание своих страданий и еще раз вознести к небу те вопли справедливости и истины, которые составляют лучшую часть его души и живейшую полосу его жизни. Это не будет ни роман, ни памфлет, ни донос. Это будет памятник, воздвигнутый его собственными руками[384] и посвященный его памяти руками всегда дружескими. Этот памятник воздвигнется, когда оскорбители достаточно скомпрометируют себя. Оставить их идти своей дорогой – вот единственное наказание, которому их хотят подвергнуть. Итак, пусть они богохульствуют, бредят – и идут мимо.

Несколько друзей упрекали того, кто был объектом этих оскорблений, в том, что он их принимает равнодушно; другие, правда, советовали ему вовсе не обращать на это внимания. Раздумав, он решил, что должен заняться этим в свое время и в своем месте, но он не торопится вовсе. Он был в Оверне, он странствовал по вымышленным следам лиц нового своего романа, по благоухающим тропинкам, среди прелестнейших весенних пейзажей. Он, правда, взял с собой памфлет, чтобы прочитать его, но не прочитал. Он забыл свой гербарий, и страницы отвратительной книги были очищены прикосновением цветов из Puy-du-Dôme и Санси. Нежные благоухания творений Божьих – кто не предпочтет вас воспоминаниям о грязи цивилизации?..»

Прочла или, в самом деле, не прочла Жорж Санд «Lui et Elle», но она, как видно, тогда же подумала о том, чтобы воспользоваться для своей защиты подлинной своей корреспонденцией с Мюссе. Через год она обратилась к Сент-Бёву, который, по словам одного из ее писем 40-х годов, навсегда останется ей особенно дорог, как поверенный самого глубокого сердечного горя ее жизни – ее любви к Мюссе, – обратилась к нему с вопросом, не найдет ли он возможным и должным напечатать эту переписку. Она переписала,[385] приготовила к печати и переслала ее через своего тогдашнего секретаря, г. Оканта, Сент-Бёву, рассказав ему в то же время подробно всю историю несостоявшегося обмена этими письмами. С этой целью она и написала Сент-Бёву те два письма 20 января и 6 февраля 1861, о которых мы уже многажды упоминали. Сент-Бёв был в это время занят чем-то иным и поручил рассмотреть эти письма своему секретарю. Тот нашел, что они «слишком отзываются романтизмом 30-х годов» и отсоветовал их печатать. Но Жорж Санд не переменила своего решения когда-нибудь поведать миру истину и до самой смерти своей не раз высказывала определенное желание, чтобы эта переписка увидела свет. С этой целью она передала оригиналы, с которых тогда же были сделаны две копии, Александру Дюма, Ноэлю Парфэ[386] и Эмилю Оканту. Эти господа заключили между собой уговор, в силу которого после смерти одного из трех копия, принадлежавшая ему, переходит в ведение оставшихся в живых, а в случае смерти всех трех – поступает в Национальную библиотеку. В 1881 г., немедленно вслед за смертью Поля де Мюссе и выходом в свет первого тома «Корреспонденции Жорж Санд», где не появилось ни одного из этих писем, во французской прессе стали раздаваться голоса, требовавшие напечатания, наконец, этой подлинной корреспонденции, вместо циркулирующих в публике искаженных и малодостоверных списков. Но другие голоса стали протестовать. Полемика охватила весь литературный мир Парижа,[387] одни кричали за, другие против, и обе стороны приводили в подкрепление своих мнений самые серьезные соображения. В дело замешался и вопрос об авторском праве, о праве наследников. Недавно повторилось то же самое. Наконец, лишь в прошлом году г. Окант в Revue de Paris напечатал письмо Жорж Санд к Мюссе, а гг. де Спульберк, Клуар, Мариетон, Рошблав и др. цитировали ряд выдержек и отрывков из писем Мюссе (несколько и целых писем) и отрывки из дневника Жорж Санд и Паджелло. Но ни письма Мюссе, ни дневник Жорж Санд целиком и подряд, увы, еще не напечатаны, и нам надо терпеливо ждать 1907 года, когда, может быть, будут обнародованы письма Мюссе, или другого какого-нибудь благоприятного случая, когда, наконец, два великие покойника оба расскажут нам всю правду, которая – как уже и теперь можно судить по письмам Жорж Санд и др., документам, – вся будет на стороне Жорж Санд, а не Поля де Мюссе.

Обратимся теперь к произведениям Жорж Санд и Мюссе, относящимся к этому эпизоду их жизни, или написанным в Венеции, или, наконец, носящим отпечаток взаимного влияния. Эти произведения можно разделить на

1) субъективно-лирические («Письма путешественника» Жорж Санд – а у Мюссе: «Ночи», «Воспоминание», «Après la lecture d'Indiana»,[388] «Письмо к Ламартину», «Моему брату, возвращающемуся из Италии», сатирическая сказка «История белого дрозда» и 5 сонетов, посвященных Жорж Санд);

2) произведения, написанные осенью 1833 и в 1834 году в Италии или задуманные там («Жак», «Леоне Леони» «Андре», «Личный секретарь», все венецианские повести – т.е. «Последняя Альдини», «Орко», «Ускок», «Маттэа», «Мозаисты»);

3) нигде не напечатанная неоконченная пьеса Жорж Санд «Заговор во Флоренции», которая представляет совершеннейший прототип «Лорензаччио» Мюссе,[389] «Альдо-Рифмач», «Габриэль», несколько комических стихотворений Жорж Санд и Мюссе и два сонета, посвященных ими Альфреду де Виньи в ответ на ругательную статью Планша против «Чаттертона», точно так же как и вторая глава «Исповеди сына века» – вот произведения, написанные или под сильным взаимным влиянием, или просто за одним и тем же рабочим столом; – наконец,

4) сама «Исповедь» и «Она и Он» – это как бы окончательные выводы и заключения обоих поэтов об общей идее их истории. По этим четырем группам мы и разберем произведения Жорж Санд, не придерживаясь хронологического порядка, а в произведениях Мюссе ограничиваясь лишь указанием на то, что касается нашего предмета, и не пускаясь в подробный разбор его творений, сделанный до нас и, конечно, лучше нас и Сент-Бёвом, и Барин, Монтегю и Линдау.

Вряд ли многие читатели знают, что Жорж Санд писала и стихи, однако – это так, и в собрании ее сочинений многие из них напечатаны, но многие никогда не были в печати, a другие не были перепечатаны в полном собрании сочинений после первого их появления в свое время. Первым стихотворением Жорж Санд была «Reine Mab», представляющая собой перифразу известных строк из «Ромео и Джульетты», о которой мы уже говорили выше. Но когда после представления «Чаттертона» Планш написал грубо-порицательную статью против Альфреда де Виньи, то Мюссе и Жорж Санд написали и послали автору «Чаттертона» два сонета: в них оба автора высказались по-своему против критики Планша. Сонет Мюссе полон едких насмешек и злого остроумия. Жорж Санд протестует против приговора Планша, как против попытки холодно анализировать впечатления зрителей.

«Мы плакали, и это лучшая похвала пьесе, – говорит она, – а анализировать слезы – занятие пустое. Волны океана величественны и грозны, а если их высушить и анализировать – окажется горсточка соли».[390]

Осень 1834 года Жорж Санд проводила в тоске и отчаянии в Ногане, как мы знаем, стараясь среди друзей и детей забыться от своих грустных дум. Но по временам, как это всегда с ней бывало, наступали полосы реакции, когда она целыми днями предавалась самому детскому, необузданному веселью и способна была на самые ребяческие выходки, игры, пустяки. В один из таких почти нервно-веселых дней, в сообществе с целой компанией своих друзей, она переложила в стихи судебное следствие, произведенное г. Дюдеваном, в качестве деревенского мэра, по поводу нахождения в одном из колодцев мертвого тела. Стихи эти, озаглавленные «Плач о смерти Франсуа Люно, называемого Мишо», представляют собой довольно грубоватую шутку, написанную аляповатым полу-деревенским, полу-судебным языком, и были напечатаны отдельной брошюркой в Ла-Шатре. Над первой строчкой стоит: «Air du Maréchal de Saxe». Еще осенью 1833 года Мюссе написал тоже «плач», и тоже «на голос маршала Саксонского» – это было грубовато-сатирическое стихотворение, воспевавшее трагикомическую дуэль Планша и Капо де Фельида. Находим, что подробные заглавия этих двух плачей, приведенные en regard – без всяких комментариев говорят сами за себя:

На этот же «Голос песни маршала Саксонского» Мюссе и раньше написал уже дважды комические куплеты; одно из этих стихотворений, «Le songe d'un reviewer», где, как в калейдоскопе, изображены портреты всех журналистов того времени, было напечатано недавно на стр. Intermédiaire des Chercheurs et des Curieux»;[391] другое, изображающее всех завсегдатаев квартирки Жорж Санд на набережной Малакэ, приводится г. Морисом Клуаром.[392] Кто первый посоветовал другому взять эту песенку, как образец размера для шутливого стихотворения – поэт или правнучка маршала Саксонского? Не все ли равно? Факт тот, что в то время, как, по мнению Поля де Мюссе, Жорж Санд не помышляла о «вероломно ею покинутом» поэте, а он и забыл и проклял свою несчастную любовь, – они продолжали на самом деле не только посвящать друг друга во все подробности своей жизни, но и рассказывали друг другу даже обо всех смешных или комических эпизодах этой жизни и своих писаний. А было время, когда, сидя за одним столом, они дружно работали, помогая друг другу: когда Жорж Санд останавливала внимание Мюссе на мыслях о таких предметах, мимо которых он до сих пор равнодушно проходил, а он, со своей стороны, и словом, и примером учил Жорж Санд, что в художественном произведении форма такая же существенная вещь, как и содержание; и что, в частности, в литературном произведении недостаточно автору быть увлеченным своим предметом, надо владеть формой, а больше всего владеть языком; надо быть лучше скупым, чем расточительным, лучше недосказать, чем пересказать и, прежде всего, быть трезвым и точным в выражениях. Поль де Мюссе пытается инсинуировать, что Жорж Санд будто бы никогда не могла простить Альфреду де Мюссе того факта, что на бывшем у него экземпляре «Индианы» он перечеркнул все лишние прилагательные и, таким образом, преподал Жорж Санд урок умеренности и трезвости литературного языка, – но мы полагаем, что Жорж Санд вовсе не отличалась такой мелочной чувствительностью по отношению к критике ее писаний. Наоборот, мы знаем, что она в этом отношении часто бывала даже излишне скромна.[393] А о времени своей совместной работы с Мюссе она вспоминала не иначе, как с чувством умиленной благодарности. Кто не помнит страницы из «Писем Путешественника», которую до сих пор все почти биографы относили к Жюлю Сандо, но которая для нас, несомненно, относится к Мюссе: это рассказ о трогательной любви гравера Ватле и Маргариты Леконт.[394]

Много толкуют о тех влияниях, которым подпадала Жорж Санд в течение своей литературной деятельности. Между тем, какое же влияние может быть более интересным в литературном отношении, как не влияние на писательницу другого поэта. Если от дружеского общения с Листом, Шопеном, Пьером Леру, Мишелем из Буржа Жорж Санд приобретала те или иные черты своего духовного облика, то на писательскую ее физиономию должен был сильнее всего повлиять такой поэт и мастер слова, как Мюссе. С другой стороны, и на Мюссе-писателя не могла не произвести впечатления такая яркая литературная индивидуальность, как Жорж Санд. Так оно и было на самом деле. Влияние двух поэтов друг на друга, несомненно, было сильное и сказалось на произведениях и того, и другого очень определенно, но так как критики и историки литературы принадлежали непременно к одному из двух враждебных лагерей, то результатом этого являлось непременное желание уменьшить или даже отрицать влияние другой стороны на своего избранника. И из всех критиков на это должным и правильным образом посмотрел лишь Брандес,[395] указавший, не останавливаясь на подробностях, на то, что Мюссе более повлиял на форму произведений Жорж Санд, а она – на большую серьезность и вдумчивость содержания произведены Мюссе. На последнее указывает и Линдау (далее мы покажем, как он сам себе противоречит), он даже очень верно отмечает разницу в отношении Мюссе к своим любимым героям, демоническим прожигателям жизни, до итальянской поездки и после нее.[396]

Когда Мюссе писал «Фантазио», он еще искренне восхищался своим довольно беспутным героем, решительно не имеющим никакого права так презрительно относиться ко всему на свете, ибо сам не только ничего хорошего не делает, но с начала до конца совершает деяния, почти предусмотренные всеми уложениями о наказаниях. Таковы, в сущности, и все герои произведений Мюссе; мировая скорбь, скептицизм и широта натуры не спасают их от справедливого упрека в том, что кроме кутежей, любовных приключений да дуэлей им решительно нечего делать. Герой «Исповеди» принадлежит к этому же излюбленному Мюссе типу, но отношение автора к своему герою уже решительно не прежнее; автор не только не восхищается им бессознательно, но и сознательно осуждает его и лишь старается извинить то, что он вышел таким, а не иным, приводя в виде смягчающих вину обстоятельств те особые условия, при которых герой и все его поколение вступили в жизнь. Мы никогда не устанем повторять, что нельзя из художественных произведений почерпать биографические данные для жизнеописания писателя, ибо все эти quasi-субъективные и пережитые события и чувства прошли сквозь огонь и реактив творчества. Но произведения художника являются всегда точным показателем его духовного развития, высоты его идеалов, требований от жизни и того мерила, которое он прилагает к разным нравственным и внешним явлениям. Мы не станем непременно выискивать черты самого Мюссе в «Фантазио» и подгонять к событиям из жизни Мюссе события из жизни этого героя, но можем одно сказать с достоверностью, оставляя в стороне удивительный колорит, поэтическое одушевление и свободу стиха Мюссе: нравственный горизонт его до 1833 года весьма ограничен, и Мюссе не может возвыситься еще до того отношения к вечно занимавшему его типу разочарованного прожигателя жизни, до которого он дорос, когда писал «Исповедь сына века». Мы сейчас упомянули о тех особых условиях, на которые Мюссе указывает, как на причины, вызвавшие такую разочарованность и жизненную непригодность в его поколении. Большинство критиков, разбирая «Исповедь», останавливаются на 2 главе, где ярко и образно рисуются печальные условия жизни того поколения, «которому было 20 лет» в 30-х годах, но на этой главе они останавливаются лишь как на готовом материале для биографии Мюссе. Для нас эта глава представляет гораздо более интереса с той точки зрения, что это – не считая известного стихотворения «Sur la presse» – единственная политическая и социальная profession de foi Мюссе, и поражает нас и глубиной высказываемых мыслей, и серьезностью исторического взгляда, и сжатым и образным изображением интересной эпохи. Наконец, тем, что в этой главе Мюссе так определенно высказывает свои убеждения. Удивительно, что человек, так верно сумевший оценить весь обскурантизм Реставрации и всю законность и историческую преемственность от прошлого века в стремлениях современной ему молодежи, что он все-таки не мог вывести никакого другого заключения, как заключение о непригодности этой молодежи ни для какого дела и ни для какого подвига, об ее исключительном пессимизме и раздвоенности ее воли. Впрочем, это и удивительно, и вполне естественно. Если светлый ум Мюссе давал ему понимание одной части тогдашней молодежи, именно той, которая, как он сам, была склонна лишь к пессимизму, рефлективному самонаблюдению, личным интересам, раздвоенности и бессилию, – то он, во всяком случае, не обладал тем полетом мысли, который дал бы ему возможность всесторонне и объективно отнестись ко всей сложности совершавшегося вокруг него движения и к конечной и исходной точкам этого движения. По натуре же он не мог быть в числе тех, кто из предыдущих лет вынес не бессильное чувство разочарования, а лишь страстное желание борьбы и победы над существовавшими при Бурбонах порядками. Останавливаем внимание читателя на том факте, что две единственные серьезные политические professions de foi Мюссе – упомянутое стихотворение и эта 2 глава, на которую, к сожалению, с этой точки зрения не обращают внимания, не обращают внимания на тот дух истиной свободы, который веет в ней, и на очень определенное отношение к событиям конца прошлого и начала нашего века – оба эти произведения написаны после связи Мюссе с Жорж Санд, под непосредственным еще влиянием ее речей и интересов, хотя, конечно, писал их Мюссе без всякой мысли о том, что в них звучат бессознательно отголоски этих речей и интересов

Линдау желает доказать неплодотворность и даже отрицательные стороны влияния Жорж Санд, и потому он в одном месте своей книги отзывается обо всех произведениях Мюссе после пресловутого 1834 года, как о таких, из которых ясно, что «Мюссе уже был не тот», и что «его сила была надломлена». Для нас очевидно, что если Мюссе – автор «Капризов Марианны» и «Ролла» – и автор «Исповеди» – не тот же самый и уступает один другому в силе, то очевидно, первый второму, а не наоборот; талант созрел, окреп и очистился от всех недостатков юности, и нет сомнения, что «Исповедь» – лучшее произведение Мюссе. Курьезно, что Линдау, который на стр. 166 начинает смешной заметкой, что во время счастья любви Мюссе ничего не написал, кроме дрянных стихов «А St-Blaise, à la Zuecca» и т. д., – должен почти тотчас же сознаться, что

«тем плодотворнее оказалось время, последовавшее за разрывом. Во вторую половину 1834 года Мюссе написал два из своих значительнейших созданий. Время от конца 1834 по конец 1838 представляет собой вообще кульминационную точку поэтического творчества Мюссе»...

Первое замечание просто смешно по своей наивности. Что касается второй половины приведенной цитаты, то с нею нельзя не согласиться, и совершенно прав Брандес, который именно в большей зрелости произведений и Жорж Санд, и Мюссе после разрыва и видит непосредственное влияние их духовного общения. Если любовь двух гениальных писателей и была кратковременной, то нельзя не видеть в литературных детищах, родившихся от этого союза, несомненные черты их гениальных родителей, и эти дети головой выше первенцев и того и другого писателя.

На стр. 184 своей книги Линдау опять-таки подтверждает, что в период времени с 1834 по 1838 год Мюссе в целом ряде глубоких по содержанию и прекрасных по форме стихотворений изливает свою мировую скорбь или, как он ее называет, «болезнь века», и что в прозе это настроение поэта всего полнее выражается в «Исповеди сына века». Эта книга «могла бы называться «Самообвинением сына нашего века», – говорит далее Линдау, замечая при этом, что поэт так строго осудил себя, что Жорж Санд впоследствии совсем не надо было бы еще защищаться. Это совершенно верное замечание, и если прилагать излюбленную биографами систему и докапываться в каждом романе до тех личных мотивов и чувств, которые послужили прототипом к изображению характеров и чувств действующих лиц данного произведения, то в «Исповеди» мы можем увидеть изображение личной истории Мюссе и Жорж Санд (как видели они ее сами), и именно с глубоко-объективным отношением и пониманием со стороны автора тех причин, которые привели к разрыву и которые лежали как в характере Мюссе, так и в характере и жизни Октава. И совершенно верно, что лучшей защиты и оправдания себе, как то объяснение, которое всему происшедшему дал в своем романе Мюссе, – Жорж Санд не могла и желать. Это суд, произнесенный над самим собою великим поэтом и великим духом.

Но дело в том, что хотя оба поэта и в «Исповеди», и в «Она и Он» невольно пользовались осевшими в глубине души образами и воспоминаниями, но оба претворили их в горниле творчества в образы художественные, и если многое вышло в этих двух романах схожим,[397] то это только показывает некоторое сходство в приемах творчества и взглядах авторов и то, что, разумеется, одни и те же факты легли в основание этих художественных образов. Очевидно, что художественная правда в обоих была одинакова, и одинаково или почти одинаково отношение и анализ имевшихся под рукою фактов действительной жизни, и потому и привело обоих к почти одинаковым результатам. (Мы, конечно, говорим не о равной ценности этих двух романов в художественном смысле и не ставим на равную доску одно из первых созданий XIX века, – «Исповедь», и «Она и Он», который и среди романов Жорж Санд имеет лишь второстепенное значение. Мы говорим лишь об одинаковых результатах психологического анализа в обоих романах.) Поэтому ни «Исповедь», ни «Она и Он» не суть изображения фактической истории любви между двумя поэтами, а лишь поэтическое развитие одной и той же психологической темы двумя великими писателями; посылки были одни и те же, чувство художественной правды и сила анализа очень сходны у обоих – понятно, что заключения вышли очень сходные, сходные в иных местах до поразительности. Нам, например, очевидно, что когда в обоих героях действительного романа замолкло чувство обиды и утихла боль первых страданий, и оба сумели отнестись критически ко всему происшедшему, то поняли, что виновник был не он и не она, а то, что в обыденной жизни называется «не сошлись характерами», и что в этом случае вернее было бы назвать совершенной разностью вкусов, привычек и мировоззрений. Оба поняли, что не того, так другого факта было бы совершенно достаточно, чтобы развести их обоих в разные стороны, заставив предварительно испытать все муки такого внезапного разрыва, ибо бесспорно, что оба страстно и искренне любили друг друга. И вот, рассказывая свои поэтические фантазии на эту тему, и тот, и другой писатель берут поводом и внешней причиной этого окончательного разрыва: один – англичанина Смита, другая – англичанина Пальмера. Нам вовсе не интересно знать, надо или не надо под ним подразумевать доктора Паджелло. Нам ясно одно: и Смит, и Пальмер – личности совершенно незначительные, бледные, не интересные, но они именно такими и должны были быть для большей художественной правды. И тот, и другой писатель как бы хотят оттенить этой неинтересностью третьего действующего лица тот факт, что причина разрыва лежала в двух главных действующих лицах, в психологической необходимости разрыва, а потому и произошел он из-за вторжения в их судьбу этого бесцветного англичанина, как мог произойти сто раз из-за всякой другой личности, разговора или происшествия. И вот почему так интересно сопоставление этих двух романов с чисто художественной точки зрения – это параллельное разрешение одной и той же психологической задачи двумя избранными умами, и изображение ее в сходных художественных образах. Всякому, кого интересует этот, так сказать, химический процесс анализа и синтеза в творчестве двух родственных по поэтическому духу писателей, мы советуем прочесть или перечесть эти романы один за другим. Но тот, кто непременно захочет искать пикантных разоблачений и фактов из жизни авторов, пусть лучше отложит их в сторону – он будет на ложной дороге.

Прежде чем дойти до такого объективного изображения несчастья своей жизни, Мюссе «из своей великой скорби делал маленькие песни», – и совершенно правы критики, называющее «Ночи», «Письмо к Ламартину» и «Воспоминание» перлами творчества Мюссе. Правы также Линдау и Барин, что все 4 «Ночи» относятся к Жорж Санд, тогда как Поль де Мюссе пытается доказать, что «Декабрьская ночь» и «Августовская ночь» навеяны уже новой любовью Мюссе. При жизни Жорж Санд Поль де Мюссе старался взвалить на нее обвинения во всех несчастьях жизни Альфреда и даже в его преждевременной смерти; после ее смерти – старался умалить ее роль в жизни брата. Мы уже говорили в первой главе, как с этой целью он намеренно преувеличивал роли и М-me Коле, и кн. Бельджойозо, и других. Линдау, разбирающий «Ночи» с точки зрения психологической критики и внутренней их связи, по-нашему, гораздо вернее их толкует, чем Поль де Мюссе, придерживающийся чисто хронологических доказательств или утверждающий, например, что «Декабрьская ночь» не могла относиться к Жорж Санд, ибо у нее-де поэт не мог просить прощения, а что в ней он получает прощение от своей незнакомки. Но ведь это личное пристрастие Поля де Мюссе говорит, а тот поэт, который сумел посвятить такие полные глубокого раскаяния страницы, какие мы находим в «Исповеди», вероятно, чувствовал себя виновным в глубине своего сердца, и очень может быть, что именно счастливая любовь к Луизе Коле и вызвала в душе его воспоминания о былых страданиях и былых ошибках – отсюда и «Декабрьская ночь». Значит, правы и Линдау, и Барин, приписывая происхождение этого стихотворения тому же источнику, что и «Майская ночь», и «Октябрьская ночь», но прав и Поль де Мюссе, относящий написание его ко времени позднейшему. Но сам тот факт, что брат Мюссе имел возможность, не отступая от фактической истины, все эти стихотворения относить к разным предметам любви Альфреда, лишает всякого веса ту проходящую через всю книгу Линдау красной нитью мысль, что «eine Lüge hat ihn zu Grunde gerichtet», что «рана, привезенная из Италии, никогда не зажила», и что «воспоминание о Жорж Санд его вечно преследовало». Странно говорить о незаживающей ране того, кто в это самое время мучился то отчаянием, то надеждой от любви к другой, а потом к нескольким другим женщинам, и пережил немало новых печальных и блаженных дней. Но, разумеется, что такая избранная натура, как Мюссе, такая глубоко чувствующая душа не могла забыть своих прошлых страданий, ибо, как сказал близкий ему по натуре Лермонтов: «радости забываются, печали – никогда»... Или как он в другом месте сказал: «Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки... Я глупо создан: ничего не забываю – ничего!..» И Мюссе не забывал бывших печалей и ошибок.

А Поль де Мюссе не только не желает признать за этими воспоминаниями прав на все 4 «Ночи», но не поместил даже в посмертном собрании сочинений брата все 6 стихотворений, обращенных к Жорж Санд. Он не соблаговолил напечатать и написанную Альфредом для первого издания «Лелии» «Песнь Стенио» – как мы указали выше.

Напрасно думает Линдау, что лишь про Мюссе можно сказать, что «поэт не может отказаться от своей индивидуальности, особенно такой искренний лирик, как Мюссе», и что поэтому выражение им своих страданий в песнях – «непроизвольно» и «вполне естественно», а что Жорж Санд имела какую-то цель, когда писала «Письма Путешественника». Как у Мюссе «Исповедь» явилась как бы эпическим заключением ряда лирических стихотворений, относящихся к Жорж Санд, так и у Жорж Санд «Письма Путешественника» являются как бы лирическим прологом к «Она и Он». Мы говорим, разумеется, не обо всех «Письмах», составивших впоследствии целый том, и в числе которых есть и чисто философские очерки, и полемические, и музыкальные, и страницы из позднейших путешествий по Швейцарии (письма к Листу, Эверару, Мейерберу, Герберу, Низару и т. д.) – мы говорим лишь о первой их части, о 3 письмах к *** (Мюссе), и письма к Неро и Роллина, т.е. о №№ I-V и IX. Эти письма – не только одно из прелестнейших произведений Жорж Санд, но и вообще это такие произведения поэзии, которые никогда не стареют и производят впечатление на читателей самых различных художественных направлений, потому что согреты истинным чувством и написаны удивительным, поэтическим языком. Передать содержание этих «стихотворений в прозе» невозможно. Картины природы, маленькие сценки итальянской жизни, постоянные лирические отступления, обращенные к уехавшему другу, горестные размышления о своей судьбе и о судьбе всех живущих, смех и слезы – все это сменяется в этих письмах так же быстро и легко, как в любой поэме Байрона или первых поэмах Пушкина, но с одним преобладающим оттенком – безысходной грусти и разочарования. Кто не читал этих «Писем», тому никакой рассказ не даст о них понятия; кто читал, того никакой пересказ не удовлетворит. Они полны неуловимых оттенков мысли и настроения, тончайших штрихов и захватывающего лиризма.

Линдау все пытается вывести из них заключение о раскаянии Жорж Санд в минуту их написания и прекурьезно негодует, что в то время как они так страстны, полны грусти об уехавшем друге, полны искреннего, горячего чувства, – «Она и Он» холодна, трезва и рассудительна. Но в том-то и дело, что «Письма» – это поэзия, лирика, a «Она и Он» – проза, рассуждение на тему. Там это непрестанные лирические излияния, едва прикрытая псевдонимом путника личная история, которая именно в силу своего лиризма совершенно заставляет нас забывать те факты и личности, кого надо подразумевать или вспоминать, точно так же, как мы можем до слез увлекаться, перечитывая «Для берегов отчизны дальной»… Или

«Угасло дневное светило,

На море синее вечерний пал туман» и т. д.

и вольны не вспоминать при этом всякий раз госпожу Ризнич и то, что муж ее был одесский негоциант, и вообще всех тех сведений, которые обыкновенно помещаются в выноске под этими стихотворениями Пушкина. Тот читатель, который, перечитывая в сотый раз эти чудные стихи, будет забываться, будет сам переживать их, – тот, наверное, будет под обаянием и «Писем путешественника». Ибо эти письма не автобиография и не роман, а настоящая, глубокая, захватывающая поэзия, стихотворения в прозе. И мы думаем, нет человека, одаренного мало-мальски художественным чутьем, который тотчас не почувствовал бы этого, читая «Письма Путешественника».[398] Нет сомнения, что в некоторых строчках слышится нота самообвинения, разочарования в самой себе, и это так же естественно, как и у Мюссе. А в «Она и Он» автор – председатель, объективный и бесстрастный судья, произносящий свое последнее слово после того, как выяснились все обстоятельства дела, после того, как говорил и прокурор, и защитники, и сами подсудимые, и свидетели. Одним словом, автор здесь то, чем, по возможности, должен быть объективный автор романа. Нам кажется, что и сам Линдау, упрекающий Жорж Санд в том, что после «страстных, патетических, глубоко прочувствованных, сострадающих» страниц «Писем» она через 23 года «имела возможность много обдумать, обсудить тему основательно и найти философское и психологическое объяснение непонятным событиям» – этими самыми словами, желая осудить Жорж Санд, Линдау лишь, во-первых, очень верно определяет разницу между «Письмами» и «Она и Он», а во-вторых, передает как раз всю предварительную работу, проделываемую всяким автором перед написанием романа, имеющего психологическую загадку в основании. «Тенденция романа, – говорит Линдау на стр. 156, – есть, таким образом, попытка внушить (читателю), что Санд (вернее было бы, если бы Линдау тут сказал: Тереза Жак) по отношению к Мюссе (т.е. к де Фовелю) не могла иначе поступить, как она поступила»... и т. д. Но ведь таков, в сущности, способ, которого придерживается всякий писатель во всяком произведении. Это условие требуется даже в учебниках словесности от авторов: так изображать поступки действующих лиц, чтобы они необходимо вытекали из данных их характеров, и чтобы каждое лицо действовало именно так, как оно не могло бы не действовать. Именно из такого столкновения характеров и происходят все драмы и комедии, как в жизни, так и в литературе. И плохи те произведения, где действующие лица не являются верными себе, a действия их – не логически необходимыми следствиями их натуры и характеров. Исключения составляют лишь те произведения, где автор специально задается целью изобразить лиц, действия которых вечно в противоречии с их мыслями или предыдущими поступками. Но всякому читателю ясно, что и тут такая постоянная нелогичность, непоследовательность, случайность поступков и чувств, безалаберность, – является именно той же верностью себе действующего лица, его характерной чертой, которую автор и проводит до конца, и именно уже из нее и вытекают все его поступки, страдания, радости и столкновения с другими. Значит, всегда автор делает то, что так смешно Линдау ставит в упрек Жорж Санд за «Она и Он»: всякий автор старается внушить читателю, что действующие лица его произведения не могли поступить относительно друг друга иначе, чем поступили.

Влияние Мюссе на Жорж Санд сказалось более всего на первом и последнем из тех ее произведений, которые носят отпечаток итальянской поездки – на «Альдо Рифмаче» и на «Габриэле». «Альдо» – одно из лучших произведений Жорж Санд, хотя его мало знают, особенно у нас, где тенденциозные романы имеют всегда больше успеха, чем чисто художественные. Трудно определить с точностью, в чем тут сказалось влияние Мюссе, но оно чувствуется и в общем замысле, и в колорите всего произведения, и в форме монологов и диалогов. Наконец, в нем Жорж Санд попытала в первый раз ту форму «диалогированного романа», которая так напоминает пьесы Мюссе, мало подходящие к настоящим драмам.

«Альдо» так же мало пригоден для сцены, как и «Любовью не шутят»[399] – хотя эту последнюю и дают на сцене. Такие пьесы сам Мюссе считал пригодными более всего для «спектакля в кресле», т.е. для чтения. «Альдо» – это тоже пьеска для «спектакля в кресле», т.е. настоящее поэтическое произведение без всякого внимания со стороны автора о том, как это выйдет в театре. Все это слишком нежно, поэтично и теряется в румянах и белилах, при огнях рампы, и слишком тонко для разношерстной толпы, наполняющей театральную залу.

Женщин-писательниц много было и есть, но только одна – писательница-поэт, и это Жорж Санд, и именно эта черта так и выделяет ее из целой плеяды громких или известных имен. Много есть прекрасных произведений литературы, подписанных женскими именами, но все эти произведения стоят на границе между настоящим искусством и беллетристикой. Произведения Жорж Санд – такие, как «Альдо», «Орко», «Габриэль» – это настоящая поэзия, настоящее искусство. Потому-то, хоть для многих и вполне бессознательно, Жорж Санд стоит совершенно отдельно и головою выше всей этой толпы женских талантов и полуталантов. Как ни устарело многое, особенно по форме, но никогда с этими произведениями не случится того, что происходит с произведениями беллетристок: они имеют интерес современности, но через 50, а то 30, а то и 10 лет уже кажутся старомодными, странными, ненужными. Как бы ни веяло добрым старым временем от иных страниц Жорж Санд, но во всяком из ее произведений есть частица вечной, непреходящей истины, в них чувствуется свежий, горный воздух, который веет только на вершинах поэзии. Чтение ее произведений что-то лучшее будит в нас, подымает со дна души какие-то силы, пробуждает заснувшие стремления, открывает вдруг какие-то светлые горизонты: великий дух вызывает к жизни те крошечные, едва видимые, часто смутные и незаметные частицы великого духа, которые есть в каждом из нас. И вот это и показывает, что Жорж Санд – не только писательница, но и поэт, поэт в прозе. Эта прозаическая форма и мешала многим в точном уразумении иных ее прекрасных произведений.

Таков «Альдо». Представьте, что «Альдо» написан стихами – и тотчас исчезнут все «длинноты» или «бесконечные лирические излияния», которые ему ставят в упрек, быть может, иные любители реализма. В этой поэме с читателем говорит великая страждущая душа, томимая сомнением и разочарованием. Конечно, действие ее происходит как бы вне времени и пространства, королева Агандека царствует не то в Англии, не то в Венеции, шут Тикль не то выскочил из драм Шекспира, не то из Виктора Гюго, но... определите, ради Бога, с точностью, в какую именно эпоху Манфред стоял у водопада и разговаривал с Девой Гор? Скажите, неужели что-нибудь прибавляется или убавляется от вечной истории страданий души, подтачиваемой рефлексией, – от того, что мы узнаем, что призрак отца являлся ей на террасе именно Гельсинёрского замка? И не все ли равно, что Демон пролетал над вершинами Кавказа, вместо того, чтоб пролетать, – как ему полагалось по первоначальному плану поэмы, – над Испанией? Поверьте, что эти хронологические и географические точности необходимы там, где все дело идет о точном историческом произведении (Юлии Цезаре, Гёце или Борисе Годунове), но в «Манфреде», «Демоне», «Альдо» нам важна человеческая душа, только ее мы и видим, и если мы глубоко тронуты, и глубока мысль произведения и красиво выражена сильным, звучным языком, то мы уже не обращаем внимания на то, есть ли в произведении погрешности против реальной правды. Более того, – излишняя, мелочная точность, необходимая в каком-нибудь современном романе, только вредила бы, затемняла бы и умаляла вечное и общее значение такого поэтического произведения. Обращаемся, например, в точности к «Альдо», – кто такой этот самый Альдо? Какому времени или народу принадлежит он? Никакому! Это поэт вообще, или, вернее сказать, поэтическая душа в борьбе с действительностью, тот поэт, который не только слагает звучные рифмы, но переживает душой всякое свое произведение, который поэт, к тому же, не только в произведениях, но и в своей жизни. Свою чувствительность, отзывчивость, впечатлительность на всякое явление, внешнее и внутреннее, он не может оставлять лишь за стенами своего кабинета, а в жизни быть человеком, как все. Нет, он живет не по-нашему, не той тусклой и вялой жизнью, полной лишь материальных интересов, – он живет все время всей душою, про него надо сказать, как сказал про себя Мюссе: «Мой подвижной и любопытный дух все время колеблется, как стрелка компаса». На всякие впечатления бытия он отзывается, он ищет в жизни того же, что и в песнях своих: внешней и духовной красоты, верности, вечности, всеобъемлющего чувства. Он не умеет жить в мире, где все мысли и чувства «лишь на срок», он слишком много дает своей души, он постоянно мечет бисер – и получает в ответ лишь насмешки, практические советы, разочарование и непонимание в самых близких, любящих его людях. Мы привели выше удивительный монолог «Альдо», оканчивающийся словами: «Но поэт – это я! То огненное сердце, которое выливается в огненных стихах – я не могу вырвать его из груди своей... Что же такое поэзия? Не думаете ли вы, что это только искусство набирать слова»... Разве эти строчки не говорят нам того же, что сказал Гейне:

«Und als ich liber meine Schmerzen geklagt,

Da habt Ihr gegähnt und nichts gesagt;

Doch als ich sie zierlich in Verse gebracht,

Da habt Ihr mir grosse Elogen gemacht».

Разве мы даже в нашей обыденной жизни не видим сплошь и рядом страданий людей, которым, казалось бы, жить да жить, все у них есть, всякий на их месте был бы доволен и счастлив, а они вечно рвутся куда-то, чего-то хотят, увлекаются и вещами, и людьми, вовсе не заслуживающими их любви или удивления, разочаровываются, горят, тратят свою душу даром, и страдают и мучаются. А отчего? Да это все Альдо-Рифмачи! Все они явились на свет с поэтической душой, и если они не пишут стихов, то это лишь внешнее отличие. Но в душе их горит вечный огонь, они вечно рвутся куда-то прочь из мелочной жизни, гонятся за идеалом и отдают себя на растерзание тем, кто вовсе и не понимает, какое сокровище они попирают ногами. А когда они и на самом деле поэты, – тогда еще хуже, тогда им «делают величайшие похвалы» за сонеты, но когда они жалуются на свои истинные страдания, тогда смеются, «покивают главами» и «ничего не говорят». Это старая и вечная история и вечно правдивая. Это грустная и верная история страданий художественной натуры в борьбе с действительностью, и она дорога всякому, кто хоть отчасти сам пережил подобные страдания и может понять их. А тот, кто так может изобразить их – тот и сам поэт, и хорошо понимает другого поэта, как Жорж Санд понимала Мюссе, когда в 1833 году писала «Альдо».

«Габриэль» был написан Жорж Санд в начале 1839 года, когда она, на возвратном пути с Майорки, остановилась с больным Шопеном в Марселе, откуда съездила на несколько дней в Геную. Уже в 1837 году Фонтенблоский лес напомнил ей любовь к Мюссе и венецианскую поездку – и тогда она там написала, как мы сказали, «Последнюю Альдини», одну из своих венецианских повестей. Генуя, этот первый итальянский город, куда счастливые молодые любовники приехали в 1833 году – Генуя тоже пахнула на Жорж Санд чудными воспоминаниями юности, и, вернувшись в Марсель, она написала «Габриэля».

Габриэль – внучка старого герцога Юлия Браманте. У него было два сына. У старшего, покорного отцу, не было детей. У младшего, блудного сына, был сын Астольф. Старик ни за что не хотел допустить, чтобы наследство перешло к младшей линии. У старшего сына родилась дочь. Мать ее умерла. Старый деспот, с согласия слабого сына, выдает внучку за внука, и с этой целью воспитывает ее вдали от света, в совершенном уединении, с глазу на глаз с аббатом-гувернером, который не только воспитывает ее, как молодого спартанца, но старается еще внушить ей презрение и отвращение ко всему женскому полу. Результатов он достигает блестящих: Габриэль скачет верхом, фехтует и стреляет, как самый ловкий юноша, презирает опасности, говорит всем правду. Она смела, мужественна и правдива – одним словом, отличается всеми мужскими добродетелями. Но когда настает день, в который дед открывает ей ее тайну (о которой сама Габриэль, оказывается, уже догадалась) – Габриэль возмущается, в негодовании осыпает деда упреками за такой отвратительный обман, покидает замок и пускается отыскивать своего кузена, который в батюшку – кутила и игрок. Габриэль хочет загладить несправедливость деда. Она встречает Астольфа в разбойничьем игорном притоне и спасает от предательского нападения. Молодые люди дружатся, поселяются вместе, – результатом является, разумеется, раскрытие тайны и взаимная любовь. Воспитатели закалили волю и характер Габриэли, но не могли изменить ее женского сердца. Покорная своему новому чувству, она следует за своим возлюбленным в скромное жилище его матери. Но, с одной стороны – при всей любви к своей подруге, Астольф не может отделаться от разных мужских взглядов и предрассудков, ревнив и недоверчив. Габриэль же слишком самостоятельна, горда и не обладает разными женскими уловками, удобными в семейной жизни. Она восстанавливает этим против себя всю семью мужа. С другой стороны – старик Юлий, боясь открытия своего вероломного обмана, решается так или иначе, живой или мертвой, захватить Габриэль в свои руки. Ревность Астольфа является пособницей злодейских происков старика. Наемный убийца закалывает Габриэль в то время, как она, убежав из-под замка, мечтает добровольно покончить с собой, изверившись в возможности счастья и не будучи в состоянии жить в вечном рабстве, без доверия мужа, без свободы. В этом «диалогированном романе» много жизни, действие идет быстро вперед, характеры Астольфа и Габриэли очерчены ярко и сильно, и необыкновенно метко выставлен конфликт этой честной, открытой, мужественной души с окружающими ее жизнью и характерами. Читатель, прежде всего, задает себе вопрос: почему же погибла Габриэль? И автор отвечает ему: потому что то, что считается добродетелью, развивается и воспитывается в мужчинах – женщине приносит горе и делает ее непригодной для жизни. Пока Габриэль в мужском костюме – все отлично, чуть она одела платье, принадлежащее ее полу, – все ее качества становятся недостатками, точно будто для человеческих существ разных полов должны быть два разных кодекса морали. Вопрос, как видит читатель, интересный. На этот вопрос, быть может, Жорж Санд натолкнулась как раз во время своего пребывания на Майорке с аристократически-требовательным и болезненно-чувствительным Шопеном. Но, приехав в Геную и охваченная воспоминаниями о Мюссе, Жорж Санд придала этой теме форму произведений Мюссе и, надо отдать справедливость, достигла почти совершенства. Год спустя, в 1840 г., Бальзак, прочтя это произведение, писал Жорж Санд,[400] чтобы она непременно переделала его для сцены, находя его превосходным. Мы скажем, что совершенно согласны с Бальзаком и даже находим, что ни одна из пьес Жорж Санд, имеющих успех на сцене, даже препрославленный «Маркиз де Вильмер», по нашему, не имеет ни жизненности, ни живости действия «Габриэля». И опять-таки, тон, колорит, типы, разговоры – все это под несомненным влиянием Мюссе. А красота формы делает то, что произведение это ничуть не устарело и теперь.

Мы не будем говорить тут о «Жаке», о котором говорили уже выше и будем еще говорить ниже.

«Леоне Леони» – один из романов, пользовавшихся наибольшим успехом у современников – чрезвычайно устарел для нашего времени. Жорж Санд хотела изобразить в нем как бы ответ на тему «Манон Леско», но тут роль соблазнительной грешницы передана мужчине, игроку и герою à la байроновские злодеи, – Леоне Леони, а роль гибнущего из-за любви к Манон Дегрие, – молодой девушке, Жюльете. В свое время Леоне Леони оказал очень сильное влияние на молодежь. Многие молодые современники романа усмотрели в нем полнейшее выражение той самоотверженной и самозабвенной любви, которая заставляет любящего человека, отказавшись от общественных предрассудков и даже от уважения людского, принеся все в жертву своему чувству, закрыв глаза на все слабости, недостатки и даже пороки и преступления любимого существа, – идти за ним на край света, разделять его несчастья и позор.

Так смотрел на Леоне, например, Франц Лист, в жизни которого этот роман сыграл как бы роковую роль, ибо появление его как раз в то время, когда решалась судьба дальнейшей любви графини д'Агу к юному пианисту, кажется, заставило эту экзальтированную голову решиться последовать примеру Жюльеты, отправиться в добровольное изгнание за гениальным музыкантом и, таким образом, сделать первый решительный шаг на их общем злополучном пути.

С другой стороны, в наши дни г. Анри Амик находит, что как Жюльета, порабощенная страстью к Леони, бросает ради него преданного и любящего ее бескорыстно человека и покорно отдается вновь во власть мучительной любви Леони, так и Жорж Санд, ясно сознавая, как преданно любит ее Паджелло, тем не менее, не могла побороть всевластную страсть к Мюссе, вновь охватившую ее, едва она вернулась в Париж, и что поэтому прощальное письмо Жюльеты к Бустаменте можно смело считать за то письмо, которое могла бы написать к Паджелло Аврора Дюдеван в августе 1834 года. Действительно, такое замечание не лишено справедливости, а в анализе страсти Жорж Санд достигает большого совершенства. Но обстановка, сами герои, разговор – все это веет чем-то до того древним и неестественным, что, по-нашему, это один из тех романов Жорж Санд, которые можно смело рекомендовать не читать теперешним читателям.

Мы позволяем себе к этим же венецианским повестям отнести и «Личного Секретаря», хотя действие его происходит не в Венеции, а в той же фантастической стране, где живут и королева Агандека с Альдо-Рифмачем. Впрочем, прекрасная резиденция княгини Квинтилии Кавальканти, Монтерегале, хоть и выстроена «в восточном вкусе» (?!), но лежит, по-видимому, в северной Италии, вероятно, недалеко от Генуи или Монако, ибо Квинтилия со своей веселой наперсницей Джинетой, пажем Галеотто и старым секретарем, аббатом Сципионом, едут туда из Парижа через Лион и Авиньон, близ которого и встречают «бедного, но благородного» молодого человека, Сен-Жюльена, будущего личного секретаря интересной княгини. А княгиня действительно очень интересная особа. Мы не говорим уже о том, что у нее «самые густые и длинные волосы, какие когда-либо видел Сен-Жюльен», черные, как вороново крыло (и, кажется, очень похожие на те косы, которые так нравились Мюссе). Мы не говорим уже о том, что эта прелестная капризница идеально хороша собой, умница, образована, как немецкий профессор, читает по-гречески и по-латыни, как истая итальянка времен Возрождения, что она умеет при случае (верно, ее этому обучил старик Дешартр) перевязать раны и полечить больного, что она так увлекается естественной историей, что устраивает у себя во дворце «Энтомологический бал», на котором все ее дамы и придворные являются в виде воздушных бабочек в бархатных корсажах, блещущих атласными панцирями жуков, сверкающих драгоценными уборами мух и смешных зеленых сверчков.[401] Не говорим и о том, что Квинтилия обожает искусство и литературу, но горячо принимает к сердцу и общественные вопросы, и что в стране, управляемой ее белой ручкой, царствует справедливость и забота о меньшой братии. Нет, княгиня, кроме того, оригинальна и эксцентрична в своем образе жизни (что она любит курить, это уж само собой разумеется!), она горда своей самостоятельностью и независимостью, она презирает общественное мнение, смеется над сплетнями и клеветой, требует, чтобы друзья ее умели любить ее наперекор всем слухам, вздорным россказням и необъяснимым странностям ее поведения. Все свое спокойствие, силу, твердость Квинтилия почерпает в любви Макса Спарка, немецкого принца, с которым она тайно обвенчана, но который, оберегая свое счастье и любовь, как святыню, от людских взоров и суждений, не хочет, чтобы к этому счастью примешивались какие бы то ни было побочные соображения и мелкие интересы, и потому не желает ни разделять власти с Квинтилией, ни являться пред людьми в роли ее счастливого обладателя. Разумеется, эта тайная любовь является причиной всевозможных клевет, злословия и неприятностей для Квинтилии, в том числе и со стороны Сен-Жюльена и Галеотто, которые все влюблены в свою очаровательную повелительницу. Разумеется также, что в конце концов все «оказывается» ко всеобщему благополучию. Фабула романа, со всеми своими переодеваниями, таинственными павильонами, таинственными появлениями одних и тех же лиц под разными именами и со всеми своими запутанными хитросплетениями, теперешним читателям покажется невероятно детской и придуманной. Впрочем, и сама Жорж Санд очень строго относилась к этому роману и не раз высказывала это в своих письмах к Сент-Бёву. Так, например, она пишет ему 14 ноября 1833 г.:

...«Теперь я прошу вас... оказать мне дружескую услугу. А именно – прочитать «Личного Секретаря» в рукописи, прежде чем начнется печатание. Дайте мне совет, пока еще можно сделать поправки. Я не обещаю слепо покориться всем вашим замечаниям, ...ибо мы всегда отдаем часть самих себя в свои произведения, и часто также привержены к своим недостаткам, как и к своим достоинствам, но просвещенный читатель всегда лучше нас видит, дурно или хорошо мы передаем наши личные мысли, и мешает нам облекать наши чувства в дурную форму... Впрочем, я мало дорожу тем, что посылаю вам. Это не роман, не сказка. Это, я боюсь, поддельная смесь из Гофмана и меня самой. Я хотела развлечь свой ум. Не знаю, развлеку ли я читателей. Я боюсь, что это произведение слишком растянуто при легковесности своего сюжета. Я сначала сделала из этого повесть, но нужда в деньгах и не знаю какое насмешливое настроение заставило меня намарать гораздо больше бумаги, чем следовало. Примите все это во внимание и, если эта книга достойна жалости, то не слишком обескураживайте меня»...

А 27 ноября она опять пишет Сент-Бёву:

«Ваши возражения рассердили меня не против вас, а против меня самой, так как я их заслужила... Я сократила всю сельскую часть и сразу приступаю к Кавальканти. Таким образом, весь рассказ происходит в том фантастическом мире, куда я его так неловко завела. Вы совершенно правы, что любите вполне реальные вещи. Я больше люблю фантастические, но знаю, что я неправа, поэтому буду писать их мало, изредка, для собственного удовольствия.

Я лучше бы сделала, если бы напечатала после «Лелии» роман, более подходящий к манере Вальтера Скотта, но эта «Квинтилия» была уже далеко подвинута, а нужда в деньгах не позволила мне подержать ее подольше в портфеле. Эта же причина мешает мне изменить весь склад рассказа. Для этого следовало бы начать его сначала, а он того не стоит...

Единственная идея, о которой я заботилась в нем, – это показать, как прекрасно доверие в любви, и представить, как несправедливо и глупо пошлое общественное мнение.

Как вы верно заметили, я начала историю Сен-Жюльена в других видах, и обе половины (романа) дурно согласуются. Я выпустила это начало; сделаю из него начало совсем деревенской повестушки. И вложила теперь в уста моего личного секретаря, уже во время пребывания в Монтерегале, рассказ о его юности, в котором я постаралась обрисовать его нрав более в соответствии с продолжением романа.

Я не согласна с вашим мнением о двух вещах: во-первых, о любви, которую, по вашему мнению, Квинтилия должна была бы почувствовать к нему. Во-вторых, о снисхождении, которое она должна была бы проявить к нему под конец. Я думаю, что в том и в другом случае этим нарушился бы ее характер: взбалмошный, но честный и твердый, как я хочу представить мою княгиню. Только я еще воспользуюсь вашими мнениями, которые сами по себе правильны: я заставлю себя, рассказчика или кого-либо из моих действующих лиц сознаться перед читателем, что Кавальканти и неосторожна, и не безупречна. Это вполне моя мысль: представить ее такой благоразумной и такой безумной»...

Итак, Жорж Санд была недовольна этим романом и ясно видела все его недостатки, но очевидно, он был ей дорог по тем «личным чувствам», которые она в него вложила, что нам вполне объясняет, почему и Бальзак находил такое большое сходство между Квинтилией и самим автором.[402] И это личное, вложенное Жорж Санд в роман, было именно то «доверие в любви», то скрытое ото всех счастье, которое помогает переносить и злословие общества, и вражду и клевету, которое тогда переполняло ее душу благодаря счастливой любви к Мюссе, и которое сделало то, что «Личный Секретарь» является как бы противовесом «Лелии», этого воплощенного недоверия и неверия.

Мы предполагаем, что сокращенная и выпущенная «сельская часть», относящаяся к юности героя, Сен-Жюльена, и его одиноким мечтаниям и стремлениям, послужила потом Жорж Санд для «Андре».

«Андре», хоть и написан в Венеции, но никакого отношения к венецианской жизни не имеет, и потому мы его тут разбирать не будем.

Венецианские повести Жорж Санд, в точном смысле слова, написаны ею между 1834 и 1838 гг., это: «Маттэа» (1835), «Последняя Альдини» (1837), «Мозаисты» (1837), «Ускок» (1838) и «Орко» (1838).

Большинство из них начинаются маленьким прологом: в Венеции на веранде (читай: в Ногане, на террасе) собралось при свете луны и пении соловья маленькое дружное общество: поэт Зорзи (сама Жорж Санд по венецианскому произношению ее имени), аббата Панорио, доктор Акроцерониус, турок Ассеим Зузуф, красавица Беппа и оперный певец Лелио. (Все эти псевдонимы появлялись уже и раньше – «в Письмах Путешественника», и под ними иногда можно подразумевать Мюссе, Паджелло, сестру Паджелло, графиню д'Агу, Листа и др.). Они весело ужинают, поют, курят, прохлаждаются и поочередно рассказывают друг другу занимательные истории, которые автор и преподносит читателям.

Так, аббат Панорио якобы рассказывает «Мозаистов», которых Жорж Санд написала по просьбе своего маленького сына, проливавшего горькие слезы над «Полем и Вирджинией» и просившего мать написать для него какую-нибудь «историю без любви».[403] Жорж Санд это и сделала, написав прелестную повесть из жизни художников Возрождения, где все поступки действующих лиц не имеют никакого отношения к этому ужасному чувству любви, так не нравившегося маленькому Морису Дюдевану. Эту повесть можно смело рекомендовать для чтения юношеству; она и поучительна, и изящно написана и... для нас с вами, читатель, немного скучна, но от нее веет чем-то действительно художественным. И видно, что друг Жорж Санд, гравер Каламатта, к которому она обращалась за разными советами во время писания этой повести – много порассказал ей о быте художников, да и сам, очевидно, послужил оригиналом, с которого Жорж Санд написала своего идеалиста-мастера.[404]

Певец Лелио рассказывает историю двух «Альдини» – матери и дочери, по очереди подаривших ему свою любовь. Первая полюбила его простым гондольером, распевавшим на корме гондолы свои простые песни, и взяла его во дворец ради развития его чудного голоса и музыкального таланта. Юный гондольер сумел уберечься и от соблазнов роскоши, и даже от соблазнов любви, и тем спас готовую пожертвовать для него всем, бесхитростную, но слабую гр. Альдини. Сделавшись оперным певцом и знаменитостью, Лелио знакомится с дочерью Альдини, той маленькой Алезией, которую он некогда нянчил, и которая теперь обратилась в гордую красавицу, охотно играющую своими поклонниками, как кошка мышками. Она старается именно так поступить и с Лелио, но сама страстно влюбляется в него. Однако, когда раскрывается, что Лелио – тот самый маленький певец, которого некогда любила ее мать, и который благородно отказался от нее ради ее счастья и спокойствия и ради свободы и искусства, тогда и Алезия отказывается от своей любви, выходит замуж за своего нареченного – кузена, a Лелио вновь возвращается к своей скитальчески-свободной жизни и любимому искусству. В этой повести лучше всего удался характер молодой девушки. Эта смесь кокетства и гордости, маленького лукавства и большого прямодушия, женственности и смелости делают ее одним из симпатичнейших и привлекательнейших женских типов Жорж Санд.

«Маттэа» – премилая и превеселая жанровая картинка из венецианской жизни. В ней Жорж Санд попыталась изобразить те разнохарактерные типы разноплеменного венецианского населения, которые писательница наблюдала, покуривая свои сигаретки на площади Св. Марка в обществе Мюссе или Паджелло, или странствуя с Паджелло и его друзьями по островам Венецианского Архипелага. В «Маттэа» много юмора, наблюдательности, и даже – при всей ее романтической окраске, – много реализма. Особенно это сказывается в изображении характера и судьбы самой Маттэи, в которых много, по-видимому, списано с натуры, и с натуры весьма автору близкой. Так, например, вот портрет Маттэи:

«У нее было живое, легковоспламеняющееся воображение, гордое и великодушное сердце и сильный характер. Если бы все эти качества были хорошо направлены, Маттэа была бы самым счастливыми ребенком на свете... Но госпожа Лоредана, мать ее, со своим необузданным характером, своим неприятным и придирчивым нравом, со своим упрямством, доходящим до деспотизма, если и не испортила, то раздражила эту прекрасную душу до того, что сделала ее гордой, упрямой и даже немножко дикой. В ней, правда, отчасти отражался и непреклонный характер матери, но смягченный добротой и любовью к справедливости... Возвышенный ум, полученный ею лишь от Бога, и чтение украдкой во время часов, предназначенных для сна, нескольких романов возвысили ее над ее родными, хотя она и была очень невежественна и более наивна, чем бывает воспитанная среди современного нам цивилизованного общества восьмилетняя девочка.

Воспитанная сурово, хотя и заботливо, Маттэа часто выслушивала выговоры и даже получала в детстве побои за самые неважные проступки, и потому в ней зародилось чувство страха к матери, часто переходившее в отвращение. Гордо и с затаенным бешенством вынося эти наказания, она приучила себя переносить их в мрачном молчании, героически отказываясь умолять своего тирана или даже показать, что она чувствует оскорбление. Бешенство матери лишь усугублялось от этого сопротивления...

С годами Маттэа призвала к себе на помощь против этого угнетения осторожность, и из страха, а может быть, и из отвращения, приучила себя в этой борьбе к строгому повиновению и молчаливому и точному исполнению приказаний. Но то убеждение, которое покоряет сердца, с каждым днем удалялось из ее сердца.

Что ее, может быть, более всего и справедливо возмущало, это то, что ее мать среди своих необузданных выходок, несправедливостей и деспотизма желала отличаться строгим благочестием и принуждала ее исполнять самые мелочные ханжеские обряды... Хотя она и любила добродетель, хотя она и поклонялась Христу и проливала у ног Его ежедневно горькие слезы, бедная девушка, тем не менее, осмелилась, о неслыханное дело в то время и в этой стране, внутренне произвольно отступить от многих церковных догматов. Бессознательно и не споря ни о чем, она создала себе свою собственную религию, чистую, искреннюю и инстинктивную».

Одинокая, не находя ни в ком поддержки, даже в своей крестной, княгине Гика (которая была по характеру своему столь же слаба и взбалмошна, как впавшая в детство бабка Авроры в последний год своей жизни, – на которую, впрочем, она ничуть не походила), Маттэа мало-помалу стала предаваться размышлениям самым мрачным и меланхолическим, и мечтала об удалении в пустыню и о прелестях одинокой жизни среди природы.

Все это – точно страницы из «Истории моей жизни», и вместо имен Лореданы и Маттэи так и хочется поставить Софию-Антуанетту и Аврору. Не менее напоминают действительные события жизни Авроры те строчки истории Маттэи, где говорится о том, как ее духовник неделикатно и бесцеремонно отнесся к ее исповеди, и как она «имела твердость отказаться от разрешения и исповеди». И даже внезапная решимость Маттэи покинуть невыносимую атмосферу родительского дома, и наивное письмо ее к турку Абул-Амету, которого она почти не знала, с просьбой взять ее к себе, – невольно заставляют нас вспомнить о необдуманном и легковесном решении Авроры выйти за Казимира Дюдевана, которого она знала так же мало, – лишь бы уйти от матери. Таким образом, в этой милой вещице Жорж Санд перенесла в венецианскую обстановку и придала яркий местный колорит лично пережитым чувствам, настроениям и наблюдениям, вынесенным из собственной жизни.

Ассеим Зузуф, спокойный турок, спокойно рассказывает «Ускока», якобы подлинное происшествие, послужившее Байрону темой для написания «Лары» и «Корсара». Зузуф, по его словам, знал Байрона и рассказал ему эту историю, т.е., другими словами – «Ускок» есть попытка Жорж Санд написать занимательную повесть, где действующими лицами были бы герои à la Байрон. Этого она достигает: сказка занимательна в высшей степени, и своей фабулой увлекает даже теперешнего читателя, ищущего в литературе уже чего-то большего, чем занимательной фабулы, и не наивного, как читатели 30-х годов. Герои в достаточной степени байроничны, героини – как и героини Байрона – кроме красоты и женственности, никакими качествами не отличаются. Имеется и излюбленный Байроном паж – переодетая турчанка Наам, никогда не покидающая своего демонического властелина. Но за всем этим, больше мы решительно ничего не можем сказать об «Ускоке», разве только столь любимую французами похвалу: «написано оно удивительным стилем». Язык «Ускока» действительно образцовый, но нам, русским читателям, одного «стиля» мало. Идею «Ускока» мы разбирать[405] не беремся, равно как не беремся передавать и содержание этой, несомненно красиво написанной, но также несомненно для нас уж несколько слишком романтической повести. Достоевский, прочитавший «Ускока» первым из всех произведений Жорж Санд, необычайно восхищался им, как и вообще всеми венецианскими повестями Жорж Санд, в которых его особенно привлекали типы девушек, «сильных своей чистотой и честностью». Но даже и все преклонение наше перед великим писателем не может нас заставить покривить душой и поставить «Ускока» в число произведений, какие следовало бы включить в те избранные сочинения Жорж Санд, которые, надо надеяться, будут однажды изданы, как изданы избранные сочинения Вольтера, Руссо и др.

Зато в это число непременно следует включить «Орко» – таинственную сказку, которую в душный, грозовой вечер рассказывает своим друзьям красавица Беппа. Это грустная и странная история, по поводу которой хочется вспомнить слова Толстого: «как во всяком сне, все в нем было невероятно, кроме чувства, вызвавшего его». Тут все фантастично и сказочно, но чувство, проникающее ее – горькое чувство негодования против австрийского владычества, грусть о падении, унижении и рабской покорности венецианцев и страстное сожаление о временах могущества спящей красавицы – Венеции, – говорит из каждого слова. В течение всего рассказа необычайно художественно выдерживается загадочно-неопределенный колорит, оставляющий читателя в недоумении, кто же была эта таинственная незнакомка, которая погибла в волнах, желая погубить, в свою очередь, молодого австрийского офицера Франца Лихтенштейна: была ли это действительно та венецианка, «самая прекраснейшая из наших подруг», как ее называет в начале Беппа; или это олицетворение Венеции, гибнущей оттого, что полюбила врага своего; или, наконец, это просто «Орко – венецианской Трильби, опасный лишь тиранам и притеснителям», как объясняет в конце Беппа? Впечатление остается неопределенно-прелестное, точно все обвеянное прозрачными сумерками венецианских лагун – и глубоко грустное. Это написал тот поэт, который 20 лет спустя, уже в качестве публициста, будет горячо приветствовать войну за освобождение Италии. В поэтической сказке и в трезвой статье чувство одно и то же: боль и негодование перед притеснением и угнетением некогда великого народа, желание свободы ему, радость при вести о его воскресении после долгого сна, казавшегося даже смертью.

«Письма Путешественника», «Мозаисты», «Маттэа», «Орко», «Ускок», первая часть «Консуэло» – все эти романы и повести не только переносят нас в поэтическую атмосферу теперешней Венеции – спящей морской царевны, не только удивительно рисуют нам ее тишину, ее дворцы, церкви, лагуны, ее зеленые каналы, светлое небо, нежный воздух, кипучую жизнь ее закоулков, разнокалиберное население, веселость, простоту и свободу ее жителей, безобидную, сонливую покорность беззаботного народа. Но, кроме того, во всех этих вещах Жорж Санд сквозит отблеск былого величия и славы царицы Адрии, и мы не знаем другого поэта, который бы так сумел перелить в читателя сожаление об упадке прекрасного города, поэтические черты его былой славы, как Жорж Санд. Когда Жорж Санд жила в Венеции – как некогда в Пиренеях – она особенно чутко была настроена к восприятию всех впечатлений. Оттого, наряду с неподражаемыми описаниями родного Берри, лучшие картины, какие только можно встретить во всем, ею созданном, – это картины Пиренеев и, – нарисованные, словно акварели, – венецианские картинки. И это оттого, что и в Пиренеях, и в Венеции Жорж Санд неравнодушными глазами смотрела на мир Божий.

ГЛАВА X.

– Влияние на Жорж Санд различных мыслителей и учений.

– Стоический идеал.

– Влияние Сент-Бёва.

– Мишель.

– VI «Письмо Путешественника».

– Весна и лето 1835 г.

– VII Письмо, «о Лафатере и Пустом доме».

– Франц Лист.

– Ламеннэ.

– Осень 1835 года.

– Письма Листа.

Жорж Санд нам всегда напоминает то маленькое немецкое стихотворение, которое мы все учили в детстве:

Eine kleine Biene flog

Emsig hin und lier und sog

Süssigkeit aus allen Blumen.

и которое оканчивается словами: «Doch das Gift lass ich darin». Жорж Санд, как неутомимая пчела, действительно неустанно вбирала в себя все лучшее, подходящее и важное для нее, что она находила в разных выдающихся личностях, с которыми судьба ее сталкивала, отбрасывая все то, что в их идеях или теориях не годилось ей.

Одним из общих мест, встречаемых почти без исключения во всех биографиях или статьях о Жорж Санд, является утверждение, что все теории ее суть ничто иное, как повторение с чужого голоса, эхо идей и учений тех мыслителей, под влиянием которых писательница находилась в разные эпохи своей жизни. Это мнение было высказываемо на чрезвычайно разные лады, одними в виде порицания и насмешки, другими – например, Ренаном и д'Оссонвилем – в виде похвалы. Эти два писателя справедливо ставят в заслугу знаменитой романистки ее отклик на все величайшие идеи нашего века.[406] Мы совершенно того же мнения, и уже высказали в первой главе этой книги, что с начала и до конца своей деятельности Жорж Санд является яркой выразительницей идей своего времени. Оставляя теперь в стороне сам этот факт, обратимся к вопросу, насколько правы те, кто обвиняет или превозносит Жорж Санд за проповедь чужих идей, т.е. рассмотрим, действительно ли в разные эпохи своей жизни она пела лишь все только «с чужих голосов», «подпевала другим», а не являлась одним из самостоятельных певцов свободы в наш век.

Итак, по общепринятому мнению, Жорж Санд была лишь Аароном, повторявшим за косноязычными Моисеями, вроде Леру, слова новой доктрины; рупором, усиливавшим недостаточно звучные или недостаточно красноречивые призывы к новым идеалам. Но, с одной стороны, мы не можем себе представить ни одного отзывчивого, чуткого духа, который бы не откликался на проявления духовной жизни окружающего его общества, который не звучал бы от соприкосновения с другими великими душами, в котором не пробуждались бы к жизни дремавшие или не выразившиеся до тех пор силы под влиянием столкновения с другими оригинальными, резко выраженными натурами, авторами новых теорий, носителями смелых идей, реформаторами в области моральной, научной или художественной. Мы не видим ни одного великого писателя, композитора или живописца, который в юности не находился бы под обаянием своего великого предшественника. Стоит вспомнить Перуджина – и Рафаэля, Моцарта – и Бетховена, Гёте – и Байрона, или всех тех, кто, в свою очередь, находился под влиянием Байрона: Пушкина, Лермонтова, Мюссе, Мицкевича и др. В наши дни мы сплошь и рядом видим живописцев и музыкантов, проводящих в своих произведениях идеи тех мыслителей, которые находят отзвуки в их душах и натурах. Это слишком понятно и законно. Сама Жорж Санд чистосердечно признается в том факте, что очень многие из ее современников имели для нее значение учителей и помогли выяснению ее общего мировоззрения. И действительно, во многих из ее сочинений легко усмотреть несомненное влияние великих (а иногда даже и посредственных) умов, с которыми она в течение своей жизни сталкивалась и бывала в более или менее дружеских отношениях.

Но, с другой стороны, без сомнения, только потому именно эти, а не иные умы подчиняли ее своему влиянию, что в ее духе и натуре были родственные, близкие и сходные черты.[407] Нас главным образом интересует та последовательность в развитии этих идей, тот незаметный и постепенный переход от одних к другим, который мы находим в духовной истории Жорж Санд. Она сама в «Истории моей жизни» намеревалась рассказать нам именно эту историю своего духовного роста и развития. Но увлекшись – что и естественно для не историка, а художника, каким она всегда была – увлекшись воспоминаниями и рисовкой характеров, окружавших ее, а также по соображениям чисто личного свойства, она слишком много места и времени посвятила рассказу о своих юных годах, и потому успела передать нам подробно лишь историю своего первоначального развития. Вопросу о влиянии на нее идей окружавших ее в более зрелые годы мыслителей, художников и политических деятелей она, к сожалению, посвящает лишь немного страниц в последней части «Истории». Она говорит об этом кратко, бегло, хотя неоднократно указывает на факт существования подобного воздействия на нее со стороны разных лиц.

Нас поражает та положительная последовательность в смене этих влияний, то, что, совершенно непреднамеренно и бессознательно сходясь из дружбы или любви со многими из выдающихся людей своей эпохи, Жорж Санд точно сознательно совершала цикл известной духовной эволюции, точно преднамеренно сближалась с индивидуальностями, последовательно открывавшими ей новые стороны истин, заставлявшими как бы поочередно звучать все те «семь струн лиры», полное созвучие которых одно дает гармонию и единство человеческому духу и приближает его – насколько это возможно – к абсолютной истине.

Отвоевав свою личную самостоятельность, выяснив свое призвание и добившись положения и славы настоящего писателя (мы показали уже, насколько всему этому способствовали, каждый по-своему, де Сез, Сандо, Делатуш и Планш), Жорж Санд временно как бы вся отдалась личной жизни. Целые 4 года, с 1831 по 1835, являются рядом бурно сменяющихся увлечений. Но даже и в период этих увлечений, как та «маленькая пчела» – Жорж Санд сумела, «оставив яд» в чашечках многих из этих «цветов зла», – запастись многим прекрасным и ценным.

Близость к Мюссе, как мы видели, оказала прямое действие на ее писательство; влияние этой тонкой художественной натуры, сказалась более всего в стремлении романистки к большей чистоте литературного вкуса и некоторой самокритике.

Влияние Сент-Бёва было гораздо глубже и не ограничилось сферой одной литературы. В одном письме к Сент-Бёву от 27 февраля 1845 года Жорж Санд говорит, что, несмотря на то, что они расходятся по своим убеждениям, и что она не любит его друзей, – он всегда останется ей особенно дорог, как свидетель ее былых страданий и огорчений (намекая на ту роль благоразумного советника, которую он играл во время ее любви к Мюссе). Но в «Истории» она прямо называет того же Сент-Бёва одним из своих «умственных воспитателей и благодетелей»,[408] а на поднесенном ему экземпляре своего романа «Сильвестр» она подписала: «à mon ami Sainte-Beuve, chére et précieuse lumière dans ma vie».[409] И действительно, роль Сент-Бёва в жизни великой писательницы, как мы уже, впрочем, и указывали, и началась гораздо ранее, и окончилась гораздо позднее ее романа с Мюссе, да и была гораздо более важной, чем только роль благосклонного выслушивателя любовных признаний и любовных ламентаций. Наставления Сент-Бёва, его указания, ободрения и одобрения оказали не раз громадные услуги Жорж Санд в периоды ее бурного искания истины, колебаний, падений и увлечений. Сент-Бёв отличался глубоким пониманием человеческой натуры, даже ее странностей и заблуждений, и Жорж Санд очень ценила в нем это понимание и безбоязненно раскрывала пред ним все свои язвы и раны. В одном из первых писем своих к нему, еще в апреле 1833 г., в ответ на предложение Сент-Бёва познакомить ее с Жуффруа она отвечает отказом, мотивируя этот отказ тем, что Жуффруа, как натура чересчур цельно-добродетельная, ни в каком случае не окажется подходящим для нее человеком, и по этому поводу она следующим образом, очень метко и картинно, характеризует умственный склад Жуффруа и Сент-Бёва, и свой собственный.

«Я говорю, что г. Жуффруа должен быть слишком добр, чист и неопытен для идей известного порядка, которые я пережила и испытала, и которые и вы также исследовали, хотя вы и не так далеко зашли, как я. Например, я говорила себе: «Разве не дозволительно есть человеческое мясо?» А вы себе говорили: «Может быть, есть люди, которые себя спрашивают, не дозволительно ли есть человеческое мясо?» А г. Жуффруа говорил себе: «Никакому человеку никогда не приходила в голову мысль есть человеческое мясо». А между тем, существуют целые народности, которые едят его, и которые от этого, может быть, не в худшем положении перед Богом. Я, – я не горжусь, ибо обратившись к самой себе с подобными вопросами, я их не разрешила и остановилась на этом. Г. Жуффруа, не зная даже, что подобные вопросы существуют, не имеет заслуги в том, что отрицает их. Но вы, который, подумав обо всем и, может быть, попробовав отвратительных вещей, как это приходиться делать химикам, объявили, что человеческое мясо невкусно и вредно, и решились питаться избранной пищей, – вы, очевидно, обладаете рассуждением, т.е. в нравственном смысле слова у вас есть просвещенное знание и сила...»

Выходит, что Сент-Бёв являлся для Жорж Санд тем мудрым советником, который «прощает, ибо все понимает»; он привлекал ее своей разносторонностью, гибкостью ума, отсутствием предвзятых идей и партийности. В период самого мрачного отчаяния и пессимизма Жорж Санд, когда она писала «Лелию», и когда он восхищался глубиной и силой мысли, несвойственными женщинам, которые молодая писательница проявила в этом произведении[410] – Сент-Бёв в то же самое время, как мы уже сказали (см. главу VII), старался успокоить мятущуюся душу Жорж Санд, примирить ее с жизнью и законами божескими и человеческими. Он старался научить ее перенести центр тяжести всех ее интересов из сферы личной жизни в сферу художественной деятельности, полагать его в литературном труде, a более всего стремиться к развитию в себе идеально гармонического человеческого духа, стоящего выше страстей и непрестанно идущего вперед по пути морального и интеллектуального совершенствования. Этот идеал и эти стремления были еще со времени монастыря близки душе Авроры Дюдеван – недаром она и величает постоянно Сент-Бёва своим духовником и говорит, что в нем что-то священническое.[411] Любовь к Альфреду де Мюссе, которая была спасением от охвативших Жорж Санд мизантропии и пессимизма, в то же время явилась помехой на том пути просветления и самонахождения, той нравственной эволюции, которая началась для романистки в 1833 году. В июле, через несколько месяцев после бури, сломившей ее в начале этого года, она пишет Сент-Бёву (в том письме, начало которого мы уже приводили выше по поводу Мериме, и вслед за словами, на которых мы тогда оборвали нашу цитату):

«Мало-помалу я оправилась, и даже эта несчастная и смешная выходка помогла мне сильно подвинуться к будущности, полной ясности и отречения, о которой я мечтаю в хорошие дни. Я почувствовала, что любовь так же мало мне подходит, как розовый венок к шестидесятилетней голове, и вот уже три месяца (наверное, первые три месяца в моей жизни) я не испытываю ни малейшего к тому искушения. Вот на чем я остановилась. Я надеюсь, отдыхаю, пишу, люблю своих детей и не очень страдаю. Я подвигаюсь к идее Тренмора, не слишком отвлекаясь в стороны».

И, объясняя своему другу разницу между влиянием на нее Планша и его, Сент-Бёва, Жорж Санд упрашивает его не покидать ее одну на том перепутье, на котором она стоит.

«Помогите мне найти мою дорогу, так как я еще часто колеблюсь и спрашиваю себя, не вступила ли я на ложный путь... О, друзья мои! Немного помощи, немного жалости. Я на опасном переходе, и хотя подвигаюсь вперед, но часто еще спотыкаюсь...»

Но едва через несколько недель после этих строчек та же корреспондентка, которая писала о «приближении к идее Тренмора», подразумевая под ней, очевидно, идеал самоотверженного служения человечеству, – сообщала тому же Сент-Бёву, что она влюблена в Мюссе, и что «богохульствовала против природы и Бога, когда писала «Лелию», – и вслед за тем, полная светлых надежд, сначала предприняла экскурсию в Фонтенбло, а потом уехала и в Италию. Потом разыгралась итальянская трагедия с ее двукратным парижским возобновлением и потрясающим эпилогом. Сент-Бёв очень не одобрял этого возобновления итальянских бурных сцен и всеми силами старался удерживать Жорж Санд от свиданий с Мюссе, – о чем она довольно едко и раздраженно пишет не раз и в письмах, и в дневнике, посланном Мюссе. Казалось бы, дружба с Сент-Бёвом пошатнулась, а еще более казалось бы, что Жорж Санд навсегда забыла о своих былых исканиях истины и намерениях пересоздать свою жизнь. Но едва купив дорогой ценой свою свободу, эта смелая, упругая, как сталь, душа разом – и точно не было ни перерыва, ни помехи, – вернулась на ту самую точку, которой достигла в момент, предшествовавший ее сближению с Мюссе. И едва переселившись в Ноган, в марте и апреле она пишет Сент-Бёву те два замечательные письма, которые недавно обнародованы г. де Ломени, и отрывок из одного из которых мы уже приводили выше.[412] Жалуясь прежде всего на то, что Сент-Бёв покинул ее одну в самый тяжелый момент ее жизни, и упрашивая его вновь помочь ей, быть ее мудрым наставником и духовником, она говорит потом:

«Но, Боже мой, что делать со своей силой? Куда деть ее? Какое применение вы нашли своей? Скажите, скажите же скорее! Вы не из тех, которые могут отвечать: «не хочется бежать, ибо у меня нет ног». Вы отдали куда-то, в какое-то святилище, на какую-нибудь таинственную планету вашу молодость, ваши сомнения, ваши страдания. Неужели же в самом деле в христианство? Но как сделать, чтобы войти в этот храм? Всякий раз, что я прохожу мимо дверей его, я преклоняю колена пред этой божественной поэзией, – издали. Но если я приближаюсь, я уже не вижу исключительно того, что я там прежде видела. Я хотела бы найти моего Бога во всем Его величии и славе, и пасть ниц, и не видеть подле себя подобных мне существ, которые говорили бы мне «это Он», ибо тогда я стала бы сомневаться.

Ах! Как вы счастливы! За какое преступление осуждена я на роль вечного жида? Вы говорите, что вы страдаете и умеете страдать. Ну, я умею не хуже вас страдать! Бьюсь об заклад, что ваши мучения показались бы мне даже гораздо легче, чем они кажутся вам, если бы у меня было, как у вас, утешение, если бы я могла хоть раз, хоть на минуту в сутки собраться с мыслями и сказать, поклоняясь чему-нибудь: «Вот то, в чем я не могу сомневаться...

...Послушайте, мне часто приходит в голову (и это вроде утешения, которое я себе позволяю), что причина, из-за которой страстные души терпят мучения, благородна и свята. Любить – это из всего, что мы знаем, еще самое широкое и облагораживающее. В этом, по крайней мере, найдешь возможность и желание жертвовать собою...»

А 4 апреля, в ответ на ответ Сент-Бёва, вновь поднимая тот же вопрос, она опять говорит:

...«В конце концов, я пришла к заключению, которое я одна лишь и могу вывести о самой себе. А именно, что эти «молнии моего чела», эти «лучи гения», все эти «огненные и великие черты», как вы их называете на вашем поэтическом языке, – в сущности, лишь преступное злоупотребление и болезненное развитие некоторых способностей, которые Бог даровал мне для лучшего употребления. Ах, я теперь ясно вижу это, будьте в этом уверены, и в этом и заключается наказание за мои ошибки. Однако, оно меня лишило бы мужества лишь в том случае, если бы я была уверена в своей неисправимости и неизлечимости. Но вот этого-то я и не знаю, и это я решила непременно узнать, употребив всю силу, какая только у меня остается, на то, чтобы исправить зло, которое я самой себе сделала. Если я не смогу, я лучше постараюсь застрелиться, чем вновь начать жить той жизнью, которую я вела за последние два или три года. Но я надеюсь, не потому, что я в себе чувствовала бы большие задатки для успеха, а потому, что желание успеха всегда дает надежду.

Не думайте, чтобы то «эх!», которое находилось в моем последнем письме в начале какого-то возвеличения любви в моем духе, означало бы что-нибудь иное, кроме решимости почитать, как святое и прекрасное, это чувство, которым я злоупотребляла, и которое употребляли во зло относительно меня. Что касается желания вновь вернуться к нему от скуки или от досады, не бойтесь, что оно у меня явится. Напротив, даже мысль о такой любви, какую вы мне рисуете, кажется мне сном, который никогда для меня не сделается действительностью, и я приложу все свои старания к тому, чтобы он и не сделался ею. Нет, нет ни той, ни другой! Ни нежной и постоянной любви, ни слепой и жестокой. Думаете ли вы, что я могу внушать первую, или что я хотела бы испытать вторую? Обе прекрасны и ценны, но я слишком стара для обеих. Я к этому больше не имею ни веры, ни надежды, ни желания. Я вообще не могу ручаться ни за какие свои настроения, но я чувствую, что теперешнее настроение очень глубоко. Эта сторона моей жизни поражена такой грустью и ужасом, которые похожи на смерть, да это и есть, вероятно, смерть. Итак, мой взор обращается не сюда, а если он когда-нибудь сюда и обратится, то с гораздо большей робостью и страхом, чем даже вы мне посоветовали бы»...

И вслед за теми проклятиями по адресу «людей и книг, которые своими софизмами натолкнули ее на путь погони за наслаждениями и на жизнь настоящим мигом», и вслед за сожалениями о том времени, когда Франклин был ее настольной книгой и идеалом,[413] – что мы уже приводили,[414] она говорит:

«Я хочу покорно ожидать, чтобы Провидение естественным образом ниспослало мне какое-нибудь средство делать добро. Я еще не знаю, существует ли оно, ибо то, которое мы все более или менее делаем, не кажется мне заслуживающим этого прекрасного названия. Но увидим! От чего я хотела бы научиться добровольно отказываться – это от личного удовлетворения. Это большой и тяжкий труд, цель которого мне неизвестна, хотя она должна быть, и который, если он не приводит к добру, не может приводить к злу. Я скажу вам, – если мне это удастся, – какое действие это произведет во мне, и буду ли я себя чувствовать лучшей. Я хотела бы дать своим детям почтенную старуху мать. Если мне это не удастся, мой друг, будьте уверены, что я не позволю, чтобы моя жизнь прицепилась к их жизни, как старые лохмотья...»[415]

Это письмо было не сразу отправлено по назначению, и 14 апреля Жорж Санд приписывает к нему следующую многознаменательную страничку...

«Я довольно хорошо провела эту неделю и предыдущую. Я вновь перечитала Франклина, я беседовала со старым другом, который мудр и счастлив и тоже восторгается добряком Ришаром.[416] И потом, я видела целую бурю политических деятелей, которая не внушила мне желания умчаться в эту сторону (намек на слова письма Сент-Бёва к ней, говорившего, что она всегда готова внезапно умчаться куда-нибудь в сторону – faire une cavalcade то за одним, то за другим каким-нибудь чувством или человеком), за этими идеями, хотя это и прекрасные идеи, и люди прекрасные по духу. Я довольна спокойствием своего ума и тем, что мало участия принимаю в человеческих делах, поскольку они лично меня касаются. Необходимость найти поддержку, которая до сих пор меня мучила, рассеивается в присутствии людей, которые представляют собой или думают, что представляют, – теории. Я предпочитаю подождать, чтобы какие-нибудь убеждения проявились у меня, чем вводить их в мозг посредством шампанского. Прощайте, мой друг, я ни весела, ни горда. Я немного надеюсь... Не говорите, что ваше счастье и ваша добродетель внушили бы мне жалость, если бы я увидела... в чем их великий секрет. Говорите мне обратное, хотя бы вам пришлось для этого преувеличивать. Ах, если бы я была уверена, что добродетель – то, что я прежде мечтала о ней, как бы я скоро к ней вернулась, я, чувствующая в себе столько силы, которую некуда деть. Но где вновь обрести это желание, эту веру, эту надежду. Молитесь обо мне, если Бог выслушивает ваши молитвы, молитесь о всех несчастных людях...»

Эта страница получает чрезвычайно многознаменательное значение, если сопоставить ее с тем, что VI «Письмо Путешественника», подразделения которого помечены 11-м, 15-м, 18-м, 20-м, 22-м, 23-м, 26-м и 29-м апреля, и которое при первом своем появлении на стр. «Révue des deux Mondes» было помечено № IV и следовало немедленно за тремя письмами к Мюссе и письмом к Роллина (названным «Lettre d'un Oncle» и по первоначальному плану автора стоявшим как бы отдельно от остальных), письмами, полными еще отголосками недавней сердечной драмы, – это VI письмо[417] посвящено уже «Эверару» – Мишелю из Буржа.

Действительно, точно желая показать измученной страстями и сомнениями женщине, что есть иная и лучшая, чем одни лишь чувства и любовные перипетии, точка приложения самой необузданной индивидуальной силы, на избыток которой Жорж Санд словно жалуется, судьба как нельзя более кстати столкнула ее в 1835 году с тремя личностями, вся жизнь и деятельность которых являлась самоотверженным служением идее, – то были Мишель, Лист и Ламеннэ.

И как раз у Мишеля Жорж Санд нашла то, чего не мог ей дать Сент-Бёв. Сент-Бёв хотел излечить ее от ее сомнений и увлечений, преподав ей философски-спокойное, дилетантски-объективное отношение к жизни, умение замыкаться в себя и в самой себе, в идеальной свободе духа находить то нравственное удовлетворение, которого не могли дать ей люди, то счастье, за которым она гонялась. Мишель указал ей выход, более подходящий для ее натуры и горячего сердца: искать удовлетворение всем силам духа в сострадании к ближним, в служении человечеству. И вот на месте эллински спокойного Сент-Бёва мы видим временно в роли учителя и руководителя Жорж Санд странную и характерную фигуру типического демагога 30-х годов.

Напомним вкратце его биографию. Мишель из Буржа, – сын республиканца, убитого противниками революции в 1799 г., – родился в Пурьер в 1797 г.; республиканские убеждения всосал он чуть не с молоком матери, в них и вырос; учился сначала в Экс (Aixen), потом изучал право в Париже. Сделавшись адвокатом, он прославился рядом блестящих защит по политическим делам с половины 20-х до конца 30-х годов. Наконец, выступил защитником и по так называемому «чудовищному процессу» в апреле 1835, когда республиканская партия воспользовалась речами своих вожаков не столько для оправдания обвиненных по делу о лионском возмущении, сколько для произнесения целого ряда professions de foi и филиппик против существующего порядка. Мы не станем пересказывать истории этого процесса, ибо всякий может перечесть блестящие страницы Луи Блана, относящиеся к этому эпизоду.[418] Мишель был одним из наиболее видных действующих лиц в этой эпопее. Необычайная сила духа в изможденном, слабом теле; ум резкий и прямолинейный; честолюбие и славолюбие (доходившее до зависти к сотоварищу по защите Трела, посаженному за известное письмо к обвиняемым[419] на 3 месяца в тюрьму, в то время как самого Мишеля посадили лишь на 1 месяц, – хоть он и объяснял эту зависть разными возвышенными причинами), честолюбие, приведшее его впоследствии к погоне за известностью, a далее и почти к отречению от убеждений юности; наконец, необычайный ораторский талант, умение угадывать самые разнообразные индивидуальности слушателей, играть на них, как на инструменте, покорять самую сопротивляющуюся аудиторию, – все это, естественно, поставило Мишеля сначала во главе маленькой местной республиканской партии в Бурже, а потом сделало его одним из главарей движения 30-х годов вообще. С 1831 г. он издавал журнал «Revue du Cher» и достиг, благодаря этому органу, громадного влияния в провинции. Но к концу 30-х годов он словно устал, отказался от дальнейшей пропаганды республиканских идей; был депутатом от Шера и Виенны, но слабым и бездеятельным, и наконец, в 1839 сильно повредил себе защитой по делу одного чиновника, преследовавшего какую-то газету.

После 1837 г. Мишель вообще стал заботиться почти исключительно об адвокатской практике, увлекся наживой, звезда его стала меркнуть, о нем так забыли, что в 1848 г. никто не предложил его в члены временного правительства. Его выбрали, правда, в депутаты в 1849 году; тут он явился одним из членов республиканской оппозиции и защищал всеобщую подачу голосов, но уже далеко не имел такого обаяния на слушателей, как прежде. Высказавшись за предоставление президенту права пользоваться вооруженной силой для самозащиты, Мишель как бы косвенным образом способствовал государственному перевороту. Поэтому переворот 1851 года сразил его, он стал хандрить и чахнуть, и от горя и болезни умер в 1853 году в Монпелье.

Не пересказывая здесь истории апрельского процесса 1835 г. и подробностей, относящихся к участию в нем Мишеля, мы не станем повторять и несколько прикрашенного рассказа Жорж Санд о ее обращении, совершенном Мишелем[420] на мосту Святых Отцов. Мы уже говорили, что обращать Жорж Санд, с одной стороны, было нечего, так как и сочувствие к разным социально-альтруистическим теориям, и симпатии к демократии, в сущности, всегда жили в ее душе, и еще во времена переписки с де Сезом проявлялись довольно ярко. Если Мишель и совершил некоторое обращение, то лишь в том смысле, что заинтересовал Жорж Санд той обострившейся борьбой политических партий, которая тогда разгорелась во Франции, и заставил увидеть, что было в этой борьбе и в усилении республиканской партии желательного для всякого человека, симпатизирующего христиански-социальным идеям. До сих пор Жорж Санд относилась к политике равнодушно. В ее изданных и неизданных письмах, как со времен ее замужней жизни, так и из периода самостоятельности, всякий раз, что речь коснется политики, слышится какой-то не то презрительный, не то насмешливый, легкомысленно-веселый тон.[421] Она не столько сочувствует победе на выборах в Ла-Шатр республиканской партии (к которой принадлежали ее муж, Ипполит, старик Дюри-Дюфрен и разные ее беррийские друзья), сколько подсмеивается над неудачными маневрами противной партии, над всеми волнениями и перипетиями борьбы партий вообще. Она пародирует политические речи, манифесты, пародирует тон политических газетных статей. Она, правда, сообщает мужу о парижских парламентских дебатах или о том, что «вы-де с мачехой (баронессой Дюдеван) не сойдетесь в мнениях, ибо она орлеанистка», – она беспокоится о друзьях, бывших в Париже во время июльских дней, и сокрушается о невинных и виновных жертвах резни, – но о вожаках движения, о их речах, победах, деяниях отзывается неизменно с легкой насмешкой и как бы мимоходом; она, что называется, «не принимала их всерьез». Мало того, с самим Мишелем она познакомилась вовсе не из чувства заочного благоговения, подобного тому, какое питали к нему многие из ее беррийских друзей, a скорее опять-таки из насмешливого любопытства. Как тому афинянину надоело слушать, что Аристида «все называют справедливым», так и ей надоело, что кругом нее только и повторяли на разные лады, что «Мишель думает так-то», «Мишель сказал», «Мишель говорит, что» и т. д. И она поехала в Бурж, чтобы воочию увидеть этого новоявленного пророка, и чтобы иметь тоже право повторять: «Мишель сказал, что»... Кажется, даже она воображала, что она про себя «посмеется над великим энтузиастом», как можно заключить из последних строк ее VI Письма Путешественника («sois béni de m'avoir forcé de regarder sans rire la face d'un grand enthousiaste»). Однако, посмеяться ей не пришлось.

Еще в 1833 году Жорж Санд познакомилась с Адольфом Геру,[422] сен-симонистом и сотрудником Globe. Как и другие сен-симонисты, он увидел в первых романах писательницы воплощение идей, сходных с тем, что проповедовала их партия относительно эмансипации женщины, и потому с самого начала явился деятельным защитником и толкователем произведений молодого автора. Геру, по словам Максима Дюкана, был даже отряжен сен-симонистами к Жорж Санд с просьбой принять на себя роль той «свободной женщины» или «матери», появления которой тщетно ожидали сен-симонисты. Разумеется, Жорж Санд решительно отвергла предложение сен-симонистов.[423] Но, написав «Лелию», Жорж Санд уже сама обратилась к Геру, прося его помощи и поддержки для ее нового детища. С этого времени ее отношения с Геру становились все более дружественными, а с другой стороны, Жорж Санд все с большим интересом и сочувствием относилась к сен-симонистскому учению, и уже не подсмеивалась над ним (как в 1831 году[424]). В учении сен-симонистов было слишком много сходного с верованиями самой Авроры Дюдеван, и потому она ждала много хорошего от них в будущем, не ожидая, впрочем, чего-либо решительного и окончательно долженствующего водворить рай на земле. Она не прониклась также убеждением в благодетельность знаменитого путешествия сен-симонистов на Восток, в смысле получения каких-то новых откровений, но очень радовалась, что ее молодой друг расширит свой кругозор и познакомится с разными новыми странами, следовательно, с большими знаниями будет трудиться на пользу грядущего человечества. Когда около 1835 г. стало выясняться коренное разногласие между сен-симонистами и республиканцами, Жорж Санд с интересом выслушивала объяснения и мнения по этому поводу Геру, охотно беседовала с ним устно и письменно, и только одного не допускала: излишнего и нескромного вмешательства Геру в ее частную жизнь. Так, например, она всякий раз резко останавливала Геру, когда он заговаривал о ее мужском костюме или пытался говорить ей какие-то любезности.[425] И вот вслед за одной из таких «нотаций», Жорж Санд пишет ему весной 1835 года:[426]

...«Единственное неудобство, которое я вижу в этом решении (ехать на Восток) – это то, что новое пребывание с главами сен-симонизма увеличит в вас чувство фанатизма к людям и именам. Я не люблю этого чувства, я нахожу его мелким, принижающим и глупым. Я его часто испытываю, и нет еще 24 часов, как я должна была выдержать сильную борьбу сама с собой, чтобы оборониться от него в присутствии очень видного политическим деятеля. Я не состою под знаменем никакого вожака и, сохраняя уважение, почтение и удивление ко всем, кто благородно исповедует какую-нибудь религию, я все-таки убеждена, что под небом нет человека, который заслуживает, чтобы пред ним преклоняли колена... Я беседовала с сен-симонистами, с карлистами, с Ламеннэ, с Коэссеном, с представителями умеренного центра, а вчера – с воплощенным Робеспьером. Я нашла у всех этих людей большое количество добродетели, честности, ума и смысла, а тот, который меня всего более взволновал, – тот, чьи идеи мне наиболее ненавистны, личностью которого я наиболее восхищаюсь, – это и есть последний, что доказывает, что легко вводить людей в заблуждение и злоупотреблять дарами Бога, но я клянусь перед Богом, что если крайняя левая достигнет власти, то мне головы не сносить, как и многим другим, ибо я молчать не буду.

Что я замечаю среди этой борьбы сект, занятых возрождением человечества, – это бесполезную трату великодушных чувств и высоких мыслей, стремление к социальным улучшениям и невозможность что-либо сделать в данную минуту, за неимением главы у этого большого сторукого тела, которое раздирает само себя, не зная, за что взяться. Это столкновение не производит пока ничего, кроме шума и пыли. Мы еще не дожили до эпохи, когда оно создаст общества и образует их из исправленных людей... Я хотела бы, чтобы умный и душевный человек принялся за искание истины и по кускам вырвал бы ее у тех, которые ее разорвали и разделили между собой. Я хотела бы, чтобы он побывал во всех сектах, чтобы с ними ознакомиться и судить о них. Я хотела бы, чтобы вместо того, чтобы над ним смеяться за его подвижность и изменчивость, люди выслушали бы его, как самого просвещенного и ревностного жреца будущего... Помяните мое слово, настанет день, когда вы более не будете верить ни в какую религиозную секту, ни в какую политическую партию, ни в какую социальную систему. Вы увидите, что для людей существует лишь возможность улучшения, но подверженная тысячам затруднений... Я сожалею об этих сокровищах добродетели и мужества, которые разъединяются одни от других, и если бы я могла достигнуть того, чтобы соединить вместе производительную силу пяти пар рук, я считала бы, что этого достаточно, особенно принимая во внимание слабость моих собственных рук».

Как мы видим, первое впечатление речей Мишеля – самое неблагоприятное, и корреспондентка Геру совершенно враждебна всякому «духу партии». Влияние Сент-Бёва еще сильно чувствуется в скептическом отношении к возможности внезапного пересоздания человечества и в известного рода эклектизме.

В неизданном письме к Гюставу Папэ Жорж Санд еще более подчеркивает факт своего полного равнодушие к определенным партийным мнениям.

Ноган, 14 апреля 1835.

«Я просила Дютейля написать тебе на днях, потому что я уезжала в Бурж и должна была просить тебя оказать мне маленькую услугу. Я познакомилась с Мишелем, который мне обещал гильотинировать меня при первой возможности, когда настанет республика. Суди сам, что он сделает с тобой; если он гильотинирует меня, которая так же сильна в убеждениях, как Одри в разговоре! Мы отправимся с тобой вместе на площадь Grève и будем острить по дороге...»

17 Апреля она пишет Ипполиту Шатирону:

«Я познакомилась с Мишелем, который мне кажется молодчиной, ладно скроенным на то, чтобы быть народным трибуном. Если будет переворот – я думаю, что он наделает много шума»...

Между тем Мишель, только что прочитавший «Лелию» и «сходивший от нее с ума»,[427] был поражен, узнав, что автор – женщина, и тотчас возгорелся желанием победить эту своеобразную и сильную натуру и обратить ее в своего приверженца. И немедленно после отъезда Жорж Санд из Буржа он написал ей вдогонку в Ноган длинное письмо. Завязалась переписка. Когда Мишель уехал в Париж, Жорж Санд и ее друзья тоже поехали туда, и новые знакомцы ежедневно виделись то в ее квартире на набережной Малакэ, то слушая Мишеля в зале суда, то сопровождая его на его прогулках по Парижу, во время которых либо происходили жаркие споры, либо Мишель ораторствовал, громил существующий порядок, a все с благоговением слушали. Жорж Санд, дабы не слишком бросаться в глаза среди этой шумной компании, вновь облачилась в свой мужской костюм, и этот же костюм помог ей беспрепятственно проникнуть в залу заседания в Люксанбурге 20 мая.[428] В «Истории моей жизни»[429] она говорит об этих днях так:

«С тех пор, что мы с ним вновь были вместе по приезде в Париж, вся моя внешняя жизнь изменилась. Не знаю, насколько волнение, насыщавшее воздух, которым мы все дышали, проникло бы без него на мой чердачок, но с ним оно вторглось туда потоками. Он представил мне своего задушевного друга Жирера (из Невера) и других защитников апрельских обвиняемых, избранных в провинциях, соседних с нашей. Другой его приятель Дежорж (из Арраса)... Планэ, Эммануэль Араго и два или три общие друга дополняли нашу школу»...

В числе лиц, составлявших эту «школу», особенно следует отметить друга Мишеля Шарля Дидье,[430] о котором Жорж Санд много говорит в «Истории моей жизни», которому посвящено X (по первоначальной нумерации VII) «Письмо Путешественника». (В позднейших изданиях «Писем Путешественника» имя Дидье заменено псевдонимом Гербера, и лишь в изданиях, вышедших до 1842 г., оно носит заголовок «А Charles Didier»). Квартира Дидье на rue du Regard, 6 служила как бы сборным пунктом для всех друзей Мишеля и Жорж Санд, которая и во время своих приездов в Париж с 1835 по 1837 г. останавливалась там, и просила друзей своих туда же адресовать ей письма.

«Днем я принимала других своих друзей. Немногие из них знали Эверара, не все разделяли его идеи, но даже и эти часы дня были волнуемы спорами о внешних событиях, и не было возможности не забыть совершенно о себе в том лихорадочном состоянии, в котором все находились, благодаря современными событиям».

Тем не менее, в письмах Жорж Санд все еще слышится легкая не то насмешка, не то презрительная нотка по адресу политиканствующих. Она пишет 23 мая Дютейлю (неизданное, первая часть этого письма относится к г. Дюдевану):

...«Ты знаешь лучше меня, как идет процесс. Моя преданность к Мишелю еще не дошла до того, чтобы я стала читать газеты. Но я его вижу каждый день, что приводит к тому же самому. Его сердце такое же доброе и чувствительное, как его поступки сильны и благородны. Я сожалею за тебя обо всех тех днях, которые мы могли бы провести с ним, Бидо, Жирером, Ланье и др. Я на днях обедала у Листа с Ламеннэ, Барро, Балланшем, Нурри и др. В понедельник я завтракаю у Мишеля с Ламеннэ. Это слияние между людьми, некогда принципиально противоположными и различными по уму и профессиям – явление любопытное и вряд ли когда-либо вновь повторимое. Через несколько дней мы все разъедемся...»

Об этих же собраниях самых несходных, казалось бы, людей Жорж Санд упоминает и в «Истории моей жизни». Она сама подтверждает тут вновь, что Мишель именно лишь внушил ей интерес к разным политическим партиям, тогда как интерес к социальным вопросам уже давно пробудился в ней:

«Предшествовавший месяц (т.е. апрель) я провела в том, что читала Эверара и писала ему. В этот промежуток я видела его и осыпала его вопросами и, чтобы лучше воспользоваться тем коротким временем, которое было у нас, я уже ни о чем больше не спорила. Я попыталась воздвигнуть в своей душе все построение его верований, чтобы убедиться, могу ли я их усвоить с пользой. Всем теперь ясно, что я уже и до того веровала по-республикански и согласно с новыми идеями.

Я приобрела, слушая этого временами действительно вдохновенного человека, то, что испытала сильные волнения, которые, по моему мнению, никогда политика не могла бы мне внушить.

Я всегда равнодушно думала обо всем фактическом. Я смотрела на протекавшие мимо меня тысячи исторических событий, как на мутный и тяжелый поток, и говорила себе: «Этой воды я пить не буду». Очень вероятно, что я и продолжала бы не желать примешивать моей внутренней жизни к этим беспокойным и горьким волнам.

Сент-Бёв, который еще имел на меня влияние в это время, благодаря своим ловким насмешкам и благоразумным предостережениям, смотрел на положительные вещи взором любителя и критика. Критика в его устах была полна привлекательности для наиболее рассудительной и спокойной стороны души. Он очень мило насмехался над тем внезапным слиянием, которое произошло между самыми различными и сошедшимися со всех сторон света умами, которые, по его словам, так перемешались, как если бы все Дантовы круги ада внезапно сдавились в один. Обед, за которым Лист соединил гг. Ламеннэ, Балланша, певца Нурри и меня, казался ему самой фантастической вещью, какую только можно вообразить. Он спрашивал меня, о чем же могли беседовать между собой эти пять лиц. Я ему отвечала, что не знаю; что, вероятно, г. Ламеннэ говорил с г. Балланшем, Лист с Нурри, а я с домашней кошкой»…

Этой милой шуткой Жорж Санд скорее отделывалась от прямого ответа, чем отвечала на вопрос Сент-Бёва, так как она сама принимала, против своего обыкновения, горячее участие в тогдашних спорах и разговорах.

Мишель при всякой встрече с Жорж Санд пользовался случаем, чтобы «убеждать» ее. Она же не только внимательно слушала его, но и возражала ему. Дело в том, что новая знакомая Мишеля далеко не сразу обратилась в его покорную ученицу. Правда, она сразу прониклась безграничным, чисто сыновним уважением и ученическим поклонением к личности талантливого демагога. Когда его посадили в тюрьму, и он захворал, она постоянно посещала его, настояла на том, чтобы к нему прислали доктора, ухаживала за ним, как сестра милосердия.[431]

Но, тем не менее, собственно проповеди Мишеля, его идеи, его крайние мнения встретили в ней далеко не покорную слушательницу. И если история ее личных отношений к Мишелю является как будто радостной встречей заранее ожидаемого праведника и пророка, того близкого по духу незнакомца, пред которым сразу отворяются все двери, которого встречают с распростертыми объятиями, и который в самое короткое время становится и другом, и братом, и учителем, и чем-то еще большим, – то история пресловутого «обращения» является настоящей упорной самообороной Жорж Санд против врага, грозящего столь драгоценной ей индивидуальной свободе, врага беспощадного, вандальски уничтожающего на своем пути все, что дорого художнику, все, что составляет столь же прекрасное и необходимое завоевание человеческого духа, как и те идеи равенства, братства и свободы, во имя которых вел поход свирепый трибун.

И вот, в то время как все письма Жорж Санд 1835-37 гг. к друзьям и родным полны восторженных выражений о Мишеле, как о великой душе, о человеке, которого она почитает и любит действительно как учителя и пророка, о котором она заботится с дочерней нежностью, – в это же время ее пресловутое «Письмо к Эверару» представляет собой нечто совсем иное и чрезвычайно интересное и в психологическом, и в литературном отношении. И мы, отдаленные от этих лет более чем на полстолетие, – мы выносим из чтения этого письма совсем не то, что увидели в нем современники, и что большинство критиков и биографов продолжают исключительно в нем видеть. Это не только не есть «исповедание идей Мишеля», но наоборот, это упорная борьба и самозащита во имя свободы художнической индивидуальности против деспотически-нетерпимых проповедей Мишеля. Мы как бы присутствуем при диалоге, из которого слышим лишь ответы Жорж Санд, ответы по большей части протестующие, но по этим ответам мы можем отлично судить о том, что говорил и утверждал Мишель. Сопоставляя рассказы о Мишеле в «Истории», «Письмо к Эверару» и частные, изданные и неизданный письма Жорж Санд, мы видим, что она была просто очарована Мишелем, как личностью, этим огнем, этой бескорыстной и абсолютной преданностью идее, этой жизнью, из которой все эгоистическое, личное было изгнано и отметено, этой силой духа. Но убеждения Мишеля на первых порах столько же пугали ее, как были ей глубоко антипатичны. Жорж Санд была слишком художник по натуре, слишком индивидуальна и свободолюбива и стояла слишком высоко над той толпой посредственностей, которая так охотно идет за всеми вожаками и витиями, подобными Мишелю. Жорж Санд была испугана не только проповедью насилий, переворотов, покупаемых ценой крови и жизней, но ее пугало и утверждение о необходимости всеобщей нивелировки, о ненужности и даже вреде искусства и художников; ее возмущали аскетически-фанатические речи этого революционного Савонароллы. И потому, с одной стороны мы читаем всевозможные лестные эпитеты, выражения безграничного преклонения пред учителем, и целые страницы протеста смиренного, сознающего себя как бы дерзким и недостойным, но, тем не менее, протеста против учения.

Первая главка «Письма к Эверару» начинается выражениями благодарности за то, что занятый серьезными интересами и «принадлежащей всем людям» великий человек соблаговолил написать своему новому другу тотчас после их свидания. И с первых же строк Жорж Санд возносит Мишеля на пьедестал, но в то же время высказывает далеко не демократические чувства и мысли:

«...Каково твое призвание! Ведь это ремесло свинопаса, ведь это значит быть Аполлоном у Адмета! Что самое худшее для тебя, так это то, что среди твоих стад, в твоих хлевах ты не забываешь, что ты божество, и когда мимо тебя пролетает птичка, ты завидуешь ее полету и тоскуешь о небесах. Отчего не могу я унести тебя с собой на крыльях мимолетного ветра, дать вдохнуть тебе вольный воздух пустынь, открыть тебе тайну поэтов и цыганской вольницы!.. И вот ты занят низменными работами, пригвожден к кресту, прикован, как каторжник, к людскому тщеславию. Иди же, и пусть тот, кто дал тебе в удел силу и страдания, окружит ореолом славы терновый венец, который ты приобретешь ценою свободы, счастья и жизни. Ибо, что касается филантропии, которой вы похваляетесь в своем смирении, вы – реформаторы, то извините, – я в нее не верю. Филантропия создает сестер милосердия. Любовь к славе совсем иное и приводит к иной судьбе. Молчи об этом, о высокий лицемер. Ты сам себя не знаешь, принимая за чувство долга ту роковую и неизбежную наклонность, на которую тебя толкает сознание твоей силы. Что касается меня, то я знаю, ты не из тех, кто соблюдает обязанности, но из тех, кто их предписывает. Ты не любишь людей, ты не брат им, ибо ты им не ровня. Ты – исключение среди них, ибо ты родился царем.

Ах, вот это тебя злит, но, в сущности, ты ведь хорошо знаешь, что есть царское достоинство божественного происхождения. Бог оделил бы людей одинаковым количеством ума и добродетели, если бы Он хотел положить между ними равенство, как ты его понимаешь; но Он создал великих людей, чтобы повелевать над мелкими, как Он создал кедр, чтобы он охранял иссоп. То восторженное, почти деспотическое влияние, которым ты пользуешься здесь, внутри Франции, где все думающее и чувствующее преклоняется пред твоим превосходством – до того, что даже я, самый невоспитанный мальчишка, который когда-либо устраивал веселые каникулы из своей жизни, и я даже принужден ежегодно ездить к тебе на поклонение – скажи, разве это не царская власть? Ваше величество не можете этого отрицать. Государь, фуляр, который вы надеваете вместо парика – корона Аквитании, в ожидании чего-нибудь еще лучшего. Ваша трибуна на воздухе – трон. Галл-Флери – капитан вашей гвардии, Плане – ваш шут, а я, с вашего соизволения, я буду вашим историком. Но, черт возьми, государь, ведите себя хорошенько, ибо чем более ваш смиренный бард ожидает от вас, тем большего он потребует, когда вы достигнете цели, а вы знаете, что его не менее трудно заставить молчать, чем блаженной памяти цирюльника царя Мидаса... Уж не думаете ли вы, что я не признаю ваших прав? О, вот уж нет! Мы никогда об этом не поспорим. Один известный король родился барышником, а ты от рождения царь земли. Я сам, сочинитель метафор, чувствую себя плохо огражденным под зонтиком монархии,[432] но и не хочу сам держать его; я бы плохо за это взялся. Но все троны на свете не стоят, по моему мнению, маленького цветочка на берегу альпийского озера...

Она не верит в то, что люди дороже Провидению, чем полевые цветы, и предпочитает эти последние, – «пусть другие ведут войны и издают законы».

«Ты говоришь, что я никогда не прихожу ни к каким заключениям. Да я и не хлопочу вовсе о том, чтобы прийти к какому-нибудь заключению! Я отправлюсь через три месяца в путь, чтобы написать твое и свое имя на песке Геллеспонта. От них столько же останется на другой день, как от моих книг после моей смерти, а может быть, увы, и от твоих деяний, о Марий, после того как переменное счастье вернет на полях битв счастье Суллам и Наполеонам.

Это не значит, чтобы я был изменником твоему делу. Из всех дел, о которых я, безбородый, не помышляю, это все-таки самое благородное и прекрасное. Я даже не понимаю, чтобы у поэтов было другое дело, ибо если все слова пусты, то все-таки «родина» и «свобода» благозвучны, тогда как «законность» и «послушание» грубы, неблагозвучны и созданы для ушей жандармов. Можно восхвалять храбрый народ, но льстить коронованной голове – это отказаться от человеческого достоинства. А я, я убегаю от людского крика и иду слушать шум потоков... Ваше честолюбие, о люди рока, благородно и великолепно. Из всех погремушек, которыми тешится человечество, вы избрали наименее ребяческую – славу! Ахилл взял меч среди женских украшений, поднесенных ему; а вы выбираете страдания во имя благородных побуждений вместо денег, титулов и мелкого тщеславия, утешающего посредственных людей. О, великодушные безумцы, управляйте хорошенько всеми этими гадкими идиотами и не жалейте на них плетей. А я пока буду воспевать солнце на своей ветке. Когда у вас не будет ничего лучшего – вы станете меня слушать... Прощай, брат мой Эверар, брат и царь не в силу права первородства, а по праву. Я люблю тебя от всего сердца и остаюсь, государь, вашего величества всепокорнейшим и всепреданнейшим слугой...»

Тут, как видит читатель, среди милых шуток, чисто женского кокетства и лестных слов все время звучит одна и та же нота, одна и та же мысль: «я-де преклоняюсь пред твоей личностью, но твое дело кажется мне лишь тщеславием высшего порядка. Ты, честолюбец, гонишься за пустой погремушкой, а я поэт, свободный от всех мелких людских приманок, вдали от людского шума, познал истинное счастье и покой наедине с природой, в служении искусству».

И второе письмо от 15 апреля подтверждает это. Мишель поставил ей 5 вопросов, на которые она и отвечает по очереди. Между прочим, она говорит, что во вчерашнем письме уже ответила на первый вопрос Эверара, о причине его грусти. Ему грустно потому, что «трудиться для славы это императорское призвание и в то же время каторжное ремесло». Правда, она тотчас же спешит утешить своего корреспондента тем, что он, в своей роли страждущего Прометея, «более велик, чем лесные фавны в своей свободе; они свободны, но они ничто, и ты не мог бы быть счастливым на их лад», – но вслед за тем она говорит, что он не может иметь ничего общего и с такими людьми, как поэт-путешественник.

«...Наверное, Марий в Минтурнах не беседовал с мирными наядами. Люди шума, не вступайте своими пыльными и окровавленными ногами в чистые воды, которые журчат для нас. Нам, безобидным мечтателям, принадлежат горные ручьи; нам говорят они о забвении и покое, – условиях нашего счастья, над которым вы смеетесь. Оставьте нам все это, мы вам предоставляем все остальное, лавры и алтари, труды и триумфы... Мой бедный брат, я предпочитаю мой страннический посох твоему скипетру».

Она сожалеет о нем и преклоняется пред ним, ибо он не может не быть тем, кем он сделался, но не таков сам «Путешественник».

«... непригодный ни на что иное, как на то, чтобы говорить с эхом, смотреть на восход луны и сочинять меланхолические или насмешливые песни для поэтических студентов и влюбленных школьников. Я, как уже сказал тебе вчера, привык обращать свою жизнь в каникулы, которые состоят в том, чтобы гоняться за бабочками вдоль изгородей, иногда падать носом в тернии, доставая цветок, который осыпается в руке прежде, чем его понюхаешь, петь заодно с дроздами и засыпать под первой попавшейся ивой, не заботясь о времени и педантах. Самое лучшее, что я могу сделать – это посадить для тебя лавровое дерево в моем саду. При каждом твоем подвиге, о котором мне расскажут, я буду посылать тебе листочек с него, и ты на мгновение вспомнишь о том, кто смеется над всеми идеями, когда представителем их являются педанты, но кто преклоняется пред великим сердцем, в котором живет справедливость...»

И на вопрос «когда же будет заключение, и что, если ты умрешь, не придя ни к какому заключению?» – она смело отвечает:

«...Клянусь честью, пусть умирает маленький Жорж, когда Богу будет угодно; свет не пойдет хуже оттого, что не узнал его образа мыслей. ...Мне вовсе не нужно высказывать какое бы то ни было убеждение. Некоторые лица, прочитавшие мои книги, ошибаются, думая, что своим поведением я на деле исповедую свои убеждения, и что выбор сюжетов моих повестушек – нечто вроде обвинительной речи против некоторых законов... Мои писания, не выводившие никаких заключений, не принесли ни добра, ни зла. Я очень охотно бы вывел из них заключение, если бы я его нашел, но этого пока не случилось, и я недостаточно передовой для того, чтобы сметь сказать свое слово. Я ненавижу педантизм добродетели. Может быть, он и полезен для людей; что касается меня, то я слишком правдив для того, чтобы пытаться лицемерием усмирить те строгости, которые моя нерешительность (смею сказать, смелая и честная) навлекает на меня. Я перенесу всю тяжесть этих строгостей, как бы трудно это мне ни было, пока я не приду к тому внутреннему убеждению, которого жду. Порицаешь ты меня? Я вращаюсь в очень маленьком кругу, и все-таки ты можешь сравнить его, хоть под микроскопом, с тем, в котором ты вращаешься. Разве ты хотел бы для того, чтобы приобрести популярность и славу, притвориться, что исповедуешь мнения, навязанные тебе, – и предъявлять в виде догмата веры то, что является пока еще в виде зародыша в глубине твоего сознания? Я слишком дорожу твоим уважением для того, чтобы не разъяснить тебе свое состояние...»

В третьем письме, от 18 апреля, она опять защищается от его упреков в «социальном атеизме».

«...Ты говоришь, что всякий, кто живет вне учений утилитарных, никогда не может быть ни действительно великим, ни действительно добрым. Ты говоришь, что такое равнодушие преступно, является опасным примером, и что надо, чтобы я из него вышел или же решился на нравственное самоубийство, отрезал бы себе правую руку и не беседовал более с людьми. Ты очень строг, но мне нравится, что ты такой, это в тебе прекрасно и достойно уважения. Ты говоришь еще, что всякая система невмешательства просто извинение подлости или эгоизма, ибо нет никакого человеческого дела, которое не было бы полезно или вредно для человечества. Каково бы ни было мое желание, быть ли любимым, или возбуждать удивление, говоришь ты, я должен делать добро, и делать добро разумно, с размышлением, сознательно, т.е. сделаться благодетелем человечества, филантропом. У меня привычка отвечать софизмами и шутками тем, кто со мной об этом говорит. Но в данном случае дело иное, и я признаю за тобой право произносить великое слово «добродетель», которое едва смею повторять»...

И вслед за тем, выражая опять полнейшее восхищение пред его нравственной личностью, его строгостью к самому себе и аскетическими требованиями, которыми он подчинил себя, «путешественник» высказывает убеждение, что прежде чем пытаться пересоздавать человечество и предписывать законы и перевороты, всякий реформатор, как и всякий человек, должен был бы самого себя пересоздать, быть совершенным, покорить свои эгоистические и грязные побуждения, и тогда уже многое будет достигнуто.

Одним словом, Жорж Санд по своим убеждениям стоит на стороне морально-социальных реформаторов, а не политиков. И потому естественно, что она говорит, что

«понимает, кто такой Мишель, но не понимает его дел. Я вижу механизм этой прекрасной машины для идей, но цена и употребление ее произведений мне непонятны, и я к ним равнодушен.

Она опять утверждает, что так или иначе, в силу первородства или благородства, в силу добродетели или насилия, но все хотят быть выше других, властвовать, повелевать, возбуждать удивление. И вот одни установили

«законы, продиктованные более сильными и ловкими. Те, кто сумел издать законы к своей собственной выгоде, положили начало войны между людьми сопротивляющимися и людьми угнетающими. В свою очередь, сопротивляющееся взялись за оружие и сделались угнетателями по праву силы. Во всем этом где же справедливость? Восстаньте, избранные, божественные люди, придумавшие добродетель! Вы изобрели счастье менее грубое, чем счастье чувственных людей, более честолюбивое, чем счастье храбрых. Вы открыли, что в любви и признательности ваших братьев более наслаждения, чем в обладании всем тем, что они друг у друга оспаривают. И тогда, благоразумно изгнав из вашей жизни все удовольствия, которые делали этих людей похожими между собой, вы благоразумно заклеймили именем порока все, что делало их счастливыми, следовательно, жадными, завистливыми, насмешниками и необщительными. Вы отказались от вашей доли богатства и удовольствий на земле и сделались такими, что уже не возбуждали ни зависти, ни недоверия; вы стали среди них, как благодетельные божества, чтобы просвещать их насчет их собственного блага и преподать им полезные законы. Вы сказали им, что давать – лучше чем обладать, и там, где вы повелевали, стала царствовать справедливость. Какие же софизмы могут бороться с вашим превосходством, о, великие честолюбцы? На свете нет ничего выше вас, ничего драгоценнее, ничего полезнее!..»

Вряд ли самый заведомый противник Мишеля нашел бы аргумент более язвительный и проникнутый большим скептицизмом к побудительным причинам его деятельности, чем тот, который в этих строках приводит Жорж Санд.

«...Я не знаю, – продолжает она, – настанет ли день, когда человек решит окончательно и непогрешимо, что полезно для человека. Я не разбираю в подробностях учение, которое ты исповедуешь; на днях я о нем шутила. Но раз ты меня заставляешь рассуждать (что, – объявляю тебе, – не малая победа твоей силы над моей), то я тебе скажу, что великий закон равенства, как бы он ни казался неприменимым для тех, кто страшится его, и как бы наступление его царствования на земле ни казалось невероятным мне, который смотрю на эти вещи из глубины своей кельи, – это первый и единственный неизменный закон, который во все времена представлялся моему уму нравственным и справедливым. Все научные тонкости, посредством которых достигается формулировка какой-нибудь идеи, совершенно мне чужды. А что касается мер, посредством которых эту идею можно заставить господствовать в мире, то, к сожалению, все они, по-моему, настолько подчинены сомнениям, возражениям, антипатиям и затруднениям со стороны тех, кто берется их приводить в исполнение, что я чувствую, как каменею от скептицизма, едва лишь попробую взглянуть на эти меры и посмотреть, в чем они заключаются. Это не моего ума дело. Я натура поэтическая, а не законодательная, иногда воинственная, но вовсе не парламентская. Меня можно употребить на все, сначала убедив меня, а потом приказав мне, но я не способен изобрести или решать что-либо. Я приму все, что будет хорошо. Итак, требуй моей жизни и богатства, о Римлянин, но оставь мой бедный дух сильфам и нимфам поэзии...»

Она возвращается к своей уже ранее высказанной идее, что людям, желающим предписывать законы, необходимо быть добродетельными в высшем смысле слова; с простых же смертных требуется лишь, так сказать, гражданская честность.

«...Я еще далек от того, что называют республиканскими добродетелями, а что я называю, менее напыщенным слогом, – «достоинствами управляемого субъекта» или гражданина. Я дурно жил, я дурно воспользовался благами, выпавшими мне на долю. Я пренебрегал благотворительностью (добрыми делами). Я проводил мои дни в скуке, безделье, в пустых слезах, в безумной любви, в легкомысленных удовольствиях. Я преклонялся пред идеалами из плоти и крови и допустил, чтобы их опьяняющее дыхание изгладило строгие правила, которые книжная мудрость написала на моем челе в юности. Я дозволил их невинному деспотизму обречь мои дни ребяческим удовольствиям, которые загасили любовь к добру и память о нем, ибо ведь прежде я был честен, знаешь ли ты это, Эверар? Здешние скажут это тебе; это всем известно в нашей стране, но в этом не было заслуги. Я был молод, и роковые любовные страсти еще не проснулись в моей груди. Они в ней заглушили много хорошего, но я знаю, что есть и такое, которое я ничуть не запятнал среди самых больших ошибок моей жизни, и что ничто из остального не потеряно для меня бесповоротно... Я свернул с дороги, был невольником страсти, к которой не питал недоверия, которую считал благородной и святой. Она такова и есть, без сомнения; но я позволил ей или слишком сильно, или слишком мало властвовать надо мною. Мое мужество напрасно возмущалось против нее. Страшная борьба поглотила лучшие годы моей жизни. Все это время я пробыл в стране, чуждой моей душе, в стране изгнания и рабства, откуда я наконец вырвался, израненным, отупевшим от неволи, и таская за собой обрывки разорванной цепи, которая еще режет меня до крови всякий раз, когда я делаю движение, чтобы взглянуть на покинутые далекие берега. Да, я был рабом, пожалей меня, свободный человек, и не удивляйся, что теперь я могу лишь вздыхать о путешествиях, чистом воздухе, лесах и одиночестве... рабство унижает человека и портит. Оно делает его безумным или развращенным, злым, лгуном, мстительным, желчным, в двадцать раз более отвратительным, чем угнетающий его тиран. Это случилось со мною, и в ненависти, которую я к себе почувствовал, я желал смерти с бешенством, во все дни своего падения...»

Эти строчки являются повторением того самого, что Жорж Санд, как мы видели, писала Сент-Бёву. Но вслед за тем она выражает надежду и уверенность в том, что все-таки еще может быть и воздержанной, и доброй, и способной к труду, постоянству, бескорыстию и простоте. Она заключает это письмо внезапным восторженным приветом «Республике, заре справедливости и равенства, божественной утопии, солнцу будущего», можете быть, и химерического. И несмотря на только что высказанные сомнения насчет возможности всеобщего равенства в будущем и насчет того, знают ли единомышленники Мишеля, что может доставить счастье человечеству, тем не менее, Жорж Санд восклицает по адресу республики:

«Если ты снизойдешь к нам ранее предусмотренного времени, ты найдешь меня готовым принять тебя и одетым согласно твоим суровым законам. Друзья мои, учителя, братья, привет вам, моя кровь и хлеб принадлежат вам отныне, в ожидании того, что республика их потребует!..»

Далее она выражает, однако, надежду, что в ожидании этого ей дозволено будет еще постранствовать по зовущим ее к себе горам Швейцарии, и лишь навсегда прощается с «любовью, кумиром своей юности».

Казалось бы, что Мишель окончательно покорил «непокорного школьника» и завербовал его бесповоротно в ряды своих адептов, однако и в последующих письмах все еще слышатся протест и сомнения. То «Путешественник», по поводу своих друзей, к которым Мишель, по-видимому, относился свысока, – говорит о том, как много они сделали для него в дни несчастья, и с чуть скрытой насмешкой прибавляет: «Они веселее тебя; они не облачились во власяницу добродетели»... То восторженное обещание отдать всего себя на служение идеям Мишеля сопровождается разными оговорками, и поэтом высказывается сомнение в возможности «царствия Божьего на земле».

«Ты знаешь... я слишком много жил и ничего не сделал доброго. Нужна ли кому-нибудь моя настоящая или будущая жизнь, лишь бы ее отдали на служение какой-нибудь идеи, а не страсти, на служение истине, а не какому-нибудь человеку, – и я готов подчиниться законам. Но увы, я предупреждаю вас, что способен лишь смело и точно исполнять приказания. Я могу действовать, а не разглагольствовать, ибо я ничего не знаю и ни в чем не убежден. Я могу слушаться, лишь закрыв глаза и заткнув уши, дабы ничего не видеть и не слышать, что бы меня разубеждало. Я могу идти с моими друзьями, как собака, которая видит, что хозяин ее уезжает на корабле, и бросается в воду, чтобы плыть за ним до тех пор, пока не умрет от усталости. Море велико, о друзья, а я слаб! Я гожусь лишь в рядовые, и во мне нет 5 футов росту. Все равно, пигмей принадлежит вам! Я ваш, ибо люблю и уважаю вас. Истина не у людей; царствие Божие не от мира сего. Но поскольку человек может похитить у Божества луч света, который свыше освещает мир – то вы украли его, сыны Прометея, любовники суровой Истины и непоколебимой богини Правосудия. Вперед! Каков бы ни был оттенок вашего знамени, лишь бы ваши полчища были всегда на дороге республиканского будущего; во имя Иисуса, у которого на земле есть лишь один настоящий апостол, во имя Вашингтона и Франклина, которые не смогли сделать много и оставили нам окончание своего подвига, во имя Сен-Симона, сыны которого сразу идут к высокой и страшной задаче (да хранит их Бог!..), лишь бы добро восторжествовало, лишь бы те, кто верит, доказали это... Я лишь бедный рядовой, ведите меня!..»

Но вслед за тем этот скромный рядовой разражается целой филиппикой против своего сурового наставника по поводу его нападок на искусство и художников, и эта глава «Письма к Эверару» чуть не самая лучшая часть его.

...«Не скажешь ли ты мне, на кого ты ополчился со своими декламациями против художников? Кричи на них, сколько угодно, но уважай искусство. О Вандал! Хорош тот суровый сектант, кто хотел бы надеть власяницу и деревянные башмаки на Тальони и употребить руки Листа на то, чтобы вертеть винодельные жернова, а в то же время ложится на землю в слезах при щебетанье крошечной пеночки, и затевает бунт в театре, чтоб не позволить Отелло задушить Малибран. Суровый гражданин желает уничтожить артистов, как социальный нарост, поглощающий слишком много соков, но сударь любит вокальную музыку и помилует певцов. Я надеюсь, что и живописцы найдут одну такую из ваших славных голов, которая понимает живопись и не велит заделывать окна мастерских. А что касается поэтов, то они ваши кузены, и вы не пренебрегаете оборотами их речи и механизмом их периодов, когда желаете произвести впечатление на зевак. Вы у них будете обучаться метафорам и способу пользоваться ими»...

(Кажется, тут можно увидеть даже и намек на ту помощь, которую Жорж Санд оказала Мишелю при писании «письма к обвиняемым»).

«Но скажи мне, – продолжает она, – что вы имеете против художников? …На днях ты их обвинял во всех социальных бедах, ты их называл «разлагающими», ты обвинил их в том, что они размягчают мужество, портят нравы, ослабляют все пружины воли. Твоя декламация осталась неоконченной, а твое обвинение неясным, ибо я не мог воздержаться от глупого желания спорить с тобой. Я лучше сделал бы, если бы выслушал тебя. Ты, вероятно, привел бы мне более серьезный довод, ибо это было единственное выставленное тобою положение, о котором я не размышлял, как оно мне ни антипатично...

Не искусство ли само ты обвиняешь? Оно смеется над тобой и над всеми вами, и над всеми возможными учениями! Попробуйте потушить луч солнца!.. А если ты не искусство хочешь извести, то и не художников. Пока на земле верят в Иисуса Христа – будут священнослужители... точно также, пока будут ревностные руки, будет звучать божественная лира искусства. Кажется, тут просто случайное и частное недовольство сынов юного Рима против сынов старого Вавилона... На днях один из ваших, т.е. из наших, один республиканец, объявил почти серьезно, что я заслуживаю смерти.[433] Черт меня побери, если я понимаю, что это значит. Тем не менее, я этим восхищаюсь и горжусь, как и полагается, и с этого дня не перестаю твердить всем своим друзьям по секрету, что я очень важная политическая и литературная особа, мешающая членам собственной партии своим великим социальным и умственным превосходством!..»

И продолжая то персифлировать, то делая лирические отступления, Жорж Санд шаг за шагом разбивает нападки Мишеля на художников и искусство, и мы сожалеем, что не можем целиком привести всего этого письма, такие это удивительные по красоте языка, такие это сильные и горячие страницы.

«Я тебе надоедаю своим плоским и неисправимым шутовством, – вот я уже и серьезен. Я готов сознаться, что мы все великие софисты. Софизм все захватит, он пробрался даже в ноги танцовщиц Оперы, a Берлиоз переложил его в «Фантастическую Симфонию». К несчастью для древней мудрости, когда ты услышишь похоронный марш Берлиоза,[434] в твоем львином сердце произойдет некое нервное потрясение, и, пожалуй, ты зарычишь, как при смерти Дездемоны, что будет весьма неприятно для меня, твоего спутника, который стремится показываться в хорошеньком галстуке и быть чинным и тихим в зале Консерватории. Самое меньшее, что ты можешь сделать, это сознаться, что эта музыка чуточку получше той, которую нам преподносили в Спарте во времена нашей службы при Ликурге, и ты подумаешь, что Аполлон, недовольный тем, что мы приносим жертвы одной Палладе, сыграл с нами шутку, преподав несколько уроков этому Вавилонцу, дабы он ввел наши души в заблуждение, влияя на нас роковой магнетической силой. Ты спросишь меня, разве так говорят серьезно?.. Я говорю серьезно. Берлиоз – великий композитор, гениальный человек, настоящий художник, и раз уж он мне попался под руку, я не прочь сказать тебе, что такое истинный художник, ибо вижу, что ты об этом понятия не имеешь... Берлиоз – художник, он очень беден, очень смел и очень горд. Может быть, он имеет злодейство думать втайне, что все народы мира не стоят хроматической гаммы, вовремя употребленной, как я имею дерзость предпочитать белый гиацинт короне Франции. Но будь уверен, что можно и с такими безумными мыслями в голове не быть врагом рода человеческого. Ты стоишь за ограничительные законы; Берлиоз за трижды перечеркнутые ноты, я за «луковичные растения»; у всякого свой вкус. Когда придется строить новый град разума, будь уверен, что всякий поможет по мере сил своих: Берлиоз придет с киркой, я с зубочисткой, другие со своими руками и волей. Но в нашем юном Иерусалиме ведь будут, я полагаю, дни счастья и покоя, и тогда будет позволено одним вернуться к фортепьяно, другим копать свои грядки, всякому невинно веселиться по своему вкусу и способностями...

«...Что было бы», – говорит путешественник дальше, – если бы в те минуты, когда сам Эверар восхищается звездами полуночи и безмятежно толкует о неизвестном и бесконечном, – что было бы, если бы он его

«...грубо спросил: К чему это служит? Зачем ломать твою голову и утомлять мозг предположениями? Разве это дает хлеб и башмаки людям? – Ты мне ответил бы: «Это дает святые ощущения и мистический энтузиазм тем, кто в поте лица своего трудится для людей; это научает их надеяться, мечтать о Божестве, набираться бодрости и возвышаться над грязью и несчастьями человеческой жизни посредством, хоть и химерических, но возвышающих и укрепляющих мыслей о будущем»... На колени, Сикамбр, на колени. Настоящие художники непременно тебя поставят на колени. Если б ты знал, что такое эти люди, когда они соблюдают свое евангелие и почитают святость своего апостольского призвания! Таких немного, и я не из них, я признаюсь в этом, к стыду своему»...

И тут из-под пера Жорж Санд выливается та скорбная, много раз цитированная страница, в которой она с горечью и болью рассказывает, как нужда, забота о детях, необходимость работать на сроки заставляли ее писать спешно, не отделывать своих произведений, «насиловать свою Музу, которая мстит за это мрачными, желчными страницами, леденит вдохновение сомнениями и отчаянием». Она вспоминает о недавно виденной драме де Виньи «Чаттертон»[435] и говорит о муках, испытываемых требовательным к себе художником, когда он не может из-за бедности и лишений с достаточным благоговением служить искусству. Ему хочется, как он ни скромен, «верить и надеяться», что он сделает что-нибудь хорошее, но:

«Если часы сочтены, если кредитор ждет у дверей, если ребенок, который лег спать без ужина, напоминает ему его бедность и необходимость кончить до зари, уверяю тебя, он должен принести великую жертву и перенести великое унижение перед самим собой. Он видит, что другие работают тихо, с раздумьем, с любовью; он видит, что они внимательно перечитывают свои страницы, поправляют их, тщательно полируют, рассыпают на них, уже потом, тысячу драгоценных камней, снимают всякую пылинку, и еще сохраняют их у себя, чтобы еще пересмотреть и превзойти само превосходство. А он, несчастный, он сработал лопатой и топором – труд грубый, однообразный, иногда сильный, но всегда неоконченный, спешный, лихорадочный; еще чернила не засохли на бумаге, как уже надо сдавать рукопись, не просмотрев ее, не поправив ошибок... Эти мелочные несчастья заставляют тебя улыбаться и кажутся ребяческими... но есть что-то воистину благородное и святое в этой преданности художника своему искусству, которая заключается в том, чтобы сделать хорошо, ценою богатства, славы и жизни. Убеждение всегда добродетель... Ремесленник отправляет свое ремесло, чтобы увеличить свою прибыль, художник десятки лет чахнет на чердаке над произведением, которое доставило бы ему богатство, но которое он не отдаст, пока не окончит его на совесть. Что значит Энгру богатство и известность? Для него одно одобрение на свете важно – одобрение Рафаэля, тень которого всегда витает над ним. О, святой человек!..»

И таковы же, по ее словам, все истинные художники: Паганини и Делакруа, и Юрган и Бальо[436] – все они думают не о славе, а о своем искусстве, всякий готов стушеваться пред тем, кто является его идеалом. Политические деятели на это неспособны, они все преисполнены честолюбия, желания первенствовать, затмевать других. Лишь немногих «можно назвать художниками, и это для них лучшая похвала».

Итак, Мишель не убедил (и к счастью!) своего собеседника относительно вреда искусства. По-видимому, он не вполне убедил его и в своей теоретической правоте, и даже в последней части «Письма», от 29 апреля, путешественник спрашивает Мишеля и его единомышленников: «А что, коли вы лишь фанатики?»... И пытается найти этому оправдание в том, что даже такой фанатизм, который заставил бы Мишеля без сожаления отправить на эшафот его маленького друга Жоржа,

«прекрасен, и я отдам голову за удовольствие хоть раз в жизни видеть истинного Римлянина, ибо, – прибавляет она дальше, – фанатизм это все-таки нечто. Не всякий тот фанатик, кто хочет быть им, особенно по нашим временам, и я был бы более горд, чем теперь, если бы я хоть немного был безумен на ваш лад»...

Но кажется, что «фанатизм» и «безумие» Мишеля порядочно-таки напугали в то время Жорж Санд, да и немудрено: Мишель употреблял иногда аргументы довольно-таки оригинальные для внушения своих идей, и если не приговорил Жорж Санд к гильотине, то подверг... одиночному заключению. А именно: однажды, когда он должен был, не окончив какого-то своего увещевания, уйти в суд, то просто-напросто взял да и запер Жорж Санд на ключ, дабы она не ушла, «не одумавшись» и не обдумав хорошенько всего ей сказанного. Надо полагать, что такие приемы аргументации несколько испугали Аврору Дюдеван, мало, как мы знаем, склонную переносить чей бы то ни было деспотизм. И она очень серьезно стала подумывать о бегстве. Лист и М-me д'Агу, ее новые друзья, приглашали ее в Швейцарию, – оттуда она мечтала проехать в Константинополь и в Египет. И вот, «Письмо к Эверару» оканчивается полусерьезным, полушутливым признанием, что «путешественник» хочет вновь уехать путешествовать. Он делает и все последние распоряжения:

...«если вы объявите республику в мое отсутствие, берите все, что у меня есть, не церемоньтесь. У меня есть земли – отдайте их тем, у кого их нет; у меня есть сад – пусть там пасутся ваши лошади; у меня есть дом – устройте в нем лазарет для ваших раненых; у меня есть вино – пейте его; у меня есть табак – курите его; у меня есть мои печатные произведения – сделайте из них пыжи для ружей. Во всем моем наследии есть только две вещи, которые мне больно было бы потерять: портрет моей старой бабки и шесть квадратных футов дерна, засаженных кипарисами и розами. Тут почиют она и мой отец. Я ставлю портрет и могилу под охрану республики и попрошу лишь, когда вернусь, в виде возмещения за все убытки, понесенные мною, даровать мне: трубку, перо и чернила, благодаря чему я буду радостно зарабатывать свой хлеб, и остаток дней своих проведу в том, что буду писать, что вы хорошо поступили. А если я не вернусь – вот мое завещание: Я поручаю моего сына своим друзьями, мою дочь – их женам и сестрами, картину и могилу, наследие моих детей, – тебе, главе нашей аквитанской республики, дабы ты был их временным хранителем; мои книги, минералы, гербарии, бабочек – Мальгашу; все трубки – Роллина; мои долги, если окажутся, – Флери, чтобы его приучить к трудолюбию; мое благословение и последний каламбур – тем, кто сделал меня несчастным, дабы они утешились и забыли меня. Тебя я назначаю душеприказчиком. Прощай же, я уезжаю... Прощайте, мои дети... мои друзья... и ты, учитель,[437] прощай, будь благословен за то, что дал мне без смеху посмотреть в лицо великого энтузиаста и склонить пред тобой колена, уезжая. О, зеленая страна цыган – Богемия! Фантастическая родина всех нечестолюбивых и свободных душ, итак, я увижу тебя! Я часто блуждал по твоим горам и летал над верхушками твоих сосен, я помню это отлично, хотя я тогда еще не родился среди людей, и все мое несчастье произошло оттого, что я не мог забыть о тебе, живя здесь»...

Итак, летом 1835 года Жорж Санд мечтала уехать в Швейцарию к Листу и M-me д'Агу, дружба с которыми только что у нее завязалась. Мечты эти сделались действительностью, однако, лишь в следующем году, но мы теперь же должны обратиться к Листу, сыгравшему также важную роль в истории духовного перелома и возрождения Жорж Санд, и вообще в течение своей многолетней дружбы с писательницей оказавшего на нее чрезвычайно глубокое и совершенно еще не оцененное ее критиками и биографами, влияние. Жорж Санд, в течение нескольких лет бывшая дружной с Листом и его приятельницей, графиней Марией д'Агу, и впоследствии лишь разошедшаяся с ней, a вследствие того и с ним, – когда писала свою «Историю», что называется, замолчала этот эпизод своей жизни, ограничившись несколькими самыми беглыми и бесцветными строчками. Поэтому мы в «Истории» совсем не находим указаний на то глубокое влияние, которое эта дружба имела на Жорж Санд. Биографы ее или совсем не останавливаются на нем, или лишь вскользь упоминают об отношениях великой писательницы и гениального пианиста. Многие из них, очевидно, что-то слыхали о сплетне, пущенной некогда Гейне, и боятся касаться этого эпизода. Другие распространяются о дружбе к графине д'Агу, которая была эпизодической и самой поверхностной, и никакого значения иметь не могла. Большинство, руководствуясь, как мы уже много раз повторяли, лишь автобиографией Жорж Санд, просто не подозревают роли Листа в жизни знаменитой романистки. Между тем, если, с одной стороны, изучить биографию Листа и его переписку и переписку Жорж Санд, – а с другой стороны, сочинения Жорж Санд и сочинения Листа, как музыкальные, так и литературные, например, хотя бы внимательно прочесть некоторые программы и предисловия его «симфонических поэм», частью написанных впоследствии, частью же возникших еще в годы этой дружбы, – то всякому станет очевидным взаимное влияние этих двух великих душ. Поэтому мы позволим себе довольно подробно остановиться на внешних событиях и внутренних эволюциях в истории этой дружбы.

Познакомилась Жорж Санд с Листом зимой 1834-35 года.[438] И, право, в этом можно видеть какую-то странную преднамеренность и вмешательство судьбы – познакомил их Альфред де Мюссе, тот, кто был (независимо от романических его отношений к великой писательнице) как бы предварительной ступенью в художественном развитии Жорж Санд. Лист был художником ничуть не менее, если не более Мюссе, и может быть, если бы он был творцом в той же области, что и она, то имел бы лишь то же самое, чисто художественное, значение для ее писательской деятельности. Но Лист был к тому же еще необычайной натурой, всеобъемлющим и гениальным духом, разносторонним, глубоким умом, горячим сердцем. И он как раз явился в истории развития идей Жорж Санд той переходной ступенью, которая, быть может, помогла ей войти и в сферу политических интересов, и социально-философских задач Мишеля и Ламеннэ гораздо легче и незаметнее для нее, чем это было бы, если бы в 1835 году она очутилась лишь лицом к лицу с суровым трибуном и экзальтированным ех-священником, не имея подле себя дружеской опоры в лице родственного ей по духу художника – Листа.

Итак, познакомился он с Жорж Санд через Альфреда де Мюссе, сестре которого, Герминии, давал уроки музыки, и даже посвятил свою вторую Россиниевскую фантазию (op. 3, № 2). Лист неохотно последовал приглашению Мюссе посетить знаменитую писательницу, и, – как это было ранее с самим Мюссе, a впоследствии с Шопеном, – первое впечатление, которое она произвела на гениального пианиста, было неприятное. Лист уже давно зачитывался ее произведениями, но когда вышел «Леоне Леони», являвшийся как бы исповеданием веры романтиков, ибо в нем изображалась беззаветная, торжествующая вопреки разуму и оскорбленному нравственному чувству, стоящая превыше всех законов божеских и человеческих, деспотически-всевластная любовь, та любовь, которая в лице графини д'Агу начинала уже захватывать всю тогдашнюю жизнь молодого музыканта, – тогда Лист еще более прежнего стал увлекаться и восхищаться талантом Жорж Санд. Но когда он провел вечер в скромном салоне писательницы на набережной Малакэ, то сама Жорж Санд, как женщина, ему не понравилась. Как женщина, она ему никогда и впредь не нравилась. Они были слишком сходными натурами, – и это сходство послужило основанием их вскоре возникшей искренней и серьезной дружбе, зато навсегда гарантировало Листа от всякого подобия страсти к Авроре Дюдеван, а ее отношение к нему лишило малейшего намека на то психопатическое обожание, которое Лист привык встречать в течение всей своей жизни со стороны окружавших его дам и девиц. И хотя злоязычный Гейне одно время распространил слух о том, что между Жорж Санд и Листом существуют самые близкие отношения, однако, он же и опроверг (разумеется, на свой бесшабашный манер[439]) этот ложный слух. И когда ревнивый Мюссе, в один из своих дурных дней, в начале 1835 года, поверил какому-то неосторожному слову Бюлоза и сделал по поводу Листа сцену ревности Жорж Санд, то она, тогда еще страстно влюбленная в Мюссе, отвечала, что очень хотела бы влюбиться в Листа и тем хотя бы удержать ускользающую от нее любовь самого Мюссе, но, к сожалению, не может сделать этого, как не может сделать так, чтобы ей нравился шпинат. Она хотела бы есть шпинат, это прекрасное кушанье, но вот, что поделаешь, он ей не нравится... В течение всего своего знакомства Лист и Жорж Санд так и остались друг для друга этим безвкусным шпинатом. Тем глубже и искреннее была их чисто мужская, товарищеская дружба. И немудрено! Трудно было бы представить себе натуры, вкусы, интересы, стремления, убеждения, наклонности, весь склад ума и направление жизни более схожие, чем натуры, стремления и даже факты жизни Жорж Санд и Листа. Мы вкратце расскажем биографию Листа с детства и до этого 1835 года или, вернее, историю его духовного развития и стадии его внутренней жизни с первого пробуждения сознания до дня знакомства с автором «Леоне Леони», и пусть читатель сам судит, насколько все это является повторением тех самых фактов, которые читатель уже знает относительно внутренней жизни и развития самой Жорж Санд.

Франц Лист родился в Райдинге, близ Эйзенштадта, в ночь на 22 октября 1811 г. в семье чиновника, служившего при управлении князя Эстергази и участвовавшего, кроме того, и в знаменитом эйзенштадтском оркестре, капельмейстером которого некогда был Иосиф Гайдн. Очень рано в маленьком Франце сказалось его музыкальное призвание. Почти с первых годов жизни решил он, что должен сделаться таким музыкантом, «как этот» – т.е. как Бетховен, портрет которого составлял лучшее украшение скромной квартирки его отца. Отец его, к счастью, не препятствовал его намерениям, а наоборот, с самого начала серьезно отнесся к его музыкальному дарованию.

Как теоретически, так и практически маленький Франц получил строго систематическое, органически-правильное и исторически-последовательное музыкальное образование и развитие. Зато он не получил никакого правильного воспитания и научного образования: выучился только читать, писать и считать у деревенского дьячка. Да учиться было и некогда: уже с раннего детства, показываемый в качестве «enfant-prodige», он должен был выступать перед публикой, а потом, еще полуребенком, рано лишившись отца и переселившись в Париж, содержать мать, давая уроки музыки и концерты. Он успел только во время концертных своих путешествий почти практически изучить несколько европейских языков, которыми потом владел, как своим родным венгерским. И, несмотря на такое плохое элементарное обучение, он не только сумел потом сам, по личной воле и побуждению, между 17 и 19 годами ознакомиться со всеми знаниями, входящими в так называемый «курс наук», преподаваемый юношеству, но, не останавливаясь, продолжал страстно и упорно учиться и знакомиться и с поэзией, и с философией, и с историей, и с политическими учениями, и с естественными науками, так что, в конце концов, сделался человеком необыкновенно и разносторонне образованным, просто выдающимся по своему философскому образованию.

С детства он был страстно религиозен; одно время хотел, как маленькая Аврора Дюпен, поступить в монастырь или сделаться священником; целые ночи проводил в пламенных молитвах. И в то же самое время он страстно любил музыку и ни за что бы не отказался от своих занятий этим искусством. Поэтому он рано стал мечтать о том, как бы ему соединить призвание музыканта и священника. (Тут мы видим ту готовую почву, на которой так легко могли приняться семена позднейших учений Ламеннэ и сен-симонистов о священном призвании художника, или даже о так называемом жреце-художнике, художнике, долженствовавшем занимать в «государстве будущего» место наряду со священниками).

И опять-таки, как у Авроры Дюпен, его религиозная горячность очень легко перешла в горячую любовь к человечеству. «Его охватило, – говорит его биографша, Лина Раманн,[440] – жгучее сострадание ко всем безутешным и страждущим. С ним, с этим состраданием, пробудился в его сердце великий, всеобъемлющий божественный завет любви и никогда уже не угас».

Но, наряду с проявлениями экзальтированной религиозности, на него находили иногда и периоды сомнений, упадка и апатии. Он был из тех натур, которые развиваются порывами, колебаниями, ломкой и скачками, а не правильно и гармонично. Отец его не понимал этого и, как бабушка Авроры, приходил в отчаяние, видя эти необъяснимые переходы от одного настроения к другому. Между тем, «в этих сменяющихся настроениях лежали задатки тех разнородных интересов, общественных, религиозных и философских, которые высказались лишь впоследствии».

Благодаря своим концертным путешествиям и тому покровительству, которое ему оказали венгерские магнаты, «маленький Лист», как Шопен, был постоянно среди аристократии, баловавшей его, вечно был на коленях у разных графинь и княгинь, или в салонах у герцогинь и даже коронованных особ. Поэтому он с детства всосал тон, манеры и разговоры высшего круга, любовь к изяществу и изящному обращению. И, тем не менее, по убеждениям, симпатиям и стремлениям он был истым демократом, врагом всего условного, всяких привилегий и кастовых предрассудков, и если сочувствовал аристократии, то только так называемой «аристократии духа». Его внешний лоск и любовь к изящному образу жизни ничуть не помешали ему отдаваться всем широким идеями своего времени, стоять за всех униженных и угнетенных, помогать им словом и делом, бороться со всевозможными предрассудками.

В юности он испытал, опять-таки подобно Шопену, давление этих кастовых предрассудков, когда ему приказали даже и не помышлять о любимой и любившей его девушке, – ученице его Каролине де Сен-Крик, – только потому, что она была графиня, а он плебей. Этот удар надолго его сломил и, надо полагать, на многое открыл ему глаза. Подобное почти случилось и с Шопеном (когда графиня Мария Водзинская отказала ему и вышла, по желанию родных, за какого-то нелюбимого ею, но титулованного жениха). Но Шопен покорился своей судьбе, не почувствовав никакой ненависти к аристократическим предрассудкам и самим представителям высшего круга. Не то было с Листом. Во-первых, демократические друзья ревностно возбуждали и поддерживали в нем негодование и враждебное чувство к так называемому свету, к тому высокомерному и бессердечному чванству и всяческим кастовым предрассудкам, благодаря которым Лист должен был навеки потерять любимую девушку, а она – сделаться навсегда несчастной.[441] Личное горькое чувство и озлобление много способствовало тому, что Лист с особенными сочувствием стал относиться к раздававшимся в те годы, – предшествующее июльской революции, – социальным и демократическим учениям, и мало-помалу сделался ревностным сторонником их, тем более, что они соответствовали его собственным религиозно-социальным верованиям. Но, кроме того, враждебное положение, занятое им относительно высшего класса, вскоре перешло в гордость художника, сознающего свою индивидуальную цену, а эта гордость заставила его стремиться к внутреннему самосовершенствованию.

Еще подростком, давая концерты, он начал серьезно задумываться над художественными идеалами и тяготиться ролью виртуоза, потешника публики, чего-то вроде ученой собачки, ибо публике нет дела до искусства, а требуется лишь одно развлечение. В те же годы, мистифицируя невежественных слушателей и преподнося им собственные сочинения под видом сонат Бетховена, или обратно, он научился и глубоко презирать эту публику, этих дилетантов-полузнаек, худших, чем настоящие невежды, которые хоть искренни в своем незнании и ничего о себе не воображают. И вот теперь в нем вдруг пробудилась страстная жажда знаний, и он принялся читать и учиться, как мог, чему мог и у кого мог.

«Он хотел знать, все знать! – говорить его биограф. – Но так как ему не хватало первоначального обучения, и так как жажда знания проявилась разом, как взрыв, то ничто и не могло развиваться в нем правильно. Он постоянно изменял свои чтения, или брался без всякого плана за самые противоположные предметы. Это приводило не раз к путанице. К этому времени и относится часто повторяемый анекдот о том, как однажды, находясь в обществе, где был также и только что переселившийся во Францию и очень известный в ее истории адвокат Кремьё, Лист будто бы обратился к нему с восклицанием: «Господин Кремьё, выучите меня всей французской литературе!» На что этот последний возразил: «Кажется, что в голове этого молодого человека царствует большая путаница». Стремление к знанию, сомнения, пробуждающаяся жизнерадостность направляли его чтения, в которых, как сказано, часто соприкасались противоположные крайности. Светские и религиозные сочинения, серьезнейшие и пустейшие, находили в нем отклик. В хаотическом беспорядке – (совершенно как это было у Авроры Дюпен) – лежали скептические сочинения Монтаня подле защиты христианства Ламеннэ, произведения Вольтера подле Ламартина; к этому надо прибавить статьи Сент-Бёва, Балланша, Руссо, Шатобриана и разных других писателей, из которых большинство имело глубокое значение в историческом и культурном развитии, в религии и поэтической литературе Франции. Где только Лист думал найти свет – туда он и обращался. Ему постоянно казалось, что ему откроется нечто великое и новое (совершенно как и для Жорж Санд). Его душа была полна ожидания. Он часто просиживал до глубокой ночи, читая и добиваясь чего-то, бросаясь то туда, то сюда под влиянием самых противоположных впечатлений, не находя себе покоя».

И как Аврора Дюдеван говорила, что ее «мучит божественное», так и его «мучил таинственный инстинкт», побуждавший его страстно ожидать разрешения темных вопросов бытия. Как во время совместных чтений с Каролиной де Сен-Крик Лист упивался религиозными писателями, так теперь, больной, страждущий после потери навеки любимой девушки, запершийся от людей, неудовлетворенный даже религией, он жадно набросился на писателей конца и середины прошлого века. От «Ренэ» и «Вертера» он обратился к энциклопедистам – и вот в голове его зародились сомнения, которые вскоре разрослись до степени всесокрушающей бури. Это был здоровый протест против его прежнего мистицизма и ультракатолической религиозности, основанной на непоколебимых догматах, слепой и инстинктивной.

«С ненасытимой жадностью поглощал он произведения своих великих современников, – говорит опять Раманн. – Он хватался за них, проглатывал их и точно вычитывал самую душу писателя. Он читал лексиконы точно так же неутомимо и ненасытно, как произведения поэтов, в течение четырех следующих один за другим часов изучал он Буаста и Ламартина с такой же пытливостью, как и напряжением. И затем, когда он полагал, что проник в мысль автора, то шел к нему, чтобы выспросить у него откровенное разъяснение его идей»...

Разразившаяся польская революция окончательно разбудила его мысль, заставила стряхнуть с себя последние остатки детства, забыть о болезни, о разочарованиях и сразу возмужать телом и духом. «C'est le canon qui l'a guéri» – часто говаривала его мать. В нем пробудилась неудержимая жажда деятельности, горячая венгерская кровь закипела – и казалось, что вот-вот, и он устремится на баррикады, чтобы «сражаться за страждущее, угнетенное человечество, за народ, народные права, за свободу – и даже, быть может, умереть за нее!». Мать едва удержала его от участия в июльских делах. А может быть, и сам он слишком хорошо, хоть и инстинктивно, почувствовал, что дело художника – не проливать кровь, а иным путем сражаться за человеческие права. И вот он задумывает написать «Революционную Симфонию», которая является как бы воплощением волновавших его тогда чувств и отражением его юношеского увлечения тогдашним героическим временем. Но только как натура глубокая и глубоко человечная, Лист хотел изобразить и олицетворить в этом произведении не гром пушек, не шум борьбы, не картину ужасной гражданской войны, a те глубокие идеи и всеобъемлющие чувства, которые являлись побудительными причинами и основаниями всех великих народных движений в европейской истории и последовательными стадиями, в которых выразилась «великая христианская идея человечности и свободы». Таким образом, он взял и 3 основные темы или мотива для своего музыкального произведения: гуситскую песнь 15 столетия, из времен Яна Жижки, олицетворявшую собою героизм, мужество и славянство; во-вторых, германский хорал «Eine feste Burg ist unser Gott» – «мелодию, подобную расплавленному металлу, жгучему и полному скрытой твердости, вечный памятник сильной веры и верности вопреки гонениям и страданиям за веру» – т.е. олицетворявший собою «силу убеждения». Третьей темой была марсельеза, олицетворявшая стремление к свободе и элемент романский.

Лист ревностно принялся за работу, но реакция, вскоре наступившая после первых месяцев, полных надежд, охладила его пыл. Симфония так и осталась неоконченной в его портфеле. Сохранилась лишь обработанная для симфонии марсельеза, да вся первая оконченная часть симфонии, или ее пролог, явившийся впоследствии в свет под именем «Héroide funèbre. Пусть не удивляется читатель тому, что мы так подробно останавливаемся на этом музыкальном произведении Листа, которое, казалось бы, не подлежит области нашей литературной критики, но все, что мы тут привели, как читатель вскоре сам увидит, имело несомненное значение для Жорж Санд, а потому и является необходимой подробностью нашего исследования.

Едва успокоившись от пережитых в 1831 году сильных ощущений и потрясений, Лист еще более прежнего принялся за самообразование. Знакомство в этом году с Паганини, как с артистом, так и человеком, заставило его окончательно сознать, что немыслимо быть великим художником, не будучи, прежде всего, и большим человеком, что художественное развитие немыслимо без общечеловеческого, ибо, или и потому. Génie oblige. И вследствие этого ревностнее прежнего продолжал он читать, учиться и следить за всем, что появлялось нового на свет, будь то новое учение, художественное произведение, автор, проповедник или знаменитый актер.

«Он хотел все знать, со всем ознакомиться. Концертный зал, живопись, скульптура, ежедневная пресса, ораторская трибуна, кафедра, церковь одинаково привлекали его (совершенно как в те же годы и Жорж Санд). Сегодня тут, завтра там, – везде старался он утолить ту жажду, которая одолевала его».

Около этого времени познакомился он с сен-симонистами. Сначала он попал к ним столько же из любопытства, сколько из любознательности, – но вскоре до того увлекся их учением, что серьезно подумывал сделаться настоящим членом их общины. Тогда еще не проявились уродливые крайности сен-симонизма, Анфантен еще не издавал своих пресловутых прокламаций – и потому Лист мог свободно познакомиться с учением самого Сен-Симона в его чистом виде. А основные положения его были таковы, что трудно было бы придумать что-либо более подходящее для Листа. Это были: во-первых, «практическое проведение в жизнь основного христианского учения – завета всеобщей любви к людям;[442] во-вторых, взгляды на искусство и то положение, которое по сен-симонистскому учению занимали художники по отношению к религии и культурным задачам».[443] Религиозные и художественные доктрины сен-симонистов затрагивали самые глубочайшие верования и чувства Листа, и потому понятно то увлечение, с которым он отнесся к этому новому исповеданию веры и к проповеди наступления царства Божьего на земле, в виде «государства будущего», где законом будет всеобщая братская любовь, «где все соединятся в единой вере, едином учении, едином Боге, где все будут за одного и один за всех»,[444] где будет правильно и равномерно распределен труд и богатство, где никто не будет страдать от бедности, гнета и невежества. Искусства же должны быть именно первейшими и высочайшими пособиями в деле насаждения и поддержания этого нового общественного порядка, так как служат к развитию любовных, человечных и благородных сторон души. Искусство и религия – согласно философскому определению сен-симонистов – поддерживают чувство красоты; догматы и наука – сохраняют истину; обряды и промышленность являются олицетворением полезного. Все искусства, вместе с тем, разделялись на три группы: к истине (догматам) относились поэзия и музыка; искусствами, относившимися к религии, были все словесные искусства; искусства образные, наконец, относились к обрядам. Поэзия и музыка потому относились к истине, что «их вдохновенный полет таинственно захватывает основные чувства и мысли о вечном и вливает в человеческую душу луч мировой гармонии».[445] Очевидно, что для сен-симонистов искусство было лишь средством, а не целью само по себе. Оно служило лишь высшим интересам души, ее развитию и интересам религиозным. Немудрено, что в «государстве будущего» художники должны были быть сопричислены к священнослужителям, которым вообще принадлежала роль высших законодателей, воспитателей, руководителей и вождей всего человечества. «Художник-жрец являлся государственным уполномоченным, который полетом и глубиною своих мыслей, своих мелодий, картин и скульптурных произведений должен возбуждать, питать и создавать симпатии к высокому и прекрасному».[446]

Все это совпадало с испытанными Листом ощущениями, когда его молитвенное настроение искало выражения в музыке, или, наоборот, музыка уносила куда-то ввысь. И теперь он это вспомнил и преисполнился «неугасимого чувства своего предопределенного художнического призвания». Теперь он уже хотел быть не священником, как прежде, а жрецом сен-симонистов, и свое искусство отдать на служение тому «посредничеству», которое в образе прекрасного пробуждает живее всего чувство божественного и соединяет с Вечным.

Неизвестно, что удержало Листа от активного участия в сен-симонизме. Очень может быть, что ему помешали начинавшиеся в среде общества разногласия, борьба между Базаром и Анфантеном. Как бы то ни было, – он никогда не вступил в ряды его, хотя и присутствовал на их собраниях и даже был у них в тот вечер, когда Анфантен ожидал появления «femme révélatrice»... и не дождался.

Известные уклонения сен-симонизма и завиральные идеи о réhabilitation de la chair не коснулись Листа, но религиозные и художественные принципы легли в основание его художественных воззрений, и он неукоснительно проводил их в течение всей своей жизни, тем более, что утверждению его в этих воззрениях способствовала завязавшаяся у него дружба с Ламеннэ.

Фелисите де Ламеннэ (вначале он писал свою фамилию de la Mennais, под конец жизни, согласно с республиканскими привычками, стал писать Lamennais), известный религиозный реформатор и проповедник и один из талантливейших писателей нашего века, родился в 1782 г. в Сен-Мало в богатой семье корабельщика, разорившегося после революции. После домашнего воспитания поступил вместе с братом в семинарию, и с ним же вместе принял духовное звание, правда с большими колебаниями и сомнениями, но затем горячо принял к сердцу свое священническое призвание и посвятил все свои силы проповеди и поддержанию христианского учения в его чистейшем смысле. Сначала он прославился своими нападками на философов, революцию и Наполеона, считался в рядах правоверных защитников церкви и государства, потом сделался их врагом. Дважды его призывали в Рим для объяснений – после того, как сначала чуть не сделали кардиналом, считая его истинным оплотом курии; дважды он подвергся осуждению того самого папства, которое хотел поддержать, и должен был публично отречься от своих мнений. Мало-помалу, однако, он в своей газете «Avenir», основанной им вместе с единомышленниками и друзьями: гр. де Монталамбером и аббатами Лакордером и Жербе, так далеко отошел от своих прежних убеждений и писаний, что не только навлек на себя совершенное осуждение римской церкви, не только разошелся со своим братом и этими друзьями, но и сам сознал свое коренное разногласие с католицизмом. Выход в свет его книги «Paroles d'un Croyant» заслужил ему отлучение от церкви. Он, однако, продолжал себя считать служителем Бога и продолжал совершать обедню, вследствие чего был окончательно предан анафеме. Позднее он был одним из передовых деятелей и вождей социально-республиканского движения в царствование Луи-Филиппа, принимал участие в Национальном Собрании 1848 г. и до конца жизни оставался неустанным проповедником социального христианства и борцом за свободу совести. Он был одарен необыкновенным поэтическим талантом, мрачным и страстным красноречием пророка, упорством фанатика и непоколебимостью сектанта. Один из писавших о нем близоруких биографов, думая сказать нечто уничтожающе-язвительное, нечаянно сделал следующую его характеристику: «Как все еретики, он обладал железным умом, непоколебимой душей, безумной гордостью. В 15 веке он скорее взошел бы на костер вместе с Яном Гусом, чем сознался бы в своих заблуждениях»... В 19 веке его действительно не сожгли, но читая жизнеописание этого мученика за свою веру, невольно скажешь себе, что во все века страдания, унижения, бедность, отступничество и трагическое непонимание со стороны ближайших друзей и учеников – вот удел всех провозвестников нового учения, вот чаша, которую всем им приходится испить до дна. Ламеннэ умер в 1854, до последней минуты оставаясь верным своей совести и вере. Похороны его произошли со всевозможными стеснениями со стороны наполеоновской полиции, но похоронили его все-таки согласно его воле – в общей могиле бедняков.

В то время, как Лист и Жорж Санд познакомились с Ламеннэ, он был не поборником католицизма, а уже смело и бескорыстно порвал со своей былой славой, но и по-новому был не менее славен как автор «Paroles d'un Croyant», выдержавших до 100 изданий и переведенных на все европейские языки. Но напрасно все биографы и критики Ламеннэ усматривают в этой эволюции «перелом», переход к диаметрально противоположным против прежнего взглядам, даже «измену» прежним убеждениям, a более недружелюбные или менее добросовестные писатели даже пытаются намекнуть, что все это-де произошло из-за сатанинской гордости этого отступника, из-за того, что его не сделали кардиналом и т. п. Между тем, «Paroles d'un Croyant» были лишь стадией органически-последовательного развития одной и той же идеи. Ламеннэ начал с борьбы против революции, Империи и Наполеона, явлений, совершенно враждебных, – по мнению фанатически ревностного апостола христианства, каким был всегда Ламеннэ, – самому духу этого божественного учения. На этой ступени он написал «Réflexions sur l'état de l'église en France pendant le XVIII siècle et sur sa situation actuelle» (1808 г.) и знаменитый «Essai sur l'indifférence en matière de religion» (1817-1823 г.). Он надеялся, что Реставрация вернет власть и значение церкви, как единственной и естественной в христианском обществе владычицы. Надежды его не оправдались. Он попытался пробудить энергию и жизненность в дремавшей католической церкви и мечтал повлиять на то, чтобы ее духовное значение, как в первые и славные времена христианства, восторжествовало над всеми земными властями. Он восставал против автономии галликанской церкви, так как в самом существовании ее видел нарушение принципа единства правоверной церкви. («De la religion considérée dans ses rapports avec l'orde politique et civil», 1826 г.). Он попытался указать римской курии на ее ошибки и заблуждения и советовал, вняв требованиям времени, не быть религией власть имущих, но религией всех. Его требования и советы подверглись осуждению. Кроме того, путешествие в Рим открыло ему глаза на то, что между папством и христианством не было ничего общего. Одно было учреждением чисто человеческим, государственным, другое – этическим и божественным. Одно противоречило другому. («Affaires de Rome», 1836). Апостол христианства стал на сторону христианства; апостол евангельской любви к ближнему стал против церкви, проповедующей угнетение, насилия и возмездия; – и церковь отреклась от него (1832 г.). Но он не принял своего отлучения. Он строже смотрел на свое священническое призвание, чем князья церкви. Он уже раньше провозглашал, что служители алтаря не должны пользоваться благами земными, ни получать субсидий от государства, а жить в бедности – и тем давно навлек на себя вражду высшего духовенства. Теперь он продолжал считать себя священником, продолжал во имя Божьего проповедовать братство, свободу всех людей, любовь к ближнему. Более того, он требовал абсолютного исполнения евангельских предписаний о том, чтобы никто не считал себя господином, не судил других, не подымал оружия на брата своего. Одним словом, отвергал все государственные учреждения, якобы мешающие, по мнению Ламеннэ, торжеству самого духа христианского учения («Paroles d'un Croyant», 1832 г., «Livre du Peuple», 1837 г., «Une voix de prison»). Таким образом, он стал близко и к учению сен-симонистов, и к демократическим и революционным учениям 30-х годов («De l'esclavage moderne», 1840 г., «Le pays et le gouvernement», 1840, «Amschaspands et Darvands», 1843) – расходясь с ними абсолютно лишь по женскому вопросу. Он был совершенно враждебен женской эмансипации, презирал женщин и признавал правильным, чтобы женщина находилась в подчинении мужчины, сходясь в этом во взглядах с ап. Павлом («Discussions critiques et pensées diverses», 1841 г.). Но во всем остальном он далеко опередил свое время, проповедуя отчасти то, что теперь вошло в практику и намерения самой осудившей его церкви – вроде христианского социализма Льва XIII – отчасти являясь, почти буквально, предшественником Льва Толстого. Есть страницы «Paroles d'un Croyant», которые почти до полного тождества сходны с писаниями Толстого самого последнего времени.[447] Также сходны с писаниями Толстого перевод Евангелия, сделанный Ламеннэ, и этюд «De la société première et de ses lois, ou de la religion». Hо ни в одном своем сочинении Ламеннэ так явно не выказывается адептом сен-симонизма и, надо полагать, ни одно из его сочинений не повлияло так сильно на развитие и уяснение художественных идеалов Листа и Жорж Санд, как его «Опыт Философии», вышедший в 1840 г.,[448] положения которой, однако, конечно слагались в душе автора мало-помалу, а потому и неудивительно, если они часто служили темами и излагались Ламеннэ в беседах его с Листом еще около первой половины тридцатых годов. Положения эти сводятся к следующему:

Мир есть конечное, видимое проявление бесконечного Прекрасного. Бесконечное Прекрасное есть форма или воплощение бесконечного Истинного. В неодушевленной природе замечается лишь сродство между предметами. В мире животных уже замечается другая степень – инстинкт. Человек, руководимый в своей первоначальной жизни и инстинктом, руководствуется главным образом уже разумом, сознанием, которое и дает ему первое видение Истины, предчувствие ее. Сначала человек, как и животные, получает только внешние, чувственные впечатления, потом, наблюдая феномены внешнего мира, мало-помалу от понимания их переходит к созерцанию и пониманию Прекрасного. Через понимание Прекрасного мало-помалу он приближается к постижению Истинного, стремится к слиянию с Высшим Существом, с Богом, как все в мироздании стремится к высшему совершенству, к единству, к слиянию с Ним.

«Если человек воспринимает свет физический посредством чувств, общих ему и животным, то он воспринимает еще внутренне чистый свет, свидетельствующий о вещах, недостижимых для органов чувств, свет сущий, тождественный с Глаголом, с вечным Словом, и в этом свете он постигает Бога, а в Боге – неизменное, необходимое, Истинное, вечные идеи и причины».[449]

Согласно с этими тремя степенями развития его духа, деятельность человека направлена на три цели: 1) воздействие на внешний мир – подчинение природы и ее сил своей воле, своему духу, то, что Ламеннэ называет одним словом l'Industrie; отсюда все промыслы, изобретения и открытия, которым нет числа и границы в будущем, ибо конечная цель этой человеческой деятельности, направляемой его духом, которому нет границы и предела, – подчинение всех сил природы, освобождение человека от всех них, все большее покорение времени, пространства и материи, покорение природы до полного единства с человеком.

«Таким образом, посредством «промышленности», посредством власти, которую человек приобретает над Природой, он делает ее как бы распространением собственного своего организма».[450]

«Но если бы человек развивался лишь в сторону полезного, то он отличался бы от животных лишь превосходством своих инстинктов, и не был бы способен к совершенствованию, ибо даже в этой области прогресс, поскольку он бесконечен, зависит от разума, и без него оказывался бы роковым образом заключенным, как у низших существ, в границы общие всему виду и непреходимые для единичного индивида. Лишь сознанию человек обязан тем преимуществом, что может беспрестанно совершенствоваться, точно так же, как могущество его над природой все увеличивается».[451]

«Совершенно поглощенный ею, он не мог бы воздействовать на нее, покорять ее своей власти и обуздывать, если бы не возвышался над нею даром сознания. И так как там, где оно отсутствует, все имеет необходимые и определенные границы, а там, где разум имеется, – эти границы исчезают, то он имеет естественным образом прямое отношение к бесконечности. Разум по своей коренной сущности есть способность постигать Истинное, или необходимое, неизменное, абсолютное, т.е. постигать Бога и идеи в Нем. Как только пробуждается разум, – он порождает новые потребности, а потому открывает человеку новую сферу деятельности. Но Истинное может быть постигаемо или непосредственно, само в себе, или сквозь покров внешних предметов или чувственной формы, которая в пространстве и времени олицетворяет собой идею, тип, вечный образец того, что есть. Истинное, постигаемое таким образом, называется Прекрасным, а Прекрасное есть воплощение Истинного в осязательной, чувственной форме. Как только оно открывается человеку, он соединяется с ним любовью и старается воссоздать его в своих произведениях, воплотить в них тот божественный образец, который он созерцает внутренним оком. Вот Искусство, и человеческое Искусство лишь отражение того, что может назваться искусством самого Божества».[452]

Таким образом, вторая сфера деятельности человека – деятельность созидающая, соответствующая чувству, имеющая своим прототипом деятельность самого Творца, – Искусство. Искусство, как подражание деятельности Творца, должно, как мы видели, в творении воплощать истинное в прекрасном, оно не может и не должно давать абстрактной, чистой истины, но всегда в конкретно прекрасной, живой форме. Точно также никакая форма, не являющаяся воплощением высшей, истинной мысли, не есть настоящее искусство, а лишь безжизненное подражание ему, мертвая буква без духа. Оттого искусство для искусства не имеет права на существование «Искусство для искусства, следовательно, бессмыслица. Совершенствование того существа, чей прогресс оно знаменует, есть цель его».[453] Искусство для искусства не имеет права на название искусства, а главное, не имеет в себе смысла и силы жизни, – умирает, как пустоцвет, не оставляя по себе никакого следа. Только искусство, стоящее на высоте современных ему верований, понятий, идей и завоеваний человеческого духа, проникнутое ими, одним словом, являющееся воплощением Истины, поскольку она открыта данной эпохе, – есть настоящее искусство. Поэтому искусство должно служить выражению лучших, высших стремлений своей эпохи. Но искусство точно также никогда не может спускаться до простой проповеди, простого изложения этих идей, не в форме прекрасного. Однако, идеи и их чисто умственные отношения не суть область искусства. Искусство, правда, должно содержать идею, но идею, ставшую осязательной для чувств.[454] Это не его сфера. Как воздействие человека на природу, в зависимости от бесконечного прогресса человеческого духа, не имеет границ, a вечно увеличивается, идет вперед, так и искусство не имеет пределов и границ, a вечно идет и должно идти вперед, соответствуя большему развитию человечества, и удерживать его или стараться втиснуть в формы прошлого – совершенный абсурд, немыслимо. Форма без духа остается мертвой, потому неудачны все попытки вернуться к старым формами, когда дух, создавший их некогда, уже отжил свое время, умер, а верования и идеи, вдохновлявшие их творцов, остались позади, в пыли веков. Конечная цель Искусства – воплощение абсолютно Прекрасного, – находится в бесконечно далеком будущем. Через это лишь человек дойдет до возможности понимания и абсолютно Истинного, или до слияния и единения с Высшим Существом. Но и теперь, в ограниченной сфере конечного прекрасного, человек уже имеет и проблески Истинного, и с каждым новыми шагом завоевывает и тут себе все больше и больше.

Эта третья сфера его деятельности – деятельность, направленная к постижению причин и сущности вещей и чистой Истины, или деятельность ума – есть Наука. Когда в этой сфере человечество дойдет до конца – весь тот эволюционный круг, к которому стремится все живущее, все мироздание, завершится и наступит полное и абсолютное единение с Сущим, бесконечное Единство.

Из этих общих положений выводятся и соответствующие применения. Во-первых и прежде всего, вместо того, чтобы считать труд наказанием за первородный грех, он является причиной и необходимым условием всякого прогресса,

«ибо труд – это само действие, это среди всей совокупности всевозможных существ постоянное упражнение внешней энергии, благодаря которой они суть. Труд – это жизнь и прогресс жизни, и сам Бог, среди своего непостижимого единства, проявляется во всем, в чем Он есть, – неустанной работой».[455]

Отсюда также необходимость и для науки объединить все свои завоевания и привести их в систему – что одно может поставить ее на должную ей высоту и сделать ее не рядом бесполезных знаний, не бесплодными упражнениями ума, – a светом человечества (По этому поводу Ламеннэ высказывает, с одной стороны, мысли, легшие потом в основу классификации наук Конта, а с другой – почти буквально предъявляет те же требования и запросы науке, которые в наше время высказывает Толстой). В третьих, отсюда и строжайшие требования, которые Ламеннэ предъявляет к художникам.

«В наши дни, – говорит он, – художники могут идти лишь двумя путями. Они могут, замкнувшись в самих себя, индивидуализировать искусство, высказывая, так сказать, самих себя. Но что такое один человек в человечестве? Что такое его личная мысль, чувства, впечатления? Уединиться таким образом, – это отказаться от великих вдохновений, отказаться возбуждать всеобщие и глубокие сочувствия, говорить везде понятным языком; и тогда это зараз и отклонять искусство от его цели, суживать его, часто делать его фальшивым, и осудить себя на верное забвение, ибо все остающееся имеет более широкие основания. Или же художники могут, опустившись в самые недра общества, вбирать всю жизнь, которая там бьется, разливать ее в своих произведениях, которые она оживит, как дух Божий оживляет и наполняет мир. Старый мир рассыпается, старые учения гаснут, но среди смутной работы, среди кажущегося беспорядка брезжат новые учения, образуется новый мир, религия будущего бросает свои первые лучи на род человеческий, находящийся в ожидании, и на его грядущие судьбы. Художник должен быть пророком их»...[456]

Мы изложили, насколько могли, идеи Ламеннэ, легшие в основу его «Опыта философии», и в самых кратких чертах передали историю его духовной эволюции от первых шагов его деятельности и до смерти, – чтобы уже не возвращаться более к этому предмету и позднее, при разборе произведений самой Жорж Санд, в которых эти идеи всего яснее слышатся, не разбирать их и не пересказывать их отрывочно, а ограничиваться лишь указанием на происхождение или на первоначального автора их. Кроме того, мы намеренно о личности и учении Ламеннэ говорим одновременно с рассказом о последовательном развитии художественных и общественных идеалов Листа, ибо, во-первых, Ламеннэ и познакомился с Жорж Санд через Листа, а во-вторых, Лист же, в 1835 году бывший уже другом и последователем Ламеннэ и хорошо посвященный в его доктрину, был тем, кто и Жорж Санд подготовил к полному и глубокому восприятию ее. Итак, позволяем себе возвратиться к роли Ламеннэ в жизни самого Листа.

Как мы видели, Лист нашел в Ламеннэ понимание, поддержку и сочувствие к самым задушевным своим стремлениям и убеждениям. Страстная и глубокая религиозность этого бывшего защитника католицизма и государственности, сделавшегося их непримиримым врагом, религиозность слишком глубокая и широкая для того, чтобы уместится в рамки какой бы то ни было догматической религии; неподкупность; смелая, доходившая до самопожертвования и самоотречения защита своих убеждений и борьба против казавшихся ему вредными учреждений; горячее сочувствие всем демократическим идеям; истинно христианские чувства и стремления; строгие требования, предъявляемые во имя этих стремлений к искусству и художникам; наконец, огненное, мрачное красноречие, – все это совершенно покорило и очаровало Листа. С другой стороны, сходство их убеждений и стремлений скоро сблизило молодого пианиста со старым аббатом, и отношения их приняли оттенок сыновней почтительности и отеческой нежности. Ламеннэ окончательно способствовал выяснению художественных, социальных и религиозных воззрений Листа и помог им принять то определенное, идеалистически-христианское направление, которое они навсегда сохранили. Ламеннэ помог и совершенному освобождению Листа от церковной догматики и церковной иерархии.

«Он впервые разъяснил Листу разницу между религией и церковью, – говорит Лина Раманн. – Сознание, что эти два предмета, хотя и соприкасающееся, как содержание и форма, тем не менее, являются двумя понятиями, да и на практике могут оказаться совершенно противоположными, пробудилось в нем. Еще яснее сделалось ему это, когда на Ламеннэ, этого верующего католика, обрушилось отлучение римской церкви. Все симпатии Листа оказались на стороне его отеческого друга и, как и этот последний, он с разочарованием отвернулся от церкви».

И в его сочинениях (например, во втором томе, в статье «Zur Stellung der Künstler») можно найти страстные и исполненные горечи и гнева нападки на католическую церковь, соперничающие с дантовскими филиппиками. Вообще Ламеннэ дал как бы «свое благословение той внутренней свободе, которую Лист и навсегда сохранил относительно всевозможных властей».

Практическое свое выражение идеи сен-симонистов и дружба с Ламеннэ нашли в ряде литературных статей Листа по вопросу о музыкальном образовании масс, о необходимости устраивать для народа разные хоровые общества, общедоступные концерты и т. д. Точно также Лист совершенно разделял взгляды, развитые впоследствии Ламеннэ в Esqisse d'une Philosphie, а в те годы лишь устно обсуждавшиеся в их беседах. А именно, Лист навсегда остался верен взгляду на свое художественное призвание, как на священное, относился впредь к своему искусству не как к средству прославиться, блеснуть, позабавить публику (что ему приходилось делать в годы своих концертных путешествий в юности), – а как к средству служить высшим задачам человечества. Мало того, он, кажется, первый из артистов стал и практически помогать неимущим и страждущим, отдавая им сборы со своих концертов. Так, он в 1837 году дал в Лионе концерт в пользу голодавших рабочих, пострадавших от стачки. Еще ранее он выразил свое сочувствие лионцам, жестоко поплатившимся за свое возмущение в 1834 году, тем, что написал фортепианную пьесу «Лион», эпиграфом к которой взят лозунг тогдашних социалистов:

«Vivre en travailant,

Mourir en combattant»

и которая посвящена «à M-r F... de L»..., т.е. «Господину Фелисите де Ламеннэ», и является как бы символическим скреплением их дружественного союза на почве их социальных симпатий.

Таким образом, приблизительно около 1835 г. для Листа окончился период подготовки, ломки и брожения и началось сознательное служение своему искусству и жизнь, согласованная с его требованиями. Но почти одновременно в его жизнь вторглась страсть, явившаяся во многом помехой и затруднением для спокойного следования по намеченному пути. Страсть эта явилась в образе златокудрой, голубоокой, идеально прекрасной, воздушной и стройной, умной, образованной, и во всех отношениях обаятельной «Дианы парижских салонов» – графини Марии д'Агу, урожденной де Флавиньи. Полунемка, полуфранцуженка, – так как мать ее была дочерью франкфуртского банкира Бетмана, а отец сыном французского эмигранта, – получившая прекрасное образование и воспитание, начитанная, владевшая несколькими языками, прелестная графиня Мария вышла замуж без любви за представителя старого режима графа д'Агу, вполне приличного и порядочного господина, с которым она, однако, скучала, и вскоре стала искать развлечений. Пресытившись светскими успехами и победами, она стала искать чего-нибудь иного, более занятного, увлекалась разными модными идеями и учениями, но более людьми, и, встретив юного Листа, страстно в него влюбилась. Несмотря на то, что Лист платил ей взаимностью, он и не воображал вовсе смущать семейный покой графини. Но Мария д'Агу думала иначе. Было ли это искренним порывом с ее стороны, или одним из проявлений вечно тяготевшего над ней желания играть необыкновенную роль, выделяться, – только в один прекрасный день она бросила мужа, детей и изобразила из себя Жюльету, «все покинувшую ради Леоне Леони». Несмотря на все просьбы Листа и на увещания Ламеннэ, она уехала в Швейцарию к музыкальному другу, а ему ничего не осталось делать, как встретить ее, ибо ведь «жертва», которую ему принесли, требовала и соответственного поведения с его стороны.

Мы не вполне придаем веру всему тому, что говорится о графине д'Агу в биографии Листа, написанной г-жей Раманн. Ибо, во-первых, все, что касается этой романической истории, написано со слов уже аббата Листа, которому приходилось поневоле в строгих выражениях отзываться о греховных увлечениях своей юности. Во-вторых, это говорилось со слов поклонника другой высокопоставленной приятельницы, княгини Витгенштейн, ревность которой, хотя бы и задним числом, не следовало возбуждать. Наконец, Лина Раманн писала это со слов бывшего любовника, a известно, что никто не бывает так несправедлив, как бывшие любовники и любовницы к своим бывшим «предметам». Тем не менее, надо сознаться, что многое в том, что говорится у г-жи Раманн о постоянной рисовке графини д'Агу, о лживости ее натуры, – приведшей Листа к тому, что когда она его спросила, какое название дать ее Воспоминаниям, он ответил ей гневно: «Poses et mensonges!», о ее непомерном самолюбии и честолюбии, о ее некотором пристрастии к фразами и желании вечно играть роль то «страстной женщины», то нимфы Эгерии, вдохновляющей не нуждавшегося в этих «вдохновениях» гениального композитора, то «философки», – многое из этого верно. Верно также мнение, что всего сильнее в этой холодной по внешности, но скрытно-страстной натуре были две черты: экзальтированное воображение и адское самолюбие. Однако, несмотря на все, несомненно, это была женщина выдающаяся по уму – скептическому и разностороннему, по умению понимать самые противоположные теории и идеи, по пытливой любознательности, и наконец, по литературным и чисто стилистическим способностям. Об этом свидетельствует ряд разнообразных сочинений, статей и этюдов, оставленных ею, начиная с романов «Nélida» и «Julien» до трехтомной «Истории революции 1848 года», до «Lettres républicaines» и изящных и глубоких «Pensées» и т. д. Все эти сочинения подписаны псевдонимом «Даниэль Стерн».

Когда весной 1835 года Жорж Санд, вслед за Мишелем, приехала в Париж – она вновь возобновила знакомство с Листом, так резко прерванное ею в январе этого года, дабы успокоить ревность Альфреда де Мюссе. Тогда Жорж Санд прямо написала Листу о том, что, как ей это ни жаль, но они не должны видеться, и даже он не должен знать, куда она уедет, – лишь бы Мюссе не волновался по поводу их только что завязавшейся дружбы.[457] Лист, по-видимому, очень добродушно и просто отнесся к этому странному требованию Мюссе, как видно из неизданного его письма к Жорж Санд, написанного в начале зимы 1834-1835 г. и до ее просьбы не бывать у нее, a вероятно, во время ревнивых выходок Мюссе и ее отчаяния:

«Я очень опасаюсь, Милостивая Государыня, что улучшение, которым Вы почти гордитесь, будет лишь очень кратковременным. Может быть, даже это лишь органическая реакция против нестерпимых страданий. Если бы меня не удерживала на полпути мысль, что я могу помешать Вам или не вовремя потревожить Вас, Вы уже не раз испытали бы скуку услышать, как я прелюдирую на Вашем фортепьяно. Будет ли мне дозволено надеяться, что после Вашего возвращения Вы еще захотите считать меня в числе 5 или 6 лиц, которых Вы довольно охотно принимаете в дождливые дни?.. Мне было бы приятнее, если бы в воскресенье Вы не отказались принять меня, но я этим только огорчился, а не таю злобы. К тому же, этот случай представится другой раз и лучше. Примите, Милостивая Государыня, уверения в моей искренней и почтительной преданности.

Франц Лист».

Весной же 1835 г. Лист очень охотно вновь пришел к Жорж Санд и даже привел и хворого Ламеннэ в ее маленькую квартирку 5-го этажа. Вслед за тем Жорж Санд, очевидно, уже посвященная в тайну романической любви Листа, познакомилась и с графиней д'Агу. По-видимому, Жорж Санд привлекало желание увидеть женщину «поступившую так», как это изображалось в ее собственных романах, «аристократку, всем пожертвовавшую из любви к артисту»,[458] a Марию д'Агу – желание увидеть ту, которая эти романы написала. «Пэри в голубом платье», если и не «снизошла с небеси»,[459] то соблаговолила своими собственными аристократическими ножками подняться на поэтический чердачок, где бесцеремонно и шумно царили Мишель, Геру, Араго и разные другие беррийские и парижские, но все далеко не аристократические, друзья автора только что появившегося «Андре». По-видимому, они познакомились несколько раньше этого первого посещения графини д'Агу, но с точностью нельзя сказать, когда и где это было. Г. Рошблав в очень интересном психологическом этюде об этой «Романической Дружбе»[460] полагает, что дамы увиделись в театре, а потом обедали вместе у старушки матери Листа, но не приводит никаких точных данных, подтверждающих это мнение. Вообще эта статья, очень интересная в психологическом отношении и потому, что в ней приведены до сих пор бывшие неизвестными ответные письма графини д'Агу к Жорж Санд, – эта статья, говорим мы, чрезвычайно неточна в смысле историческом и хронологическом, и в этом последнем смысле преисполнена даже грубых ошибок. Так, например, г. Рошблав, справедливо заметивший, что письма Жорж Санд, напечатанные в «Корреспонденции», часто размещены неверно или составлены произвольно из отрывков, относящихся к разным эпохам, – тем не менее, не дал себе труда сверить имевшийся в его руках рукописный материал со всеми известными и уже строго определенными фактами и данными. Это привело к тому, что имея в руках даже ответные письма гр. д'Агу, он окончательно спутал письма Жорж Санд, так что пользоваться его статьей в этом отношении совершенно невозможно.

Благодаря этой невероятной путанице, он заставил Жорж Санд еще дважды (мы не считаем здесь ее путешествия с Паджелло в 1834 г.) прогуляться в Швейцарию – и в 1835 г. (?!) и в 1836! Весь эпизод пребывания в Женеве, экскурсию в Шамуни и т. д. он отнес к осени 1835 года (!) – тогда как эту осень, после пребывания в «пустом доме» в Бурже, Жорж Санд проводила в Ногане и в Париже, а конец осени и зимы – в Ла Шатре, вследствие чего она и могла писать зимой этого года графине Марии о том, что начавшийся процесс мешает теперь ей ехать в Женеву, и т. д. Точно также и Лист в своем «I Письме Бакалавра Музыки», помеченном «Женева, 23 ноября 35 г.», мог упрекать Жорж Санд в том, что в ее «дружеском послании, которое он нашел на своем столе по возвращении из продолжительной горной экскурсии, она, по-видимому, берет назад свое обещание съехаться с ними в Швейцарии». Он мог также говорить, что он «хотел бы всего более именно ее, самого капризного и полного причуд путешественника, заманить на эту сторону черной Юры» и прибавляет:

«но что сказать еще вам, чтобы ваше любопытство одержало победу над вашей ленью?!.. Мне не суждено было в моих альпийских странствованиях достигнуть сокровищ, покрытых снегом. Музыкальная республика, уже созданная в порыве Вашего молодого воображения, для меня является еще пока лишь мечтою... Ваша мансарда уже меблирована и готова принять Вас, и мое фортепьяно с перламутровыми клавишами, немое уже более чем три месяца, ждет только Вас, чтобы огласить окрестные горы диссонирующими отголосками»...[461]

В 1885 году Лист мог все это говорить, а в 1836 году летом Лист, отвечая на фразу одного из писем Жорж Санд, писавшей, что «ранее осенних вакансий она, как не старается, а не будет свободной» – писал ей:

«Дорогой Жорж, по той самой причине, что мы Вас ждали одиннадцать месяцев, мы Вас подождем еще один лишний месяц».

Наконец, на отдельном листочке, находящемся в одной из записных книжек Жорж Санд и, очевидно, написанном ею для памяти Мишелю во время ее процесса, мы читаем следующее:

«1855 г... В Париже конец июля. Возвратилась в Ноган 6 августа. Мишель приезжает 8. Я его отвожу в Шатору, возвращаюсь в Ноган до 1 сентября. Весь сентябрь в Париже. Сюда вернулась 30-го».

Следовательно, в 1835 году Жорж Санд никуда из Франции не уезжала. Таким образом, рассказывая о внешних событиях жизни Жорж Санд и г-жи д'Агу между 1835 и 1837 гг., г. Рошблав и все предыдущее, и все последующее совершенно перепутывает, а потому неверно комментирует и все письма. И мы очень желали бы видеть эту интересную корреспонденцию между двумя писательницами вновь пересмотренной, кем-нибудь правильно датированной и размещенной, а также снабженной проверенными примечаниями. Итак, советуя всем прочесть эту статью, как интересное психологическое исследование, предостерегаем всех от пользования ею в качестве документа, а прежде всего, и раз навсегда советуем помнить, что в 1835 году Жорж Санд в Швейцарию к Листу не ездила!

Возвращаемся к весне 1835 года. Итак, любопытство познакомило двух женщин и, как часто женщины влюбляются исключительно из любопытства, так тут они из-за него же подружились. Общего между ними, в сущности, не было ничего. Одна была умная, горячая, художническая натура. Другая – натура двойственная, скорее рефлектирующая и властолюбивая. Одна привыкла жить на полной свободе; другая любила царить в салонах. Одна, по выражению Листа, чувствовала себя хорошо только в 1000-франковом платье; другая охотнее всего одевалась в парусинную синюю блузу и мужские сапоги. Одна, если и снизошла до любви к пианисту, тем не менее, никогда не забывала о своем высоком положении в Сен-Жерменском предместьи. Другая, хоть и приходилась кузиной Карлу X, ни о чем так охотно не распространялась, как о плебейском происхождении своей матери, да о том, что сама она принадлежит ни к какой другой стране и племени, как к свободолюбивой цыганщине, «зеленой Богемии», родине артистов. Мы не станем дальше продолжать этого сравнения. В книге Лины Раманн слишком много можно найти материала для продолжения этого сравнения ad infinitum. Наконец, переписка, сочинения и дальнейшая судьба двух писательниц достаточно говорят сами за себя. Как бы то ни было, а в 1835 году они вообразили, что подружились, и несколько лет провели в этом заблуждении, пока при первом поводе – по случаю любви Шопена к Жорж Санд, чего самолюбивая и привыкшая всех побеждать и везде первенствовать графиня Мария не могла никак простить, – пока при этом случае не оказалось слишком ясно, что, в сущности, все время лишь одна Жорж Санд вполне искренне отдавалась этой дружбе, a M-me д'Агу все время играла в прятки и с ней, и с самой собой, и кое-что все время таила про себя, далеко не высказываясь вполне. И самолюбие, и зависть «к славе Мильтиада», а отчасти и ревность – все это скрывалось в ее сердце в то самое время, как она писала нежные письма своей приятельнице или жила с ней бок-обок, то в Женеве, то в Ногане, то в Париже.

Но нас, мы должны признаться, эта дружба, бывшая гораздо более нежной и красивой на бумаге, чем при свиданиях, не слишком интересует, ибо если она была причиной того, что златокудрая графиня сделалась писательницей («Если бы не было «Лелии», не было бы и «Нелиды», – говаривал Лист, намекая на то, что гр. д'Агу сделалась писательницей не столько из внутренней потребности, сколько из самолюбивой зависти), то на Жорж Санд эта дружба не оказала никакого влияния. Не то было относительно Листа. Однако, к вопросу об их взаимном влиянии мы еще обратимся позднее, а теперь вернемся к рассказу о 1835 годе в хронологическом порядке.

ГЛАВА XI.

– Лето 1835 г.

– Мишель.

– «Lettres de femme» и «Дневник Пиффеля».

– «Поэма Мирзы» и «Неведомый Бог».

– Процесс с Дюдеваном в 1836 г. и позднейшие процессы.

– Первая половина 1836 года.

В конце мая 1835 г., когда Лист и гр. д'Агу уже были в Швейцарии, а Мишель вернулся в Бурж, Жорж Санд осталась одна в Париже, так как должна была к сроку окончить обещанный Бюлозу роман, «Симон». Время стояло жаркое, в мансарде 5 этажа было нестерпимо душно. Между тем, из своих окон, выходивших на внутренний дворик, Жорж Санд видела, что в нижнем этаже дома, совершенно разгромленного по случаю ремонта, имелась совсем пустая и разоренная квартира, находившаяся на одном уровне с садом. Двери были сняты с петель, углы завалены камнями и мусором, но в больших комнатах было прохладно, тихо, а небольшой садик был наглухо заперт для посторонних, и потому представлял собою отличное убежище, где никто не мог потревожить человека, желавшего быть в совершенном уединении. Жорж Санд, недолго думая, завладела пустой квартирой, устроила там свой рабочий кабинет, обратив столярный станок в письменный стол, – и была в восхищении, обретя, таким образом, в самой середине шумного Парижа любезное ей одиночество, свободу в тишине и пустой дом. Лишь привратник, уступивший ей ключ от этого убежища, да горничная знали, где она, приносили ей завтрак и письма, но не выдавали никому ее присутствия. Пауки, мыши, лопух, репейник и крапива свободно хозяйничали и владычествовали в разрушенных стенах и заброшенном саду, но это запустение и привлекало поэта, и часто даже вечером Жорж Санд спускалась в одичавший садик побродить на свободе по заросшим дорожками или помечтать, сидя на сломанных ступеньках крыльца. Этот сад и дом она потом описала в своем романе «Isidora», поселив в нем героя, Jean-Laurent. В конце июня и в августе она прожила некоторое время в Ногане. Вот указания, которые дает листочек, упомянутый уже нами в предыдущей главе; на нем Жорж Санд отметила для памяти все примечательные даты со времени своего замужества и до конца 1835 г.:

...«Вернулась сюда (в Ноган) 21 или 22 июня. Мишель здесь 24-го. Я его провожаю в Бурж. Я уезжаю в начале июля. Я еду в Бурж через Шатору. Ламеннэ.[462] Конец июля в Париже. В Ногане 6 августа. Мишель приезжает 8-го. Я его провожаю в Шатору. Я возвращаюсь в Ноган до 1 сентября. Весь сентябрь в Париже. Сюда вернулась 30-го»...

Убедившись во время первого своего летнего пребывания в Ногане, что жить под одной кровлей с Дюдеваном немыслимо, она переселилась в Бурж, куда ее привлекало желание быть поближе к Мишелю, и поселилась здесь опять-таки в пустом доме, уступленном ей кем-то из ее друзей. Здесь она была опять совершенно одна, даже обед ей приносили со стороны, и она проводила время в писании и занятиях френологией, зачитываясь Лафатером, Галлем и Шпурцгеймом. Отсюда она написала и свое VII «Письмо Путешественника», «О Лафатере и Пустом доме», адресованное Листу, и на которое он и ответил первым «Письмом Бакалавра Музыки».[463] Вообще в это время у нее завязалась уже деятельная переписка с ее швейцарскими новыми друзьями, причем надо отметить, что хотя письма ее и к гр. д'Агу, и к Францу Листу одинаково отличаются задушевной откровенностью, простотой, сердечными излияниями и объяснениями, но в письмах к гр. д'Агу слышится иногда несколько преднамеренная литературность, слегка искусственное оживление и как бы умственное кокетство, что-то похожее на манеру влюбленных: не столько сознательное желание очаровать свою корреспондентку, сколько доказать ей свою привязанность и восхищение пред нею. Письма к Листу, помимо вечных шуток, бесцеремонной болтовни и чисто товарищеского тона, постоянно касаются разных серьезных художественных интересов и новостей. Мало того, мы замечаем, что в них Жорж Санд, совершенно невольно и незаметно для самой себя, говорит на языке своего корреспондента, говорит о вещах и людях с чисто Листовской точки зрения, сочувствует и разделяет весь его образ мыслей и взгляды, а в особенности его отношение к искусству. К сожалению, мы не знаем об устных беседах их весной этого года ничего, кроме того, что сам Лист говорит в первом «Письме Бакалавра Музыки», рассказывая, что возвращается мыслью к тому времени, когда они, сидя у камина, в дыму сигары беседовали о разных общественных вопросах, «о которых нельзя говорить на страницах Gazette musicale», да еще ранее упоминает о тех политических и социальных интересах, о которых Жорж Санд тогда любила рассуждать. Зато по напечатанным письмам Жорж Санд и по неизданным письмам Листа, имеющимся у нас на руках, мы видим, что они сразу спелись, поняли друг друга, как души равного калибра, и что Лист совершенно незаметно и естественным образом внушил Жорж Санд то, чего ей именно в то время не хватало: уверенность в святости художественного призвания, в необходимости серьезно и от всего сердца, как к божественному, относиться к своему искусству, и в важном значении художников и артистов для настоящего и грядущего человечества.

Все эти беседы и идеи Листа, с одной стороны, отразились на той части «Письма к Эверару», где Жорж Санд защищает искусство и художников против утилитарно-вандальских требований демагога, – а также на «Письмах Путешественника» № VII к Листу и № XI к Мейерберу, где прямо слышатся отголоски Листовских идей, и на целом ряде позднейших произведений Жорж Санд, в которых на сцену являются художники и артисты. Таковы: «Последняя Альдини», «Консуэло», «Мозаисты», «Графиня Рудольштадт», «Карл», «Лукреция Флориани», «Замок Пустынниц», «Замок Пиктордю» и т д. В них вместо прежних идей о праве художнической личности на большую свободу, чем та, которая выпадает на долю простых смертных, выступают с особенной силой идеи о божественном происхождении всякого таланта и об обязанности всякого художника быть и в жизни большим человеком, об обязанности его служить людям, и о жреческой роли художников в «государстве будущего»: Génie oblige. Все это были идеи и задушевные убеждения Листа.

Чрезвычайно странно и неприятно действует на читателя «Истории», что Жорж Санд, под впечатлением разрыва и охлаждения к m-me d'Ary и Листу, нашла возможным ни словом не упомянуть об этой стороне своих отношений к великому композитору, сыгравшему такую важную роль в развитии ее художественных идеалов, или даже постаралась всецело приписать эту роль другим выдающимся личностям, окружавшим ее в период ее усиленного искания истины. Но для беспристрастного критика, сравнивающего сочинения и письма самого Листа с сочинениями и письмами Жорж Санд, это взаимодействие двух великих артистических натур очевидно.

По словам биографа Листа, в эпоху их первого знакомства это воздействие главным образом исходило от Жорж Санд и было будто бы очень роковым и опасным для молодого музыканта, так как способствовало излишнему романтизму его, ослаблению нравственных элементов в его душе и усилению и без того сильного в те годы элемента страсти. Не забудем, опять-таки, что не следует безусловно принимать на веру всего того, что аббат Лист говорил в старости, когда он не мог не осуждать своего поведения в юности. Но, кроме того, влияние литературной манеры Жорж Санд на Листа, как на писателя, для нас гораздо важнее и интереснее, чем это общее влияние всей романической тогдашней школы на чувства и личные настроения тогдашней молодежи, которые разделялись и автором «Contemplations» и «Années dé Pélérinage».

Как бы то ни было, в 1835 году новые друзья деятельно переписывались и стремились поскорее увидеться. Однако, несмотря на все желание последовать приглашению Листа, Жорж Санд в этом году в Швейцарию не поехала, и ее друзья еще целый год с лишним прождали ее. Вот несколько неизданных писем Листа, написанных в первой половине 1836 г., которыми мы имеем возможность поделиться с читателями благодаря любезному разрешению дочери Листа, г-жи Козимы Вагнер.

«Дорогой Жорж.[464]

Не знаю, ни где, ни как эти строчки дойдут до вас, лишь бы они на несколько минут напомнили вам друга и брата, чья привязанность и преданность навеки вам отданы.

Те три или четыре письма, которые вы написали М[ари], и который она мне показала (против своего обыкновения), доставили мне истинное удовольствие. Обещание, повторенное вами, приехать повидаться с нами этой весной, тоже очень отрадно мне. Тем не менее, я все еще не решаюсь поверить действительности вашего фантастического появления в Женеве. Сознайтесь, что это скептицизм разумный и довольно законный, но дай Бог, чтобы вы его навеки посрамили и как можно скорее. На днях ваше имя повторялось во всей Женеве; кажется, что ваша глупая система (sot-système)[465] в переписке с графиней Клермон-Тоннер, и что он известил ее о вашем скором приезде, – и немедленно воспоследовал великий шум и тревога в здешней земле, как вы можете себе представить. К несчастью, это как в пьесе господина Шекспира «Much to do about nothing»,[466] и так как я не уверен, что вы знаете английский язык, то вот вам подстрочный перевод: «Много шума из ничего». Если вы приедете, то найдете, что я удивительно поглупел; вот уже 6 месяцев, что я только и делаю, что пишу, пописываю и расписываю ноты всех видов и сортов. Я убежден, что если их сложить, то получилось бы несколько миллиардов. Поэтому, повторяю, я и стал постыдно глупым или, как говорит пословица, «дураком, как музыкант». Может быть, таковым я вам придусь больше по вкусу, ибо я помню, что вы чувствовали глубокое отвращение к моим философским и онтологическим познаниям, и это было вполне разумно с вашей стороны. «О Вы, не Лелия, но», и т. д.

По поводу вашего бывшего друга Сент-Бёва, что скажете вы относительно эпизода с 8 тысячами стихов гуманитарной поэмы? Что касается меня, то сознаюсь, что я неохотно зачислюсь в ряды воскуривающих фимиам пред этим новым воплощением Божества, довольно таинственно сокрытого на сей раз. Восхищаясь иными подробностями, некоторыми «днями» некоторых эпох, и в особенности некоторыми отдельными стихами, действительно необычайно-прекрасными, я все-таки не в состоянии признать всего Жослена за великое произведение. Тем не менее, я не смею продолжать далее высказываться пред вами, так как ужасно боюсь, что вы все это, с первого стиха до последнего, находите великолепным и неслыханным. В ожидании того, что нам можно будет поговорить об этом более подробно, позвольте мне сказать вам грубо, что я бы охотнее написал 30 страниц «Лелии», чем весь этот эпизод, в котором посредственность мысли и чувства так наивно проглядывают сквозь туманные облака условной сентиментальности. Право, Сент-Бёв сделал tour de force, приравняв Жослена к Робинзону Крузо,[467] и так, что Ламартин никак не может заметить этого. Это чисто иезуитская черта, за которую его надо похвалить.

Мне сказали на днях, что Дидье (из Женевы) должен был поехать на некоторое время к вам. Скажите мне, что это за новая история, которой я поверю лишь настолько, насколько вы сами этого захотите. Уже давно вы ничего не давали в Revue; ваш процесс, наверное, отнял у вас много времени. Надеюсь, что наконец вы совершенно освободились del marito, лица, преимущественно принадлежащего комедии, и которое и должно было бы существовать только в ней. Что восхитительно в этом деле, это сообщения газет, возвещающих о вашем возвращении к супружеским обязанностям (Vide, между прочим, Chronique de Paris), – и высшая дипломатия Вашей Милости. Я с чрезвычайным любопытством (и это чуть не в первый раз в моей жизни) ожидаю вашего рассказа о начале, середине и конце этого дела, которое, я не сомневаюсь, должно повернуть в вашу пользу.

Если бы вы были человеком, который мог бы мне определить заранее день своего приезда (допустив гипотетическую возможность этого), я бы отправился ждать вас у конторы дилижансов, с носилками, как это здесь принято, и со странствующей труппой музыкантов, дабы торжественно проводить вас до улицы Табазан, – до улицы Руссо! И до дома Руссо, где мы живем.

Так как Пуцци позволил себе сказать, что вас задерживает в особенности материальное затруднение, весьма в наше время обыкновенное, то я повторяю вам от своего имени предложение, сделанное вам прошлый раз Марией. В случае необходимости я добуду маленький капитал из своего мизинца, чтобы вам»...

(Последняя страница письма, обрывающегося на этих словах, не сохранилась).

В апреле Жорж Санд на время поехала в Париж, и Лист, узнав об этом, поспешил туда же, тем более, что ему надо было быть там по делу, но они разъехались: он уже не застал Жорж Санд в Париже, как можно видеть из следующего письма Листа:

«Дорогой Жорж.

Я добрался до Парижа, чтобы захватить вас. Посудите о моем разочаровании, когда я узнал о вашем бегстве. Неужели мы не можем более увидеться? Через 5 недель я покину Женеву, чтобы уехать в Неаполь. М[ари] очень хотела бы, чтобы вы хоть дней десять погостили у нее перед тем, чтобы расстаться так надолго. Но, как я уже говорил вам, я не буду настаивать, чтобы вы приняли это приглашение. Вы знаете, как мы вас любим, и каким счастьем ваш приезд был бы для нас…..[468] Словом, будем еще надеяться.

Вы мне более не пишете, я не знаю, что с вами. Расскажите мне все по душе и подробно в следующий раз, как будете писать. Между нами как бы ослабление непрерывности, которое меня часто огорчает. Разве я неправ? Прощайте! Я ужасно тороплюсь из-за массы дел, которые должен окончить к пятнице (дню, назначенному для моего отъезда).

Еще раз прощайте

весь ваш, по-братски

Ф. Лист».

Париж. Вторник, утро.

(На обороте: Madame Gerge Sand. La Châtre).

На оба эти письма Жорж Санд отвечает письмами от 5 мая (к самому Листу) и от 25 мая (к гр. д'Агу), напечатанными в «Корреспонденции», рассказывая и высказывая как свои мнения по поводу всех затронутых Листом вопросов: о статье Жанена, Сент-Бёве, Жослене, Ламартине, процессе и т. д., так и выражая сожаление о том, что не удалось свидеться с Листом в Париже. Несколько позднее Лист опять пишет Жорж Санд:[469]

«Дорогой Жорж, по той самой причине, что мы Вас ждали одинадцать месяцев, мы Вас подождем еще один лишний месяц. Дай Бог, чтобы Вы опять не отложили до 40-го года,[470] ибо мы были бы способны принять это предложение. Вы видите, что мы очень неудобные и надоедливые друзья, но такими надо быть. Я убежден, что Мари написала Вам кучу прекрасных вещей, после чего моя низкая проза покажется еще более низменной, чем обыкновенно. Поэтому я разом останавливаюсь и выпутаюсь из затруднения ламартиновски-жосленовскими точками . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Душевно Вам преданный

Фр. Л.»

«Дорогой Жорж.

Я хотел бы прибавить два слова к письму Мари (которое, должно быть, вы уже получили), но времени было так мало, что мне было невозможно подняться в маленький домик Моннетье,[471] чтобы проститься с ней.

Наконец, друг мой, вам пришла в голову добрая и святая мысль. Мы вновь увидимся, и притом, сколько нам угодно; вы будете с нами утром и вечером, днем и ночью. Берегитесь! Милый и добрый Жорж, мы вам едва дадим время спать, а еще менее того – дышать! О, вы не можете себе представить, какой праздник для нас провести две недели с вами, illustrissima!

Через два дня от сегодняшнего ваш процесс окончится. Нет сомнения, что вы получите полное удовлетворение, потому что вы тысячу и тысячу раз правы, – что для вас не лишнее. Слава Богу, ваша жизнь сделается более откровенной и лучшей. Конечно, вы заслуживаете гораздо большего, но вам достаточно, не правда ли, чтобы любящие вас чувствовали это?

Я пишу вам из плохого трактирчика, в ожидании дилижанса (ибо вот уже 6 недель, что я в пути-дороге!) Если бы я знал наверняка, какую дорогу вы изберете, я бы выехал вам навстречу. Тем временем, я вновь велю уложить мое прекрасное фортепьяно для отправки в Женеву, а кроме того, надо будет поручить Пуцци обновить мои две трубки. Если вы привезете еще третью, то тем лучше.

Мы подробно побеседуем о тысячи вещей. Может быть, я более придусь вам по вкусу теперь, ибо я ужасно отупился, занимаясь писанием нот, нот, и вечно только нот.

Впрочем, вы найдете здесь несколько чрезвычайно замечательных личностей, которые очень радуются увидеть вас. Если вы пожелаете видеть побольше людей, – это будет легко сделать. Вы должны лишь обо всем говорить мне: «Я хочу этого или того» – и все будет исполнено по вашему желанию.

Итак, до свидания, дорогой Жорж. Приезжайте скорее и не покидайте нас как можно дольше.[472]

Весь ваш на всю жизнь

Ф. Л.»

Причин, по которым Жорж Санд в течение целого года заставила прождать себя и не поехала в Швейцарию до осени 1836 г., было много, главных же две. Во-первых, необходимость начать процесс против г. Дюдевана. Во-вторых, отношения с Мишелем из Буржа, заставившие ее не желать уехать из Франции.

О том, что между Мишелем и Жорж Санд летом 1835 года установилась гораздо большая близость, чем простая дружба, столько раз говорилось в печати, что мы не считаем нужным обходить этот вопрос молчанием, тем более, что об этом свидетельствуют собственноручные письма Жорж Санд к Мишелю, отчасти уже обнародованные. А именно, часть этой переписки появилась на страницах Revue Illustrée 1891 г. (5 №№) под заглавием «Lettres de femme», часть же не издана. Напечатанные в Revue Illustrée, якобы найденные кем-то в Бретани и якобы адресованные в 1832 г. какой-то таинственной незнакомкой к некоему «Марселю», письма эти тотчас возбудили всеобщее внимание и любопытство. Часть французской прессы сочла их за ловкую подделку неизвестного автора под стиль и манеру романических посланий 30-х годов; другие сразу заподозрили в этих таинственных письмах нечто подлинное; были сделаны и попытки подставить под произвольные даты и вымышленные имена и инициалы, стоявшие на страницах Revue Illustrée, имена и даты достоверные. К сожалению, печатание «Lettres de femme» внезапно прервалось, и окончание переписки не появилось (да и из числа первых писем многие были пропущены). Мы имели возможность ознакомиться с этой перепиской полностью и имеем в руках копии с не появившихся в печати писем. На основании этого знакомства мы можем утверждать, что письма эти – несомненно, письма Жорж Санд к Мишелю. Относятся они к началу, весне и лету 1837 года, т.е. к тому времени, когда, после почти двухлетней близости, любовь Мишеля уже охладевала, когда между бывшими друзьями уже пробежала черная кошка. Виделись они довольно редко. Жорж Санд, проводившая конец зимы и весну в Ногане, чувствовала себя почти покинутой Мишелем (который жил тогда в Бурже) и глубоко несчастной, и потому в ее письмах слышится столько же отчаяния, ревнивых подозрений, тоски по ускользающей любви, сколько и страстного желания добиться истины, уяснить себе настоящее положение вещей. Написаны эти письма удивительным языком, дышат необыкновенно поэтической силой, страстью, тоской, и могут считаться одними из прекраснейших страниц, вышедших из-под пера Жорж Санд. Кроме того, они содержат большое количество чрезвычайно интересных автобиографических подробностей и указаний и должны, поэтому, быть причислены к важнейшим документам для истории Жорж Санд. К сожалению, наиболее интересные, или, вернее, курьезные, письма и не напечатаны. Пересказывать ни тех, ни других мы не будем. Всякий может сам ознакомиться с теми, что обнародованы в Revue Illustrée. [473] Остальные же вряд ли когда-нибудь увидят свет.

Но мы находим нужным, дабы наше утверждение о подлинности этой переписки не казалось голословным, привести как доказательства этой подлинности, так и исправить фантастические имена и даты, чтобы облегчить всякому читателю сравнение этих писем с «Корреспонденцией» и «Историей моей жизни».

Мы уже не говорим о стиле и общей манере этих писем, выдающих своего автора более, чем всякие подписи и имена собственные: Ех ungue leonem. Но, кроме того, целый ряд крупных и мелких фактов, подробностей и отдельных фраз с наглядной очевидностью показывает, что их писало то же перо, которое писало венецианские повести, «Письма к Марсии», «Историю моей жизни» и «Корреспонденцию».

Итак, прежде всего приведем несколько выдержек из разных мест этих писем. Они не нуждаются в комментариях для того, чтобы доказать, что не могли быть написаны ни кем иным, как Авророй Дюдеван, и адресованы не кому иному, как Мишелю:

...«Мой отец умер 30 лет, сброшенный лошадью...

...После моей бабки никто не умел желчь моего сердца обращать в слезы...

...Я надеюсь, что в твоей Республике, мой дорогой старина, ты уничтожишь издателей...

...Моя голова разбита работой тяжелой ночи, сигара и кофе одни могли поддержать мое вдохновение, стоящее 200 франков с листа. Мне осталось всего два часа для сна. Я должна еще проехать шесть миль верхом, чтобы завязать вновь переговоры с дровосеками, и по дорогам, где я чуть не застряла вместе с лошадью, возвращаясь (от тебя). Тяжелые труды житейские старят и умножают морщины на лбу. Следующую ночь я вновь должна работать, как и сегодня, четырнадцать часов; и третью ночь также, и так шесть ночей подряд. Мое слово связывает меня. Умру я от этого? Я уже изнемогаю, а я только что начала. Отяжелевшие веки мои едва могут вынести блеск восходящего солнца. Мне холодно в тот час, когда все разгорается; я голодна и не могу есть, ибо аппетит происходит от здоровья, а голод от истощения.

…Моя жизнь слишком обременена; я люблю лень, а у меня и часа нет, которым бы я могла располагать по-своему. Я ненавижу свое ремесло, а оно одно выручает меня из жизненных затруднений.[474]

9 мая ...Я покончила со всеми моими тяготами, но я сегодня больна. Буду ли я здорова завтра? Надо, потому что необходимо тащить свои колодки. Какая скука! Писать с 9 часов вечера до 7 утра! И не иметь получаса, чтобы написать тебе, как хотелось бы, со счастливым духом и телом. Но не все ли равно, что с телом, когда душа счастлива... Я счастлива. О каком благе на земле могу я еще мечтать, кроме тебя? Я так полна этой мыслью, что другой у меня и быть не может. Я просыпаюсь, и прежде, чем открою глаза, я протягиваю руку на стол, чтобы узнать, не получила ли я письма от тебя. Часто я так утомлена вчерашней ночной работой, что y меня еще нет сил прочесть письмо. Я его сжимаю в руках, прижимаю к нему губы и, погружая голову, письмо и руки в подушку, я вновь засыпаю на несколько минут с моим сокровищем, спокойная, счастливая...

...С первого дня я принадлежала тебе мыслью. Я тебе открыла душу мою. Я тебе рассказала всю мою жизнь, как будто ты имел право ее знать, и власть изменить ее. И ты ее действительно изменил. Откуда у тебя эта сила? Никакой другой человек не оказывал на меня такого нравственного влияния. Мой ум, свободный и дикий, не признавал ничьего руководства. Я оставалась сама собою, сомневаясь во всем, не признавая ничего, что не исходило бы от меня самой, ненавидя все заблуждения. Я была в умственном отношении девственна; я ждала, чтобы «муж добра и совета» пришел и научил меня. Ты пришел и научил меня, а все-таки, ты не «муж добра», о котором я мечтала. Я иногда даже думаю, что ты дух зла, столько в тебе относительно меня невероятной жестокости и холодного тиранства, но так как ты, каков ты есть, убедил меня во всем, что хотел, так как ты пробил скалу, так как ты меня привлек к своим убеждениям и связал со своими действиями непобедимой цепью, то и должно тебе быть моим уделом и счастьем всегда, ныне и присно и во веки веков...

...Когда я предаюсь несбыточным надеждам о жизни подле тебя, моя самая прекрасная мечта состоит в том, что я воображаю, какими заботами я бы окружила твою болезненную старость... Вот о чем я мечтаю вместо поприща утомительного, но бесполезного, взамен забот, лишенных вдохновения, которые я несу давно уже и буду еще долго, может быть, и всегда, нести. Да услышит меня Бог. Да внемлет он мольбам сердца, отрешенного от ложных благ и химерического величия. Пусть он сорвет с моего поблекшего чела венок из цветов и терниев, который помимо моей воли возложили на меня пустое одобрение и бессмысленная злоба. Пусть он им украсит белокурую голову какого-нибудь юного Тебальдео[475] или честолюбивый череп какого-либо из братьев Коринны. Я не искала этого венка, а его благоухание мне кажется менее сладостным, чем запах самого неизвестного цветочка в глубине моей долины. Я не горжусь и той кровью, которую его тернии заставили меня пролить, и которая запятнала его белизну. Язвы триумфа показали мне, что существуют завистники, и что иногда бываешь преследуемым теми, кому никогда не желал зла... Чего я всегда настойчиво просила у неба, что я всегда искала на земле, – это сердце, подобное моему, душу, тождественную моей, на которую я могла бы изливать всю свою привязанность, сосредоточить все мои желания, воплотить все мои радости. Да будет мне дано такое существо, и пусть ты будешь им, – и пусть тогда преходящий блеск, распространившийся вокруг нас, хоть никогда и не существует!.. Вы, люди славы, всегда будете любить подвиги. Мы, люди мечты, всегда будем любить тишину»...

Эту страницу смело можно вставить в VI «Письмо Путешественника», не нарушая цельности впечатления ни единым слогом, ни единым оттенком мысли. Но вот и еще отрывки:

«Когда я ждала тебя в Женеве, Лионе, Невере, Орлеане... » (Из письма к Жиреру от 15 августа 1836 г. видно, что по дороге в Женеву осенью того года Жорж Санд действительно должна была быть в Невере; а из остальных писем ее с дороги в Швейцарию – к матери, Листу, m-me д'Агу и др. – видно, что именно в этих 4 городах она должна была быть и была проездом в Женеву и обратно).

Или, описывая свое пребывание в Швейцарии, взаимную любовь своих спутников и свое одиночество и страдания, от него происходящие, она говорит: «а другие полагают, что я вполне Лелия» – (т.е. что Лист и m-me д'Агу, которые в течение их совместного путешествия по Швейцарии видели, что она целые месяцы проводит в чисто аскетической, исключительно интеллектуальной жизни, и потому решили, что она и вообще живет вдали от всех страстей и не тяготится этим). И т. д.

Мы уже не говорим о совпадении чисел приезда каких-то таинственных «М-me д'А. и ее друга F.L.» к таинственной корреспондентке «Марселя» – с числами приезда в 1837 году в Ноган M-me д'Агу и Франца Листа; ни о том, что весной 1837 года у Мориса и Соланж Дюдеван была ветрянная оспа как раз в те самые числа, когда, якобы в «1832» г., этой болезнью болела и дочь возлюбленной «Марселя». Замечательно также, что Жорж Санд в своем письме от 21 апреля 1837 года, и Лист в своих «Lettres d'un Bachelier es-Musique» (№ 5 – к Луи де Роншо) рассказывают почти в тождественных выражениях о плутовской проделке над каким-то более любопытным, чем скромным г. X., пожелавшим непременно познакомиться со знаменитой романисткой, и поплатившимся за свою навязчивость тем, что был принят в торжественной аудиенции... Софией Крамер – горничной Жорж Санд, – совершенно так же, как подобный же навязчивый m-r H., адвокат, принимается горничной «приятельницы Марселя», названной вместо Софи – Амели. Об этом происшествии корреспондентка «Марселя» рассказывает ему в письме – тоже по странной случайности (!) написанном в апреле же, а именно «28 апреля 1832 г.» – (т.е. 28 апреля 1837). Мы не настаиваем и на том, что в письмах Жорж Санд от весны 1837 года неоднократно говорится о том, как поздно в тот год наступила весна, но зато как идеально-прекрасна она была в Ногане, как весь сад был наполнен благоуханием роз и песнями соловьев, – и корреспондентка «Марселя» повествует о поздней весне, о соловьях, розах и чудных весенних ночах! Одним словом, сомнения тут быть не может даже для читателя, не видавшего оригиналов писем, а потому мы лишь посоветуем тем, кто читает «Lettres de femme», поставить везде:

Дав, таким образом, ключ к пользованию этим документом для биографии великой писательницы, мы скажем теперь, что из этой переписки явствует, между прочим, что в Мишеле, может быть, единственный раз в своей жизни, Жорж Санд столкнулась с натурой, равной ей по силе воли и характера, хотя и неизмеримо уступавшей ей по всей своей сущности. И потому относительно Мишеля мы не замечаем того, так сказать, обратно-пропорционального положения, которое мы наблюдаем во всех других любовных историях Жорж Санд. И до 1835 г., и после него Жорж Санд почти всегда сходилась со слабохарактерными или бесхарактерными людьми, бывшими притом почти всегда моложе ее на несколько лет, с людьми без определенных мировоззрений, лишенных воли, – и потому роль первенствующая, завоевывающая, руководящая, мужская в этих отношениях всегда принадлежала Жорж Санд, а роль существа слабого, страждущего или, наоборот, оберегаемого, покорного и зависимого, пассивно отдающегося во власть любви, каковой обыкновенно бывает роль женщины при нормальном порядке вещей – эта роль принадлежала представителям сильного пола.

С Мишелем было не то. Это был настоящий французский мужик – чем он и был на самом деле по происхождению – грубоватый, деспотичный и упорный, впоследствии отличавшийся и весьма распространенным мужицким пороком – страстью к наживе, а в годы знакомства с Жорж Санд всего более обуреваемый властолюбием. Это властолюбие он проявил, прежде всего, как мы видели, на чисто интеллектуальной почве, – в желании покорить непокорный ум автора «Лелии». Когда их отношения стали более близкими, Мишель попытался и тут играть роль неограниченного властелина.

Жорж Санд, еще весной 1833 года писавшая, если помнит читатель, Сент-Бёву: «Если бы я могла покориться какому-нибудь человеку, я была бы спасена, ибо моя свобода меня грызет и убивает», – Жорж Санд вообразила теперь, что Мишель, спасший ее от окончательного пессимизма, спасет ее и от нее самой, от ее атеизма, и научит ее справиться со своей необузданной душой. Как истинная женщина, Аврора Дюдеван обрадовалась, найдя в Мишеле своего господина и главу.

Вначале оба любовника, по обыкновению, твердо верили в вечность своего чувства и даже, по-видимому, помышляли о браке, для чего и Мишель должен был также развестись со своей первой женой. Но затем Мишель, кажется, скоро отказался от этого намерения и даже не последовал за Жорж Санд в Швейцарию, куда она по окончании своего процесса уехала осенью 1836 года и куда звала и его с собой. Зима 1836-1837 года не поправила начинавшегося охлаждения и расхождения. Весною 1837 года, как мы видели, Жорж Санд уже чувствовала себя глубоко несчастной. Мишель проявил все пороки и капризы неограниченного владыки; он был безрассудно ревнив, требуя в то же время, чтобы ему прощались его собственные измены и неверности; часто бывал небрежен, холоден и забывчив, проявил и обычные мужские пороки: непостоянство и изменчивость. Какой горечью было переполнено тогда сердце бедной женщины, и к каким пессимистическим и жестоко-правдивым размышлениям она пришла, – мы всего лучше видим это из того дневника, который она начала вести этим летом, и который был озаглавлен «Ежедневные беседы с наиученейшим и наискуснейшим доктором Пиффёль, профессором ботаники и психологии»), и на первой странице которого стоят слова: «1837, – 33 года». Уже предисловие рисует нам безнадежно грустное настроение бедного «доктора»:

«Да, мой дорогой и любезнейший доктор, вести дневник, – это значит отказаться от будущего и жить в настоящем, это сознаться неумолимому, что ничего более не ожидаешь от него, что живешь изо дня в день, что нет более связи между этим днем и остальными. Это значит выпить свой океан капля за каплей из боязни переплыть его вплавь, это считать листья дерева, ствол которого уже более не зазеленеет.

Принимаются за дневник только тогда, когда страсти погасли или пришли в состояние окаменения, которое позволяет исследовать их, как горы, с которых более не скатится лавина. Этот труд констатирует состояние твердости ужасающей, но какой я никому не пожелаю, разве только тем, кто, подобно действующим вулканам, растратили бы весь свой огонь, если бы разом не остановили своего извержения».

«Доктор» имеет привычку вести свой дневник тотчас по пробуждении и перед отходом ко сну; он записывает свои первые утренние впечатления и свои последние вечерние размышления, – и с первых же страниц читающего этот дневник охватывает впечатления пессимизма и безнадежности.

«Тяжелое пробуждение... Погода не располагает ни к веселью, ни к грусти. Она настраивает на недовольство. Неровный и капризный ветер колышет деревья. Солнце подернуто дымкой. В халате жарко, если его снимешь – холодно. День тусклый, в который я не сделаю ничего хорошего; мозг раздражен и утомлен, хотя ничего не произвел. Я только что проглотил чаю, чтобы скорее покончить с этим апатическим состоянием, доведя его до сильнейшей степени. Я не получил письма от Эверара. Он дуется! Счастливый человек, который почитает что-либо достойным своего гнева»...

Вечером в тот же день, «ложась спать», доктор Пиффёль записывает:

...«С полуночи до часу ночи я излагал Дютейлю теорию недовольства. Я рассердился на него, потому что он мне пытался доказать, что он счастлив почти во все часы дня. Разве, в самом деле, не возмутительно видеть, что тебя считают безумным те, которые сами не страдают?»...

На другой день пришло, наконец, письмо от Мишеля, и его корреспондентка радостно пишет ему:

«Сегодня все прекрасно, небо и земля. Мои друзья добры, у сына моего нет недостатков. Солнце не безжалостно палило зноем. На дороге не было камней. Я пешком сделала 5 миль, я устала, но не страдаю. Ты меня любишь; все превосходно. Вчера я проспорила часть ночи с Д..., доказывая ему, что все худо. Если бы пришлось начать сначала, я бы доказывала ему сегодня противное. Ты полярная звезда; когда ты исчезаешь, я блуждаю в ночи, среди бури. До завтра, я засыпаю от усталости, но счастлива»...[476]

Но «доктор Пиффёль», записывая в дневнике события этого дня почти теми же словами:

«Я сделал пять миль пешком. Я получил письмо от Эверара».

тотчас же спешит холодно разобрать то охватившее его радостное чувство, которое в этот день все окрасило для него в розовый цвет:

...«Раз жизнь выносима, нечего ее анализировать. День покоя можно испортить, рассматривая его слишком внимательно. Разве нами не всегда управляет какое-нибудь чувство, являющееся оком, через которое мы видим наши мысли, и которое одно судит обо всем, тогда как разум лишь весьма слабо поправляет эти ошибки зрения»...

Как видно, бедный Пиффёль не обманывается несбыточными иллюзиями даже в светлые дни и не слишком-то доверяет временным улучшениям, изредка прерывающим его агонию. С каждым днем он становится все покорнее своей участи. «Ты живешь – пишет он (сначала было написано «je-vis», но потом je было зачеркнуто, как и почти во всем дневнике первое лицо заменено то вторым, то третьим) –

...«ты живешь, и вопрос не в том, себе ли на радость или на горе, на благо или на погибель, да и кто его решит? Ты живешь, ты дышишь, небо прекрасно»...

Фраза так и обрывается на половине, a несколькими строчками ниже, назвав Листа неблагодарным за то, что он страдает, несмотря на любовь прелестнейшей женщины в мире, доктор прибавляет:

«Ах, если б я был любим! – Если б ты был любим, Пиффёль, ты бы возгордился, а ты не возгордился, ибо не любим.

Ты очень благоразумен, Пиффёль, чрезвычайно благоразумен, ты философ. Ты взираешь на жизнь свою очень ясным оком, ты взвешиваешь твердой рукою все те погремушки, которым ничуть не завидуешь. Выражаю тебе, Пиффёль, по этому поводу свое одобрение, воистину поздравляю тебя! Меланхолическое животное»... (несколько слов зачеркнуто).

А под 6 июня в конце великолепной страницы, передающей трагический контраст между радостным летним утром и горечью больного сердца, мы читаем:

«Письмо от Эверара (зачеркнуто). Завтра надо уехать, отправиться к нему (зачеркнуто). Злая судьба, где твои обещания?! Надежда, где твои лживые слова? Ты более не посмеешь заманивать меня, ты более не посмеешь толкать меня вперед, говоря: «иди, и ты будешь счастлив». Ты молчишь, ибо ты знаешь, что я тебя презираю. Куда бы я ни пошел, я пойду без тебя. Я пойду один, печальный и неумолимый к себе, неумолимый из-за самого себя»...

Эти слова вполне согласуются с тем, что мы знали уже из письма, помеченного в «Lettres de femme» «7 июня 1832» (7 июня 1837), а именно, что Мишель действительно вместо того, чтобы исполнить просьбу своей приятельницы и приехать в Ноган, потребовал, чтобы она приехала к нему в Бурж. Это свидание, кажется, мало принесло утешительного, ибо тотчас по возвращении, мрачный и более, чем когда-либо, разочарованный, «доктор» пишет в своем дневнике:

«11 июня на заре. Моя комната. Mure amiche (дружеские стены), примите меня хорошенько. Как эти белые с голубым обои веселы! Сколько птиц в саду! Какая душистая жимолость в этом стакане!..

Пиффёль, Пиффёль, какое ужасающее спокойствие в твоем сердце! Уж не погас ли светоч?»

И с какой-то злобной радостью и безжалостным сарказмом, богохульно пародируя святые слова Ave Maria, Пиффёль, все еще обращаясь к самому себе, прибавляет:

«Je te salue, Piffoel, plein de grâces, la sagesse est avec toi, tu fus élu entre toutes les dupes, et l'ennui, le fruit de ta souffrance, a mûri. Sainte fatigue, mère du repos, descends en nous, pauvres rêveurs, maintenant et à l'heure de notre mort, ainsi soit-il».

Все те, кто еще сомневается в подлинности «Lettres de femme», и особенно тех из этих писем, в которых корреспондентка Марселя жалуется на его неблагодарность и жестокость и говорит, что в течение всей их любви он очень «дорого ценил» лесть и поклонение, но ничуть не ценил ее самоотверженной преданности, – должны с особенным вниманием прочесть следующую страницу из дневника Пиффёля:

«Нужно ли жертвовать собой, ежечасно, беспредельно, радостно, смело, свято? Нужно ли отречься от всякого честолюбия, подвергаться насмешкам толпы, ее ненависти, ее несправедливому презрению, забвению со стороны семьи и друзей, бедности, усталости, преследованиям? Нужно ли жертвовать даже любовью к искусству, отказаться жить мыслью? Нужно ли примиряться с возмутительными недостатками, даже с пороками, прятать их даже от своего собственного осуждения? Нужно ли сделать еще больше – любить эти недостатки, привить их самому себе, душе спокойной и бескорыстной? Нужно ли бодрствовать по ночам у беспокойного изголовья, лишь бы удовлетворить каприз и избавить от минуты досады? Нужно ли быть для предмета своей любви столь же слепым, столь же преданным, столь же неутомимым, как мать для своего первенца? Нет, Пиффёль, всего этого вовсе не нужно, и все это ничего не стоит без капельки лести.

Ты воображаешь, Пиффёль, что можно сказать предмету своей любви: «Ты существо, подобное мне. Я тебя выбрал из всего твоего рода, потому что считал тебя самым великим и лучшим. Теперь я не знаю более, так ли это. Мне кажется, что и в тебе, как в других, есть изъяны, ибо ты меня заставляешь страдать, и совершенство несвойственно людям. Но я люблю твои пороки, я люблю свои страдания; я больше люблю твои недостатки, чем качества других людей. Я беру тебя, каков ты есть, ты принадлежишь мне, я также принадлежу тебе, ибо я ничего не сохранил для самого себя. И жизнь моя, и мысли, и верования и поступки – я все покорил тебе, я все подчинил тебе, твоей прихоти, ибо я выбрал тебя, думая, что ты для меня все, и я так сроднился с этой мыслью, что у меня нет более собственных мыслей. Ты можешь привести меня к заблуждениям, погубить меня, довести до смерти и бесчестия. Мир для меня более не существует; весь смысл в твоем инстинкте; вся правда в моей любви; вся будущность и цель – в твоей. Счастье, несчастье – не все ли равно? Я согласен на все беды, я вынесу все мучения. Я буду гордиться всеми унижениями, лишь бы я мог смягчить для тебя горечь жизни, a все мои горечи излить в твое сердце!»...

Нет, нет, Пиффёль, доктор психологии, ты ни что иное, как дурак. Это вовсе не те речи, которые станет слушать мужчина. Он совершенно презирает самоотверженную преданность, ибо полагает, что эта преданность естественным образом ему полагается уже по одному тому, что он произошел из чрева своей матушки. Он презирает то влияние, которое он оказывает на себе подобных, ибо признает за собой такую силу и ума и воли, которые делают невозможными всякую свободу мысли и совести окружающих его. Он презирает подобных себе соответственно с тем количеством доброты, самопожертвования, самоотречения и милосердия, которое он в них встречает. Обладать, властвовать, поглощать – вот единственные условия, на которых он соглашается быть обожаемым, как Божество, т.е. чтобы его обманывали, «обходили» его и льстили ему!!!»

И вслед за тем Жорж Санд в таких жестоко-презрительных выражениях говорит о том, как все мужчины склонны выслушивать столь же преувеличенную, как глупую лесть, как они всегда любят, чтобы женщина преклонялась и стушевывалась пред ними, – что становится слишком очевидным, какой деспот самого последнего разбора скрывался под внешними либеральными манерами беррийского трибуна, и как он измучил благородную душу, так безраздельно предавшуюся ему. Но он слишком понадеялся на свою власть над нею, он не счел нужным понять, какая это была гордая и неукротимая душа. Струны были слишком натянуты, они должны были оборваться с минуты на минуту. Обращаясь ко всему мужскому полу, Жорж Санд продолжает свою филиппику так:

«О, бессовестный фат, ты не хочешь, чтобы тебе прощали. Ты хочешь, чтобы думали или притворялись, что тебе нечего прощать. Ты хочешь, чтобы целовали руку, которая бьет, и рот, который лжет. Ищи же предмет твоей любви в тине, и старайся помешать всему полу возвыситься над нею, пока ты сам остаешься идолом, созданным из праха, ибо если бы женщина стала чище, благороднее, то и ты был бы принужден для того, чтобы первенствовать над нею, стать сам благороднее и чище, а этого сделать ты не умеешь, не можешь и не хочешь.

...Дорогой Пиффёль, выучись же знанию жизни и, когда ты вздумаешь писать романы, постарайся получше узнать человеческое сердце. Никогда не делай своим идеалом женщины душу сильную, бескорыстную, мужественную, простую сердцем. Публика ее освищет и заклеймит ненавистным именем Лелии, немощной и неспособной ни на что.

Немощна? Неспособна? – Да, черт возьми, неспособна на рабство, неспособна на льстивое поклонение, неспособна на унижение, неспособна на страх перед тобой, глупое животное. Ты, который не имел бы смелости убивать, если бы не было законов, наказующих за убийство убийством же, и вся сила и месть которого заключается ни в чем ином, как в клевете и диффамации. Но когда ты встретишь женщину, которая умеет обойтись без тебя, твое мнимое могущество превращается в ярость, a наказанием за эту ярость будет улыбка, прощание, вечное забвение»...

Итак, война объявлена, и не так далеко уже то время, когда автор дневника посоветует своей Марсии лучше остаться старой девой, чем приковать свою жизнь к жизни человека, недостойного ее души, и посоветует ей оберегать свободу этой души, как драгоценнейшее благо.

Кажется, что деспотический друг «доктора Пиффёля» был озадачен тем отпором, который он встретил с его стороны, ибо немного спустя ученый и пессимистический доктор записывает в своей тетради следующие презрительные размышления:

«Я заметил, что большинство людей становятся смелыми и окисляются, когда в нравственной борьбе с ними пускаешь в ход кротость и преданность. Они смягчаются и одумываются, когда употребляешь против них насилие и жестокость. Презренный род! Это правило почти неизменно в любви!..»

Очевидно, что агония уже недолго протянется, и любовь скоро умрет окончательно.

«Увы, Боже мой, ведь я, однако, переносил железное ярмо и, пока его на меня налагали во имя любви и посредством нежного убеждения, я слепо покорялся дружеской руке. Но когда наскучило убеждать меня и захотели повелевать мною, когда потребовали моей покорности не во имя любви и дружбы, но в силу какого-то права или могущества, тогда я вновь обрел ту силу, которую во мне никто не знает, кроме меня самого, меня, который знает, как сильно я люблю, как сильно сожалею, как сильно страдаю!..

Эверар, ты великий учитель и господин. О, я знал тебя, когда ты был велик в своей нежности; когда ты был отечески убедителен, умел внушать фанатическую преданность! Зачем, старик, сердце твое очерствело? Зачем хочешь ты из сынов своих сделать рабов? Почему имя господина кажется тебе приятнее имени отца? И вот ты теперь один!..»

Кончено. «Птичка, которая поет на ветке», и которую «любовник славы» сумел очаровать своими воззваниями к свободе, – улетела! Путешественник, который смеялся над «погремушками людей дела» – лучше, чем когда-либо, увидел всю ничтожность их. Женское сердце еще истекает кровью, но оно более уже не станет обращать к Мишелю-Марселю своих страстных жалоб.

Еще некоторое время Жорж Санд пыталась через разных друзей своих узнать причины, заставлявшие Мишеля то молчать целыми неделями, то писать ей невозможные письма; наконец она убедилась, что счастье миновало, примирилась со своей участью – и они навсегда разошлись. Это было в начале осени 1837 года.

Таким образом, рассказ наш несколько забежал вперед, и мы передали эпилог романа, который летом 1835 года только что достиг своего апогея. В 1835 году, скрывшись ото всех и всего в своем «пустом домике» в Бурже и предаваясь изучению френологии по Лафатеру, Жорж Санд вместе с этим все более и более проникалась республиканскими взглядами Мишеля, и в конце концов уверовала-таки в необходимость, спасительность и неотложность пришествия Республики, о котором все достойные сыны Франции должны были бы хлопотать и стараться по мере сил. Писателю же, согласно с этим догматом, вменялось в обязанность в своих произведениях не изображать действительность такой, как она есть, и не заниматься рисованием идеальной, счастливой или несчастной любви, a следовало провозглашать на все лады те же демократические идеалы, проповедовать наступление золотого века равенства, братства и свободы, или, по меньшей мере, рисовать людей, приближающихся к этому идеалу и старающихся в своей жизни проводить его. Поэтому немудрено, что в письмах своих конца 1835 и начала 1836 года Жорж Санд уже совершенно иначе говорит о республиканских деятелях, чем в начале 1835 года. Так она пишет Геру 9 ноября:

...«Во всяком деле всегда есть прекрасный миг: это начало. Может быть, поэтому я такая республиканка, а вы так мало сен-симонист. Как бы то ни было, идите своим путем, если вы думаете, что это путь правый! Мы все желаем добра и идем к одной цели различными способами. Мы постоянно ссоримся, потому что всякий думает, что он умнее соседа, и утешается, что ему худо, видя, что и другим не лучше: печальное отношение, поистине, и делающее много вреда нашему времени! Вся эта война булавочными уколами, из-за самолюбия тех и других, ни к чему не ведет. Наоборот. Если бы все, у кого есть добрые намерения и чувства, относились друг к другу с терпимостью, то делали бы вдвое больше дела.

Вы не можете отрицать, мой дорогой Марий в Минтурнах,[477] что у меня более добросовестности, чем y вас. Вы с головы до ног критикуете наших республиканцев, а я не перестаю любить ваших сен-симонистов и ставить их превыше всего. Я даже оправдываю себя в том, что будто чересчур люблю республиканцев. Я люблю тех из них, кто мои друзья, на других смотрю с любопытством или принимаю их из вежливости и светского приличия. Это ничего не значит для принципа. Робеспьер был чертовски сен-симоничен. Он был за скорое и насильственное приведение в исполнение учения. Вы стоите за медленный и евангельский ход дела. Ну, так всякий должен бы быть республиканцем в духе Робеспьера, или сен-симонистом в духе Анфантена, согласно со своим темпераментом. Одни могли бы подрывать, другие строить. Будьте уверены, что это все будет, и что между вами и нами будет тесный союз, и вы ничего не сделаете без нас.

Вы знаете, как утвердилось христианство, т.е. как плохо оно утвердилось даже в то время, которое считается его лучшим временем. Оно было в таком несогласии с нравами, что во имя его совершались преступления и питались чувства самые противоположные его духу и основаниям. Двенадцать армейских корпусов, предводительствуемые двенадцатью апостолами, по-моему, значили бы больше, чем Павел, повторяющий... «Воздайте Кесареви»... Поступайте по-своему, если вы думаете, что хорошо поступаете, лавируя, и если совесть ваша в покое. Смейтесь над упреками, которые я делаю вам за вашу увеличивающуюся вялость, как я смеюсь над насмешками, которые вы направляете по адресу моего новоиспеченного воодушевления. Но мне кажется, что вы все-таки ошибаетесь, и что любовь к равенству всегда была единственной вещью, которая во мне не изменилась с тех пор, как я существую. Я никогда не могла признавать над собою господина»...

Позволительно, зная все предыдущее, усомниться в справедливости последней фразы, зато все письмо, несомненно, свидетельствует о полном и совершенном переходе Жорж Санд в лагерь «воинствующих республиканцев», вплоть до проповеди необходимости проведения своих идей силой, вплоть до признания Робеспьера своим, вплоть до постоянного повторения на всякие лады: «мы», «наши», «у нас» – говоря о тех республиканцах, которых в письме к Эверару она еще называла «вы» и упрекала в непомерном честолюбии, славолюбии и слепой уверенности, что они одни обладают истиной и открыли, в чем благо человечества. Совершенно такой же проповедью республиканских идей проникнуты и письма Авроры Дюдеван к юному Морису, чрезвычайно интересные и как изложение ее собственных мнений, и как педагогический прием. Это нечто вроде заблаговременных «внушений» ребенку, как и во что он должен верить, или нечто вроде республиканского катехизиса ad usum Delphini. Из приведенного письма к Геру видно также, что и к сен-симонистам она относилась с гораздо большим против прежнего уважением и симпатиями. Она познакомилась с Венсаром, их присяжным песнопевцем, и настолько заслужила их взаимное расположение, симпатии и уважение, что к 1 января 1886 года вся «парижская сен-симонистская семья» прислала ей через этого самого Венсара[478] целую коллекцию подарков, список которых мы прилагаем, и которыми в день нового, 1836 года была загромождена вся квартирка Жорж Санд, к великой радости маленьких Мориса и Соланж, получивших тоже целую коллекцию вещей.

Список подарков, присланный Жорж Санд сен-симонистами:

«Новая вера».

«Парижская община» (Famille de Paris).

Подарки Madame George Sand (в январе 1836 г.).

Картонка для платьев – Альфонс; пара сапог – Лепанье, Дюфремон; панталоны, жакетка – Виктор Поммадер, Шаррон, Паленга; шляпа – Менульяр, Гофманн, Роза де Корнейль, Менье, Леонтина Потер, Г. и г-жа Дюфремон, Клод; жилет – Дела, Виктория Телль, София; чашка и блюдечко – Базен; рукавчики – Мари Талон; рукавчики и воротник – Полина Жозефина Баттандье; магнолия, брошюра – Эжери; дуб и розы – Зинаида; гирлянда – Елизавета; букет – мастерская Эжери; розы – Женни Барэ; серьги – Дени; хлопушка – Фролиже, M-me Фролиже, M-me Делакруа, Макс; туфли – Каролина; кошелек – Жозефина Шистель; букет – Аглая Дюкатель; восточная роза – Барре Бартелеми; ящичек – Олимпия Буасси; подушечка для булавок – Madame и М-lle Галлуа; ящик – Флиши; термометр – Фреко; карты (или карточки) – Симильон, Дюшене; атласные башмаки – Лиевенс; хлыстик – Роле, Катерина Роле; пол-локтя[479] (demi-aune) – Маршан; полфута – Боден; мэтр – Венсар, из эпархиального дома по улице Мондетур, 29; накладное серебро – Пуже; подхваты к занавесям – Генриэтта; рисунок кровати – М-lle Жакоб; багет красного дерева – Бардио; coloris (?) – Эжени Лемэтр; фут – Шарль; гравюра – Адольф; cachou – Туссен; английский пластырь – Адель Фуэ; линейка – Лефор; футляр – Фролиже; литография – Поль Жюстюс; багет золоченый – Мора, Адольф, Эдуард, Валуа, Дезирэ, Базен, Элиза, Роз Мора; рисунок – Эд (Eudes), Галлэ; палисандровый багет – Доннадье; гравюра – Эд; багет из лимонного дерева – Ленуар; кольцо – Одижье; аптекарские товары для туалета – Ренар; аграф для часов – Руссель; медальон – Каролюс; рамка – Гриффон; корсет – М-me Фланден; акварель – Жорж Ренгар; пюпитр – Буасси, Берже; брошка с камеем – М-lle Фанни, Венсар, Жиффар; перевод – Дюкатель, Шаншуан, Виктор; песня – Троте; ящичек – Фонтана; пряжка – Венсар-племянник[480]; браслет – Виржини Дэ, Шарль Дэ; передник – М-me Донадье.

Жорж Санд тогда не могла приехать в Париж вследствие своего процесса, и в ответ на приглашение сен-симонистов присутствовать на каком-то их торжественном вечернем собрании или бале – она написала Геру 11 февраля из Ла-Шатра, выражая сожаление, что не попадет на бал и пока не увидит всех, тронувших ее, подарков, но надеется, что ко времени ее приезда сен-симонисты вновь устроят вечер, ибо она непременно хочет побывать в их кружке. Это и состоялось действительно, хотя и несколько позднее.[481] Жорж Санд посетила сен-симонистское собрание в Менильмонтане, причем ее сопровождал Альфред де Мюссе, о чем мы уже упоминали. А в начале 1836 г., в ответ на такое выражение симпатий со стороны сен-симонистов, Жорж Санд и написала то письмо, которое напечатано в I томе «Корреспонденции» – «Сен-симонисткому семейству», помечено 15 февраля 1836 г. и не проставлено в оглавлении.

Таким образом, 1836 год закончил для Жорж Санд период чисто субъективного и обособленного писательства и поставил ее в ряды сознательных борцов за свободу и равенство. Поэтому, отвергая пресловутое деление деятельности Жорж Санд на три периода, которое принято всеми критиками и историками литературы, мы полагаем правильнее делить ее скорее на два периода, причем еще раз оговариваемся, что и в первом периоде мы уже находим все элементы второго, и в общих чертах все позднейшие симпатии и убеждения ее, хотя и не вполне сознательно высказываемые. Такими элементами мы считаем:

1) проповедь свободы личности в частной жизни и деле чувства, – и в частности: права художественных натур на большую свободу личности;

2) проповедь свободы совести и религиозной;

3) проповедь социальной свободы и равенства, – отсюда демократические симпатии и возвеличение в романах личностей из народа;

4) страстная любовь к природе, безыскусственной жизни среди нее – и отсюда любовное изображение как картин природы, так и сельской жизни.

И вместо того, чтобы разделять произведения Жорж Санд на произвольные какие-то 3 периода, – их следовало бы разделить именно по этим четырем основным элементам или группам. Поэтому мы скорее присоединяемся к тому автору статьи о Жорж Санд в Illustration 1844 г.,[482] который делит ее писательство на два периода: субъективно бессознательный и сознательно социальный, причем «Письма Путешественника» являются как бы звеном или переходной стадией между ними.

Таким образом, 1835-37 годы являются и в личной, и в писательской жизни Жорж Санд годами перелома. Отлагая разбор тех крупных произведений Жорж Санд за эти два года, которые мы еще не разбирали в предыдущей главе, до следующих глав, мы теперь остановимся на двух маленьких, но, по нашему мнению, чрезвычайно характерных вещицах великой романистки, из которых одна появилась весной 1835 г., а другая осенью 1836, и которые как бы являются вехами, указывающими весь пройденный ею за это время путь. Это «Роéme de Myrza» и «Dieu inconnu».

Первую из этих двух небольших вещиц, – странную космогоническую фантазию, трактующую о первых днях мироздания, о сотворении первых человеков и жизни первых людских поколений на земле, автор рассказывает от имени какой-то фантастической поэтессы Мирзы, жившей в Цезарее и бывшей представительницей «той переходной эпохи между язычеством и христианством, когда развился эклектизм, в котором примирялись самые противоположные верования и учения». Мирза заканчивает свою поэму восторженным гимном в честь любви, прославляя это чувство над всем, что даровано человеку на счастье. Раздраженные ее речами, аскетические лжепророки и книжники хотят побить ее камнями, а народ хочет ее с триумфом нести на руках, но она удаляется от тех и других, взбирается на своего дромадера и уезжает, говоря на прощанье:

«Пустите меня уехать, и если эти люди возвестят вам нечто благое, внимайте ему, и берите его, откуда бы оно к вам ни шло! Что касается меня, вы знаете мое исповедание веры – это любовь. И все-таки, вы видите, я одинока, я прибыла одна и ухожу одинокая»...

Тогда Мирза пролила много слез и прибавила: «Понимаете ли вы мои слезы, и знаете ли вы, куда я иду?»

И она пустилась в путь, который ведет в Фиваидскую пустыню...

А мы невольно вспоминаем, как весною 1835 года, удалившаяся после бурных испытаний последних двух лет в свою беррийскую пустыню и твердо решившая вести суровую, строгую, одинокую жизнь, Жорж Санд, прощаясь в одном из «Писем к Эверару» со своею молодостью и поканчивая, как она полагала, навсегда счеты с любовью, восклицала:

«Но ты, кумир моей юности! Любовь, из храма которой я навсегда убегаю, прощай! Помимо моей воли колена мои сгибаются и губы дрожат, произнося это бесповоротное «прости». Еще взгляд, еще приношение венка из свежих роз, первых весенних роз – и прощай! Довольно жертвоприношений, довольно коленопреклонений! Ненасытный бог, избери левитов более молодых и счастливых, чем я, не считай меня более в числе тех, что приходят поклоняться тебе. Но покидая тебя, я не могу проклинать тебя, о восторг и мученье! Я не могу даже упрекнуть тебя, я лишь поставлю у твоего подножья погребальную урну – эмблему моего вечного вдовства. Твои юные левиты опрокинут ее, танцуя вокруг твоей статуи, они разобьют ее и будут по-прежнему любить. Царствуй, любовь, царствуй, пока республика не подрежет тебе крылья!»...

Республика, как мы видим, не подрезала крыльев любви, но один из ее жрецов научил ноганскую отшельницу поклоняться другим богам. И второй рассказ, о котором мы упомянули, «Dieu inconnu», – одно из прелестнейших произведений Жорж Санд, по своему удивительному языку, сжатости и краткости, – повествует о том, как в эпоху римского упадка и гонения на христианство одна блестящая римская красавица, неудовлетворенная и разочаровавшаяся во всех своих прежних верованиях и утехах, приходит в катакомбы, к почитаемому всеми христианами старцу Памфилию и умоляет его помочь ей, спасти ее от отчаяния, научить ее верить хотя бы в «неведомого бога». И действительно, Памфилий научает ее искать утешения как раз в обратном от всего того, что до сих пор почиталось ею за счастье, искать утешение в отречении от удовольствий, от эгоизма, от любви человеческой, в самоотверженном служении людям, в забвении о себе ради христианской любви к ближнему. Слушая отчаянные речи прекрасной Леи, обращенные к старцу, опять все время на ее месте воображаешь себе Аврору Дюдеван, разочаровавшуюся в людях и людской любви, жадно ищущую света и истины и страстно умоляющую то Сент-Бёва, то Мишеля помочь ей найти эту истину, дать ей верования, на которых могла бы успокоиться ее измученная, пресытившаяся всеми земными радостями душа.

Памфилий освободил душу прекрасной Леи от оков ее языческих верований и всей ее прежней жизни, примирил ее с неизбежным концом всех радостей, дал ей новый свет, научив молиться «неведомому богу».

Суровый Эверар освободил душу Авроры Дюдеван от оков личности, от излишнего индивидуализма, примирил ее с жизнью, научив искать счастья не в собственных радостях, а в служении человечеству, в слиянии собственной личности с жизнью, интересами, несчастьями и радостями своего народа и всего рода людского.

Таким образом, хотя дружеские отношения между Мишелем и Жорж Санд и были очень кратковременны, продолжаясь всего два года с небольшим, однако Мишель сыграл чрезвычайно серьезную и знаменательную роль в жизни Жорж Санд. Значение его, между тем, не исчерпывается этим чисто интеллектуальным влиянием. Он имел влияние на ее судьбу и в еще более прямом и практическом смысле, а именно: он явился и защитником ее во время ее бракоразводного процесса с мужем.

Мы должны теперь вновь вернуться к истории супружеских отношений Авроры Дюдеван, повествование о которых заключили 1831 годом, то есть отъездом ее в Париж.

Сначала, то есть в первые три года после добровольного разъезда, все шло хорошо, и обе стороны, довольные своею независимостью, относились друг к другу любезно и товарищески спокойно. Казимир сохранил за собой то, чем, по словам одного неизданного письма Авроры,[483] дорожил больше всего: имение и доходы с него, и посылал жене лишь небольшую ее пенсию. Она с трудом жила на эти деньги, но не жаловалась, тем более, что мало-помалу становилась на свои ноги, приобретала известность и кое-что зарабатывала. Каждые три месяца она ездила в Ноган, причем почти всегда Казимир, то один, то с Морисом, встречал и провожал ее то до Ла-Шатра, а то и до Шатору. В 1832 году Аврора взяла к себе Соланж, а в мае 1833 года и Мориса привезли в Париж и отдали в колледж Генриха IV. Приезжая в Париж, Казимир обедал у жены и ходил с нею в театр, но не останавливался у нее, чтобы не стеснять ни себя, ни ее. Он так и пишет ей в одном из своих писем:

...«5 декабря 1831 г... Я получил твое письмо десять дней тому назад, оно мне доставило удовольствие, но не отвечал, потому что на другой день пришло твое письмо к m-me Ипполит... Я выезжаю в среду или, самое позднее, в четверг, буду в Париже в субботу утром, остановлюсь у Ипполита, чтобы не стеснять тебя, а, следовательно, чтобы и ты меня не стесняла... Дети здоровы... мы все также. Прощай, обнимаю тебя от всего сердца...»

Аврора в свою очередь писала мужу, и в письмах к Морису никогда не забывала посылать поклон или поцелуй «à ton papa», все время старалась внушить сыну послушание к отцу и не дать мальчику почувствовать что-нибудь неладное в отношениях отца и матери. Она исполняла поручения Казимира и посылала ему маленькие подарки; Казимир в свою очередь в своей любезности доходил до того, что в конце 1832 года нанял или подарил ей фортепьяно, за что она в письме к Морису от 20 декабря 1832 г.[484] и просит передать благодарность отцу. Впрочем, дальше таких внешних любезностей дело не шло. Казимир ничуть не беспокоился, как его жена справляется со своими маленькими средствами одна в Париже и как живет там. Она, в свою очередь, считала себя вполне свободной, могущей располагать собой вполне, и потому ее отношения с Сандо, а потом и с Мюссе были уже совсем иные, чем ее неземная любовь к Орельену де Сез. Казимир не мог не знать того, о чем знали все, и что Аврора со своей стороны не скрывала, но, по-видимому, это его ничуть не огорчало и не изменяло товарищеского тона его писем. Так, 17 мая 1833 г. он пишет ей:

...«Все очень расспрашивают меня о тебе, и горожане, и сельчане, я всем отвечаю соответственно пониманию и достоинству каждого... Прощай, будь здорова, обнимаю тебя от всего сердца, так же как и толстушку Соланж,

весь твой Казимир.

Дружеский мой поклон Букоарану...»

А когда Аврора уехала с Мюссе в Италию, то и туда Казимир писал ей очень милые письма и даже возвышался до советов с вниманием и любовью осматривать эту страну и не проходить безучастно мимо тех мест, где некогда сражался ее отец, Морис Дюпен, где все поля залиты кровью французских солдат, и где все говорит о былом величии.[485]

Одного только нельзя найти в этих письмах: упреков в чем бы то ни было, просьб вернуться домой или вообще сожаления о разлуке. По-видимому, Казимир, точно так же, как Аврора, был вполне доволен новым устройством их жизни.

Но эти миролюбивые отношения нарушались всякий раз, как Аврора подольше оставалась в Ногане. Еще в первые дни все шло хорошо и мирно, затем опять начинали выступать на сцену прежняя грубость, брань, угрозы, окрики на жену. К этому нынче стали присоединяться упреки за то, что Аврора своим писательством-де унижает их семью. Все чаще обрушивался теперь Казимир также и на ни в чем неповинных детей, особенно на Соланж, которую за что-то невзлюбил. Эти сцены стали очень часто повторяться осенью 1834 года, когда после своего итальянского путешествия, разбитая нравственно и больная физически, Аврора с особенной силой почувствовала потребность пожить в тишине Ногана со своими детьми. Грубые выходки Казимира стали в это время принимать все более дикий характер. Так, однажды, в присутствии нескольких человек, обедавших в Ногане, – в том числе и в присутствии Розаны Бургоан и ее мужа (то были большие приятели Авроры) – Дюдеван так безобразно закричал на Соланж, что перепуганная девочка разрыдалась и, не кончив обеда, ушла из комнаты, после чего он принялся самыми неприличными словами бранить и жену, и дочь. Другой раз по поводу уроненной бутылки и приказания Авроры принести новую, Дюдеван, опять при гостях, закричал сначала на жену, а потом запретил слугам исполнять ее приказания, потому что в Ногане он-де один хозяин.

В это же самое время оказалось, что дела Казимира пришли в совершенное расстройство.

«Он проел свои 80,000 фр. и не увеличил ни на полушку мое состояние, – пишет Аврора Аккола. – То, что он прикупил земли, является лишь вынужденным возмещением истраченных им моих бумаг. Он продал на 48,000 фр., а купил всего на 46,000 фр. Итак, он растратил и свой капитал, и доходы, как только мог. Он всегда делал неудачные приобретения и не знал в точности, что его бумаги приносят. Он принял на себя обязательство сдавать в аренду «Большую Мельницу» за 1,400 фр., а сдавал ее всего за 1,200, и т. д.».

У него от всего его состояния оставалось в это время только 1,200 фр. ренты. Заметив, что Казимир и вообще очень озабочен, Аврора стала его расспрашивать и, узнав, что его беспокоят долги, уступила ему часть своих бумаг. Он очень был доволен. Однако, Аврора стала беспокоиться за состояние детей.

«Если так дальше пойдет, – писала она Ипполиту в январе 1835 года (неиздан. письмо), – то раньше, чем через 10 лет, я буду разорена. Три года тому назад он объявил, что я буду просить милостыню, но я заработала от 18 – 20,000 фр., и у меня нет долгов, а долги Казимира опять доходят до 20,000 фр.»...

И Ипполит, и остальные друзья стали советовать супругам произвести добровольный раздел имущества. Казимир этому обрадовался; он скучал в Ногане, ему было не по силам управлять имением, ему хотелось пожить в Париже en garçon. Авроре, со своей стороны, трудно жилось, несмотря на то, что она усиленно работала. И вот в феврале 1835 года состоялось между супругами соглашение, и был написан договор, по которому произведена была формальная сепарация: раздел имуществ, раздел детей и обязательная жизнь на разных квартирах. Аврора получала Ноган, Казимир – «Hôtel de Narbonne». Соланж отдавалась в полное распоряжение матери, Морис должен был до окончания курса проводить месяц у матери во время вакаций, и месяц у отца. Аврора обязывалась выплачивать мужу 3,800 фр., что с его 1,200 составляло 5,000 в год; затем она должна была продолжать выплачивать прежнюю ренту матери и старым слугам. В том же письме к Ипполиту от января 1835 г. она по секрету сообщает брату, что согласна даже мало-помалу выплачивать долги мужа, хотя он и очень «не миленький», хотя она знает, что «он дал бы ее засадить за 20 франков долга», и хотя, выйдя замуж «sous le régime dotal», она не ответственна за долги мужа.

Договор должен был вступить в силу 11 ноября 1835 года. Но едва он был подписан, как Дюдеван стал сожалеть, что его доходы уменьшатся. Аврора, разумеется, желала, чтобы договор был выполнен, но по своей привычке, не желая доставлять неудовольствия другим и готовая всегда себя ограничить, она разорвала договор и отослала клочки Дютейлю для передачи Казимиру и требовала только небольшой прибавки к содержанию на воспитание Соланж. Но Казимир сказал, что не хочет отступаться от договора, не берет его обратно, не хочет больше жить с Авророй или иметь с ней какое-нибудь дело и что, как только договор вступит в силу, он уедет в Париж и будет там жить. Он сам переписал и подписал вновь договор и отослал его жене. И Дютейль,[486] и Ипполит, помогавшие переговорам между супругами, были убеждены в его миролюбивых намерениях, в желании избежать скандала и шума, и убеждали и Аврору в том, что Казимир не доставит ей более никаких неудовольствий. Оставалось терпеливо ждать ноября.

На осенние вакации Мориса Аврора приехала в старый дом свой, который вскоре должен был вернуться в ее владение, но заметив, что Казимир как бы с грустью думает о разлуке с Ноганом, просила его, несмотря на договор, приезжать сюда всегда, когда он этого захочет. К ее великому удивлению, ответом на то были новые грубости, новые запрещения прислуге «слушаться барыни», – одним словом, новые доказательства того, что на слова Дюдевана особенно полагаться нельзя. Наконец, 19 октября 1835 года в Ногане произошла безобразнейшая сцена, какую только можно вообразить. Случилось это опять за послеобеденным кофе, как и в 1824 году. Кому-то не хватило сливок; отец приказал Морису идти за ними. Морис что-то помедлил и подсел к матери; та ему сказала: «разве ты не слышишь, что папа тебе велел?» Неизвестно почему, эти слова вывели из себя Дюдевана, и он принялся кричать что-то о том, как она дурно воспитывает детей. Не желая, чтобы Морис слушал этот разговор, Аврора приказала мальчику идти в свою комнату. Но Дюдеван на это пуще прежнего разозлился, крикнул: «уходи сама!» и бросился на жену с явным намерением ее ударить. Присутствующие гости бросились между ними, и один из них загородил Аврору, в то время как другой сзади схватил Дюдевана, но он вырвался и из-под рук защищавшего Аврору и больно схватил ее саму за руки. Однако его оттащили. Тогда он, в совершенном бешенстве, крикнул, что убьет жену, и бросился в переднюю за ружьем. Но тут Дютейль, который в начале этой сцены держал себя странно пассивно и сидел спокойно у стола, опустив голову, и только когда Аврора крикнула ему: «чего же вы смотрите?» – тоже поднялся, – тут, видя вбегающего с ружьем Казимира, Дютейль, в свою очередь, бросился ему на встречу и вместе с другими обезоружил его.[487]

Аврора ушла к себе, и с плачем побежал за ней Морис. Она его успокоила, как могла, но в душе тотчас же бесповоротно решила, что более никогда таким насилиям не подвергнется, что дети ее раз и навсегда должны быть поставлены вне возможности быть свидетелями подобных безобразных сцен, и что ввиду того, что на Дюдевана, несмотря на договор и данное слово, ничуть полагаться нельзя, – ввиду всего этого надо положить конец этой невозможной жизни, в которой и она, и Дюдеван уподоблялись двум скованным вместе и ненавидящим друг друга каторжникам.

Дютейль пробовал еще уговаривать Аврору кончить дело миром, но она не согласилась. Она отправилась в Шатору, к старому адвокату Роллина – отцу ее любимого друга Франсуа Роллина, – и в Бурж к Мишелю, посоветовалась с ними и решила подать просьбу о разлучении по суду.

Не желая оставаться ни часа под одной кровлей с Дюдеваном, она следующий день провела с детьми в маленькой экскурсии по окрестным рощам; a затем Дюдеван увез их в Париж к началу зимних занятий, а Аврора сначала осталась одна в тишине своего старого дома, а потом переселилась к Дютейлям.

30 октября 1835 года «Аврора Дюпен, dame Дюдеван» предъявила в шатрский суд против своего мужа иск и требовала разлучения на основании серьезных оскорблений, грубого обращения и поступков. Этим актом открылся процесс между Казимиром и Авророй Дюдеван, который в общей сложности тянулся более двух лет и окончился лишь в 1838 году.

На 2 ноября была назначена явка сторон, но Дюдеван, чувствуя, что защищаться было бы невыгодно для него, и лучше, чтобы все прошло как можно незаметнее, не явился. Тогда определением суда 1 декабря были признаны факты, выставляемые истицей, и ей предоставлено было доказать их перед следственным судьей. Постановление это было объявлено Дюдевану 8 января через его слугу, и в тот же день был назначен допрос свидетелей на 14 января.

14 января была допрошена масса свидетелей, в том числе: Дютейль, Папэ, Бургоан – муж и жена, доктор Шарль Делаво, Неро, Плане, садовники, лакеи, кучера и т. д., а также приехавший к этому дню Жюль Букоаран, о показании которого впоследствии прокурор Дегюзон сказал, что «показания этого человека, сдержанного и холодного и из всех свидетелей наиболее беспристрастного, и известного во всем округе своей справедливостью – являются в то же время, увы, и самыми вескими и доказательными против г. Дюдевана». Копия с протокола допроса была оставлена на квартире Дюдевана вместе с объявлением о явке к суду на 16 февраля. Но Дюдеван продолжал молчать и не подавать признаков жизни.

Тогда 16 февраля суд постановил заочное решение: признал доказанными следствием 14 января «серьезные оскорбления, грубое обращение и поступки», на которые г-жа Дюдеван опиралась в своем иске; постановил раздельное житье супругов и поручил нотариусу произвести раздел имущества. К нотариусу, куда вызывали Дюдевана, он опять не явился, раздельный акт был совершен, и копия с него была доставлена Дюдевану. Этим закончился первый акт судебной драмы.

С начала ноября и до дня объявления приговора, Жорж Санд жила все время у Агасты Дютейль, жены Дютейля. Во Франции обычаем установлено, чтобы женщина, расходящаяся с мужем, на время следствия и суда была поставлена, так сказать, в невозможность подвергаться подозрениям, и потому она должна на это время либо поселиться в монастыре, либо отдаться под опеку какой-нибудь всеми уважаемой особы, которую обыкновенно указывает председатель суда. Председатель лашатрского суда указал на M-me Дютейль, и Аврора с радостью поселилась у этой симпатичной ей женщины, проводя время в кругу друзей и родных Дютейля и особенно много возясь с детьми, которых в доме собиралось до 14 человек. Всех этих детей надо было занимать и забавлять, что в свою очередь забавляло Жорж Санд, всегда любившую детское общество, и если она иногда все-таки скучала, то только потому, что волею судеб и своего постылого властелина была разлучена со своими обожаемыми детьми, Морисом и Соланж. «Я, в сущности, была рождена учительницей или нянькой» – прибавляет она в заключение, рассказывая об этих своих забавах с мелюзгой. По вечерам, когда дети уходили спать, она сначала ухаживала за больной Агастой Дютейль, а потом отправлялась работать и часто писала до рассвета. В «Истории моей жизни» (т. IV, стр. 383-397), в письмах к m-me д'Агу («Корреспонденция», т. I и II) и в неизданных письмах к матери от 11 ноября 1835 г., к Геру от января 1836 г., и наконец, в письме к m-me Сент-Аньян от 6 января 1836 г. («Revue Encyclpédique») Жорж Санд подробно описывает свое пребывание в Ла-Шатре, дом, в котором жила, и свое времяпрепровождение. С другой стороны, она рассказывает, как строго она должна была следить за каждым своим шагом, чтобы «гусей не раздразнить» и не подать повода разным кумушкам своим злоязычием восстановить против нее общественное мнение и будущих судей. Письмо к Геру особенно заслуживает внимания в этом отношении:

...«Я не могу вас звать к себе, пишет она, потому что я не дома, а у Дютейля, и должна вести правильную жизнь в глазах дураков, среди которых живу. К счастью, это мне очень легко теперь. Но если бы увидели, что вы приехали из Парижа в Ла-Шатр, жена такого-то судьи, кузина другого, дочь сестры служанки матери третьего стали бы вопить и ахать, объявляя, что вы и есть любовник, источник и причина моего разрыва с мужем. Вот как я должна жить в этом прелестном городишке, над которым я столько раз смеялась, и уважать его нравы и обычаи. Вы бы хохотали, если бы видели, как мило я это выполняю, и с каким невинным видом я прохожу по улицам, на которых булыжник торчит во все стороны, и по площадям, покрытым зеваками. Я смеюсь не над ними, но над собой, и так как у меня хорошенькая, чистенькая комнатка, где я могу работать, то мне и здесь так же хорошо, как и везде...»

В «Истории» Жорж Санд рассказывает, что после первого решения суда, возвращавшего ей Ноган и детей, она переселилась в свой старый дом, бывший в то время, вследствие отсутствия Дюдевана и детей и распущения домашнего штата, опять-таки «пустым домом», и провела там в совершенном одиночестве «несколько недель», ожидая приезда Дюдевана для раздела имущества. Одиночество ее, по ее словам, «было абсолютным»:

...«я оставила лишь садовника бабушки, который с женою жил в павильоне в конце двора. Жена садовника входила в дом лишь затем, чтоб убирать мою комнату и приносить мне обед. Я не принимала даже моих лашатрских друзей».

В «Корреспонденции» же напечатано письмо Жорж Санд к гр. д'Агу от 1 ноября 1835 г., в котором Жорж Санд говорит совершенно то же самое об уединенной жизни своей в Ногане осенью, немедленно вслед за «бегством» оттуда Дюдевана. Г. Рошблав (в своей статье «Amitié romanesque») относит это письмо к позднейшему времени, сообразуясь с тем, что первая часть его как бы отвечает на письмо графини от 22 ноября и предшествует другому письму графини, от 15 января. Но если это может быть признано отчасти справедливым относительно первой части письма, то последняя, несомненно, написана осенью. Что же касается письма графини от 15 января, то оно вполне можете считаться ответом на ноябрьское письмо Жорж Санд, и именно по этой-то, вероятно, причине графиня, хотя и говорит в начале письма, что отвечает subito, и хотя в pendant к Жорж Санд, назвавшей себя в письме от 1 ноября ежом, называет себя «черепахой, скрывающейся в своей броне», но с первых же строк, распространяясь и подчеркивая эту свою медлительность и неповоротливость, – которую должна была символизировать и жемчужина, оправленная в золото в виде черепахи и подаренная ей Листом к Новому году, – этим самым графиня как бы косвенно извиняется за свое долгое молчание.

Во-вторых, Жорж Санд могла пробыть в Ногане «несколько недель» (две?) лишь между 19 октября и 3 ноября, ибо с 3 ноября и до приговора суда, 16 февраля, она все время провела у Дютелей; «вернуться» же в Ноган могла лишь после приговора суда.[488] Но после приговора она 17 была еще в Ла-Шатре, 18 тоже, 20 тоже, 26 и 28 в Бурже, 5 марта опять в Ла-Шатре, 7 тоже, около 15 уже в Париже. Значит, после приговора этой зимой она могла там пробыть лишь несколько дней.

Следовательно, принимая во внимание с одной стороны совершенное сходство эпизодов, описываемых в письме от 1 ноября с тем, что в «Истории» относится к февралю; во-вторых, что в этом письме рассказывается о событиях и подробностях жизни, относящихся, несомненно, ко времени до приговора и вскоре после начатия процесса; в-третьих, отсутствие указаний и невероятность того, чтобы Жорж Санд могла тайком переселиться в Ноган между днем судебного разбирательства (14 января) и днем возвращения ей Ногана по суду (16 февраля); наконец, невозможность вставить эти «несколько недель» в какое бы то ни было время после приговора, – принимая во внимание все это, мы весь этот эпизод пребывания в «пустом доме» относим к осени, т.е. между 19 октября и 3 ноября, и в подтверждение этого мнения приводим выдержки из письма 1 ноября, отмечая курсивом слова, на которых невольно останавливается внимание:

«Я все еще в деревне у себя. Я веду процесс о разводе с моим супругом, который удрал, предоставив мне поле сражения. Я жду решения суда, поэтому я одна в этом пустом и одиноком доме. Я жду исхода моего процесса, от которого зависит мое пропитание в старости... Видите ли, ему пришла счастливая мысль убить меня однажды вечером, когда он был пьян. В ожидании того, что эта блаженная фантазия супружеского убийства вернет мне мою родину, старый дом и 5-6 полей, которые меня прокормят, когда мои долгие бодрствования обратят меня в идиотку – я изображаю из себя Сикста V-го. Моя лошадь вернулась под крышу сарая, и кругом моего монастыря даже муха не пролетит. Садовник и его жена, которые мои фактотумы, упросили меня позволить им жить не в доме. Я хотела узнать причину этого. Наконец, муж сказал мне, опуская глаза со скромным видом: «Это потому, что у барыни такая некрасивая голова, и жена моя, которая беременна, может захворать со страху». Оказывается, что это он говорил про череп, который на моем столе (по крайней мере, он потом поклялся в этом), ибо я нашла, что это шутка дурного тона, и рассердилась. Потом я подумала, что эта столь некрасивая голова может производить великий эффект. Я позволила садовнику удалиться и остаться при мысли, что эта мертвая голова – признак покаяния и благочестия».

Жорж Санд поступила так и предпочла часто быть лишенной услуг даже четы садовников, ибо, во-первых, слухи о ее «покаянии» распространялись и в оба беррийские городка, где жили судьи, долженствовавшие решать вопрос о возвращении ей детей; во-вторых, это гарантировало ее от посещения любопытных, а есть основания предполагать, что одиночество ее не всегда бывало абсолютным, и что не всегда ее лошадь стояла «в сарае». Когда она не навещала сама своего друга в Бурже, то он либо приезжал прямо в Ноган, либо в Сен-Шартье или Сент-Аман, куда она выезжала к нему навстречу верхом. Но никто этого не подозревал, наоборот, по ее словам:

...«в версте отсюда четыре тысячи дураков полагают, что я на коленях, посыпав главу пеплом и облачась во власяницу, оплакиваю свои грехи, как Магдалина. Пробуждение будет ужасно. На другой день моей победы я бросаю свой посох и скачу галопом по всему городу. Если вы услышите, что я обратилась на путь истины и общественной морали, привязалась к Луи-Филиппу, всемогущему отцу, и к сыну его, Poult-Rosolin, и его святой Палате – не удивляйтесь ничему. Я способна написать сонет королю и оду господину Жакмино»...

Нам кажется более чем вероятным, что пребывание в «пустом доме» в течение «нескольких недель» в обществе садовников и черепа, отнесенное Жорж Санд в «Истории» ко времени после приговора, а г. Рошблавом к началу января, когда Аврора Дюдеван не имела еще права вернуться туда – относится к началу зимы, когда она «все еще жила у себя в деревне»...

Дюдеван, по-видимому, настолько был убежден в своей неправоте и покорялся решению, которое можно было заранее предвидеть, что в самом начале следствия отказался от должности мэра в Ногане и переселился в Париж. С другой стороны, Дютейль и Ипполит в то самое время, как шло дело, хлопотали о том, чтобы какой бы приговор суд ни постановил, супруги миролюбиво разделились, и с этой целью 12 ноября, на другой день вступления в силу первого договора, был заключен новый, которым в главных чертах повторялись все условия прежнего, а первый пункт гласил: «Предполагая, что иск госпожи Дюдеван против ее мужа будет иметь успех» и т. д.; в заключительных же словах стояло: «Эти условия будут добросовестно исполнены обеими сторонами, которые обязываются к тому честью, хотя бы и последовало противное тому распоряжение в приговоре или решении суда»...

Казимир жил в Париже и был очень доволен оборотом дела. 12 декабря Ипполит писал сестре...

...«Он сообщил мне свой взгляд на это: его сильнейшее желание заключается в том, чтобы избежать всякого скандала при объявлении разлучения, если только это возможно, но что судьи и адвокаты по его воле никогда не вмешаются в его дела. Ты можешь хлопотать и добиться этого разлучения, которого тебе так хочется, он будет держаться в стороне. Он, по-видимому, очень доволен своим положением, только бы его не беспокоили. Со стороны правосудия в этом деле будет, конечно, много снисходительности, но что для тебя выгоднее: обратиться к нему или придерживаться вашего первого соглашения? Я бы склонился в пользу этого последнего. Делай в этом отношении то, что тебе посоветуют. Было бы бессмысленно предполагать, что твой муж заведет тяжбу с тобой, получая содержание, которое делает его вполне независимым и более достаточным, чем если бы у него оставалось все твое состояние. Его более всего угнетало, что он должен был поддерживать Ноган, – теперь он от этого вполне избавлен. Даю тебе честное слово, что он тебе оставит полную свободу действий».

Однако, оказалось, что напрасно и Ипполит давал слово за Казимира, и Дютейль так ручался за миролюбивые намерения своего приятеля. Сам Казимир не очень, по-видимому, считал для себя обязательным исполнять то, в чем «ручался честью». С другой стороны, у него нашлись советники, которые постарались раздуть вражду его к жене и воспрепятствовать полюбовному разлучению супругов, хотя эти две вещи взаимно одна другую исключали. Одним из главных таких советников была мачеха Дюдевана, баронесса Дюдеван. Кажется также, если судить по некоторым намекам в письмах Авроры и Ипполита (между прочим, и в первых строках, не приведенных нами, в цитированном выше письме от 12 декабря) – то и мать Авроры, София Дюпен, тоже подливала масла в огонь.

Как бы то ни было, а 8 апреля 1836 года Казимир Дюдеван подал в суд отзывы на приговоры 1 декабря и 16 февраля, в которых опирался на неправильности в производстве следствия, а 14 апреля возобновил эти отзывы тем, что сообщил их поверенному противной стороны и представил в суд еще документ, в котором старался уже по существу протестовать против решения суда, просил о производстве контрследствия, a жене в иске отказать. Вследствие этого на 10 и 11 мая 1836 года дело супругов Дюдеван вновь назначено было к слушанию в Tribunal civil de la Châtre (в гражданском суде). Адвокатом со стороны мужа выступил Вернь, а со стороны Авроры – Мишель де Бурж.

Вернь начал с того, что отказался от возражений по существу, так как документ 14 апреля (что-то вроде доноса каких-то рассчитанных служанок) оказался «d'une telle atrocité», что Вернь не решился его прочесть, чувствуя, что этим он погубил бы своего клиента; и – как на этом ни настаивал Мишель, – ограничился лишь тем, что указал на разные ошибки в производстве следствия, словом, только на формальные неправильности. После него выступил Мишель. Возразив сначала на речь своего противника и указав, как опасно было бы для правосудия теперь, через 4 с лишним месяца, производить контрследствие, Мишель затем перешел к изложению сущности дела. И этой частью речи он сразу же победил всю залу. Он рассказал как бы всю биографию Авроры Дюдеван и вкратце изложил все, что известно читателю, о супружеской жизни Дюдеванов: рассказал о женитьбе, историю брачного контракта и денежных дел, историю возникновения разногласий, духовного одиночества и терпения Авроры, представил образчики грубости Казимира, указал на его пьянство, неверности, на то, что с 1831 года Аврора, с ведома и согласия мужа, жила совершенно самостоятельной жизнью, и что он в те времена, пользуясь ее доходами и живя в ее доме, не находил для себя этого ничуть предосудительным, но и ее свободу не стеснял и не выражал никакого желания вернуть ее под свой кров. Наконец, Мишель передал происшествия 1834 и 1835 годов. Коснувшись договоров, он указал на то, что на Дюдевана, как видно, полагаться нельзя, и нельзя ожидать, что жизнь Авроры с ним будет гарантирована от всяких новых насилий – и вследствие всего этого просил суд постановить приговор, сходный с приговором 16 февраля, т.е. объявить разлучение супругов. При этом в конце своей речи Мишель особенно остановился на документе 14 апреля. Он отдал справедливость благоразумию адвоката господина Дюдевана, отказавшегося от прочтения этого акта, который содержит такие «faits diffamatoires», и один из пунктов которого «можно бы и не заимствовать из знаменитого процесса 1793 года – тот самый, который был победоносно опровергнут одним словом оскорбленной матери».[489]

«Ну, хорошо, – продолжал далее Мишель, – вы хотите, чтобы следствие исчезло, вы находите в нем формальные недостатки, зная хорошо, что состав свидетелей, их нравственные качества, примирительный дух, который ими все время руководил, не позволили бы вам уничтожить ни одного слова из их показаний. Вы ни слова не говорите о договорах, вы хотите отречься от всех вин ваших, которые следствие вызвало наружу. Ну хорошо! Предположим, что с неба упала слеза, которая смыла все ваши вины. Уничтожим следствие. Сохраним лишь документ 14 апреля. На земле не найдется ни одного судьи, который, по прочтении этого акта, мог бы присудить вашу жену жить с вами, – ибо вы ведь не требуете разлучения, вы, напротив, требуете, чтобы вашей жене в нем было отказано! Но ведь вы не можете допустить, чтобы она была принуждена вступить в ваш дом под тяжестью такой ненависти? Не хотите ли вы доставить себе удовольствие, чтобы ваше прошение, – этот памятник мести, воздвигнутый вами, – было вывешено в ее доме, на ее глазах? Если она вступит под ту крышу, под которой вы живете, можете ли вы обходиться с женой с почтением после того, что вы сделали? Нет, вы не можете. Оскорбление, нанесенное вами, неизгладимо. Оно доказывает, что вы и не домогаетесь жить с нею. Следовательно, вы не требуете вашей жены? А между тем, вы противитесь разлучению. Значит, вы хотите пользоваться всеми выгодами брака, всеми его преимуществами, не неся никаких сопряженных с ним тягостей и обязанностей»...

И, упомянув затем о том, как с 1831 года только порознь супруги и могли жить, а чуть бывали вместе, так Аврора подвергалась всевозможным оскорблениям, – Мишель, уже обращаясь не к Казимиру, а к судьям, вновь указывал на то, что акт 14 апреля подчеркивает то отвращение Казимира к жене, которое и раньше ярко высказывалось, а теперь и публично засвидетельствовано.

«Одно это обвинение таково, что, и без всяких других оснований, оно влечет за собой, как необходимое следствие, то самое, что вы, судьи, уже раз сделали, и потому вы и вновь должны оставить в силе приговор, объявлявший разлучение».

По выслушании заключения прокурора, суд постановил: что отзывы г. Дюдевана против решений 1 декабря 1835 и 16 февраля 1836 года следует принять, и, признав разные нарушения в производстве, признать оба решения и следствие 14 января недействительными. Но, принимая во внимание то, что в отзыве 14 апреля, которым г. Дюдеван хотел не нападать, а защищаться, – изложены факты диффамирующие, не оставляющие никакой надежды на возможность сближения между супругами, – суд должен уже потому объявить разлучение супругов, что оно признается необходимым обеими сторонами. На этих основаниях суд принимает отзывы г. Дюдевана, признает их подлежащими удовлетворению, признает следствие 14 января недействительным, но ввиду фактов, изложенных в акте 14 апреля, и признания их оскорбительными и посягающими на честь и репутацию госпожи Дюдеван, – объявляет разлучение госпожи Дюдеван с мужем de corps et d'habitation, запрещает ему посещать ее под страхом установленной кары, повелевает, чтобы происшедшие от брака дети оставались на попечении матери, которая должна доставлять деньги на их содержание и воспитание по своим средствам и возможности, и, наконец, предоставляет сторонам разобраться относительно их прав и т. д.

С наступлением весны, Жорж Санд переселилась от Дютейлей к другим своим приятелям, Бургоанам, дом которых был прохладнее. Он стоял на краю города, на месте бывших городских стен и валов, над обрывом, по дну которого протекала Эндра, а за нею расстилалась широкая равнина, заканчивавшаяся на линии горизонта лесами. Прямо из окна своей комнаты Жорж Санд могла спускаться в наполненный розами крошечный садик, разбитый на террасе, отвесно возвышавшейся над обрывом, – и любоваться оттуда чудным, широким видом. Этот дом, садик и обрыв впоследствии она изобразила в романе «Жанна».

Весной и летом 1836 года Жорж Санд, вследствие переворота, наступившего в ее душе под влиянием идей Листа, Мишеля и Ламеннэ, – задумала переделать «Лелию», отчаянный скептицизм и индивидуализм которой уже не соответствовал ее теперешнему образу мыслей. И действительно, проводя дни в беззаботной болтовне и играх среди своих больших и маленьких друзей, она по ночам переделывала и дополняла «Лелию» и, как мы знаем, прибавила к ней целый том. И, как и прежде, рассвет часто заставал ее еще за работой, а иногда, когда вокруг все затихало, и одни звезды смело заглядывали в окно по-деревенски убранной комнатки, где сидела, склонившись над работой, одинокая женщина – она вставала от рабочего стола, спускалась в уснувший садик и проводила долгие часы, наблюдая за движением созвездий. Она знала точно, когда какая звезда восходит, как изменяется ее блеск и цвет; она любила наблюдать, как мало-помалу все алмазные, красные или молочные огни ночи бледнеют пред алой зарей, и как в торжественной тишине наступает день. «...Это происходит на тысячу ладов. Этот переворот, такой, казалось бы, однообразный, каждый день бывает различным»,[490] пишет она графине д'Агу, описывая свои ночные созерцания неба и свои утренние прогулки по берегам Эндры, под палящими лучами солнца, часто заставлявшими ее погружаться в воду «во всех своих драпировках» – и, таким образом, быть в состоянии продолжать свою прогулку, несмотря на страшный полуденный зной.[491] Все ее летние письма 1836 года к Листу и гр. д'Агу полны всех этих, то ярких, то бледных звезд, восходов солнца, одиноких мечтаний на террасе или верховых прогулок, то в сумерках, то в жгучие полуденные часы. Эти же восторженные созерцания и описания звездных ночей и утренних зорь мы находим в новых главах «Лелии» – мы уже говорили о них.[492]

Между тем, отношения Мишеля к его приятельнице начинали принимать тяжелый и деспотический характер.

«Великие люди мне по горло надоели (простите за выражение). Я охотно всех их поместила бы в Плутарха. Там я не страдаю от их человеческих сторон. Пусть их высекают из мрамора, отливают из бронзы и больше не говорят мне о них. Пока они живы, они злы, придирчивы, капризны, деспотичны, озлобленны и подозрительны. Они смешивают в своем горделивом презрении овец и козлищ. Они хуже относятся к своим друзьям, чем к своим злейшим врагам. Да сохранит нас Бог от них. Оставайтесь доброй, даже глупой, если хотите. Франц может сообщить вам, что все, кого я люблю, всегда недостаточно глупы, по-моему. Как часто я его упрекала за излишек ума. К счастью, что этот излишек – не Бог знает что, и я могу его очень любить».[493]

Итак, великий человек заставлял Жорж Санд все чаще сознавать свое нравственное одиночество и, хоть и на иной лад, чем прежде – чувствовать себя непонятой и печальной Лелией. И хотя теперь, в противоположность тому, что писала она в 1832 г., Жорж Санд иногда хотела верить, что она «вовсе не Лелия, a более добродушное создание, чем она,[494] но что это ее идеал, и она так воображает себе свою музу, если только у нее есть муза...» – тем не менее, иногда сознавалась, что это роман, «в который она больше вложила самой себя, чем в какую-либо из своих книг»...[495] И потому немудрено, что она в следующих словах передает новое свое мировоззрение, легшее в основание переделанной «Лелии»:

«Погрузиться в лоно матери Природы, считать ее действительно за мать или сестру; отбросить строго и стоически из своей жизни все, что есть удовлетворение тщеславия; упрямо противиться честолюбцам и злым; сделаться смиренным и малым с несчастными; плакать над нищетой неимущих и не желать иного утешения, как падения богатых; не верить в иного Бога, как в того, кто предписывает справедливость и равенство; почитать все доброе; строго судить все, что лишь сильно; жить почти ничем, отдавать почти все, дабы восстановить первоначальное равенство и воскресить божественный завет – вот исповедание, которое я буду провозглашать в своем уголке, и которое я надеюсь преподать своим двенадцати ученикам под липами своего сада.

Что касается любви, то об этом будет особая книга. Лелия на этот счет выскажется очень определенно и себя причислит к исключениям. Она из общины Ессеев, подруга пальм, gens solitaria, о которых говорит Плиний. Эта прекрасная страница будет эпиграфом моего третьего тома, а также и эпиграфом осени моей жизни. Одобряете вы план книги? Что касается плана жизни, то вы не компетентны, вы слишком счастливы и молоды, чтобы отправиться на благодетельные берега Мертвого Моря (все из Плиния Младшего), и чтобы вступить в ту общину, где никто не рождается, никто не умирает».

И рассказывая далее о своих одиноких прогулках и стараниях найти счастье в общении с природой, она прибавляет:

«Я вам преподаю все тайны моего счастья. Если когда-нибудь (чего я вам не желаю, и чего я не ожидаю для вас) вы будете одна, вспомните о моих ессейских прогулках. Может быть, вы найдете, что лучше забавляться этим, чем застрелиться. Это меня часто соблазняло, когда я очутилась в пустыне. Сильны ли вы физически? Это очень важно. Несмотря на это, на меня находят припадки сплина, не сомневайтесь в этом, но я противлюсь этому и молюсь. Есть разные способы молиться. Молиться очень трудно и важно. Это предел духовного в человеке. Вы не можете молиться, вы! Я утверждаю это, и, хотя бы вы говорили, что можете, я все-таки не поверила бы. Но и я на первой ступени, на самой шаткой, несовершенной, на самой жалкой ступени лестницы Иакова. И я редко и плохо молюсь. Но, как бы мало и плохо это ни было, я чувствую предвкушение бесконечных восторгов и восхищений, подобных тому, когда мне в детстве думалось, что я вижу Богородицу, как что-то белое, проносящуюся в солнечном диске надо мной. Теперь у меня лишь видения звезд, но я начинаю видеть странные сны»...

Между тем, пока Жорж Санд мечтала, работала и искала духовного равновесия, супруг ее, г. Дюдеван, подал апелляцию на решение лашатрского суда, и 25 и 26 июля 1836 г. дело вновь слушалось в Королевской Палате в Бурже.

Жорж Санд переселилась в Бурж в начале июля и приютилась у неких Туранжен, родственников Дютейлей, сразу сделавшихся и ее друзьями. Она проводила у них время самым мирным и добродетельным образом, помогая M-me Туранжен ухаживать за маленькими ее братьями и сестрой. Но как видно, Жорж Санд не без страха ожидала приближения дня заседания, как о том свидетельствует молитва, которую еще недавно можно было прочитать на деревянном панно в алькове старого дома на улице Сент-Амбруаз, занимаемого в 1836 году Туранженами:

«Великий Боже! Осени своим покровом тех, кто хочет блага, удержи тех, кто хочет зла. Запечатли чело твоих сынов, чтобы нечестивые почитали их. Уничтожь упорное владычество книжников и фарисеев. Открой пути страннику, который ищет твоих святилищ. Сын человеческий, ведь во имя твое они закалывают агнца в тот миг, что ты его подымаешь на свои рамена. Соблюди детей вдовицы. Отверзи ухо глухих и око слепых. Чаша твоя не горька более, с тех пор как уста твои прикоснулись к ней. В ночи отчаяния мы ищем твоих следов в Гефсиманском саду, и мы надеемся, ибо ты сделал благородными наши страдания, ибо ты сделал из Бога убежище против человеков».

Подписано: Жорж, 24 июля 1836 г.[496]

Очень интересно отметить, что в ту минуту, когда разыгрывался финал ее супружеской драмы, Жорж Санд вспомнила о той, кто была свидетельницей грустных событий ее первых актов, о своей благоразумной подруге из Бреды – Зое Леруа. После многолетнего молчания она вновь написала ей и звала ее также в Бурж, рассказав ей предварительно всю свою жизнь за эти годы. Зоя Леруа не могла приехать на процесс, но все остальные друзья Жорж Санд собрались вокруг нее в этот день: семья Флери, Роллина, Неро, Папэ, Плане, Дютейли – все приехали в Бурж. Приехал, – как мы видели выше – и Эмиль Реньо. Народу в залу суда набралась масса.

Защитником Жорж Санд был тот же Мишель. За Дюдевана выступил Тио-Варен. Г-жа Дюдеван вошла в залу суда под руку с Мишелем; «на ней было белое платье, белая шляпка, отложной кружевной воротник, шаль с цветами» – рассказывает газета «Droit» в № 240, а на следующий день отмечает даже, что «у нее была полуопущенная вуаль».

Тио-Варен доказывал в своей речи, что вина вся на стороне Авроры, что супруги жили хорошо, пока она не изменилась, стала искать счастья и т. д. Говорил, что будто «у нее явилась склонность, которую она не захотела побороть, которая обратилась в страсть, и она ей предалась». Дюдеван скоро узнал, что она, «обожаемая им», изменила, но по великодушию все простил, и сама Аврора в этом великодушии сознается в одном своем письме... Тут Тио-Варен прочел отрывок из письма Авроры Дюдеван, о котором нами говорено по поводу де Сеза, – но прочел лишь те места этого письма, где вначале Аврора признается, что полюбила другого, и далее, где она обращается к доброте, великодушию и помощи мужа. Затем Варен объяснял причины холодности Казимира некоторым несходством натур и характеров, потом рассказал о разрыве, происшедшем в 1828 г., об отъезде в Париж в 1831, о том, что Аврора получала от мужа пенсион в 300 фр. ежемесячно, хотя и сама зарабатывала много. Далее Тио-Варен доказывал, что договор февральский должен был исполняться с 12 ноября, а уже 30 октября подана была жалоба; что 11 ноября состоялось новое соглашение; что Дюдеван мог приводить в свою защиту все, что угодно, даже и факты не в пользу Авроры; что в интересах детей он хотел сохранить имущество и удержать детей у себя; и в подтверждение безнравственности проступков Жорж Санд Варен прочел какой-то отрывок из одного ее романа, помещенного в Revue des deux Mondes; наконец, требовал, чтобы ей было отказано в иске, и чтобы решение суда 1 инстанции было признано недействительным.

Мишель начал свою речь сожалением, что не сам автор «Индианы», «Валентины» и «Андре» себя защищает. Затем, получив только что цитированное противником и переданное ему в руки письмо Авроры Дюдеван к мужу, Мишель читает его, но читает уже целиком, все 20 страниц. В нем рассказывается все, что уже известно читателю, о развязке романа, завязавшегося в Котрэ и так трогательно окончившегося у подножия Пиренеев, перед громадным лурдским гротом. «Этот отрывок, написанный в 20 лет, с волшебством стиля и блеском красок, достойными самых прекрасных страниц, которые автор «Жака» написал с тех пор, – говорит стенограф заседания, – произвел впечатление, не поддающееся описанию». Затем Мишель тоже возвращается к характеристике супружеской жизни Дюдеванов, но уже не с точки зрения восхваления великодушия Казимира, а выражая сожаление, что г. Дюдеван «не обладал даром проницательности», когда осыпал жену названиями «идиотки», дуры» и т. д. Рассказывает Мишель тоже и о событиях 1828-1831 годов – но совсем не затем, чтобы увидеть в них только великодушие, как Варен, а чтобы прийти к тому заключению, что Казимир гораздо больше, чем жену, любил Ноган и деньги, и что не о том надо упоминать, что Казимир ей выплачивал пенсию, а о том, что после предъявления г-жей Дюдеван иска 30 октября 1835 г., он согласился на сделку 12 ноября и выторговал себе 5,000 фр.! Отзыв его 14 апреля – истинный припадок тяжебного безумия. Во всем виновен Казимир, а не Аврора; она имеет право требовать разлучения, так как налицо все три требуемые законом причины: «превышения, жестокое обращение, оскорбления». И тут Мишель опять обратился к Казимиру:

«Не вы ли заставили ее желать судебного разлучения? Не вы ли заставили ее покинуть супружеский кров, преисполнив ее отвращением? Вы не только причина этого отъезда, вы еще его пособник и сообщник. Не предоставили ли вы вашу молодую и неопытную жену самой себе? Не покинули ли вы ее? Вы уже не можете сказать судьям: «Дайте мне вновь в руки узду коня» – когда вы сами ее бросили. Чтобы руководить женой, надо обладать известной силой разума, а кто вы, кем вы себя мните рядом с той, которую вы не сумели оценить? Когда женщина готова упасть – надо быть способным поднять ее; когда она слаба – надо поддержать ее, подать ей хороший пример, а какой пример вы ей подавали? Можете вы требовать жену, которою вы целых 8 лет пренебрегали? Неужели виновна женщина, всю свою прекрасную душу вложившая в письмо, которое вы сами же предали гласности? Не велики же ее проступки, если вы их ищете в этом письме, оправдывающем ее, вместо того, чтобы обвинять!»

(Мишель вновь читает отрывок из письма, встреченный публикой с ропотом одобрения).

«С тех пор вы принимали у себя вашу жену, вы ей писали, вы дружески жили с тем честным и чистым человеком, который сумел уважать ее, вы подавали ему руку. Почему же покинули вы супругу, которая не заслуживала ни малейшего упрека? Зачем заставили вы ее удалиться от вас?»

Ссылаясь на дело Мирабо, который так любил свою жену, что, затеяв с ней процесс, примирился с ней на суде же и отказался от своей жалобы, и вновь упомянув о недостойном подражания обвинении против Марии-Антуанетты, Мишель затем победоносно отверг обвинение в безнравственности, основанное на цитатах из романов. Обновление старого мира происходит, и все обновляется, новые, смелые идеи проникают и в труды законодателя, и в сочинения моралиста и художника.

«И потому только, что поэт поддается вдохновению своего творческого духа, капризам своей лиры – поэтому вы считали бы его неспособным воспитывать своих детей? Нет, господа, она не недостойна их любви и забот о них. Эти дети под руководством этой матери пойдут по стезе чести и долга, я ручаюсь вам за это! А по той системе, которую нам хотят навязать, пришлось бы не считать нежным отцом того самого Дидро, автора нескольких непристойных и скабрезных страниц, и отказать в этом имени стольким еще гениям, которые, тем не менее, являют собою пример всех семейных добродетелей».

И в заключение Мишель прочел несколько писем Мориса к матери и ее ответов.

После перерыва заседания Тио-Варен поддерживал свое мнение о безнравственности и легкомысленности Авроры, хотя уже отказался от обвинения в измене мужу, и распространился на тему добродетели Казимира. Мишель снова блистательно его опроверг.

Прокурор Корбэн говорит, что до апреля 1835 вина падает на г-жу Дюдеван. Письмо 1825 года им не одобряется; если она и не изменила мужу, то все-таки она сама себя может обвинять в adultère moral. Муж ее не покидал, она пользовалась полной независимостью. Общество может упрекать мужа, что он не пользовался своими правами и не давал жене советов. Но подлые обвинения со стороны мужа дают жене полное право требовать разлучения. Он для своей защиты не нуждался в обвинении жены, и потому прокурор отвергает производство следствия по фактам, взводимым на жену мужем, и требует разлучения супругов. Только следует, чтобы Морис остался под присмотром отца, а Соланж – матери.

Суд удалился и через 3/4 часа объявил, что, так как голоса судей разделились поровну, то дело назначается на следующей неделе вновь, для нового состязания сторон.

Жорж Санд в «Истории» и в письмах говорит, что почти вся публика в Бурже – «самая ханжеская, какую только можно представить» – была настроена против нее, однако к концу дела все были на ее стороне. «Мишель победил все сердца, всех заставил плакать. Вы не можете себе представить, какую нравственную победу я одержала» – пишет она Букоарану 1 августа.[497] Так что, когда было объявлено о том, что голоса судей разделились, то в зале раздались «свистки и крики негодования.[498] Дюдеван, которому пришлось со стороны прокурора выслушать немало горьких истин, и опасаясь еще худшего в будущем, взял свою апелляцию назад, и 29 июля 1836 г. супруги подписали новый договор, повторивший старые, с прибавкой лишь пункта, гласившего, что за воспитание Мориса Казимир платит до его 20-летнего возраста, a затем по 100 луидоров в год на его содержание. Жена будет платить ему в год 5,000 фр., точно так же, как выплачивать ренту матери и слугам.

Но этим не кончились процессы Авроры Дюдеван с мужем. Так как Морис был поручен надзору отца, который хотел воспитывать его по-солдатски, закалять его, а в сущности, мало заботился о нем, а мать, видя, что мальчик хиреет и не переносит жизни в казенном заведении, хотела его взять оттуда – то между разошедшимися супругами начались вновь неприятности. Морис в это время захворал, страдал галлюцинациями, сердцебиениями, отец не обращал на это внимания и не верил докторам, а мать чересчур, кажется, верила, или хотела верить, и нежничала с мальчиком. Однако, однажды случилось, что мальчик так сильно захворал на квартире у отца, что перепуганный Дюдеван немедленно отвез его к матери и отдал его на полное ее попечение. Но это его так раздосадовало, что когда летом 1837 года Аврора уехала к своей умирающей матери, то Дюдеван с целью мести похитил Соланж из Ногана, причем опять не обошлось без разных грубостей и насилий, и увез ее в Гильери. Разумеется, Аврора поспешила немедленно туда же и вернула девочку, но ее возмущало, что и теперь она не могла считать себя спокойной от этих насилий, и она тотчас же обратилась к суду. Кроме того, так как в этом году Дюдеван получил наследство после смерти своей мачехи, то Аврора находила справедливым, чтобы ей, как воспитывающей обоих детей, более не приходилось платить мужу половины своих доходов. Она отказалась не только от пособия на воспитание Мориса, но и от дальнейшей ренты мужу, т. е. требовала, чтобы ей был возвращен уступленный мужу по договору 1836 года Hôtel de Narbonne. На этот раз адвокатом ее был Шедетанж, за Казимира выступил Палье.[499] Сначала суд ей отказал в иске, т. к. «еще не выяснилось, как велико наследство мужа и улучшилось ли его состояние». До окончательного процесса дело, однако, не дошло, и вот что пишет об этом Аврора своей сестре Каролине Казамажу, 15 мая 1838 г.:

«Мой процесс накануне заседания окончился сделкой между мной и г. Дюдеваном. Я уступаю ему мои государственные бумаги на сумму в 40000 фр., а он мне возвращает Hôtel de Narbonne. Вместе с тем, он отказывается от Мориса и Соланж и обязывается не преследовать меня более. Но полюбуйся на его родительскую любовь: он желает их видеть ежегодно в течение нескольких дней и желает, чтобы я платила половину издержек на их дорогу туда и обратно. Нежный и великодушный отец! Когда мы ликвидировали общие дела, он не посовестился через своего поверенного в числе своих требований записать: 15 банок варенья и железную печурку, стоимостью в 1 фр. 50 сантимов!..»[500]

Кажется, дальше этого трудно было пойти в своей жадности к деньгам, но и тут Дюдеван не остановился, а еще через 3 года, в феврале 1841 года, опять что-то требовал от жены. Она пишет Ипполиту:

...«Я ничего не понимаю в этом требовании Дюдеваном 125 франков. Привези мне ясно редактированное требование с его стороны, чтобы я могла проверить и, если должно, то заплатить. Но ведь это никогда не кончится! Нужно же быть жадным и мелочным, чтобы этого требовать! Разве Мартен (поверенный в Ла-Шатре), который не мелочен, не должен это требование предать забвению? Я не понимаю, почему я должна платить это. Впрочем, с ним я привыкла ничему не удивляться»...[501]

Не менее невероятный пример скряжничества Дюдевана приводит Жорж Санд в письме к Ипполиту, напечатанном во II томе «Корреспонденции» на стр. 162 и составляющем продолжение только что приведенного отрывка.

Затем мы встречаем в письмах Жорж Санд указания на то, что когда Морис вырос, то ежегодно ездил гостить к отцу в Гильери, а в 1846 году супруги настолько забыли свои взаимные обиды, что звали друг друга в гости. Но когда в год свадьбы Соланж он самолично приезжал в Ноган, Жорж Санд пишет об этом следующее...

«Никогда не было более невеселой свадьбы, по крайней мере, по виду, благодаря присутствию этого милого господина (барона с его свитой); его злопамятность и отвращение точно так же живы и сильны, как в первый день. Слава Богу, что он уехал в 4 часа утра на следующий день»...[502]

Однако впоследствии, когда маленький внук Жорж Санд, сын г. и г-жи Морис Санд, умер в Гильери, сама ездила к мужу и говорит, что он «показал столько сочувствия, на какое только способен». После этого печального события они более не видались. Он умер в 1871 году. Но даже в последние годы своей жизни вновь вел какой-то процесс с детьми, и опять по поводу каких-то денег.[503]

Летописцу, старавшемуся в рассказе о печальной истории Жорж Санд и г. Дюдеван ни на шаг не отступать от исторической точности, не хочется произносить приговора над Казимиром Дюдеван. Факты его осуждают, и этого довольно. «Лежачего не бьют».

ГЛАВА XII.

– Путешествие в Швейцарию.

– Книжка Пиктэ.

– Десятое «Письмо Путешественника».

– «Контрабандист».

– Отель де Франс.

– Знакомство с Шопеном.

– Ноган в 1837 г.

– Эжен Пелльтан.

– «Дневник Пиффёля».

– Взаимное влияние Листа и Жорж Санд.

– «Семь струн Лиры».

– «Héroïde funèbre».

– Несколько неизданных писем Листа.

1836-1837.

Едва окончился бракоразводный процесс 1836 г., Жорж Санд вернулась в Ноган и, проведя там месяц со своими детьми, могла, наконец, в конце августа выехать в Швейцарию, где уже более года ее ожидали Лист и М-me д'Агу. Письмо к Герберу (т. е. к Шарлю Дидье) повествует о том, как она проехала Отен, Шалон, Мон, Нантуа и как врасплох захватила своих друзей в Женеве.

– Господа, где вы остановитесь? – это говорит почтальон.

Ответ: У г. Листа.

– A где он живет, этот господин?

– Я как раз хотел предложить вам этот вопрос.

– Что он делает? Чем он занимается?

– Он артист.

– Ветеринар?

– Разве ты болен, скотина?

– Это продавец скрипок, – говорит какой-то прохожий, – я проведу вас к нему.

Нас заставляют лезть по отвесной улице, и хозяйка указанного дома объясняет, что Лист в Англии.

– Вот баба, которая все путает, – говорит другой прохожий. – Лист – музыкант из театра; о нем надо спросить у режиссера.

– Отчего же нет? – говорит легитимист.[504] И он идет к режиссеру, который объявляет, что Лист в Париже.

– Разумеется, – говорю я со злостью, – он пожелал поступить флейтистом в оркестр Мюзара, не правда ли?

– Отчего же нет? – говорит режиссер.

– Вот дверь Казино, – говорит, не помню кто. – Все барышни, которые берут уроки музыки, учатся у г. Листа.

– Мне хочется заговорить с той, которая выходит с нотами под мышкой, – говорит мой спутник.

– Отчего же нет, тем более, что она хорошенькая.

Легитимист отвешивает три поклона на французский лад и спрашивает адрес Листа в самых приличных выражениях. Молодая особа краснеет, опускает глаза и говорит со вздохом, что г. Лист в Италии.

– Пусть он хоть у черта! Я буду ночевать в первом попавшемся трактире; пусть он меня сам ищет.

В гостинице мне тотчас подают письмо от его сестры.[505]

«Мы тебя ждали, ты был неаккуратен, ты нам наскучил. Ищи нас, мы уехали. Арабелла».

«Р. S. Повидай майора и приходи к нам с ним».

– Кто это майор?

– Не все ли вам равно? – говорит мой друг легитимист.

– В самом деле! Эй, малый, сходите за майором.

Майор приходит.[506] У него лицо Мефистофеля и шинель таможенного. Он осматривает меня с головы до ног и спрашивает, кто я.

– Плохо одетый путник, как видите, рекомендуемый Арабеллой.

– А! Я бегу за паспортом для вас.

– Разве этот человек смасшедший?

– Нет. Завтра мы отправляемся на Монблан.

Мы в Шамуни; идет дождь и стемнело; я останавливаюсь случайно в гостинице Union... и на этом раз уже воздерживаюсь от того, чтобы, спрашивая о европейском артисте, называть его по имени. Я приноравливаюсь к познаниям просвещенного народа, который имею честь посетить, и делаю краткое описание данной личности: обтрепанная блуза, длинные и растрепанные волосы, помятая шляпа из бересты, в настоящую минуту хромает, а обыкновенно с приятностью напевает «Dies irae».

– Разумеется, сударь – говорит хозяин, – они только что приехали. Барыня очень устала, а барышня в отличном расположении духа. Подымитесь по лестнице, они в 13 номере.

– Это не они, – подумал я, – но все равно. – Я устремляюсь в 13 номер, готовый броситься на шею первому попавшемуся англичанину, страдающему сплином. Я был так забрызган грязью, что это вышло бы похожим на милую проделку странствующего приказчика.

Первое существо, кто попадается мне под ноги, – это тот, кого хозяин называет барышней. Это Пуцци,[507] сидящий верхом на саквояже, и так изменившийся, выросший, с такими длинными волосами и в такой, стянутой на талии по-женски, блузе, что я, черт возьми, тоже сбиваюсь с толку и, снимая перед ним шляпу, спрашиваю: «Прекрасный паж, объясни мне, где Лара?»

Из глубины английской шляпки в этот миг появляется белокурая головка Арабеллы; в ту минуту, как я бросаюсь к ней, Франц кидается ко мне на шею, Пуцци вскрикивает от удивления, и мы изображаем группу неразрывных объятий, в то время как служанка, пораженная тем, что такой забрызганный грязью мальчишка, которого она до сих пор принимала за жокея, обнимает такую прекрасную даму, как Арабелла, – роняет свечку и бежит рассказать всему дому, что в 13 номер забралась толпа таинственных и неизвестных людей, длинноволосых, как дикари, и среди которых трудно разобрать, кто мужчина, кто женщина, кто слуга, кто господин. «Фокусники», – важно говорит старший повар с презрительным видом, и вот мы заклеймены, на нас указывают пальцами, мы возбуждаем страх. Английские дамы, которых мы встречаем в коридоре, опускают вуали на свои стыдливые лица, а их величественные супруги совещаются о том, чтобы попросить нас во время ужина дать маленькое представление за приличное вознаграждение...

В таких веселых и жизнерадостных выражениях описывает Жорж Санд начало своего швейцарского путешествия; да и все путешествие это вышло веселым и жизнерадостным. И немудрено, компания собралась не из скучных: два истинных художника, отзывчивых на всякое впечатление и точно светящихся и горящих от внутреннего огня – Жорж Санд и Лист; влюбленная молодая женщина, и такая неординарная женщина, как гр. д'Агу; трое веселых славных ребят: Пуцци, Морис и Соланж; остроумный майор Пиктэ; любезный «легитимист», и в довершение всего – наивная непосредственная натура, берришонка Урсула, всем восхищающаяся и лишь с ужасом слышащая слово «Мартиньи», принимаемое ею за «остров Мартинику», – что повергает ее в слезы, ибо она решает, что возвращаться во Францию ей придется морем.

Полная непринужденность и веселье царствовали среди этой славной, точно вырвавшейся на свободу молодежи. Шутки, всевозможные забавные выходки и проделки не прекращались ни на минуту. И неудивительно, что служанки и хозяева гостиниц, и вообще местные жители затруднялись с точностью сказать, кто такие были эти постояльцы, так как Лист, например, расписался в «Книге для приезжающих» таким образом:

Занятия – музыкант-философ.

Место рождения – на Парнасе.

Откуда – от Сомнения.

Куда – к Истине.

А Жорж Санд, в свою очередь, так отметила себя и свое семейство, за которым начиная с этого времени и утвердилась кличка «семьи Пиффёль», данная ей в насмешку над длинным носом Мориса и самой Жорж Санд (от слова piff - нос).

Имя и фамилия – семья Пиффёль.

Место жительства – природа.

Откуда прибыли – от Бога.

Куда отправляются – на небо.

Место рождения – Европа.

Чем занимаются – фланеры.

С каких пор присвоено им это звание – всегда.

Кем пожаловано – общественным мнением.

И Лист, и Жорж Санд, и Пиктэ в ярках и живых красках описывают свое путешествие в Шамуни, к Большому Леднику и на Монтанвер, пребывание в горах, посещение Фрейбургского собора и возвращение в Женеву. Они рассказывают нам также и о тех интересных, то философских, то непринужденно-художнических беседах, которые велись во время этого путешествия. Особенно интересна в этом отношении книжечка Пиктэ, представляющая в одно и то же время характеристику Жорж Санд, как человека и как писательницы (он ставит ее между Байроном и Руссо), и описание поездки в Шамуни и Фрейбург. В книжке этой, названной «Conte fantastique», автор действительно часто придает своему повествованию то сказочную, то аллегорическую форму, подчас надоедающую читателю; иногда даже описывает свои якобы сонные видения и галлюцинации, что не мешает ему чрезвычайно колоритно передать как содержание бесед молодых друзей, и характеристику каждого из четырех главных действующих лиц (Листа, Жорж Санд, гр. д'Агу и самого себя), так и в особенности остановиться на личности великой писательницы. Прежде всего, очень остроумно оценив все ходячие мнения о Жорж Санд, Пиктэ отмечает те бесчисленные грани, которыми блещет ее разносторонняя натура: это и «мальчишка», и поэт, и женщина, и революционер, и изящный романист – певец любви, и автор книг, которые ужасают святош, даже карбонарий. Ключ к пониманию загадочной ее натуры лежит в ее гении. Вся ее изменчивость, неуловимость, резкие переходы, противоречия, странности, недостатки и достоинства, великое и низменное, – все в том, что она не простой человек, а гений. Поэтому она является ему прежде всего творческой, поэтической силой, всесозидающей и разносторонней. Лист олицетворяет собой музыку, а сам майор и отчасти графиня являются представителями мысли, анализа.

И вот в сонном видении они все являются воплощением трех санкритских таинственных начал: Жорж Санд в виде Kamoroupî – «той, которая произвольно меняется», Лист в виде Madhousvara – «мелодического», сам Пиктэ или Арабелла в виде Manas – мысли; и вслед за тем очень картинно изображается, что всякий из них видит, делает и значит в мироздании. Майора-философа занимает вопрос, кто важнее для человечества: люди всеобъемлющие или специалисты, и он не знает, как решить его. Наконец, приходит к заключению, что лишь в гении оба начала примиряются, и он сравнивает его с рекой, которая ключом, резко и сильно, бьет из глубины земли, но и разливается затем широко по поверхности. Отсюда ясно и преклонение майора перед гениальной натурой Жорж Санд и то, что вся «сказка», в сущности, является аллегорическим изображением и прославлением ее власти над природой, всеобъемлющего ума, гармонического равновесия ее духа, ее вечного стремления в надзвездные миры, к недостижимому, ее ненасытной жажды знания, желания постигнуть тайну мироздания и тайну той гармонии между человеческой жизнью и природой, – достижение которой для Жорж Санд представляется всегда конечным идеалом счастья на земле. Поэтому она, с одной стороны, вместе с Листом и его подругой зачитывается сочинениями модного философа Баршу де Пенгоэн[508] и увлекается философией Гегеля, но с другой стороны, социальные вопросы и задачи гораздо более ее интересуют. По всей вероятности, между Листом, Арабеллой и майором с одной стороны – и Жорж Санд с другой происходили и ожесточенные политико-социальные споры, ибо в одной из глав, в виде комически-фантастического появления ящика с марионетками, изображается будущий век с «наступлением свободы и всеобщего демократического равенства», того царства средних, мелких интересов и идей, где не будет ни гениев, ни истинной науки, ни искусства. «Жорж был, однако, слегка удивлен таким логическим и конечным результатом своей деятельности, и после того, как он тщетно выжидал и не дождался чудодейственного влияния равенства на умственное и нравственное развитие людей – он кончил тем, что нашел род людской несносным».

Соответственно этим аллегорическим и фантастическим страницам, и иллюстрации к книжечке не менее фантастичны. Заглавный лист изображает Жорж Санд с сигарой в зубах. Затем идет карикатура: майор Пиктэ лежит на кровати, душимый кошмаром, в виде наваленных на него книг, которые Жорж Санд, сидящая верхом на кошке, хватает с полок, где они «в полном порядке», что должно символизировать его «хорошо систематизированное мышление»; она все эти книги рвет и бросает на него. Рисунок третий – воспроизведение facsimile карикатуры, нарисованной самой Жорж Санд на занятия философией майора, Листа и графини: наверху надпись: «Абсолютное идентично самому себе»; внизу растрепанная голова Листа, по своему обыкновению ищущего разъяснений, а потому спрашивающего: «Что это значит?»; направо майор говорит: «Это немого неясно»; в середине Арабелла, от которой видна одна прическа из-за подушек дивана, восклицает: «Я уже давно сбилась среди всего этого». Наконец, 4-ый рисунок изображает Жорж Санд и майора верхом на одном и том же стуле.

Но наряду с этими метафизическими разговорами, – итоги которых подводятся в X главе, названной «Le carnet du major et les pensées détachées»[509] – и критическими суждениями о Жорж Санд, наряду с фантастическими изображениями животворящего влияния Жорж Санд и ее поэзии на совершенно противоположную натуру самого майора-метафизика, – мы встречаем в книжечке Пиктэ и вполне реалистические и точные описания путешествия и самих путешественников. Так, он сопоставляет прежде всего этих двух женщин, из которых каждая была необыкновенной по-своему, но обеих – выдающихся и возвышенных.

Арабелла – графиня д'Агу: изящно причесанная, в длинных локонах à l'Anglaise, с флаконом в руках, нарядная, грациозная, белокурая, серьезная, выдержанная. И рядом с ней, полная сдерживаемого огня и внутренней силы, не заботящаяся о своем костюме художница с беспритязательными манерами, одетый в блузу «мальчишка Жорж», с густыми черными волосами, падающими на плечи и просто разделенными пробором, и с сигарой в руке.

Под блузой на Жорж Санд был надет красный жилет с золотыми филиграновыми пуговками и черный галстук; на голове – большая соломенная шляпа.

Лист был тоже в блузе и в берете à la Рафаэль. Тоненькая Арабелла – в английской «шляпке-капотке» и в зеленой вуали.

Пиктэ изображает нам и изумление поселян при виде этой «странствующей труппы цыган», и ярко и образно рисует поездку в Фрейбург; собор; игру Листа на знаменитом органе и те различные впечатления, которые она произвела на всех присутствующих. Еще вначале, говоря о Madhousvara, майор рассказывал, что он играл на каком-то «таинственном музыкальном инструменте, неизвестного устройства и формы (вероятно, под ним подразумевается неизвестное санскритам фортепьяно), из которого он извлекал удивительные звуки. Просто не знаешь, были то звуки или слова, ибо казалось, что очарованное ухо слышит то прелестные мелодии, то целые интереснейшие и поэтические рассказы»...

Теперь уже не таинственный Madhousvara, а реальный Лист играет на реальном органе, но впечатление его игры такое же необычайное и фантастически поражающее, и также трудно определить, «играет» ли он, или прямо звуками умеет рассказывать свои грезы и передавать слушателям свои мысли.

Мы нарочно остановились так подробно на книжечке Пиктэ, давно исчезнувшей из продажи и так мало известной, что когда мы потребовали ее в 1894 г. в Salle de travail Национальной Парижской Библиотеки, то получили экземпляр неразрезанный и еще не переплетенный, а точь в точь в том виде, в каком он поступил в библиотеку в 1838 году. Мы не станем, наоборот, пересказывать того, что об этом путешествии говорит Жорж Санд в своих «Письмах Путешественника», ибо это слишком известно. Но мы не можем отказать себе в удовольствии привести ту страницу из X «Письма Путешественника», где Жорж Санд в свою очередь рассказывает нам об игре Листа на фрейбургском органе, тем более, что это письмо очень мало известно русским читателями.

«Мы вошли, – говорит она, – в церковь Св. Николая, чтобы послушать самый прекрасный орган, какой был построен до настоящего времени. Арабелла, душа, привыкшая к возвышенным вещами, ненасытная, требовательная от людей и от Бога, бесконечно глубокая, гордо села на край баллюстрады и, блуждая меланхолически-созерцательным взором по находившейся ниже внутренности церкви, ждала и вновь тщетно ждала тех небесных голосов, которые звучат в ее сердце, но которые никакой человеческой голос, никакой инструмент, вышедший из рук человеческих, не может заставить звучать в ее ушах. Ее длинные белокурые волосы, развившиеся от дождя, падали на ее белую ручку, а ее взоры, где небо отражается самой прекрасной лазурью, при всяком звуке, исходившем из громадного инструмента, словно хотели изведать, насколько простирается власть человека»...

Между тем, местный краснощекий органист, – желая выказать все достоинства знаменитого органа и исполняя желание его строителя, Мозера, имевшего манию устраивать в своих инструментах регистры и голоса так, чтобы они воспроизводили звуки грозы, – этот здоровый парень и изобразил действительно на органе какую-то бурю с громом, молнией, дождем, «и даже, – прибавляет Жорж Санд, – с гибелью всех картофельных полей». Это произвело самое комическое впечатление на слушателей и мало помогло им оценить как следует чудный инструмент старого Мозера, находившегося тут же в церкви.

...«Лишь когда Франц свободно опустил свои руки на клавиши и сыграл нам отрывок из своего «Dies irae», мы поняли, насколько фрейбургский орган выше всего, что мы знали в этом роде. Еще накануне мы слыхали орган в маленьком городке Бюлле, тоже работы Мозера, и были очарованы качеством звука, но в фрейбургском органе усовершенствования еще заметнее, особенно регистры человеческих голосов, которые, выделяясь над басами, произвели на наших детей совершенную иллюзию. Можно было бы сочинить целые сказки об этих хорах невидимых дев, но мы все были поглощены суровыми звуками «Dies irae». Никогда еще флорентинский профиль Франца не рисовался таким бледным и чистым среди более темного облака мистических ужасов и религиозной грусти. Один гармонический оборот часто возвращался под его пальцами, и всякая нота, его составлявшая, казалось мне, передавала суровые слова погребального гимна:

Quantus tremor est futurus

Quando judex est venturus, etc[510]

Я не знаю, соответствовали ли эти слова, в намерении маэстро, тем нотам, к которым я их применял, но никакие человеческие силы не заглушили бы во мне этих ужасных слогов: quantus tremor...

И вдруг, вместо того чтобы устрашить меня, эта угроза суда представилась мне обетованием, и неизведанная радость ускорила биение моего сердца. Какое то доверие, бесконечное спокойствие говорило мне, что вечное правосудие не раздавит меня, что среди толпы угнетенных и я пройду забытой, может быть, прощенной чрез врата страшного суда; что лишь властители века сего и великие мира будут раздавлены на глазах бесчисленных жертв их мнимого права. Закон возмездия, предоставленный одному Богу апостолами христианского милосердия и прославляемый таким величественным и мрачным гимном, не показался мне слишком мелким делом для Божественного Правосудия, когда я вспомнила, что Ему надлежало покарать такие преступления, как уничижение и рабство человеческого рода. О, да, – говорила я себе, в то время как гнев Божий гремел надо мной громовыми нотами, – да, страшно будет тем, кто не знал страха Божьего и оскорблял Его в самом прекрасном творении Его рук; тем, кто насиловал святыню совести; тем, кто отягчал оковами руки своих братьев; тем, кто сгущал пред их глазами тьму невежества; тем, кто проповедовал, что рабство народов – божественного происхождения; тем, кто торгует народом и предает его тело Апокалиптическому дракону, – всем этим будет страшно, всех их ждет ужас!

Я был в одном из тех приступов жизненности, которые вызывает в нас прекрасная музыка или благородное вино, в одном из тех душевных возбуждений, когда долго дремавшая душа словно бушует, как поток, готовый разбить зимние льды. В эту минуту я оглянулся на Арабеллу и увидел на ее лице небесное выражение умиления и набожности; несомненно, ее затронули звуки, более соответствующие ее натуре. Всякое сочетание звуков, линий, красок в произведениях искусства заставляет дрожать в нас тайные струны и выдает таинственные связи всякого из нас с окружающим внешним миром. Там, где мне грезилось возмездие Бога сил, – она кротко наклонила голову, чувствуя, что ангел гнева пронесется над ней, не поразив ее, но воодушевилась при каком-нибудь более нежном, трогательном стихе, может быть, при чем-нибудь вроде: Recordare, Jesu pie...[511]

А между тем, облака неслись, и дождь стучал в стекла, потом вновь проглядывали бледные и косые лучи солнца, которые через минуту гасли под новым ливнем. Благодаря этим неожиданным эффектам света, беленький и чистенький фрейбургский собор казался еще веселее, чем всегда, и царь Давид, изображенный в театральном костюме времен Прадона, в черном парике и красных сафьянных сапожках, казался улыбающимся и готовым вновь проплясать пред ковчегом завета. А между тем, орган гремел, как глас Бога сил, и вдохновение нашего великого музыканта, казалось, вызывало весь Дантов ад и чистилище под узкие стрельчатые своды, с выкрашенными в розовую и светло-серую краску жилками. Дети, как маленькие щенята, лежавшие на ступенях хор, засыпали, грезя о волшебницах; на лице старого Мозера была гримаса, а церковный староста расспрашивал федерального майора о наших именах, и при всяком хитроумном ответе лукавого чичероне, добродушный и любопытный городской советник поочередно разглядывал нас с сомнением и удивлением...»

X «Письмо Путешественника» оканчивалось при своем первоначальном напечатании в Revue des deux Mondes просьбой передать «страшные рукопожатия всем парижскими друзьям: Давиду Ришару, Каламатте, Шарлю д'Арогон[512], Мерсье, Эммануэлю[513] и нашему Веньямину»[514] и обещанием в следующий раз написать Мейерберу (которому и посвящено следующее, XI Письмо),[515] и сообщением, что автор немедленно уезжает в Женеву. В позднейших изданиях «Писем» весь этот конец выпущен и изменен.

И действительно, после своей горной экскурсии, простившись с Пиктэ, графиня д'Агу, Лист и Жорж Санд отправились в Женеву, где и поселились в отеле на самом берегу озера. Жорж Санд со своей семьей занимала ту самую мансарду, «которая ждала ее еще с прошлого года». Лина Раманн говорит об этом времени так:

«Тогда наступили дни духовных наслаждений и художественных впечатлений. В ту пору часто руки Листа, покорные внушениям гения, скользили по инструменту с перламутровыми клавишами. Тогда Жорж Санд садилась у камина, внимательно слушая, или же взор ее больших глаз обращался на чудный вид из окна, в то время как, под впечатлением музыки, она невольно отдавалась мечтам и воплощала все эти гармонии в поэтические образы».

Около того времени Лист сочинил свое «Rondo fantastique» на одну испанскую песню Маноэля Гарсиа, «El Contrabandista», особенно прославившуюся благодаря увлекательному исполнению этой песни дочерью Гарсиа, знаменитой Малибран, которая, по словам Жорж Санд, «так сильно в ней переживала воспоминания детства и родины, что от умиления часто не могла допеть до конца, а однажды, окончив ее, упала даже в обморок».

Свое рондо Лист посвятил Жорж Санд: – «à Monsieur George Sand» стояло на лейпцигском издании 1837 г., но на венском, 1839 г., – стояло уже «à Madame George Sand».

Окончив свое сочинение, Лист как-то в сумерках осеннего вечера сыграл его Жорж Санд, курившей в темноте у окна...

«Взволнованный музыкой, немного опьяненный дымом Кнастера, – говорит она, – и журчанием вод Лемана, разбивавшихся о берег, слушатель до того увлекся полетом своей фантазии, что воплотил звуки в человеческие образы и вообразил целую романтическую сцену. Вечером, за ужином, он сказал об этом и попытался передать то, что ему представилось; его подзадорили в словах и действиях пересказать музыкальную пьесу. Сперва он отказывался, потому что инструментальная музыка никогда не может иметь произвольно определенного значения, но так как композитор позволил ему отдаться во власть своего воображения, то он, смеясь, взялся за перо»...

Всю ночь напролет она писала, по своему обыкновению, а на другой день прочла своим друзьям «лирическую сказку» – «Le Contrebandier», в которой воплотила фантастические картины, вызванный в ее воображении Листовской пьеской. «Поэтический перевод музыкальной пьесы, – говорит Раманн, – это было ново. Музыканты испокон веков черпали из поэтических источников; обратное еще не случалось...» Оттого и Жюль Жанен – (в № 9 Gazette Musicale de Paris 1837 г.), обращаясь к парижанам, восклицал с изумлением: «Слушайте, слушайте! С гор спускаются рука об руку музыкант и поэт, Франц Лист и его спутник Жорж Санд, и на этот раз – удивительный переворот! – не музыкант пишет музыку на поэтическое произведение, а поэт – слова на музыкальную пьесу»...

«Le Contrebandier», фантастическая перифраза фантастического рондо Франца Листа, – далеко не из лучших произведений Жорж Санд, равно как «El Contrabandista» – далеко не из лучших произведений Листа. Это его рондо представляет собой по форме ряд вариаций на испанскую тему, которые далеко не отличаются ни техническим совершенством, – этим блестящим листовским пианизмом, ни вдохновением его последующих вещей в этом роде. Очень может быть, что гениальный артист своей игрой придавал разнообразный колорит каждой из этих вариаций, но сами по себе они в нас не только не вызывают такого ряда отдельных картин, как, например, его удивительная фантазия на тему «Dies irae» («Danse Macabre»), но нам даже непонятно, как могла Жорж Санд усмотреть в них все то, что она изобразила в своем «Контрабандисте». Впрочем, на то она и была Жорж Санд, чтобы видеть, слышать и воображать то, чего никто из нас не видит, не слышит и не воображает при звуках Листовского рондо. Увы, полет воображения в этой «сказке» далеко оставляет за собой ее литературные достоинства, и самое лучшее и поэтическое во всей вещице – ее предисловие, тогда как сама сказка представляет собой поистине испанскую olla podrida из монахов, разбойников, застольных песен, кинжалов, благородных контрабандистов, оперных «оргий», оперных злодеев и оперных первых любовников. Может быть, более поэтические души и прочтут с удовольствием всю эту романтическую чепуху, но мы, в качестве прозаических профанов, должны сознаться, что ничего более скучного, безвкусного и нагроможденно-выдуманного не знаем в произведениях Жорж Санд, и очень были бы счастливы, если бы она все эти «поэтические фантазии» на тему Листовского рондо лишь устно рассказала своим друзьям, ограничившись при писании одним лишь изящным предисловием.

«Песня эта, говорит она, – кончается чем-то вроде каденции, которая встречается на конце всех tiranas (испанских песен), и которая, обыкновенно медленная и печальная, кончается словно вздохом или стоном. Заключительная каденция «Контрабандиста» – настоящая sonsonneta, она обрывается в своем быстром движении на самых высоких нотах; это как бы насмешливое бегство, словно быстрый полет вырвавшейся птички, галопом уносящегося по равнине коня. Но, несмотря на этот характер беззаботной веселости, когда вы слышите, среди пустынной тишины или сквозь шум водопадов, эту трель, раздающуюся с вершин Пиренеев и несущуюся по неприступным тропинкам, отделенным от вас пропастью, – тогда вы чувствуете в насмешливом прощании бандита что-то глубоко грустное, ибо таможенный, может быть, выскочит из-за кустов и прицелится из-за вашего плеча, и, может быть, отважный певец полетит в пропасть оканчивать свою coplita»...

Лист в этой песне восхищался, очевидно, больше всего тем чисто испанским отпечатком грустной отваги и удалой насмешки над жизнью, которые и вообще всегда привлекали его, будь то в песнях его родных цыган или в стихотворениях поэтов. Стоит вспомнить его романс на слова Ленау «Die drei Zigeuner».

Этот же оттенок удали отмечает и Жорж Санд, и рассказывает в своем предисловии далее, что сам Гарсиа

«всегда сохранял отеческое пристрастие к своему «Контрабандисту». Он уверял в дни поэтического воодушевления, что темп, характер и смысл этой музыкальной жемчужины являются итогом артистической жизни, идеалом, которой является «Контрабандист». Непереводимое «ай халео!» (aye jaleo!), это «ай!», которое заставляет лошадей раздувать ноздри, а охотничьих собак выть, казалось Гарсии энергичнее, значительнее и более способным изгнать грусть, чем все философские изречения. Он постоянно говорил, что хотел бы, чтобы на его могиле стояло вместо всякой эпитафии: «Jo que soy el Contrabandista», до такой степени типы Отелло и Дон-Жуана слились с вымышленной личностью контрабандиста»...

Лина Раманн, рассказывая вкратце историю написания музыкального и литературного «Контрабандистов», затем прибавляет, и очевидно со слов Листа, что «удивительно, как Жорж Санд не вдохновила никогда Листа к тому же» – т. е. что он ничего не написал на ее произведения, – «не смотря на ее глубокую музыкальность». Как читатель увидит ниже, первое утверждение не вполне справедливо, ибо если Лист и не написал ни одного романса или песни на слова Жорж Санд, то, во первых, впоследствии собрался писать целую оперу на «Консуэло», a кроме того, как мы уже сказали, некоторые программы его «симфонических поэм» являются прямо перифразами иных жоржсандовских страниц. Что касается второй половины фразы Раманн, то она для нас очень важна и знаменательна, так как является признанием музыкальности Жорж Санд со стороны великого музыканта, между тем как биограф Шопена, Никс, – руководствуясь, впрочем, собственными соображениями, а не мнением Шопена, – отвергает эту музыкальность, но приводит два таких доказательства ее «музыкального непонимания», которые доказывают совсем обратное. Об этом речь будет ниже. Поэтому мы теперь просто положимся на мнение Листа, который, кажется, немножко имеет значение в данном вопросе, и скажем вслед за ним, что Жорж Санд обладала несомненной музыкальностью и глубоким пониманием, которое доставляло Листу минуты того полного нравственного удовлетворения, когда артист встречает совершенное проникновение и сочувствие со стороны своего слушателя. Это музыкальное понимание, несомненно, было одной из привлекательных сторон Жорж Санд для Листа, а мы уже видели, насколько в это время их остальные идеи, вкусы и убеждения сходились.

Поэтому немудрено, что когда Жорж Санд в октябре покинула Женеву, где Лист и гр. д'Агу остались до конца осени, то было решено, что все они вновь съедутся и поселятся вместе и в Париже.

Из Женевы Жорж Санд поехала через Лион, – где повидала нескольких общих с Листом знакомых, – в Ноган, a затем в конце октября вернулась в Париж и заняла заранее приготовленную для нее графиней д'Агу меблированную квартиру, – № 21 – в том же Hôtel de France на улице Lafitte, где в № 23 поселился и Лист с гр. д'Агу. Жорж Санд жила внизу, гр. д'Агу наверху, но они постоянно бывали вместе, так как у них была общая гостиная. Графиня д'Агу не могла долго обходиться без общества, любила видеть себя окруженной, и уже в то время начинала мечтать о литературно-политическом салоне, какой у нее и был со временем. В 1836 году она прежде всего постаралась не очутиться в одиночестве, благодаря своему двусмысленному положению, что ей очень не понравилось бы после того, как она столько времени была царицей салонов Сен-Жерменского предместья. И вот Hôtel de France временно сделался центром избранного и многочисленного кружка, нейтральной почвой, на которой встречались современные знаменитости из всех сфер: Ламеннэ, Огюст Баршу де Пенгоэн и Балланш,[516] Гейне и Мицкевич, Мишель, Дидье и Луи де Роншо,[517] Шопен и Нурри[518], Виктор Шельхер[519] и Гжимала,[520] г-жа Марлиани и г-жа Аллар и т. д. Жорж Санд так описывает эту совместную жизнь в Hôtel de France:

«Условия жизни здесь были очень приятны на несколько дней. M-me д'Агу принимала много литераторов, художников и несколько умных светских людей. Я у нее или через нее познакомилась с Эженом Сю, бароном д'Экштейн, Шопеном, Мицкевичем, Нурри, Виктором Шёльхером и др. Мои друзья сделались ее друзьями. Она знала уже, со своей стороны, Ламеннэ, Пьера Леру, Генриха Гейне и т. д. Ее импровизированный в гостинице салон был, таким образом, избранным кружком, которым она руководила с очаровательной грацией и где она находилась на равной высоте со знаменитостями самых разнообразных специальностей, благодаря своему обширному уму и разносторонности своих способностей, в одно и то же время и поэтических и глубоких.

Там отлично музицировали, а в промежутки можно было научиться многому, слушая разговоры»...

В одном неизданном письме, от 20 декабря 1836 г., к Сципиону дю Рур (молодому адвокату, с которым она тогда еще не познакомилась, но подружилась за глаза за его внимание и дружбу к ней, чуть-чуть было не превратившуюся в поклонение со стороны этого юноши, над чем она очень мило подсмеивается, хотя сама очень курьезно предлагает ему для первого раза увидеться в Люксанбургском саду и угадать друг друга), – Жорж Санд пишет, что в четверг у них будет вечер, на котором Лист будет играть, а Нурри петь.

...«Вы услышите прекрасную музыку и увидите благородные лица. Вы придете в 10 ч., подниметесь в первый этаж, где я живу. Вы прикажете моей горничной доложить мне, я сойду вниз из гостиной, которая на втором этаже, и приду за вами, чтобы вы не свалились, как снег на голову»...

Не менее курьезно другое ее неизданное письмо от 31 октября 1836 г. к ее другу г. Мартино Дешенэ, в котором она пишет:

«Дорогой Веньямин, пришли завтра сюртук и жилет для M-me д'А... Я не очень хорошо знаю, что ей надо. Пойди к ней, она живет в этаже надо мной. Она находит, что у тебя добрый вид, я говорю, что и лад и песня таковы. (Непереводимая игра слов: Elle te trouve l'air bon, je lui dis que tu en as l'air et la chanson). Она очаровательна во всех отношениях. Ты меня поблагодаришь, что я тебя с ней познакомила».

Еще весной этого 1836 г. Жорж Санд познакомилась с Ламартином и Беррье у своей новой знакомой, г-жи де Рошмюр, по первому браку герцогини де Кэлюс, жившей теперь в той самой квартире нижнего этажа на набережной Малакэ, которая летом 1835 г., во время своей переделки, служила рабочим кабинетом Жорж Санд. Она писала об этом в мае Листу и графине:

«Я познакомилась с Ламартином. Он был очень добр ко мне. Мы с ним вместе курили в одной гостиной, которая очень хорошего тона, но где мне прощаются все мои капризы; он подарил мне хорошего табака и плохие стихи. Я нахожу его превосходным человеком, немножко манерным и очень тщеславным. Я познакомилась еще с Беррье, который показался мне более добродушным малым, проще и искреннее, но не довольно серьезным для меня, ибо я ведь очень серьезна, помимо своей воли, и хотя оно и не похоже на то»...

С семьей де Рошмюр Жорж Санд, по ее словам, особенно потому сошлась, что у г-жи де Рошмюр были две прелестные маленькие девочки, а Жорж Санд всегда привлекали дети. Кроме того, сама г-жа де Рошмюр была очень милой и образованной женщиной.

Зимой этого же 1836 г. Жорж Санд действительно познакомилась и с Шопеном, что совершенно опровергает очень распространенные у публики и излюбленные биографами Шопена легенды о первой встрече Жорж Санд с Шопеном «в 1837 году на музыкальном вечере у графини К.» или «на музыкальном утре у маркиза К» (под обоими надо подразумевать маркиза де Кюстина), причем и все подробности этого первого свидания носят чисто легендарный, и долженствующий быть необычайно-поэтическим, колорит. Тут на сцену являются и таинственные предчувствия Шопена; и хмурая погода; и ярко освещенная и устланная коврами лестница; и внезапно промелькнувшая, мимо подымающегося по ней Шопена, «тень», в шуршащем шелковом платье и распространяющая аромат духов (причем даже определено, каких именно – violette); и бальная зала, переполненная великосветскими танцорами; и исполняемая Шопеном в каком то антракте (кажется, даже указано, после какой именно по счету кадрили) – баллада «Прощание рыцаря»; и внезапное появление в дверях против рояля высокой смуглой красавицы – Лелии,[521] которая сразу произвела впечатление на молодого пианиста; и длинный первый разговор их под сенью камелий зимнего сада, и даже цифра 7 – таинственная цифра, «сыгравшая такую роковую роль в жизни Шопена», а особенно-де сыгравшая её в истории его отношений с Жорж Санд и оканчивающая цифру этого 1837 года, когда они, будто бы, познакомились.

Увы! Никс с огорчительной для всех чувствительных сердец черствой трезвостью совершенно опровергает в своей книге все поэтические россказни гг. Энно, Карасовского, Франкомма[522], Гутмана, Флотова и др., рассказывавших об этой мнимой первой встрече великого композитора и романистки, и прямо утверждает, что когда он однажды, будучи в Веймаре, спросил Листа, как познакомился Шопен с Жорж Санд, то Лист совершенно определенно ответил, что кому же это и знать лучше, чем ему, раз он сам и познакомил их. А именно, Жорж Санд как-то попросила Листа привести к ней Шопена. Шопен, боявшийся и не любивший синих чулков, говоря, что не умеет говорить с ними, отказался. Но когда однажды Лист застал его в хорошем расположении духа, и Шопен звал его вечером к себе, чтобы вместе помузицировать, то Лист решил воспользоваться этим случаем и привести вечером вместе с гр. д'Агу и Жорж Санд. Так оно и случилось. Музыкальный вечер в маленькой компании так удался, что вскоре его повторили еще и еще, a затем Шопен сделался постоянным гостем общего салона в Hôtel de France и стал бывать и у Жорж Санд. Почти то же и в тех же выражениях Лист уже ранее рассказал в своей книге о Шопене (стр. 82-94[523]). Это вполне подтверждает слова самой Жорж Санд, что с Шопеном она познакомилась именно тут, и объясняет, почему в этой же книге Лист начинает рассказ о роли Жорж Санд в жизни Шопена словами: «В 1836 г. Жорж Санд написала уже»... и т.д. Очень может быть, что в 1837 г. Шопен и присутствовал вместе с ней на музыкальном вечере или утре у Кюстина, но это было вовсе не первое их свидание, которое произошло уже в 1836 и состоялось благодаря Листу. Известные, поэтические, сейчас упомянутые нами и часто цитируемые страницы из его книги о Шопене, рисующие нам музыкальные вечера у Шопена в интимном, избранном кружке, который составляли: Жорж Санд, Мейербеер, Гейне, Мицкевич, Немцевич, Ламеннэ, гр. д'Агу, сам Лист и двое-трое друзей, и очаровательные строчки воспоминаний самого Гейне об игре Шопена,[524] написанных весной 1837 года, надо полагать, и относятся к этим вечерам в начале зимы 1836-1837 г.

В начале января Жорж Санд переселилась в Ноган с дочкой и сыном, которого, несмотря на сопротивление г. Дюдевана, пришлось по болезни взять из колледжа. Вскоре в Ноган должна была приехать гостить и семья Fellows, как звали Листа, графиню, ее детей, и «Пуцци»-Когена, в отличие от жоржсандовской семьи Piffoëls. Болезнь помешала Fellows'aм переселиться в Ноган немедленно за хозяйкой. Вот письмо Листа, относящееся к этому времени:

(На адресе: Madame Dudevant. Nohant, par Lachâtre. Indre.

На штемпеле «22 января 1837 г.»).

«Мари уже 6 дней в постели. Я дважды ходил в контору дилижансов, чтобы переменить заказанные места.

Она умирает от желания выселиться от меня, где очень неудобно, как вы знаете. Кроме того, нам сказали, что вы умерли, что было бы весьма серьезно, и со времени получения этого рокового известия она не находит себе ни места, ни покоя, и хочет во чтобы то ни стало уехать, чтобы окончательно убедиться в вашей кончине. Вероятно, она рассчитывает на блестящее наследство…

Шутки в сторону. Мари не может выехать ранее 3 дней (может быть, в понедельник), что позволит вашей дичи[525] дойти как следует.

Она просит сказать вам тысячу прекрасных вещей, чем я весьма смущен. Мы постоянно болтаем о друге Пиффёле, и на всех, кто не признает в принципе, что Пиффёль – существо сверхъестественное, почти легендарное, – на тех у нас очень косо смотрят. Дидье и Бинья[526] заходят к нам иногда; на днях я выиграл у них 50 франков. Это почти что полное собрание сочинений Ж. С. До свиданья, до скорого! Мой добрый Пиффёль, любите меня, как прежде, я этого стою, право!

Ф. Л.

Как M-me д'Агу устраивала заранее квартиры для своей приятельницы и в Женеве, и в Париже, так теперь Жорж Санд хлопотала о том, чтобы достойным образом встретить и поместить свою гостью, приготавливала ей комнату, оклеивала ее обоями, декорировала камин, даже повесила там портрет самой графини, долженствовавший символизировать, что она тут всегда присутствует и царит. M-me д'Агу сначала думала прогостить в Ногане всю весну, но Лист и зимой мог лишь наезжать, а в начале марта должен был и совсем уехать, чтобы, согласно заранее данным обещаниям, участвовать в разных концертах. Известия о его шумных парижских триумфах, a, вероятно, также и непривычка к деревенской жизни, особенно зимой, заставили и эту неуравновешенную, и все-таки прежде всего светскую женщину, вечно куда то стремившуюся и никогда не знавшую, где ей лучше – тоже поспешить в конце марта в Париж, впрочем, с обещанием к лету вновь вернуться.

Мы уже знаем из писем Жорж Санд к Мишелю, как Жорж Санд проводила этот конец зимы и начало весны 1837 года в деревне. Погода была для этого времени года на редкость суровая и мрачная. Морис и Соланж заболели ветряной оспой, такой сильной, что боялись, не настоящая ли это. Работать приходилось усиленно: Бюлозу уже давно был обещан новый большой роман на место написанного в начале 1836 г. романа в 3 томах in 8°, «Энгельвальда». Действие его, хотя и происходило в Тироле, но герой, «Энгельвальд с лысым лбом» и... чрезвычайно республиканским образом мыслей, был, по-видимому, списан со старого беррийского трибуна, да и весь роман был настолько преисполнен проповедью революционных идей, что Жорж Санд во время своего процесса, дабы не раздразнить гусей (мы хотели сказать: судей), сначала задержала печатание романа, на что Бюлоз очень сердился,[527] а затем решила вовсе не печатать его и даже уничтожить, надо полагать, вследствие изменявшегося уже отношения к Мишелю, а может быть, и по другим, более интимным причинам. Из неизданного письма от 11 ноября 1836 г. к Дютейлю видно, что в это время рукопись романа еще существовала и находилась в Ногане в одном шкафу с «исправленным и перепачканным экземпляром Лелии». Обе эти рукописи Дютейль должен был послать ей в Париж. Сожжен был Энгельвальд, однако, гораздо позднее.[528] Но как бы то ни было, а Бюлоз заплатил за роман вперед, надо было рассчитаться с ним, и приходилось работать с удвоенной энергией, часто сверх сил.[529] И вот теперь, в одиночестве большого старого дома, прислушиваясь то к лихорадочному бреду больных детей, то к завываниям ветра в трубах и сухому шуршанию запоздалого снега на оголенных ветвях,[530] терзаемая ревностью и сомнениями в любви Мишеля, – Жорж Санд дописывала «Мопра», начатый еще прошлым летом,[531] тотчас по окончании процесса, роман, долженствовавший провозгласить принцип настоящего нерасторжимого христианского брака: верность мужчины и женщины своей одной единственной любви в течение всей жизни, и целомудрие, обязательное для обоих до брака. Но многие мрачные сцены этого романа являются как бы живым свидетельством теперешнего мрачного и тяжелого настроения автора. В посвящении «Мозаистов» Жорж Санд говорит «Морису Д...»:

«Ты упрекаешь меня, дитя, что я всегда рассказываю сказки, которые оканчиваются дурно и огорчают тебя, или истории такие длинные, длинные, что ты наполовину засыпаешь. Подумай, малютка, разве твоему старому отцу придут в голову радостные мысли после такой бледной, холодной, простудной весны? Когда печальный северный ветер стонет в старых елях, когда журавль испускает свой жалобный крик при звуке колокола, приветствующего холодную и мутную зарю, – я могу грезить лишь о смертях или кровопролитиях. Громадные зеленые призраки пляшут вокруг моей догорающей лампы, и я в беспокойстве встаю, чтобы отогнать их от твоей постели...»

Но вот 1 апреля «Мопра» начал печататься; дети к концу месяца выздоровели; с Мишелем дела временно как будто поправились, a вскоре под гостеприимный кров старого Ногана, впервые после того, как Жорж Санд вновь сделалась его полновластной хозяйкой, один за другим стали собираться разные друзья и знакомые, и веселый месяц май застал недавно такой тихий и сумрачный дом полным гостей, шума, музыки, разговоров. Одним из первых приехал Эжен Пелльтан[532] – впоследствии известный писатель, теперь же явившийся в скромной роли воспитателя маленького Мориса. Затем приехала семья «Fellows», явились и Жаводан, и Дидье, и Мальфиль,[533] наезжал и Мишель из Буржа, Александр Рей, и актер Бокаж из Парижа, гостили братья Роллина, сестра которых была в это время воспитательницей Соланж, наведывались и все остальные лашатрские друзья. Жорж Санд очень звала и Шопена, и Гжималу, но хотя Шопен и сам намеревался последовать ее приглашению,[534] однако летом 1837 г. это посещение еще не состоялось.

IV «Письмо Музыкального Бакалавра» (к Адольфу Пиктэ) рисует нам летнюю жизнь в Ногане этого интересного маленького кружка, съехавшегося со всех сторон. Днем делались большие прогулки пешком или верхом, велись оживленные беседы и споры, читали вслух Шекспира, Виктора Гюго, Шиллера, или Балланша и немецких философов, а еще чаще Гофманна; «Записки Кота Мура» и «Крейслер» восхищали Листа и Жорж Санд точно так же, как в те годы они восхищали и Шумана. А по вечерам, когда в открытые окна гостиной смотрела луна, и из сада несся запах роз и лип и пение соловьев, особенно голосистых в это жаркое лето, – Лист садился за фортепьяно и, не зажигая свечей, целыми часами держал слушателей под обаянием своей удивительной игры. Когда закрывалась крышка рояля, все маленькое общество высыпало на площадку перед домом, и часто далеко за полночь затягивались их мирные, интересные беседы, те беседы, о которых Жорж Санд вспоминает во вступлениях своих «венецианских повестей», уже отмеченных нами в IX главе. Иногда все молча сидели, наслаждаясь красотой летней ночи.

Вот выдержки из «Дневника доктора Пиффёля», рисующих нам эту летнюю жизнь в Ногане в 1837 г.

«Комната Арабеллы внизу, под моей. Там стоит прекрасный рояль Франца. Под тем самым окном, в которое мне виднеется стена зеленых лип, находится окно, откуда доносятся звуки, которые весь мир хотел бы слышать, а им здесь никто не завидует, кроме соловьев. Могучий художник, великий в крупных вещах, всегда возвышенный в мелочах! И, тем не менее, он печален и страдает от тайной раны. Счастливый человек, любимый прекрасной, великодушной, умной и целомудренной женщиной. Что тебе надо, неблагодарный несчастливец?! О, если бы я был любим!..

Когда Франц играет, я чувствую облегчение. Все мои горести делаются поэтичными, все мои побуждения – вдохновенными. В особенности он заставляет звучать струну великодушия. Но он затрагивает и гневные струны, почти так же энергично, как мне надо. Но никогда не касается он звуков ненависти. А меня – ненависть грызет меня, ненависть к чему? Боже мой, неужели я никогда не встречу никого, достойного ненависти?! Окажи мне эту милость! Я уже не прошу о том, чтоб встретиться с кем-нибудь, достойным любви...

...Я люблю эти отрывочные фразы, которые он бросает на фортепьяно, и которые остаются на одной ножке, танцуя в воздухе, как хромые кобольды. А листья лип принимаются заканчивать мелодию, тихонечко, таинственным шепотом, точно они рассказывают друг другу тайну природы... Может быть, он обрабатывает какое-нибудь сочинение, пробуя его по кусочкам на фортепьяно; подле него его трубка, линованная бумага и перья. И всякий раз, что он запишет свою мысль на бумаге, он вверяет ее голосу своего инструмента, а этот голос передает ее всей внимательной и сосредоточенно слушающей природе. Но мне лучше хочется думать, что он бродит по своей комнате, не сочиняя, весь во власти своих бурных и неопределенных мыслей. И кажется мне, что проходя мимо фортепьяно, он бессознательно кидает эти капризные фразы, покорный своему инстинктивному побуждению более, чем сознательной работе. И тогда эти быстрые и порывистые мелодии кажутся мне треском корабля, разбиваемого бурей, и я чувствую, как сердце мое разрывается при воспоминании о том, что я выстрадал, когда жил среди бури.

Белая Арабелла, я говорил вчера о тебе с Альфонсом[535] в благоухающей аллее, при свете ярких звезд, при свежем полуночном ветерке. «Есть ли что-либо прекраснее на земле, – говорил я, – чем сильная женщина, чуть-чуть сломленная жизнью? Белая лилия, гибкий стебель которой склоняется под дуновением ветра, прекраснее молодой лилии, гордая чашечка которой, не бледнея, пьет палящие лучи дня».

Пиффёль, на кой черт не хочешь ты склонить голову, когда проносится гроза? Почему слезы твои так жгучи? И почему должен ты сломиться, не погнувшись? Ты хочешь, как гелиотроп, повернуться к твоему владыке и по собственной воле приветствовать его в его славе, но если твой повелитель заволакивает свое чело и ниспосылает тебе громы, ты вянешь, ибо ты не хочешь склониться…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

5 июня. Великолепная погода, ветрено; таинственный шум и полное прелести движение в листах лип; они похожи на свежие и изящные наряды Арабеллы. Глупое пробуждение... А это проклятое фортепьяно не просыпается! Что я стану с собой делать сегодня утром?.. Слава Богу! Мой друг услышал меня! Вот первые звуки andante из Пасторальной Симфонии Бетховена. Настоящая летняя музыка.

Гофманн оставил в своих ненапечатанных рукописях заглавия глав для окончания «Крейслера». Два из них меня всегда поражали: «Звуки Севера», «Звуки Юга». Я пытаюсь проникнуть смысл этого контраста из области музыкальной поэзии. Я ищу его в природе, в первоначальных звуках, которые потом комбинирую с эффектами, известными в музыке, и я на дороге к тому, чтобы найти ясное и удовлетворительное определение этих таинственных названий. Общая мысль «Крейслера» в этом отношении ясна всякому, но надо найти ее точное применение, не запутываться в чисто поэтических умозрениях и в толкованиях таких же туманных, как сам стиль Гофмана, но каковой никогда не бывала его мысль. Никогда ум человеческий не проникал смелее и прямее в мир сновидений и грез; никто не проходили сквозь поэтические фантазии, созданные вымыслом, с большей логичностью, смыслом и разумностью; никто не подчинялся менее собственному воображению. A ведь воображение было его жизненной стихией, его действительным миром, полем деятельности его мысли. Если френология не заблуждается, то его преобладающей способностью должна была быть чудодейственность. Но что бы о нем ни говорили и какие бы глупые преувеличения о нем ни писали, это был совершенно здравый ум, и именно тому присутствию духа, которое он сохраняет среди своих видений, и надо приписать прелесть его фантастических произведений. В них всегда чувствуется (говоря остроумным метафизическим языком Шпурцгейма) – человек причинности и действительности, который управляет человеком чудодейственности и идеальности... Он ничего не избрал случайно, он создавал сверхъестественных существ, лишь преувеличивая реальность существ, которых он весьма точно наблюдал, а черт появляется в его видениях лишь как философское начало. Раздумывая об этом с большим вниманием, чем то, с каким публика обыкновенно относится к произведениям такого рода, можно найти в самой простой действительности, в наблюдениях чисто физических основание всех его поэтических вымыслов.

То же самое, вероятно, случилось бы и с музыкальными произведениями великих мастеров. Во всех них должен быть смысл, который можно постигнуть умом, ибо все они были внушены каким-нибудь чувством. Напрасно иные знатоки, представляясь или считая, что они стоят на профессиональной точке зрения, пытаются насмехаться, когда кто-нибудь придает значение и объясняет посредством чувств или мыслей известные гармонические сочетания; они хотят приписывать могущественное впечатление, производимое этими сочетаниями, чисто произвольным отношением между звуками и образами. Но существуют соотношения такие действительные, такие осязательные, так сказать, что возможно уловить их, записать для уха артиста, или даже объяснить их, перевести на обыденный язык, сделать их понятными публике. Но это потребовало бы целой жизни музыканта или поэта. Если бы Гофманн высказался чуть-чуть подробнее, был бы чуть-чуть богаче словами, то он сделал бы этот большой шаг вперед и популяризировал бы утонченную определенность поэтических впечатлений в живописи и музыке»...

Как эти страницы прекрасно резюмируют полную широких художественных интересов, разностороннюю, многозначительную и богатую по внутреннему содержанию жизнь, которую тогда вели в Ногане! Все в них отражается: несравненные музыкальные впечатления, взаимное понимание двух художественных натур, философские беседы, чтения Гофмана или Шпурцгейма, и даже те, вечно дорогие Листу идеи, или, вернее, одна великая идея, которой он не задумался пожертвовать «целую жизнь» – а именно, объяснение «на обыденном языке» музыкальных произведений, иначе говоря: програмная музыка, чудными образцами которой являются его Симфонические Поэмы.

А вот и еще страница все из того же Дневника Пиффёля, фантастическая, как сцена Гофмана, дивно прекрасная, как... страница Жорж Санд:

«Сегодня вечером, пока Франц играл самые фантастические песни Шуберта, принцесса гуляла в сумраке вокруг площадки; она была одета в бледное платье, большая белая вуаль окутывала ее голову и почти весь ее стройный стан. Она ходила размеренным шагом и, казалось, не касалась песка, описывая большой круг, перерезанный пополам лучом лампы, вокруг которой все ночные бабочки сада слетелись танцевать безумную сарабанду. Луна закатывалась за большими липами и вырисовывала в голубоватом воздухе черный призрак недвижных елей. Глубокое спокойствие царило среди растений, ветерок замер и приник к длинным травам при первых звуках дивного инструмента. Соловей еще боролся, но уже робким и слабеющим голосом. Он приблизился в сумраке листвы и по временам, так как он отличный музыкант, делал восторженные ферматы, в такт и в верном тоне.

Все мы сидели на крыльце, прислушиваясь к то прелестным, то мрачным фразам «Erlkönig», в оцепенении, погруженные, как и вся природа, в грустное блаженство, и не могли оторвать глаз от магнетического круга, описываемого пред нами немой сивиллой в белом покрывале. Она замедлила шаги, когда артист целым рядом странно грустных модуляций перешел к песне «Sey mir gegrüsst». Тогда ее походка стала чем-то средним между andante и maestoso, a все ее движения были так грациозны и гармоничны, точно звуки эти, как из одушевленной лиры, исходили от нее. Когда она медленно проходила сквозь луч лампы, ее белое покрывало вырисовывалось на черном фоне картины стройным, тонким облаком, в то время как все остальное проносилось смутно и воздушно в таинственной темноте. Потом она приближалась к нам, точно она хотела присесть на белую сирень, но, неуловимая, как тени, она медленно исчезала. Казалось, что не она углубляется под темные своды листвы. Казалось, что темнота ее поглощает и увлекает ее в свою глубину, сгущая вокруг нее завесы сумрака. В конце площадки ее едва можно было разглядеть, потом она совсем терялась за елями и вдруг появлялась в луче света, как внезапное создание пламени. Потом она опять бледнела и парила, неясная и голубоватая, над лужайкой. Наконец, она присела на гибкую ветвь, которая столь же мало погнулась, как если бы на нее опустился призрак. Тогда музыка замолкла, точно будто таинственная связь приковывала жизнь звуков к жизни бледной красавицы, которая казалась готовой улететь в страну неиссякаемой гармонии. Она поднялась, как-то непостижимо скользнула вверх по крыльцу и исчезла в темном зале. Спустя мгновение мы увидели настоящую средневековую владетельницу замка, проходящую по соседнему залу при свете факелов. Ее белокурые волосы сияли, как золотой ореол, a белое покрывало ее, наброшенное на плечи, летело, как облако, при легком и быстром движении ее величественной и решительной походки. Пальцы, бродившие по клавишам, умолкли. Светочи погасли, и все видение пропало во мраке ночи»...

«Это были, – говорит в свою очередь Лист, – три месяца духовной жизни, мгновения которых я благоговейно сохранил в своем сердце».

Но в то время, как поэт и музыкант мечтали, наслаждаясь своим far niente, «бледная красавица» часто думала о гораздо более реальных вещах. «Тогда, – рассказывает опять Лист, – появлялась «та, которая, как говорит Оберманн, достойна не быть названной», и говорила нам: «Пора приниматься за работу, лентяи!»

Легко узнать в этом графиню, вечно старавшуюся вдохновлять и поощрять Листа или, по меньшей мере, погонять его к работе (многие женщины видят в этом какое-то доказательство своего «возвышающего» и «облагораживающего» влияния!) и потому прозаически прекращавшую поэтические мечтания двух художников, возвращая их в мир действительности.

И поздно ночью, когда все расходились по комнатам, Лист и Жорж Санд, при свете одной и той же маленькой лампочки, садились за работу. Она кончала «Мопра», a затем принялась и за повесть, которую надо было написать «для пополнения тома» – это были «Мозаисты». А Лист, сидя против нее за тем же столом, работал над своими замечательными переложениями оркестровых партитур Бетховенских симфоний. Это были не простые казенные переложения, a настоящие «фортепьянные партитуры», сохранявшие краски и полноту оркестровых. В это лето Лист таким способом переложил симфонии: первую, вторую, пятую и шестую Пасторальную.

«Не знаю, почему, – говорит Жорж Санд в предисловии к «Мозаистам», – я редко писала с таким удовольствием, как эту вещь. Это было летом, в такую же жаркую погоду, как климат Италии, откуда я только что вернулась перед тем. Никогда я не видывала столько цветов и птиц в моем саду. Лист внизу играл на рояле, а соловьи, опьяненные музыкой и солнцем, отчаянно заливались вокруг в кустах сирени»...

А в «Посвящении Морису Д...» она прибавляет:

«Я постараюсь вспомнить одну из сказок, которые аббат Панорио рассказывал Беппе, когда я был в Венеции... Однажды он нам рассказал по поводу Тициана и Тинторетто историю, которую я постараюсь вспомнить, если теплый ветерок, который колышет наши липы, и жаворонки, которые продолжают в облаках свою восторженную песнь, не будут прерваны грозовым ветром; если весеннее дуновение, которое раскрывает чашечки наших ленивых роз и которое проникает в мою душу, – соблаговолит до завтрашнего утра веять над нами»...

Что слова «до завтрашнего утра» не фраза, а истинная правда, свидетельствуют те записочки, которые часто автор, оканчивавший свой труд при восходе солнца, и в минуту отхода ко сну обращавшийся в заботливую мать и хозяйку, оставлял на своем столе маленькому Морису. Вот, например, записочка, надписанная

«5 ч. утра, Морису:

Добрый господин Пиффёль, разбуди меня заодно с Соланж, а потом вновь разбуди меня в половине первого, если только доктор не приедет раньше, или какой-нибудь гость вроде сегодняшнего утреннего, относительно которого ты проявил такой нюх. Дай Соланж говядину, которая на тарелке, а сам покушай твой постный завтрак и напейся травки. Спи спокойно ты и твоя кошка»... (Неизданное).

Но, как справедливо замечает биограф Листа, «в Ногане не только читали, гуляли, музицировали, мечтали и работали, – много также шутили и смеялись». Устраивались то импровизированные представления и шарады, то все переряживались, или просто, как в доброе старое время, Жорж Санд вместе со всеми своими друзьями морочила кого-нибудь. Мы уже упоминали о том, как с помощью горничной Жорж Санд, Софии Крамер, «провели» какого-то навязчивого адвоката X. или Э.,[536] непременно желавшего интервьюировать знаменитую писательницу. Часто жертвой подобных мистификаций являлся Пелльтан, иногда Жеводан, причем иногда эти шутки принимали даже грубоватый характер. Вообще, Пелльтану как-то не повезло с Жорж Санд; неизвестно, не умел ли он себя поставить с должным тактом, или чье-нибудь постороннее влияние восстановило Жорж Санд против него, только после ее первых писем к нему, свидетельствующих о ее внимании к его расцветающему дарованию и ласковых,[537] – весьма странно во всех остальных письмах ее к другим ее корреспондентам встречать более чем презрительный тон всякий раз, что речь идет о Пелльтане. А еще более странен следующий факт, который мы не считаем себя вправе ни комментировать, ни ставить в связь с чем бы то ни было. В один прекрасный день Пелльтан написал письмо своему приятелю, некоему Альфреду Микиельсу, в котором, по-видимому, жаловался на Жорж Санд. Как и почему она догадалась об этом – неизвестно, но только она распечатала письмо и на оборотной стороне его написала Микиельсу сама: вот я распечатала это письмо, ибо знала, что в нем будут жалобы и т. д., но вот как дело обстоит; сам Пелльтан потому-то и потому-то не прав, и всему виной такие-то и такие-то его странности и дурные черты характера.

Мы не можем поделиться с читателями сведениями о дальнейшей судьбе этого письма, можем лишь сообщить, что Пелльтан недолго оставался в Ногане и, по-видимому, еще до конца лета сложил с себя обязанность преподавателя Мориса Санда. Отголосками его знакомства с великой писательницей являются две его статейки: одна в «Артисте» 1836 г. (стр. 228) «George Sand» по поводу ее романа «Simon», другая в La Chronique 1843 г., где он описывает ее образ жизни и обстановку, наряду с описанием квартир других знаменитостей, в очерке, названном «Les salons des écrivains célèbres».

Таким образом, среди дневных шуток и прогулок, вечерних мечтаний и музыки и ночных бдений над работой, проходило лето 1837 года. Все казалось прекрасным, веселым, поэтическим. Однако, за этой прекрасной внешностью скрывалось многое, далеко не столь радостное и светлое.

Дружба Жорж Санд с гр. д'Агу была в то время уже источником больших разочарований и далеко не была тем восторженным чувством, которое диктовало поэтические признания и излияния 1835 г. Предоставим слово уже не раз цитированному нами автору «Биографии Листа», Лине Раманн, которая, пользуясь указаниями самого Листа, чрезвычайно тонко разбирает начинавшее тогда чуть только что сказываться расхождение и охлаждение между двумя писательницами, настоящей и будущей:

«Все, что проявлялось наружу во время этого пребывания в Ногане, казалось красотой, весельем, поэзией, но не все, происходившее в Ногане, было солнечным светом. Потихоньку проявились и диссонансы между достигшей славы французской писательницей и алчущей лавров графиней, которая до сих пор могла гордиться лишь тем, что была возлюбленной знаменитого виртуоза. Много раз было говорено о том, что слава Жорж Санд потревожила спокойный сон графини. Без Жорж Санд, наверное, со временем не было бы и «Нелиды». Во всяком случае, волнения по этому поводу начались именно тогда в Ногане. Но и независимо от этого, обе эти натуры представляли собой такие контрасты, что о сердечной гармонии между ними едва ли можно было бы и думать. Глубокая по уму и творчески одаренная Жорж Санд – и остроумная, но лишь сочувственно думающая графиня д'Агу; одна – дитя природы, которая лучше всего себя чувствовала в сапогах и блузе, верхом на горячем неоседланном андалузском коне;[538] другая – с головы до пят вышедшая из старофранцузской школы grande dame, которой приятно было лишь в тысячефранковых платьях; там все непосредственное, здесь все обдуманное; у Жорж Санд одна правдивость, как в дурном, так и в хорошем, – у графини покрывало над покрывалом, – как могли бы две такие женские натуры долго поддерживать симпатические отношения?! Покрывала раздражали Жорж Санд и доводили до цинизмов, цинизмы ее доводили графиню до лицемерия; и совершенно так же, как дитя природы действовало вызывающе на grande dame, так и котурны этой последней выводили из себя это дитя природы.

Между ними было много столкновений и, хотя к тому не было иных поводов, кроме этого контраста между нагой природой и придворными румянами, все же Листу приходилось многое сглаживать и примирять. Но когда пришла пора расстаться, то это произошло еще в добром согласии.

...Эти менее хорошие отношения обеих женщин, которые, наконец, привели к решительному разрыву, не остались, однако, без влияния на личные отношения Листа с Жорж Санд. Начиная с того времени, они мало-помалу сводятся на нет. Хотя про себя он должен был признать графиню неправой, но, тем не менее, когда он вновь вернулся в Париж, то, из деликатности относительно нее, он стал держаться вдалеке от писательницы. И когда позднее более не надо было быть в этом отношении осмотрительным, то он все-таки уже не мог себя более принудить бывать у нее. «Мне не хотелось подвергать себя ее выходкам» – так он впоследствии выражался об этом... Лист никогда более не посетил Ногана»...

Сейчас мы фактически опровергнем почти все, что биограф Листа утверждает в последнем параграфе, а пока вернемся к рассказу о лете 1837 г.

Они с графиней уехали из Ногана в конце июля и поехали в Италию. Расстались с обещанием по-прежнему писать друг другу, с намерением вновь как-нибудь вместе пожить где-нибудь, но, в сущности, с обеих сторон отношения уже изменились, и ни гр. д'Агу, ни Жорж Санд уже не вполне верили в собственные обещания, да и обе относились друг к другу слишком критически, без прежних иллюзий. Возобновилась переписка, но уже далеко не в прежнем романтически-приподнятом тоне. Особенно графиня позволяла себе постоянные маленькие шпилечки и намеки, а подчас затрагивала даже такие неудобные темы, как изменившиеся отношения Жорж Санд с Мишелем, или такие чересчур современные, как Мальфиль, наконец, постоянно прохаживалась насчет Шопена, к которому Жорж Санд тогда уже относилась с сердечной симпатией. Жорж Санд, в свою очередь, весьма хладнокровно-критически разбирала ту самую «Мирабеллу» с прекрасными золотыми кудрями, которой она некогда пела дифирамбы, и посвящение которой романа «Симон» проникнуто почти благоговейным чувством. Еще яснее видела и чувствовала Жорж Санд, насколько Лист тяготился своей любовной неволей, насколько графиня со всеми ее причудами и претензиями, двойственностью и непомерным самолюбием была неподходящей подругой гениальному художнику.

И когда в начале следующего года в Ноган приехал Бальзак, то Жорж Санд с чисто товарищеской прямотой и чисто художнической меткостью и колоритностью пересказала ему свои наблюдения над этой неспевшейся четой и посоветовала ему написать на эту тему роман, за который ей самой было неловко взяться, и назвать его «Насильная любовь» или «Каторжники», ибо Лист и графиня уподоблялись для нее тем несчастным, которые обречены всю жизнь быть прикованными друг к другу и таскать один и тот же чугунный шар на своей цепи. Бальзак этого романа не написал, но, как известно, в своей «Беатрисе» изобразил как Листа, гр. д'Агу, Гюстава Планша и саму Жорж Санд, так и ее несколько эксцентрический образ жизни.

В неизданной переписке Бальзака с Жорж Санд имеется масса интереснейших подробностей относительно этого эпизода, а в недавно напечатанных (уже по окончании нашей работы) письмах Бальзака к его будущей жене, г-же Ганской, находится интереснейший рассказ о пребывании его в Ногане в 1838 г., о привычках и характере Жорж Санд. Вместе с тем, Бальзак дает чрезвычайно меткое, глубокое и симпатическое общее заключение свое о натуре и всем внутренним складе своей знаменитой товарки по перу и пересказывает содержание их задушевных бесед, ведшихся у камина. Отметим также, что костюм, в котором он застал Жорж Санд, совершенно был подобен тому невероятно курьезному и вызывавшему неоднократные возгласы недоверия читателей, костюму, в котором в Беатрисе является Камилла Детуш или Камилла Мопен. Не без язвительности также гр. д'Агу окрещена именем «Беатрисы», что является колким намеком на ее желание изображать относительно Листа Дантовскую Беатриче – вдохновительницу, роль, которая не давала ей покою ни днем, ни ночью, и наконец довела ее до того, что однажды на какое-то ее наставительное замечание Лист ей прямо сказал: «Не забывайте, что ведь Беатриче создаются Дантами, a настоящие Беатрисы умирают в 18 лет!..»

Итак, к началу 1838 г. отношения между Жорж Санд и гр. д'Агу уже сильно охладели, ко времени же поездки Жорж Санд с Шопеном на Майорку они стали совершенно холодными, что, кажется, следует приписать главным образом тому обстоятельству, что самолюбивая графиня, привыкшая к собственным победам и всеобщему поклонению в своем салоне, не могла простить Жорж Санд ее победы над Шопеном. Затаенная ревность и зависть – а чему бы, казалось, завидовать ей, подруге другого гениального художника? – привели ее к колкостям и даже маленьким жестокостям. Потом замешались в дело разные сплетни и кумушки; Ламеннэ что-то сказал презрительно-жестокое об обеих женщинах, и такое, что только еще больше прежнего раздражило их друг против друга; г-жа Марлиани хотела поправить дело, но окончательно все испортила. Вот несколько загадочное письмо Листа, относящееся к этому эпизоду:

«Дорогой Жорж, мой принц вам антипатичен, а ех-принцесса Мирабелла, по вашему мнению, лишена вкуса. Не потому ли, что выбрала меня? Может быть, но не все ли равно! Кретин[539] был всегда покладистым в известных отношениях. Мы решились на понедельник на будущей неделе. Я пойду к m-me Марлиани завтра, но между нею и мною никогда не будет и речи о моем знаменитом и эпилептическом друге, обещаю это вам. Самое позднее во вторник я постучусь у ваших дверей. Весь ваш Ф. Лист.

Рискуя показаться вам несносным, я все-таки не освобожу вас от 200 слов в ответ на ваши 2. Итак, до вторника». (Неиздан.).

По-видимому, около 1839 года дружба между графиней и Жорж Санд погасла. Правда, что еще в 1840 г. бывшие подруги встречались и даже вместе присутствовали на первом представлении драмы Жорж Санд «Козима» (названной даже так в честь второй дочери Листа и графини, Козимы, бывшей впоследствии замужем за Гансом Бюловом, а потом за Рихардом Вагнером). Затем, через много лет, они обменялись письмами по поводу семейных событий, а именно, Жорж Санд написала графине по поводу смерти ее старшей дочери, г-жи Бландины Олливье, a M-me д'Агу поздравила Жорж Санд с женитьбой Мориса. Незадолго перед тем графиня посвятила Жорж Санд свой роман «Жюльен», но не назвав ее по имени в этом посвящении, а весьма таинственно надписав: «Разбитой дружбе» и прибавив к этому несколько еще более таинственных слов. Затем она, как известно, довольно много говорит о своей бывшей приятельнице в своей «Истории революции 1848 г.». Но личные отношения их никогда уже более не возобновлялись; позднее они часто встречались в салоне г. и г-жи Эмиль де Жирарден, но старались держаться подальше друг от друга.

Мы считаем совершенно лишенным основания утверждение г. де Кюстина, что заметка в Revue des deux Mondes 15 Ноября 1840 года «Réplique à M-r Liszt», являющаяся ответом на письмо Листа к редактору того же журнала по поводу насмешек какого-то фельетониста над поднесением ему в 1840 г. почетной сабли от имени всей венгерской нации, – будто это «Возражение» принадлежит перу Жорж Санд. Мы этого никак не можем допустить. Ответ Листа на глумления фельетониста, писавшего, что вот, мол, зачем это музыканту надели саблю, и о том, что вот-де теперь он будет хвастаться и гордиться этим не в меру грандиозным подарком, которого он вовсе не достоин, ибо жил-де он всегда вне Венгрии, и ставить его на одну доску с доблестными сынами ее нельзя, – этот ответ Листа поистине прекрасный. Он полон спокойствия, скромности и в то же время чувства собственного достоинства и сознания, что «это не подарок, а как бы memento великой страны своему сыну: будь достоин меня». «Возражение» же написано кем-то, кто этого не понимает, кто только опять острит, глумится и старается унизить и надсмеяться над такими чувствами и убеждениями великого музыканта, над которыми смеяться вовсе не приходится. Мы не можем поверить, чтобы Жорж Санд была способна – даже в пылу вражды к Листу, если бы такая была (но ее и не было) – написать эту, не похожую ни на ее стиль и язык, ни на ее взгляды и симпатии, заметку. Наоборот, после того, как Лист разошелся с графиней, он продолжал видеться или по временам обмениваться письмами с Жорж Санд, что противоречит вышеприведенному утверждению г-жи Раманн.

Вот еще несколько их писем; письма Жорж Санд появились в книжке Ла Мары «Briefe hervorragender Zeitgenossen an Franz Liszt»; его же письма неизданные.

Так, вскоре после переселения в Италию, Лист писал Жорж Санд (судя по бумаге и чернилам это письмо одновременно с письмом гр. д'Агу от 4 Мая 1838).

«Не знаю почему, мой добрый Жорж, мы так долго оставались без писем друг от друга. Ведь, тем не менее, нет и не может быть ослабления непрерывности в нашей дружбе. Я даже мечтаю, что с годами она станет еще более твердой и нежной. Может быть, также настанет и такое время, что я буду в состоянии сделать что-либо для вас, как я говорил вам в моем наивном двадцатилетнем воодушевлении. А до тех пор позвольте мне по-прежнему любить вас по-моему, и думать и молча мечтать о вас, мой бедный друг.

Принцесса, конечно, сказала вам о наших планах на осень и будущую зиму. Наше путешествие в Константинополь – вещь решенная. Что касается меня, я очень этого хочу, а принцесса ничего лучшего и не желает, как вы знаете. Мы вас, вероятно, встретим в Неаполе, если только вы не соблазнитесь присоединиться к нам и отправиться на поклон падишаху.

По поводу падишаха, я написал два слова матушке относительно Боннэра и Бюлоза. Это очень извинительная наивность с ее стороны, без сомнения, но, тем не менее, это наивность и к тому же еще совершенно бесполезный шаг во всех отношениях, как вы очень верно замечаете. Благодарю вас за то, что вы предупредили меня, я лишь сожалею о том, что вы сразу и откровенно, а в случае надобности и резко, не сказали этого моей доброй матушке, которая очень мало посвящена во все эти дела. После вашего письма из Шамуни всякий иной аттестат на бессмертие явился бы несносным плеоназмом в Revue des deux Mondes.

Когда вы приедете в Италию, то я вас буду угощать трубками, принимая во внимание, что я их там добыл около пятнадцати, уже старых, и собираюсь в Константинополе удвоить это число. Я умеренно курю вот уже несколько времени. Это, может быть, способствует тому, что я нахожу ваши старые книги (единственные, которые я могу достать здесь) еще прекраснее, чем прежде.

Если Леру и Кине еще помнят мое имя, то напомните им хорошенько обо мне. Я, к сожалению, мало видел и того и другого. Я буду очень счастлив вновь с ними встретиться в Париже.

Покойной ночи, мой добрый Жорж. Это письмо написано каракулями, согласно моей достохвальной привычке, но очень поздно, и я страдаю от сильной головной боли.

Любите меня по-прежнему немножечко и не сомневайтесь во мне.

ваш Ф. Лист».

Или вот еще письмо Листа, относящееся к несколько позднейшему времени:

«Скоро ли вы едете? Знаете ли вы, что я провел девять дней в постели, и, вероятно, мне не позволят выйти ранее конца недели. Дайте мне знать, будете ли вы еще здесь в субботу, ибо я хотел бы попросить вас о многом, а в особенности не уехать вновь из Парижа – может быть, на два года – не повидав вас.

Среда. Весь Ваш Ф. Лист».

На этой записочке не стоит ни числа, ни года. По всей вероятности, она относится к весне 1840 года, ибо Лист как раз в это время был в Париже, проездом в Лондон, также как и Жорж Санд, приехавшая на время из Ногана. А вот письмо Жорж Санд, которое г-жа Ла Мара относит к марту или апрелю 1841 г.:

«Дорогой старина! Благодарю вас за трубку, которую вы мне возвестили, но которой я еще не получила. Я знаю заранее, что она будет прелестна, а если бы даже она и не была такова, то все-таки будет мне дорога, раз она от вас. Если вы только не придете ранее 3-х, я всегда вас приму, заставив лишь прождать минуты три, пока я не выйду из сонных эмпиреев, в которые я еще погружена в этот час. Шопен сегодня болел, и я тоже, но мы, тем не менее, живы настолько, что любим вас от всего сердца.

Жорж Санд».

А вот и еще два письма Листа, одно помеченное 30 мая 1844 г., а другое, вероятно, написанное несколькими месяцами ранее.

«Мне показалось, что ваша корзинка завядает. Позвольте мне освежить ее. Так как язык цветов мне неизвестен (в силу моего кретинизма, который возрастает crescendo), то я заранее оправдываюсь, в случае если бы вышел какой-нибудь логогриф. До скорого свидания.

Ф. Лист».

На это письмо Жорж Санд ответила так:

Господину Листу. Отель Байрон. Улица Лафит.

«Мой дорогой друг, разве вы в чем-нибудь провинились – без моего ведома – против меня, что прибегаете к каким-то церемониям и логогрифам? Я ни капельки этого не понимаю и надеюсь, что вы вскоре придете все это мне объяснить. Только помните о моей привычке долго сидеть по ночам, a вследствие этого и долго спать, и потому не приходите ранее четырех часов. Вечером же – когда угодно. Надеюсь, до скорого свидания.

Понедельник. Жорж».[540]

Второе письмо Листа этого же года:

«Я вернулся в Париж лишь на несколько часов, чтобы не расстроить этот несчастный концерт сумасшедших, вследствие чего моя болезнь усилилась. На другой день я, ковыляя, потащился на Place d'Orléans[541] – вы только что уехали! Но, вернувшись, нашел вашу записку, за которую благодарю от всего сердца. Мне надо дней десять абсолютного покоя, чтобы поправиться. Затем я вновь примусь за свое ремесло коммивояжера по концертной части и нацелюсь[542] на Лион, Марсель и Бордо. Если в августе вы еще будете в Ногане, мы могли бы осуществить наш старинный проект фестиваля в Шатору. Во всяком случае, если только Жани[543] не выпустит на меня всех окрестных собак и диких зверей, я приеду проститься с вами в Ноган, ибо я совсем наивно признаюсь вам, что мне очень хочется повидать вас перед тем, чтобы покинуть Францию, может быть, на много лет.

Сердечно преданный вам

Ф. Лист.

Porte Marly, 30 мая, 1844 г.

Передайте Шопену, что я принимаю живейшее участие в его горе».[544]

Наконец, в «Собрании писем Листа» мы находим еще одно письмо к Жорж Санд, помеченное 1845 г., в котором он обращается к ней, из Лиссабона, с просьбой оказать услугу кому-то из его знакомых, а также рассказывает о своей встрече с их общим старым приятелем Блавуайе.[545] Разумеется, что встреча с Блавуайе в Лиссабоне напомнила Листу былые счастливые дни, проведенные вместе с Жорж Санд в Швейцарии, а потому и все письмо его дышит особенной теплотой.

Эти все письма интересны уже потому, что опровергают весьма распространенное мнение о том, что Шопен будто бы враждебно относился к Листу из-за испортившихся отношений между этим последним и Жорж Санд. Кажется, что как только между Листом и Жорж Санд перестала стоять графиня, то эти отношения стали совсем прежними. Правда, Жорж Санд уже не придерживалась относительно Листа своего старого, несколько богемского тона. Правда, что и Лист в Ногане более не был. Но Лист ничуть не изменил своему прежнему поклонению Жорж Санд, как писательнице. В 1842 г. он собрался было писать оперу на текст «Консуэло», да и вообще постоянно следил за всем, что выходило из-под пера Жорж Санд. Так, в его напечатанных письмах мы встречаем не раз отзывы о произведениях Жорж Санд (например, об «Истории моей жизни») или о вышедшей уже после ее смерти[546] «Корреспонденции», в которой он подробно отмечает все наиболее понравившиеся или поразившие его письма.[547] Но еще гораздо интереснее то непосредственное влияние великой писательницы, которое мы видим, например, на программе его Симфонической поэмы «Héroïde Funèbre». Эта программа является почти дословным повторением одной страницы Жорж Санд из ее странного и фантастического сочинения «Les Sept Cordes de la Lyre» Поэтому мы теперь же разберем это курьезное произведение, появившееся в 1839 году.

Вряд ли кто-нибудь из теперешних читателей прочтет когда-либо эту вещь, а из прежних поклонников Жорж Санд почти никто ее не помнит или не знает; критики же или вовсе игнорируют ее, или ограничиваются ничего не говорящими словами, вроде следующих:

«Между произведениями Жорж Санд есть нечто вроде фантастической драмы, озаглавленной «Семь струн Лиры». Разве ее талант также не семиструнная лира, каждая струна которой издавала различный звук, но которые звучали и все зараз».

И вслед за тем, назвав Жорж Санд правнучкой той Диотимы мантинейской, которую Платон допустил на свой пир, и которая восклицала: «О, мой дорогой Сократ, жизнь ценна и прекрасна, лишь поскольку мы созерцаем вечную красоту!» – автор этот[548] добавляет, что полет воображения и стремление к вечной красоте всегда чувствуются во всех произведениях Жорж Санд. Вот и все. Поэтому мы позволяем себе подробно передать содержание этой фантазии или аллегории, общую мысль которой довольно трудно уразуметь, если не определить ее так: дух человеческий, чтобы приблизиться к Творцу и постигнуть гармонию мироздания, должен звучать всеми струнами: верой, любовью, искусством, созерцанием и т. д. Лишенный же одной из этих струн, он неполон и не постигает ни высшей гармонии, ни высшей красоты. Эта мысль дана была Жорж Санд, как оказывается, Мишелем, ибо в одной из записных книжек Жорж Санд вложен маленький листочек, на котором изображены две лиры. Одна, довольно правильно нарисованная, без всякой надписи или подписи. На струнах другой, весьма криво нарисованной пером и какой-то четырехугольной – написано:

La Paix, les sciences, l'agriculture.

La Guerre, ou la liberté et la tyrannie.

Les Douleurs, ou la mort, le crime.

Les Joies, ou la croyance, les martyrs, la vertu.

Evocations. – Les Tombeaux.

L'Amour, ou les éléments, le ciel, la terre, l'eau, le soleil, le feu.

Dieu, ou la prière et l'adoration.

A под этим рисунком подписано: «La Lyre de George Sand d'après le plan de son ami Evrard. Nohant. le 11 Août 1835 г.».

Эта канва послужила к написанию следующего фантастического произведения, общая идея которого высказывается способом так называемого «доказательства от обратного».

У некоего философа Альбертуса (живущего, по словам автора, в нашем столетии, но, в сущности, вне времени и пространства) находится на попечении Елена, дочь его старого друга, инструментального мастера Мейнбакера, который не оставил ей в наследство ничего, кроме долгов и таинственной семиструнной лиры. Елена занимается у Альбертуса философией наряду с прочими его учениками: Гансом, Карлом, Вильгельмом, из которых каждый олицетворяет какую-нибудь сторону человеческого духа. Но уроки ее идут плохо. Ее влечет к поэзии и музыке, до занятия которой ее, однако, не допускают, боясь за ее рассудок, ибо прежде с нею от музыки делались какие-то припадки не то безумия, не то ясновидения. Это были, по-видимому, просто непонятные людям проявления музыкального гения. Между тем, семиструнная лира – не простой инструмент. Она изготовлена в незапамятные времена неким Адельсфрейтом, предком старого Мейнбакера, и на ней следующая надпись:

«Кто меня неприкосновенной сохранит – тому богатство; кто меня заставит звучать – тому мудрость; кто насилие надо мной сделает – тому безумие, а если он меня разобьет – он заплатит за это жизнью».

Старый приятель наш Мефистофель вмешивается в дело. Он желает погубить заключенного в лиру духа, который может быть освобожден только силою любви какой-нибудь девы. Для достижения своей цели Мефистофель сначала старается разбить лиру. Для того он приводит к Альбертусу, – обратившись в жида Ионафана Таэра, кредитора покойного Мейнбакера, – целую толпу покупщиков: поэта, композитора, живописца и критика. Всякий из этих четырех специалистов воображает себя гением, а остальных не признает даже за посредственных художников. Таинственная сила лиры заставляет каждого высказать всю свою дрянную душонку, зависть, мелочность, непонимание всего, что выходит за пределы специальности, также плохо им понимаемой, одного за другим, почти сводит их с ума, доводит до мании величия – и таким-то образом, среди своих разумных и безумных разговоров, они и выдают самую сущность своих натур. Но Мефистофель не достигает ничего, лира остается неприкосновенной.

Тогда Мефистофель впутывает в дело Альбертуса, возбуждает с одной стороны его чисто фаустовскую жажду познания, с другой – начинающуюся его любовь к Елене, и наущает мало-помалу оборвать все струны лиры. Ибо, между тем, вот что произошло. Елена дорвалась-таки до лиры, пришла в какое-то исступление, даже видом своим стала походить на пророчицу, а с волосами ее случилось совсем нечто странное:

«Смотрите, учитель, – говорит Ганс, – это походит на чудо: ленты ее прически разрываются и падают к ее ногам (действительно, явление довольно небывалое!), ее волосы словно оживляются, как будто волшебное дуновение освобождает их из их блестящих оков, чтобы разделить их над ее челом и рассыпать золотыми волнами по белоснежным плечам. Да, вот ее волосы завиваются свободными и крупными кольцами, как локоны ребенка, развевающиеся при утреннем ветерке. (Можно себе представить удивление и негодование всех парикмахеров!). Они сияют, они пламенеют, они обливают ее прекрасное тело, как горящий в лучах солнца каскад. О Елена, как вы прекрасны теперь! Но вы меня не слышите.

Альбертус: Сын мой, Ганс, не смотри на нее. В человеческой жизни есть тайны, в которые мы еще не проникли, и о которых я еще минуту тому назад не подозревал.

Елена (она одной рукой поддерживает лиру, а другую поднимает к небу): Вот, чудо совершается! Жизнь коротка, но она полна! Человек живет лишь день, но день этот – заря вечности!

(Лира издает великолепные звуки.)

Ганс: О муза! О вдохновенная красавица!»...

Войдя в непосредственное сношение с духом лиры, Елена стала проводить целые часы во вдохновенных импровизациях, причем она понимает все, что говорит ей дух – и тогда лира звучит сама без ее прикосновения, люди же слышат лишь ответы Елены на слова духа, т. е. ее игру. (Видите, какая аллегория!)

Альбертус же не понимает ни того, что с Еленой, ни ее языка и, наущаемый Мефистофелем, обрывает сначала две первые, золотые струны: «веры» и «постижения бесконечного». Потом он обрывает две серебряные струны: «надежды» и «созерцания красоты». Мало-помалу он начинает лучше понимать Елену, но, боясь новых припадков, прячет от нее лиру. Елена впадает в еще худшее безумие и бежит в поисках лиры на вершину соборной колокольни, куда за ней следует и Альбертус. Лира у него под плащом, но вместо того, чтобы отдать ее Елене, он вступает с этой последней в следующий диалог:

Альбертус: Остановимся на этой площадке, дитя мое. Этот быстрый подъем, верно, истощил твои силы.

Елена: Нет, я могу подняться еще выше, все выше.

Альбертус: Ты не можешь подняться на шпиц колокольни. Лестница опасна, a свежий ветер, который уже и здесь веет, слишком возбуждает тебя.

Елена: Я хочу подниматься, все подниматься, до тех пор, пока я найду лиру. Злой дух ее похитил и унес ее на шпиц колокольни. Он положит ее на руки золотого архангела, блестящего на солнце. Но я пойду за ней. Я ничего не боюсь. Лира зовет меня.

(Она хочет бежать на лестницу колокольни.)

Альбертус (останавливая ее): Остановись, милая Елена. Ты в бреду! Лиру никто не украл. Это я, чтобы помешать тебе играть, взял ее у тебя из-под подушки. Вернись домой, и я тебе ее отдам.

Елена: Нет, нет, вы обманываете меня. Вы сговорились с жидом Ионафаном, мучить лиру и погубить меня. Жид унес ее туда наверх. Я вновь возьму ее. Следуйте за мной, коли смеете.

(Начинает взбираться по лестнице.)

Альбертус (показывая ей лиру, которую он держал под плащом): Елена, Елена! Вот она! Смотри! Ради Бога, вернись. Я позволю тебе сколько угодно играть. Но спустись с этих ступеней, ты там погибнешь.

Елена (останавливаясь): Дайте мне лиру и ничего не бойтесь.

Альбертус: Нет, я тебе дам ее тут. Вернись. О небо, я не смею броситься за ней. Я боюсь, что спеша или стараясь вырваться, она бы не полетела с башни.

Елена: Учитель, протяните руку и дайте мне лиру, или я никогда не спущусь вниз по лестнице.

Альбертус (протягивая ей лиру): Вот, вот, Елена, возьми ее. А теперь, обопрись на мою руку, спускайся осторожно.

(Елена схватывает лиру и быстро поднимается по лестнице до вершины колокольни.)»...

Она садится у подножия бронзового архангела и, видя пред собой громадный, кишащий жизнью и людьми город, начинает импровизировать о бедах и страданиях человечества. Тем временем последовавший за ними Ганс лезет с другой стороны архангела, чтобы поддержать Елену, если у нее закружится голова от пребывания на такой неудобной концертной эстраде, что весьма немудрено. Елена, однако, благополучно кончает свой разговор с духом лиры, с которым беседует теперь на стальных струнах, и так как этот музыкальный язык говорит уже не о недоступных людям вещах, а рисует понятную им картину славы и несчастий людских, то Елену понимают и Альбертус, и Ганс.

«Елена: О Дух! Куда ты меня привел? Зачем приковал ты меня к этому месту и заставил видеть и слышать вещи, от которых мое сердце наполняется горечью, а глаза слезами. Я вижу подо мной лишь неизмеримые пучины страдания, я слышу лишь завывания бесконечной и непоправимой печали. Этот мир – лужа крови, море слез. Я вижу не город, я вижу их десятки, сотни, тысячи, я вижу все города мира. Это не провинция, это целая страна, целый материк, это целый мир, вся земля, страдания которой я вижу, рыдания которой слышу. Везде трупы, а вокруг них везде рыдания. О Боже, сколько трупов, о Боже, сколько рыданий»...

Испытания духа лиры близятся к концу. Правда, Елена в пылу отчаяния перед грязью и страданиями несчастных мучеников и мучителей, именующих себя венцом творения, бросает лиру с башни. Казалось бы, тут и делу конец. Но нет! Лиру благополучно подхватывает Мефистофель, передает ее проходящей служанке Альбертуса, – и лира снова благополучно водворяется в кабинете этого последнего. Остается одна струна – медная, струна, говорящая сердцам любовью.

И вот теперь Альбертус понимает язык духа лиры, и дух этот освобождается. Елена же, полюбив духа лиры, умирает, обрывая последнюю струну, – и ее душа, вместе с духом лиры, приветствуемая сонмом небесных духов, уносится в надзвездные пространства, или, вернее, на белую звезду Вега, в созвездии Лиры. Альбертус, постигнув гармонию и смысл всего, примиряется с жизнью и говорит своим ученикам:

«Дети мои, гроза пронеслась, но небо ясно. Мои слезы лились, но чело мое спокойно. Лира разбита, но гармония вошла в мою душу. Пойдемте работать»...

Должны сознаться, что с большим трудом мы прочли это туманное, высокопарное произведение, несмотря на то, что многие страницы дышат истинным вдохновением, другие же полны тонкого юмора, и несмотря на то, что везде встречаются глубокие мысли и наблюдения. Но нельзя не сказать, что форма является в наше время чем-то невыносимым; до того все это возвышенно, до того мистично и аллегорично, что подчас производит просто комическое впечатление. Такова, например, только что упомянутая сцена на башне, по своему доведенному до nec plus ultra романтизму граничащая с шаржем и карикатурой, и возбуждающая в нас такое же неудержимое желание смеяться, как знаменитая и препрославленная сцена на башне из «Строителя Сольнеса» (да будет прощена нам эта ересь!).

Эпиграфом к этому фантастическому произведению служат следующие строки, почерпнутые из какой-то «славянской песни» (?) Гжималы «les Coeurs résignés».

«Евгений, помните ли вы тот солнечный день, когда мы слушали сына Лиры, и когда мы подстерегли Семь Духов Света, устремившихся в священную пляску под звуки пения Семи Духов Гармонии? Какими они казались счастливыми!»...

Эта «славянская песня» до того непохожа ни на какую «песню», и тем более национальную, что мы не понимаем, всерьез или в шутку Гжимала так ее озаглавил. Выдал ли он Жорж Санд за «славянскую песню» одно из своих стихотворений; заблуждался ли чистосердечно, воображая, что написал нечто национальное, или же захотел он, по примеру Мериме, поморочить читателей, но к несчастью не сумел подделаться под тон национальных песен. Этот эпиграф производит впечатление такой же фальши, как само произведение производит впечатление скуки. Впрочем, было бы несправедливо распространить этот приговор на все без исключения сцены этой фантастической драмы. Так, например, сцена стычки между художниками положительно жизненная. Тут нет ни подделки, ни фальши, и стоит ее сопоставить с какой-нибудь современной Жорж Санд критической статьей (хотя бы, например, с тем, что в 1838 г. во «France musicale» Rellstab писал об As–dur’ном Impromptu Шопена), чтобы понять, что эта сцена вылилась у Жорж Санд под свежим впечатлением и того, что испытывал со стороны критики такой великий и держащийся вдалеке от всякой полемики и борьбы художник, как Шопен, и того, что говорил рвущийся в битву, жаждущий борьбы, горящий негодованием при виде пошлости публики и отсталости гг. критиков – Лист. Каждый из четырех представителей искусства так типичен, что всякий из нас смело может вместо этих нарицательных имен: «поэт», «композитор», «критик», «живописец» подставить собственные имена разных современных нам бездарностей, с тупой ограниченностью бранящих все, что «не их прихода», и не видящих даже в своей специальности дальше своего носа. Точно также прелестны все сценки второстепенные, где являются окружающие возвышенных Елену и Альбертуса простые горожане; пошлость, мелочность, косность и болтовня о том, чего они не понимают, переданы неподражаемо. Следует также сказать, что импровизация Елены и беседа ее с духом на колокольне о величии и страданиях человечества дышат неподдельной поэзией и проникнуты, как всегда подобные страницы у Жорж Санд, глубоким и горячим чувством.

И вот тут-то мы приведем ту страницу из Листовского предисловия к его симфонической поэме «Héroide funèbre» – этому единственно сохранившемуся эпизоду его «Революционной симфонии», вышедшему в 50-х годах – о которой мы уже упоминали. Как тут, так и там говорится, что всякий шаг человечества вперед покупается ценою крови, неисчислимых ран, слез и стонов, и подчас грандиозных результатов человеческих усилий не видно в этом море слез и горя.

«...В этом непрестанном изменении вещей и впечатлений есть такие, которые переживают все перемены, все перевороты, и природа которых неизменна. Такова, прежде всего, печаль, мрачное присутствие которой мы созерцаем всегда с тем же бледным благоговением, с тем же тайным ужасом, с тем же симпатическим почтением и той же дрожью отвлеченного сочувствия, все равно, посетила ли она злых или добрых, сильных или слабых, победителей ли побежденных, мудрых или безумных. Какова бы ни была почва, каково бы ни было сердце, в которые она запускает свои ядовитые, роковые корни, каково бы ни было ее происхождение и причина – как только она вырастает во весь свой рост, она нам кажется царственной и внушает уважение. Вышедшие из двух враждебных лагерей, еще дымящиеся от свежепролитой крови – печали признают друг друга сестрами, они роковые косари всех тщеславий, великие уравнительницы всех существований. Все может измениться в человеческих обществах: нравы и религии, законы и идеи. Печаль остается все той же, она остается тем, чем была с начала веков. Царства рушатся, цивилизации исчезают, наука открывает целые миры, человеческий разум сияет все более ярким светом, – ничто не уменьшает ее силы, ничто не свергает ее с престола, который она воздвигла в нашем сердце, ничто не лишит ее права первородства, ничто не изменит ее торжественного и неумолимого владычества. Слезы ее всегда та же горькая и жгучая влага, рыдания ее звучат всегда на тех же пронзительных и жалобных нотах; и с неизменным однообразием следует за ними то же бессилие... На том узком пороге, который воздвигается всяким кровавым событием между прошедшим и будущим, – страдания, страхи, сожаления и похороны везде и всегда похожи. Везде и всегда сквозь победные фанфары труб слышится глухой аккомпанемент предсмертных хрипений и стонов, заупокойных молений и богохульств, вздохов и прощаний, и можно подумать, что люди облекаются в триумфаторские плащи и праздничные платья лишь для того, чтобы скрыть траур, который они не могут сбросить, точно он невидимая их оболочка... В этих войнах и кровопролитиях, которые, как страшные игры, следуют одни за другими, каков бы ни был цвет знамен, гордо и смело восстающих одно пред другим, – они развеваются над обоими лагерями, обагренные геройской кровью и неистощимыми слезами»...

Вряд ли кто-нибудь не согласится, что в этом грандиозным «гимне Печали» почти слово в слово повторяется то, что Елена говорит с духом Лиры.[549] С другой стороны, XI (первоначально VIII) «Письмо Путешественника» (К Мейербееру) можно почти принять за перифразу статьи Листа о «Гугенотах».[550] Жорж Санд разбирает и восторженно приветствует те новые пути и задачи, которые постановил себе автор «Роберта» (например, изображение народных, массовых чувств, изображение столкновения двух религиозных принципов и олицетворение демократической стойкости и протестантского мужества в образе Марселя). Во всем этом слышатся те самые настроения и веяния, под влиянием которых Жорж Санд летом 1837 г. писала приведенные нами страницы о разъяснении музыки словом, о Гофмане, звуках Севера и Юга и т. д. Вообще, по всей манере писания, и даже по всем частностям, – хотя бы, например, по всему тому, что Жорж Санд говорит о несносных итальянских «каденциях», бесконечных «финалах» и других устарелых и надоевших приемах, против которых и в теории, и на практике ратовал Лист, – по всему этому ХIое «Письмо Путешественника» можно смело принять за одну из статей Листа, до того все это его идеи, его взгляды.

Или не достойно ли замечания, что почти в самом начале записной книжечки, на первой странице которой написано: «Fellow à Piffoel», и подаренной графиней и Листом Жорж Санд осенью 1836 г. в Женеве, стоят следующие строки: «Второй том изложения доктрины Сен-Симона. Был роздан в листах лишь полусотне членов общины. Хоть списать – если понадобится»... Слишком очевидно, кто сообщил эти сведения Жорж Санд, и кто всего более просвещал ее по части сен-симонизма.

Или не следует ли также отметить, что в 1841 году, в то самое время, как Жорж Санд писала свою «Консуэло» (являющуюся, кстати сказать, соединением в одном образе и Полины Виардо, и Нурри с его благоговейным культом своего искусства, и самого Листа и сен-симонистких взглядов на призвание художника), и заставляла свою героиню вступить в масонскую ложу, деятельным членом которой она делается в силу своей потребности всячески служить людям, – в этот самый год и Лист вступил в масонскую ложу «Единения». A впоследствии, в 1861 г., он поступил в число триариев основанного Франциском Ассизским монашеского ордена, т.е. в число тех светских братьев, которые, продолжая свое мирское призвание и живя на миру, тем не менее, разделяют все права и обязанности братии. Биограф Листа справедливо видит непрерывную последовательность и логическую связь между приверженностью Листа к сен-симонистам в 1831 г., поступлением его в масоны в 1841 и в францисканское братство в 1861; – все это является символическим выражением и внешним подтверждением идеи христианской любви, которая проявилась в нем еще в детстве. Она соединялась с тем глубоким сознанием святости художественного призвания, (которым полна и душа Консуэло), и со знанием обязательности для истинного художника непрестанно возвышать свою человеческую личность, чтобы быть достойным хранителем божественного дара, а не погубить его. Какие великие, какие прекрасные мысли! Как важно было для Жорж Санд, после бурных испытаний личной жизни, после беспорядочных и все отрицающих проповедей Мишеля, встретить на своем пути художника, так сознательно относящегося к своему искусству!

Обыкновенно считается, что «Семь Струн Лиры» написаны под влиянием философских идей Пьера Леру, но из всего вышесказанного ясно, что эта фантазия возникла столько же благодаря идее, зароненной Мишелем, сколько и под общим влиянием Листа, Пиктэ, Нурри, Гжималы и Шопена, т.е. просто является отголоском того философски-музыкального направления, которое царило и в Женеве, и во Фрейбурге, и в салоне Hôtel de France, и в Ногане в 1837 г., и душой которого был все-таки Франц Лист.

Поэтому, если бы даже почти абсолютное тождество приведенных нами страниц предисловия к «Héroide funèbre» и речей Елены Мейнбакер еще не доказывало нам, как сходились в своих мировоззрениях и чувствах великий музыкант и великий поэт и, таким образом, не свидетельствовало бы нам об их духовной близости в те годы, – то стоит перечесть письма Жорж Санд к Листу, и его к ней, «Письма Музыкального Бакалавра» и «Письма Путешественника», статьи Листа и те последующие сочинения Жорж Санд, в которых на сцену являются музыканты или художники, и где высказываются чисто листовские взгляды на значение и обязанности артиста (например, «Карл», «Консуэло», «Последняя Альдини», «Замок Пиктордю», «Замок Пустынниц», «Графиня Рудольштадт», «Красавец Лоранс» и т. д.), – чтобы живо и сильно почувствовать, как много значили эти два великих духа друг для друга.

И потому читатель вряд ли будет удивляться тому, что мы так много времени и места уделили этой дружбе в жизни Жорж Санд.

ГЛАВА XII.

– «Monde» Ламеннэ.

– «Письма к Марсии».

– Статьи о Каламатте.

– «Посещение катакомб».

– «Андрэ», «Симон», «Жак», «Мопра».

– Конец 1837 года.

– Фонтенбло.

– Фелисьен Мальфиль.

– Нерак.

– Зима 1837-1838 г.

– Бальзак.

– Аббат Роше.

– Отъезд на Майорку.

1837-1838.

Передав подробно в X главе те идеи и учения Ламеннэ, которые имели влияние на Жорж Санд, мы еще ничего не сказали о ее личных отношениях к этому третьему из тех трех людей, которые способствовали нравственному перевороту, происшедшему с нею в 1835-37 годах.

Познакомились они, как мы уже упомянули, во время апрельского процесса и тогдашнего весеннего пребывания Жорж Санд в Париже, и познакомились через Листа, который однажды посетил ее вместе с Ламеннэ, в сопровождении юного Пуцци Когена.

В эту весну они часто видались, то у Жорж Санд, то у Листа.[551] Затем Ламеннэ уехал в свое бретанское уединение, в Ла-Шенэ, и приглашал туда осенью и Жорж Санд, но она, по словам «Истории», не решилась навестить его в его родном гнезде, так как в то время еще не достаточно близко сошлась с ним и, по всегдашней своей скромности, считала себя слишком незначительной личностью для того, чтобы мешать Ламеннэ в его занятиях или его отдохновении, а его приглашение считала незаслуженной честью и чуть не жертвой со стороны Ламеннэ, которую она не в праве принять.

В течение второй половины 1835 и всего 1836 г., поглощенная процессом с мужем, борьбой и отношениями с Мишелем, отвлеченная путешествием в Швейцарию и работами, Жорж Санд продолжала изредка видеться с Ламеннэ, но все еще несколько дичилась его и, по-видимому, боялась встретить в нем ум чересчур ортодоксальный, воззрения, слишком напоминающие бывшего священника, человека, недостаточно могущего разделять ее крайние убеждения и свободные мнения. Но, начиная со времени совместной жизни с гр. д'Агу и Листом в Швейцарии и в Hôtel de France осенью и зимою 1836 г., Жорж Санд уже гораздо ближе сошлась с Ламеннэ и мало-помалу прониклась к нему доверием и тем безграничным, восторженным поклонением, которое слышится в страницах «Истории», посвященных воспоминаниям о великом энтузиасте,[552] в ее двух «Письмах к Лерминье», напечатанных в Revue des deux Mondes в защиту «Livre du peuple», на которую тот нападал, и в позднейшей ее статье об «Амшаспандах и Дарванах» Ламеннэ. Так мы видим, что еще в мае 1836 г. она пишет графине д'Агу:

«Говорят, что аббат Ламеннэ переселяется в Париж. Говорят, что он имеет намерение основать журнал. Сможет ли он сделать это? Вот в чем вопрос. Ему нужна школа, ученики. У него их не будет ни в политике, ни в этике, если он не сделает громадных уступок нашему времени и нашему просвещению. В нем, судя по тому, что передают мне его близкие друзья, еще гораздо более сидит священник, чем я могла предполагать. Надеялись гораздо более втянуть его в кружок, чем это удалось. Он сопротивляется. Происходят ссоры и примирения. Еще не приходят ни к каким заключениям. Мне бы очень хотелось, чтобы сговорились. Вся надежда добродетельной интеллигенции в этом. Ламеннэ не может идти вперед один. Если, отрекшись от роли пророка и апокалиптического поэта, он ударится в прогрессивную деятельность, нужно, чтобы у него было войско. Величайший полководец в мире ничего не может сделать без солдат. Но нужны испытанные и верующие воины. Ему легко найти толпу писак без убеждений, которыми он будет управлять и которые будут им пользоваться, как знаменем, и отрекутся от него или изменят ему при первом случае. Если он хочет, чтобы действительно его поддерживали, пусть он остерегается людей, которые, прежде чем признать его руководство, не поспорят с ним. Раздумывая о последствиях подобного обязательства, сознаюсь, что я сама в нерешительности. Я легко приду с ним к соглашению относительно всего, что не есть догматы. Но в этом отношении я буду требовать известную свободу совести, а он не разрешит мне этого. Если он уедет из Парижа, не сговорившись с двумя-тремя лицами, которые относятся к нему с такой же преданностью и сопротивлением, как я, то я буду и в нравственном и в умственном отношении очень поражена. Элементы света и просвещения народного опять разбредутся, носимые по капризным волнам моря, выбрасываемые на все берега, печально разбиваемые у них, ничего не произведя. Единственный кормчий, который мог бы их собрать воедино, лишит их своей помощи и оставит их более печальными, более разъединенными, более безнадежными, чем когда-либо. Если Франц имеет на него влияние, пусть он умоляет его хорошенько изучить и оценить значение дела, порученного ему Богом. Люди, подобные ему, создают религии, а не принимают их. Это их обязанность. Они не принадлежат прошедшему. Они обязаны заставить человечество сделать шаг вперед. Смиренномудрие, сомнения, правоверие – монашеские добродетели, которых Бог не дозволяет реформаторам. Если дело, о котором я для него мечтаю, может исполниться, то вы должны будете присоединиться к священному отряду. У вас ум более мужественный, чем у многих мужчин, вы можете быть чистым и ярким светочем».

Но как только Ламеннэ основал свой журнал Monde, так Жорж Санд немедленно приняла в нем участие и, несмотря на то, что это участие было вполне бескорыстным, так как она писала в нем даром, она не прельстилась выгодным предложением, сделанным ей Journal des Débats, и пока чувствовала себя полезной для журнала Ламеннэ – оставалась его сотрудницей. Она пишет Жанену, обращавшемуся к ней от имени Journal des Débats:

«Я не работаю в Monde, я ничей не сотоварищ. Быть сотоварищем аббата де Ламеннэ – почетное звание, которое не может мне подходить. Я его преданный слуга. Он так добр, и я так его люблю, что я буду давать столько своей крови и своих чернил, сколько он у меня потребует. Но он у меня вовсе их не потребует, так как он во мне не нуждается, слава Богу. У меня нет настолько самомнения, чтобы вообразить, что я могу послужить ему чем-нибудь иным, кроме доставления своей пустой болтовней нескольких лишних подписчиков его журналу; каковой журнал будет существовать, сколько ему будет угодно, и платить мне тоже, сколько ему будет угодно. Я не беспокоюсь об этом. Аббат де Ламеннэ всегда останется аббатом де Ламеннэ, но нет ни таких советов, ни такого сотоварищества, которые бы могли из бедного малого Жоржа сделать что-нибудь иное»...

В журнале Ламеннэ Жорж Санд поместила в 1837 г. три вещи, разной величины и значения, но все три – останавливающие внимание биографа и критика. Это, во-первых, статья «Ingres et Calamatta», во-вторых – поэтический отрывок «Une visite aux Catacombes» и, наконец, знаменитая «Lettres à Marcie».

С молодым гравером Луиджи Каламатта Жорж Санд познакомилась около 1836 г. по поводу портрета ее, заказанного редактором Revue des deux Mondes,[553] и сразу дружески сошлась с этим преданным своему искусству художником и редким человеком. Каламатта награвировал три ее портрета: один с портрета масляными красками, написанного Делакруа и изображающего Жорж Санд в бархатной мужской жакетке и галстуке и с полукороткими волосами; другой – с этого же портрета, но исправленный и идеализированный самим гравером; наконец, третий – с собственноручного рисунка карандашом, изображающего Жорж Санд в платье с широкими рукавами по моде 30х годов, и в оригинальном головном уборе, с лентами, висящими по обе стороны лица, – как тогда носили. Этот последний портрет Каламатта сделан, по-видимому, им в начале 1837 г. в Ногане или во время пребывания Жорж Санд в Hôtel de France, ибо вслед за тем он сделал там портреты и Листа, и гр. д'Агу. Близко сойдясь с молодым художником, оценив его страстную любовь к искусству, честное, бескорыстное отношение к делу, Жорж Санд, с одной стороны, как мы видели по поводу «Мозаистов», изобразила его и друга его, художника Меркури, в двух братьях Цукатти, не сходных по темпераменту, характерам и образу жизни, но одинаково преданных своему искусству, и из-за любви и преданного служения ему переносящих всевозможные невзгоды, напасти и лишения. Мы указывали также и на то, как Жорж Санд во время писания своих венецианских повестей пользовалась разными советами и указаниями и даже рисунками Каламатты относительно венецианских костюмов и разных других культурно-исторических и художественных подробностей. С другой стороны, видя тяжелое материальное положение Каламатты, Жорж Санд со всегда присущим ей энергическим великодушием пришла к нему на помощь, а именно, не только сама написала о нем сочувственную статью в журнале Ламеннэ, но заставила и всех своих литературных друзей и знакомых написать о нем в разных журналах и, таким образом, как бы рекламировала его публике. Так, по ее настояниям и просьбам, Жанен поместил о нем отзыв в Journal des Débats, а Пелльтан – в Артисте. Статья Жорж Санд «Ingres et Calamatta» – точно так же, как гораздо позднейшие статьи о нем же по поводу его гравюр с «Джоконды» Леонардо да Винчи и с «Vierge à la Chaise» Рафаэля,[554] – не отличается никакими особенными достоинствами и не поражает какими-нибудь новыми, оригинальными или остроумными мнениями об искусстве. Но эта статья является наглядным памятником той деятельной помощи и участия, которые все нуждавшиеся в поддержке друзья, знакомые и даже совсем незнакомые находили в Жорж Санд. Этой статьей – если не считать уже упомянутых нами статей об «Оберманне» и Дорваль – открывается тот бесконечный ряд статей, статеек, заметок и предисловий, вышедших из-под ее пера, которыми она в течение всей своей жизни никогда не отказывалась послужить к вящему прославленно какой-нибудь неоцененной книги, – вроде «Оберманна», таланта – вроде Дорваль, или рано умершего поэта Жоржа-Мориса де Герен,[555] или, наконец, просто ради рекомендации публике нового автора, художника, книги, картины.

Второй отрывок, помещенный в Monde – «Посещение Катакомб», замечателен по своему глубоко грустному, безнадежно-покорному настроению. Автор рассказывает о каком-то своем посещении катакомб; о том впечатлении, какое на него произвел подземный источник, темное зеркало которого, лишенное световых лучей, ничего не отражает, – и затем предается глубоко философским и действительно глубоким размышлениям о жизни и смерти.

«Жизнь и смерть, неразрывные братья, великий союз, зачем представляетесь вы людям желанием и ужасом, наслаждением и отвращением? Божественный закон, дивная тайна, если бы даже она не проявлялась ни чем иным, как царственным и чудесным видом материи упокоившейся и материи возрождающейся, то все же была бы Богом, духом, светом и благодеянием»!..

Третье произведение Жорж Санд, помещенное в Моnde – «Письма к Марсии», разумеется, несравненно важнее и в литературном, и в биографическом отношениях, чем эти две маленькие статейки. К сожалению, этот роман никогда, как известно, не был окончен, прервавшись на 6 №. По-видимому, Ламеннэ, начав его печатать, не ознакомившись с ним достаточно, потом сам обратил внимание и остался недоволен им, или услыхал от кого-то из своих друзей замечание, что идеи, проповедуемые в нем Жорж Санд, слишком расходятся с его собственными мнениями, и с тенденциями Monde.[556] Как бы то ни было, уже 28 февраля, т.е. после выхода третьего № с продолжением «Писем к Марсии», Жорж Санд обратилась к Ламеннэ письменно, спрашивая, как ей быть. Очевидно, она затронула такие смелые вопросы, которые пугают Ламеннэ – вроде брака, развода, значения страсти в жизни женщин. Она сама не ожидала, что повествование заведет ее так далеко. Она хотела бы заслужить одобрение учителя, но не смеет о всякой частности допрашивать его. Между тем, она

«зашла далеко и чувствует желание раздвинуть рамки «Писем» настолько, чтобы поместить в них все вопросы, касающиеся женщин. Я хотела бы говорить обо всех обязанностях, о браке, о материнстве и т. д. Во многих местах я боюсь быть увлеченной моей природной живостью далее, чем вы, может быть, позволили бы мне идти, если бы я заранее посоветовалась с вами. Но разве я посмею насчет каждой страницы спрашивать ваших указаний?.. Что же делать? Последую ли я за своим вдохновением? Или же буду просить вас просматривать те плохие страницы, которые я посылаю в журнал? Этот последний способ имеет много неудобств: никогда в исправленном произведении нет единства. Оно теряет цельность и свою общую логичность. Часто, поправляя кусочек стены, разрушают целый дом, который простоял бы еще, если б до него не дотронулись. Я думаю, что следовало бы, чтобы избежать этих затруднений и неудобств, согласиться относительно двух пунктов: именно я сейчас исповедаюсь вам в самых главных из смелых мыслей, приходящих мне в голову; а вы разрешите мне писать вполне свободно, не слишком беспокоясь, если сделаю какую-нибудь глупость в частностях. Я не знаю, насколько вы должны будете отвечать за это перед светскими людьми, и полагаю, что вы мало беспокоитесь о светских людях. Но у меня такая глубокая привязанность к вам, я так полна доверия, что если б даже не была уверена, что я не неправа, я все-таки покорюсь, чтобы заслужить пожатие вашей руки»…

Затем Жорж Санд касается целого ряда так называемых «женских вопросов», которые она затрагивает в Марсии, и, в конце концов, просит Ламеннэ

«единым словом ответить мне. Если вы мне запретите идти вперед, я окончу «Письма к Марсии» на том, на чем они остановились, и сделаю что-нибудь совсем иное, что вы мне прикажете. Я могу промолчать о многом и не считаю себя призванной обновить мир. Прощайте, отец и друг, никто не любит и не уважает вас более меня»...

Ламеннэ «запретил» – и «Письма к Марсии» остались неоконченными.

Несколько иное говорит Жорж Санд в предисловии к «Письмам» для отдельного их издания. А именно, она утверждает, что вовсе не имела намерения проводить какие-нибудь свои философские идеи, а что эти первые 6 писем – «нечто вроде пролога, в котором я для начала изображала тоску одиночества» – служили ей лишь для характеристики состояния духа героини, которую она хотела обрисовать лишь посредством писем к ней ее друга, не давая читателю ни одного ее собственного письма. Жорж Санд утверждает далее, что роман прервался без всякого отношения к его содержанию (?) с прекращением редакторства Ламеннэ в Monde.

«Я согласилась писать в журнале Monde лишь из преданности к г. де Ламеннэ, который его основал и который им руководил. Как только он его покинул, я тоже вышла, даже не справившись о причинах этого удаления. Таким образом, не имея возможности продолжать в свое время и в своем месте «Письма к Марсии», я вскоре забыла нечто вроде плана, задуманного мною»...

Далее Жорж Санд говорит, что некоторые либеральные журналы упрекали ее в том, что она-де отступила перед трудностью предприятия, – а также высказывает очень верные мысли о том, что произведение художника всегда рождается органически целым, а потому тягостно и почти невозможно впоследствии его поправлять или изменять. (Это мнение отлично характеризует общую манеру работы Жорж Санд, но совершенно идет в разрез с фактом исправления и переделки ею «Лелии» всего лишь за год перед тем).

Но, хотя сама Жорж Санд, таким образом, смотрит на «Письма к Марсии» лишь как на пролог настоящего романа, мы вправе разбирать этот отрывок как чисто публицистическое сочинение, как изложение ее взглядов на брак, женскую самостоятельность, равноправность и т. д. И мы видим тут, что со времени «Лелии» взгляды Жорж Санд очень определились и возмужали. То был страстный протест, выраженный в поэтической форме, – тут ясная и определенная теория равенства женщин и мужчин. Немудрено, что после «Писем к Марсии», как и после «Индианы», «Валентины» и «Жака», разные ретрограды и святоши закричали о потрясении основ брака и т. п., да и сам Ламеннэ убоялся.

Марсии 25 лет, она скучает, разочарована, порывается к чему-то, не может мириться с жизнью мелкой, скучает в обществе, скучает и без общества, собирается даже на время запереться в монастырь (как Лелия, и как сама Жорж Санд); отчасти она мечтает о замужестве, отчасти возмущается против брака; не находит настоящего утешения в религии – и в тоже время боится подвергнуть свои верования философскому анализу, не знает даже, смеет ли женщина заниматься философией. Марсия не видит среди окружающего ее общества никого, за кого бы она вышла замуж, так как ее требования к жизни слишком серьезны и слишком непохожи на взгляды и требования тех людей, среди которых ей приходится вращаться, – и в то же время малодушно боится остаться «старой девой». Друг ее, – от имени которого говорит автор, и в словах которого многие хотели видеть отражение теорий и советов, преподанных самой Жорж Санд аббатом Ламеннэ, – начинает с того, что силится уговорить Марсию не так много придавать значения всем нашим человеческим горестям и разочарованиям.

«Не безумны ли мы в своих неудовольствиях, и не достойно ли жалости видеть, что таким мелким атомам надо столько пространства и шума, для того лишь, чтобы выставлять напоказ такие обыденные и низменные беды? Все мы лишь тщеславие и надутая спесь; наши жалобы лишь богохульство и напыщенность!»…

Пессимизм и даже вполне основательное разочарование в людях, по мнению друга Марсии, влечет за собою гордость, одинокое превосходство, презрительную сухость и холодность. Потом он старается побороть ее боязнь остаться старой девой. Он приводит ей «доказательства от обратного», рассказывая ей два случая, встретившиеся ему в жизни. Сначала – историю несчастной 16летней богатой наследницы и уродца, не решившейся остаться в девушках, вышедшей поэтому за человека, который искал и мог искать в ней только богатства, и искупившей этот малодушный шаг несколькими годами жизни, полной презрения и унижения со стороны мужа, полной неудовлетворенных порывов к земному счастью и затаенного отчаяния, и наконец скончавшейся в тяжких страданиях, среди внешнего богатства – и нищенства и одиночества духовного.

Потом рассказывается совершенно обратная история – история трех сестер, живших у дяди, итальянского священника (эта часть «Писем к Марсии» была много раз перепечатана разными журналами под заглавием «Les trois soeurs»). Младшая, Арпаличе, – или Арпалис, по французскому произношению, – полюбила и была любима молодым англичанином, лордом ***, и могла бы сделаться счастливой, выйти замуж, так как любовь молодых людей превозмогла даже сословные предрассудки и обезоружила мать молодого лорда, – но Арпаличе не захотела покинуть своих сестер, поэтому вполне сознательно пожертвовала своим чувством и вернулась к своей прежней, совместной со своими сестрами жизни, полной забот о ближних и деятельной любви к людям. Еще до рассказа о трех сестрах автор, на много лет опередивший, таким образом, «Крейцерову Сонату», говорит Марсии: «вы образованы, вы чисты, – вот ваши великие преимущества, вот настоящие элементы для счастья», и советовал ей добиваться самостоятельности, учиться, развиваться, ни за что не выходить замуж иначе как за человека, в котором она будет уверена, к религии относиться с критикой и свободным суждением. Но тут же, как бы охлаждая порывы Марсии к широкой деятельности, автор говорит, что теперь для женщин нет поприща, кроме искусства и семьи, так как остальные профессии и самим мужчинам невыносимы при мало-мальски широких взглядах и требованиях. (Тут опять мы видим сходство со взглядами Толстого, высказанными в его статье «Женщинам»; даже приводится совершенно та же параллель между трудом мужчины вне дома и трудом женщины в доме: на женщине лежит все устроение дома и детей, она истая глава дома и семьи, это ее священная обязанность и т. д.).

Друг Марсии, постаравшись успокоить ее и разъяснить ей ее сомнения, доказывает ей ее право на свободу верований, на свободу анализа и на свободу личную, a затем излагает ей собственные теории, как ей жить, что ей делать. Советы его, тогда новые, теперь звучат чем-то устарелым, надоевшим, кажутся ein überwundener Standpunkt, но очень может быть, что только потому они и стали им, что была Жорж Санд, и что целые поколения людей воспитались на этих мыслях. Поэтому можно и не кричать, что «все это старо». Слава Богу, что старо, но было время, когда все это было нужно.

...«Я знаю, что некоторые предрассудки не признают за женщинами воли, которую можно было бы просветить, и способности к разумной выдержке. Многие мужчины стараются теперь проповедовать на основании психологии и физиологии, что мужской организм выше организма женского. Это старание кажется мне довольно печальным, и если б я был женщиной, то с трудом покорился бы необходимости сделаться подругой или товарищем человека, который почитал бы себя моим божеством; ибо над человеческой природой я допускаю лишь божественную, и так как трудно было бы оправдывать это земное божество в его заблуждениях и ошибках, то я сильно боюсь, что кроткая покорность, естественно испытываемая к любимому существу, обратилась бы в ненависть, которую внушает тот, кого всего более боятся. Странное злоупотребление философской свободой – пускаться в прения, которые приводят ни к чему иному, как к уничтожению человеческого союза в глубине сердец, а еще страннее то, что фанатические приверженцы брака пользуются аргументом, наиболее способным сделать брак ненавистным и невозможным. И обратно – ужасающее заблуждение относительно общности жен поддерживается теми людьми, которые доказывают равенство женской природы. Таким образом, двум неоспоримым истинам – равенству полов и святости их законного союза – наносится ущерб с обеих сторон собственными их защитниками…

...Бог был бы несправедлив, если бы он принудил одну половину человеческого рода быть вечно связанной с не достойной ее половиной. Это было бы то же самое, что связать ее с какой-нибудь породой низших животных. С этой точки зрения не доставало бы, для совершенной последовательности в мнениях человеческих, – только лишь мечтаний о совершенном уничтожении женского рода и о возвращении к существованию андрогинов, как о высшей ступени прогресса...

Как! У женщины те же страсти, те же потребности, что и у мужчины, она подвержена тем же физическим законам, и у нее не было бы ума, необходимого к подавлению и направлению этих инстинктов? Ей предписываются обязанности столь же трудные, как и мужчине, ее подчиняют законам нравственным и общественным, таким же строгим, и у нее вдруг не будет свободного выбора и воли такой же полной, разума столь же светлого, чтобы сообразоваться с ними? Бог и люди были бы виновны в этом, ибо значит, они поселили и терпят на земле породу, полное и совершенное существование для которой будто бы невозможно. Если женщина ниже мужчины, пусть же ее освободят от всех уз, пусть не предписывают ей ни постоянства в любви, ни законного материнства, пусть относительно нее уничтожат даже законы, защищающие жизнь и собственность, пусть против нее ведется война без всякой церемонии. Законы, дух и цель которых она, будто бы, не имеет возможности оценить так же хорошо, как те, кто их создает, – эти законы были бы бессмысленными, и нет основания, почему бы тогда и домашних животных не подчинить человеческому законодательству...

...Женщины получают плачевное воспитание, – и в этом заключается великое преступление мужчин против них. Они всюду внесли злоупотребления, присвоив себя преимущества учреждений самых священных. Они воспользовались самыми законными и наивными чувствами. Им удалось упрочить это рабство и отупление женщины, которое, как они теперь утверждают, будто бы Богом установлено и держится вечными законами. Управлять труднее, чем повиноваться. Чтобы быть уважаемым главой семьи, любимым и признаваемым господином женщины, надо обладать индивидуальной нравственной силой; законы же бессильны...

...Для того, чтобы воспрепятствовать женщине приобрести благодаря своей добродетели нравственное влияние над домом и семьей, мужчина должен был найти способ уничтожить в ней сознание нравственной силы. Дабы царить над ней во имя одной грубой силы, нужно было задушить ее разум и оставить его необработанным. К этому и прибегли. Единственной нравственной поддержкой, предоставленной женщине, была религия, и мужчина, освободившись от своих общественных и религиозных обязанностей, почел за благо, чтобы женщина соблюдала христианские предписания о страдании и молчании.

Предрассудок, который запрещает женщинам серьезные умственные занятия, довольно недавнего происхождения. Древний мир и средние века, насколько я знаю, не представляют нам примеров отвращения и систем возбранения против тех из женщин, которые занимались науками и искусствами. В средние века и в век Возрождения многие женщины высокого звания отличались на литературном поприще. Мы знаем нескольких в области поэзии. Княгини и принцессы часто были знакомы с древними языками, и существовал замечательный контраст между густым мраком, в котором находился весь женский пол, и блестящими знаниями, которые женщины высшего сословия старались приобрести. Эти почетные исключения не возбуждали никакой ненависти у своих современников, – и наоборот, писатели тех веков говорят о них с таким признанием их равноправности, которое, – справедливо или нет, – возбудило бы большие сомнения при теперешних литературных нравах»...

«Я считаю, – говорит Даниэль Дефо в своем «Essay on projects», – одним из самых грубых проявлений наших нравов исключение женщин от преимуществ, которые дает образование. Мы считаем себя христианским и цивилизованным народом, и упрекаем всегда женщин в грубости и отсутствии воспитания, между тем как я убежден, что если бы мы давали им образование, какое сами получаем, они никогда не давали бы повода к подобным упрекам... Можно ли упрекать в глупости, когда единственная причина тому есть наше желание не дать им возможности сделаться умнее. Женщины одарены лучшими способностями, чем мужчины; они способны быстрее схватывать, что мы легко можем видеть на примере некоторых образованных женщин. Можно было бы подумать, что мы нарочно не даем им образования из опасения, что они превзойдут нас... Разве умная женщина хуже глупой, и разве образованные женщины так опасны, что их следует лишать образования?.. Со стороны мужчин трудно указать более отвратительное проявление глупости и неблагодарности, как лишение женщин того блеска, какой дает образование и культура прирожденной красоте духа. Хорошо воспитанная и образованная женщина ни с чем не может быть сравниваема; знакомство с ней есть высшее наслаждение; она похожа на ангела, она вся мир, любовь и наслаждение, высший идеал, – и мужчине, которому досталась такая жена, остается только радоваться и благословлять судьбу.

Но представьте себе ту же женщину без образования. Если она по природе добра, то это отсутствие образования делает ее слишком слабохарактерной и уступчивой. Если она умна, то она много болтает. Если у нее есть некоторые познания, но нет воспитания, то она слишком высокого о себе мнения. Если же она по природе зла, то она сварлива, высокомерна и напоминает безумное существо. Все эти дурные качества доводят ее до того, что она часто обращается в дьявола.

...Я беру на себя смелость утверждать, что весь мир поступает с женщинами несправедливо. Ибо я не могу думать, что Всевышний создал таких нежных, прелестных существ, одарил их столькими приятными чертами и такими же способностями, какими он одарил мужчин, лишь для того только, чтобы обратить их в хозяек, кухарок и рабынь»...

Вряд ли Жорж Санд знала, что устами друга Марсии она, таким образом, почти буквально говорила то, что автор «Робинзона» сказал за 140 лет до нее – в 1698 г. Мы позволили себе привести эту длинную выписку из «Essay on projects», полагая, что сопоставление взглядов Дефо и мнений Жорж Санд весьма курьезно, и дабы указать на то, что мнение Жорж Санд не обуславливается ее полом. Совершенно то же самое писал и Амос Коменский. Не значит ли это, что многие великие умы должны повторять самые простые истины на разные лады, пока они не пробьют, наконец, путь в общее сознание?

Друг Марсии очень едко замечает при этом, что теперь забыли всех апостолов и преступают все остальные предписания, но апостола Павла с его строгим повелением – его мужья поминают с особой ревностью и требуют исполнения законов, основанных на этом повелении.

«Письма к Марсии» обрываются на прекрасном, кратком историческом aperçu. В те времена, когда войны и менее устроенная общественная жизнь отвлекали мужчин из дома, женщины должны были вести все домашние дела, хозяйство, воспитание детей, все нести самим, – все были довольны таким порядком вещей. Но с прекращением больших религиозных и иных войн, при сравнительном бездействии, мужчины стали заниматься больше мелочами. Век Людовика XV привел к «измельчанию и энервации мужского характера». XVIII век, «как эпоха блестящего разврата, тоже нанесла смертельный удар достоинству супружеского союза». И вот теперь и в отношениях, прежде ясных и определенных, все смешалось и спуталось. Вообще теперь мы переживаем переходную эпоху, полную скрытых сил и неясных стремлений, эпоху всеобщего брожения, всеобщей переделки, когда старое умирает, а новое еще не родилось. Этим изображением переходного смутного времени и заканчиваются «Письма к Марсии», последнее слово которых: «Будем надеяться!». Сама Марсия является как бы олицетворением этой переходной эпохи в истории женщин. Это – душа в брожении, искание истины во тьме, те сумерки перед рассветом, описанием которых заключается 4-ое «Письмо к Марсии» – одна из прелестнейших страниц Жорж Санд:

...«Марсия! Есть час в ночи, который вы должны знать, вы, которая бодрствовала у изголовья больных или у вашего налоя,[557] призывая надежду и тоскуя, – это час, который предшествует рассвету, когда все холодно, все печально; сны тогда страшны, умирающие смежают веки. В этот час я потерял самых дорогих близких, и смерть казалась мне желанной. Этот час, Марсия, пробил для нас. Мы бодрствовали, мы плакали, мы мучились, мы сомневались. Но вы, Марсия, вы моложе нас; встаньте же и смотрите! Утро уже снисходит к вам сквозь лозы и цветы вашего окна. Ваша одинокая лампада борется со светом и бледнеет. Солнце скоро взойдет; его луч уже пробегает и дрожит на зыбких верхушках лесов. Земля, чувствуя, как недра ее становятся плодородными, смущается, как юная мать, когда впервые она почувствует содрогание своего ребенка»...

Марсия и Лелия представляют собой как бы вехи того пути, который Жорж Санд прошла с 1838 года. Лелия – вопрос, Марсия – ответ. Между этими двумя романами, двумя женскими типами – скептической пессимисткой, не верующей ни во что, ни в любовь, ни в Бога, ни в людей, – типом отрицательным, – и Марсией, ищущей утешения у своего мудрого советника, который старается выяснить ей идеал положительный, – стоят три героини, три романа Жорж Санд, написанные между 1834 и 1837 годами, и которых мы до сих пор вовсе или почти не касались: Сильвия из «Жака», Фиамма из «Симона», Эдме из «Мопра».

Говоря о «Жаке» в IX главе, мы коснулись лишь основной фабулы его, той новой точки зрения на измену любимого существа, которая заставила Жака, обожавшего свою молоденькую, нежную, слабую жену Фернанду, безропотно удалиться и предоставить ей наслаждаться счастьем с Октавом. Этот Октав, самый обыденный jeune-premier, был сначала неудачным поклонником таинственной Сильвии, которая потом оказывается сестрой и Фернанды, и Жака, ибо она плод незаконной любви ее матери и его отца. Сильвия головой выше Октава, это родная сестра Лелии, это ровня и Жаку. Это гордая, смелая отшельница, пытливый ум, не отступающий ни пред какими выводами, пессимистка, которая не позволяет себе смотреть на жизнь сквозь розовый флер, не хочет блуждать в потемках, но судит людей и их поступки с беспощадной прямолинейностью и строгостью. Конечно, Октав ей не чета, она подавляет его, как Лелия подавляет Стенио. Октав влюбляется в Фернанду при первой же встрече с ней. Сильвия без всякого сожаления уступает свое место. Она гораздо более дорожит дружбой Жака, так как в этой спокойной, братской любви она встречает полное понимание, духовное равенство, серьезную поддержку – все то, чего ни она, ни Жак никогда не найдут в любви. Все то, чего и сама Жорж Санд никогда не находила у своих возлюбленных, но что она нашла у Роллина и у двух-трех друзей, если и не бывших, как Роллина, ее совершенными alteri ego, но, тем не менее, умевших ценить ее, разделять ее мысли и быть ей верными и в горестях, и в радостях, с юности и до глубокой старости.

Мы часто встречали в статьях русских писателей, а также некоторых и иностранных – выражение неодобрения Жорж Санд за создание типов, подобных Лелии и Жаку. Это-де какие-то несбыточные герои, невозможные и не встречающиеся на земле, идеальные существа, бесполезности в силу своей исключительности и совершенного несходства с обыденными, повседневными людьми. Для нас необыденность вовсе не значит еще невозможность. Неужели мы должны не верить, что есть люди, что могут быть люди вроде Жака, Сильвии, вроде самой Жорж Санд и ее друзей, людей «лучших», настоящих аристократов ума и сердца? Неужели надо желать, чтобы не встречались примеры такого неравенства? Мы убеждены, что если б это случилось, то все человечество остановилось бы в своем развитии и прогрессе, ибо оно только и идет вперед, что необыденными Жаками, Сильвиями, Жорж Сандами. И если б были одни лишь «простые», просто любящие Октавы, добродушные Фернанды, никого не мучающие, всем довольные, не чувствующие своего одинокого положения над всеми окружающими, как это чувствует Жак, не презирающие весь мир с его мелкими страстями, где «все чувства лишь на срок, где не умеют без боязни ни ненавидеть, ни любить». Если бы не было таких Жорж Санд, которые могут говорить о себе и о Лелии: «Я из расы Ессеев, gens solitaria, подруга пальм, как сказал Плиний Младший», – о, тогда плохо стало бы на этом свете, скучно, душно, ничтожно! Мы, по крайней мере, только и живем, что верой, что там и сям, два-три человека на народ, пять-шесть человек на столетие есть таких Лелий и Жаков, что они стоят именно особняком и чувствуют себя одинокими, и рвутся куда-то, и редко – редко на долю их выпадет счастье, – как Лелии и Тренмору, Сильвии и Жаку, Жорж Санд и Роллина, – сказать друг другу через поле: «Слышу тебя, говори, я такой же, я тоже одинок, я тоже мечтатель, я тоже не похож на других, я тоже мучаю других, потому, что мучаюсь сам, но я лучше других, я это знаю, знаешь и ты»... Нет, без веры в таких «негодных мечтателей», якобы «ничего не делающих и ни на какое нужное дело не способных», плохо бы нам жилось, да и вам тоже, читатель!

При всей своей неправдоподобности с точки зрения обыденно-буржуазной жизни, роман этот захватывает своей глубиной, горячностью, истинной поэзией. Как прелестно начало любви Жака и Фернанды! Как свежо переданы все ее первые чувства и ощущения! И тем трагичнее действует рассказ о том, как эти счастливые, по-видимому, люди начинают все более и более отдаляться, все сильнее чувствуют свою «разность». Затем – встреча с Октавом, любовь к нему Фернанды, удаление со сцены, a затем и самоубийство Жака. Мы не знаем, кто может читать равнодушно письма Жака к Сильвии в этой второй половине романа. Они дышат такой глубиной сознательного чувства, в них виден гуманный человек, свои гуманные теории проводящий в жизнь до последней возможности, до последнего вздоха, даже тогда, когда эти теории ему лично стоят жизни, требуют смерти. «Fort comme la mort».

Сильвия, по плану автора, должна была являться «вторым сопрано» в романе, служит лишь к вящему выяснению мысли автора о том, что ни любовь мужа, ни кротость, невинность и любовь жены не дают прочного счастья, и самая прелестная девушка будет плохой женой, если между нею и мужем нет истинной дружбы; если образованный, умный, обожающий жену муж и милая, чистая жена чувствуют себя одинокими друг подле друга. Но вышло так, что мы совершенно не интересуемся Фернандой – и все свои симпатии обращаем на Сильвию, вероятно, более близкую и сердцу автора.

Так же близка автору и Фиамма Фальер – героиня «Симона». Роман этот[558] посвящен графине д'Агу, и посвящение это гласит:

«А Madame la Comtesse ***

Таинственная подруга, будьте покровительницей этой бедной маленькой сказки.

Патрицианка, извините антипатии простого сердца.

Madame, не говорите никому, что вы его сестра.

Сердце трижды благородное, снизойдите до него и дайте ему возгордиться.

Графиня, будьте прощены.

Невидимая, скрытая звезда, узнайте себя в этих песнопениях...»

А в одном из первых своих кокетливых и восторженных писем 1835 г. к графине, в разгар проповедей Мишеля и в начале знакомства с Ламеннэ, Жорж Санд писала:

...«Вы одна кажетесь мне чем-то прекрасным, достойным уважения и поистине благородным, блистающим среди вашего патрицианского круга. Вы должны, в самом деле, быть чем-то очень выдающимся, для того, чтобы я забыла, что вы графиня. Но отныне вы для меня тип фантастической, художественной, любящей и благородной в своих манерах, словах и наряде принцессы, как царевны сказочных времен. Такой вы мне кажетесь, и я буду любить вас такой, как вы есть, и за то, что вы такая...»

Предположим, что это говорит не Жорж Санд, а молодой простолюдин, влюбленный в очаровательную аристократку, и лишь в силу любви «прощающий», что она графиня, – и перед нами Симон Фелин, молодой сын старой Жанны Фелин, неграмотной, но преисполненной республиканских добродетелей, настоящей римской матроны в берришонском чепце, прядущей шерсть на пороге своего жилища и с суровой непримиримостью взирающей на замок аристократа, который возвышается на вершине холма. Симон вырос под руководством этой старой республиканки и под влиянием дяди, аббата Фелина, «понимавшего христианский завет любви и равенства, как первые христиане». Молодой крестьянин получает хорошее образование и, вероятно по знакомству автора с Мишелем, готов сделаться адвокатом с помощью старого друга семьи, представителя третьего сословия, адвоката Паркэ. Тем временем в замок, после того как долгое время, вследствие отчуждения в национальную собственность барских имений, замок этот находился во владении купивших его двух деревенских кулаков, возвращается старый владелец его, перекупивший вновь свое родовое гнездо. Этот последний, граф Фужер, – эмигрант, возвратившийся на родину после пребывания в Австрии, где он ради хлеба насущного (читай: «по врожденному торгашеству и низменности своих инстинктов») торговал свечами, корицей, перцем и салом, там прозывался скромным именем синьора Спаццета, более ему подходившим, чем благородное имя его предков. С ним приезжает на родину и дочь его, Фиамма.

Нас не интересует следовать за развитием фабулы романа, да ее почти и нет, ибо вся она сводится к тому, что непримиримый враг аристократии, Симон, вопреки презрению и негодованию графа Фужера, а особенно вопреки протестам собственной республиканской совести и благородной плебейской гордости, не только покоряется всецело обаятельной Фиамме, но и женится на ней. Разумеется, автор заставляет свою гордую и смелую амазонку таить в душе самые республиканские симпатии и чувства, а для большего возвеличения простого народа над испорченными аристократами (по крайней мере, французскими, не воспитанными в республиканских традициях, как венецианская аристократия), открывает в конце концов читателю следующий злодейский поступок гр. Фужера, следующие права Фиаммы на особое сочувствие читателя и особое поклонение Симона, а также и следующий источник ее аристократически-независимого характера и демократически-республиканского образа мыслей: будучи в стесненных обстоятельствах и не успев еще разбогатеть от продажи корицы и сала, гр. Фужер некогда женился на обедневшей наследнице гордого венецианского рода Фальеров, тех Фальеров, предок которых, знаменитый Марино, погиб из-за своего честолюбия и... вероломства республике. Разумеется, дочь Фальеров томится в браке с таким прозаическим субъектом, как Спаццета-Фужер. А этот последний, по прошествии малого времени, задумал ни что иное, как сделать собственную жену объектом весьма прибыльной коммерческой операции, а именно продать ее австрийскому вельможе, графу Штрабенбаху (по первоначальной версии: Штагенбрахту). Разумеется, графиню спасает от этого ужаса благородный простолюдин, с которым она удаляется куда-то в горное уединение, и от которого у нее рождается дочь Фиамма. После смерти бедной графини, Спаццета-Фужер соглашается выдавать Фиамму за свою дочь, конечно, под условием лишения ее наследства. Теперь ясно: Фиамма, родившаяся, как и автор ее, от соединения плебейской и аристократической крови, не может быть ни чем иным, как венецианкой, мечтающей свергнуть иго австрийцев, душой, мечтающей о всеобщей свободе, а особенно о торжестве благородных плебеев над презренными аристократами. Ясно также, что, наслушавшись судоговорений во время апрельского процесса и рассказов Мишеля о его судебных дебютах, о приемах адвокатского красноречия и т. п., Жорж Санд очень подробно описывает первый адвокатский опыт Симона, его первую речь в суде и т. д. Не забывает она также поведать, что отца Симона, этого адвоката из мужиков, старого республиканца Фелина, совершенно как и отца Мишеля, убили шуаны в 1793 г.

Таким образом, «Симон» является ярким отражением тех чувств и мыслей, которые волновали Жорж Санд в 1835 г., и, хотя и посвященный графине д'Агу, по своему содержанию и подробностям он скорее является жертвоприношением на алтарь тогдашнего кумира автора – Мишеля. В то же самое время, «Симон» – это как бы pendant и ответ на предыдущий роман Жорж Санд, на «Андре». Там сын маркиза влюбился в простолюдинку, тут дочь графини в крестьянина.

Хотя «Андре» был написан в Венеции, но общего с Венецией ничего не имел, кроме разве того повода, благодаря которому он написан. Жорж Санд рассказывает в предисловии, что, прислушавшись как-то к болтовне двух венецианских швеек, работавших в соседней комнате и перемывавших косточки венецианских господ, она вдруг почувствовала себя как бы перенесенной в родной Ла-Шатр, до того нравы, обычаи, люди и типы, описываемые язычком венецианских портных, показались ей общими и похожими на знакомые ей с детства нравы, типы и людей Ла-Шатра. К этому присоединилась тоска по родине, – и так возник «Андре».

Фабула этого романа опять-таки более чем проста. Молодой дворянчик Андре, сын маркиза де Морана, знакомится с хорошенькой модисточкой Женевьевой и соблазняет ее. Собственно говоря, он ее не соблазняет, a действительно любит ее, и не желал бы другой жены, чем эта милая, трогательно преданная, бесконечно любящая его и грациозная гризеточка. Но Андре слаб, нерешителен, сам хорошенько не знает, чего он хочет, чего не хочет. Существовать, по-видимому, тоже не может на собственные средства, а совершенно зависит от отца, да вдобавок и боится еще этого отца. А этот последний, разумеется, и слышать не хочет о том, чтобы сын его женился на какой-то цветочнице. Женевьева, измученная непосильной борьбой с предрассудками отца и слабостью и дряблостью сына, погибает. Она должна сделаться матерью, не выносит своего позора и заболевает от волнения и огорчения. В самые последние минуты Андре женится на ней, но, разумеется, слишком поздно, и Женевьева умирает на руках этого жалкого, слишком поздно оценившего ее человека. Содержание романа, как видит читатель, самое обыкновенное. Но написан роман, особенно первые его главы, с необыкновенной нежностью и свежестью красок. Сцена свидания молодых людей на лугу, на берегу Эндры; чуткость простой и необразованной, но поэтической Женевьевы к явлениям и красотам природы; скромная жизнь этой молодой цветочницы в ее скромной комнатке, зарождение ее любви к Андре написаны очаровательно. С другой стороны, папаша Моран или сцена внезапного нашествия на его поместье целой компании модисток, предводительствуемых жизнерадостным приятелем Андре, Жозефом Марто, а также сам этот Жозеф, нарисованы ярко, с большим юмором, тонкой наблюдательностью и знанием провинциальной жизни и ее типов.

В словах Жорж Санд о том, что вызвало написание «Андре», мы видим отражение редкой ее впечатлительности и зависимости ее настроений и писаний от всей окружающей ее обстановки. Погода, небо, яркое или хмурое освещение, мелодические песни гондольеров или простая песенка и болтовня швеек, шум ветра в старых ноганских каминах и пение соловья в саду – все это действовало на нее то прямо, то в силу закона контрастов. Слушая болтовню двух венецианок, она переносилась тотчас мысленно на улицы Ла-Шатра, в серенькую среду тамошних модисток, и писала «Андре». Слушая ноганских соловьев, распевавших в кустах сирени, вдруг вспоминала соловьев, распевавших в Сан-Фантине или около Ponte di Barcaroli в Венеции, и писала «Мозаистов». Прислушиваясь к вою ветра вокруг ноганского дома, она уносилась мысленно в южные страны и рисовала освещенные южным солнцем побережья милой Адриатики и Ионических Островов, где происходили подвиги грозного Ускока. Или наоборот, подчиняясь мрачному настроению бурной ночи, писала мрачные картины в замке Мопра.

«Мопра» считается по справедливости одним из лучших романов Жорж Санд, и читается в наши дни с таким же интересом, как и в год своего выхода.[559] Во-первых, основные идеи этого романа, чрезвычайно характерные для самой Жорж Санд, в наши дни, – дни «Перчатки» Бьернсона и «Крейцеровой Сонаты» с одной стороны, и реалистического детерминизма с другой, – не только не устарели, но являются самыми современными и животрепещущими. Действительно, теперь, с одной стороны, «Перчатка» и «Соната» говорят нам о необходимости равенства мужчин и женщин в смысле обязательной добрачной чистоты для тех и других. С другой стороны, реалисты-детерминисты провозглашают непреложную власть над единичным субъектом наследственности и среды, невозможность для него вырваться из-под этой власти. А писатели этого направления обрекают своих героев на неподвижное обретание в унаследованных пороках, и постоянно на одной и той же нравственной высоте или низости, с первого момента их выступления пред читателем и до последней страницы книги, без всякого изменения, без всякой борьбы с обстоятельствами, a тем более без всякого исправления, очищения, возвышения, точно и в жизни ничего нет, кроме косности и неподвижности. Жорж Санд верила иначе и иное видела в жизни. При всей своей бесконечной снисходительности к людям, при всем ее великодушии к слабым, преступным, порочным, при всем понимании тех роковых обстоятельств, которые часто приводят хороших от природы людей к преступлениям, она верила в свободную волю, в так называемый свободный выбор. Как Руссо, она была убеждена, что человек выходит совершенным из рук Творца, и лишь общество портит его.[560] Поэтому она верила в возможность для всякого, самого заброшенного, некультурного, темного, несчастного, дикого, преступного создания – спастись, исправиться, возвыситься, просветиться. Это даже одна из ее любимых тем.

Тренмор – игрок и убийца, благодаря своему недюжинному уму, сильной воле и, более всего, горячему состраданию к другим несчастным, становится из отверженного каторжника – другом и полезным членом человечества. Мопра силою любви к чистой, гордой, великодушной Эдме, из дикого звереныша, ненавидимого всеми и всех ненавидящего, из потомка и воспитанника последних рыцарей-разбойников, живущих грабежом и насилием, становится не только образованным, культурным человеком, не только честным и хорошим гражданином, но прямо человеком редкой нравственности, способным на самопожертвование, а главное – сила этой любви к Эдме так перерождает его необузданную натуру, что он может рассказ о всей своей жизни заключить словами: «Она была единственной женщиной, которую я любил, никакая другая никогда не привлекла моего взгляда, не знала моих объятий».

К этой теме искупления, воспитания и просвещения силою любви Жорж Санд часто возвращалась в своих позднейших романах. Мы с нею встречаемся и в «Нанон», и в «Кадио», и в «Вальведре», и в «Волынщиках».

В «Мопра» это моральное перерождение, возрождение человека силою любви и силою влияния благородного существа проведено с удивительным талантом и яркостью. Постепенно превращается Бернар из тупого зверенка, для которого ничего не существует, кроме охоты и еды, – в зверя страшного, желающего грубо завладеть попавшейся ему в руки молоденькой кузиной, – потом в дикого, необузданного, но благородного человека, который уже предпочитает любовь обладанию, и добивается этой любви неумело, но все-таки добивается. Потом, сознав свое полное невежество и недостатки, он начинает вдруг, со всей необузданностью своей натуры, с яростью и упорством, – учиться; делается педантом, кичащимся своими знаниями и болезненно-самолюбивым. Но, все более и более озаряемый светом разума и согретый истинной любовью, Бернар становится, наконец, благородным и самоотверженным человеком, предпочитающим вдали от родины и любимой девушки, в далекой Америке, умереть в войне за независимость этой Америки, пожертвовать собой, лишь бы не являться предметом ужаса и ненависти для связанной с ним словом Эдме, а наоборот, заслужить ее уважение, отказавшись от прав на нее. Возвратившись на родину, он находит счастье, но чуть не гибнет, уже отвоевав его, от руки спасшегося каким-то чудом «последнего Мопра», отвратительного Жака, покушающегося на жизнь Эдме. Подозрение падает на Бернара, и его отдают под суд, но под конец все разъясняется, и он женится на обожаемой девушке. Все эти последовательные стадии, через которые проходит эта недюжинная, сильная натура, Жорж Санд передала мастерски. A такие сцены, как появление Эдме в разбойничьем замке; осада его королевскими жандармами; страстная сцена в часовне, с которой может соперничать разве только известное ночное объяснение между Эсмеральдой и Клодом Фроло; беседа в башне Газо; сцена ревности по поводу г. Ла-Марша, претендента на руку Эдме, и объяснение между Бернаром и Эдме в его присутствии; наконец, несколько мелодраматичный, но сильный и смелый заключительный эпизод появления Жака Мопра, убийство Эдме и сцена в суде – навсегда останутся в памяти у всякого прочитавшего роман, в котором словно веет дух недоброго, мрачного, прошлого века, когда и люди, и страсти – все было крупное, сильное, недюжинное. И как прелестен образ Эдме, девушки, кажется, наиболее заслужившей эпитет, данный Достоевским героиням Жорж Санд: «сильная и смелая своей чистотой». Эта гордая, смелая, бесстрашная, втихомолку любящая Бернара, но не высказывающая этого ему, Эдме, перевоспитывающая его и заставляющая сделаться человеком, добиться и ее, и собственного своего уважения, умница и сильный характер, – нам всегда представляется родной сестрой шекспировской Порции из «Венецианского Купца», любимицы нашей из всех шекспировских героинь. И так и кажется, что мнимый «доктор прав Бальтазар», являющийся от имени Белларио из Падуи, чтобы спасти Антонио из лап Шейлока, что этот милый и остроумный доктор, шагающий большими шагами и старающийся говорить басом перед дожем и судьями, с улыбкой подает руку той белокурой красавице в серой амазонке с серебряными галунами и широкополой шляпе со страусовым пером и с хлыстом в руках, которая смело входит в мрачную залу замка Мопра, тщетно стараясь не выдать одолевающего ее страха, и, не сморгнув глазом, выдерживает ужасный tête à tête с опасным, как волчонок на свободе, Бернаром, но покоряет его силой своего неукротимого духа, своего ума, своей чистой девической прелести.

Есть в том романе и длинноты, и декламация, и несносное повторение проповедей Мишеля и теорий Руссо в лице Пасианса, но, как художественное произведение, этот роман стоит совсем особо по цельности, яркости, силе, характеристике действующих лиц, как главных, так и второстепенных, до милейшей собачки Блэро включительно. Ни Бернара, ни Эдме, ни Пасианса, ни Маркаса никогда не смешаешь с другими героями Жорж Санд и никогда их не забудешь.

«Мопра» был окончен и вышел летом 1837 уже под совсем иными, более светлыми впечатлениями для Жорж Санд, чем был начат, и потому она могла впоследствии сказать в предисловии, что «только что окончив свой бракоразводный процесс, она взглянула на брак и его святость и ненарушимость совсем иначе, чем во всех предыдущих романах», где она «восставала против его злоупотреблений».

«Мопра» как бы решает тот вопрос, который поставлен был «Жаком», и решает его положительно: возможен счастливый, ненарушимый, истинно человеческий брак, основанный на взаимном уважении, на неизменной взаимной любви и верности, надо только уметь отвоевать и заслужить такое счастье.

Таким образом, мы видим, что около 1837 года для Жорж Санд наступает более спокойная пора: семейная жизнь ее упорядочилась и сделалась более оседлой; идеалы ее определяются и выясняются; бурные периоды сомнений и отчаяния заменяются более философским отношением к жизни; личные увлечения и страсти, не исчезая еще из ее жизни, отодвигаются на подобающее им место, не поглощая уже всей ее душевной деятельности. Спешим, однако, заметить, что все это совершилось и совершалось далеко не без страданий, ломки и борьбы, и, может быть, именно конец этого 1837 года был одной из самых печальных эпох жизни Жорж Санд.

Конец лета 1837 года был далеко не похож на его светлое и радостное начало, и принес Жорж Санд много огорчений, треволнений и даже слез. Однажды за обедом – по-видимому, еще в один из последних дней пребывания в Ногане Листа и М-me д'Агу, т.е. около 20 июля,[561] Жорж Санд получила от старого Пьерре письмо, извещавшее ее внезапно о смертельной болезни матери. Она в тот же день выехала через Шатору в Париж, застала мать еще в живых и могла окружить ее в последние дни заботами и утешениями. Хотя Жорж Санд по этому поводу и говорит в «Истории моей жизни», что отношения ее с матерью в эти последние годы улучшились, однако страницы, повествующие о болезни и смерти матери, дышат каким-то холодом и деланностью, а в письмах к разным лицам о том же постоянно встречаются фразы вроде следующих:

«Бедная милая женщина была так добра и нежна ко мне, когда умирала, что потеря ее причинила мне горе, превосходящее все мои предвидения...[562]

...На следующее утро я нашла ее неподвижной на ее кровати и, целуя ее тело, я почувствовала, что то, что говорится о голосе природы и силе кровной привязанности, не воображение, как я часто полагала в дни недовольства. И вот я вернулась теперь в Фонтенбло, сломленная усталостью и разбитая горем, которому бы я не поверила два месяца тому назад. Право, сердце – неистощимый источник страданий».[563]

Эти фразы свидетельствуют как бы о собственном ее недоумении: «как, мол, удивительно, что я горюю». Они только усиливают впечатление той сухой деланности, которую мы отметили в «Истории» относительно этого эпизода. Очевидно, от детской романической любви к матери не осталось и следа, и отношение к ней со стороны Жорж Санд было, по-видимому, снисходительно-презрительным, с оттенком той жалости, которую испытывают к психопатам. И все казенные фразы в письмах Жорж Санд этого года, вроде: «pauvre excellente femme», «j'ai perdu ma pauvre mère», не могут разрушить в нас именно этого впечатления, производимого совокупностью всего, что она говорит о последних днях и годах жизни матери. Они просто отражение того всегдашнего чувства виновности перед покойником, которое все и всегда испытывают, когда уже поздно. Жорж Санд не была ни в чем виновата относительно матери, наоборот. Но теперь ее, верно, тяготило именно сознание того, что она в последнее время могла лишь с беспристрастным спокойствием относиться к матери, но не любить ее горячо и слепо. Отметим, между прочим, то, что Жорж Санд рассказывает об отношении матери к ее писательству.

«Моя литературная репутация приводила ее попеременно и самым странным образом то к радости, то к гневу. Она начинала с того, что читала недоброжелательную критику в каких-нибудь газетах и их вероломные инсинуации насчет моих принципов и нравов. Убежденная тотчас, что все это было заслуженным, она мне писала или прибегала ко мне, чтобы осыпать меня упреками и принести мне целую пачку ругательных статей, которые без нее вовсе не попали бы в мои руки. Тогда я ее спрашивала, прочла ли она мое произведение, которое так обвинялось? Она никогда его не читала до тех пор, что осудила. Она принималась читать его, предварительно объявив, что никогда в жизни не откроет его. И немедленно она увлекалась моим сочинением со всем слепым пристрастием, какое только может быть у матери, объявляла это произведение великим, а критиков гнусными. И это повторялось со всяким новым моим сочинением. То же происходило и относительно всего остального, и во все минуты моей жизни»...

Эти слова Жорж Санд очень интересно сопоставить с одним неизданным письмом Софии-Антуанетты к Казимиру, написанным в 1834, и в котором госпожа Дюпен старается сгладить и смягчить неудовольствия Дюдевана против жены и, обращаясь сначала к его отеческим чувствам, напоминает, что на нем и Авроре лежит обязанность думать о правильной семейной жизни для маленьких Мориса и Соланж, а вслед за тем выставляет на вид Дюдевану, что его жена – неординарная женщина, что ее надо ценить, ибо «имя ее надо поставить рядом с именем М-me де Сталь». Это показывает нам, что, несмотря на свое малое развитие и образование, София-Антуанетта действительно отличалась художественным чутьем и сумела, в конце концов, по достоинству оценить талант дочери.

Со словами «причешите мне волосы» скончалась София-Антуанетта Дюпен, таким образом, до последней минуты оставшись верной своим привычкам и характеру.[564] Похоронив ее, Жорж Санд не поехала в Ноган, а вернулась в Фонтенбло, где поселилась еще до смерти матери, тотчас по приезде из Ногана, лишь наезжая в Париж. В «Истории» Жорж Санд говорит, что поселилась там с Морисом, давая понять, что сделала это, собственно, ради него. Но это не совсем так. В «Корреспонденции» помещены, правда, письма из Фонтенбло, лишь начиная с 24 августа, т. е. со времени, когда Морис уже был в Фонтенбло, но в числе неизданных есть письма из Шатору от 22-го, и из Фонтенбло от 24 и 26 июля, одно помеченное лишь «июлем» без числа, и наконец, одно от 1 августа, т. е. помеченные почти теми же числами, что напечатанные письма, но месяцем раньше; и это не ошибка: письма, напечатанные в «Корреспонденции», действительно написаны через месяц, месяц, проведенный по большей части в Фонтенбло, но сначала без Мориса. Это доказывается тем, что неизданные письма, помеченные июлем, адресованы частью именно ему в замок Арс близ Ла-Шатра, где он жил у Гюсгава Папэ, во время отсутствия матери, и в них она пишет сыну, что «будет ждать его в Фонтенбло»; частью же это письма к Жиреру, в которых говорится, между прочим, о том, что Мишель «намерен» выбираться депутатом от Шера, и для того, по полученным ею известиям, «намерен» приехать в Ла-Шатр, – а в напечатанных письмах от конца августа говорится, что Жирер и Мишель «уже выбраны». Итак, с конца июля Жорж Санд поселилась в Фонтенбло. По-видимому, там же в это время находился и Мальфиль, ибо в то время, как Жорж Санд ухаживала за своей умиравшей матерью, случилось следующее. Г. Дюдеван появился в Ла-Шатре и проявил какие-то намерения увезти Мориса.

«Тогда я, – говорит Жорж Санд в письме к Дютейлю, – приказываю запрячь почтовых лошадей в мой кабриолет, который привезла с собой в Фонтенбло, и посылаю Малфиля за моим сыном. Дюдевана не видно в Берри. Это была ложная тревога и пустой слух. Я успокаиваюсь»... [565]

Мальфиль действительно совершенно беспрепятственно и благополучно доставил Мориса к матери в Фонтенбло, где они и прожили некоторое время в затерянной на краю чудного леса маленькой гостинице. Дни проводили они в верховых прогулках по лесу, ловле бабочек и собирании растений и камней; по ночам Жорж Санд продолжала упорно и усиленно работать. В это время она написала тот отрывок «Письма из Фонтенбло», о котором мы говорили в VIII главе, и роман «Последняя Альдини»; мы говорили в той же главе, какие воспоминания, связывавшие для Жорж Санд заодно Фонтенбло с Венецией, вызвали написание этого романа. Теперь прибавим лишь, что по слухам, которые мы не можем ни опровергать, ни подтверждать, – в писании этого романа будто бы принимал участие и Мальфиль.

Но пока Жорж Санд с сыном наслаждалась тишиною леса, природой, занятиями естественной историей и работала, г. Дюдеван действительно совершил похищение – он похитил из Ногана маленькую Соланж. Жорж Санд оставила Мориса на попечении г-жи Марлиани[566] в Париже, сама же, в сопровождении Мальфиля и, не теряя ни минуты, принялась хлопотать; телеграфировала куда могла; запаслась рекомендательными письмами от министров и разными документами; подняла на ноги всех, кого могла, – и полетела в Нерак. С помощью супрефекта – впоследствии знаменитого при Наполеоне III парижского префекта, барона Госсманна,[567] благодаря любезности остального местного начальства, а особенно благодаря предусмотрительно захваченным с собой бумагам, Жорж Санд явилась в Гильери в сопровождении судебных властей и полиции и потребовала выдачи Соланж. Г. Дюдеван, видя, что ему приходится покориться закону, выдал дочку жене с рук на руки на пороге своего жилища, ибо Жорж Санд отказалась принять его приглашение и войти в дом, что, впрочем, ей запрещалось и законом, в силу состоявшегося séparation de corps. Этот эпизод, как мы видели, привел к новому процессу между супругами и окончательной передаче обоих детей на попечение матери.

Освободив Соланж из гасконского пленения и находясь в двух шагах от милых ее сердцу Пиренеев, Жорж Санд не могла устоять от искушены вновь повидать их, и посетила вместе со своей маленькой красавицей-дочкой все некогда полные для нее очарования места: Котре, Баньер, Сент-Совер, – вплоть до Марборе, сделав эту маленькую экскурсию в течение всего 4 дней, и затем, нигде не останавливаясь, прямо приехала к Ноган, где и провела с детьми осень и почти всю зиму.

Но, кроме смерти матери, охлаждения дружбы с гр. д'Агу и волнений по случаю похищений детей, Жорж Санд пережила в это время и еще одно тяжелое испытание – окончательный разрыв с Мишелем. Все неизданные письма ее к Жиреру – их общему другу – точно так же, как последние, ненапечатанные «Lettres de femme» – передают подробности тяжелого конца этой двухлетней восторженной и самоотверженной любви Жорж Санд, так же мало принесшей ей счастья, как мистическая любовь к де Сезу или жгучая страсть к Мюссе.

К этому времени относится прелестный маленький набросок – своего рода стихотворение в прозе – озаглавленный «Малиновка доктора» и напечатанный лишь в 1844, но помеченный несколькими днями июня 1837 года. Издатель собрания сочинений Жорж Санд сопровождает эту вещицу примечанием, что, по всем наведенным справкам, у автора не было в то время никакого друга «доктора 80 лет», и что, верно, этот доктор – сам автор. Да и для нас было очевидно, прежде даже, чем мы прочли этот отрывок на страницах «Дневника Пиффёля», что этот доктор был ни кто иной, как все тот же «доктор Пиффёль». Но когда Пиффёль писал эти несколько страничек, рассказывающих о том, как он спас маленькую птичку, и как она полюбила его за одни лишь его заботы и нежность к ней, и в какие-то 10 дней привязалась к нему, – то бедный доктор был совсем не тем жизнерадостным малым, который умел благодетельно успокоить сомневающуюся и больную душу «принцессы Мирабеллы». Он сам весь проникнут горьким пессимизмом, разочарованием, и все, что он говорит о людских привязанностях и людской неблагодарности, звучит тем мрачнее и горше, что он только что нежными штрихами рисует трогательную историю спасенной птички.

А вот, например, неизданное письмо к Жиреру,[568] помеченное «июлем» без обозначения числа:

«Добрый брат, я в Париже, куда мне переслали твое письмо. Я приехала ухаживать за моей бедной матерью, которая при смерти, и я останусь здесь, пока ее печальное положение не выяснится. Конечно, как только я смогу вернуться в Ноган, ты приедешь повидать меня, я на это рассчитываю.

Ты думаешь, друг мой, что я счастлива; я очень далека от этого. Кроме мучительной болезни, при которой я присутствую, мне пришлось еще выстрадать со стороны Мишеля все, что ты предвидел. Все, что ты мне предсказывал в твоем последнем письме, все так и случилось. Устав от самопожертвования, всей силой своей любви смирив свою гордость, и в награду за это не получив ничего, кроме неблагодарности и жестокости, я почувствовала, что душа моя разбивается, а любовь гаснет. Я вылечилась. Не слишком поздравляй меня с этим печальным счастьем, но также и не жалей обо мне слишком, потому что, говоря относительно, я еще должна благодарить свою судьбу. Эти ужасные волнения прекратились в силу своей собственной чрезмерности. Рана так долго сочилась, что, наконец, закрылась, и на этот раз[569] я уже уверена в себе – я более не люблю. Я чувствую, что покрывало спало, и что силы мои вновь восстановляются. Они мне необходимы, ибо я дошла в жизни до последней степени разочарования. Но что делать! Разве мы живем на свете для того, чтобы быть счастливыми? И по какому праву были бы мы счастливы? Мы среди моря, да сбудется воля ветра и волн! Я не неблагодарна. Я счастлива тем, что у меня есть дети, и, как бы глубоко печальна я ни была, я буду всегда достойна благотворного дружеского внимания. Как твоя дружба была велика, разумна, внимательна и деликатна! Не бойся, чтобы я ее когда-либо забыла, и когда ты будешь несчастным, вспомни, что у тебя есть друг, который тебе принадлежит и имеет право нести половину твоего бремени.

Пиши мне в Ноган. Я буду тебе сообщать о том, что я делаю».

Дютейлю она пишет 1 августа из Фонтенбло:

...«Мишель приезжал в мое отсутствие. Он пробыл час в Ногане, и весь день в Арсе.[570] Приезжал ли он ради меня, или ради того, чтобы порасследовать насчет депутатства в Ла-Шатре? Не следует слишком близко исследовать предметы. В этом отношении моя душа здорова. У Мишеля мало шансов на успех в Ла-Шатре. Говорят, что его предложили в кандидаты в Ниоре. Правда ли это? Я боюсь, чтобы это вновь не проскользнуло у него мимо носа. Ветер не с этой стороны дует. Прощай, прощай»...

Немного позднее она пишет опять Жиреру:

...«Получаю я вместе с тем письмо от Дюплана, который сообщает мне, что Мишель у тебя. Вы поговорили, вы все друг другу сказали, что вам было нужно. Ты не мог ни сказать, ни поступить как-нибудь дурно. Все, что исходит из такого сердца, как твое, должно быть правдивым, великодушным и справедливым. Поэтому я очень спокойна. Ты не изменил мне, я в этом уверена, и ты слишком знаешь меня до глубины души, чтобы не защитить меня красноречиво. К тому же, не все ли равно теперь? Я более не могу желать, чтобы этот ужасный союз вновь завязался. Я этого не желаю, не могу, я этого не хочу более.

Может быть, настанет день, когда Мишель почувствует, что он жестоко разбил самое преданное сердце, которое когда-либо билось для него. Если этот день настанет, и моя дружба будет желательна для него, он найдет во мне чувство, которое с годами сделается спокойнее, но которое от времени не сделается ни менее искренним, ни менее нежным. Но до этого времени еще долго, и нужны годы, чтобы закрылась рана, которая у меня в груди.

Из письма, написанного мне Дюпланом, кажется, что Мишелю хочется повидать меня. Я этого буду избегать. Дай это понять Мишелю, если он еще у тебя. Я вижу, из тех изворотов, с которыми он высказывает эту свою прихоть, что ко всему этому он примешивает много высокомерия. В моей душе его не может быть. Пощади это его высокомерие и скажи ему, что я собираюсь путешествовать, и что я сама не знаю, куда я поеду. Дело в том, что я возвращаюсь в Ноган в октябре, когда Мишель будет в Париже (ибо, судя по письму Дюплана, он должен туда ехать).

Нужно, чтобы ты приехал повидать меня, не правда ли, мой добрый брат. О, как ты был добр ко мне! Как ты понял и перечувствовал мои страдания!

Прощай, милый брат, я тебе ничего не говорю о настоящем для того, чтобы, если тебя будут о нем спрашивать, тебе не было бы затруднительно отвечать. Все резюмируется в одном слове, которое – наш всеобщий девиз, как для него – честолюбца, так и для меня – цыгана: Горе! горе! горе!..»

Хотя вслед за тем, 18 сентября, она и сообщает тому же Жиреру, что

«получила от Мишеля без всяких околичностей приказание явиться в Шатору, чтобы видеть его. Ты думаешь, что я не поехала туда? Ошибаешься, я сделала восемь миль галопом в морозную ночь, чтобы на минуту повидать его. Он тогда пробыл со мной два дня, он ехал в Ниор, а на возвратном пути, хоть он и поклялся мне, что ноги его больше не будет в Ногане, он приехал среди ночи. Он ко мне относится с нежностью и добротой, непонятными после всего того жестокого, что произошло между нами. Впрочем, наше взаимное положение очень изменилось, и существуют такие странные компликации, что я могу рассказать о них лишь устно. Это было бы чересчур длинно»...

Однако, через несколько дней она опять подтверждает ему прежнее:

...«Мне кажется, что я наконец поразила дракона, и что эта страсть, упорная и разрушительная для всех моих способностей, наконец излечилась привязанностью более живой, менее восторженной, менее острой и, я надеюсь, более прочной. Мишель же теперь защищен от всякого огорчения с моей стороны; он в той стихии, которая ему нужна для жизни. По временам он видит иных из моих друзей, которым говорит, что я единственная любовь его жизни. Что за любовь! Но это меня уже не оскорбляет и не ранит. Спокойствие и справедливость вернулись в мое сердце, и теперь я его люблю, так же, как и ты сам его любишь. По крайней мере, я льщу себя надеждой и надеюсь. Я стараюсь об этом, я избегаю Парижа (весной я поеду в Италию, проеду через Невер, чтобы повидать тебя, побыть близ тебя два-три дня). Прощай, дорогой и добрый. Я обнимаю тебя от всей души. Мои дети тоже тебя обнимают»...

По-видимому, фраза о «привязанности» относится к Мальфилю, который, по словам еще одного неизданного письма Жорж Санд к г-же Марлиани, «приехал в Ноган через два часа после моего возвращения к моим пенатам» и, заменив Пелльтана в роли воспитателя Мориса, провел всю зиму 1837-1838 года в Берри. Уже второй раз в жизни Жорж Санд, таким образом, мечтала найти счастье и покой, после измучившей ее страсти «необыкновенного» человека – в спокойной и преданной любви человека обыкновенного. После Мюссе – Паджелло, после Мишеля – Мальфиль. Разумеется, это был самообман! А может быть, именно тут надо припомнить одно прелестное сравнение из Рудина, которое мы никогда не могли читать без художественного восхищения:

«Рудин прошелся по комнате.

– Заметили вы, – заговорил он, круто повернувшись на каблуках, – что на дубе, а дуб крепкое дерево, старые листья только тогда опадут, когда молодые начнут пробиваться?

– Да, – медленно возразила Наталья, – заметила.

– Точно то же случается и со старой любовью в сильном сердце. Она уже вымерла, но еще держится, и только другая, новая любовь может ее выжить»...

Зимой 1837-1838 Жорж Санд почти все свое время посвящала детям, обучением которых ревностно занималась, надеясь, что ей удастся без посторонней помощи или с помощью добрых друзей, вроде Мальфиля, выполнить всю учебную программу. Еще весной 1837 года она писала Огюсту Мартино-Дешене:

«Время обыкновенно проходит в моей комнате, с тех пор как я уехала из Парижа, и теперь она полна шума, как класс. В ней весь день громко зубрят английские и латинские уроки, в то время как я сплю, ибо, по своей привычке, я ложусь, когда уже светает, и потому иногда я вскакиваю спросонок при «прямом дополнении», или же слышу сквозь сонный туман фантастические голоса, которые хором спрягают возвратные глаголы»...

По-видимому, кроме Мориса и Соланж, этот хор составляли и находившиеся в 1837 г. в Ногане дети Пьера Леру, которых Жорж Санд одно время собиралась даже усыновить, ввиду тяжелого материального положения самого Леру.[571] Однако, этот проект не состоялся. Но и с одними собственными детьми было много возни и дела; по-видимому, с Соланж было трудно справляться, а Морис, в котором мать души не чаяла, проявлял способности главным образом в живописи. Поэтому Соланж вскоре пришлось поместить в пансион г-жи Басканс, а Морис специально занялся рисованием, сначала под руководством Мерсье – брата известного скульптора, а потом поступил и в число учеников школы Эжена Делакруа.

Но в 1837-1838 годах Жорж Санд была сама преподавательницей и учительницей своих детей, и если, с одной стороны, вспомнить слова Гейне:[572]

«Я часто целыми часами присутствовал при уроках французского языка, которые она давала своим детям, и жалко, что вся французская Академия не присутствовала на этих уроках, ибо она могла бы вынести из них много полезного»...

а с другой стороны, внимательно прочесть те мысли о преподавании и выводы из многолетней преподавательской практики, которые Жорж Санд под заглавием «Les idées d'un maître d'école» напечатала в XI, XII и XIII своих «Impressions et Souvenirs»,[573] то должно признать, что, вероятно, лучшей учительницы Морис и Соланж не могли бы и желать. Но эти усиленные педагогические занятия не могли идти рука об руку с усиленным писанием по ночам, которое было более, чем когда-либо, необходимо, ибо, кроме единовременной уплаты г. Дюдевану за Hôtel de Narbonne 50,000 фр., Жорж Санд еще понесла убытки вследствие другого, возникшего у нее в этом же 1838 г., процесса с ее издателем, который она хотя и выиграла, но, тем не менее, вследствие нарушения контракта и до получения денег от нового издателя, оказалось, что она, по словам ее несколько позднейшего письма к Пиктэ,[574] «выиграла два процесса и разорена». Значит, нечего было и думать о том, чтобы как-нибудь уменьшить и сократить свои рабочие часы.

В эту зиму в ее занятиях с детьми помогал ей Мальфиль. Отношение Жорж Санд к нему было несколько странным. С одной стороны, она постоянно в своих письмах к гр. д'Агу и к Пьеру Леру говорит о нем, что это «превосходная натура», «превосходное сердце», что «за него она готова отдать половину своей крови», что «любит его всем сердцем, всей душой» – и в то же время постоянно в ее отношении к нему сквозит что-то презрительное. Как-то зимой Мальфиль, – в течение лета, для виду, а может быть, и не для виду, ухаживавший за прелестной графиней, – имел неосторожность написать ей какое-то не то малограмотное, не то нескладное, не то недостаточно почтительное письмо, которое Жорж Санд, не посмотрев, отправила вместе со своим. Графиня д'Агу страшно разгневалась и довольно резко в письме к Жорж Санд высказала свое неудовольствие на Мальфиля, а также какое-то удивление и недоумение, как-де Жорж Санд могла отправить такое письмо... Мальфиль тоже было выразил какое-то неудовольствие на то, зачем Жорж Санд не «научила его писать». Жорж Санд, несмотря на то, что Мальфиль играл уже некоторую роль в ее жизни, взяла да, что называется, и «выдала его с головой», написав самое шутливое, остроумное, язвительное, но и уничтожающее для бедного юноши письмо, смысл которого таков: «Я не обязана отвечать за проступки Мальфиля, я не обязана учить его писать письма. Если он натворил глупостей, пусть сам и отвечает за них».

Это произошло в январе, а в сентябре того же 1838 года, когда этот самый Мальфиль «натворил глупостей» и по адресу самой Жорж Санд; когда он, по-видимому, не хотел принять всерьез ее намерения после полугодовой полной близости теперь стать относительно него лишь в дружеские отношения, и когда он стал преследовать ее какими-то сценами ревности, она всерьез же пожаловалась на него их общему другу и учителю, Пьеру Леру, и просила его при свидании повлиять на Мальфиля (который должен был на другой день отправиться вместе с Роллина к Леру, чтобы побеседовать о философских предметах). Она просит Леру усмирить «трагическую страсть Мальфиля»...

«На днях, – пишет она 26 сентября 1838 г., – он устроил скандал, весьма относительно меня преступный, и отправился драться на дуэли с одним из моих друзей. Теперь он поправился, и я ожидаю, что ранее, чем через неделю, он придет ко мне просить прощения, но ведь весь этот шум вновь начнется с кем-нибудь другим при первой возможности: он лишь временно отказался от своей ревности»...

Пусть же Леру употребит свое влияние, чтобы усмирить его...

«Он много, но плохо учился, и его знания более развили его тщеславие, чем его разумность».

Пусть Леру, если речь зайдет о женщинах, скажет ему, что женщины не принадлежат мужчине по праву грубой силы, и что ничему не поможешь, перерезав себе горло. Она была

«...все время искренней с Мальфилем, в течение полугода любила его всем сердцем, но вот уже 3 месяца, как связь их прекратилась, и уже целых два месяца, как она открыто объявила ему, что все кончено. Что касается Роллина, – который приедет к Леру вместе с Мальфилем, то, – говорит она, – это святой и мученик. С 20-летнего возраста он ведет дела о соседских заборах, чтобы прокормить мать и прилично воспитать одиннадцать братьев и сестер. Он всех их поставил на ноги, носит их старые сапоги и старое платье, лишь бы они хорошо одевались, в то время как он ходит замухрышкой, и у этого добродетельного малого нет любви»...

К письму была приложена раскрашенная картиночка, вырезанная, по-видимому, из какой-то детской книжки или коробки и изображающая Христа, который спасает тонущего апостола Петра, – патрона Пьера Леру. Поэтому письмо оканчивалось игрой слов на тему:

«помогите во имя того, кто хотел идти по воде и уверовал, когда стал тонуть, и будьте спасителем и утешителем неизвестного мученика, преданного профессии, которую он ненавидит, но которую не бросает, пока на нем лежит долг»...[575]

Однако, несмотря на такое двойственное, то теплое, то презрительное отношение к Мальфилю,[576] она оказала ему серьезную помощь и поддержку в его литературных делах, а именно, когда он был в очень стесненном материальном положении, и в то же время не мог рассчитывать на то, что его произведение будет принято каким-нибудь издателем, то Жорж Санд, чтобы помочь горю и дать молодому автору возможность заработать побольше, подписала своим именем его сочинение «Le dernier Sauvageu»,[577] которое и было напечатано в качестве ее произведения, точно так же, как немного лет спустя она подписала своим именем произведение Бальзака «Voyage d'un moineau de Paris». Бальзак нуждался в деньгах, а Сталь-Гетцель не хотел напечатать в своем сборнике «Scènes de la vie privée des animaux» (2 тома. 1842.) еще одно сочинение Бальзака, поместившего там уже несколько других. Тогда Жорж Санд подписала свое имя под «Путешествием парижского воробья» Бальзака, а он получил деньги и за это свое произведение.[578]

До сих пор мы ничего не говорили о личных отношениях между великими романистами, а теперь сказать о них несколько слов тем более уместно, что именно в начале этого 1838 года Бальзак посетил Жорж Санд в Ногане. Познакомились они еще в самом начале литературной деятельности Жорж Санд, тотчас почти по прибытии ее в Париж, и познакомились через Жюля Сандо, с которым Бальзак уже несколько ранее был знаком. Отношения между знаменитым писателем и начинающей писательницей установились самые простые, товарищеские. Жорж Санд рассказывает в «Истории моей жизни» о нескольких вечерах, проведенных вместе, о курьезных обедах у Бальзака – этого неисправимого фантазера и всегдашнего прожектера, при всем своем гениальном уме наивного, как ребенок, искреннего и прямого, истинного труженика и истинного художника, обожающего свое дело и преданного своему искусству, как святыне. Рассказывает она и о том, как однажды этот удивительный оригинал провожал ее (и Сандо) домой в пестром шлафроке, туфлях и с драгоценным золотым подсвечником в руке, – освещая им путь сквозь пустынные, темные улицы; рассказывает и о кое-каких спорах с Бальзаком об искусстве и литературе, оканчивавшихся тем, что либо Бальзак с комической бранью убегал от нее, либо спокойно признавал, что они оба – две противоположности по всему своему складу, а потому и идут они разными путями и придерживаются двух разных систем в своих писаниях.

Общих точек соприкосновения между ними, в сущности, было мало, мало и взаимного притяжения, но это были настоящие братья по оружию, полные взаимного уважения, обоюдного признания таланта, следившие друг за другом всегда с величайшим интересом, относившиеся друг к другу, как равный к равному без малейшей зависти, но и без малейшего признака какого-нибудь более теплого или не чисто товарищеского чувства.[579] Виделись они, впрочем, не особенно часто, a затем и совсем перестали видеться, когда Жорж Санд разошлась с Сандо. Но вскоре Сандо относительно Бальзака проявил совершенно такое же вероломство и изменничество в дружбе, как относительно Авроры Дюдеван в любви. И вот, находясь в 1838 г. близко от Ногана, Бальзак исполнил свое давнишнее намерение и обещание[580] и заехал к Жорж Санд, причем более всего, по-видимому, его влекло в Ноган именно желание поговорить о том, кто некогда был причиной их знакомства, и в ком они оба потом так жестоко обманулись и разочаровались. О своем посещении Жорж Санд Бальзак написал совершенно замечательное письмо г-же Ганской, о котором мы уже упоминали выше, и в котором мы находим как великолепную и чрезвычайно любопытную характеристику Жорж Санд, сделанную великим писателем, так и краткую и сжатую историю всех их предшествующих и настоящих отношений. Мы позволяем себе почти целиком привести это письмо, без всяких излишних комментариев:[581]

Фрапель.[582] 2 марта 1838.

«Саrа Contessina... я узнал, что Жорж Санд в своем поместии Ноган, в нескольких шагах от Фрапеля, и отправился навестить ее, поэтому вы получите оба желаемые вами автографа; сегодня я вам посылаю такой – Жорж Санд, а в ближайшем письме вы получите другой, – подписанный «Аврора Дюдеван». Таким образом, вы будете иметь курьезного зверя под обоими его видами. Но есть еще и третий вид – это ее дружеская кличка «доктор Пиффёль». Когда я его получу, то я его вам пришлю. Так как вы величайшая любопытная или любопытная светлейшая, то я вам расскажу свое посещение.

Я прибыл в замок Ноган в субботу на 4 неделе поста, около половины восьмого вечером, и нашел друга Жоржа Санда в халате, курящим послеобеденную сигару у камина, в громадной пустой комнате. На ней были хорошенькие желтые туфли, украшенные бахромой, кокетливые чулки и красные панталоны. Это все – с точки зрения нравственности. С физической же точки зрения она отрастила себе двойной подбородок, как каноник. У нее нет ни единого седого волоса, несмотря на ее ужасающие несчастья; ее смуглый цвет лица не изменился, ее прекрасные глаза все так же блестящи; она имеет все такой же глупый вид, когда она думает, ибо – как я ей самой сказал, понаблюдав ее, – вся ее физиономия заключается в ее глазах. Она около года уже живет в Ногане, очень печально и страшно много работая. Она ведет приблизительно мою жизнь. Ложится в 6 часов утра и встает в полдень; я ложусь в 6 часов вечера и встаю в полночь. Но, конечно, я приноровился к ее привычкам, и мы в течение 3 дней болтали после обеда, с 5 часов вечера до 5 часов утра, так что и я ее, да и она меня, взаимно больше узнали за эти три беседы, чем в предыдущие 4 года, когда она бывала у меня в то время, как любила Жюля Сандо, или когда она была в связи с Мюссе. Мы лишь встречались, ибо я изредка бывал у нее.

Мне было довольно полезно повидать ее, ибо мы друг другу сделали взаимные признания относительно Жюля Сандо. Я последний из тех, кто ее осуждал за то, что она его покинула. Теперь я испытываю лишь глубочайшую жалость к ней, точно так же, как и вы будете глубоко жалеть меня, когда вы узнаете, с кем мы имели дело: она – в любви, я – в дружбе.

Но она была еще несчастнее с Мюссе, и вот теперь она в глубоком уединении, осуждает одинаково и брак, и любовь, потому что и в том, и в другом положении она испытала лишь разочарования.

Мужчина, который был бы по ней, редок – вот и все. Он тем более будет редким, что она не любезна, a следовательно, ее лишь с трудом можно полюбить. Она мальчишка, она художник, она большой человек, она великодушна, преданна, целомудренна; у нее крупные мужские черты, – ergo она не женщина. Рядом с ней, беседуя с ней в течение трех дней, что называется, душа нараспашку, я, как и прежде, ничуть не испытывал приступов той поверхностной влюбленности, которую во Франции и в Польше принято проявлять относительно каждой женщины. Я говорил с товарищем. У нее великие достоинства, те достоинства, о которых общество судит вкривь и вкось. Мы спорили с ней с серьезностью, искренностью, простотой, добросовестностью, достойной великих пастырей, ведущих стадо людей, о великих вопросах брака и свободы. Ибо, как она говорила с огромной гордостью (я бы этого сам не смел подумать): «Так как мы своими писаниями приготовляем переворот в нравах будущего, то я (скажу, что) не менее поражена несовершенствами одного, как и другой».

И мы целую ночь проговорили об этой великой задаче. Я стою совершенно за свободу девушек и неволю женщин, т. е. хочу, чтобы до брака они знали, чему они обязываются, чтобы они все изучили, но чтобы потом, когда они подписали контракт, и по исследовании его условий, они уже были бы верны ему. Я очень много приобрел, доказывая M-me Дюдеван необходимость брака, но она уверует в него, я убежден в этом, и я сделал доброе дело, доказывая ей это.

Она превосходная мать, дети ее обожают ее, но она одевает свою дочку Соланж мальчиком, и это худо.

В нравственном смысле слова она точно двадцативосьмилетний мужчина, ибо она целомудренна, щепетильна и художница лишь по внешности. Она непомерно много курит, она, может быть, слишком старается представлять принцессу, и я убежден, что она добросовестно и верно изобразила себя в принцессе «Личного Секретаря». Она знает и сама говорит то, что я думаю о ней, что у нее нет ни силы замысла, ни способности построить план, ни умения достигнуть правды, ни патетичности в искусстве, но, что, не зная французского языка, она обладает стилем; это правда.

Она, как и я, относится довольно насмешливо к своей славе и глубоко презирает публику, которую она называет jumento.

Я расскажу вам о чрезвычайных и тайных доказательствах ее преданности этим двум людям, и вы скажете себе, что нет ничего общего между ангелами и демонами. Все глупости, которые она наделала, лишь упрочивают ее славу в глазах великих и прекрасных душ. Она обманывалась насчет г-жи Дорваль, насчет Бокажа, Ламеннэ, и т. д. В силу того же она обманывается насчет Листа и M-me д'Агу. Но теперь она увидела, что это так относительно этих двух. Потому что она из тех умов, которые сильны в своем кабинете, в рассуждениях, и очень легко попадаются в действительности.

По поводу Листа и M-me д'Агу она и дала мне сюжет «Каторжники» или «Насильная любовь», который я напишу, ибо в своем положении она этого не может сделать. Сохраните хорошенько эту тайну. Словом, это мужчина, и тем более мужчина, что она хочет быть им, что она уже вышла из роли женщины, и не женщина. Женщина привлекает, а она отталкивает, и так как я очень мужчина, то, раз она на меня производит подобное впечатление, она должна производить такое же и на всех, похожих на меня. Она всегда будет несчастна. Так, например, теперь она любит человека, который ниже ее, и в этом союзе ничего нет, кроме разочарования и огорчения для женщины, у которой прекрасная душа. Женщина всегда должна любить человека, стоящего выше нее, или же чтобы она так насчет него обманывалась, как будто он таков.

Я не безнаказанно побывал в Ногане. Я оттуда вывез ужасный порок: она меня научила курить кальян и турецкий табак, и это вдруг сделалось потребностью для меня»...

После этого трехдневного пребывания в Ногане отношения Бальзака с Жорж Санд стали еще более дружескими, и между ними завязалась довольно деятельная переписка, неизданная, но сохранившаяся. Очень интересная для историка литературы и психолога, но необыкновенно привлекательная и для всякого читателя, так как в ней два великих писателя являются тоже «душа нараспашку», беседуют друг с другом с полной искренностью, задушевностью и простотой, но и с полным признанием и преклонением один перед талантом и достоинством другого. Они интересуются сочинениями друг друга, дают и спрашивают советов,[583] сообщают друг другу о своих планах и надеждах. Читать эти письма так же привлекательно, как читать переписку Гете с Шиллером или Пушкина с Жуковским.

Отголосками и памятниками этой дружбы являются те прекрасные страницы и задушевные слова, которые оставили нам друг о друге оба великие писателя. Кроме упомянутых уже нами рассказов в «Истории моей жизни», Жорж Санд после смерти Бальзака посвятила его памяти отдельный очерк, который был напечатан в виде предисловия к изданному в 1855 г. Гуссио собранию сочинений Бальзака.[584] Бальзак, как мы говорили уже, во первых, изобразил Жорж Санд под именем Камиллы Мопен или Камиллы Детуш в романе «Беатриса», затем мы находим в письмах его несколько чрезвычайно симпатичных отзывов о великой писательнице, из которых самый замечательный, после приведенного письма к г-же Ганской, находится в письме к его сестре, M-me Сюрвиль, помеченном 1839 годом,[585] но приводится ею же в более полном виде в биографической ее «Заметке о брате»:

«В ее душе вовсе нет мелочности и никакой низменной зависти, омрачающей столько современных талантов. Дюма похож на нее в этом отношении. Жорж Санд – благороднейший друг, и я советовался бы с нею в минуты сомнений о том, как разумнее поступить в том или ином случае. Но мне кажется, что ей не хватает критического чутья, по крайней мере, спервоначала. Ее слишком легко убедить; она недостаточно дорожит своими мнениями и не умеет опровергнуть доводы противника, которые тот противопоставляет ей для того, чтобы оправдать себя»...[586]

Вряд ли возможно в нескольких кратких строчках так метко определить сильные и слабые стороны душевного облика Жорж Санд, как это сделал Бальзак, точно так же, как вряд ли можно заключить повествование об этой дружбе чем-нибудь лучшим, как приведя in extenso посвящение романа «Записки двух новобрачных», для которого, как мы полагаем, и как говорили уже,[587] Бальзак, вероятно, пользовался и устными рассказами Жорж Санд, и письмами ее монастырских подруг.

Жорж Санд:

«Это, дорогой Жорж, ничего не может прибавить к сиянию вашего имени, которое отбросит свой отблеск на мою книгу, но с моей стороны тут нет ни расчета, ни скромности. Я хочу засвидетельствовать истинную дружбу, которая сохранилась между нами среди всех наших разлук и путешествий, вопреки нашим трудам и людской злобе. Это чувство, несомненно, никогда не изменится. Вереница дружеских имен, сопровождающих мои произведения, примешивает радость к тем печалям, которые причиняет мне их число, ибо нельзя избегнуть всех огорчений, хоть например, тех упреков, которым я подвергаюсь за свою угрожающую плодовитость, точно будто мир, который мне служит оригиналом, не более плодовит, чем я! Разве не прекрасно будет, Жорж, если однажды какой-нибудь антикварий, занимающийся исчезнувшей литературой, найдет в этой веренице все только великие имена, благородные сердца, чистые и святые дружбы, славы нашего века? Разве я не могу гордиться этим верным счастьем более, чем своими, часто сомнительными, успехами? А для тех, кто вас знает, разве не счастье иметь возможность назваться, как я здесь называюсь – вашим другом».

Париж. Июнь 1840 г. Бальзак.

В этом же году Ноган посетил, по-видимому, и аббат Роше. До самого последнего времени было очень мало известно об отношении Жорж Санд к этому священнику, если не считать таинственных строчек Шарля Мазада в его Воспоминаниях.[588] Но теперь, после напечатания сначала отрывков, а потом и всех писем Жорж Санд к нему и его к ней в Gironde littéraire, в Nouvelles de l'Intermédiaire и в Nouvelle Revue, можно говорить об этой интересной и курьезной дружбе уже более подробно и точно. (Мы имели возможность ознакомиться со всей этой перепиской до ее напечатания). Аббат Роше, скромный деревенский священник, имел несчастье усомниться в своем призвании и наоборот почувствовал «влечение, род недуга» к литературным занятиям. Несомненно, что и освободительные веяния эпохи, и пример Ламеннэ должны были оказать тут немалое влияние. И вот аббат принялся писать и мечтать об освобождении от тягостного своего сана. Выступить, однако, прямо на литературное поприще он не решался, боясь преждевременно навлечь на себя осуждение со стороны высшего духовенства, как знать, может быть, даже отлучение. Он был не уверен и в своих способностях. Не уверен был и в том, имеет ли он право покинуть свое призвание. И что же он сделал? Обратился к своей знаменитой соотечественнице, слава которой тогда была во всем блеске, и спросил совета ее. Это было в конце 1835 года. Вскоре он и лично познакомился с Жорж Санд и, как мы знаем, провел с ней несколько часов в Ногане, a затем встретился с ней в гостинице в Шатору. Надо и удивляться и преклоняться пред тем тактом, добротой, осторожностью и благоразумием, с которым поступила Жорж Санд. Глубоко тронутая таким доверием и искренностью, она отнеслась и впредь всегда относилась к аббату Роше как к другу, платила ему совершенно подобной же искренностью и доверием. Но вместо того, чтобы разжигать и поддерживать освободительные мечтания священника, поощрять его в его намерении сбросить рясу и, порвав с прошлым, сделаться ренегатом и неудачным писателем, она приложила все усилия к тому, чтобы успокоить его, направить его мечтания и порывы на добрый путь, примирить его с жизнью. Очевидно, что Жорж Санд, с одной стороны, слишком хорошо видела, что это не есть большой талант, ради которого можно и должно ломать свою жизнь; с другой, хорошо понимала, что по натуре аббат был вовсе не похож на непоколебимого, упорного, железного Ламеннэ, что ему не по силам будет роль отщепенца от церкви и отверженца. И вот мы видим в ее письмах удивительное, деликатное, но постоянное стремление удержать аббата от бесповоротного решения, и в то же время сделать его жизнь сносной, счастливой. Она советует ему ни за что не бросать занятий литературой, непременно писать, хотя бы лишь для себя, ибо «это спасает от многого, как я по опыту знаю». Она постоянно и охотно читает произведения аббата, делает ему указания, даже, кажется, хлопочет о том, чтобы кое-что напечатать, но ни разу она не позволяет себе покривить душей, излишне обнадежить автора, захвалить его, а о стихах его говорит прямо, что советует бросить их писать, ибо таких стихов слишком много, оригинального в них ничего нет, и они ничего не прибавят к его жизненному делу. Эта переписка рисует Жорж Санд с совсем новой и необыкновенно симпатичной стороны, показывая, как эта всегдашняя протестантка, бунтовщица, освободительница, «привыкшая рисковать собой во всем и всегда»,[589] осторожно и заботливо умела относиться к подобному же риску для других и бережно охранять их от неосторожного шага. Аббат Роше остался священником, до конца жизни оставался в переписке с Жорж Санд и, вероятно, до конца же был благодарен ей за ее истинно дружескую поддержку и участие.

Как мы только что сказали, в 1838 году он, по-видимому, посетил Жорж Санд в Ногане и сделался близким другом всего дома. По крайней мере, мы видим, что Жорж Санд в своих письмах, написанных летом 1838 г., сообщает ему подробности обо всех домашних, о том, что «Морис с Мальфилем уехал теперь в Гавр», о том, что она сама «видается с М-me Марлиани и Ламеннэ» и т. д.

В этом же году в Ногане гостил еще и художник Шарпантье, сделавший портреты Жорж Санд и ее детей, как мы это узнаем из нескольких ее неизданных писем. Так, например, она пишет Г-же Марлиани 20 мая:

...«Я смертельно простужена, плохо вылечившись в Париже; простуда меня вновь схватила с удивительной силой. У меня лихорадка, и я измучилась... Все, что я люблю, тоже хворает «оптом» в эту минуту; Морис нездоров, сырая погода вернула ему все его беды; у Соланж все еще болит голова; у Мальфиля упорная мигрень, Бедный Шарпантье, сверх того, тоже болен. Он работает все-таки, как вол»...

По-видимому, в эту весну и лето Жорж Санд очень часто ездила в Париж, а осенью прожила там некоторое время в совершенном уединении, скрыв свое местонахождение от всех (она поселилась в мансарде, в доме № 38 в улице Лафит, под именем г-жи Дюпен, лишь по вечерам принимая своих друзей в квартире г-жи Марлиани на улице Grange Batelière, 7). В это время она, по словам ее, «как каторжник»,[590] работала над новым романом «Спиридион». Окончила она его, однако, лишь на Майорке, куду уехала в октябре с детьми и Шопеном.

Этим новым путешествием начинается и новая полоса жизни великой писательницы. С другой стороны, приблизительно к концу этого 1838 г. закончилась для нее первая, бурная половина ее жизни, времена Sturm und Drang. Ее сомнения рассеиваются, особенно под влиянием идей Пьера Леру, как это впоследствии она много раз сама утверждала; миросозерцание выясняется окончательно, наступает пора зрелого и спокойного творчества. Поэтому и мы этим эпизодом заключим первую часть нашего труда.

Конец первой части.

ПРИЛОЖЕНИЯ.

Несколько неизданных страниц Жорж Санд из ее тетрадей и альбомов.

(К главе IV, стр. 127-129).

Страничка из маленькой записной книжечки, относящейся ко времени выхода из монастыря Авроры Дюпен и первым годам ее замужества. Книжечка переплетена в черную кожу, со стальными застежками. На первой странице стоит:

«Сия книжечка принадлежит своему господину, сиречь маркизу Люси»

(«Се calepin appartient à son maître autremeut dit il marchese Lucie»).

«Написано на моем окне в Ногане при закате солнца. 1820»[591]

«Исчезай, заходящее солнце! Спрячь свои бледные лучи за дальние деревья! Скоро взойдет ночной Геспер (вечерняя звезда), чтобы возвестить конец дня. Вечер спустится и низведет печаль на окрестности. С твоим возвращением, чудный свет, природа вновь обретет веселье и красу, но радость никогда не вернется в мою душу. Твое отсутствие, сияющий диск, не увеличит горестей моего сердца: они не смягчатся от твоего возвращения»...

(К главе V, стр. 185).

Страничка из записной книжки Авроры Дюдеван (1825 г.).

«...Если бы знать, что такое горе, если бы можно было предвидеть, какими долгими мучениями заплатишь за заблуждение одного дня! Но нет! Человек так самонадеян от природы. Он, улыбаясь, бросается навстречу опасности, бурное море – его стихия, и наименее осторожный часто бывает всех мудрее; тот доверчивый раб судьбы, который предает свою ладью капризу волн, часто добирается до пристани, тогда как искусный кормчий тщетно старается побороть ураган, который насмехается над его предосторожностями. Кажется, что случай – тот бог, который нами правит. Но если счастье есть лишь удачный выигрыш или встреча, к чему столько забот об упрочении его? К чему столько размышлений перед тем, чтобы сделать добро, и столько осторожности в помощи другим? Великую душу должно заботить не устройство будущего. Она слишком хорошо знает, что это будущее разрушит ее планы: трудно лишь примириться с ним... Если вы хотите знать, что такое горе, растерзайте свою грудь ногтями, пронзите ее острым оружием, лейте на раны растопленный свинец или кипящее масло. Или же вытерпите огонь костра или бейтесь головой о стены вашей тюрьмы. Но вы все-таки не узнаете, что такое страдание. Может быть, нет двух человеческих существ, которые бы знали его. Чаша горечи не для всех одинаково горька, большинство попробовавших ее отталкивают ее и не имеют смелости вкусить ее до дна. Есть привилегированные существа, рабы судьбы, которым эта горечь точно нравится, которые словно хотят не потерять ни капли из нее, однако вы насмехаетесь над ними из-за того, что они присвоили себе печальную долю, которую вы им оставили».

(К главе VII, стр. 283).

Страница из альбома «Sketches and Hints» о Мари Дорваль.

«Дайте мне любить ее; я знаю, кто она и чего стоит. Ее недостатки – я знаю их. Ее пороки – а, вот оно, великое ваше слово! Вы боитесь порока, но вы все состоите из него, и не знаете этого или не признаетесь в этом! Порок! Вы обращаете на него внимание?! Разве вы не знаете, что он повсюду, на каждом шагу вашей жизни, вокруг вас, внутри вас? Ваш отец скряга, ваша мать лгунья, ваши братья бесчестны, ваш духовник плутовал в картах, ваша сестра продалась, ваш лучший друг десять раз от вас отрекся, вы этого не знали? Как же вы все живете, все вы? Куда же вы деваете ваши глаза, уши, память? Вы называете меня циничной в душе, потому что я вижу, потому что я помню, и потому что я стыдилась бы ценой слепоты или лицемерия приобрести ту ложную доброту, благодаря которой вы зараз и плуты, и обманываемые.

Вы говорите, что она меня выдала. Я знаю это. Но вы, мои добрые друзья, который из вас не предал меня? Она меня предала всего раз, а вы мне изменяли во все дни вашей жизни. Она повторила слово, которое я ей сказала. А вы изобретали за меня слова, которых я вовсе не говорила»... (1833).

Эта страница дневника как будто противоречит тому, что Жорж Санд утверждала Сент-Бёву, что «Дорваль никогда не выдавала ее». Но Жорж Санд действительно простила ей это и не помнила зла, как о том свидетельствует приписка на этой же странице, написанная в 1847 г.:

«(Болезнь печени[592]) Но она, она все та же, и я ее по-прежнему люблю. Это чудно прекрасная душа, великодушная и нежная, редкий ум, при жизни, полной заблуждений и несчастий. Я тебя за них еще более люблю и уважаю, о Мари Дорваль»...

(К главе VII, стр. 296).

Неизданный отрывок из альбома «Sketches and Hints» (1833).

«Ведь не сказано, что можно безнаказанно пользоваться горькими плодами опыта. Надо питаться ими втайне и не говорить людям всего того, что знаешь о них, или же они побьют вас камнями, чтобы отомстить за то, что не могут более обманывать вас. Однако те, кто вас упрекал бы в том, что вы не цените доверия и сопротивляетесь дружбе; те, кто притворяется, что верит в вас, для того только, чтобы отнять у вас возможность сомневаться в них самих, – эти последние, говорю я, часто презрительнее и скептичнее вас смотрят на все. Они толкуют о привязанности и неизменности, – они, способные только на эгоизм! Лицемеры!

Но будьте, однако, осторожны, выслушивайте, принимайте их уверения, притворитесь, что относитесь к ним с доверием, или же они запятнают вас своей клеветой и будут показывать на вас пальцем, как на прокаженного. Люди не терпят, чтобы с них срывали покрывала и чтобы их заставляли смеяться над масками, которые они надели.

Если вы уже не способны более любить, лгите, или же так плотно окутайтесь складками вашего покрывала, чтобы ни единый взгляд не смог бы прочитать что-нибудь сквозь него. Поступайте с вашим сердцем, как развратные старички со своим телом: спрячьте под румянами и ложью, скройте посредством хвастовства и фанфаронства хилость, которая делает вас недоверчивым, и пресыщенность, которая делает вас бессильным. В особенности же никогда не признавайтесь в старчестве вашего ума, никому не показывайте возраста ваших мыслей!»...

(К главе VII, стр. 302).

Неизданная страница из альбома «Sketches and Hints» (1833)

«à F. R.» (Франсуа Роллина).

«Это вы, чья душа сильна и терпелива; вы, чья голова холодна, чья память сохраняет познание добра и зла; вы, человек незаметный, трудолюбивый, смиренный, – вы добродетельны и сияете среди моих грез, как неподвижная звезда среди мимолетных ночных метеоров. Это о вас, человек очистившийся, возрожденный, обновленный, я мечтала, когда писала Тренмора. По какой связи идей обратилась я от него к вам, почему я заполнила посредством вымышленных черт и причудливых украшений пространство, которое отделяет вас, действительного человека, от этого созданного воображением лица; почему, наконец, я испортила чистоту своего идеала, облекши его ребяческим блеском и суетной телесной красотой, – может быть, вы разгадаете это. Что касается меня, то я этого более уже не знаю. Может быть, что читая со спокойным умом то, что я писала, когда душа моя была озабочена собственными страданиями, может быть, и отыщете вы среди этого фантастического лабиринта таинственную нить, которая связана с вашей судьбой. Я, которая прожила столько жизней, – я не знаю более, на какой чистый или испорченный тип я похожу. Одни скажут, что я Лелия, но другие могут припомнить, что я некогда была Стенио. У меня были также дни трусливой набожности, страстных желаний, отчаянной борьбы и боязливого аскетизма, когда я бывала Магнусом. Я могу также быть и Тренмором. Магнус – это мое детство, Стенио – моя юность, Лелия – мои зрелые годы. Тренмор, может быть, будет моей старостью. Все эти типы были во мне, все эти виды ума и сердца принадлежали мне в разных степенях, соответственно с течением годов и обстоятельствами жизни. Стенио – это моя доверчивость, моя неопытность, мой благочестивый ригоризм, мое робкое и страстное ожидание будущего, моя печальная слабость в той ужасной борьбе, которая разделяет две молодости человека. Ну, так этот образ еще не окончательно (во мне) уничтожился. Еще теперь проявляются иногда это ребяческое величие, это роковое неведение; правда, все более кратко, редко и мимолетно. Магнус с его неосуществимыми потребностями, с его тяжкой жизнью, с его вечной жаждой невозможного, представляет собой могучее страдание, теперь побежденное и покоренное, но которое я долго переносила во всей его силе, и слабые приступы которого я изредка еще чувствую. Тренмор – это та прекрасная греза о философской ясности, о бесстрастном самоотречении, которую я долго лелеяла, когда моя суровая судьба давала мне минуту покоя, и я могла отдохнуть и помечтать о спокойных днях, о лучших временах.

Подле вас, друг мой, я была Тренмором, я была вами. Видя пред собой чудный пример великой души, победившей превратности судьбы, я отождествляла себя с этим возвышенным покоем духа, я стремилась к таким же победам, к таким же чистым и серьезным наслаждениям. А вы, слушая рассказ о моих непрестанных трудах, видя ежедневную борьбу между моим разумом и моими напрасными желаниями, вы становились, – чтобы понять меня, пожалеть меня и разделить мои мучения, – человеком, подобным мне. И вы также, Тренмор, вы делались Лелией. Ибо, прежде чем победить, вы тоже боролись, вы прошли через жизненные бури. Вы перенесли болезни, от которых ваша святая дружба хочет ныне излечить меня. Вы долго колебались между возвышенной мечтой о теперешнем вашем ясном спокойствии и бессильными порывами к прошлым бурям. Вам было худо, как мне теперь, вы тоже были беспокойны, терзались, истекали кровью, колебались между ужасами самоубийства и вечным покоем кельи.

Итак, мы оба, наверное, отражали все эти четыре стороны жизни. Но я, разве я могу сказать, однако, что я была, что я есмь, что я могу быть Тренмором? Увы! Как они были кратки, часы моей силы и разумности! Как скупо Господь даровал мне те утешения, которые он изливает на вас! Как часто меня мучила эта жажда несбыточного, которую еще не утолила божественная небесная роса! (15 июня 1833 г.)

Под этой страницей другим, позднейшим почерком Жорж Санд, и другими чернилами приписано:

«1847. Я ничто из всего этого. Я кипарис, прикрывший их могилы. Но ничто никогда не было лучше и выше тебя, мой верный друг! Тебя, Франсуа Роллина!»

Примечания

1

“Бес в Париже» (фр.). Первый том, помеченный 1845 г., вышел в мае-июне 1844. Второй, помеченный 1846-м, в 1845 году.

2

Гуляющий, праздношатающийся.

3

Общий взгляд на Париж (фр.).

4

Чаще назыв. «Les petites misères de la vie conjugale» (“Мелкие неприятности супружеской жизни»).

5

Место для дам (фр.).

6

Она вообще одна из самых неостроумных француженок, которых я знаю (нем.). «Französische Zustände. Lutetia». S. 300. XI Band H. Heine's sämmt-lieher Werke. Hamburg. 1874. Hoffmann und Campe.

7

Пляска смерти (фр.).

8

Здесь невольно на память приходит Rolla и тот действительный эпизод, который послужил поводом к его написанию. Об этом смотри VIII главу этой книги, а также «Biographie de Alfred de Musset» par Paul de Musset и «Alfred de Musset» von Paul Lindau.

9

Deus ex machina (лат.) – неожиданная, нарочитая развязка трудной ситуации с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора.

10

Julian Schmidt, «Geschichte der franzosischen literatur seit der revolution 1789». 2 Bände. Leipzig, 1858. II, p. 505.

11

Les grandes écrivains français. George Sand, par E. Caro. Paris. 1887. Hachette et C°.

12

«Жорж Санд», статьи г-жи Цебриковой. «Отеч. Зап.» 1877, июнь-июль.

13

«Lutetia», s. 298.

14

«George Sand», par le C-te Théobald Walsh. Paris, 1837.

15

«Histoire de la Littérature franç. sous le gouvernement de Juillet», par Alfred Nettement. Paris, 1854.

16

Vicomte d'Haussonville, «Etudes biographiques et littéraires. George Sand». Paris, 1879.

17

«Дневник писателя». 1876. Июнь. I. Смерть Жорж Санд. II. Несколько слов о Жорж Санд.

18

В этом случае, как и во многих других, Булгарин и Сенковский лишь перепечатали, без указания источника, то, что говорилось во французской прессе и о чем сама Жорж Санд рассказывает в предисловии к «Compagnon du Tour de France».

19

Статья Жорж Санд об этой книге вошла в полное собрание ее сочинений, изд. Леви, в том «Souvenirs de 1848».

20

В «Un Tour du monde» этот альбом назван «ящичком». Но мы лично видели его и видели следы морской воды на его листах - это толстая книга, in 8°, переплетенная в темную кожу.

21

Вернувшись во Францию, Плошю тотчас написал Жорж Санд о том, какую службу сослужили ему ее письма и ее имя. Она ответила ему полным доброты, сердечным письмом, и с этого времени их переписка сделалась еще более дружеской. Но познакомился Плошю с Жорж Санд лишь через 10 лет, в 1861 г. Об этом будет говорено ниже. Упомянутое письмо Жорж Санд напечатано в книге Плошю в извлечении, a целиком в «Correspondance» de George Sand, том III, письмо CCCXXIX.

22

Герой поэмы английского поэта Джорджа Гордона Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда».

23

Цебрикова. Отеч. Зап. 1877 г., июнь-июль.

24

Idem.

25

VIII том Полного Собр. Соч. 1892 г., стр. 442.

26

Между прочим, и г. Скабичевским в его статьях о Жорж Санд в «От. Зап.» 1881 г. А в самое последнее время – через несколько лет уже после появления этой главы нашего труда, на стр. «Вест. Евр.» 1894 г. проф. Сумцев, на стр. «Книжек Недели», развивая эту нашу мысль и ссылаясь на это место нашей статьи, подробно разбирает отражение Пасианса из «Мопра» на тургеневском «Касиане из Красивой Мечи».

27

Первое собрание писем Тургенева (Изд. Общества для пособия нужд. литер. и ученым) Спб. 1884 г. № 232.

28

«Первое собрание писем Тургенева». № 15.

29

См. 1)»Анненков и его друзья» (Спб. изд. Суворина 1892) стр. 186, 265, 530 изд. 2)»Сочинения В. П. Боткина» Спб. 1890 2 тома. 3) Сочинения Герцена и особенно дневник Герцена.

30

Во времена императора Николая I.

31

Намек на стихотворение Давыдова: «Томы Пьера и Рабо он на память знает...» которые Достоевский выше приводит. Очевидно, речь идет о Reybaud.

32

Значит, романы Жорж Санда играли у нас совершенно ту же роль, какую они сыграли и в Германии. Ср. с тем, что говорит об этом Юлиан Шмидт на стр. 546 7 тома II своей «Истории Литературы».

33

Eminent Women Series; edit. by John H. Ingram. George Sand by Miss Bertha Thomas.

34

Emile Faguet. Dix-neuvieme siècle. Etudes littéraires: George Sand. Paris, 1898.

35

Luis-de-Loménie. «Galerie des contemporains illustres par un homme de rien». Bruxelles. 1847.

36

Eugène de Mirecourt, настоящее имя которого – Eugene Jacquot (из Mirecourt, деп. Вогезов), автор «Les Contemporains». Для нашей работы интересны лишь 3 из них: «Lamennais», «А. de Musset» и «George Sand».

37

Les grands écrivains français. «Alfred de Musset» par Arvède Barine. Paris, 1893.

38

Paul de Musset: a) “Notice abrégée sur la vie d'Alfred de Musset». Gr. editin in 4° et in 8° des Oeuvres compl. de A. de Musset. b) Biographie de A. de Musset. Paris. 1877. Charp. et Lemerre.

39

Paul Lindau. «Alfred de Musset». III Ausgabe. Berlin 1879. Hofmann und C°.

40

Vicomtesse de Janzé «Etude et récits sur A. de Musset.» Paris 1891. Plon, Nourrit et С°.

41

«Lui et Elle».

42

Подлинное выражение Поля де Мюссе нз финала «Lui et Elle,» где объясняется цель написания этого романа-памфлета.

43

См. главу IX этой книги.

44

Поль де Мюссе, по ее словам, не только «умышленно замаскировывает факты» в своей «Биографии», не только постарался «запутать читателя» относительно того, к кому относятся все четыре «Nuits» (на это указывал и сам Линдау), руководясь в своем «искажении истины двумя причинами: во-первых, своей ненавистью к Жорж Санд, влияние которой он желал бы уменьшить», и, во-вторых, указаннным сейчас «желанием», которое Барин почему-то называет «законным желанием запутать читателя в толпе светских женщин, компрометированных его братом. «Декабрьская ночь» говорила слишком много в пользу героини для того, чтобы столь яростный защнтник мог решиться закрепить ее за Жорж Санд». Мало того, оказывается, что Поль де Мюссе даже подлинные письма брата напечатал в искаженном виде. Барин лукаво замечает (стр. 157-158), что «в то время, вероятно, иначе понимали обязанности издателя. Поль де Мюссе не ограничился одними урезками. Он постарался облагородить стиль, слишком небрежный по его мнению. А при случае он искусственно изменял немножко и смысл»... – «Есть страницы прямо заново написанные». Точно также оказывается, что и пресловутая переписка Мюссе с M-me Жобер, (Souvenirs de M-me Caroline Jaubert. Lettres et Correspondance. Paris. J. Hetzel et C°), которую он называй, своей «крестной», – что и эта переписка, часто служившая документом для биографических работ о Мюссе, – весьма неподлинна. «Письма, приводимые в воспоминаниях M-me Jaubert», – говорит опять Барин, – не только урезаны, но иногда и переделаны; отрывки, взятые из писем, помеченных разными числами, были соединены, чтобы составить одно письмо» (95 стр.). На стр. 154 Барин указывает, что «именно вследствие достоверности основной фабулы «Исповеди сына века», Поль Мюссе постарался отрицать за нею всякое автобиографическое достоинство. Ему не нравилось, что брат его рыцарски брал всю вину на себя.» На стр. 40 Барин очень верно опять-таки указывает, что Биография, написанная братом, очень ценна для сведений о первых годах жизни Мюссе, но что «ею пользоваться надо с большой осторожностью. Везде в ней встречаются неточности и недосмотры, а начиная с известного момента, который мы укажем» – т.е. со времени знакомства с Жорж Санд, – «эти неточности становятся умышленными и сознательными с целью сбить с толку читателя» (sic).

45

На стран. Вест. Европы (Май 1894 г.) и Сев. Вест. (1895 г. ноябрь-декабрь).

46

При этом случае обращаем внимание читателей на то обстоятельство, что часть этих писем была нами обнародована задолго до напечатания их во Франции, – целиком или в отрывках, – как в указанной выше статье «История, а не Легенда», так и в главе «Ж. Санд и г. Дюдеван», напечатанной в Русск. Богат. 1895 г. (январь-февраль).

47

Что мы говорим не голословно, читатель увидит, если потрудится прочесть то, что передается Линдау на стр. 123-157, особенно жe на 132-134.

48

F. Niecks, «F. Chopin als Mensch und als Musiker.» übers. von D-r W. Langhans. Leipzig. Leuckart. 1890.

49

«Вестник Европы», 1887 г., октябрь-ноябрь: «Четыре лекции Георга Брандеса».

50

«История моей жизни», том 1, стр. 12.

51

Позже, задним числом (фр.).

52

la grandeur – блеск, величие, знатность (фр.).

53

Слова Тургенева по поводу переписки Пушкина. «Полное собр. соч. Тургенева», т. 1, Спб, 1883. «Предисловие к новым письмам Пушкина к жене».

54

Rue Meslay.

55

Этот документ уже был напечатан в Le Livre 1881, 3 том, стр. 645 и в кннге Анри Амика (Henri Amic – «George Sand, mes Souvenirs». Paris. 1893). Но приводя подлинную метрическую выписку – ту же, что и мы, Амик ошибается, переводя 12 messidor как «2 июля»: 12 messidor есть 1 июля.

56

В своих интересах (лат.).

57

В том числе Cuvillier Fleury (Кювилье Флери) в своих «Dernières Etudes». 2 vol, Michel Lévy.

58

Blackwood's Edinburgh Magazine, vol CXXI, (January-June 1877).

59

Жорж Санд приходится дальней, но несомненной родственницей французскому королевскому и германскому императорскому дому, как то доказывают две следующие генеалогические таблицы.

60

После нас - хоть потоп (фр.).

61

См. между прочим в «Le Curieux», 2-me vol., Octobre 1887, № 44, в статье Charles Nauroy: – Acte de mariage des parents de George Sand: «Du seizième jour de prairial, an douze, neuf heures de relevée»... etc.

62

См. «Историю» том I стр. 169-170.

63

На стр. 13, III тома «Истории» Жорж Санд рассказывает тот знаменательный факт, что и незаконный сын ее отца, Ипполит Шатирон, инстиктивно стремился писать романы, и когда она его однажды на том накрыла, и у них произошел по этому поводу разговор о возможности или невозможности передать на бумаге свои фантазии, – то он воскликнул: «Ах, так то! Так это болезнь, которая у нас в крови! Ты тоже трудишься в пустом пространстве, ты грезишь, как и я! Ты мне этого никогда не говорила»... Шатирон был прав – писательство было у Жорж Санд в крови, и она унаследовала его именно от отца.

64

В 1805 г. Софья на несколько месяцев уезжала летом к мужу в лагерь близь Монтрейля – и на это время маленькую Аврору и совсем поселили в Шальо у тетки. В своем почти неизвестном «Voyage en Auvergne» (автобиографическом отрывке, написанном в 1827 году, часть которого является как бы первичным планом «Истории моей жизни») Жорж Санд говорит, что ее отдали «на воспитание в Шальо на три года, когда мать ее уехала в Италию», – это неверно. Но рассказ об ослике, на котором катала маленькую Аврору и ее кузину Клотильду добрая женщина, присматривавшая за ними и возившая в город овощи и молоко – этот рассказ тождествен в обеих версиях. Очевидно, он написан по личным воспоминаниям, а не с неточных чужих слов.

65

«История моей жизни», том II, стр. 167.

66

«История», том II, стр. 166-168.

67

См. «Victor Hugo par un témoin de sa vie».

68

Мы уже не говорим о том, как она была права в том, что воспротивилась простонародной привычке Софии класть девочку спать с собой в кровать. А Жорж Санд проявляет лишь большее пристрастие к матери, еще большее желание щегольнуть приверженностью своею к низшими классам, представительницей которых в ее рассказе все время является София, и полнейшее отсутствие всякого понятия о гигиене, когда она по этому поводу утверждает, что «ничего не может быть целомудреннее и здоровее», как девятилетней девочке спать с матерью в одной кровати. Сильно сомневаемся, чтобы какой бы то ни было врач или педогог в наше время согласился бы с Жорж Санд (хотя бы он даже и боялся прослыть «аристократом», приняв в этом вопросе сторону бабушки, а не простолюдинки Софии-Антуанетты). Скажем более, весь рассказ Жорж Санд о препирательстве бабушки и матери по этому поводу производит и странное, и неприятное впечатление. См. «Историю» т. II, стр. 407-409.

69

Жорж Санд утверждает, что мать ее, после того, как свекровь пожурила ее как-то за ее «варварскую орфографию», принялась ревностно изучать книги и выучилась писать «почти правильно и таким наивным стилем, что бабушка, которая знала в этом толк, восхищалась ее письмами...» (История, т. II, стр. 244). Увы! Мы и в этом должны совершенно опровергнуть Жорж Санд. Мы имели в руках письма Софии, и должны сказать, что не только они не написаны «правильно», но что в них нет почти ни единого правильно написанного слова, ни знаков препинания, ни прописных букв. Это одна сплошная ошибка; так безграмотно в наши дни не пишут даже и горничные. Назвать это «варварской орфографией» еще слишком мягко.

70

Мы имели в руках письма Софии к дочери и зятю Дюдевану, в одном из которых она, после того как однажды поссорилась с ними и внезапно уехала от них, просит адресовать ей письма туда-то на имя «Madame de Nohan Dupin», Госпожи де Ноган Дюпен», ибо-де ей одной принадлежит «этот титул», и все знают, «кто она такая». В ее письмах разные такие претензии выступают на каждом шагу, но в «Истории моей жизни», начатой в 1847 г., Жорж Санд упорно хочет нам изобразить Софию-Антуанетту как исключительно демократически думающую простолюдинку. Это не вполне согласно с истиной. Эта пустенькая гризетка, подобно многим своим сестрам, весьма часто стремилась изображать «настоящую барыню» – и довольно неудачно.

71

« История», стр. 294-295, т. II.

72

«История», т. II, стр. 426-429, и «Корреспонденция», т. I, стр. 1. Вот в каких ярких (чересчур ярких) красках Ж. Санд передает содержание этого письма: стр. 427: ...»что было в этом письме? Я не помню уже. Знаю лишь, что я писала его с лихорадкой вдохновения, что мое сердце т. сказ. изливалось в нем потоками, и что моя мать долго сохраняла его, как святыню, но я его не нашла в бумагах, которые она мне оставила. У меня осталось впечатление, что никогда более глубокая и чистая страсть не была выражена более наивно, ибо мои слезы его буквально оросили, и я поминутно должна была вновь начертывать буквы, стертые моими слезами...» и т. д. и т. д.

А вот и само это письмо:

Госпоже Дюпен, которая собиралась уехать из Ногана, 1812 г.

«Как я сожалею, что не могу проститься с тобой. Ты видишь, как я огорчена разлукой с тобой. Прощай, думай обо мне и будь уверена, что я тебя не забуду. Твоя дочь.

Ты положишь ответ за портрет старика Дюпена».

Хотя Жорж Санд говорит, что письмо это не нашлось, и хотя рассказ об отъезде матери относится к 1814 г., а в «Корреспонденции» оно стоит под 1812, но несомненно, что это то самое письмо, вероятно, разысканное Морисом Санд после смерти матери. Ибо на стр. 428 Жорж Санд говорит, что приписала на заголовке письма:

«Положи твой ответ за этот же портрет старика Дюпена. Я его найду, когда ты уедешь», и что в чепчик матери она положила записку: «Встряхни портрет», для того, чтобы мать нашла письмо. Все это есть некоторая амплификация и экзажерация в рассказе о событиях гораздо более простых и не сложных, но несомненно, что письмо, о котором повествуется в «Истории», и письмо № 1 – одно и то же.

73

«История», т. II стр. 295-308.

74

«История», т. II, стр. 419.

75

«История», т. III, стр. 12.

76

Виоследствии Жорж Санд пересказала эти легенды и сказания в своих «Сельских легендах» и «Visions de Nuit», но ими же воспользовалась отчасти и для «Маленькой Фадетты», «Жанны», «Монсьера Руссе», «Муни-Робэн» и др.

77

Обращаем внимание читателя на письмо деревенсвого доктора, 20 лет прожившего среди крестьян, которое Анатоль Франс приводит в своей статье о «Terre» Золя. (Anatole France. «La vie littéraire». Paris. 1892 г. Calmann Lévy). Этот доктор Fournier два или три раза в своем чрезвычайно доказательном и серьезном письме утверждает, что «то, что я прочел уже из «lа Terre», доказывает мне, прожившему 20 лет среди мужиков, что г. Золя никогда не стоял близко к крестьянам». Далее еще: ...»этот факт доказывает, как мало знает г. Золя людей, которых он задумал описать» и т. д. и т. д.

78

В чудесной статье г. Maurice Cristal (Germa) в «Musée des deux Mondes», 15 сентября 1876 г., очень тонко и верно указывается на тот элемент здоровья, свежести и силы, который чувствуется в писаниях Жорж Санд и во всей ее жизни, и высказывается мысль, что этим она обязана деревне, власти земли. Это очень верная и глубокая мысль, равно как вся статья эта в высшей степени симпатична и интересна. К ней нам придется вернуться не раз.

79

«Les Lundis d'un Chercheur» par le V-te de Spoelberch de Lovenjoul. (Paris. 1894. Calmann Lévy), pp. 157-158.

80

Неизвестно, почему г. Скабичевский в своих статьях о Ж. Санд, в От. Зап. 1881 г., слово «bêtes» – дурочки, счел нужным перевести словом «животные», тогда как ясно, что это те «глупышки», «кисели», или «ни рыба – ни мясо», которые и в наших институтах и гимназиях носят эту кличку в отличие от «примерных» с одной стороны, и от отчаянных «сорви голова» с другой.

81

История моей жизни, том III, стр. 196.

82

Между прочны на стр. «Сев. Вест.», когда там печаталась 8 и 9-ая главы этой книги, под заглавием: «История, а не Легенда».

83

История моей жизни, том III, стр. 236.

84

«Война и Мир». Часть 3-ья. Глава XVII.

85

«Это физическое занятие, говорит она сама, должно било впоследствии оказать большое влияние на мой характер и умственные привычки». («История», т. III стр. 264).

86

«История», т. III стр. 267-268.

87

Так, например, бабушка просила Аврору до 30 лет не читать Вольтера, – и Жорж Санд свято исполнила эту просьбу, – за что теперешние барышни, считающие «вздором» и «деспотизмом» всякие цензурные ограждения со стороны родителей, – даже в 17 лет, – вероятно, поднимут ее на смех. (См. «Историю» том III, стр. 313-314). Г. Кирпичников в своей статье о Жорж Санд в «Истории всеобщей Литературы» ошибочно относит этот факт к матери Жорж Санд, говоря, что это она просила Аврору не читать Вольтера до поры до времени. По всей вероятности, София понятия даже не имела о нем.

88

См. ее письмо к Сент-Бёву от 4 апреля 1835 г. с окончанием от 14 апреля. Они были напечатаны г. Шарлем де Ломени младшим в Nouvelle Revue 1895 и перепечатаны в книге де Спульберка «Veritable Histoire» и в томике Леви: «Письма к Мюссе и Сент-Бёву». О них мы еще будем говорить ниже, когда приведем и самые слова Ж. Санд о чтении ею Франклина. См. главу VII.

89

«История», т. III, стр. 314.

90

Дюпен де-Франкейль, второй муж Марии-Авроры Саксонской, бывшей, как мы знаем, сначала замужем за гр. Горном, был также женат 2 раза. От первого брака с девицей де Бульу у него была дочь, вышедшая замуж за гр. де Вильнева. У нее были два сына, Рене и Огюст – ровесники и большие приятели отца Жорж Санд, приходившегося им дядей. Будучи одних лет с ним, они нарочно звали его всегда «mon oncle», а впоследствии стали звать «mа tante» и свою маленькую кузину Аврору. Через этих двоюродных братьев Аврора Дюпен находилась в родстве и свойстве с самыми аристократическими семействами Франции, а отчасти и России, например, с графами де-ла-Рош-Эймон, гр. Бальбо, кн. Голицыными, де Сегюрами, де-Гиберами и т. д.

91

«История», том III, стр. 330-334, и том IV, стр. 64. В «Корреспонденции» к нему относится письмо к Ипполиту от марта 1827 г. (напечатанное с пропусками) – том I, стр. 31, № XIII. В неизданных письмах Жорж Санд к мужу и брату о нем говорится очень много.

92

V-te d'Haussonville: «Etudes critiques et littéraires», George Sand, p. 276.

93

В эти годы настольными книгами Авроры были «Рене», «Мизантроп», сочинения Руссо и «Как вам угодно» Шекспира, в котором ее чрезвычайно привлекал образ меланхолического пессимиста Жака. Отметим, что, во-первых, когда Жорж Санд в 50-х годах писала свою «Историю» (1847-1854), то она, вероятно, вспомнив о своих юношеских чтениях, написала одну за другой две пьесы, изображающие скорбного автора «Альцеста», а также переделала для французской сцены и «Как вам угодно» Шекспира. С другой стороны, несомненно, что между шекспировским Жаком и Руссо существует известное духовное родство. Жак – это как бы Руссо начала XVII или конца XVI века, Руссо с его любовью к природе, его жалостью к животным и т. д. и т. д. Эту черту духовного родства отмечает и Брандес в своей книге о Шекспире. Поэтому естественно и то пристрастие, которое Аврора одновременно и бессознательно испытывала к сочинениям Ж. Жака и к существовавшему лишь в воображении великого английского драматурга образу принца-отшельника.

94

Эта глава была почти вся напечатана в январской и частью в февральской книжке «Русского Богатства» 1895 г. под заглавием: «Жорж Санд и г. Дюдеван».

95

По этому поводу он и приезжал в Ноган летом 1821 г.

96

Игра слов: ses maréchaux – т.е. M-r Maréchal и его жена, тетка Авроры.

97

«Le maréchal» т.е. опять дядя Марешаль.

98

Ласкательно-насмешливое прозвище, данное Дешартру Вильневом и Авророй, которые иногда называли его еще и «Шедартр».

99

Жорж Санд неизвестно почему говорит в этом месте «Истории моей жизни», что ее мать только что перед тем познакомилась с Дюплесси на обеде у дяди де-Бомон, приходившегося сводным братом бабке Авроры, – так как он был сыном ее прабабки, актрисы Верьер и герцога Бульонского, – и бывшего прелатом. Это показание Жорж Санд совершенно неверно.

100

Франсуа-Казимир Дюдеван родился 6 июля 1795 года в Помпиэ (департам. Ло-и-Гаронна), и в 1822 году был кандидатом прав и подпоручиком в отставке. Большинство биографов Жорж Санд говорят, что Аврора Дюпен вышла замуж за «барона» Казимира Дюдевана, но это ошибка, ибо, как незаконный сын, он и вовсе не имел права на этот титул, да и фактически стал пользоваться им лишь после смерти отца, в 1826 г. В русской биографии Жорж Санд, изданной Павленковым в его «Биографической Библиотеке» (Жизнь замечательных людей), Казимир Дюдеван называется «офицером», которым он не был. Впрочем, эта биография вообще полна неточностей и ошибок.

101

«История моей жизни», т. III, стр. 420-421.

102

Из неизданного письма Жорж Санд к матери, написанного во время процесса Дюдеванов явствует, что в 1822 г. у Казимира было 60,000 фр., да после смерти отца в 1826 г. он получил еще 40,000. (Письмо от конца января 1836 г).

103

Г. Рошблав в своей статье «George Sand avant George Sand» (Revue de Paris, 15 Mars 1896) говорит, что свадьба состоялась 22 сентября. Это ошибка. В брачном свидетельстве стоит: «Du dix septembre mil huit cent vingt deux, onze heures du matin».

104

«История моей жизни», том I, стр. 13.

105

В неизданном письме к Каролине Казамажу – старшей сестре Авроры, от 7 января 1823 г., Жорж Санд подробно рассказывает о своей болезни. В «Истории» она говорит, что провела 6 недель в постели, причем развлекалась тем, что устроила в комнате нечто вроде садка и отогревала замерзающих птичек. Зима была очень суровая.

106

Неиздан.

107

«Корреспонденция», том I. Письмо от 21 ноября 1823 года.

108

В неизданном письме к Карону от 15 июня 1824 г. Аврора сообщает об этом и просит Карона проводить ее на возвратном пути в Плесси, так как в те времена она, по-видимому, не решалась пускаться одна даже в такое маленькое путешествие.

109

Неиздан.

110

Неиздан.

111

«История моей жизни», том III, стр. 177.

112

См. письмо к M-elle St.-Agnan от 6 января 1830 г. (Revue Encyclopédique, 1 сентября 1893 г.). Аврора рассказывает о том, как она прежде неумело обращалась с иглою, но что с тех пор она «достигла совершенства в прометывании петель и шитье штрипок для штиблет».

113

«История моей жизни», том III, стр. 441.

114

См. письмо к Фелиси 1835 года. Оно написано, как можно заключить по некоторым данными, после 1 декабря 1835 г. (Revue Encyclopédique, 15 сент. 1893 г.) Этот же факт рассказывается в одном из неизданных писем Авроры Дюдеван к ее avoué (поверенному) во время процессов с мужем.

115

«История моей жизни», т. III, стр. 442.

116

Louis de Loménie. «Galerie des contemporains illustres par un homme de rien».

117

Franz. Zustände, s. 296. Heinrich Heine's Werke. 11 Band. (Hamburg Hoffman und Camp. 1874).

118

«История моей жизни», том III, 448.

119

Ломени относит почему-то весь этот эпизод к 1828 году и придает ему очень романическую окраску. В то же время он, очевидно, смешивает с пребыванием в монастыре эпоху гораздо более позднюю – 1831 г., когда Аврора разъехалась с мужем.

120

Речь Мишеля из Буржа на заседании шатрского суда 10 и 11 мая 1836. См. «Le Droit», gazette des tribunaux. № 168. 18 мая 1836.

121

Жан-Пьер-Орельен де Сез (его фамилия пишется и de Sèze, и Desèze), внук знаменитого Романа де Сеза, адвоката Людовика XVI, родился в Бордо в 1799 году. Он был талантливый адвокат, a впоследствии депутат в Нац. Собр. 1848 г., в котором принадлежал к крайней правой. Был также членом законодательного собрания и участвовал в составлении закона против всеобщей подачи голосов. Однако, в 1851 году он отступился от торжествующей партии и протестовал против 2 декабря. После этого он удалился в частную жизнь, не принимая более никакого участия в политике; он умер 23 января 1870 г. в Бордо.

122

«История моей жизни», том IV, стр. 20.

123

Там же, 11 стр.

124

Что этот г. *** именно Дюдеван, явствует из сопоставления с письмом Авроры к матери (отрывки из которого мы приводим выше и ниже): ...«Казимир отдыхает в экскурсиях, о которых я вам пишу, от тех, которые он предпринимал в Котрэ без меня. Он охотился на самых высоких горах, он застрелил несколько орлов, белых куропаток и изаров, т.е. серн, шкуры которых он вам покажет...»

125

«История», т. IV, стр. 16.

126

«История», том IV, стр. 10-14.

127

Vicomte d'Haussonville, «Etudes biographiques et littéraires: George Sand». Paris. Calman Lévy. 1879.

128

Мы должны обратить внимание читателя на то обстоятельство, что все 6 томов «Корреспонденции» Жорж Санд напечатаны с большими пропусками, сглаживаниями, заменой фамильярных выражений более литературными, с изменениями прилагательных, местоимений, обращений и заключений; вообще с многочисленными изменениями против подлинного текста писем, в чем мы убедились, сличая их в напечатанном и ненапечатанном виде. В этом письме, очевидно, это место надо читать «мы», – т.е. Аврора и Орельен. На следующей странице напечатано уже: «наши спутники нас догнали», а не «мои спутники меня догнали», и т. д. Значит, и тут надо читать: «мы были одни впереди...» и т. д.

129

Речь Мишеля из Буржа. Le Droit. №№ 240 и 242. Отчет о заседаниях Королевской Палаты в Бурже, 25 и 26 июля 1836 г.

130

См. стр. 170.

131

«История моей жизни», том IV, стр. 26.

132

«История», т. IV, стр. 30-31.

133

Письмо это находится у виконта де Спульберка.

134

Неиздан.

135

Неиздан.

136

Чтобы объяснить кажущееся противоречие между тем, что говорится о карнавале в Бордо в «Истории», с тем, что в «Корреспонденции» помещено под «25 февраля 1826» (письмо к Софии Дюпен из Ногана), – мы должны указать, что это ошибка, и что это письмо относится не к 1826, а к 1827 г. В нем, между прочим, рассказывается о пребывании в Ногане семьи Дюплесси и о свадьбе Фаншон. Оба эти факта относятся к зиме 1826-1827 года. Свадьба Фаншон произошла 20 декабря 1826 г. Следовательно, письмо к m-me Дюпен написано 25 февраля 1827 года. Карнавал 1826 г. Дюдеваны провели действительно на юге, а старик барон Дюдеван скончался 20 февраля 1826 г.

137

В подстрочном примечании под письмом от 30 апреля 1826 г. к баронессе Дюдеван в «Корреспонденции» опять ошибка. Это письмо относится не к смерти ее мужа, которая, как сказано, случилась в конце карнавала, а к смерти другого лица, о котором баронесса письменно сообщила пасынку и невестке в Ноган. Это письмо и вызвало новую поездку Казимира в Гильери.

138

См. упомянутое нами письмо от 25 февраля 1827 года к Софии Дюпен. В неизданном письме того же года от 30 января Аврора пишет Карону: «Мы благополучно прибыли сюда, несмотря на холод и ужасные дороги, и я нашла Мориса и мамашу Анжель в добром здоровьи...».

139

Этот интереснейший первый опыт писательницы был впоследствии напечатан в Фигаро 1888 г. в №№ от 4 и 11 августа.

140

4 сентября она пишет матери: «все здоровы на славу: зять, дочь и внук. У меня ужасающий аппетит, и я приобрела привычку спать, которую нахожу весьма приятной...»

141

Судя по неизданным письмам Казимира Дюдеван к Карону, это произошло действительно в 1829 г.

142

В преисполненном всевозможных неточностей, ошибок и неверных указаний «Биографическом очерке», составленном г. Вл. Штейн и приложенном к изданному у Ледерле переводу «Личного Секретаря» Соланж почему-то названа «Авророй», а муж ее «Клезингером».

143

Неиздан. письмо к Шарлю Понси от 1 августа 1844 г.

144

Неизданное письмо, написанное печатными буквами, чтобы мальчик, только что научившийся читать, мог сам прочесть его.

145

О нем см. выше, стр. 139-140.

146

О ней упоминается в уже приведенном нами письме к Аккола; но это место неудобно для печати.

147

Судебное следствие установило все эти факты из показаний многочисленных свидетелей.

148

В числе неизданных писем Жорж Санд находится весьма интимное письмо к Карону от 4 декабря 1828 г., где Аврора сообщает этому старому другу, что между нею и Казимиром все кончено.

149

Ломени: «Galerie des contemporains».

150

По-французски мадагаскарцы называются malgaches.

151

«История», т. IV, стр. 61.

152

«История», т. IV, стр. 62.

153

«Отеч. Зап.», 1881 г.

154

«История», т. IV, 63 стр.

155

Это место из «Истории моей жизни» находится в некотором противоречии с тем, что Аврора говорит все в том же письме к Аккола: «Он не имел привычки советоваться со мной, когда пускался в свои предприятия. Он приносил мне подписывать поручительства за него и раздражался, когда я хотела их прочитывать прежде подписания»...

156

Впоследствии Жорж Санд сделала несколько портретов карандашом с некоторых из своих друзей, так, например, Сандо, Шопена. Об этом последнем, снимок с которого лежит перед нами, сестра Шопена отзывается как о наиболее похожем портрете гениального музыканта. См. ниже часть II, главу I.

157

«История», т. IV, стр. 60-61.

158

Так например, он был в Ногане в день рождения Соланж. Рассказывая об этом дне, Жорж Санд говорит: «я вспоминаю, как удивился один наш бордосский друг, который приехал повидаться с нами, когда он увидел, что я рано утром, одна в гостиной, складываю и приготовляю приданое для новорожденной, бывшее еще частью в моем рабочем ящике. «Что вы тут делаете?» – спросил он. – «Вы видите: я тороплюсь кончить для кого-то, кто пожалует раньше, чем я думала»... («История», т. IV, стр. 48). Судя по письму к Карону от 1 октября 1829 года, в котором Аврора просит прислать ей разные вещи с «г. де Сезом, который за ними зайдет и привезет их мне. Это ему доставит случай видеть вас, чего он очень желает. Он у нас взял ваш адрес» – судя по этому письму, де Сез был в Ногане и в 1829 году («Корреспонденция», I том, стр. 76)

159

«История», т. IV, стр. 52.

160

«История», т. IV, стр. 58.

161

Из неизданных писем к мужу от апреля и мая 1830 г. видно, что и в следующем году еще Аврора виделась с Орельеном в Бордо, куда ездила из Парижа вместе с Зоей Леруа и где жила весьма таинственно. Причем замечает в письме от 22 мая, что Орельен «подурнел и постарел». В этом же году 12 августа она сообщает мужу, что получила письмо от Орельена. По-видимому, окончательно переписка прекратилась, когда Аврора Дюдеван покинула супружеский дом, чего, конечно, корректный прокурор не мог одобрить.

162

См. письма ее к мужу от января и февраля 1831 г.

163

M-me Десер, по-видимому, содержала тогда почтовую контору в Ла-Шатре.

164

Мисс Берта Томас, автор этюда о Жорж Санд в издаваемом Инграмом ряде биографий: «Eminent Women Series». См. I главу нашей книги.

165

Феликс Пиа, писатель и политически деятель (впоследствии коммунар), родился в Виерзоне (деп. Шер) в 1810 г., умер в 1889 году.

166

См. «Grande Revue de Paris et de Pétersbourg» (выход. под редак. Арс. Гуссе), 15 февраля 1888 г.: «Comment j'ai connu George Sand, mes Souvenirs», par Félix Pyat.

167

Такою же апокрифичностью отличаются и главы в Воспоминаниях самого Арсена Гуссе, посвященные описанию жизни Жорж Санд, Жюля Сандо и Мари Дорваль на набережной Малакэ в 1832 г. Из них может быть почерпнуто очень мало истинных сведений. Не говорим уже о том, что эти главы, как и все Воспоминания Гуссе, написаны в том невероятном, ухарски-бульварном тоне, каким писались фельетоны до 1850 годов, и который почти невыносим для читателей 1898 года. О Жорж Санд говорится у Гуссе в «Les Confessions, Souvenirs d'un demi-siècle», Tomes 5-6 (Paris. Dentu 1891), и в «Souvenirs de Jeunesse», 1830-1850. (Paris. Ernest Flammarion).

168

«История моей жизни», т. Il, 4 часть, стр. 77.

169

Письмо к Шарлю Дюверне в I т. «Корреспонденции», от 19 января 1831 г. напечатано без обозначения адреса Авроры Дюдеван, но при первом своем напечатании на стр. Nouvelle Revue 1881 г. оно было точно помечено: «Paris (rue de Seine, 31) 19 janvier 1831». Это была квартира Ипполита Шатирона. Вот где жила Аврора Дюдеван в начале 1831 года. Г. Амик говорит, что Жюль Сандо в это время жил на rue Racine, и что Жорж Санд приехала прямо к нему. («Défense de G. Sand», «Figaro», 9 ноября 1896 г.). А во 2-м томе «Le Curieux», кроме того, указывается прямо, что Жорж Санд и Жюль Сандо жили в Hôtel Jean Jacques Russeau в № 4 улицы des Cordiers, где жил, как известно, сам Жан-Жак, а также Кондильяк, Мабли и Грессе; а после Жорж Санд – Гюстав Планш. Бальзак в свою очередь заставляет своего героя Люсьена де Рюбанире остановиться по приезде в Париж в этом отеле, переставшем существовать лишь в 1887 году.

170

Срав. «Корреспонденцию», т. I с неизданными письмами с января 1831 по январь 1833 года.

171

Отметим для музыкантов и любителей музыки тот интересный факт, что в письмах Авроры Дюдеван 30-х годов постоянно упоминается имя Берлиоза, очень мало оцененного тогда во Франции, но песни и другие сочинения которого уже тогда исполнялись в кружке Авроры, и о которых она часто пишет.

172

Г. Рошблав, приводя этот отрывок в своей статье «George Sand avant George Sand» (Revue de Paris, 1896), совершенно ошибочно отмечает его «неизданным». Он напечатан в Revue des deux Mondes 1881,15 Janvier.

173

Замечательно, что в это время Аврора Дюдеван пишет фамилию Сандо – «Sandot». В напечатанных письмах Жорж Санд все ее ошибки исправлены. Поэтому и «Sandot» исправлено на «Sandeau». Она сама (в предисловии к «Полине») говорит, между тем, что в те годы писала с орфографическими ошибками.

174

В одном письме к Эмилю Реньо она прямо говорит: «pendant trois mois... je lui ai résisté...» («Défense de George Sand» par Henri Amic. Lettres à Emile Régnault).

175

Un Anglais à Paris. Notes et Souvenirs. I vol. (1835-1848), II vol. (1848-1871). Paris. Plon. 1894.

176

Alexandre Hyacinthe Thabaud de Latuche, род. в 1785 г. в Ла-Шатре, умер в 1851 в Онэ (Aulnay), поэт и журналист, писал лирические стихотворения, драмы и романы, был первым издателем «Фигаро» и прославился всего более как писатель, воскресивший репутацию и славу Андре Шенье, стихотворения которого он собрал и издал. Из собственных его произведений укажем: «La Reine d'Espagne», «Fragoletta» и стихотворный сборник «Les Adieux», о котором говорим ниже.

177

История, т. IV, стр. 80,

178

Она пишет мужу в конце января 1831: «...У меня был довольно сильный грипп, мой друг, но я поправилась и начинаю ходить по театрам. Я видела «Наполеона» Дюма в Одеоне. Пьеса, а Фредерик Лемэтр гораздо хуже Гобера в этой роли... Вчера я была в Итальянской опере. Я видела M-me Малибран в «Отелло». Она меня заставила плакать, содрогаться, страдать, – одним словом, точно я присутствовала при сцене действительной жизни. Эта женщина первый гений в Европе! Прекрасная, как Мадонна Рафаэля, простая, энергичная, наивная, это первая певица и первая трагическая актриса. Я от нее в восторге! Я была с Периньи на выставке в Люксанбуре... Сегодня я иду слушать «Моисея» в Опере. Завтра я пойду в Gymnase, а потом я отдохну от театров и буду недели две работать...

179

В феврале 1831 она пишет мужу: ...«Поверишь ли, что я до сих пор не имела времени пойти послушать сен-симонистов. M-me де Периньи постоянно там, хотя и видит в их учении ниспровержение всего социального порядка и повод к пролитию потоков крови. Я не вижу в них ничего, кроме заблуждения, неисполнимого на практике, и общественное мнение уже произнесло над ним свой приговор. У них есть Папесса, которая только и делает, что показывает свое небесно-голубое бархатное платье и боа из лебяжьего пуха. Вечно эти комедии!..».

Оба письма, из которых мы приводим эти отрывки, со времени написания этих строк были напечатаны (в числе 10 писем Авроры Дюдеван к мужу) в феврале 1897 г. в Cosmopolis виконтом де Спульберк и им же перепечатаны в его прекрасной, полной документов и интереса, книге Véritable Histoire de «Elle et Lui», Paris. Calmann Lévy. 1897.

180

«История моей жизни», т. IV, стр. 122.

181

Часть этих писем теперь обнародована г. де Спульберк в «Cosmopolis». См. выше.

182

Comte Em. de Kératry. «Lettres inédites de George Sand». Le Figaro. 28 Septembre 1888.

183

См. письмо к Дюдевану от февраля 1831 (Cosmopolis, 1897 г., февраль) и особенно следующие фразы... «Кератри принял меня отечески, и теперь я вполне надеюсь, ибо, между нами будь сказано, я никогда не столкуюсь с человеком вроде Делатуша. Он, впрочем, по-прежнему с большой любезностью относится ко мне... Что касается романа... то поправки, которых он требует, плохо вяжутся с моими убеждениями. Я лучше соглашусь на те, которые предпишет Кератри, ибо этот последний, по крайней мере, честный человек и добрый человек...»

184

Подлинные ее слова из «Истории», т. IV, стр. 122.

185

Письмо к мужу без числа, помеченное лишь «Vendredi», третье по счету со времени отъезда из Ногана.

186

«Корреспонденция», том I, стр. 165-167.

187

Там же, стр. 168-173.

188

Неизвестно почему в подстрочном примечании к письму Авроры к Шарлю Дюверне на стр. 188 I тома «Корреспонденции» говорится, что «Prima Donna» – героиня одного из неизданных отрывков Жорж Санд. Между тем, эта повесть целиком появилась, как мы видим, в печати. Она напечатана в апреле 1831 г.

189

Впервые она дает свой адрес «Quai Saint-Michel, 25» в письме к Дюверне от 19 июля 1831 г. В неизданном письме к мужу стоит: «Quai Saint-Michel, 29». Наконец, Бальзак в письме к матери от 1 сентября 1831 г. просит послать том его «Contes philsphiques» «Жюлю Сандо на наб. Сен-Мишель, 26, с передачей кому следует».

190

Жорж Санд вслед за тем упоминает о том, как тяжело ей было таскать наверх Соланж, но, как мы знаем, Соланж привезли в Париж лишь в апреле следующего, 1832 года.

191

«История», т. IV, стр. 77.

192

В том же неизданном письме к мужу от июля 1831 г. она говорит о своих «meubles en acajou et en mérisier».

193

Мы уже указывали в предыдущей главе, как Аврора Дюдеван тщательно скрывала горести своей семейной жизни от матери и даже играла с ней комедию. Очевидно, в это время она уже чувствовала себя слишком далеко от матери, и выше нее для того, чтобы допускать ее в тайники своей души.

194

«Корреспонденция», I т., стр. 182-183.

195

Эта страница была выпущена в напечатанной «Корреспонденции» из письма от 19 июля 1831 г. и должна стоять после последних слов, напечатанных на стр. 194: «Tout cela vous fera travailler sans ennui et vous forcera à des recherches historiques qui vous arriveront pleines d'intérêt et de vie», затем нескольких слов не хватает, вероятно: «Je voudrais vous donner», и далее идет приводимая нами в тексте страница.

196

См. Histoire des oeuvres de H. de Balzac, par Charles de Lovenjoul. Paris, Calmann Lévy. 1879.

197

«Корреспонденция», т. I, стр. 212.

198

Но подобный абсурд мы встретили лишь раз за все наши многолетние изыскания в сандианской литературе, а именно – в статьях некоего П. Грачиоли, помещенных в «Деле» (1874 г., №№ 9 и 11, и 1875 г., №№ 3 и 5). А «Жорж Занд» пишут теперь чуть не все русские журналы. Мало того, большинство даже пишут «Жорж-Занд» и склоняют «Жорж-Занда», о «Жорж-Занде», a читающие сделали из этого имени какое-то ужасное, дикое слово: «Жорзанд». Признаемся, не знаем, почему «Жорж-Занд» или «Жорзанд» лучше блаженной памяти «Короля Леара», «Ивангоэ» и тому подобных англо-нижегородских имен. Странно французского писателя называть на немецкий лад, a тем паче такого, имя которого произошло от другого, верно произносимого имени. Если нам скажут: «привычка глаза читателей и писателей», то мы на это ответим, что если «Отечественный Записки», Белинский (плохо знавший языки) и «Северная Пчела» писали и печатали «Занд», то и «Библиотека для Чтения» (за немногими исключениями, когда Сенковский нарочно называл Жорж Санд «г-жей Егором Зандом» или «господином Георгием Зандом») и «Современник», не говоря о «Русском Вестнике», правильно писали «Санд», и что вряд ли требуется подражать Белинскому в его ошибках или бояться последовать за «Библиотекой» или «Русским Вестником» в том, где они правы. Поэтому, позволяем себе советовать так же изгнать из правописания «Занд», а особенно «Жорж-Занд», как изгнали «Леара», «Невтона», или скоро, Бог даст, изгонять «Бьорнстиерна» и т. под. тарабарские правописания иностранных слов.

199

См. «Etude bibliographique sur les oeuvres de George Sand» par le Bibliophile Isaac (V-te de Spoelberch de Lovenjoul) Bruxelles. 1868. Редчайшая брошюра, являющаяся единственным существующим до сего времени полным и верным библиографическим указателем произведений Жорж Санд до 1867 г. включительно и содержащая в себе чрезвычайно ценные данные и указания. Мы имеем возможность пользоваться и неизданной второй частью этого труда, доведенного до последнего времени, и которую автор сообщил нам в виде собственноручного списка, за что мы считаем долгом здесь еще раз принести нашу живейшую благодарность.

200

См. выше, главу V.

201

«История моей жизни», т. II, стр. 318-320.

202

Об этом в почти одинаковых выражениях говорят: Гейне, Гутцков, Ленц, Максим Дюкан, Гренье, Гонкур и многие из живых еще поныне современников Жорж Санд, лично повторявших нам о «неподвижном» и «точно не видящем ничего взгляде ее темных, без блеска и выражения, бархатных глаз».

203

В неизданных письмах Авроры Дюдеван к мужу от 10, 13 и 15 декабря 1827 г. из Парижа видно, что она нисколько не заблуждалась насчет истинной причины отъезда Неро, и столько же с сожалением, как с добродушным юмором говорит о «сценах ревности», которыми преследует его жена. То же самое видно и из неизданного письма к самому Неро от 10 сентября 1834 г., и наконец рассказывается «à mots couverts» Эверару (Мишелю) в VI «Письме Путешественника».

204

В течение всей жизни Жорж Санд дружба ее с Неро не поколебалась. Всякое ее личное горе вызывало новый прилив ее, выражаясь в искренних и доверчивых письмах и беседах с ним, и эту дружбу они сохранили и пронесли невредимой через все перемены и катастрофы своей жизни. Неро посвящены в «Письмах Путешественника» №№ IV (частью адресованное и Роллина) и IX, о нем говорится в уже упомянутом № VI и в «Истории моей жизни». К нему же обращены «Путешествие к парижским дикарям», «Размышления о Жан-Жаке Руссо», о нем Жорж Санд вспоминает и в другой статейке о Руссо, названной «Шармет». Наконец, она поместила в 1845 г. в Eclaireur de l'Indre отчет о книге «Ботаника для детей», изданной Жюлем Неро в Швейцарии. Все эти статейки вошли в Полн. Собр. Соч. изд. Леви, в тома: «Uscoque», «Laura», «Simon» и «Souvenirs de 1848».

205

Отметим опять, что это ухудшение в отношениях Дельмаров происходит в то время, когда они живут около Мелёна – и вспомним рассказанную выше, на стр. 171-172, сцену между Дюдеванами, когда они в 1824 г. гостили близ Мелёна, у Ретье-дю-Плесси.

206

Слишком хорошо известно, что такой же неблаговидный поступок совершил г. Дюдеван, вследствие чего его жена во время своих отлучек из Ногана с 1831 и по 1834 г. постоянно просит своих друзей принимать всевозможные меры предосторожности с отправляемыми ей письмами, а 7 марта 1834 г. прямо просит Букоарана взять к себе все ее оставшиеся дома письма, бумаги и тетради, ибо они не в безопасности.

207

См. выше на стр. 214 неизданное письмо к Жюлю Букоарану 1831 года, особенно фразу: «не вы первый, чьи бумаги оказались бы разрытыми и пересмотренными»...

208

Это вступление, отсутствующее в последующих изданиях Индианы, перепечатано в брюссельском издании сочинений Жорж Санд, очень распространенном у нас в России в 50-х годах: (Oeuvres de George Sand. Bruxelles. Société belge de Librairie. Méline, Cans et C°). У нас имеется все это собрание. Том I – III помечены 1842 г., IV - 1843, V – 1844, VI – 1847.

209

Г. Скабичевский в своих статьях о Жорж Санд чрезвычайно тенденциозно и узко разбирающий содержание романов Жорж Санд и потому часто впадающий в очень курьезные ошибки, объясняет и развязку «Валентины» чрезвычайнно странно, а именно, говорит, что заключительное проклятие Луизы проливает «несколько иной свет на весь ход романа», что «аскетическая борьба Валентины является здесь как бы последним остатком барской гордости, помешавшей Валентине пожертвовать светскими и традиционными предрассудками ради счастья своего возлюбленного... Трагический исход романа представляется печальным результатом подобной слабости (??) героини, ее раздвоенности, мешавшей ей свободно и открыто отдаться любви, не выжидая таких благоприятных обстоятельств, при которых могли бы остаться и овцы целы, и волки сыты»... Можно только пожалеть всех тех, кто способен так объяснять развязку «Валентины» или с такой точки зрения осуждать ее героиню.

210

Тот том, где La Cupe etc.

211

Неизданное.

212

О нем Жорж Санд говорит на стр. 400 IV тома «Истории» по поводу своего бракоразводного процесса: «В день судебного разбирательства приехал также и Эмиль Реньо, молодой человек родом из Сансера, которого я любила, как брата, и который, не знаю, почему, принял участие в какой-то неприязни против меня. Он пришел ко мне покаяться в прегрешениях, о которых я забыла уже»... Эта «неприязнь», которую разделял с кем-то Эмиль Реньо, был ее разрыв с Жюлем Сандо. Переписка Жорж Санд с Эмилем Реньо сохранилась и находится в руках близких к Жорж Санд лиц. Ниже мы приводим отрывки из нее.

213

«История», том IV, стр. 78 и 79.

214

14 апреля 1832. Неизданное.

215

Неизданные письма к мужу от 11 июня и следующее, помеченное лишь «Mercredi» (вероятно, 18 июня, которое приходилось в 1832 г. в среду, как и 11-ое).

216

Неизданное.

217

Письмо к Букоарану от 20 декабря 1832 г. «Корреспонденция», том I, стр. 235.

218

Это же г. Анри Амик слышал от Эдуарда Гренье. См. «La Défense de George Sand», («Le Figaro», 2 nov. 1896).

219

«История», том IV, стр. 212-213.

220

Переписка между ними нашлась вместе с некоторыми бумагами Альфреда де Виньи в оставшихся после Жюля Сандо документах и сохранилась и по сей день. Обнародовать ее, однако, представляется невозможным.

221

Глава, посвященная ей, даже и озаглавлена ее именем «Marie Dorval», стр. 205-237.

222

Так, например, в наши дни Дузе, после поразительной игры в сценах с вестником или в палатке Антония, вдруг в последнем акте «Клеопатры» точно пропадает куда-то, стушевывается и доигрывает пьесу вяло и без всякого артистического подъема.

223

Дюма-отец в своих «Les Morts vont vite» горячими, прекрасными словами помянул эту необыкновенную артистку и женщину и привел целый ряд трогательных и потрясающих эпизодов из последних дней ее жизни. («Les Morts vont vite». Oeuvres Cmplètes d' Alex. Dumas-père. Paris. Michel Lévy. 1889. 2 vol., II vol. p. 241).

224

См. Revue de Paris, 15 ноября 1896: «George Sand, Lettres à Sainte Beuveu», письмо от июля 1833 г. Письмо это не перепечатано в Собрании писем Жорж Санд к Мюссе и Сент-Бёву, изданном в 1897 у Леви с предисловием г. Рошблава. Заметим, впрочем, что письма к Сент-Бёву и в Revue de Paris, и в отдельном томике напечатаны не с оригиналов, а с копий, полны ошибок, неточностей, опечаток, классифицированы и датированы совершенно произвольно, без всякого хронологического порядка. (Мы имели случай познакомиться с этой перепиской благодаря чрезвычайной любезности лица, кому она принадлежит). К этому письму и к письму от 25 августа относится то знаменитое примечание, сделанное рукой Сент-Бёва, которое г-н Спульберк приводит в своей книге «Les Lundis d'un Chercheur» на стр. 173.

225

Это письмо к Сент-Бёву помечено июлем 1833 г., т.е. написано за месяц до выхода в свет «Лелии», но, как мы укажем ниже и как известно из предисловия Сент-Бёва к «Оберманну» и из страннц его «Portraits Contemporains», относящихся к Жорж Санд, она еще в марте 1833 г. читала свой роман в рукописи Сент-Бёву, и он был в восхищении от этого произведения, и после одного из таких чтений написал ей замечательное, восторженное письмо, помеченное 10 марта 1833 г. и приводимое г. Спульберком в его «Véritable Histoire», стр. 96-99, которое Жорж Санд списала в свою тетрадь заметок «Sketches and Hints».

226

Т.е. Мари Дорваль.

227

Рассказывая об этом эпизоде из жизни Мериме, его биограф, г. Огюстен Филон говорит следующее: «Что Мериме краткое время пользовался милостями Жорж Санд – это литературно-исторический факт, к которому прицепилась довольно забавная легенда. Согласно с этой легендой, Сент-Бёв, видя, что М-me Санд одна и страдает от этого одиночества, будто бы «наградил» ее Проспером Мериме, а Жорж Санд будто на другой же день написала ему, возвращая ему этот «подарок» и упрекая Сент-Бёва за него. Что Сент-Бёв играл будто бы такую слишком любезную роль и благословил гражданский брак Мериме и г-жи Санд – это неправда. Но справедливо, что он выслушал признания и жалобы. Письмо (то самое, которое мы сейчас приводим), кажется, существует до сих пор; это письмо ходило по рукам и повредило Мериме. Обыкновенно очень сдержанный, но, раздраженный этими сплетнями, он будто бы отомстил тем, что рассказал о своем приятном, или неприятном, похождении подробности, более забавные, чем приличные. Действительно ли он дурно поступил? Отнесся ли он к этой женщине, бывшей, по меньшей мере, равной ему по таланту, как к студенческому «похождению»? Что несомненно, это то, что он не дал довести себя до того, до чего Мюссе, и это он хорошо сделал. Мы увидим, при каких обстоятельствах он встретил вновь ту, которую презрительно отверг и рассердил»...

Оставляя на ответственности г. Филона мнение, что Жорж Санд «по меньшей мере, по таланту равная» Мериме, мы укажем на то, что утверждение, будто он ее «отверг и раздражил», вполне сходится со словами письма Жорж Санд к Сент-Бёву от 25 августа 1833 г.: «il m'a repoussée». (Все это место выпущено в томике «Писем к Сент-Бёву и Мюссе» изд. Леви 1897). За тем, ограничимся лишь тем, что посоветуем всем прочесть интересную книгу г. Филона, из которой слишком ясно видно всякому, насколько натура и весь склад Мериме не подходили Жорж Санд и обратно. О позднейшей встрече их, к которой относится последняя фраза, мы говорим ниже вкратце так же, как вкратце говорит о ней и г. Филон. (См. «Mérimée et ses amis» par Augustin Filon, avec une Bibliographie des oeuvres complètes de Mérimeé par le v-te de Spoelberch de Lovenjoul. Paris. Hachette et C° 1894).

228

Очень многие усмотрели в небольшой повести Мериме «La double Méprise», вышедшей в 1833 г., отголосок этого трагикомического эпизода. Спешим заметить, что история несчастной Жюли де Шаверни и скептического Дарси только тем и напоминает эфемерную любовь М-me Санд и Мериме, что именно с обеих сторон произошла «ошибка», и оба сочли другого за гораздо худшего, чем он был в действительности. Во всяком случае, Мериме рисует свою героиню очень симпатичной.

229

Сам Токвиль чрезвычайно характеристично рассказывает об этой своей первой встрече с Жорж Санд в своих Воспоминаниях. Мы приведем в свое время строки, посвященные им рассказу об этом обеде. (См. Souvenirs de Alexis de TocquevIlle, p. 204).

230

Письмо Мериме к графине де Монтихо (матери Имп. Евгении). См. «Mérimée et ses Amis», стр. 194-195). Только, согласно приводимому письму, этот обед произошел до 6 мая 1848 г., а Токвиль говорит, что он был между 12 мая и «июньскими днями».

231

Об этом см. интереснейшие подробности и документы в книге де Спульберка Véritable Histoire de «Elle et Lui» crp. 190-202, а также статью Тексие (Texier) и книгу Низара «Souvenirs et Notes biographiques» par D. Nisard, Paris, 1888, in 8°.

232

См. его этюд о Гете и Шарлотте фон Штейн, где говорится также о Жорж Санд и Мюссе, Даниэле Стерне и Листе и др. известных влюбленных знаменитостях.

233

См. Marianna, стр. 38, 39-41. (Nouvelle edition. Paris, Charpentier. 1885).

234

Marianna, стр. 35-36.

235

Там же, стр. 45.

236

Там же, стр. 51.

237

См. выше глава V.

238

См. главу V.

239

Marianna, стр. 115-124.

240

Е.Grénier: «Souvenirs littéraires, George Sand». (Revue bleue. 15 octobre 1892).

241

Jules Levallois: «Saint-Beuve, Gustave Planche, George Sand», Souvenirs littéraires. (Revue bleue. 19 janvier 1895).

242

Письмо это было впервые обнародовано г. Шарлем де Ломени (на стр. Nouvelle Revue 1 мая 1895), a затем перепечатано, как и предыдущее письмо Жорж Санд к Сент-Бёву, от марта 1835, также обнародованное г. де Ломени, в книге виконта де Спульберка «Veritable Histoire». Оба оригинала писем, как и вся переписка с Сент-Бёвом, в настоящее время принадлежит г. де Спульберку. (Оно перепечатано также и в томике «Lettres de George Sand à Alfred de Musset et à S-te Beuve», Lévv 1897, но с неверной датой «конец марта» вместо «4 апреля»). Мы уже выше (стр. 134) ссылались на это письмо.

243

«История». т. IV, стр. 173-174.

244

Там же, т. IV, стр. 111-113.

245

«История», т. IV, стр. 175. Совершенно то же самое говорила Жорж Санд и гораздо позднее, когда в VIII главе «Impressions et Souvenirs», рассказывая постепенную эволюцию своих религиозных верований с отрочества и до старости, она писала: «что спаслось из этого потопа, и что впоследствии и во всех возрастах спаслось и действительно и неустанно всплывало – это необходимость веры в Божественную любовь... Я бы скорее согласилась верить, что Бога нет, чем думать, что Он безучастен»... и прибавляла, что всякий раз, как эта последняя мысль овладевала ею, она, «иногда на 24 часа, делалась атеисткой»... Это же случилось и в 1833 году.

246

Мы уже указали выше, насколько это деление произвольно относительно изображения деревенской жизни и типов в романах Жорж Санд.

247

«История моей жизни», IV том, стр. 175-176.

248

Цитированное нами письмо от «июля 1833» (не напечатанное в томике Lévy «Lettres à S-te Beuve», a лишь в Revue de Paris, 15 ноября 1896 года, № III) – оканчивается словами: «J'ai fini Lélia».

249

Г. Скабичевский почему-то утверждает, что Лелия любила раньше Вальмарино-Тренмора и потом «разочаровалась в нем», тогда как Лелия ясно говорит, что любила тогда своего мужа, Эрмолао, который ничуть не похож на Тренмора по своим душевным чертам и качествам. Наоборот, Тренмор и для Лелии, и для Жорж Санд является незыблемым идеалом. «Я подвигаюсь к идеалу Тренмора» – пишет Жорж Санд Сент-Бёву все в том же июльском письме, о котором не раз упоминали, и о котором будем еще говорить ниже, – и под этим «идеалом Тренмора», несомненно, следует подразумевать «самоотверженное и полное отречение от собственной личности, служение человечеству». Тот, которого в юности любила Лелия, вовсе на это не похож. С другой стороны, Тренмор является именно не бывшим любовником, а лишь тем идеальным другом, разделяющим все понятия, вкусы и стремления своего alter ego, тем воплощением в другом лице всех основных свойств души и олицетворенным «пониманием» ее, которого и Жорж Санд, и Лелия тщетно искали в любимых людях, и в них не находили и не нашли. Лелия нашла это понимание в Тренморе, Жорж Санд – в Роллина.

250

Одно в 1839 г., для второго издания романа, переделанного в 1836 г. и совершенно отличного от вышедшего в 1833 г. первого издания. Другое – в 1854 г. для полного собрания сочинений, иллюстрированного Морисом Санд и Тони Жоанно и вышедшего между 1851-1856 годами у Гетцеля и Леви.

251

Та же мысль в наши дни высказывается с удивительной силой в «На воде» Мопассана.

252

Оно вышло в двух томах in 8° в 1833 г. и помечено: H. Dupuy éditeur et Tenré libraire.

253

Со времени написания этой главы это стихотворение полностью перепечатано виконтом де Спульберк все в той же Véritable Histoire de «Elle et Lui», стр. 247-249. До появления этой книги те из знатоков и искателей, у которых нет на руках первого издания «Лелии», знали его лишь благодаря заметке в «Intermédiaire des chercheurs et des curieux», том VIII, 286.

254

См. ниже, стр. 328.

255

См. выше стр. 225.

256

Напечатана была в Le Siècle, 18, 19 и 20 июля 1851 г.. Вошла в полное собрание сочинений Жорж Санд, изд. Леви, в том «Autour de la table».

257

См. стр.281-283.

258

« История», т.4, стр.275-285.

259

О нем говорится, между прочим, и в «Réfractaires» Жюля Валлеса («Les Réfractaires, scènes de moeurs parisiennes», par Jules Vallès, Paris. 1866). И посвященные ему страницы Валлеса лишь отчасти справедливы и исторически точны. См. также статью «Le critique maudit» par Ad. Racot в «Le Livre» t. 7. 1885 г.

260

Эта статья вышла в полное собрание сочинений Жорж Санд, изд. Леви, в том «Souvenirs de 1848».

261

См. «История моей жизни», 4 том, 4-ая часть, XV глава, и 5-ая часть, I глава.

262

Не вдаваясь в подробности, мы укажешь лишь, что из напечатанных – 1) в Portraits contemporains, 2) в Revue de Paris, 3) в томике Леви и 4) в книге де Спульберка – писем Жорж Санд к Сент-Бёву и Сент-Бёва к ней видно, что «Лелия» составляла постоянный предмет их разговоров и советов.

263

Вот что писал Сент-Бёв 18 мая 1833 года еще до выхода в свет «Лелии» (впоследствии это вошло в его «Portraits Contemporains», т. I, стр. 128). Рассказывая, что «Оберманн», как и его автор, не имели славы, не блистали, не испытали и сильной или кричащей несправедливости, но переносили долго тяжелое, упорное, молчаливое равнодушие, и в то же время отразились там и сям, в избранных душах, каким-то скрытым медленным, болезненным влиянием, и, приведя в пример имена Балланша, Нодье, Делатуша, Раббе, – Сент-Бёв затем прибавляет: «Совсем недавно, на страницах одного еще неизданного романа, пробежать который мне позволило дрогоцениое для меня расположение, на страницах «Лелии», – идеальное имя, которое вскоре будет известным типом – мне привелось прочесть следующую фразу, которая заставила меня вздрогнуть от радости: «Стенио, Стенио, возьми свою арфу, и спой мне строфы Фауста, или открой уста и перескажи мне страдания «Оберманна», волнения Сен-Прё. Посмотрим, понимаешь ли ты еще страдания, о поэт! Посмотрим, о юноша, веришь ли ты еще в любовь!»... – Как! – сказал я себе, – «Оберманн» близко знаком здесь, он так же близок, как Сен-Прё, он коснулся руки Лелии?!»... и т.-д. (Статья Сент-Бёва о Лелии появилась 29 сентября 1833 г.).

А Планш, тотчас вслед за выходом в свет «Индианы» и «Валентины» написавший о них почти восторженные статьи (так, например, он говорил, что предпочитает в смысле поэзии «Индиану» и «Валентину» – «Коринне» и «Дельфине», ибо «оба романа M-me де Сталь слишком часто походят на университетские лекции или на остроумную салонную импровизацию»), по поводу «Лелии» писал: «Лелия» – это не занимательный рассказ о каком-нибудь происшествии и не драматическое развитие страсти, это размышление нашего века над самим собой, это жалоба общества, находящегося в агонии, которое, отрекшись от Бога и истины, покинув церкви и школы, теперь принялось за свою душу и говорит ей, что ее грезы безумны»... Поэтому Планш находит, что и к роману, и к его действующим лицам следует относиться не с обыденной точки зрения и не разбирать их, как лица из действительной жизни, а лишь с точки зрения согласования и проведения в них таких философских положений, какие они собою символизируют.

264

Таковы, например, героини романов графини Ган-Ган, героиня первого романа Макса Вальдау «Nach der Natur» – Мария, а особенно такова «Валли сомневающаяся» (Wally, die Zweiflerin) Гуцкова, который словно самим названием хотел показать, чья дочь его героиня. Мы не пишем здесь истории всеобщей литературы и потому не можем себе позволить подробно разбирать эти произведения, а считаем лишь нужным указать на них.

265

Так, например, некто аббат де ла Трейш – один из «церковных романтиков», т.е. писателей, боровшихся с материалистической философией прошлого века, написавший «Этюды об идеях и их примирении в лоне католицизма» – где трактовал и о спиритуализме, и о спиритизме, и о магнетизме, и о сверхъестественных явлениях, и о Пресвятой Деве, – этот «набожный муж ничуть не потеснился цитировать «Лелию», как авторитет, и предвещать женщинам освобождение из-под ига житейских обязанностей»... (Julian Schmidt «Geschichte der franz. Litteratur»).

266

«Жаклина Паскаль, – говорит Юлиан Шмидт, разбирая этюд Кузена о ней, – была, несомненно, интересной женщиной и связана с делом развития янсенизма, в котором благочестивые дамы играли большую роль. Времена изменились, эмансипацию ищут на ином пути, но сущность дела осталась та же. Тогда прекрасные души выделялись из обыденного мира пылкостью своей веры, в наши дни Жаклина сделалась бы Лелией»...

267

См. ниже, стр. 400-401.

268

№№ 15 июля и 1 декабря 1836 года.

269

Рассуждения Лелии в этой главе о том, как часто брак является узаконенным развратом, губящим телесно и нравственно молодых девушек, чрезвычайно напоминает идеи «Крейцеровой сонаты».

270

Вышла в марте 1833 г. в сборнике «Salmigondis».

271

См. письмо к Сент-Бёву от апреля 1835 г.

272

Она была перепечатана в качестве Предисловия к 3-му изданию «Оберманна» и вошла в Полное Собрание Сочинений Жорж Санд, том «Questions d’art et de littérature». См. также примечания к изданию Portraits Contemporains Сент-Бёва 1855 г.

273

Мы совершенно в этом согласны с Eugène Delacroix (См. «Journal intime de Eug. Delacroix», том I, стр. 207).

274

Эта глава, как и следующая, появилась впервые в печати под заглавием «История, а не Легенда» в Сев. Вест. (Ноябрь, Декабрь 1895 г.), и хотя с тех пор на страницах иностранных журналов и газет появился целый ряд необнародованных до той поры документов и писем и целый ряд различных исследований, не говоря уже о полемических статьях, написанных сторонниками и Жорж Санд и Мюссе, тем не менее, мы можем перепечатать здесь эту главу без изменений ввиду того, что при написании ее пользовались большинством из тех источников, которые потом были обнародованы, и, таким образом, мы могли определенно выказаться об истории Санд-Мюссе гораздо ранее наших иностранных собратьев – гг. де Спульберка, Мориса Клуара, Кабанеса, Рошблава, Мариетона и др. Но русские читатели не сделали нам чести заметить новизну обнародованных нами фактов и документов и того, что мы старались опровергнуть легенду задолго до того времени, когда г. Рошблав повторил этот эпитет в заголовке своей статьи. Поэтому, вновь печатая теперь эти главы, мы лишь сокращаем те места нашей статьи, которые являлись бы повторением сказанного в предыдущих главах нашего труда, а также указываем в примечаниях на те источники, которые из неизданных обратились в изданные. Читатель легко увидит, насколько наши мнения, высказанные в 1895 году, теперь сделались истинами общеизвестными в читающем мире.

275

Почти теми же словами Мопассан выражает эту свою задушевнейшую мысль и на последних страницах «Монт-Ориоль».

276

Один из биографов Мюссе, Линдау, в заключительных строках своего рассказа о романе между Мюссе и Жорж Санд чрезвычайно характерно в этом смысле высказывается: «Два избранные духа стояли, как враждующие стороны, друг против друга. Приговор, каков бы он ни был, должен был больно поразить или одного, или другого».

277

«История моей жизни». Том IV, стр. 224.

278

Мы говорим здесь о «Лелии» второй редакции, т.е. о романе в том виде, как он напечатан в 1839 г. Сы. выше, стр. 303-309, 313-314, и ниже стр. 328 и главу XI.

279

Ed. Grenier. «Souvenirs littéraires». Revue Bleue, № du 15 octobre 1892.

280

Письмо BUK. деСпульберка в «Intermédiaire des Chercheurs et des Curieux» 20 ноября 1892 г., в статье дра Кабанеса, перепечатанное затем в приложены к «Indépendance Belge», от 8 декабря 1892 г.

281

«Les Lundis d'un Chercheur» par le vic-te de Spoelberch de Lovenjoul. «Lettres inédites de G. Sand». Paris 1894. Calmann Lévy.

282

См. ниже, стр. 388.

283

Письма к Сент-Бёву от 20 января и 6 февраля 1861 г. Напечатаны в книге г. де Спульберка «Véritable Histoire de Elle et Lui» и в томике «Писем Ж. Санд к Мюссе и Сент-Бёву», изданном Леви с предисловием г. Рошблава.

284

Далее мы говорили в этом месте нашей статьи: «Должны прибавить, что все наведенные нами у ее родных и друзей справки и проверка документов, хранящихся в разных архивах, вполне подтвердили это непременное желание Жорж Санд». С тех пор и все желающие могли в этом убедиться из обнародованной г. Эмилем Окант письма Ж. Санд к нему, служащего как бы предисловием к ее письмам к Мюссе, ею самой приведенных в порядок и теперь обнародованным г. Окантом (в Revue de Paris, 1896 г.).

285

Полина Виардо передавала одному близкому нам лицу, что у Мюссе был «очень противный взгляд, манера глядеть на женщин, особенно потому, что у него были красные веки без ресниц и бровей. Он часто смотрел в упор так, что это граничило с наглостью и цинизмом». Очень интересно сопоставить эти слова с описанием наружности поэта Стенио в «Лелии»: «Ses yeux, dépourvus de cils, n'avaient plus cette lenteur voilée qui sied si bien à la jeunesse. Sou regard vous arrivait droit au visage, brusque, tixe et presque arrogant». (Lélia. 5-me partie Ch. XLVII). Мы указывали уже выше на это сходство в описаниях наружности Мюссе, сделанном г-жей Виардо, и наружности Стенио, сделанном автором Лелии.

286

Брат-биограф говорит: «То прилежный, то праздный, он работал с невероятным рвением, если только ничто его не отвлекало, ибо, едва окончив или прервав работу, поэт становился денди. Его друзья, более богатые, чем он, слишком часто увлекали его от книг. К тому же, он не скрывал своих аристократических вкусов. Все места увеселений, отмеченные модой, имели для него непреоборимую притягательную силу. Это была Опера, где он был абонирован, бульвар de Gand (теперешний Итальянский), Café de Paris, где собирались люди очень изящные, но между которыми не было иной связи, кроме привычки. Велась большая игра, устраивались parties de plaisir, продолжавшиеся бесконечно, держались безумные пари, условия которых надлежало выполнять, хотя бы пришлось сломить себе шею. Девизом у этих сборшц было: «Pas de quartier» («Без пощады»). Однажды вечером узнали, что один из завсегдатаев этой компании более не появится. Разнесся слух, что он поклялся застрелиться в тот день, когда истратит свой последний червонец, и что когда этот миг настал – он сдержал слово с хладнокровием и мужеством, достойными лучшего дела. Этот мрачный эпизод не был чужд созданию «Ролла». Чтобы свободно вращаться на такой опасной почве, не достаточно было быть одетым во фрак последней моды, надо было иметь и хорошо набитый карман; и когда этого багажа у него не хватало, молодой денди, к счастью, был настолько рассудителен, что возвращался к работе». («Notice biographique sur Alfred de-Musset» par Paul de-Musset).

На стр. 216, 17, 18, 19, 221, 239 «Biographie» мы находим указания несколько иные и показывающие, что Альфред де Мюссе не очень беспокоился о своих долгах и уплате их, и что даже деньги, взятые вперед у издателя, не могли заставить его работать. С другой стороны, M-me де Жанзе рассказывает в своей книжке «Études et récits sur Alfred de-Musset», что когда y Альфреда было слишком мало денег, то он завтракал или обедал в каком-нибудь плохом ресторанчике, но затем с зубочисткой в руке отправлялся на бульвар, имея вид человека, возвращающегося с роскошного обеда. Эта курьезная черта очень характерна для того кружка, в котором вращался Мюссе.

287

Paul Lindau: «Alfred de-Musset».

288

См. примечание на стр. 18 «Биографической заметки» Поля де Мюссе.

289

Эти слова находятся в отрывке из неизданного и неоконченного произведения Мюссе, приводимом, между прочим, и самим Полем де Мюссе на 241 стр. «Biographie».

290

Слова Альфреда де Мюссе о себе самом.

291

Paul de Musset. Biographie de Alfred de Musset, стр. 360.

292

Paul Lindau, стр. 63.

293

Weltschmerz.

294

«Oeuvres posthumes de Alfred de Musset», avec lettres inédites et une Notice biographique par son frère. (10 том Полного Собрания Соч. Мюссе, in 8°. 1866 г. Charpentier.) p. 271.

295

«Confessions of an English opium eater» by Thomas De Quincey.

296

Paul de Musset, «Biographie de Alfred de Musset», p. 340-341.

297

Там же, р. 366.

298

Там же, р. 93.

299

Выражение Мюссе.

300

С него существует отличная гравюра на стали Робинзона – и очень плохая литография Лассаля. Оригинал принадлежит дочери Жорж Санд, М-me Соланж Клезенже.

301

Maxime Ducamp. «Souvenirs littéraires», Revue des Deux Mondes, 1881.

302

Впервые появилось в «Portraits contemporains» Сент-Бёва. Приведено и у Арвед Барин – отрывок. Подлинное письмо (помеченное мартом 1833 г.) находится у Спульберка. Теперь это письмо вошло и в собрание писем Жорж Санд к Сент-Бёву, изданных у Леви.

303

Рассказ, часто повторяемый (в том числе и Брандесом, и разными русскими легковесными писателями) о том, что Бюлоз-де с преднамеренной практической целью познакомил Мюссе с Жорж Санд, предвидя заранее, какие блестящие произведения, выгодные для его журнала, родятся на свет от любви двух поэтов, – этот рассказ принадлежит к числу легенд, не нуждающихся даже в опровержении.

304

Jules Levallois, «Souvenirs littéraires». Revue Bleue, 19 janvier 1895. Сент-Бёв уверяет, что этот обед был у Lointier, и Мюссе на нем вовсе не было. См. «Portraits contemporains», t. I, p. 508.

305

«Biographie de Alfred de Musset», p. 119.

306

Заимствуем эти сведения из полной интересных документов статьи г. Мориса Клуара: «Alfred de Musset et George Sand. Notes et documents inédits» (Revue de Paris, 15 août 1896).

307

Арвед Барин, стр. 58. Эти письма напечатаны теперь в книге г. Мариетона.

308

«Portraits contemporains». Теперь это письмо напечатано целиком в Revue de Paris и томике Леви «Письма к Сент-Бёву».

309

Paul Lindau «Alfred de Musset».

310

В одном из неизданных писем к Букоарану (от 7 марта 1834 года) Жорж Санд просит этого поверенного всех ее важнейших тайн, во избежание каких-либо недоразумений с г. Дюдеваном, собиравшимся в Париж, унести из «комнаты Альфреда все мужские пожитки, которые там, может быть, валяются». В другом письме, от 6 апреля, просит дать ключи от ее квартиры Мюссе, чтобы он сам мог взять какие-то принадлежащие ему предметы, картины, книги и т. д. Квартира эта была общая осенью 1833 г.

311

Том «Questions d'art et de littérature».

312

Мы придаем веру только тому, что Поль де Мюссе говорит об этой эпохе в «Biographie», оставляя без внимания изображение этого же времени в «Lui et Elle», из которого многие биографы и критики старались почерпнуть живописные подробности тогдашней жизни Мюссе и Жорж Санд. Эти подробности изображены в этом романе очень колоритно и характеризуют очень ярко несколько отзывающийся богемой образ жизни двух поэтов. Но, тем не менее, это чистейшая беллетристика, а не история.

313

Впоследствии это письмо перепечатано в полном собрании сочинений Жорж Санд в томе «Sept cordes de la lyre» a также вошло в текст № III ее «Impressions et Souvenirs».

314

Роман написан и напечатан в 1837 году, a предисловие к нему – в 1853 г. для издания сочинений Жорж Санд, сделанного Гетцелем, с иллюстрациями Тони Жоано и Мориса Санда.

315

Это письмо, напечатанное в «Temps», вошло в том «Impressions et Souvenirs» полного собрания сочинений и помечено в нем № XX.

316

Письмо это от 25 мая 1836 г. напечатано в «Корреспонденции» Жорж Санд с пропусками именно этих искренних и чрезвычайно важных в биографическом отношении строк. Оно приведено нами ниже (см. стр. 389-390).

317

См. «Portraits contemporains». У Барин приведен лишь отрывок. Подлинник принадлежит г. де Спульберку. Теперь это письмо вошло в томик Леви «Письма к Сент-Бёву и Мюссе».

318

В письме к m-me Дюпен, помеченном «jeudi, décembre 1833» («Корреспонденция», том 1) она пишет: «Je pars ce soir», a в неизданном письме к мужу от «11 декабря, вторника», пишет, что едет «в четверг». Значит, она выехала из Парижа 13 декабря в четверг.

319

См. «Biographie de Alfred de Musset» par Paul de Musset.

320

«Корреспонденция», t. I, p. 256.

321

Впоследствии сестра его вышла замуж за Поля де Мюссе.

322

См. стр. 294.

323

См.: а) Неизданным письма к сыну, матери и Букоарану от 25,28 и 29 января 1834 г. b) «История моей жизни», т. IV, стр. 186-188. Она говорит, что со времени этой венецианской лихорадки она в течение всей своей жизни страдала сильнейшими мигренями.

324

Этот же факт рассказывается г. Плошю в его интересных статьях «Autour de Nohant» («Temps», 5, 6 и 7 сентября 1891 г.), которые скоро выйдут отдельным изданием.

325

Это, разумеется, ошибка, которую г. Плошю отчасти повторяет и в «Temps», называя «Андре» и «Теверино». «Теверино» вышел целыми 11 годами позже, в 1845 году, а «Маркиза» – годом раньше, в 1832 году. Из неизданных писем Жорж Санд к Букоарану видно, что в Венеции она докончила и написала сдедующее: «Личный секретарь» (о нем она пишет 28 января); затем 7 марта упоминает об «Андре», о том, что «Жак» обещан Бюлозу к маю, и о «Леоне Леони». Наконец, в Венеции же написаны «Маттэа» и первые «Письма Путешественника».

326

Уже из письма от 28 января видно, что она страшно много работает. 4 февраля она пишет: «je m'échine pour le satisfaire» (т.е. его – Бюлоза), «je crève de travail»...

327

Неизданные.

328

Максим Дюкан в своих интереснейших «Литературных Воспоминаниях» приводит, между прочим, один свой разговор с Жорж Санд, в 1868 г. Она сказала, что хотела бы иметь хоть 3000 в год, и на удивление Дюкана, что не имеет их, ответила: «Я заработала много, много денег; я их истратила. Если бы я заработала еще больше, я их точно также истратила бы». У нее мелькнула мужественная улыбка, в которой смешивались гордость от проявленной власти, от сознания признанного превосходства с выражением презрения, причину которого не трудно понять; она прибавила: «Я ни о чем не сожалею»...

329

Correspondance de George Sand, tome I, p. 262.

330

Отрывок из этого письма приведен с некоторыми урезками у Арвед Барин.

331

О болезни Мюссе много и многие говорили в печати, но никто не решался назвать ее своим именем, начиная с доктора, вежливо называвшего ее тифозной лихорадкой. Это была настоящая белая горячка, явившаяся результатом отчаянного образа жизни Мюссе.

332

Он скончался, когда наш труд был уже окончен, весной нынешнего, 1898 г. – больше 90 лет от роду.

333

Эта статья с письмом Паджелло была напечатана в очень неточном переводе и с большими искажениями против оригинала в «Фигаро» 1881 г.

334

Правда, г-жа Луиджия Кодемо привела в своей книге, без указания источника, часть дневника Паджелло, который теперь перепечатан почти полностью в книге г. Мариетона. Правда, что в 1881 г. г. Cambiano передал г. Barbiera со слов Паджелло кое-какие подробности, относящиеся к Жорж Санд. Тем не менее, сам доктор Паджелло ничего не дал для печати. В 1896 г. доктор Кабанес получил от сына Паджелло и напечатал одно из ее писем, «Объяснение в любви Жорж Санд», и поместил, кроме того, на страницах печати свое интервью с Паджелло, причем выяснилось много подробностей относительно парижской жизни Паджелло и его разлуки с Жорж Санд. Эти статьи чрезвычайно возмутили французских друзей Жорж Санд, и по адресу Паджелло было напечатано много нелестного и несправедливо жестокого. Нам кажется, что тут сыграл роль и национальный антагонизм, и что, оставаясь строго правдивым и ничуть не нанося никакого ущерба имени Жорж Санд, всякий беспристрастный человек может отдать справедливость и образу действий Паджелло. Очень жаль, что Паджелло не остался верен своему решению и позволил сыну переписать и отдать в руки доктора Кабанеса «Объяснение Жорж Санд». Но, с другой стороны, нельзя требовать от живого человека, a тем более от сына этого живого человека, чтобы он равнодушно относился к небылицам, рассказываемым и о некогда любимой женщине, и о нем самом, и не ответил бы просто правдой на прямо обращенный к нему вопрос. Тем более, что этим ответом он ничем не повредил памяти великой писательницы, а само письмо – «Обяснение» – одна из прелестнейших страниц, вышедших из-под пера Жорж Санд, и потому все друзья ее должны радоваться обнародованию ее. А главное – почему, защищая память Жорж Санд от лживых обвинений, надо непременно если не Мюссе, то Паджелло обвинять? Еще и еще раз повторяем, что пора оставить эту прокурорскую манеру в вопросе психологическом.

335

С этой целью Жорж Санд и написала Сент-Бёву те письма 20 января и 6 февраля 1861г., о которых мы уже упоминали, и на которых нам еще придется подробно остановиться. В письме 6 февраля Жорж Санд категорически опровергает взводимое на нее обвинение, что она будто «завязала новые любовные отношения на глазах умирающего». Теперь письма к Мюссе напечатаны г. Окантом, точно так же, как обнародованы и оба письма к Сент-Бёву, сначала в книге де Спульберка, потом и в томике Леви.

336

Г. Морис Клуар, хотя и являющийся сторонником Мюссе, тем не менее, проявил большое беспристрастие, и высказывает на этот счет мнение очень определенное и вполне сходное с нашим. Он говорит: «Mais c'est Paul de Musset et non Alfred qui a écrit cela et pas une ligne d'Alfred ne fait allusion à ce fait; il reproche bien des choses à sa maîtresse, mais jamais cela. Il ne nous paraît guère possible d'admettre que George Sand, épuisée par les veilles, malade elle-même, se soit donnée à un autre homme sous les yeux de celui qu'elle soignait avec un dévouement sans bornes. Toute sa vie elle a protesté là contre; elle s'est défendue, non pas d'avoir été la maîtresse de Pagello, mais de l'être devenue dans les circonstances que voilà. Je parle du fait matériel et non de la „déclaration", adressée par elle à Pagello et signalée récemment par le d-r Cabanès»... Г. Мариетон приводит в своей книге пресловутую «страницу диктовки» – но ведь она писана Полем де Мюссе!

337

Lettera del d-r Pietro Pagell al signor prof. Ercole Moreni à Portofeirajo, 16 nov. 1877.

338

B «Истории моей жизни» (t. IV, p. 187) Жорж Санд говорит, что именно в Венеции она начала впервые страдать сильными мигренями, которые остались у нее уже на всю жизнь.

339

Lettera del d-r Garibaldi-Locatelli al signore prof. Ercole Moreni 17 nov. 1887. В этом письме находятся чрезвычайно интересные и симпатичные подробности о личности доктора Паджелло, рисующие его как честнейшего, серьезнейшего и чрезвычайно строго к себе относящогося человека. Между прочим, оказывается, что всего за два месяца этот неутомимый труженик и преданный науке человек, 80 лет от роду, делал операцию больному, во время которой поранил себе палец, что и явилось причиной паралича пальца.

340

Это был не д-р Ребиццо, как полагали, а д-р Сантини.

341

Это было в начале января.

342

Также в «La provincia di Belluno», Martedi, il 8 marzo 1881, № 20.

343

Это письмо, равно как и рассказ доктора Паджелло, напечатаны в lllustrazione Italiana 1 мая 1881, в статье Rafaello Barbiera «Una lettera inedita di Giorgio Sand». Г. Спульберк на стр. Cosmopolis, а потом и в своей книжке «Véritable Histoire» привел это письмо по-французски и поместил его точный итальянский текст, фотографически воспроизведенный для него наследниками г. Minoret. Мы его переводим с оригинала.

344

Мы уже указали на то, что доктор Паджелло, из деликатности и соблюдая врачебную тайну, не решается назвать белую горячку.

345

Corriere della Sera.

346

Все биографы Мюссе, даже брат, даже Линдау, даже виконтесса де Жанзэ единогласно утверждают, что Мюссе поправился только благодаря самоотверженному уходу Жорж Санд и искусству доктора. См. «Biographie», «Etude et récit sur A. de Musset», «Alfred de Musset», наконец, статью Мориса Клуара с письмами матери де Мюссе и письмами Жорж Санд к г. Таттэ.

347

«История моей жизни», IV t., p. 188.

348

Он уехал 29 марта 1834 – согласно пометке на паспорте.

349

Доктор Гарибальди говорит: «в юности он был белокурый, почти рыжий, очень здоровый, высокий, красивый. Теперь, больше восьмидесяти лет от роду, очень почтенный на вид, он все еще крепок, встает рано, гуляет, читает без очков, всегда весел, но уже много лет, что он совершенно оглох». По всему видно, что это была здоровая натура и физически и морально.

350

У Арвед Барин приведены частью ненапечатанные отрывки.

351

Неизданное. Со времени напечатания нами этой главы в «Северном Вестнике» г. Рошблав в своей статье Fin d'une Légende напечатал отрывок из этого письма, не напечатанный у Барин. Мы приводим это письмо почти целиком.

352

В письме к Букоарану – напечатанном и ненапечатанном – Жорж Санд говорила, что проводила его до Виченцы. В «Истории моей жизни» и в письмах Паджело говорится, что до Мэстры.

353

«История моей жизни». t. IV, p. 189.

354

Lettera del d-r Pagello al prof. Ercole Moreni: «Мы были в Бассано, в гроте Parolini близ Oliero, в Crespano и опять вернулись в Бассано»... В письме к Букоарану Жорж Санд говорит, что посетила берега Бренты. Из неизданного письма Авроры Дюдеван к мужу (от того же 6 апреля) видно, что это путешествие было совершено между 1 и 6 апреля.

355

«Позднее мы посетили острова Венецианского архипелага»... пишет Паджелло другу Морени.

356

Paul de Musset. Biographie de Alfred de Musset, стр. 125-126.

357

По словам дочери Паджелло, г-жи Антонини, она даже связала несколько пар носков для брата Паджелло, Роберто, который смеялся над ней, что она как-то не сумела приготовить артишоки. См. письмо г-жи Антонини в книге г. Мариетона «Une histoire d’amour», стр. 144.

358

Приведено у Арвед Барин и Мариетона.

359

Отметим одну трогательную подробность: Паджелло был слишком беден, чтобы покупать цветы Жорж Санд, но зная, как она их любит и как любит делать гербарии, он ежедневно вставал до зари, отправлялся за город, иногда доходил до предгорья и возвращался с целыми ворохами редких растений и чудных цветов. Эти цветы Жорж Санд очень долго хранила и сожгла их лишь много лет спустя, когда один ее воспитанник случайно нашел их в каком-то шкафу.

360

В неизданном письме Жорж Санд к г. Дюдевану из Милана от 30 июля говорится о том, как она посетила озера Garda, Iseo, Maggiore, перебралась через Симплон, побывала в Мартиньи, на Монблане, С. Бернаре, описывается миланский собор, музей, красота итальянской природы и даже земледелие в Ломбардии и пути сообщения, причем по поводу состояния дорог замечается, что муж прав, говоря «что абсолютные правительства в этом отношении лучше всего».

361

Письмо Ж. Санд к Ф. Роллина помечено «Париж, 15 августа 1834 г.» и начинается словами: «Я нашла твое славное апрельское письмо в Париже, вчера, вернувшись из Венеции, где провела весь год...» и т. д. Из писем к сыну видно, что она торопилась в Париж ко дню акта и раздачи наград в колледже, где был Морис, – а это должно было происходить 18 августа. В «Истории моей жизни» поэтому не совсем точны слова: «Я уехала из Венеции в конце августа». Это было в конце июля.

362

Оно было впервые напечатано г. Hédouin («Yorick») в «Homme Libre» от 14 апреля 1877 и перепечатано 28 апр. 1882 в «Figaro». Отрывки из него приводятся в воспоминаниях Гренье и в книге Барин. Оно оканчивается стихотворением, не вошедшим ни в одно издание сочинений Мюссе, точно так же, как и все 5 сонетов, посвященных Жорж Санд. Такова ненависть Поля Мюссе к великой писательнице: он предпочел лишить поклонников поэта этих прелестных стихов – лишь бы не помянуть имени Жорж Санд. Одно же стихотворение, напечатанное в томе «Poésies Nouvelles», он не соблаговолил озаглавить ради той же похвальной цели, ибо и оно относится к Жорж Санд. Это то, которое начинается словами «Se voir le plus possible»... и помещено без обозначения года.

363

В «Истории» (т IV, стр. 299-300) Жорж Санд объясняет свое тогдашнее настроение болезнью печени и вообще желает ослабить впечатление, производимое «Письмами Путешественника». Гораздо справедливее сказать, что если у Жорж Санд болезнь печени и была наследственной от матери и давно подготовлялась, то развилась она именно теперь, под влиянием горя.

364

Неизданное.

365

Неизданное.

366

Жорж Санд пыталась писать Мюссе, но не посылала этих бесконечных излияниии, или, вернее, этого дневника (который мы имели случай прочесть). Она переслала его Мюссе лишь после окончательного разрыва. Это необычайные по красоте языка, глубокой страстности и редкой искренности страницы. С них существует несколько копий в частных архивах.

367

Напечатано в книге г. де Спульберка.

368

Напечатано в статье г. Мориса Клуар в Revue de Paris 1896 г.

369

Со времени напечатания этой главы на стр. «Сев. Вест.» отрывок из него был напечатан в книге г. де Спульберка. Таким образом, русские читатели не заметили, что нами были еще в 1895 тоду впервые обнародованы эти 3 совершенно неизвестные до тех пор письма.

370

М-me Арвед Барин, гг. де Спульберк, Мариетон и Рошблав цитировали из него отрывки.

371

Тоже неизданное. Арвед Барин, приводя отрывки этого письма, пометила его 14-м марта.

372

Заметим мимоходом, что когда Жорж Санд оставалась в Венеции, а Мюссе был в Париже, то он устраивал вместе с Букоараном все ее денежные дела и рассчеты с Бюлозом. Об этом свидетельствуют неизданные письма Жорж Санд от 9 мая, 20 и 27 июня 1834 г.

373

Поль де Мюссе, который, как известно, во что бы то ни стало впоследствии хотел умалить и роль Жорж Санд в жизни брата, и его любовь к ней, пытался опровергнуть подлинность этого письма, но не мог. Эти строки мы заимствуем из того письма Мюссе, о котором говорили выше, оно было напечатано Йориком (г. Гедуэн в «Homme libre» 1877 г.).

374

M-me Арвед Барин очень мило замечает, что с «этого моментa истории этой любви нас начинает преследовать как бы маленький запах типографских чернил – это всегдашняя дань любви между поэтами»... Это очень меткое и верное замечание.

375

«Mémoires épisodiques d'un vieux chansonnier saint-simonien par Vinçard ainé» (Paris. Dentu et Grassart. 1878). Но г. Венсар ошибается, ибо это, вероятно, было либо в январе 1837, либо осенью 1836, когда Жорж Санд вернулась в Париж. См. ниже главу 11-ую.

376

Разумеется, ни Поль Мюссе, ни другие враждебные Жорж Санд биографы ни словом не упоминают об этих дружеских свиданиях. Арвед Барин и в этом составляет блестящее исключение.

377

Вместе с Линдау мы не придаем ни малейщей веры тому, что неизвестный автор рассказывает о Мюссе и Жорж Санд в газетке «Daheim» (№ 26, март, 1865 г.). Равным образом нельзя придавать никакого значения легковесным биографиям Миркура и Кертбени. Это все болтовня с чужих слов.

378

Поль де Мюссе полагает, что он дал их М-me Жобер с целью «противостоять просьбам Жорж Санд» вернуть ей дневник. Но это утверждение рушится тем, что дневник был на другой же день передан г. Папэ самим Мюссе.

379

См. письмо Жорж Санд к Сент-Бёву 1861 г.

380

См. в Biographie de Alfred de Musset par Paul de Musset примечание на стр. 123.

381

Intermédiaire des Chercheurs et Curieux. 20 ноября 1892 г. Письмо г. Мориса Клуара к д-ру Кабанесу. Вся история этой переписки очень тонко и остроумно изложена также и вик. де Спульберк в его книге «Veritable Histoire», где она сопровождается массой неизданных и редких писем и документов.

382

К сожалению, эта книжка чрезвычайно распространена в публике, и часто люди, не прочитавшие ни одного письма Мюссе или Жорж Санд и не знакомые ни с одной серьезной биографией, тем не менее, прочли «Lui el Elle» и полагают, что знают «факты» из «истории» Жорж Санд и Мюссе. Смеем уверить их, что они знают лишь «легенду».

383

Все, кто знает истинные отношения между братьями Мюссе, причину их вражды и т. д. – слишком хорошо знают и знали вместе с Жорж Санд, что роль преданного друга и рыцарского защитника, принятая на себя Полем после смерти Альфреда, – а отсюда якобы защита его памяти против Жорж Санд, – увы, обясняется очень прозаически.

384

Слова самого Мюссе из письма его 1834 года, если помнит читатель.

385

По-видимому, в это же время она позволила дочери M-me Дорваль, M-me Люге, списать несколько писем Мюссе. Это, кажется, во-первых, те письма, которые приводит Гренье, и, во вторых, то самое письмо, которое было в 1877 г. напечатано в «Homme Libre». Оно не раз упоминалось выше.

386

Сначала третьим душеприказчиком был назначен г. Луи Мальяр, автор «Путешествия на Остров Соединения», которому Жорж Санд некогда посвятила отдельную статью, но за его смертью – Дюма избрал г. Парфэ. Ныне из всех душеприказчиков остался в живых лишь г. Окант.

387

Мы перечитали, смеем уверить, все, что за этот 1881 г. появилось во французской печати по этому поводу. Это невероятные кипы газет – один список названий статей займет немало места в библиографии всего написанного о Жорж Санд.

388

Поль де Мюссе впервые напечатал это стихотворение в Revue des deux Mondes 1878 г. (1 Nov.), присоединив к нему несколько обяснительных строк и приведя страничку «Индианы» с исправлениями Мюссе. Но он ошибочно отнес написание самого стихотворения к 1836 г., тогда как оно написано, как мы видели, в 1833 г. См. выше, стр. 342.

389

Она найдена в бумагах г-жи Дорваль.

390

Оба эти сонета были найдены в бумагах де Виньи и напечатаны Луи Ратисбоном в «Revue Moderne» 1865 г.

391

См. Intermédiaire des Chercheurs et des Curieux. 1891.

392

George est dans sa chambrette

Entre deux pots de fleurs,

Fumant sa cigarette

Les yeux baignés de pleurs, etc.

«Alfred de Musset et George Sand» par M-r Maurice Cluard (Revue de Paris, 15 août 1896). Г. Мариетон привел в своей книге и недостающие у г. Клуара заключительные 3 куплета, где упоминаются Геру, Папэ и кухарка Жорж Санд, Адель Лакутю.

393

Даже г. Мариетон в этом случае находит нужным опровергнуть Поля де Мюссе и высказывает мнение, тождественное с нашим.

394

Когда эта глава нашей книги уже была написана, мы имели случай говорить об этом с г. де Спульберком и, к удовольствию своему, узнали, что у него на руках имеются доказательства, подтверждающие, что это действительно так, т. е. что речь идет тут о Мюссе. См. «Письма Путешественника», стр. 142-143. Изд. Michel Levy. С тех пор, г. де Спульберк привел в своей статье в Cosmopolis и в книге «Véritable Histoire», чрезвычайно интересные сведения и факты о том, как Жорж Санд действительно много работала с Мюссе и за Мюссе и, например, окончила за него «Faire sans dire» для сборника Dodécaton, пьесу, не вошедшую при жизни поэта ни в один из сборников его сочинений – что и понятно.

395

При больших достоинствах его исследование страдает и некоторыми неточностями. Так, не говоря уже об упомянутом выше анекдоте о причинах, побудивших Бюлоза познакомить Мюссе с Жорж Санд, или о том, что при отъезде в Италию Мюссе было 22 года, а ей 28 лет (тогда как ему было 23, а ей 29), но далее Брандес делает уже гораздо более важные ошибки и неточности. Так, например, он говорит, что «в бездну, внезапно раскрывшуюся между ними, она низвергла свою незрелость, свои тирады, свое безвкусие, свое мужское одеяние. С этой поры она цельная женщина, цельная натура. В эту же глубину он погрузил свой шутовской костюм, свою вызывающую дерзость, свое удивление к «Ролла», свое отроческое упорство, и с той поры стал настоящим мужчиной, цельным духом». – Увы, это лишь красивые фразы со стороны Брандеса.

1) «Свое мужское одеяние» Жорж Санд носила еще в 1836 г. в Швейцарии, не говоря о зиме и весне 1835 г. в Париже. А цельной натурой была всегда, с самого рождения.

2) Неизвестно, где больше безвкусия – в «Лелии» или в «Графине Рудольштадт», в «Sept Cordes de la Lyre» или в «Товарище круговых поездок».

3) Мюссе нисколько не стал более «настоящим мужчиной» и навсегда остался нецельным духом

4) Далее, конечно, не верны и слова Брандеса, что «Жорж Санд его обманула». Мюссе всегда утверждал, что она «никогда его не обманула», и что она «всегда правдива».

5) Неверно, что он, «до встречи с Жорж Санд был ребенок, ничего не испытавший, кроме нескольких любовных приключений». То-то и есть, что «нескольких», да еще каких!

Общие же мысли Брандеса очень верны, a исследование его тонко и изящно.

396

Г. Рошблав приводит в своей статье «Fin d'une Légende» ряд выписок из писем Мюссе (главным образом заимствуя их у г. Мариетона, а отчасти пользуясь и неизданными документами), причем наглядно показывает, что Жорж Санд имела такое облагораживающее и возвышающее влияние не только на литературную, но и на нравственную личность Мюссе. К сожалению, это влияние было слишком кратковременным и не сыграло достаточной роли в жизни этого несчастного человека и рано замолкшего поэта.

397

Вот как об этом выражается Линдау: «В последних двух частях романа Мюссе развивает ту же мысль, которую уже высказывал в более ранних произведениях: кто раз предался пороку, тот от него не отделается, он вечно будет в его власти. Порок исторгнет его из счастья, будет мучить его сомнениями, доведет его до несправедливости, сделает его несчастным».

«Итак, Октав не в состоянии оценить женщину, которая его любит. Без всякого повода им овладевает постыдное недоверие. Он мучает бедную Бригитту, он даже грубо и жестоко обращается с ней. Он начинает ревновать вдову к ее прошлому, он доходит даже до того, что упрекает ее в том, что она ему отдалась, и выводит отсюда жалостное заключение: отчего бы ей не отдаться и другому? Все это изображено с ужасным реализмом, с не знающей границ правдивостью. Все это написано с натуры. Оскорбительные чувства Октава – Мюссе испытал их. По временам кажется, что читаешь главы из «Она и Он»...

398

Г. Мариетон приводит отрывок из письма Мюссе, из которого видно, как восхищался этими «Письмами» тот самый, кому они были посвящены, как беспокоился и волновался, видя в этих задушевных строчках глубокую тоску и отчаяние Жорж Санд, и как гордился тем, что эти страницы относились к нему. Жорж Санд, как известно, через него пересылала эти «Письма» Бюлозу.

399

«Оn ne badine pas avec l'amour» par Alfred de Musset. Г. де Спульберк отмечает тот интересный факт, что самая знаменитая фраза Пердикана – героя этой пьесы (фраза, часто цитируемая как profession de foi самого Мюссе в разных иностранных биографиях Мюссе, отметим мы со своей стороны) – целиком взята Мюссе из письма к нему Жорж Санд от 12 мая 1834 г., из Венеции «J'ai souffert longtemps, je me suis trompé quelquefois, mais j'ai aimé. C'est moi qui ai vécu, et non pas un être factice, créé par mon orgueil ou mon ennui»...

400

Неизданное письмо.

401

Этот прелестно написанный эпизод еще до выхода в свет романа появился в виде отдельного отрывка в издании «Dodécaton».

402

См. ниже, главу XIII.

403

Г, Скальковский в своей статье о Жорж Санд в книжке «Женщины Писательницы XIX столетия» (Спб., 1865) передает об этом факте как раз навыворот, утверждая, что маленький Морис был «слишком взволнован при чтении «Мозаистов», которые поэтому оказались неудобными для чтения ребенка»...

404

См. Correspondance. T. II, pp. 73-81. Каламатта по просьбе Жорж Санд прислал ей рисунки и описания костюмов эпохи Возрождения. Кроме того, Жорж Санд пишет: «...Прочтите в следующем № Revue «Мозаистов». Это мелочь, но я думала о вас, набрасывая характер Валерио. Я также думала о вашем братстве с Меркури. Одним словом, я полагаю, что эта безделка пробудит в вас некоторые из наших симпатий и святых иллюзий юности...».

405

Это пыталась сделать г-жа Луиза Курвоазье в отдельной книжке, посвященной этому произведению, которое она строго критикует с моральной точки зрения: «А George Sand». (Sur son roman intitulé l'Uscoque), par M-me Luise Curvoisier. Paris. Lemoine 1839. in 8°. 56 стр.

406

Позволяем себе привести несколько выдержек из тех глубоко прочувствованных и величаво-простых страниц Ренана, которые он посвятил Жорж Санд в своих «Feuilles détachées», и которые являются, по нашему мнению, наряду со статьей Достоевского и надгробной речью Виктора Гюго, лучшим из всего, что было написано о Жорж Санд. Тронутый тем, что последние страницы, написанные перед смертью великой писательницей, относились к нему, что он был «последним, кто заставил дрожать звучные струны этой души, которая была словно эоловой арфой нашего времени», Ренан говорит: «У нее был божественный дар все окрылять, обращать в художественное произведение идеи, которые для других оставались неразработанными и бесформенными… В ней был бесконечно-чувствительный инструмент. Впечатлительная ко всему оригинальному и правдивому, откликающаяся всем богатством своего внутреннего существа на все внешние впечатления, она все, что ее поражало, преобразовывала и воспроизводила в удивительных мелодиях. Она давала жизнь мечтаниям тех, кто лишь чувствовал, но не умел творить. Она была поэтом, который воплотил наши надежды, наши жалобы, наши ошибки, наши стоны. Этот удивительный дар все понимать и все выражать был источником ее доброты. Такая неспособность ненавидеть – черта великих душ. Они видят добро везде и любят добро во всем... Вся ее жизнь была одним страстным исканием тех форм, в каких нам дано созерцать бесконечное. Г-жа Санд прошла через все мечтания, все приветствовала, во все веровала хоть на миг. В практических своих суждениях она могла заблуждаться, но как художник она никогда не ошибалась. Ее произведения действительно эхо нашего века. Ее будут любить, когда его не станет, этого бедного XIX века, на который мы клевещем, но которому однажды много простится. Тогда воскреснет и Жорж Санд, и будет нашим истолкователем. Не было у нашего века раны, от которой бы ее сердце не обливалось кровью, не было болезни, которая не вызвала бы ее мелодических жалоб. Ее книги заключают в себе залог бессмертия, потому что навсегда останутся свидетелями того, чего мы желали, что чувствовали, о чем думали, из-за чего страдали»...

407

Г. Рошблав в своем чрезвычайно содержательном предисловии к изданным им для юношества «Избранным страницам Жорж Санд» (Paris. 1894) очень верно указывает, что Жорж Санд воплощала в своих художественных образах не столько идеи единичных лиц, сколько вообще идеи, носившиеся в воздухе тех лет, и прибавляет: «Говорилось о восприимчивости Жорж Санд, и справедливо. Способность уподоблять, преобразовывать была у нее поистине чудесной. Живо воспринимать и возвращать десятирицею было для нее как бы прирожденным делом. Но недостаточно обращали внимания на то, что она умела отстранять так же сильно, как и привлекать к себе. Ее ум, как сильный организм, отбрасывал сразу все то, что не мог обратить себе в пищу»...

408

«История», часть IV, стр. 267.

409

См. Alexis Martin: «Quelques dédicaces inconnues» («Le Livre moderne», т. 1,15) и его же «Etude sur les ex-dono et dédicaces autographes». Baur. 1877 in 8°.

410

См. его замечательное письмо к ней от 10 марта 1833 г., обнародованное в книге де Спульберка «Véritable Histoire». Это письмо интересно сравнить с приведенным нами в VII главе отзывом Сент-Бёва о «Лелии» от 18 мая того же года.

411

См. ее письма к нему от июля 1833 года.

412

См. стр. 290-291.

413

В это же время она то же самое писала на разные лады и своему другу Роллина в «Письмах Путешественника», особенно в том письме, где она приводит из своих юношеских тетрадей «характеристику справедливого» или «праведника» и горько оплакивает свою высокомерную веру в себя, приведшую ее к падениям и поражениям.

414

См. стр. 134, 291.

415

Почти теми же словами, как в этих и следующих строках, Жорж Санд говорит о своем намерении самоубийства, чтобы не портить жизни сына и дочери, и в IV «Письме Путешественника», в части, относящейся к Роллина.

416

Т.е. знаменитым сборником «The Way to Wealth», представляющим собрание главнейших статей из «Альманаха Франклина» и переведенным на французский язык под заглавием: «Almanach du bonhomme Richard» – самым популярным из всех писаний Веньямина Франклина, являющимся как бы сводом его моральных и практических положений и наставлений.

417

«Письма Путешественника» в собраниях сочинений Жорж Санд напечатаны с большими изменениями против своего первоначального текста и в совершенно измененном порядке. В Revue des deux Mondes они печатались по мере своего возникновения, и по ним можно гораздо лучше, чем по отдельному изданию, следить за личной жизнью и событиями жизни автора, или хотя бы его отношениями в каждую данную минуту к различным личностям. Вот их первоначальный порядок: № I-III – к Мюссе, № IV (теперь VI) – к Мишелю, № V (теперь VII) – к Листу, № VI (теперь IV) – к Неро, № VII (теперь X) – к Шарлю Дидье, № VIII (теперь XI) – к Мейерберу, № X (теперь IX) – к Роллина и Неро, и наконец, отдельное «Письмо к г. Низару» (теперь № XII), a «Lettre d'un Oncle» помечено теперь № V.

418

Louis Blanc, «Histoire des X ans», 1841-1844. 5 томов in 8°.

419

В этом письме, в первоначальном составлении которого участвовала и Жорж Санд, представители республиканской адвокатуры уговаривали обвиняемых отказаться от защиты и тем протестовать против нарушения закона во время судопроизводства по их делу.

420

«История т. II, глава VII, VIII и IX, стр. 315-374.

421

a)Напечатанные письма: 1830 г. – 31 июля, 7 сентября, 27 октября, 22 ноября, а также, и в особенности, письмо к госпоже Сент-Аньян, помеченное «конец сентября и начало октября» и напечатанное в Revue Encyclopédique, и b) письма Авроры к мужу от 1831 г., как неиздаиные, так и напечатанные уже в Cosmopolis и в книжке «Véritable Histoire» г. де Спульберка.

422

Adolphe Guéroult, политический деятель, журналист и экономист, р. 1810 г. в Radepont, умер в Vichy в 1872 г. Участвовал в Globe, Temps, Journal des Débats, République, Presse, основал Opinion nationale. Исполнял несколько раз дипломатические поручения в Испании, был консулом в Мексике, в Яссах, служил в Credit Mobilier, благодаря своим связям с учредителями этого общества, бывшими сен-симонистами. Сначала был противником Империи, а потом примирился с ней и являлся представителем так называемой démocratie césarienne.

423

Maxime du Camps. «Souvenirs littéraires». Deuxieme partie. Рассказывая о костюме сен-симонистов и особенно об ожерелье, которое носил Анфантен, и на котором висело полушарие с рельефными словами «Le Père», долженствовавшее обратиться в шар лишь в тот день, когда была бы найдена «La Mère» – вследствие чего даже на портрете Анфантен изображен стоящим перед двойным креслом и жестом руки указывающим на пустое место в знак того, что он ждет эту «мать», – Дюкан затем говорит: «Но кто же была эта ожидаемая Мать, эта женская Мессия, так страстно призываемая? Это должна была быть «свободная женщина». Не надо понимать «свободная» в худом смысле слова, это бы лишь значило впасть в заблуждение, которое нарочно поддерживалось шутниками. Смысл его достаточно странен сам по себе, чтобы нужно было, посредством ничем не оправдываемых объяснений, еще делать его неприличным. Свободной женщиной должна была быть та разумная и размышляющая женщина, которая, пораздумав над судьбой своих сестер, зная женские нужды, изучив женские способности, понять которые вполне мужчина никогда не был в состоянии, – могла бы высказаться от имени своего пола, без всяких утаек, так, чтобы предоставить непоколебимые данные для формулирования женских прав и обязанностей... Розыски свободной женщины, Матери, не были изобретением Анфантена; задолго до него, в то время, как Огюстен Тьерри был секратарем Сен-Симона, этот последний попытался отыскать это восьмое чудо света и вообразил, что нашел его в M-me де Сталь. Он написал ей, предлагая помочь ему дать человечеству нового спасителя, который провозгласит живое слово, от чего всяческое блаженство распространится на земле. M-me де Сталь улыбнулась и оставила приглашение без ответа. Когда Жорж Санд напечатала свои первые романы, которые походили на крик возмущения против всемогущества бороды, мир сен-симонистов взволновался, и все вообразили, что ожидаемая Девора явилась. Адольфу Геру было поручено попытаться завербовать в последовательницы «учения» ту Лелию, которая, казалось, готова была произнести женскую «Верую» и «Покаянную». Геру нашел плохо одетую женщину, добывающую себе средства своим талантом, но вовсе не помышляющую о том, чтобы сделаться жрицей новой веры. Произошло разочарование, a позднее это разочарование стало еще большим, когда Жорж Санд напечатала свои «Воспоминания». Анфантен ожидал их с беспокойством пловца, розыскивающего неведомые страны. Он рассчитывал на исповедь без всяких умолчаний, которая бы осветила женщину до самых тайников души ее. Он был разочарован..» (Revue des deux Mondes, 15 mai 1882, стр. 247).

424

См. ее письма к мужу от февраля 1831 г. (Cosmopolis, fevrier 1897).

425

См. Корреснонденцию, т. I, стр. 293, 296, 353.

426

Письмо это ошибочно помечено в «Корреспонденции» «мартом 1836 года», – оно относится именно ко времени первого знакомства Жорж Санд с Мишелем.

427

«История моей жизни», т. IV, стр. 319. Неизвестно почему г. Скабичевский переводит это место в своей статье так: «он только что прочитал «Лелию» и был очень раздражен (?!) этой книгой». Etre toqué значит сходить с ума, быть влюбленным, «втюриться», «носиться» с чем-нибудь.

428

В VII «Письме Путешественника», адресованном Листу, Жорж Санд юмористически изображает это происшествие: «Вспоминаете ли вы Эверара... и моего брата Эммануэля (Араго), который прятал меня в один из обширных карманов своего сюртука, чтобы пробраться в Палату пэров, и который, – вернувшись ко мне домой, ставил меня на фортепьяно, говоря вам: «Другой раз вы моего дорогого брата положите в бумажный фантик, чтобы мне не растрепать его прически»... («Письма Путешественника», стр. 228-230, изд. Леви).

429

«История моей жизни», т. IV, стр. 334.

430

Писатель Шарль Дидье родился в Женеве в 1805, умер в Париже в 1864. Был сотрудником Revue des deux Mondes, National, Monde Ламеннэ и т. д. Много путешествовал, исполнял в 1848 г. дипломатическое поручение в Польше. Из его сочинений наиболее известны его «Письма об Испании» и «Rome souterraine». Под конец жизни он ослеп.

431

В напечатанных в «Корреспонденции» письмах Жорж Санд выпущены почти везде строки, касающиеся Мишеля. Так, стр. 20 2 тома следует читать так (отмечаем курсивом выпущенных места): «Я теперь с моими детьми в дорогой Черной Долине. Мишель в тюрме в Бурже. Я видела M-me Лист накануне моего отезда из Парижа и поцеловала ее за ее сына и за себя. Я не видела никого другого из наших знакомых. Занятая уходом за старым республиканцем, больным более, чем когда-либо, я почти никогда не бывала у себя дома. Я раз видела Эммануэля, который поручил мне напомнить его вашему дружескому вниманию и с интересом расспрашивал меня о вас. Говорят, что наш кузен Гейне окаменел в созерцании у ног княгини Бельджойозо. Состен (де ла Рошфуко – друг Листа и Ж. Санд) умер, или узнал себя в части напечатанного письма, ибо я с тех пор его более не видала. Я здорова, я глупа как гусыня, или как Состен. Я сплю двенадцать часов»... и т. д. как напечатано. (Письмо от 18 августа 1836 г. к Францу Листу). В «Истории» Ж. Санд тоже рассказывает о том, как она в предыдущем году хлопотала и заботилась о Мишеле и его здоровье.

432

Намек на известные остроты и каррикатуры на Луи-Филиппа.

433

Ср. с вышеприведенным письмом к Плане. (Стр. 444).

434

«Marche au supplice» из той же «Symphnie fantastique – épisde de la vie d'un artiste».

435

См. выше о ее стихотворении по поводу этой пьесы.

436

Известный скрипач и не менее известный виолончелист.

437

Тут опять игра слов, ибо словом «maître» титулуют во Франции также и адвокатов.

438

В книге, изданной Ла Марой: «Briefe hervorragender Zeitgenossen an Franz Liszt» помещено 4 до тех пор неизвестных письма Жорж Санд к Листу. Первое из них помечено «Paris 9 Mai 1834». Между тем, в мае 1834 г. Жорж Санд была еще в Венеции. Следовательно, это письмо, вероятно, относится к маю 1833 г. Но тогда знакомство, как из него видно, еще не состоялось.

439

В «Augsburger Zeitung» Лаубе передал слова Гейне, который это утверждал. Впоследствии, когда Гейне писал свои «Письма из Парижа» (см. «Lutetia»), и когда он сам уже очень разошелся с Листом - он пишет: «An dieser prahlerischen Wanze hat Lélia nie Geschmack gefunden und sie tolerierte dieselbe nur manchmal in ihrer Nähe, weil sie gar zu zudringlich war».

440

Lina Hamann. «Franz Liszt als Künstler und Mensch». (Leipzig. Breitkopf & Haertel, 1880-1887).

441

Судьба ее была очень печальна, и еще печальнее была встреча этих двух существ, некогда полных надежд и любви, а теперь сломленных и разочарованных жизнью, когда они через 15 с лишним лет встретились вновь в 1844 г. Под впечатлением этой горестной и никому не нужной уже встречи Лист написал свой скорбный романс «Ich möchte hingehn, wie der Morgenstrahl».

442

Как известно, сен-симонисты так формулировали основные положения своего учения: задачей всякой реформы должно быть «физическое, нравственное и умственное улучшение класса наиболее многочисленного и бедного». Общество должно быть основано не на принципах неравенства и привилегий одних классов, сословий, или пола над другими, а на принципе всеобщего обязательного труда. В этом обществе аристократию будут составлять лишь те, которые трояким путем ведут человечество вперед – художники, ученые, техники; отсюда – «аристократия духа», отсюда же известное положение: «каждому по его способности, каждой способности – по ее делам». Упразднение собственности, наследственности, подчиненности женщин. Рабочие ассоциации с целью соединения усилий всех для общего блага. Наконец, признание законности физических наслаждений наравне с духовными и преклонение пред красотой, как и пред гением – ибо «и то, и другое божественного происхождения».

443

Лина Раманн, стр. 154.

444

Там же, стр. 155.

445

Там же, стр. 156.

446

Там же, стр. 157.

447

Таковы, например, глава XXVII (совершенно почти тождественная с тем, что Толстой написал в «Figaro» о военной службе), таковы главы XXXV, XXXVI, XXXVII. Вообще же эта книга, наделавшая некогда столько шума, – эта мрачная, временами чисто дантовская или пророческая импровизация, полная удивительных поэтических страниц, то парафраз на псалмы, то чисто революционных воззваний, – теперь уже сильно устарела и может привлекать внимание более всего своим стилем и силой вдохновения. Редкий любитель литературы не знает, например, знаменитой XIII главы, или XX, или XXXVI, – хотя вряд ли когда-либо они попадут в хрестоматии.

448

«Esquisse d'une Philosophie». Paris, Pagnerre, 1840, 4 тома.

449

Essai d'une Philosphie т. III, Seconde partie: «De l'Homme», livre VII: Industrie; livres VIII et IX: – l'Art, стр. 70.

450

Там же, стр. 477.

451

Там же, стр. 471.

452

Там же, стр. 472.

453

Там же, стр. 134.

454

Там же, стр. 348.

455

Там же, стр. 24.

456

Там же, стр. 272.

457

Это письмо Жорж Санд помещено в книге Ла Мары «Briefe hervorragender Zeitgenossen an Franz Liszt» и помечено «19 января 1835 г.».

458

Так Жорж Санд о ней говорит в одном письме 1837 г. к Каламатте.

459

Выражения Жорж Санд в «Письме Путешественника», посвященном Листу. Мы уже приводили выше это место из VII Письма – в нем Жорж Санд вспоминает обо всех тех, кто во время «апрельского процесса» посещал ее скромную квартирку на набережной Малакэ.

460

«Amitié romanesque. George Sand et M-me d'Agult» par S. Rochebeblave. Revue de Paris 15 Décembre 1894.

461

См. «Sämmtliche Werke von Franz Liszt», II Band. «Briefe eines Baccalaureus der Tonkunst», № I, an George Sand. S. 115. Эти письма первоначально были напечатаны по-французски в «Revue et Gazette Musicale de Paris» между 1835 и 1837 г. Три первых письма адресованы Жорж Санд и озаглавлены и помечены следующим образом:

№ I – «Lettre d'un Voyageur à Monsieur George Sand, Genève, 23 Novembre, – напечатан в № 49, 1835 г., стр. 397;

№ II – озаглавленный уже «Lettre d'un Bachelier es-Musique à un pète Voyageur», и помеченный январем 1835 г., вышел в № 7 1837 г. (4-me année, стр. 53).

Наконец, № III, просто озаглавленный «Lettre d' un Bachelier ès-Musique, напечатан в № 29 и помечен «Париж, 30 апреля 1837 г.» (стр. 239).

462

В «Истории моей жизни» Жорж Санд упоминает, что виделась этим летом с Ламеннэ, и что он звал ее к себе в Бретань, куда она, однако, не поехала.

463

«Lettres d'un Bachelier ès-Musique». См. выше.

464

Письмо это, судя по бумаге и некоторым другим данным, проверенным по письмам Жорж Санд и гр. д'Агу, написано в марте или апреле 1836 г.

465

Т.е. Sosthènes de la Rochefoucauld, предмет постоянных шуток и насмешек в переписке Листа и Жорж Санд.

466

Лист, разумеется, хотел написать «Much ado about nothing».

467

Вероятно, в том смысле, что в обеих книгах полезные и прекрасные отдельные мысли и страницы тонут в массе бесконечных разглагольствований и умствований, нагоняющих скуку на читателя.

468

Точки в оригинале.

469

Начало этого письма уже приведено нами на стр. 487.

470

По-французски выражение «отложить до 40 года» равносильно латинскому «ad calendas graecas», т.е. = отложить на Бог весть какое время.

471

М-me д'Агу жила в это время над Женевой, на Mont Salève.

472

На штемпеле: 33 июля 1836 г. Дижон. Адрес: Madame George Sand poste-restante, Indre, La Châtre.

473

Revue Illustrée. 11-ый том (1890-1891 г.). №№ 118-121 и 123.

474

Ср. с письмами ее к Жюлю Жанену от 15 февраля 1837, к Листу от 28 марта, к гр. д'Агу от 10 и 21 апреля этого же года («Корреспонденция», т. II). Особенно же с тем, что она говорит на стр. 49, 55, 62, 65.

475

Жорж Санд в эти годы очень часто упоминала о Тебальдео, юном ученике Рафаэля. Так, она этим именем часто называла «Пуцци» – Германа Когена, ученика Листа. По-видимому, и сам Лист находил свои отношения с Когеном очень похожими на отношения между Рафаэлем и Тебальдео.

476

См. «Lettres de femme» (Revue Illustrée. 1891. № 123).

477

Замечательио, что этот эпитет Жорж Санд дает и Мишелю (см. выше стр. 452), и Геру, точно также, как она совершенно одинаковым образом говорит Роллина (4 февраля 1836 г.) и Сципиону дю Рур (письмо от 20 декабря 1836 г., неизданное), что он с ней встретился поздно, как Монтен с Ла Боэси, и потому должен наверстать потерянное для дружбы время.

478

По крайней мере, так говорит вдова последнего из сен-симонистов M-me Boutet в одном частном письме. Венсар говорит, наоборот, что это было поручено Жюльену Галлэ. См. «Mémoires êpisodiques d’un vieux chansonnier saint-simonien», par Vinçard ainé, глава V, стр. 125-128.

479

Т.е. линейная мера в пол-локтя. Следует заметить, что сам Венсар был по профессии «изготовитель линейных мер», и когда он несколько позднее путешествовал по Франции, и в том числе был в Ногане у Жорж Санд, то он питался на средства, получаемые от продажи мер длины: мэтров, футов и т. д. См. «Mémoires êpisodiques d’un vieux chansonnier saint-simonien», глава XI, стр. 276-278.

480

Известный впоследствии публицист, Пьер Венсар, автор «Histoire du travail et des travailleurs» и «Ouvriers de Paris».

481

Очень интересные подробности об этом эпизоде мы нашли в статьях г. Карибера (Caribert = Pol Justus): «La dame bleue et George Sand» и «Les étrennes de Maurice Sand», напечатанных в газете «Paris» 20 декабря 1887 и 10 сентября 1889 г. Еще более интересны в этом отношении Воспоминания самого Венсара.

482

Illustration, t. III, № 69, стр. 266. Samedi 22 juin 1844: «Femmes de lettres françaises contemporaines» (Anonyme), «George Sand» (avec un potrait). Зато совершенно непонятно, каким образом г. Скабичевский именно после этого 1835 года усмотрел в писаниях Жорж Санд проявление «равнодушия к общественным вопросам, удаление в мир несбыточных фантазий вроде Спиридиона» и, так сказать, отступление от серьезных задач искусства. (К вопросу, насколько Спиридион может быть назван «несбыточной спиритической фантазией» или «лишь мистической сказкой», а не чем-нибудь гораздо более серьезным – мы вернемся ниже).

483

Письмо от 12 ноября 1835 г. к Ипполиту Шатирону.

484

Неиздан.

485

Мы приводили в VIII главе отрывки из ответа Жорж Санд на это письмо, когда рассказывали о ее экскурсии с Паджелло в Бассано, Паролино и т. д.

486

Alexis Pouradier Duteil – большой друг Казимира Дюдевана, но также и приятель Авроры, – был сначала адвокатом в Ла-Шатре, потом прокурором в Бурже, наконец, председателем апелляционного суда там же. С его женой, Агастой, Аврора также была большой приятельннцей, а также с сестрой ее, Фелиси Моллье.

487

а) «Corresp. de G. Sand», том I, письмо к графине д'Агу 1 ноября 1835 года.

b)Revue Encyclp. «Lettre à Félicie St.-Agnan. 1835».

c) Неизданные письма: к Плане от 20 октября, к Ипполиту от 4 ноября, к Букоарану от 17 ноября, к Мишелю де Бурж от конца октября 1835 года.

d) Отчеты о заседаниях шатрского и шерского суда в газете «Le Droit», 1836 г., №№ 168, 240, 242.

e) «История моей жизни», IV, стр. 377-385.

488

Из переписки Жорж Санд с аббатом Роше (см. ниже) видно, что этой зимой она иногда на несколько часов, или самое большее на день, приезжала в Ноган. Не желая сначала малознакомому аббату сказать, почему ее не всегда можно застать, она говорит ему, что «занятая важным процессом, она часто в разъездах», что «боится, что будет отсутствовать именно тогда, когда он приедет, если он не предупредит ее» заранее, что «думает будущую неделю быть в Ногане, следующую опять уехать, затем вновь приехать» и т. д. (Письмо от 5 декабря). Однако, когда аббат, предупредив ее письмом, адресованным в Ноган 12 декабря, приехал туда 21, то не застал ее там. По-видимому, извещенная о его прибытии в Ноган, она поспешила проехать получасовое расстояние от Ла-Шатра, чтобы повидать его, и провела вечер в беседе с ним, однако, вслед затем она вернулась немедленно к Дютейлям. После этого свидания и аббат более не адресует ей письма «в Ноган».

Из неизданных писем Роллина к Жорж Санд и из ее письма к аббату от 11 февраля видно, что она и ее друзья сначала надеялись, что заседание состоится 2-го, и что после приговора ей возможно будет тотчас вернуться в Ноган, вследствие чего Роллина, живший в это время в Шатору, пишет ей оттуда в Ноган, но заседание отложили сначала на 14, потом на 16, – и 18-го, все еще из Ла-Шатра, Жорж Санд опять пишет аббату, что она будет очень рада «вновь поговорить с ним» (они виделись в Шатору в январе), но не может принять его у себя, ибо все еще обретается «вдали от своего скита», так как «эта личность (Дюдеван) может приехать со дня на день»...

489

Намек на известные подробности процесса Марии-Антуанетты.

490

«Корреспонденция» т. I, стр. 372, письмо от 25 мая 1836.

491

«Корреспонденция», т. II. Письмо от 10 июля 1836 г.

492

См. VII главу.

493

«Корреспонденция», т. II. Письмо гр. д'Агу от 10 июля 1836 г.

494

См. «Корреспонденция», т. I, стр. 372. Письмо к М-me д'Агу.

495

«Корреспонденция», т II, стр. 25. Письмо к М-lle Leroyer de Chantepie.

496

Эта молитва, впервые напечатанная в Magazin pittoresque 1878, теперь перепечатана в томе «Souvenirs de 1848», но без указаний, откуда она взята и лишь с пометкой года и числа.

497

Неизданное.

498

Неизданное письмо к матери от 30 июля 1836 г.

499

1) «Le Droit», 12 июля 1837 г. 2) Неизданные письма. 3) «Корреспонденция», том II. 4) «История моей жизни» IV стр.

500

Неизданное.

501

Неизданное.

502

Неизданое письмо к М-lle de Rozières, ученице Шопена, от 21 мая 1847 года

503

См. письмо Жорж Санд от 28 марта 1871 г. «Корреспонденция», VI том.

504

Гюстав де Жеводан, с которым Жорж Санд познакомилась по дороге в Швейцарию (см. «Lettres d'un Voyageur», № X); она не называет его по имени, а все время зовет легитимистом. В этом же письме она рассказывает о встрече и со старыми знакомыми своим, неким Блавуайе, которого знавала некогда в Мон-Доре, а потом встретила в Венеции; он тоже не назван по имени. Жорж Санд лишь упоминает, что «сердце ее сжалось при виде его, ибо он напомнил ей целую вечность странных видений, бурную жизнь, спокойным и сочувствующим свидетелем которой он был некогда»...

505

Т.е. от графини д'Агу. В «Корреспонденции» Жорж Санд везде называет ее «Mirabella», princesse Mirabella», просто «princesse», а еще иногда «ma belle comtesse aux cheveux blonds».

506

Адольф Пиктэ, друг Листа и M-me д'Агу, майор федеральной швейцарской армии и писатель. Он описал путешествие на Шамуни Жорж Санд с Листом в своей интересной и чрезвычайно редкой книжке «Une curse à Chamounix. «Conte fantastique» (Paris. Benj. Duprat. 1838).

507

Ученик Листа Герман Коген, впоследствии постригшийся в монахи и бывший кармелитом. О нем уже было говорено в предыдущей главе.

508

Огюст-Теодор-Илэр, барон Баршу де Пенгоэн, род. в 1801, умер в 1855 г.; историк и публицист, последователь Балланша (идеи которого особенно ясно выразились в двух из его многочисленных сочинений: «Essai d'une formule générale de l'histoire de l'humanité» и «Essai d'une philosphie de l'histoire»). Баршу вначале был военным, участвовал в алжирских походах в качестве офицера генерального штаба. При вступлении на престол Луи-Филиппа бросил, однако, службу: он был легитимист; впоследствии участвовал в Законодательном собрании в рядах монархической оппозиции. Особенно прославился своими переводами немецких философов Фихте и Шеллинга и «Историей немецкой философии от Лейбница до Гегеля». Писал и мемуары («О завоевании Алжира») и т. д.

509

Позднее Жорж Санд так выразилась об этой X главе: «Философские рассуждения – 5-ое, 9-ое, 10, 25, 29 и последнее, остались и останутся в моей памяти, как в детстве моем – иные стихи Библии и некоторые изречения древних мудрецов...» («Корреспонденция», т. II. Письмо к майору Адольфу Пиктэ, октябрь 1838 Г., стр. 104-108).

510

Известные стихи из католической заупокойной обедни: «Каков будет страх, когда грядет Судия...»

511

Другой стих из Requiem: «Помяни, Иисусе Милостивый...»

512

Друг Жорж Санд и Мишеля, принц Карл Арагонский.

513

Эммануэль Араго.

514

Огюст Мартино Дешене. О нем см. ниже.

515

По первоначальной нумерации – VIII.

516

Ballanche, член французской Академии, род. в 1776 г., умер в 1847 г. в Париже, поэт и философ. После печальной и болезненной юности он навсегда остался склонным к одиноким размышлениям и созерцательной жизни. Писал и поэмы («Орфей», «Антигона»), и романы («L'Homme sans nom», действие которого происходило во время конвента), а особенно известен своим сочинением по философии истории «Essai sus la palingénésie sociale», оставшимся, впрочем, неоконченным. Собрание сочинений его вышло в 1831 г. Его произведения проникнуты сильной дозой мистицизма и туманности, но не лишены поэтического таланта и полета мысли и имели сильное влияние на сен-симонистов.

517

Louis de Ronchaud, писатель, сотрудннк Revue des deux Mondes, род. в 1816, ум. в 1887 г. Впоследствии был секретарем Академии Художеств, и наконец заведовал всеми национальными музеями.

518

Знаменитый тенор.

519

Victor Schoelcher, писатель и политический деятель, род. в Париже в 1804 г. Особенно прославился горячей и упорной борьбой против телесных наказаний, смертной казни и рабства негров.

520

Альберт Гжимала, иногда величаемый графом Гжимала, друг Шопена и Мицкевича. Его не надо смешивать с писателем Францем Гжимала.

521

Страсть к изобретениям поэтических вымыслов заставила всех этих господ рассказчиков даже придать росту Жорж Санд и назвать ее «высокой», тогда как известно, что она была просто мала ростом, «ростом с 14 летнюю девочку», как подтвердил нам самый скептический старый друг ее, щепетильный поклонник истины.

522

Franchomme, известный виолончелист.

523

«F. Chopin» par F. Lizst (Paris. Escudier. 1852). Это первое издание чрезвычайно редко и вышло из продажи, следующие отличаются от него значительно. В полном собрании сочинений Листа эта книга составляет 1 том и переведена Ла Марой. См. «Sämmtliche Schriften von Franz Liszt». Erster Band. Friedrich Chopin, frei ins deutsche übertragen von La Mara. (Leipzig. Breitkopf und Härtel. 1880).

524

H. Heine. «Lutetia». Ueber die franz. Bühne. Vertraute Briefe an Levald, № X.

525

Жорж Санд писала Листу, что все готово к их приезду, и даже «кладовая полна дичи».

526

Bignat, дружеская кличка Эммануэля Араго. Затем в честь него и любимую новую лошадь Жорж Санд назвали Bignat.

527

«Корреспонденция», т. I. Письмо к Францу Листу от 5 мая 1836 г., стр. 359-363.

528

Он был сожжен в начале 60-х годов в Палэзо, когда секретарь и друг Жорж Санд, Мансо, сжег там по ее приказанию много бумаг и рукописей.

529

«Корреспонденция», т. II. Письма: к Жюлю Жанен от 15 февраля 1837, к Листу от 28 марта, к гр. д'Агу от 10 и 21 апреля и к Сципиону дю Рур от 13 апреля. См. также «Lettres de femme», отрывки из которых относительно этой непосильной работы приведены нами выше.

530

Она пишет Сципиону дю Рур: «Соланж была очень больна. Я извелась от работы. Весна здесь ужасная. Соловей пел три дня под снегом».

531

10 апреля она пишет графине д'Агу: «Раньше двух месяцев я не отделаюсь от «Мопра» и от другой повести, которая немедленно за ним последует в Revue des deux Mondes, чтобы дополнить том»... Т. е., чтобы вышло то число листов, которое Жорж Санд обязана была ежегодно доставлять Бюлозу по заключенному между ними контракту. (См. выше стр. 275). А 21 апреля она говорит: «Я подрядилась подавать «Мопра» день за днем, надеясь, что окончу это, когда вздумается, и сделаю это сплеча. Но сюжет завел меня далеко, и эта работа надоела мне, как все, что затягивается. Так что всякие 2 недели, в последнюю минуту я – вот скоро полтора месяца – потею над работой, которая мне надоела и которую я делаю скрепя сердце. Мне даже некогда спать, и я выбилась из сил. А еще, чтобы доканать меня, вдруг Соланж вздумала заболеть ветряной оспой»... и т. д.

532

Eugène-Pierre Clément Pelletan, известный писатель и политический деятель, род. в 1813 г. в St. Palais-sur-mer, умер в Париже в 1884 г.

533

Félicien Mallefille, драматический писатель и дипломат (он впоследствии был посланником в Португалии) род. в 1814 г. умер около 1870 г. Автор нескольких драм и беллетристических произведений: «Mémoires de Don Juan», «Les sept Infants de Lara» и т. д. Брат его, Леонс Мальфиль, долгое время жил в Петербурге, где добывал себе средства частными уроками, между прочим, и в семье наших родственников.

534

См. ее письма от 28 марта, 5 апреля и 10 апреля («Корреспонденция», т. II). В свою очередь, г. Шульц (Szulc: «Fryderic Szopin i Utwory iego Muzyczne») приводит письмо Шопена к гр. Антону Водзинскому, написанное летом 1837 г. и содержащее приписку сбоку: «Я, может быть, поеду на несколько дней к Жорж Санд...»

535

Флёри.

536

Hennequin.

537

См. «Корреспонденцию», т. I, стр. 351. Письмо от 28 февраля 1836 г. из Буржа.

538

Это плод фантазии автора – ездила в то лето Жорж Санд на «маленькой лошадке», приведенной ей Жеводаном из Невера, да и то всегда на седле, а не без оного. Лина Раманн, очевидно, введена в заблуждение самим Листом, который в своем III письме Бакалавра (к Жорж Санд) говорит «может быть, ваш огненный андалузский конь, грызя удила, сдерживаемый вашей рукой, перенес вас в несколько секунд через пространство, которое отделяет вас от вашего лучшего друга»... и т. д. В примечании к этой странице издательница говорит, что этот лучший друг – Жюль Неро. Но, несомненно, Лист имел в этих строках в виду не его, а Мишеля, на свидания с которым Жорж Санд часто ранним утром, или поздней ночью уезжала, то в Ла-Шатр, то в Шатору. Сравн. со сказанным на стр. 498, 527, также «Lettres de femme» (Revue Illustrée) и неизданные письма Жорж Санд от 16 апреля, 10 июня, 18 сентября 1837 г.

539

Начиная с 1836 г. за Листом утвердилась кличка Кретина или Кретина-Fellow.

540

По мнению г-жи Ла Мары, это письмо относится к апрелю 1844 г.

541

Жорж Санд и Шопен жили там с 1842 по 1847 г.

542

Непереводимая игра слов «je tirerai à vue et à oreilles.

543

Беррийский мужик-охотник, полуколдун. С него Жорж Санд списала своего Муни-Робена.

544

Смерть отца Шопена.

545

Смотри выше, стр. 542.

546

В числе неизданных писем Листа имеется и письмо к г. Морису Санду по поводу смерти Жорж Санд.

547

См. его письма от 5 мая 1855 и 4 июня 1855 г. к его таинственной корреспондентке («Franz Liszt's Briefe». III Band. Briefe an eine Freundin herausgegeben von La Mara. Leipzig. 1894), и письмо его к M-me Мальвине Тардьё от 6 ноября 1882 г.

548

Д'Оссонвнль (см. выше стр. 10, 142, 185).

549

См. «Sept Cordes de la Lyre», стр. 126-133.

550

«Sämmtliehe Werke von Franz Listz. II Band. «Ueber Meyerbeers Hugenotten». S. 64.

551

См. выше стр. 446-447 и 485.

552

См. «Историю моей жизни», т. IV, стр. 357-363.

553

Он появился в октябрьской книжке Revue des deux Mondes 1836 г. и помечен: «Discgnato е inciso da me L. Calamatta. 1836».

554

Первая и третья из этих статей вошли в Полном собрании сочинений Жорж Санд в том «Questions d'art et de littérature», вторая – в том «Autour de la table».

555

Эта статья Жорж Санд появилась в Revue des deux Mondes 1840 г., затем перепечатана в томе «Autour de la table».

556

Можно склониться к этому последнему мнению, если вспомнить следующие строчки из письма Беранже к Наполеону Пейра, приводимого в книге этого последнего: «Béranger et Lamennais» (Paris, Meyruis, 1862): «Я повторил это приглашение также и Ламеннэ, которого я очень хотел бы вытянуть из лужи, в которую другие хотели бы его втянуть. Он хочет встать во главе журнала, и я боюсь, что я слишком поздно явлюсь для того, чтобы удержать его от этого безумия. Он понял это касательно своих отношений к Листу и Жорж Санд. Но я очень боюсь, что, мягкий и простой, он не попал бы из Харибды в Сциллу». Несколько позднее, впрочем, этот самый Беранже, говоря о том, что не знает, как Monde и Ламеннэ выпутаются, прибавлял: «Разве только Жорж Санд что-нибудь выдумает»...

557

Налой или аналой – столик с наклонной верхней плоскостью, использующийся как подставка для книг, икон и т. п. во время богослужения в православном храме.

558

Был написан в 1835 г., вышел в январе и феврале 1836 г.

559

Он был написан в конце 1836 и начале 1837 года, вышел в 1837 году в Revue des deux Mondes, 1 и 15 апреля, 1 мая и 15 июня, но решительно во всех изданиях в предисловии стоит: «Я написала этот роман, кажется, в 1846 г., тотчас вслед за моим процессом о разводе». Это, разумеется, ошибка.

560

В одном письме к сыну от 15 декабря 1835 г. она говорит почти то же, что Руссо в своей знаменитой формуле.

561

По неизданным письмам Жорж Санд видно, что она уже 22 июля была в Шатору, а 24 пишет Морису уже из Фонтенбло.

562

«Корреспонденция», т. II, стр. 89. Письмо к Дютейлю.

563

Там же, стр. 86, письмо к гр. д'Агу.

564

Она умерла 19 августа 1837 г.

565

«Корреспонденция», т. II, стр. 89.

566

В «Корреспонденции» Жорж Санд говорит, что поручила сына г-же Марлиани; в «Истории» рассказывает, что оставила его на попечении г. Луи Виардо.

567

Об этом эпизоде и сам бар. Госсманн говорит в своих мемуарах. См. «Mémoires du baron Haussmarm». t II, p. 129-136.

568

Фредерик Жирер, выдающийся адвокат и политический деятель, род. в 1801 г., умер в 1859. Он участвовал в местном самоуправлении в Невере, был председателем совета адвокатов в этом городе, сотрудничал в разных оппозиционных журналах и сам основал местный орган l'Association. Он был близким другом Мишеля и Кавеньяка, был в 1848 г. депутатом от Невера, затем коммисаром Временного Правительства в Невере, и наконец, членом Учредительного Собрания. После гос. переворота он отказался от политической деятельности, вернулся к своей профессии, но остался верен своим республиканским убеждениям, в которых воспитал и сына своего, г. Сиприена Жирера, тоже известного политического деятеля.

569

Т. е. после того, как с января она много раз надеялась победить эту роковую страсть и сбросить деспотическое иго Мишеля, – но всегда безуспешно.

570

Вероятно, столько же для того, чтобы повидать детей Жорж Санд, как и для того, чтобы переговорить с Папэ о своих надеждах на выборы.

571

См. «Корреспонденцию», т. II, стр. 94.

572

«Lutetia», s. 297.

573

«Le maître d'école c'est moi» – так начинает Жорж Санд эти замечательные в педагогической литературе и совершенно неизвестные публике статьи, и вслед за тем говорит, что так она себя называет потому, что всю жизнь кого-нибудь учила: детей своих, племянников, внуков и всевозможных других учеников всех возрастов, до взрослых парней включительно. И хотя она утверждает, что до этих идей дошла лишь путем опыта, a ранее, особенно когда учила собственных детей, – делала много ошибок, но именно эти замечания, наблюдения и выводы ее показывают, как нерутинно она вела уроки, и каким живым делом было преподавание в ее руках.

574

«Корреспонденция», т. II, стр. 108.

575

Имея в руках копию со всего этого письма, мы позволяем себе привести, однако, из него лишь те выдержки, которые были напечатаны в «Revue des Autographes, des curiosités de l'histoire et de la biographie», изд. Eugène Charavay.

576

Относительно Мальфиля и его любви к Жорж Санд можно найти очень интересные подробности в статье Perret: Souvenirs littéraires. («Le Gaulois», 29 Septembre 1885).

577

Сохранилось письмо Мальфиля к редактору Артиста, Делонэ, по поводу этого произведения, помеченное 27 июля 1838 г.

578

См. Etude bibliographique sur les oeuvres de George Sand par le Bibliophile Isaac (V-te de Spoelberch de Lovenjoul). Bruxelles. 1868.

579

См. также «Honoré de Balzac, Correspondance» (1819-1850), avec portrait et facsimile (XXIV том Полного Собрания Сочинений in 8°. Calmann Lévy. 1876-1882). Вместо предисловия к этому собранию писем приложена биографическая заметка г-жи Лоры Сюрвиль, рожденной Бальзак, посвященная жизнеописанию ее знаменитого брата. В ней находится чрезвычайно знаменательный отзыв Бальзака о Жорж Санд, который мы приводим ниже, и вообще очень ценные указания относительно дружбы и уважения Бальзака к Жорж Санд.

580

В неизданном письме к Дюверне, от 26 января 1838 г., Жорж Санд пишет: ...«Я жду Бальзака. Если он будет у меня, не привезти ли его к тебе? Мальфиль благодарит тебя за приглашение, но он уезжает в Париж и вернется лишь через неделю»...

581

Отрывки из него, не так давно приведенные в одной русской статье, были переведены совершенно варварским образом, а мысли и выражения Бальзака были искажены не только до полной неузнаваемости, но и до придания им часто как раз обратного смысла.

582

Там было имение друзей Бальзака, г. Карро и его жены, постоянной и верной корреспондентки великого романиста, M-me Зюльмы Карро.

583

Мы приводили почерпнутое из этих писем мнение Бальзака о «Габриэле». (См. выше стр. 418).

584

Этот очерк вошел в последствии в полное собрание сочинений Жорж Санд, том Autour de la table.

585

См. «Correspondance de H. de Balzac», стр. 324.

586

«Correspondance de H. de Balzac», стр. LXXV.

587

См. выше, глава IV, стр. 127.

588

Charles Mazade: «George Sand, ses Mémoires et son theater». Revue des deux Mondes. 1857.

589

См. отрывок «Романа, который не был написан» в книге Спульберка la Véritable Histoire de «Elle et Lui».

590

Неиздан. письмо к Пьеру Леру.

591

Г.Плошю недавно поместил в своей книжке «Autour de Nohant» это стихотворение в прозе, но ошибочно пометил его 1829 годом, неверно разобрав дату, также написанную карандашом, но на другой стороне окна. Но там стоит: «19 июня 1839» – и эта дата относится совсем не к этому лирическому отрывку, а ко времени возвращения Жорж Санд с Майорки.

592

Как мы сказали уже, Жорж Санд впоследствии пыталась все свое отчаяние и пессимизм в 1833-34 г. обяснить болезнью печени.

Content

Комарова Варвара Дмитриевна Жорж Санд, ее жизнь и произведения. Том 1

Жорж Санд, ее жизнь и произведения. Том 1 Варвара Дмитриевна Комарова

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА IV. Юность.

ГЛАВА V.

ГЛАВА VI.

ГЛАВА VII.

ГЛАВА VIII.

ГЛАВА IX.

ГЛАВА X.

ГЛАВА XI.

ГЛАВА XII.

ГЛАВА XII.

ПРИЛОЖЕНИЯ.

Примечания