Кеннет Кьюкер, Виктор Майер-Шенбергер, Фрэнсис де Верикур

Эффект фрейминга. Как управлять вниманием потребителя в цифровую эпоху?

© Вантух К. А., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Моей жене Хизер

К. Н. К.

Гансу Краусу

В. М. Ш.

Памяти Эрве Рено

Ф. д. В.

Ибо свет светит всегда.

Надо лишь набраться мужества увидеть его,

Надо лишь набраться мужества быть им.

Аманда Горман, 20 января 2021 года

1

решения

источник могущества человека —

отнюдь не его мускулы или ум,

а его ментальные модели

Бывают угрозы внезапные, неожиданные. Бывают и такие, что надвигаются медленно и тлеют подолгу. И те и другие указывают на «слепые зоны» нашего сознания, к событиям в которых общество не готово. Будь то пандемия или популизм, новые виды оружия или новые технологии, глобальное потепление или рост неравенства, – то, каким образом человек на них реагирует, означает разницу между выживанием и вымиранием. А наши действия зависят от нашего восприятия.

Каждый год в мире свыше 700 000 человек умирают от инфекций, от которых раньше антибиотики помогали, а теперь нет. Бактерии выработали устойчивость к ним. Количество таких смертей быстро растет. Если проблему не удастся решить, оно грозит достичь 10 млн человек в год, по одному человеку каждые три секунды. По сравнению с такими числами бледнеет даже трагедия Covid-19. И эту проблему общество создало само. Антибиотики работают все хуже и хуже, потому что пользуются ими слишком часто. Лекарство, которое прежде убивало бактерию, превратило ее в супербактерию.

Мы воспринимаем антибиотики как нечто само собой разумеющееся, но до открытия пенициллина в 1928 году и его массового производства, которое началось более чем десятью годами позже, смерть от перелома или простого пореза была в порядке вещей. В 1924 году шестнадцатилетний сын американского президента Келвина Кулиджа натер мозоль на пальце ноги, играя в теннис на лужайке перед Белым домом. В мозоль попала инфекция, а через неделю подросток умер, и его не спасли ни социальный статус, ни богатство. Сегодня антибиотики используются практически во всех аспектах медицинской практики: от кесарева сечения и косметической хирургии до химиотерапии. Если бы антибиотики внезапно потеряли силу, эти воздействия стали бы куда более рискованным делом.

В своем ярко декорированном, полном комнатных растений офисе в Кембридже, штат Массачусетс, профессор в области искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте Регина Барзилай смогла прийти к решению. Традиционная разработка лекарств главным образом занимается поиском веществ с молекулярными «отпечатками пальцев», сходными с уже найденными лекарствами, эффективность которых доказана. Большинство веществ похожего состава уже исследованы, и новые антибиотики так близки по структуре к существующим, что бактерии быстро вырабатывают сопротивляемость и к ним тоже. Поэтому Барзилай и смешанная группа ученых, возглавляемая профессором биоинженерии МТИ Джимом Коллинзом, куда входили как биологи, так и специалисты по информатике, решила воспользоваться иным методом. Что, если вместо поиска структурного сходства, сосредоточиться на результате: убивает это вещество бактерии или нет? Сложившуюся ситуацию они стали воспринимать как задачу не из области биологии, а из области информатики.

Барзилай не выглядит типичным кабинетным ученым: она харизматична и излучает уверенность в себе. Но ведь она привыкла нарушать границы привычных категорий. Выросла она при власти коммунистической партии в тех местах, которые сейчас стали государством Молдова, и там говорила по-русски. Образование получила в Израиле, и говорила уже на иврите. В аспирантуру пошла в Америке. В 2014 году, будучи молодой матерью в возрасте чуть за сорок, Регина услышала от врачей диагноз: рак груди. Она выжила, пройдя через трудный курс лечения. Этот болезненный опыт заставил ее радикально изменить направление исследований, сосредоточившись на применении искусственного интеллекта в медицине. Когда результаты ее работы привлекли к себе внимание, последовала и стипендия Мак-Артура, «грант для гениев».

Барзилай и ее группа приступили к работе. Они обучили алгоритм на формулах более чем 2300 веществ, обладающих антимикробным действием, предсказывать, будет ли то или иное вещество угнетать болезнетворную бактерию E. coli[1]. Затем модель была применена приблизительно к шести тысячам молекул, формулы которых хранятся в базе данных Центра поиска нового применения известных лекарств (Drug Repurposing Hub) Института Броуда, а затем к более чем ста миллионам молекул, находящимся в другой базе, чтобы предсказать таким образом, какие из них могут оказаться полезными. В начале 2020 года они наткнулись на золотую жилу. Найденную формулу назвали «халицин» в честь HAL-9000, компьютера-злодея из фильма «Космическая одиссея 2001 года».

Об открытии «суперлекарства», способного уничтожить супербактерию, кричали заголовки во всем мире. О нем говорили, как о моменте, когда «видео убило звезду радио»[2], как о свидетельстве превосходства машины над человеком. «Искусственный интеллект открыл антибиотик, который способен лечить заболевания, устойчивые к лекарственным препаратам», – гремел заголовок первой полосы Financial Times.

Но таким образом оказалось упущено подлинное значение происшедшего. Оно было не победой искусственного интеллекта, а успехом человеческого сознания: умение достойно отреагировать на критическую проблему путем рассмотрения ее под определенным углом, изменить некоторые ее аспекты, открыть таким образом новые пути к решению. Честь принадлежит не новой технологии, а человеческим способностям.

«Именно люди подбирали нужные вещества, именно они понимали, что делают, когда снабжали модель обучающим материалом», – объясняет Барзилай. Люди сформулировали проблему, разработали подход к ее решению, выбрали молекулы для обучения алгоритма, а затем указали базу данных, где перечислили вещества для исследования. И как только было предложено несколько молекул-финалистов, люди вновь подключили свои биологические знания, чтобы объяснить, почему они работают.

Процесс открытия халицина – нечто большее, чем выдающееся научное открытие или же значительный шаг в сторону ускорения и удешевления разработки новых лекарств. Для успеха Барзилай и ее группе необходимо было воспользоваться определенной формой свободы сознания. Свою идею они не почерпнули из книги или традиции, не построили ее путем увязывания очевидных фактов между собой. Они пришли к ней, прибегнув к уникальной возможности сознания, которой располагает каждый человек.

Ментальные модели и мир вокруг нас

Люди мыслят при помощи ментальных моделей. Это представления о реальности, делающие ее доступной пониманию. Они позволяют нам видеть закономерности, предсказывать развитие событий, придавать смысл окружающим обстоятельствам. В противном случае реальность представала бы перед нами потоком информации, хаосом не связанных между собой простейших переживаний и ощущений. Они позволяют сосредоточиться на существенном и игнорировать второстепенное, как, например, на коктейльной вечеринке мы слышим разговор, в котором участвуем, и отфильтровываем звуки остальных голосов. Мы проводим моделирование реальности у себя в мозгу, чтобы предположить, каким образом будет развиваться ситуация.

Мы используем ментальные модели постоянно, даже не отдавая себе в этом отчета. Но всегда есть моменты, когда остро сознаем, каким именно образом рассматриваем ситуацию, и можем сознательно сохранить или изменить перспективу. Подобное часто случается, когда нам нужно принять решение, имеющее серьезные последствия, например, сменить работу, завести ребенка, купить дом, закрыть завод, построить небоскреб. Во всех этих ситуациях становится очевидно, что мы не просто опираемся на используемые доводы, а отталкиваемся от чего-то более основательного: конкретной оптики, через которую рассматриваем ситуацию – от нашего представления, каким образом устроен мир. Этот лежащий под поверхностью слой сознания и состоит из ментальных моделей.

Тот факт, что нам необходимо интерпретировать мир, в котором мы живем, что представление о реальности окрашивает наши действия внутри нее – все это люди давно знали, но воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Именно поэтому достижение Регины Барзилай настолько впечатляюще. Она подошла к проблеме правильно. Она применила к ней ментальную модель, перенеся внимание со структуры молекулы (другими словами, с механизма ее действия) на ее функцию (то есть работала ли она в принципе). Построив иной фрейминг для проблемы, она совершила открытие, ускользавшее от остальных.

Барзилай была одной из фреймеров[3]. Создав для ситуации правильный фрейминг, она немедленно открыла путь к новым решениям.

Ментальные модели, которые мы создаем и применяем, и есть фреймы: они определяют, каким образом мы понимаем мир и действуем в нем. Фреймы дают нам возможность обобщать и создавать абстракции, применимые к другим ситуациям. Мы можем обрабатывать новые ситуации в рамках фрейма, вместо того чтобы вновь учиться всему с нуля. Наши фреймы всегда работают на заднем плане. При этом мы можем остановиться и сознательно спросить себя, какой фрейм применяем и является ли он наиболее подходящим в данных обстоятельствах. И если нет, можем выбрать более подходящий. Или же изобрести совершенно новый.

Обрамление или фрейминг – до такой степени фундаментальное свойство человеческого сознания, что даже те, кто исследует работу мозга, до относительно недавнего времени редко уделяли ей серьезное внимание. Его важность заслоняют от нас другие функции сознания, например чувства и память. Но по мере того, как люди стали осознавать необходимость усовершенствовать процесс принятия решений как основополагающий для выбора и действия, фрейминг переместился со второго плана на центральное место. Сейчас мы знаем, что правильное обрамление при условии его верного применения открывает более широкий спектр возможностей, что, в свою очередь, повышает качество принимаемых решений. Применяемые нами фреймы определяют варианты, которые мы видим, решения, которые принимаем, и результаты, которые получаем. Совершенствуя навыки фрейминга, мы напрямую влияем на результаты.

В основе большинства наиболее трудных проблем, стоящих перед обществом, лежит несогласие относительно выбора фрейма. Следует ли Америке строить стену, отгораживающую ее от других стран, или связывающий ее с ними мост? Что лучше для Шотландии: оставаться в составе Соединенного Королевства или провозгласить независимость? Следует ли во фразе «одна страна, две политики», определяющей отношение Китая к Гонконгу, делать ударение на первой половине, или на второй? Люди могут видеть одну и ту же ситуацию, но воспринимать ее по-разному, поскольку помещают ее в разные фреймы.

Когда Колин Каперник, квотербек команды San Francisco 49ers, встал на одно колено во время исполнения государственного гимна США, чтобы таким образом привлечь внимание к проблемам расизма и полицейского насилия, некоторые восприняли это как мирный и символический протест, выраженный в уважительной форме. В конце концов, он не повернулся спиной и не показал кулак, а то и средний палец. Другие же увидели в его поведении вопиющее неуважение к стране, трюк на публику в исполнении посредственного игрока, который привнес культурные войны в одну из немногих областей американской жизни, которые еще не были ими испорчены. Спор шел не о том, что именно произошло, а каким образом это понимать. Это был своего рода тест Роршаха: картина, которую видели люди, зависела от выбранного ими фрейминга.

Любой фрейм дает возможность посмотреть на мир с характерной только для него точки зрения. Фреймы акцентируют одни элементы и затушевывают другие. Фрейм капиталиста всюду показывает нам коммерческие перспективы, фрейм коммуниста сводит все к классовой борьбе. Промышленник смотрит на тропический лес и видит сорта древесины, которые сейчас хорошо ценятся на рынке, а защитник окружающей среды – «легкие планеты», необходимые для выживания человечества в долгосрочной перспективе. Следует ли заставлять людей носить маску в общественных местах во время пандемии? В Соединенных Штатах те, кто использует фрейм здравоохранения, ответят «разумеется да», а применяющие фрейм свободы «конечно же нет!». Одни и те же исходные данные, разные фреймы, противоположные выводы.

Иногда наши фреймы не соответствуют реальности, к которой мы их применяем. Нет фреймов, «плохих» сами по себе (кроме одного исключения, о котором мы поговорим позже), но со всей определенностью существуют случаи неверного приложения фрейма, когда избранный фрейм не слишком хорошо подходит. Возьмите для примера книгу XV столетия Fasiculus Medicinae. Она ставила в соответствие частям тела знаки зодиака, и подобная симметрия между небесной сферой и внутренними органами хорошо смотрелась. Однако этот фрейм никого не смог исцелить и был отброшен с появлением новых, более полезных на практике.

В наши дни мы совершаем подобные ошибки. В 2008 году Nokia занимала первое место по продажам мобильных телефонов. Когда Apple вывела на рынок свой iPhone, почти никто не верил в его успех. Тогда господствовала тенденция к уменьшению и удешевлению техники, а товар Apple был и крупнее, и тяжелее, и дороже. Фрейм Nokia был порожден консервативной отраслью телекоммуникаций, ценящей практичность и надежность. Фрейм Apple пришел из славящейся своим новаторством компьютерной отрасли, где приоритет отдавался простоте в использовании и возможности расширения функций за счет программного обеспечения. Оказалось, что этот фрейм лучше соответствовал потребностям и желаниям пользователей, и лидерство на рынке перешло к Apple.

Ошибочное применение фреймов может привести к ужасающим последствиям. В 1930-е годы в Советском Союзе возобладало учение Лысенко, теория, касавшаяся генетики растений. В ее основе лежала марксистско-ленинская идеология, а не ботаника. Одно из ее положений заключалось в том, что сельскохозяйственные культуры можно сажать рядом друг с другом, потому что, согласно коммунистической теории, члены одного класса испытывают солидарность друг с другом и не конкурируют за ресурсы.

Позаимствовать коммунистический фрейм из области экономики и применить его к сельскому хозяйству было чистым безумием, но вожди государства основали на этом свою сельскохозяйственную политику. Автор идеи, Трофим Лысенко, был любимцем самого Сталина. Ученых, ставивших под сомнение его открытия, увольняли с работы, сажали в тюрьму, отправляли в ссылку и даже казнили. Великий русский биолог Николай Вавилов критиковал теорию Лысенко и был приговорен к смерти. А какие плоды дала эта теория на практике? Несмотря на то что страна увеличила площадь сельскохозяйственных земель в сто раз, урожаи упали, поскольку растения погибали или гнили. Ошибочно примененный фрейм привел к нескольким случаям голода, унесшим миллионы жизней.

Если фрейм не подходит, то хорошая новость в том, что мы всегда можем использовать другой или изобрести новый, еще лучше. Некоторые новые фреймы привели к открытиям мирового масштаба. Теория эволюции Дарвина объяснила происхождение жизни без опоры на религию. Подобным же образом физика Ньютона столетиями использовалась для объяснения движения космических тел, но со временем накопились явления, которые в нее не укладывались. Эйнштейн изменил самые основы физики, показав, что время, всегда считавшееся постоянным, на самом деле относительно.

Проще всего показать ценность фреймов на примерах из естественных наук, где они явны (или, по крайней мере, должны быть таковыми), а ученые документируют умственные предпосылки для своих выводов. И тем не менее, когда дело доходит до сложнейших проблем, с которыми человечество сталкивается сегодня, мы часто не замечаем применяемых нами фреймов. Осознание их могущества во всех областях человеческой деятельности жизненно необходимо. Чтобы решать проблемы, нужно взглянуть на них по-другому. Ключевой элемент ответа на самые сложные вопросы, будь то на уровне отдельного человека, сообщества, страны или даже цивилизации в целом, находится внутри нас самих: это уникальная человеческая способность к фреймингу.

Но нам нужно усовершенствовать ее. Эта книга объясняет, как именно.

Видеть то, чего нет

В течение последних десятилетий революция в когнитивной психологии и теории принятия решений поставили ментальные модели в центр представлений о том, как люди живут и мыслят. Фрейминг обычно происходит подсознательно, но те из нас, кто устойчиво демонстрирует высокое качество своих решений или вынужден по роду деятельности принимать решения с высокой ценой ошибки, имеют представление как о фрейминге, так и о своей способности к рефреймингу. Это отражается и на вариантах, которые они видят, и на действиях, которые предпринимают.

Когда венчурный капиталист тщательно взвешивает предложение об инвестиции, офицер продумывает военную операцию, или инженер ищет подходы к технической проблеме, все они вынуждены помещать свою задачу во фрейм. Нужно решить, строить ли в определенном месте парк ветряных турбин или остановиться на солнечной электростанции? Информация, которую мы собираем, – только часть процесса принятия решений. Во многих отношениях важнее, как мы воспринимаем собственно ситуацию, как выстраиваем ее фрейм.

При этом предназначение фрейминга отнюдь не ограничивается ситуациями, где ставки высоки. Точно так же он касается повседневной жизни. Она постоянно ставит перед нами вопросы, требующие наличия в голове определенной модели мира. Как улучшить отношения с партнером? Как произвести впечатление на начальника? Как перестроить мою жизнь с тем, чтобы стать здоровее? Богаче? Фрейминг – абсолютно неотъемлемая часть ответа на эти вопросы. Он помогает нам рассуждать, влияет на наше восприятие мира и образ мыслей. Делая наши фреймы явными, учась умышленно выбирать и применять их, мы можем улучшить как наши жизни, так и мир вокруг.

Проще говоря, мы можем превратить фрейминг из естественного свойства человеческого сознания в практический инструмент, помогающий повысить качество наших решений.

Наш ум использует фреймы, чтобы выделить наиболее привлекательные аспекты окружающего мира и отфильтровать все остальные – будь это не так, мы не могли бы воспринимать жизнь во всей ее невообразимой сложности. Выстраивая ментальные модели мира, мы превращаем его в поддающийся осознанию и таким образом допускающий практические действия. В этом смысле фреймы упрощают действительность. Но они ни в коем случае не являются упрощенной версией окружающего мира. Они позволяют нам сосредоточиться на критически важных его участках.

Фреймы также дают нам возможность извлекать уроки из единичного опыта и строить общие правила, которые мы сможем применять к другим ситуациям, включая те, что еще не сложились. Они позволяют знать нечто о том, чего мы не наблюдали и что даже не поддается наблюдению. Благодаря фреймам мы можем видеть то, чего нет. Мы можем спросить себя «что, если?» и спрогнозировать возможные последствия различных решений. Именно способность представлять себе другие реальности делает возможными как индивидуальные достижения, так и общественный прогресс.

Человечество давно смотрело в небо и мечтало о полете. Теперь мы умеем летать – но не как птицы. В то же самое время никакого объема данных, никакой вычислительной мощности не было бы достаточно, чтобы в наборе велосипедных деталей увидеть идею самолета, как это сделали в 1903 году братья Райт. Подобным же образом люди мечтали видеть вещи, скрытые внутри тела, не разрезая кожу. Теперь у нас есть такая возможность, но обеспечивают ее технологии наподобие рентгеновских лучей, а не наш невооруженный глаз. Потребовалась новая концептуализация, фрейм, чтобы применить здесь электромагнитное излучение, которое в 1895 году было известно как рентгеновские лучи.

Есть вещи, которыми мы пользуемся благодаря смене их начального фрейма, причем иногда комичной. Вначале считалось, что телефон – это способ слушать музыку на расстоянии: набрав номер, можно слушать концерт. В фонографе видели средство передачи голосовых сообщений: президент компании сможет посылать на восковых цилиндрах звуковые меморандумы своим менеджерам, находящимся вдали от офиса. Только когда представления поменяли местами, технологии приобрели популярность. В начале 1900-х годов Томас Эдисон верил, что кинематограф заменит уроки в классе, и его идея воплотилась в жизнь только столетие спустя, когда Zoom взял на себя роль новой школы.

Сам термин «фрейминг» хорошо известен в социальных науках. Психологи Даниел Канеман и Амос Тверски красноречиво объяснили, как разные характеристики исходов влияют на принятие решений – явление, которое они назвали «эффектом фрейминга» и описали как когнитивное искажение. И хотя мы пользуемся тем же термином, здесь он означает несколько другое: не подачу темы, а сознательное управление ментальными моделями с целью исследования вариантов перед принятием решения. Ошибочный фрейминг ситуации, конечно, может привести к неудачам, но сам по себе фрейминг – ценная, придающая дополнительные силы способность человека. Благодаря ему мы можем находить смысл в окружающем мире и изменять его облик. Без него мы не были бы теми, кто мы есть – как вид и как каждая личность в отдельности.

Было бы соблазнительно понимать случаи рефрейминга как смену парадигмы, то есть фундаментальное изменение преобладающих в предметной области концепций и практик. В 1962 году философ науки Томас Кун утверждал, что смена парадигмы – движущая сила научного прогресса. Но такое сопоставление неточно. Всякая смена парадигмы – это рефрейминг, как, например, вытеснение геоцентрической системы Птолемея гелиоцентрической моделью Коперника. Но не каждый рефрейминг – смена парадигмы; рефрейминг случается сравнительно часто. Иногда он приводит к смене господствующей в обществе картины мира; гораздо чаще он приводит к небольшим, но значительным изменениям в частной жизни каждого из нас. В каждом случае успешный рефрейминг повышает качество решений.

Работа с фреймами может показаться сложной и требующей больших сил. Для нее нужен навык. Тем не менее люди справляются с ней удивительно хорошо. Мы занимались этим десятки тысяч лет, пусть не всегда отдавая себе в этом отчет.

Фрейм – не просто точка зрения конкретного человека, это когнитивный шаблон. Но концепция точки зрения – полезная метафора. Прежде чем итальянский архитектор Филиппо Брунеллески стал использовать на рисунках геометрическую перспективу, художники изображали мир плоским и располагали предметы соответственно их важности. Переняв навык у Брунеллески, они научились изображать глубину и передавать сцены так, как видит глаз. Сравнивать рисунки, сделанные до и после этой перемены – один из способов осознать потенциал, который заключается в переходе на новый фрейм.

Мы все фреймеры. Мы строим прогнозы как на ближайшую перспективу, так и на весьма отдаленную. Таким образом мы постоянно предпринимаем мысленное путешествие во времени. Некоторым из нас это удается лучше, чем другим, и существуют способы, при помощи которых каждый из нас может усовершенствовать эту способность. Даже не может, а должен.

Мечта в рамках ограничений

Фреймы хорошо решают две задачи, о которых мы подробно расскажем в главе 2. Во-первых, в новой ситуации, когда обстоятельства меняются, способность подобрать фрейм открывает дополнительные варианты решения. Во-вторых, что не менее важно, в знакомой ситуации фреймы дают уму возможность сфокусироваться, таким образом снижая когнитивную нагрузку. Это невероятно эффективный способ прийти к приемлемому решению. Чтобы сделать это успешно, задействуются три элемента: каузальное мышление, развитая способность к созданию контрфактических предположений и умение сдерживать и направлять воображение в зависимости от выбранной цели. Рассмотрим каждый элемент по очереди.

Глава 3 посвящена каузальности. Люди смотрят на мир через призму причин и следствий: тогда мир делается понятным. Можно заранее предсказать, к чему приведет то или иное действие и повторять его, если оно нам выгодно. Рассуждения на основе причинно-следственных связей – основа нашего сознания. По мере роста дети начинают мыслить каузально. Именно мышление в терминах причин и следствий обусловило развитие человеческих обществ с течением времени. Мы – машины для построения причинно-следственных умозаключений.

Наши каузальные конструкции часто неверны, поскольку мир сложен. Трудно осознать все его хитросплетения при помощи трех фунтов губчатой субстанции из жира и белков, заключенной в нашем черепе. Сейчас мы рассчитываем, что научный метод убережет нас от чрезмерно поспешного построения причинно-следственной связи: например, что определенный танец способен вызвать дождь. Но у нашей тенденции повсюду видеть причины есть ценное следствие: она дает нам средство понять мир и более-менее взять его под контроль.

Второй элемент наших ментальных моделей – контрфактические предположения, которые мы подробно рассмотрим в главе 4. Это воображаемые альтернативы реальности, гипотезы о том, как выглядел бы мир, в котором одна-две вещи изменились бы. Как и в случае с каузальностью, мы все время мыслим при помощи контрфактических предположений. Для нас они совершенно естественны. Они дают возможность вырваться из оков когнитивного «здесь и сейчас», мы не заперты в окружающей нас действительности – для умственного взора мы можем создать другую.

Контрфактические предположения – неотъемлемая часть прогресса. Люди воображают то, чего на самом деле не существует, потому что это способ осознать реальный мир и представить себе, каким он мог бы быть, окажись он в чем-то другим. Именно для этого предназначены вопросы «что – если». Работа нашего воображения не обязана быть праздной мечтой, она – необходимое условие действия, элемент подготовки к принятию решения. Часто, давая волю воображению, мы на деле создаем новые контрфактические предположения и оцениваем их. Именно это делают дети, когда в кого-нибудь играют, а ученые – когда разрабатывают будущие эксперименты.

При помощи контрфактических мыслительных приемов можно сделать мир лучше, но слишком углубляться в царство воображаемого неразумно. В главе 5 вводится понятие о третьем элементе фрейминга – роли ограничений. Правильно подобранные ограничения помогают настроить воображение так, что его контрфактические предположения могут служить основой перехода к действию, показывая нам шаги, которые осуществимы в действительности. Фрейминг – это не упражнение в пустой игре воображения, не отпускание непривязанных воздушных шаров в свободный полет. Это мечта в рамках ограничений. Наши контрфактические предположения полезны только до тех пор, пока для них существует предел.

Ограничения играют роль клея, удерживающего вместе детали ментальной модели, и в результате мы получаем возможность задавать себе мысленный вопрос «что – если» структурированно и осознанно. Если у нас спустило колесо, а мы никогда его не меняли, мы не станем представлять, будто решим проблему при помощи антигравитации, которую предоставит нам Звездный флот[4]. Мы посмотрим на инструменты, найденные в багажнике (скажем, домкрат и баллонный ключ) и попытаемся вообразить, как можно было бы ими воспользоваться.

В совокупности эти три измерения сознания – каузальность, контрфактические предположения и ограничения – служат основой фрейминга. Они – тот инструмент, который дает нам возможность смотреть за пределы очевидного и думать на перспективу.

Однако иногда нужно сменить фреймы, особенно если контекст проблемы смещается. Глава 6 посвящена умению просматривать коллекцию фреймов в поисках наиболее подходящего в наличной ситуации. Есть и другой путь – позаимствовать фрейм из одной предметной области и применить его в другой, таким образом умышленно расширяя доступный диапазон путем видоизменения фрейма так, чтобы подогнать его к новым контексту и цели.

По мере накопления опыта мы нарабатываем репертуар фреймов и можем подбирать подходящий по необходимости, в точности так же, как у хорошего пианиста есть репертуар стилей. Опытный музыкант способен моментально определить тональность, темп, ритм и гармонику в большом количестве никогда не слышанных им прежде произведений. В этом и состоит суть импровизации. Все жанры отличаются друг от друга, в каждом свой набор правил. Пианисту трудно переключиться с лиричного Шопена на Леди Гагу. Но рефрейминг возможен как на черных и белых клавишах фортепиано, так и в жизни.

В то же время возможность выбирать из различных фреймов не безгранична. В некоторых случаях правильного фрейма может просто не быть. В таких случаях требуется акт изобретательства, создание совершенно нового. Мы восхищаемся теми, кто создает новые фреймы, потому что в случае успеха они меняют мир.

Как улучшить навыки фрейминга, рассказывается в главе 7. Успех в приобретении этого навыка зависит от способности принять многообразие фреймов. Мы предлагаем три стратегии для достижения этой цели: расширение репертуара, стимулирование любопытства через процесс, который называем «интеллектуальным собирательством», и в случае, когда ничто другое не работает – мужество предпринять прыжок в когнитивную неизвестность.

Глава 8 посвящена важности фрейминга для сообществ, стран и цивилизаций в целом. Цель заключается в плюрализме: выращивание и признание различий вместо проповеди единообразного взгляда на мир. Мы должны пропагандировать «многоцветие», вместо того чтобы верить, будто приобретем какую-то добродетель, превращая себя в «дальтоников».

Чего мы не можем допустить, так это фреймов, которые отрицают существование других фреймов (единственное исключение – тезис, что нет плохих фреймов). Единообразие ментальных моделей – вот что останавливает прогресс человечества. Оно превращает людей в автоматы, воспроизводящие прошлое, потому что не способны видеть за пределами настоящего. Если не могут сосуществовать наши фреймы, как можем мы?

Подлинные герои человеческого фрейминга не живут во дворцах, не управляют крупными компаниями, не преподают в престижных университетах. Они вокруг нас – а на самом деле они и есть мы. Наш фрейминг как личностей имеет значение, потому что задает направление наших жизней. Но для человечества важно богатство ментальных моделей, которыми мы в совокупности владеем. Разного рода мудрецы часто советуют людям собраться вместе и выработать единую идею будущего, соответствующую стоящим перед ними острым проблемам. На самом деле верно обратное: именно в разнообразии человеческих фреймов и в способности видеть мир с миллиардов разных точек зрения одновременно заключается наша сила. Только если мы научимся пользоваться этим богатством, мы сможем найти свежие решения проблем, от которых зависит наше выживание как биологического вида.

Машина и толпа

Вере в ценность и силу фрейминга угрожает опасность. Во всем мире люди теряют доверие к когнитивным способностям человечества и обращаются к решениям, отрицающим роль ментальных моделей. На одной стороне находятся те, кто верит в машину, на другой – принимающие примитивное правосудие и простые ответы толпы.

Гиперрационалисты, ценящие факты и разум, представляют первую сторону. Они считают, что мириады наших проблем можно решить при помощи данных и алгоритмов и испытывают соблазн отказаться от человеческого фрейминга ради искусственного интеллекта. И это не просто кучка сумасшедших энтузиастов компьютерных технологий, ожидающих своей «сингулярности», то есть момента, когда компьютеры станут умнее людей. Все большее число людей видит в технологиях средство принятия отстраненных, объективных, сверхрациональных решений, на что люди, как им представляется, неспособны. Для них само собой разумеется, что верховную власть человек сохранит за собой, но каждодневные суждения будут вырабатываться машинами.

Нужно проехать на машине в Дели? Бороться с преступностью в Берлине? Доставлять продукты в Ухане? Для всего этого есть алгоритм. По мере развития технологий многие начинают видеть в искусственном интеллекте средство исцеления социальных зол, с которыми человек оказался неспособен справиться. Это, как они надеются, выведет человечество из нынешней тьмы иррациональности и обеспечит победу разума. Сторонники искусственного интеллекта превозносят его за возможность отобрать процесс принятия решений у людей и перенести его в компьютер.

Ничуть не хуже слышны голоса эмоционалистов, и эти голоса утверждают противоположное: человечество страдало от чрезмерной рациональности, излишне полагалось на данные и холодное, безжалостное аналитическое рассуждение. Они считают, что главная проблема человечества не в избытке страсти, а в ее недостатке, что мы страдаем из-за недостаточного доверия к своей интуиции и инстинктам. Они жаждут, чтобы люди со сходным образом мышления объединялись в общества с четко определенными признаками и границами, отделяющими «чужих». Обращение к эмоциональным корням – по сути призыв принять иррациональность как главную характеристику человеческого рода.

Мы наблюдаем подобное явление справа и слева в индустриализованных демократиях и в развивающихся странах. Его принято связывать с правыми популистами, предпочитающими решительное действие старому доброму рассмотрению фактов. Руководство – это чувство, лидерство – эмоция, решения принимаются на основе глубинного ощущения правоты собственных воззрений. В то же время оно возникает и в левой части социальной сферы, когда активисты желают заставить замолчать тех, кто критикует их мировоззрения, или лишить легитимности тех, с кем не согласны.

И хотя растущая власть искусственного интеллекта – новое явление, с подобной борьбой мы имеем дело на протяжении столетий. Противостояние разума и чувств, мастерства и природы, размышления и интуиции лежит в основе того, как мы строим нашу жизнь и управляем обществом. В 1600-е годы французский философ и математик Рене Декарт защищал образ жизни, основанный на разуме, порядке и очевидности. Парки Парижа с их идеально симметричной планировкой служат напоминанием о его влиянии.

Столетием позже Жан-Жак Руссо провозгласил другой подход, основанный на доверии к чувствам и интуиции, на обращении за ответами к внутреннему «я»: «Все зло, когда-либо сделанное мной в жизни, было результатом размышления, – писал он, – а то немногое добро, которое мне удалось совершить, было результатом порыва чувств». Наш мир – это мир намеков, страстей и аппетитов, и бешеные припадки ярости совершенно извиняемы как доказательство человеческой природы. Когда американские и английские ландшафтные дизайнеры пытаются придать паркам видимость нетронутого буйства природы, это невольный кивок в сторону Руссо и его воззрений.

Та же самая поляризация проявилась в бизнесе XX века. Пользующаяся значительным влиянием теория научной организации труда Фредерика Тейлора стремилась дать численное выражение каждому аспекту работы компании. Менеджеры, вооруженные секундомерами и блокнотами, появлялись во всех точках завода, пытаясь таким образом повысить производительность труда. Тем не менее звездой конца столетия стал напористый генеральный директор GE Джек Уэлч, чья автобиография была весьма красноречиво озаглавлена Straight from the Gut[5].

В этом стремлении отвергнуть линейную, насыщенную фактами рациональность ради легкого, человечного разрешения эмоциям участвовать в принятии решений чувствуется нечто подлинное. Не все может быть сведено к числу или логической формуле. Но подобный этос не способен решать проблемы – только прославлять их. Он годится, чтобы разрушать, но не строить. В последние 50 лет психологи и специалисты в области поведенческой экономики собрали огромный массив экспериментальных данных, демонстрирующий более низкое качество интуитивных решений в сравнении с рациональными. Все, что мы можем приобрести, поставив интуицию во главу угла, – приятное внутреннее чувство, что поступаем так, как нам представляется правильным. Но получить таким образом работоспособную стратегию решения стоящих перед нами проблем невозможно.

Между тем искусственный интеллект, может быть, и способен принимать более качественные решения, чем люди, и отбирать у нас рабочие места, но компьютеры не способны к фреймингу. Искусственный интеллект отлично справляется с поиском ответа на заданный вопрос, в то время как фреймеры задают вопросы, никогда прежде не звучавшие. Компьютеры действуют только в существующем мире, а люди живут в мирах, которые представляют себе при помощи фрейминга.

Давайте рассмотрим недостатки компьютера в той области, где его достижения превозносят больше всего: в настольных играх. Даже люди, хорошо знакомые с событиями в ней, обычно извлекают из них ложный урок.

В 2018 году подразделение Google под названием DeepMind показало систему AlphaZero, научившуюся побеждать в шахматы, го и сёги исключительно путем игры против себя самой. Она не получила от человека никаких навыков или информации, кроме правил игры. Всего через девять часов, в течение которых система сыграла с собой 44 миллиона партий в шахматы, она обыгрывала самую сильную программу в мире Stockfish. Когда с ней играли гроссмейстеры, они поражались ее чуждой, незнакомой тактике. Больше ста лет шахматные мастера придерживались единой точки зрения относительно основных идей и стратегий игры, например об относительной ценности фигур и позиций на доске. AlphaZero делала непривычные ходы, явно предпочитая мобильность позиционному преимуществу и будучи всегда готовой к жертвам. Казалось, она создала новую стратегию шахматной игры.

Проблема заключалась только в том, что это не так.

Система с искусственным интеллектом не способна создать представление о чем-либо. Она не может строить ментальные модели. Она не может ни обобщать, ни объяснять. AlphaZero представляет собой черный ящик как для нас, так и для себя самой. Люди, а не искусственный интеллект были способны взглянуть на ходы и перейти к концепциям «позиции на доске» или «жертвы». Люди дают фрейм действиям AlphaZero, делая их объяснимыми и применяя их обобщенным образом. Люди становятся умнее, поскольку мы способны дать абстрактное выражение достижениям искусственного интеллекта. Оценить урок и применить его в будущем – вот то, чего искусственный интеллект сам по себе не может.

Как рационалисты, так и сторонники чувств и интуиции совершенно верно чувствуют некоторое уникальное свойство, присущее человеческому сознанию. Но оба пути заканчиваются тупиком. Ни один из них не дает удовлетворительного ответа на трудные вопросы, стоящие перед нашей цивилизацией. Но и от их синтеза мы вряд ли можем ожидать многого. Попытка слить воедино два подхода, построенных на ущербных основаниях, в лучшем случае приведет к сохранению хрупкой напряженности между ними без всякой надежды на действительный прогресс.

В этой ситуации критически важен вывод, что наш выбор не сводится к двум вариантам. Не обязательно выбирать между расчеловечивающей сингулярностью и цунами популистского террора – или пытаться слить их в коктейль сомнительной пригодности. В нашем распоряжении есть другая стратегия, иная человеческая способность, на которую до настоящего момента не обращали внимания: фрейминг. Умение применять, оттачивать и заново создавать ментальные модели дает нам инструмент для решения наших проблем без того, чтобы полагаться на машину или принимать волю толпы.

В результате мы возвращаемся к Регине Барзилай. Мы обнаружили, что находимся на распутье. Перед нами стоят проблемы гигантского масштаба. Как и в случае с антибиотиками, многие наши уязвимости мы создали сами, они стали последствиями принятых решений, не замеченных альтернатив, не совершенных действий. Мы сами завели себя туда, где находимся. Хорошая новость заключается в том, что мы можем и вывести себя оттуда. Но для этого нужно научиться воспринимать мир по-другому.

Внешнее рождается из внутреннего

Существует проект под названием Our World in Data («Наш мир в данных»), который реализуется группой сотрудников Оксфордского университета. Как можно заключить из его названия, он строит картину мира, данную через призму информации. Статистика детской смертности? Пожалуйста. Мировой ВВП? Тоже имеется. Проектом восхищается Билл Гейтс, который время от времени воспроизводит его графики в своем Twitter и чей фонд поддерживает его работу. И судя по разноцветным кривым и гистограммам, наш мир сегодня прекрасен как никогда.

Если судить почти по любому численному показателю, мир, несомненно, движется к лучшему. Войн и болезней стало меньше, грамотных больше, вода чище, страны богаче, люди счастливее, жизнь дольше. Covid-19, конечно, оставит след на некоторых кривых, но лишь временный, посмотрите в сторону более отдаленного будущего, и вы увидите, как течение времени и прогресс загладят эту ямку на графиках.

Ключевую роль во всех этих изменениях к лучшему сыграла эволюция человеческого мышления. Прежде чем что-то становится лучше в действительности, происходит трансформация мышления. Все внешнее рождается из внутреннего. Мы подвергаем наш мир фреймингу и рефреймингу, и цивилизация движется вперед.

Но этот солнечный оптимизм может оказаться неоправданным. Его апологеты всего лишь экстраполируют будущее развитие событий, а тревожные симптомы в их аналитике замаскированы. Человеческому прогрессу присущ порок, и он заключается в том, что именно плоды нашего труда всегда могут оказаться источником нашего разрушения. Будь то гонка высокотехнологичных вооружений, более жаркий климат или рост числа деклассированных элементов во всем мире – в любом случае, чтобы адекватно отреагировать, нам нужно усовершенствовать навыки фрейминга.

Книжные полки прогибаются под тяжестью томов, прославляющих прогресс человечества. В то же время богатый, бессмертный и обладающий могущественным мозгом человек, описанный в книге Homo Deus Юваля Ноя Харари[6], со временем будет осмеян как богатый, живущий в безопасности и счастливый «последний человек» из «Конца истории» Фрэнсиса Фукуямы. Более честный и ответственный взгляд на мир заключается в том, что положение вещей не становится проще – оно усложняется. Самые трудные проблемы человечества не позади нас, а впереди.

В прошлом большинство проблем касались выживания индивида или сообщества, но не планеты в целом, и у многих из этих проблем были очевидные решения. При голоде мы занимаемся охотой или собирательством. Если нам нужно убежище, мы строим дом. Если идет война, мы собираем армию. Часто существовал готовый фрейм, который можно было применить сразу.

Но по мере роста наших навыков фрейминга этот успех создал свою слабость: веру в единственно истинный фрейм. Человечество создавало или силой внедряло подобные фреймы в бессчетном числе случаев – от испанской инквизиции до советского коллективизма. При этом мы извлекли удивительно мало уроков из собственных поражений. Мы по-прежнему подвержены опасности монолитного мышления, то есть готовы убеждать себя, что причина наших прошлых неудач заключается в конкретном фрейме, а не в его единственности.

Именно поэтому текущий момент в истории столь опасен. Судьба человечества зависит от нашей способности переосмыслить стоящие перед ним проблемы. Как природные кризисы (от изменения климата до пандемии), так и кризисы самого человечества (от новых форм племенного мышления до жестокого угнетения) требуют не когнитивного «прыжка веры», а удвоения усилий в том, с чем человечество всегда хорошо справлялось: дать свободу воображению в рамках определенных ограничений, создавая таким образом новые решения и оценивая их долгосрочные последствия.

Мы живем в век разделения и парадоксов: богатейшей благотворительности и каждодневной тирании, науки и антинауки, фактов и фейковых новостей. Из трущоб можно наблюдать Международную космическую станцию, ракеты полетят колонизировать другие планеты, детей мигрантов содержат в клетках. Первобытное и трансчеловеческое, собаки и боги[7].

Обычно виды вымирают, потому что не могут приспособиться к изменившимся обстоятельствам. Человек может оказаться первым видом, обладавшим всем необходимым для приспособления, но не воспользовавшийся этим – не потому, что у нас не было выбора, а потому что не сумели сделать правильный.

Фрейминг предлагает выход. Люди могут приспособиться благодаря своей когнитивной способности генерировать ментальные модели; благодаря тому, что станут лучше предвидеть последствия и представлять альтернативы. И тем не менее для этого требуется определенная степень умственной свободы, которую стараются истребить со всех сторон. Мы должны понять, что у нас есть необходимое для того, чтобы выжить и процветать при условии, что найдем в себе ответственность, смелость и воображение принять на себя роль фреймеров.

2

фрейминг

ментальные модели пронизывают все,

что мы делаем, даже если мы не отдаем

себе в этом отчета

В воскресенье 15 октября 2017 года Алисса Милано сидела в кровати у себя дома в Лос-Анджелесе и читала новости. В интернете много говорили о кинопродюсере Харви Вайнштейне и всплывших неприглядных подробностях его жизни. Алисса начала работу в кино еще ребенком. Тогда она была звездой ситкомов, а сейчас превратилась в актрису сорока с чем-то лет, и потому все имена в новостях были ей знакомы. Нельзя сказать, что о сексуальных домогательствах в Голливуде никто не слышал – отвратительный обычай «постельного кастинга» вошел в пословицу. Но здесь было нечто иное. Не просто нежелательные приставания, но физическое насилие, десятки эпизодов, причем их не просто игнорировали, а активно прикрывали, и тянулось это десятилетиями.

Ей на телефон пришло сообщение от подруги. В нем говорилось, что, если бы женщины заговорили об этом в Twitter, мир осознал бы масштаб проблемы. Милано идея понравилась. Она всегда относилась к числу людей, для которых большое значение имеет моральный аспект ситуации. Будучи пятнадцатилетней знаменитостью, она поцеловала мальчика со СПИДом во время телевизионного ток-шоу, чтобы показать, что бытовые контакты с больными безопасны. В 2013 году она устроила якобы «утечку» секс-видео с участием себя и мужа, где вместо «горячего» действия камера показывала двухминутный новостной сюжет, посвященный событиям в Сирии, – своего рода кликбейт во имя гуманности.

Идея обратиться к Twitter имела смысл. «Это отличный способ донести масштабную мысль, – вспоминает она ход своих мыслей, – и перенести фокус с этих отвратительных мужчин на жертв и выживших». Милано сама стала жертвой домогательств в ходе работы над фильмом, снятым почти 25 лет назад, но никогда не говорила об этом публично. Она открыла окно для сообщений в Twitter и напечатала: «Если вы когда-либо подвергались сексуальным домогательствам или насилию, напишите “me too” (“я тоже”) в ответ». Она выключила устройство, взглянула на спящую трехлетнюю дочь и пошла спать.

Когда она проснулась, то была потрясена: у ее твита было тридцать пять тысяч ответов, и их число росло. Он разошелся по миру в мгновение ока. К концу дня хэштег #MeToo присутствовал более чем в 12 миллионах постов. Начали звонить журналисты. Явление стало глобальным.

У движения Me Too несколько граней, но самая мощная из них, вероятно, фрейм. Он изменил отношение к эпизоду сексуального насилия – его больше не обязательно хранить в тайне, а можно вместо этого предать гласности. Посты в Twitter стали источником силы и свободы. Me Too изменило направление удара на противоположное: не следует обвинять женщин, вместо этого они сами могут возложить вину на мужчин, которые покусились на них.

До Me Too женщина, рассказывавшая о подобном эпизоде, могла восприниматься как довольная таким положением вещей, даже как сообщник или виновник («Почему ты пошла в эту квартиру? Зачем надела такое провоцирующее платье?»). После Me Too женщины могли свидетельствовать смело. Они знали, что на их стороне сила, заключающаяся в многочисленности, за ними стоит всегда готовая к действию глобальная группа поддержки.

Новый фрейм не только предоставил альтернативный взгляд на тему, он открыл новые возможности для решений и действий.

Создание карты мира

Будь то восприятие женщинами сексуального насилия или взгляд ученых на молекулярную структуру антибиотиков – фреймы всегда делают сложность мира, поддающейся пониманию. Наш мозг полон ими. Так мы мыслим. Фреймы могут быть простыми или сложными, точными или неточными, прекрасными или злыми. Но все они фиксируют тот или иной аспект реальности. Таким образом они помогают нам объяснять, концентрироваться и решать.

Демократия – это фрейм, как и монархизм. В бизнесе фреймы – это методология бережливого производства (lean manufacturing) и система OKR (objectives and key results, цели и ключевые показатели), которая приобрела популярность благодаря Intel и позднее Google. Религия – фрейм, и то же самое относится к секулярному гуманизму (то есть морали без бога). Власть закона – фрейм, как и идея о власти силы. Равенство рас – фрейм, и расизм тоже.

Фреймы в равной степени служат основой наших рассуждений и являются универсальным инструментом. В последние десятилетия исследованием человеческих фреймов занимались ученые, работающие в столь разных областях, как нейронаука и философия (при этом для их обозначения они использовали самые разные термины, такие как шаблоны, абстракции, представления и схемы).

Сейчас представление о том, что люди мыслят посредством ментальных моделей, общепринято как в естественных, так и в социальных науках. Тем не менее это сравнительно недавнее явление. В начале XX века размышления об устройстве мышления считались в основном уделом философов. Зигмунд Фрейд с его интересом к таинственным механизмам работы человеческого ума был исключением, а не правилом. В промежутке между войнами такие философы, как Эрнст Кассирер и Людвиг Витгенштейн считали, что ум основан на символах и словах, с которыми работает. Это было шагом к более разумному взгляду на сознание, но чисто теоретическим, без всякой эмпирики.

После Второй мировой войны эмпирические науки обратились к человеческому уму. Исследования перешли из рук философов к психологам, особенно когда последние заинтересовались когнитивными процессами в мозгу. Вначале они уподобляли их строгим логическим операциям, но эмпирическими исследованиями эта точка зрения не поддерживалась. Приблизительно в 1970-х годах набрала популярность идея «ментальных моделей», а вместе с ней и концепция, согласно которой человеческое рассуждение представляет собой не столько операции формальной логики, сколько моделирование реальности: мы оцениваем варианты действий, представляя возможные последствия.

Сегодня эта точка зрения подтверждена многочисленными экспериментами психологов и специалистов по когнитивистике, науке о мышлении. Свой вклад в разработку проблемы стала вносить нейронаука благодаря появлению высококачественных сканеров МРТ, способных в реальном времени отображать мозговую активность при работе над тестовыми заданиями. Например, исследования показали, что, работая над планами на будущее, мы задействуем области мозга, ответственные за пространственное восприятие и способность мыслить в трех измерениях. Мы в буквальном смысле нарочно погружаем себя в мечту, причем мечту с конкретной целью.

Эта работа привела к незаметной трансформации представлений о том, как мыслит человек. Теперь они указывают на ментальные модели как основную деталь человеческого создания. То, что мы видим и знаем, что чувствуем и во что верим, начинается с внутреннего представления о вселенной. Мы можем понять мир через наши убеждения о его устройстве: почему происходят те или иные вещи, как они разворачиваются в будущем и что случится, если мы станем действовать. Фреймы не являются ни «воображением», ни «творческими способностями», но они служат их основой.

Большинство людей не слишком задумываются о состоянии, в котором находится их ум в момент принятия решений. Это потому, что большинство наших решений не ведут к весомым последствиям: какую рубашку надеть, чем заправить салат и так далее. Но когда люди принимают более серьезные решения, их работа преобразуется концепцией ментальной модели. Многие предпринимают значительные усилия, чтобы осознавать используемые фреймы и управлять их выбором.

Самое важное в фреймах – не то, чем они являются, но как помогают. Фреймы придают нам дополнительные силы, потому что концентрируют ум. Когда они работают хорошо, то выделяют самые существенные вещи и отбрасывают остальные. Это заложенная в них функция, а не ошибка, как сказали бы программисты. Фреймы исполняют роль инструментов, значительно и эффективно сокращающих и упрощающих дорогу сознанию, – они формируют ментальное пространство, в котором мы принимаем решение. Они облегчают и ускоряют поиск альтернатив. Они упрощают, защищают и усиливают наше представление о мире, так что мы можем действовать в нем.

Кроме того, фреймы освобождают нас, поскольку мы вольны выбирать их в зависимости от того, какой аспект реальности хотим подчеркнуть. Сознательно перебирая фреймы, мы далеко превосходим уровень зверя, следующего своим инстинктам, или машины, послушно исполняющей инструкции. Рассматривая мир с разных точек зрения, мы обогащаем свое представление о нем и находим более качественные решения. Выбирая фрейм, мы одновременно выбираем путь, по которому в конце концов придем к решению. Чтобы понять, что это означает на практике, обратимся к примеру карт.

Карты – это физическое представление ментальной модели. Они размечают пространство и определяют местоположение любой заданной точки. Как и фреймы, карты служат конкретным целям. И точно так же, как выбираем фреймы – в зависимости от наших требований и предстоящих решений – выбирая карты, мы осознанно ограничиваем то, как видим мир и действуем в нем. Но в то же время они задают форму предметов, воспринимаемых с их помощью.

Больше всего нам знакомы карты, построенные в проекции декартовой системы координат, где измерения откладываются по двум перпендикулярным осям. Их преимущество заключается в кажущейся объективности: все расстояния верны друг относительно друга, и у каждой точки есть свое уникальное местоположение. Построенные в такой проекции карты позволяют нам осознать местность, мысленно перенести себя в любую ее точку и представить, как оттуда будет выглядеть мир. В то же время подобная карта не отображает многие свойства местности. В качестве примера можно привести относительную высоту точки (для этого надо добавить линии равных высот или цвета). Поэтому такая карта полезна, если нужно ответить на вопрос, где находится та или иная точка, но она не скажет, сколько времени займет путь до нее. Карты, как и фреймы, хороши в определенных обстоятельствах, но не во всех.

Если вы находитесь в городе наподобие Лондона или Токио и хотите добраться из одной его части в другую, то вряд ли захотите воспользоваться картой, построенной в какой-нибудь из традиционных проекций. Схема городского транспорта подойдет гораздо лучше. Она сводит сложность городской территории к диаграмме из станций и линий, размеченных разными цветами. По ней легко определить, где пересекаются конкретные автобусные или железнодорожные маршруты. Эта схема – шедевр в смысле того, что оставляет за своими пределами. Она построена так, чтобы человек с ее помощью мог выбрать самый удобный маршрут. Но горе тому, кто возьмет схему городского транспорта с собой на поверхность и попытается ориентироваться с ее помощью в городе!

Схема Лондонского метрополитена особенно выделяется тем, до какой степени на ней ради читаемости игнорируется расстояние между станциями. Станции, показанные рядом, в действительности может разделять целая миля. Кроме того, на большинстве схем не сообщается, сколько времени займет дорога. Расстояния между станциями обычно даются не в масштабе. Схемы городского транспорта в принципе не стремятся отображать расстояние верно, и делается это ради легкости восприятия.

Даже для топографических карт существуют десятки способов построения, поскольку поверхность сферы может быть отображена двумерной плоскостью разными способами. У каждого есть свои сильные и слабые стороны. Выберите такой, в котором линии широты и долготы проецируются перпендикулярно друг другу, – как это сделано в привычной нам проекции Меркатора, – и пропорции будут искажаться все сильнее по мере удаления от центра. В результате Аляска выглядит примерно равной Австралии, хотя на деле Австралия превосходит ее по размеру более чем вчетверо. Другие карты показывают размер территории верно, но искажают ее очертания. Любое решение – компромиссное.

Таким образом, вопрос «Какая карта лучше?», будучи задан в принципе, не имеет смысла. Ответ зависит как от контекста применения карты, так и от поставленной задачи. То же самое верно и в отношении фреймов. Не существует правильного фрейма как такового. Все зависит от ситуации и задач. Как только мы выбираем фрейм и начинаем применять его, он показывает возможные варианты решения. Без фрейма мы можем бесконечно обсуждать ситуацию и не перейти к действию. Выбрать и применить фрейм – стать фреймером, – означает заложить фундамент для решения и действия.

Американцы знакомы с термином «фреймер» из уроков истории. (Речь идет о делегатах Филадельфийского конгресса, разумеется.) Он относится к тем государственным мужам (соответственно обычаям тех времен, именно мужчинам), которые составили проект Конституции США[8]. В те времена их называли «фреймерами», потому что они закладывали основу («фрейм») государственного устройства. Слово выбрано очень удачно, потому что Конституция США представляет собой фрейм, определяющий и разграничивающий учреждения и процессы государственного управления. Она была результатом ожесточенных дебатов между двумя основными лагерями относительно разных моделей государственного устройства, который длился в течение нескольких летних месяцев 1787 года.

Федералисты отстаивали модель сильного, централизованного государства во главе с наделенным большими полномочиями первым лицом, твердую власть закона, ограниченные права штатов. Их фрейм фокусировал внимание на том, что потребуется для создания сильного национального государства, которое со временем может превратиться в великую державу. «Федеральным» оно было в том смысле, что власть делегировалась сверху, в отличие от «конфедерации», в которой источником власти служат составные части. Напротив, «антифедералисты» хотели слабого центра, децентрализованной формы правления, гарантии индивидуальных прав, больше демократии.

Как и в случае с картами, ни один из этих фреймов не лучше и не хуже другого, у каждого есть свои за и против, любой из них может оказаться более подходящим в разных обстоятельствах. До сегодняшнего дня именно эти ментальные модели лежат в основе всех дискуссий о способе управления демократическими республиками. Более чем двумя веками позже и на другом берегу Атлантики европейские нации продолжают пользоваться теми же фреймами в своих дебатах, строить ли им Европейский союз как «demos» (объединенный народ с сильным центром) или «demoi» (совокупность народов, стремящихся к более децентрализованной форме правления).

Многочисленные конкурирующие друг с другом фреймы могут привести к полезным дебатам и создать множество разнообразных вариантов выбора. Но когда к ситуации может подходить более одного фрейма, выбрать тот, что будет в данных условиях верным, трудно. Для этого требуется глубокое понимание целей и контекста, ради которых и в которых применяется фрейм. И зависит от этого очень многое.

Неверный фрейминг и неудачи

Последствия неверного фрейминга могут быть катастрофическими. Понять важность верного выбора фрейма можно, сравнив реакцию на две пандемии со стороны экспертов и лиц, принимающих решения.

Когда весной 2014 года в Западной Африке разразилась эпидемия лихорадки Эбола, изучать ее и бороться с ней пригласили экспертов. В основном они относились к двум организациям: Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), учреждению Организации Объединенных Наций, и международной гуманитарной организации «Врачи без границ». Эксперты с обеих сторон отдавали себе отчет, что их главное оружие в этой борьбе – информация. При этом они, располагая одними и теми же исходными данными, пришли к противоположным выводам. И дело здесь не в ошибке анализа. Просто они использовали для оценки ситуации разные фреймы, основанные на противоположных представлениях о контексте вспышки и прогнозе ее распространения.

Модель ВОЗ опиралась на исторический фрейм. Видя относительно небольшое количество случаев Эболы, они заключили, что вспышка 2014 года очень похожа на прежде случавшиеся в регионе. Из них ни одна за его границы не вышла. ВОЗ прогнозировала локальный характер вспышки и рекомендовала не прибегать к жестким мерам международного масштаба. «Врачи без границ», напротив, рассматривали данные в разрезе географии. Очаги вируса наблюдались в деревнях, далеко отстоящих друг от друга и соприкасающихся с границами трех стран. Исходя из этого «Врачи без границ» заключили, что вспышка, по всей вероятности, охватила большую территорию, чем показывали данные. Группа призывала к немедленному принятию драконовских мер.

В основе противоречий лежал способ концептуализации кризиса: является ли вспышка локальной или обладает тенденцией к распространению. Новая эпидемия вполне могла перерасти в глобальную катастрофу. Сотни человек уже умерли, но потенциально на кону могли оказаться жизни сотен миллионов. Вначале чаша весов склонилась в сторону ВОЗ, и были приняты только локальные меры. Но Эбола быстро распространялась, подтверждая алармистскую точку зрения «Врачей без границ». Возникла глобальная паника, которую стали называть Fearbola[9]. Дональд Трамп, в то время застройщик, ставший телезвездой, назвал Барака Обаму «психом» из-за отказа запретить авиационное сообщение с Западной Африкой (хотя прямых рейсов оттуда вообще не было) и написал в Твиттере: «НЕ ПУСКАЙТЕ ИХ СЮДА!» Только после принятия правительствами экстренных мер ситуация была взята под контроль и кризис отступил.

Теперь перенесемся в 2020 год. Когда новый коронавирус появился на радарах органов власти, ответственных за здравоохранение, было непонятно, с болезнью какого типа мы имеем дело. Было известно семь видов коронавирусов, поражающих человека, и показатели заразности и смертности для них значительно различались. Некоторые вызывали обычную простуду. Другие, как SARS (Азия, 2002–2004 годы) и MERS (Ближний Восток, 2012), вызывали более тяжелые симптомы, обладали более длинным инкубационным периодом, и смертность от них составляла соответственно 10 % и 35 %. И тем не менее человечеству приходилось встречаться со вспышками коронавируса в прошлом, и они были подавлены, как вспышка Эболы.

Возможно, именно поэтому государствам было неясно, насколько серьезно воспринимать открытие SARS-COV-2 и вызываемую им болезнь Covid-19. Китай закрыл город Ухань, что казалось беспрецедентным шагом, на который способен только авторитарный режим. В Италии количество заболевших стремительно пошло вверх еще до того, как страна осознала, с чем столкнулась. Больницы в Ломбардии оказались перегружены до такой степени, что некоторое время плачущие доктора были вынуждены просто давать пожилым обезболивающие, чтобы облегчить им предсмертные страдания и сохранить медицинские ресурсы для более молодых пациентов.

Все страны работали с одними и теми же данными, как ВОЗ и «Врачи без границ» в 2014 году. И, как и в случае с Эболой, фрейм, которым страны вначале воспользовались для Covid-19, повлиял на варианты выбора, которые они перед собой видели, на предпринятые ими действия, и как они пережили начало кризиса. Реакция Великобритании и Новой Зеландии особенно ярко показывает, как разные фреймы ведут к разным результатам.

Принятый в Новой Зеландии фрейм заключался в том, что ковид подобен SARS, и страна выбрала подход «на истребление». Пускай она не испытала удара SARS, ее официальные лица часто встречались с коллегами из таких мест в своем регионе, как Тайвань и Южная Корея, которые попали под удар и выработали как надежные методики мониторинга заболевания, так и список мер. Таким образом, в самом начале вспышки Covid-19 новозеландские чиновники, ответственные за здравоохранение, перешли в «режим катастрофы». Премьер-министр Джасинда Ардерн решила, что слишком острая реакция лучше недостаточной. «У нас сейчас 102 случая, но столько же когда-то было и в Италии», – обратилась она к нации в марте. В стране был введен локдаун, закрыты границы, приняты меры по отслеживанию каждого случая болезни.

В то же время Британия использовала фрейм, провозглашавший ковид чем-то вроде сезонного гриппа, поэтому приняла стратегию «сдерживания». Чиновники, ответственные за здравоохранение, исходили из того, что вирус неминуемо распространится и захватит все население, со временем создав «стадный иммунитет». Уже в самом начале кризиса правительство отказалось от тестирования и отслеживания заболевших и позже своих европейских соседей приняло такие меры, как запрет собраний и закрытие школ. Чиновники решились на локдаун только после того, как статистика предсказала, что Национальная система здравоохранения не справится с вирусом. В начале июня премьер-министр Ардерн объявила, что ее страна свободна от ковида, а Британия зарегистрировала приблизительно 50 000 смертей от коронавируса, что было одним из самых высоких показателей в мире.

Две страны. Одни и те же данные, одни и те же цели, но разные фреймы, разные действия. И совершенно разные результаты.

Фреймы помогают нам прийти туда, куда мы хотим, но путь нужно выбрать самим. Это внушает надежду: ведь мы в любом случае контролируем ситуацию. Но в то же время это страшно: при том, насколько фреймы могущественны и всеобъемлющи, насколько ценными и необходимыми они могут быть, – выбирать в конечном счете все равно нам.

Вообразите новые миры

Фреймы позволяют нам представлять себе несуществующие предметы и понятия. Это могущественная сила, которой обладает каждый. В силу множества разных причин тот или иной предмет или явление могут оказаться недоступны нашему наблюдению. У нас может не оказаться времени или сил для сбора информации, или же данные могут оказаться недоступны для нас в принципе. Во всех этих случаях предметы закрыты от наших глаз, но восполнить пробелы можно при помощи ментальных моделей. Они расширяют возможности принятия решений, задействуя воображение, позволяют отвлечься от сиюминутного и обратиться к более общим и абстрактным идеям. Они дают возможность приложить интеллект к задачам, о которых мы смели разве что мечтать.

Чтобы понять, как применить фреймы для заполнения лакун, представьте себе полеты людей на Луну. Когда летом 1969 года лунный модуль «Аполлона-11» опустился на поверхность нашего спутника, это было удивительным достижением. Но астронавтов на Луну доставили не могучая ракета-носитель «Сатурн-V» и не бортовой компьютер, возможности которого из сегодняшнего дня кажутся смехотворными. Главным образом, это действие выполнили фреймы, давшие нам возможность увидеть невидимое.

Никто не знал, как следует прокладывать курс через пустоту протяженностью больше 200 000 миль, разделяющую Землю и ее естественный спутник. Экспертам НАСА пришлось вообразить себе этот процесс, создать ментальную модель как навигации в космосе, так и инструментов, способных ее обеспечить. Дело было не в том, что в космосе не будет действовать компас: сами понятия севера и юга там лишены смысла. Точно так же у инженеров было мало опыта конструирования двигателей, пригодных для работы в холодном безвоздушном пространстве и при этом еще способных включаться и выключаться по нажатию кнопки. Поэтому они построили ракету, отталкиваясь от ментальных моделей работы двигателя не только в атмосфере нашей планеты, но и в космосе. Нелишними, разумеется, оказались и испытания, но их задача в основном сводилась к проверке идей, уже сложившихся в головах ученых.

Когда Нил Армстронг сделал свой «маленький шаг» по лунной поверхности, он поразился, насколько она твердая: он предполагал, что ноги погрузятся в нее на дюйм или два. «Поверхность твердая и покрыта мелкой пылью, – передал тридцативосьмилетний командир экипажа по радио своей команде и центру управления полетом на Земле. – Ноги уходят в нее на какую-то долю дюйма, может быть, на одну восьмую». Но больше экипаж «Аполлона-11» не удивило практически ничего. Оставшиеся на Земле люди, отделенные от него сотнями тысяч миль, сумели при помощи фреймов точно определить, что потребуется для полета на Луну и возвращения обратно.

Умение представить вещи, лежащие за пределами нашего опыта, не всегда дается просто. На следующий день после запуска «Аполлона-11» газета The New York Times опубликовала едва ли не лучшую поправку в истории газетного дела – спустя всего-то 49 лет после выхода исходного материала. Газета объясняла, что 13 января 1920 года опубликовала статью, «где отвергалась мысль о возможности функционирования ракеты в вакууме». В той статье высмеивался ученый, «не обладающий знаниями, которые преподаются в старших классах средней школы». Теперь же газета высмеивала сама себя: «Дальнейшее исследование вопроса и эксперименты подтвердили выводы, сделанные Исааком Ньютоном в XVII веке, и ныне со всей определенностью установлено, что ракета может функционировать как в вакууме, так и в атмосфере. Times сожалеет о допущенной ошибке».

Использование фреймов, чтобы представить себе несуществующие или пока не открытые предметы и явления, – обычное дело в науке. В 1846 году ученые предсказали существование восьмой планеты, Нептуна, исходя из принятой тогда модели движения планет и наблюдений за соседней планетой Уран. Когда астрономы навели телескопы на место предполагаемого расположения Нептуна, там он и оказался – в полном соответствии с предсказаниями ментальной модели.

Или возьмите бозон Хиггса, крошечную элементарную частицу. В 1960-е годы ученые при помощи фреймов квантовой теории и физики элементарных частиц предсказали его существование. Но чтобы собрать достаточно данных и доказать правоту их построений, потребовалось пятьдесят лет и Большой адронный коллайдер, строительство которого обошлось в 10 млрд долларов. Благодаря своему фрейму физики знали, что им предстоит открыть. А в 2020 году ученые применили теорию относительности Эйнштейна для предсказания «танца» одной черной дыры вокруг другой, во время которого в миллиардах световых лет от нас материя разогревается, поглощая энергию триллиона наших Солнц в час. Вот какую точность может обеспечить фрейм при описании пока не поддающихся наблюдению явлений.

Попытка представить себе несуществующие вещи и явления оказывается результативной и в других областях человеческой деятельности. В менеджменте существует так называемая «стратегия голубого океана», определяющая еще не разработанные области рынка – голубая, не окрашенная кровью вода океана указывает на отсутствие других хищников, – на которые компании следует нацелиться. В ней свойства фрейминга задействуются для поиска неисследованных областей рынка и разработки вариантов и стратегии действия в отношении продуктов и рынков. Теория, которую создали два профессора бизнес-школы INSEAD, Ким Чан и Рене Моборн, доказала свою практическую полезность. Японская компания Nintendo, производящая видеоигры, воспользовалась ею, чтобы найти «лакуны» на рынке и заполнить их продуктами, которые впоследствии стали известны как Nintendo DS и Wii.

Понять и объяснить окружающий нас мир, увидеть несуществующие предметы и явления, определить варианты действий, предоставить информацию для принятия решений – все это могут дать фреймы, которые можно сравнить с перочинным ножом со множеством инструментов, только для нашего сознания. Они – исчерпывающее и универсальное средство, чтобы достичь звезд, как в буквальном, так и в переносном смысле. Но как применить фрейм к той или иной ситуации, как именно ментальная модель превращается в решения?

Держаться в рамках фрейма[10]

Воспользоваться фреймом не очень просто, но и не особенно сложно. Для этого требуется сочетание строгости мышления и заключенного в определенные рамки воображения. В последующих главах мы покажем, как успешно применять фреймы. Но сначала рассмотрим, каким образом основные характеристики фрейма работают совместно и усиливают друг друга. В качестве примера возьмем хорошо известный случай моментального и качественного скачка: изобретение самолета.

Холодное, ветреное утро 17 декабря 1903 года, пляж Китти-Хоук в штате Северная Каролина. Уилбур и Орвилл Райт по очереди укладываются на живот на место летчика в биплане, изготовленном из еловой древесины, муслина и велосипедных деталей. Их полеты не превышают тысячи футов, самый долгий из них длится 59 секунд. Но они производят революцию. К концу десятилетия аэроплан пересечет пролив Ла-Манш, преодолев расстояние в 21 милю. Спустя сто лет после полета братьев Райт и до того, как Covid-19 нанес удар по воздушным перевозкам, ежегодно в небо поднималось 4,5 млрд пассажиров.

Идея полета всецело владела умами братьев Райт много лет. У них был магазин велосипедов в Дейтоне, штат Огайо, и не было специального физического образования. Но братья были методичными и организованными. Они читали все технические статьи, какие только могли достать, и тщательно исследовали полет птиц. Они понимали аэродинамический принцип возникновения подъемной силы и успешно применяли его на практике, строя планеры. Они скрупулезно вели дневники, отмечая, как изменения в конструкции сказываются на полете аппарата. Обнаружив неточности в измерениях, которые выполнил до них немецкий пионер авиации Отто Лилиенталь, они построили собственную аэродинамическую трубу, чтобы повторить эксперименты. То, что они строго придерживались фрейма аэродинамики, практически сразу привело их к двум важнейшим идеям.

Первая заключалась в том, что решающее значение имеет не стабильность аппарата, а управление им. В конце концов, они отлично разбирались в велосипедах. Подобно тому, что велосипед по природе неустойчив, но в движении может удерживаться в равновесии и управляться седоком, и самолет в полете может удерживаться в равновесии и управляться пилотом. Вторая идея вытекала из первой. Чтобы создать подъемную силу, энтузиасты авиации прыгали с мостов и горных склонов. Соперник братьев, Сэмюэл Лэнгли, построил свой «Аэродром», запускать который нужно было с корабля катапультой. Но набрать достаточную скорость оказалось трудно. Поэтому братья посмотрели на проблему с другой стороны и занялись поисками места, где дует сильный ветер, чтобы взлетать против него. В 1900 году они обратились в Национальную службу погоды и остановились на долине Китти-Хоук в штате Северная Каролина, где постоянно дули ветры со скоростью 15–20 миль в час.

Фрейм аэродинамики помогал им на каждом шагу, от выбора профиля крыла, который должен был создавать подъемную силу, до выбора механизма поворота, который был основан на наблюдениях за птицами и назывался «перекос крыла» (позже он уступил место более удачным методам). Но главным образом они были обязаны своим успехом третьей идее: воздушному винту.

До них создатели летательных аппаратов создавали воздушные винты по образцу судовых. Но вода в миллион раз плотнее воздуха. Гребные винты кораблей буквально вгрызаются в воду, создавая тягу. В то же самое время воздух обладает свойством сжимаемости, и братья Райт поняли, что принцип работы воздушного винта нужно разрабатывать с нуля. Фрейм аэродинамики подсказал им ответ. «Было очевидно, что воздушный винт представляет собой то же самолетное крыло, только движущееся по спирали». Лопастям винта следовало придать профиль, создающий подъемную силу, в точности как крыльям.

Современные исследования показывают, что КПД пропеллера братьев Райт превышает 80 %, во много раз больше, чем у конкурентов. Братья правильно поняли, что для полета аппарата тяжелее воздуха с мотором нужно преобразовать мощность двигателя в поступательное движение. Таким образом на крыльях будет создано обтекание воздушным потоком достаточной скорости, которое превратится в подъемную силу и сделает полет возможным. Простая цепочка причинно-следственных связей. Другие авиаторы в основном стремились создать самый мощный или самый эффективный двигатель. Братья Райт поняли, что цепочка причин и следствий на самом деле длиннее, и двигатель представляет собой только один из ее элементов.

Также они поняли, что можно представить себе огромное количество воздушных винтов, отличающихся диаметром, толщиной, шагом и формой лопастей. Воздушный винт самолета вовсе не обязательно должен своей формой напоминать судовой. Важно было освободить ум от априорных установок, чрезмерно его стеснявших. Использование силы воображения резко расширяет спектр возможных вариантов, что, в свою очередь, повышает шансы найти действительно выдающееся решение.

Живое воображение, тем не менее, создает свои трудности. Располагая таким количеством возможных вариантов, братья Райт были вынуждены потратить много времени, чтобы испытать их все. Нужно уметь не только расширить пространство поиска, но и сосредоточиться только на перспективных вариантах. Именно это и сделали братья, ограничив полет своего воображения только самыми многообещающими типами воздушных винтов. Их они уже тщательно исследовали и испытывали.

Применив свой фрейм, они получили множество вариантов, способных дать желаемый результат, а затем успешно отобрали самые перспективные из них. Процесс оказался очень эффективным, благодаря ему братья выиграли первую всемирную гонку среди летательных аппаратов тяжелее воздуха с двигателем. Они пришли к своему открытию не потому, что были гениями, а потому, что мастерски применили фрейм, который считали наиболее подходящим. И хотя гениями они не были, их умение применять фреймы может служить образцом для подражания. Они добились успеха, методично выстраивая причинно-следственные связи, привлекая воображение для генерации контрфактических предположений и применяя ограничения, вытекающие из законов физики. Эти три составные части – причинно-следственные связи, контрфактические предположения и ограничения – абсолютно необходимы для применения фреймов.

История братьев Райт также подчеркивает, что фрейм сам по себе не решение, а только средство его достижения. Использование фрейма – не инстинктивный, а сознательный процесс. И он отнюдь не является мгновенным и автоматическим, подобно нажатию на выключатель. Фрейминг – это процесс, ведущий человеческий ум к пониманию, генерации контрфактических предположений и их оценке.

Ценности и мировоззрение

Фреймы помогают нам превратить ценности в практические действия. Заставляя нас оценивать возможные варианты, они оказываются инструментом разделения их на хорошие и плохие. Именно когда мы ограничиваем свободу воображения в соответствии с целями, мы вносим в рассуждения наши ценности. Разумеется, фрейм не заменяет ценности: он только помогает выбрать соответствующее им – таким, какими мы их видим. Это механизм, при помощи которого мы оцениваем возможные варианты. Без фреймов у нас не было бы способа увязать наши цели и ценности с возможными вариантами действий.

Фреймы не только ведут нас к целям, они помогают сформировать наше мировоззрение в более широком смысле. Взгляд на мир через определенные когнитивные очки может постепенно превратиться в дополнительную степень свободы в рассуждениях. В эксперименте, проведенном в 2010 году в Эфиопии, восприятие мира подопытными изменили таким образом, чтобы они увидели свою способность влиять на собственное будущее. В результате они стали откладывать больше денег и инвестировать в образование детей, демонстрируя таким образом, что изменение фрейма способно обернуться вполне материальными выгодами. Также эксперимент показал, каким образом ментальные модели могут оказать существенное влияние на экономическое развитие. И наоборот, если придерживаться фрейма, согласно которому Земля плоская, столкновения с фреймами научного мировоззрения будут случаться часто. Со временем они заставят приверженца фрейма о плоской Земле оставить его – или занять скептическую позицию по отношению к науке в целом.

Можно сделать еще один шаг в рассуждениях: формируя наш взгляд на мир в более широком смысле, фреймы формируют мир как таковой. Образование цен на опционы на финансовых рынках может служить хорошей иллюстрацией этой мысли. Теория Блэка – Шоулза – широко используемый математический фрейм для расчета цены опционов – стимулировала движение курсов опционов к предсказанным уровням, в результате финансовые учреждения стали продвигать применение этого фрейма, что, в свою очередь, способствовало еще большему приближению цен к прогнозам согласно фрейму. В этих событиях есть нечто от самосбывающегося пророчества: чем чаще используется фрейм, тем более обоснованным он делает свое применение (до определенного момента).

Подобное происходит не только на финансовых рынках. Чем больше люди следуют определенному фрейму, тем более общепринятым он становится, будь то ментальная модель «прав человека», филантропия, золотой стандарт или отвратительные расистские взгляды. Например, расистский фрейм предполагает, что черные и белые отличаются друг от друга, что привело к появлению правил, выдержанных в духе «раздельные, но равные», законов апартеида и учитывающих фактор расы систем искусственного интеллекта – все это укрепляло фрейм дополнительно. Подобным образом фрейм «прав человека» заставил государства создать суды по правам человека, преподавать эти права детям в школах, что также усиливало фрейм. Аналогично озабоченность проблемами окружающей среды привела к принятию законов, направленных против ее загрязнения, и выдаче субсидий, стимулирующих использование возобновляемых источников энергии, – все это, в свою очередь, укрепило «зеленый» образ мышления. Какими бы отталкивающими ни были некоторые из наших примеров, они демонстрируют силу фрейминга в человеческом мышлении. В то же время они показывают, как сложно избавить мир от фреймов после того, как они крепко пустили корни в обществе.

Фреймы не только совершенствуют наши навыки принятия решений. Они помогают задействовать наши ценности во время выбора. Они влияют на наше мировоззрение и даже формируют саму реальность. Очевидно, что от выбранного нами для решения конкретной задачи фрейма зависит многое.

Выбрать фрейм правильно

Применение фрейма представляет собой относительно структурированный процесс, в котором мы руководствуемся каузальностью, перебором контрфактических предположений и ограничениями. Но правильно выбрать фрейм значительно труднее.

Если мы располагаем богатым репертуаром фреймов, подобрать соответствующий ситуации проще, чем если он беден или состоит в основном из похожих фреймов. Представьте себе музыканта, который хорошо справляется только с одним жанром, скажем, кантри. Он будет испытывать искушение выдать душещипательную кантри-балладу по любому поводу, к месту или нет. Музыканты с богатым репертуаром скорее найдут песню, подходящую к случаю.

Богатого репертуара, впрочем, недостаточно. Нужно также понимать свойства каждого фрейма и представлять себе его сильные и слабые стороны. В противном случае мы не будем знать, какой фрейм лучше всего соответствует нашим задачам в имеющемся контексте.

Представьте себе хорошего оратора, не только способного выражать чувства и эмоции разными способами, но и обладающего отличным чутьем на то, какой из них лучше всего подойдет к определенному месту и времени. Люди помнят знаменитую Геттисбергскую речь Авраама Линкольна или выступление Уинстона Черчилля, известное как «Кровь, пот и слезы», с которым он обратился к испуганной, погрязшей в войне Великобритании, или речь «У меня есть мечта» Мартина Лютера Кинга именно потому, что они были выдержаны в тоне, идеально подходящем к обстоятельствам; это были нужные слова, сказанные в нужное время. С фреймами дело обстоит очень похоже: следует знать их и их свойства, и в свое время они сослужат хорошую службу.

Первое препятствие на пути к выбору наилучшего фрейма – наше когнитивное искажение, заставляющее ограничиваться теми фреймами, которыми мы пользовались в прошлом. Мы похожи на ремесленника из пословицы, который видит только гвозди, когда берет в руки молоток. Держаться фрейма, который мы применяли и хорошо знаем, не обязательно плохо. На самом деле следовать фрейму, который доказал свою полезность на практике и хорошо нам знаком, – разумная стратегия. Она уменьшает затраты когнитивных усилий, обеспечивая при этом хороший результат. Применяя раз за разом один и тот же фрейм, мы все лучше владеем им, оттачиваем навыки, получаем все лучшие результаты.

И в то же время привязанность к знакомой ментальной модели ограничивает возможность посмотреть на ситуацию под новым углом, переключиться на альтернативную точку зрения. Как сказал однажды знаменитый венчурный капиталист Юджин Кляйнер: «Трудно увидеть картину изнутри рамы». Обстоятельства могли измениться, и не исключено, что мы переросли наши старые цели. Ситуация может выглядеть похожей на знакомую, но на деле не быть таковой. В каждом из этих случаев знакомый и проверенный фрейм превращается в неоптимальное решение. Именно тогда следует прибегнуть к тщательному анализу и определить более подходящий к моменту. Может быть, мы сможем найти его среди собственного репертуара, если только не будем спешить, приложим необходимые усилия и присмотримся достаточно внимательно. А может быть, придется в наших поисках выйти за его пределы.

Выбор нового фрейма – трудный и долгий процесс, и к нему следует прибегать только тогда, когда это действительно необходимо. А чтобы задача стала еще сложнее, следует иметь в виду, что наши навыки в этой области не совершенствуются с нарастанием опыта, поскольку для достижения результата требуется пытаться не снова и снова, а всякий раз иначе. Нахождение нового фрейма стоит того: оно требует значительных когнитивных вложений и не обязательно приводит к успеху, но награда может оказаться значительной и долгоиграющей.

Возьмите такое повседневное и знакомое занятие, как чтение. На первый взгляд, это просто процесс извлечения смысла, зафиксированного в буквах и словах. Но, присмотревшись, мы замечаем, что последствия чтения определяются его методом. Это соображение становится очевидным, если сравнить чтение вслух и про себя – два различных фрейма для одного и того же действия, но предпринимаемого с разными целями.

Приблизительно до 1000 года в Европе читали главным образом в монастырях и церквях, причем в группах. Главной задачей было участвовать в совместном прославлении Бога. К XI столетию возник другой фрейм чтения: про себя. Оно выполняло другую задачу. Чтение перестало быть групповой деятельностью, превратившись в индивидуальную, личную. Скорость чтения определялась теперь исключительно читателями. Они могли перечитать абзац или остановиться и подумать над прочитанным. В отличие от совместного чтения вслух, индивидуальное чтение про себя оставляет читателю такую возможность. Оно стимулирует ум и способствует независимому мышлению, помогает рождению новых идей.

Чтение про себя не сменило чтение вслух в один прекрасный день. Два фрейма сосуществовали на протяжении столетий, и не в последнюю очередь – в силу техники процесса чтения. В старинных манускриптах часто отсутствовали знаки конца предложения, зачастую и слова не отделялись друг от друга: текст был бесконечной цепочкой букв. Из-за этого его было очень сложно прочесть вообще, и почти невозможно – про себя. Читать такие тексты в группе было проще, потому что кому-то из присутствующих, скорее всего, этот текст был уже знаком. Он мог вспомнить, как правильно читать и интонировать слова, таким образом направляя остальных. Способ написания книг создавал контекст, в котором люди выбирали фрейм. И в большинстве случаев это было чтение вслух.

Приблизительно в XI столетии произошли важные перемены. В книгах стали использоваться пробелы и зачатки знаков препинания. Благодаря этому чтение стало проще в принципе, но особенно упростилось чтение про себя, стало возможно читать книгу самостоятельно, без чьего-либо руководства. В силу этого читатели смогли сменить фрейм. Результат оказался радикальным.

Когда Мартин Лютер в 1500-е годы переводил Библию с мало кому понятной латыни на повседневное наречие немцев и отстаивал новую для христианства традицию читать священный текст индивидуально, чтобы размышлять над его значением самому, он дал чтению про себя новую задачу. Оно стало способом, при помощи которого верующие могли получить доступ к Священному Писанию сами. Реагируя на внезапно возникший спрос, печатный пресс Гуттенберга выдавал миллионы копий Библии на простонародных наречиях с пробелами и знаками препинания, на радость новому поколению безмолвных читателей. Контекст и обстоятельства изменились, а вслед за ними – и фрейм. Он лучше соответствовал потребностям европейских обществ. Чтение про себя стимулировало самостоятельное мышление и оригинальность, а они в конечном счете изменили облик мира.

Не всякое изменение оказывается настолько радикальным, но смена фрейма почти всегда событие исключительное. Это не та вещь, которую мы привычно и без усилий совершаем каждый день. Для нее требуется покинуть исследованную и надежную ментальную территорию. Инстинкт требует от нас сопротивляться, воздерживаться от действия. Лишь изредка мы совершаем прыжок.

Проблема фрейма

Фрейминг – это главное умение людей, которое не могут воспроизвести машины. Идея, что компьютеры и алгоритмы не способны к фреймингу, не нова. В 1969 году один из отцов искусственного интеллекта Джон Маккарти из Стэнфордского университета выступил в качестве соавтора статьи, скромно озаглавленной «Некоторые философские проблемы с точки зрения искусственного интеллекта». В числе затруднений, стоявших перед относительно новой отраслью, он назвал «проблему фрейма».

Смысл, который он вкладывал в понятие «фрейм», отличался от обсуждаемого в этой книге, но они друг с другом связаны. Маккарти писал о необходимости представить «состояние знания» на отдельно взятый момент времени при помощи математики, логики и компьютерного кода. С 1970-х по 1990-е годы проблеме фрейма посвящались книги, конференции и диссертации.

Пятнадцать лет спустя после выхода статьи философ и когнитивист Даниэл Деннет увлекся идеей когнитивных фреймов в более широком смысле, то есть понятием, близким к тому, которое используется в теории принятия решений и в этой книге. В эссе, озаглавленном «Колеса сознания» (Cognitive Wheels), он развил свою идею на примере трех ярких сценариев.

«Представьте себе робота, – говорит Деннет, – единственная инструкция которого – защищать самого себя. Он узнает, что в комнате, где находится его запасная батарея, должна взорваться бомба. Робот находит комнату и обнаруживает батарею на тележке. В результате он формулирует план, в соответствии с которым добирается до батареи, выкатив тележку из комнаты. Он пытается это проделать, но раздается “Ба-бах!”».

Бомба была на тележке. Робот знал это, но не понимал, что, выкатывая тележку с батареей из комнаты, вместе с ней забирает и бомбу. «Не годится, разрабатываем заново», – пишет Деннет.

«Решение очевидно, – говорят инженеры в эссе Деннета. – Наш следующий робот должен уметь учитывать не только желаемые последствия своих действий, но и последствия их побочных эффектов, выводя их из описаний, которые использует при построении планов». И во втором сценарии, добравшись до тележки и батареи, робот останавливается, чтобы рассчитать последствия своих действий. Он приходит к выводу, что выкатывание тележки не изменит цвет стен комнаты, но в то же время будет означать вращение колес, а еще… Ба-бах!

«Нужно научить его отличать важные выводы от неважных», – сказали инженеры. «И не обращать внимания на неважные», – пишет Деннет. На этот раз робот обнаруживает себя за пределами комнаты с задумчивым выражением на лице. В этот момент он очень похож на Гамлета. «Сделай что-нибудь!», – кричат ему. «Я делаю, – отвечает он, – я напряженно игнорирую тысячи выводов, которые согласно моему алгоритму не важны. Как только я прихожу к неважному выводу, я помещаю его в список тех, которые должен игнорировать, и…» Ба-бах!

Три сценария Деннета превосходно иллюстрируют три элемента работы с фреймами. В первом сценарии робот не справился с простейшими причинно-следственными связями. Во втором не смог быстро построить важные контрфактические предположения. В третьем попытался применить слишком много ограничений и оказался парализован. «Машина, – заявляет Деннет, – может производить огромные объемы расчетов, применяя при этом множество правил формальной логики и перемалывая горы данных, но она не способна к фреймингу».

В области искусственного интеллекта многое изменилось с тех пор, как Деннет создал свои сценарии. Ему больше не нужны люди, чтобы загружать в машины абстрактные правила. Вместо этого самые популярные методы сегодняшнего дня – машинное и глубокое обучение – подразумевают, что система отчасти оптимизирует себя сама, обучаясь на больших массивах данных. Но трудность не перестала существовать оттого, что процесс изменился. Даже снабженный большими объемами обучающих данных робот может оказаться в тупике, столкнувшись с новым для себя явлением, например, с тикающей бомбой.

Фрейминг, то есть отражение некоторых существенных свойств реальности при помощи ментальной модели с целью разработки эффективного плана действий – одна из тех вещей, на которые человек способен, а машины нет.

Всегда в рамках стандарта

Книги по самосовершенствованию призывают читателей «мыслить нестандартно». Они используют английскую метафору для творческого мышления, не стесненного привычными ограничениями, которая дословно переводится как «мысленно выйти за рамки». Выражение пришло из эксперимента по бизнес-психологии под названием «тест с девятью точками». Его популяризировал в 1960-х годах британский теоретик менеджмента Джон Адэр, хотя сам тест появился раньше. Он входил в «Энциклопедию головоломок», вышедшую в 1914 году в Америке, и использовался в психологических экспериментах по творческому мышлению в 1930-е. Его использовали при подготовке руководящего состава в Walt Disney Company. Посвященные ему научные статьи продолжают выходить и по сей день.

В задаче о девяти точках требуется соединить три ряда точек по три штуки в каждом с помощью четырех линий, не отрывая карандаша от бумаги. Наш ум воображает, что точки находятся внутри квадрата, но единственный способ решить задачу – начать чертить вне воображаемой границы. Отсюда и выражение «мысленно выйти за рамки». Общая мысль, которая здесь проповедуется, – решение легче найти, если оставить существующие ментальные модели.

Может быть, тест с девятью точками в самом деле помогает увидеть варианты, остававшиеся незамеченными, но метафора «мысленно выйти за рамки» неверна по сути. Будучи людьми, мы не можем не строить фреймы. Этот навык невозможно отключить, он работает безостановочно. Единственное, что мы можем выбирать – это какой фрейм использовать и насколько хорошо нам удастся с этим справиться. Даже если бы мы смогли мыслить вне фреймов, ценность результата оказалась бы сомнительной. Фреймы устанавливают границы – без них мы можем предаваться ярким фантазиям, абсолютно не способным превратиться в эффективные варианты практических действий. Столкнувшись с тикающей бомбой, подобно роботу Деннета, мы можем уповать только на божественное вмешательство, неожиданное появление специалиста по обезвреживанию взрывных устройств, или же на собственное умение уговорить бомбу не взрываться. Все эти варианты будут лежать «за рамками», но вряд ли окажутся эффективными.

Человеческий фрейминг полезен именно потому, что сообщает блужданиям ума структуру, цель и ограничения. «Рамки» и есть решающее отличие.

Собственно, только этому и учит нас тест с девятью точками. На самом деле существует несколько возможных решений: свернуть рисунок в трубку, как ствол ружья, сложить, разрезать на кусочки. Или просто представить себе, что головоломка уже решена, но в четырехмерном пространстве. Так нельзя? А кто это сказал? Любое введение нового ограничения – это еще одни рамки, а как раз их нам сказали сознательно избегать. Нам под силу вообразить решение любого теста, лежащее полностью за пределами ментальных рамок. Но сделать это не означает решить задачу, таким образом нельзя получить работоспособный вариант, действенный ответ.

Чтобы достичь подобного, нужно поставить границы воображению. Момент озарения в тесте с девятью точками – когда мы понимаем, что нужно проводить линии за границами воображаемого квадрата, – невозможен, если не ограничить размышление двумерным листом бумаги, не запретить себе думать, что его можно сложить или разрезать ножницами. Тест с девятью точками требует ограничений. Он – пример не «мысленного выхода за рамки», а человеческого фрейминга. Он – пример того, что нужно принять во внимание ментальную модель, выбрать ограничения и в этих рамках представлять себе возможные варианты действий. Тест – полезное напоминание о важности верного выбора фрейма и рамок для работы воображения.

В реальной жизни мы постоянно чувствуем себя заключенными в рамки. Именно поэтому нам нужны фреймы, чтобы заметить новые возможности. Известный пример состоит в том, как фрейминг повлиял на реакцию Соединенных Штатов на финансовый кризис 2008 года. Стране посчастливилось иметь на одном из высших постов в руководстве экономикой человека, который готовился к подобной катастрофе в течение всей своей профессиональной жизни. Но в решающий момент он мыслил в рамках альтернативного фрейма и был парализован сомнениями.

3

каузальность

мы машины выводов, обрабатывающие

причинно-следственные связи. Мы часто

ошибаемся, но это даже хорошо

«Еще не поздно остановиться», – так, по его собственным воспоминаниям, подумал Бен Бернанке. Вечером во вторник 16 сентября 2008 года он ходил взад-вперед по своему кабинету в здании Федеральной резервной системы и остановился у большого окна. Он взглянул на сияющий огнями поток машин на Конститьюшн-авеню и темные силуэты вязов на Национальной аллее. Предыдущие дни выдались тяжелыми. Но он чувствовал, что худшее еще впереди.

Бернанке занимал пост председателя Федеральной резервной системы второй год, и кризис в сфере его ответственности был в полном разгаре. Всего днем ранее крупный инвестиционный банк Lehman Brothers объявил о банкротстве, подкошенный обесценением токсичного актива – субстандартной ипотеки. Его крах вызвал резкое падение рынков. Но в тот вечер Бернанке ждала еще худшая беда.

Страховая фирма AIG, где были застрахованы финансовые инструменты, основанные на ипотечных кредитах, тоже встала перед угрозой банкротства. Крах субстандартной ипотеки сказывался повсюду. Бернанке провел весь день у президента Джорджа Буша-младшего и в Конгрессе, объясняя, почему спасти AIG при помощи государственных средств жизненно необходимо – речь шла о спасении не компании, а экономики страны. Глядя в окно, он остановился и еще раз взвесил свое решение применить инструменты, которыми располагала Федеральная резервная система, непосредственно на рынках.

Люди давно воспринимают экономику в терминах каузальности. Но фреймы, которые они применяли при этом, иногда оказывались совершенно неподходящими. В конце 1600-х годов понятия инерции и гравитации, позаимствованные из ньютоновской механики, пытались применять для объяснения рыночной конкуренции. В середине 1700-х во Франции группа экономистов, бывших по первому образованию врачами, стали называть себя «физиократами». Они описывали движение денег в экономике подобно движению крови в теле человека. Ни тот ни другой фрейм не способны были адекватно отразить сложность предметной области, но определенную пользу все же принесли.

В XX веке новое поколение смотрело на экономику глазами инженеров-механиков, но вооруженных математическими моделями. Одним из таких людей был Бен Бернанке. Он посвятил свою карьеру исследованию финансовых кризисов и паники на рынках, хотя и та и другая тема считались глухим закутком академической науки.

Одно из его главных открытий заключалось в том, что биржевой крах 1929 года превратился в Великую депрессию не из-за краха как такового, а из-за реакции на него центрального банка. Он сократил денежную массу, что привело к снижению цен и послужило причиной дефляции. Затем он не стал вмешиваться, когда тысячи мелких банков по всей стране обанкротились, уничтожив сбережения населения. Бернанке осознал, что действовать необходимо в точности противоположным образом: наполнять рынки капиталом. В речи 2002 года он проиллюстрировал эту мысль отличной метафорой: «Разбрасывать деньги с вертолета». Образ приклеился к нему, и Бернанке получил прозвище «Бен-вертолетчик» (Helicopter Ben).

Глядя из окна своего кабинета сентябрьским вечером, Бернанке понял, что его беспокоит совсем не то же, что облеченных властью людей вокруг него. Они применяли к происходящему фрейм стимулов для конкретных фирм – если при помощи государственных денег спасти одну, полагали они, другие решат, что можно рисковать, как раньше. Бернанке видел ситуацию иначе. Его ментальная модель была построена вокруг причинно-следственной связи между доступностью капитала, доверием к системе и здоровьем экономики. Потери банков от ипотечного кризиса были мелочью в сравнении с финансовыми рынками в целом: падение на сотни миллиардов долларов соответствовало всего одному неудачному дню на Уолл-стрит. Но он понимал, что таким образом подрывает доверие к системе, а в отсутствие доверия банки перестанут кредитовать друг друга, и тогда может начаться хаос.

Сложная и хрупкая система межбанковского кредитования – вот что заботило Бернанке. Если доверие банков друг к другу исчезнет, последствия постепенно ощутят на себе как обычные люди, так и бизнес. Собственно, этот процесс уже начинался. Одна из крупнейших франшиз в Америке, McDonald’s, предполагала, что не сможет выплатить зарплату за ближайший месяц, потому что банки перестали предоставлять важнейшие кредиты. Всерьез встал вопрос, не иссякнет ли запас наличных в банкоматах.

Вспоминая, каким образом он разрабатывал проблему, «Бен-вертолетчик» говорит, что его в первую очередь заботила перспектива кризиса кредитной системы в целом, а не крах отдельных фирм. Этот фрейм натолкнул его на мысль. Он выкупит токсичные активы у банков, снимет их с баланса банков. Затем банки смогут использовать эти вновь полученные «чистые» доллары, чтобы одалживать друг другу и тем самым закачивать капитал в систему. С 2008 по 2015 год баланс Федеральной резервной системы вырос с 900 млрд долларов, находящихся преимущественно в высококачественных казначейских расписках, до 4,5 трлн помещенных главным образом в высокорискованные бумаги.

И это сработало. Финансовый кризис оказался болезненным, но система не рухнула. Фрейминг Бернанке, надежно опиравшийся на понимание цепи причин и следствий, позволил ему увидеть экономику под углом зрения, недоступным другим. Даже в условиях рыночной неопределенности система может быть понята человеческим разумом, предсказана человеческим умением предвидеть, управляема человеческой рукой. Иногда эта рука даже разбрасывает деньги с вертолета.

Шаблоны и абстракции

Мы видим мир через призму каузальности, которая делает мир предсказуемым. Она дает нам уверенность в знании, как устроен мир и что может произойти в следующий момент. Благодаря ей мы имеем возможность строить планы – неважно, собираемся ли поохотиться, забраться на дерево, бросить камень, перейти улицу, построить мост или написать конституцию. Одна из первых вещей, которым мы обучаемся во младенчестве, – это каузальность, наше средство выживания.

Мы видим причинно-следственные связи повсюду, куда бы ни взглянули. Подчас их на самом деле нет – кому-то может прийти в голову, что колебания фондового рынка зависят от бурь на Солнце, или что прием моющего средства внутрь может исцелить Covid-19. Но без представления возможных связей между действиями и их последствиями, а также объяснения этих связей, мы не будем знать, как вообще жить в этом мире. Каузальность помогает нам осознать действительность и предсказать последствия наших действий. Она – необходимый элемент фрейминга.

Понятия причины и следствия глубоко укоренены в природе всех живых существ. Эвглена зеленая, микроскопический одноклеточный организм, обитающий в прудах, обладает примитивными органами, которые обеспечивают ей чувствительность к свету. Фотоны, попадая на рецепторы, генерируют сигнал, заставляющий организм двигаться к источнику света. Действия эвглены бессознательны, реакция закодирована в ее ДНК, она не может не плыть в направлении света. Но нет никакого сомнения в том, что эвглена, как и другие организмы, реагирует на стимулы из окружающей среды, создавая каузальную связь между стимулом и откликом.

Может показаться, что млекопитающие тоже реагируют на стимулы бессознательно. Мартышки, появившиеся на свет в лаборатории и никогда не видевшие живых пресмыкающихся, демонстрируют признаки страха, когда им показывают искусственную змею из черной резины. Змею они узнают на картинках быстрее, чем не представляющие опасности предметы. Дошкольники ведут себя точно так же. Люди рождаются с несколькими подобными каузальными моделями мира. Даже грудные младенцы предполагают, что отпущенный предмет будет падать вертикально вниз.

У сложных организмов каузальные реакции не обязательно закодированы жестко. Собака может выучить, что, дав лапу, получит лакомство. Поэтому, желая получить угощение, она подаст лапу сама. Существующая в ее уме каузальная связь между лапой и лакомством влияет на поведение, определяя решения, согласно которым действует собака.

Люди точно так же извлекают каузальные зависимости из опыта. Мы делаем это постоянно, причем не слишком задумываясь. Реагируя на поставляемые органами чувств каузальные структуры в окружающем мире, – каждое рычание льва, каждый тлеющий уголек, каждый комплимент от супруга или супруги, – мы оттачиваем варианты реакции. Быть внимательным к каузальности разумно. Она помогает организмам искать пищу, избегать хищников, находить партнеров.

Именно поэтому представление о каузальности присуще всем живым существам, от населяющей болота эвглены зеленой до газелей на просторах Серенгети и школьников, готовящихся к очередному экзамену (или не обращающих внимания на ледяную руку каузальности и валяющих вместо этого дурака). Живые существа, лучше умеющие применять каузальные структуры своей среды обитания в действиях, обычно успешнее, чем организмы, которые меньше заботятся о причинно-следственные связях.

Точно так же рассуждения Бена Бернанке носили каузальный характер. Однако между фреймом Бернанке и реакцией большинства организмов на каузальные структуры фундаментальная разница. Большинство животных, даже таких близких к человеку, как шимпанзе, сосредотачиваются на причинно-следственных связях, поддающихся непосредственному наблюдению. Им невероятно трудно представить себе каузальные соотношения, если они не очевидны и не соответствуют их опыту непосредственно. Если собака понимает, что, дав лапу, получит лакомство, она не может заключить, что другое демонстрирующее привязанность к хозяину поведение, например бег вокруг него кругами, тоже может обеспечить угощение. Им нужно много раз заучивать подобные причинно-следственные связи через непосредственный опыт. Собаки, как и шимпанзе, не способны к абстрактному фреймингу и не понимают, что лакомство получили за демонстрацию дружелюбия, а не за поданную лапу.

Люди же, наоборот, приобрели способность создавать абстракции и превращать умозаключения причинно-следственного характера во фреймы. Подобные ментальные модели оказываются шаблонами, пригодными в разных ситуациях и позволяющими понимать мир каузально. Таким образом, когда мы понимаем, что прикосновение к горячему вызывает болезненные ожоги, мы можем обобщить этот вывод и перестать прикасаться к очень горячим предметам вообще, будь они раскалены докрасна, добела или до любого промежуточного оттенка.

Умение абстрагироваться от «здесь и сейчас» и перейти к более общему каузальному шаблону обладает огромными преимуществами. Подобный шаблон куда более универсален. Благодаря тому, что мы можем применять его к новым обстоятельствам, он гораздо более гибок и взаимозаменяем. На самом деле люди могут делать выводы о существовании причинно-следственных связей, которые никогда не наблюдали прежде, например о связи между таянием сливочного масла на стоящей на горячей плите сковороде и расплавлением цинка в плавильной печи.

Построить каузальный шаблон – это все равно что получить совершенно конкретный инструмент, а затем осознать, что его можно применять множеством различных способов. Каждый раз, когда окружающая среда меняется, или мы оказываемся в новых обстоятельствах, нам пришлось бы начинать процесс поиска причин и предсказания возможных следствий с чистого листа. Имея в своем распоряжении каузальные шаблоны, мы обладаем структурой, которую можно приспосабливать к обстоятельствам. Они подходят неидеально, но все же куда лучше, чем необходимость начинать с нуля.

Каузальные шаблоны ускоряют обучение и тем самым экономят драгоценное время, особенно в ситуациях, требующих быстрого принятия решений. Не будь их, мы теряли бы время на то, чтобы медленно, шаг за шагом, исследовать так называемое пространство состояний для потенциальных решений – в точности так же, как занятый бомбой робот Даниэла Деннета, с которым мы встретились в предыдущей главе, оказался парализован перебором всех причинно-следственных связей, потому что не обладал способностью к обобщению знаний.

В сочетании друг с другом преимущества приспособляемости и скорости обучения дают нам универсальность и эффективность. Но самым важным преимуществом оказывается навык абстрактного мышления. Он освобождает нас от реагирования только на причинно-следственные связи низшего порядка, присущего растениям и примитивным животным, которое сковывает живое существо рамками настоящего времени. Теперь же мы способны выйти за его границы. Абстракции дают возможность совершить качественный когнитивный скачок и освободить каузальное мышление от конкретного, контекстного и непосредственно наблюдаемого. Благодаря фреймам нам не нужно «ставить эксперимент» и идти путем проб и ошибок во всякой новой ситуации.

Наши предки получили огромную выгоду, освоив каузальные шаблоны и научившись применять их для фрейминга. Они понимали, что методы, обеспечивавшие успешную охоту на один вид животного, вполне могли оказаться применимыми к другому. Мысля каузальными шаблонами, они повышали свои шансы на успешную охоту и на то, чтобы не оказаться убитыми. Когда кто-то из предков развил у себя эту способность, она стала распространяться через естественный отбор и культурные коммуникации. Каузальное мышление превратилось в навык, которым обладали все.

Нельзя сказать, чтобы люди были уникальны в этом отношении. Исследования показали, что некоторые животные, в частности вороны, до известной степени способны к каузальному абстрактному мышлению. Они умеют планировать и торговаться друг с другом. И в точности как в знаменитой басне Эзопа, могут бросать камешки в кувшин, пока вода в нем не поднимется настолько, что они смогут пить. Вороны в этом смысле отличаются от остальных птиц, и именно поэтому они чаще оказываются на обложках научных журналов, а другие птицы – на обеденном столе. Но умение человека видеть причинно-следственные связи, обобщать их и передавать абстракции другим не имеет равных в животном царстве. Первые люди строили скромные жилища, современные могут возводить небоскребы. В то же время бобры строят деревянные плотины, и тысячи поколений спустя не возвели пока что ни единого замка над рекой, не говоря уже о памятниках великим бобрам прошлого.

Отнимите у людей способность обобщать, мысленно подниматься с одного уровня абстракции на другой, и вы отнимете у них дерзость, стремление к новым свершениям и чувство высшего. Мы были бы прикованы к ежедневной рутине, как бобер, который делает только то, что уже умеет, не борясь, не экспериментируя, не развивая наше знание, выводя его на новые плоскости мышления. Жизнь оказалась бы неподвижной, не было бы ни истории, ни представления о будущем.

Когнитивное и культурное

Как же возникло это критически важное эволюционное преимущество? В конце концов, наш мозг – не самый большой в животном царстве, и наши нейроны в принципе не отличаются от нейронов других млекопитающих. Ответ лежит в нашем сознании, в процессах мышления.

Человеческий мозг отлично справляется с распознаванием повторяющихся закономерностей, особенно визуальных. В основе такого распознавания лежит обобщение частностей. Известное высказывание, что жизненно важно отличать лес от деревьев, находит отклик в нашем сознании как раз потому, что именно это мозг и делает с захлестывающим его потоком визуальных стимулов. Он строит перед нашим умственным взором картину реальности, превосходящую ту, что видят глаза.

В давнем прошлом человечества какие-то из наших предков, должно быть, научились применять эту способность не только к довольно ограниченному миру чувств, но и к вещам более высокого порядка, более концептуальным. В результате они смогли перейти к изготовлению более разнообразного и универсального набора орудий труда и приспособиться к большему количеству сред обитания. Кроме того, это свойство оказалось полезным для развития средств коммуникации с себе подобными. Насколько нам известно, многие животные общаются друг с другом относительно вещей, имеющих отношение строго к настоящему моменту, например приближения опасности или наличия еды. Но способность к абстрактному мышлению привела к созданию языка, обладающего грамматикой, что в свою очередь дало нам возможность общаться с людьми через границы рода, пространство и время.

Важное исследование последних лет пролило яркий свет на факторы, стоящие за успехом фреймов. В частности, особенно подчеркивает их роль работа двух профессоров. Один из них – Стивен Пинкер, энциклопедист и специалист по нейронауке из Гарварда, чьи идеи так же ярки и узнаваемы, как и его грива седых волос. Второй – Майкл Томаселло, уроженец Флориды, преподающий в Университете Дьюка (седые волосы которого, отмечаем на всякий случай, аккуратно подстрижены).

С точки зрения Пинкера, к самым важным факторам относятся способность использовать когнитивные навыки для абстрактного мышления, создание грамматического языка и социальные тенденции в человечестве, позволяющие нам передавать идеи друг другу. Он особенно подчеркивает роль метафор в понимании, запоминании и передаче абстрактных объяснений. Метафоры «отражают способность человеческого ума быстро связывать абстрактные идеи с конкретными сценариями», писал он в своей научной статье 2010 года, озаглавленной «Когнитивная ниша» (The Cognitive Niche).

Метафоры можно воспринимать как выражение человеческих фреймов. Они отражают каузальные отношения, которые фиксируют конкретную ситуацию и могут быть абстрагированы таким образом, чтобы относиться к другим предметным областям. Тот факт, что мы можем думать и общаться друг с другом при помощи метафор, оттачивает навыки фрейминга, и наоборот.

Томаселло, в противоположность Пинкеру, подчеркивает важность «культурной ниши». Сложное каузальное мышление высокого порядка, утверждает он, возникло из необходимости эффективного взаимодействия. Много тысячелетий назад экологические факторы заставили наших предков взаимодействовать присущим только нашему виду образом. Эта форма совместной деятельности требовала абстрактного представления сложных социальных отношений с тем, чтобы организовать деятельность каждого члена группы и подчинить ее общей цели.

Иными словами, нам необходимо понимать намерения другого и, что еще важнее, какие намерения другие предполагают у нас, чтобы быть способными работать вместе и учиться один у другого. На этой основе мы создали такие вещи, как язык и письмо, а позднее обучение в школах и в качестве подмастерий у мастеров. Как только возникло умение представлять абстрактные связи, оно стало ключевым для каузального фрейминга.

Чтобы выяснить, что в итоге приводит в действие человеческое сознание, Томаселло исследовал маленьких детей, шимпанзе и человекообразных обезьян. Ряд экспериментов был посвящен сравнению поведения шимпанзе и детей в возрасте одного-двух лет. Некоторые навыки у детей и шимпанзе совпадали, но на социальную координацию последние оказались не способны.

Томаселло давал и тем и другим цилиндр, содержавший награду, но достать ее можно было, только потянув за оба его конца одновременно. Дети возрастом всего 18 месяцев уже понимали, что достать награду можно только с чьей-то помощью, и пытались привлечь внимание подходящего человека, который специально вел себя так, будто не понимал, что от него требуется. Шимпанзе были на такое не способны. Может, у них и было зачаточное представление о причинах и следствиях, но перейти к абстрактным каузальным моделям они не могли, оказавшись неспособными представить себе идею другой обезьяны и ее роль по отношению к себе. Томаселло предполагает, что способность человека строить каузальные модели выросла из принадлежности человека к обществу.

Новые исследования показали, что быстрое развитие технологии, пережитое человечеством за два последних века, не может быть объяснено ни способностью индивида связывать конкретные ситуации с абстрактными принципами («когнитивная ниша» Пинкера), ни социальным умением передавать знание («культурная ниша» Томаселло). Они приходят к выводу, что человечество развивалось благодаря сочетанию преимуществ, предоставляемых обоими навыками.

В одном эксперименте ученые смогли показать, что сменяющиеся «поколения» индивидов могут усовершенствовать устройство колеса, одного из основополагающих технологических достижений человеческой истории. Каждому участнику предоставлялось несколько попыток улучшить характеристики колеса, которое скатывалось по наклонной плоскости, путем перемещения грузиков на его спицах. Вслед за тем другой участник продолжал заниматься той же задачей. На протяжении пяти поколений устройство колеса совершенствовалось непрерывно, достигнув 71 % от возможного максимума характеристик, несмотря на то что участники эксперимента ничего не знали о механике происходящих процессов.

Этот вывод согласуется с идеей, что технологии человечества слишком сложны, чтобы быть произведением одного гения, и возникли они путем накопления усовершенствований, передаваемых от одного индивида другому («культурная ниша» Томаселло). Таким образом можно объяснить, как первобытные общества, даже бесписьменные, могли изготавливать сложные орудия труда. В то же время накопление знаний в культуре путем проб и ошибок слишком медленно, чтобы объяснить поразительную скорость технологического скачка, пережитого человечеством за два последних века. Здесь не обойтись без когнитивной ниши Пинкера.

Каузальное мышление определяет то, каким образом люди исследуют возможные варианты решений, и подчас резко повышает эффективность поиска. Например, в опыте с колесом каузальное мышление заставляло участников сосредотачивать внимание на самых многообещающих попытках, что ускоряло накопление знаний в культуре сменяющихся поколений. Человечеству ни за что не удалось бы пройти путь от первого полета братьев Райт до программы «Аполлон» всего за 60 лет, не будь в его распоряжении фреймов и каузальных шаблонов, относящихся к физическому миру.

Разумеется, мы не знаем, что впервые натолкнуло человечество на мысль соединить культурное и когнитивное измерение. Но наши предки уже использовали абстрактное каузальное мышление, когда примерно 14 тысячелетий назад стали переходить к оседлому образу жизни и заниматься сельским хозяйством. Они стали запасать семена, которые собирали каждый год (на протяжении десятков тысяч лет), вместо того чтобы есть их, понимая, что в следующем году из них вырастут злаки и овощи. Посев и сбор урожая не только послужил точкой отсчета для перехода к систематическому сельскому хозяйству и конец кочевой жизни для многих представителей человечества; он показал, что люди создали каузальные шаблоны. Они стали не только фермерами, но и фреймерами[11].

С тех пор мы занимаемся этим непрерывно. Философия Древнего мира, возникновение логики, век разума и открытий, эпоха Просвещения, научная революция, резкий рост объема накопленных знаний в XX веке – все они основаны на том, что люди мастерски овладели каузальным фреймингом. Куда бы мы ни посмотрели, что бы мы ни делали, над какой бы идеей ни думали – в основе всего лежат каузальные ментальные модели.

Потребность в объяснимости

Главное преимущество восприятия мира через линзу абстрактных каузальных шаблонов заключается в том, что он начинает поддаваться объяснению, пусть не всегда найденное объяснение верно.

В 1840-е годы молодой акушер Венской центральной больницы в Австрии по имени Игнац Земмельвейс заметил странную разницу в исходе родов. Женщины в отделении, где на родах ассистировали врачи, умирали от родильной горячки в пять раз чаще, чем те, у которых детей принимали повивальные бабки. Беременные женщины тоже знали об этих различиях. Они буквально умоляли персонал больницы назначить их к повивальным бабкам, а не к врачам, хотя врачи, по идее, должны были быть более образованными и профессиональными. Земмельвейс не обращал на это никакого внимания: его интересовали только данные. Он стремился найти все отличия, чтобы выйти на первопричину.

Он обратил внимание, что с повивальными бабками женщины рожали на боку, а с докторами – на спине, поэтому распорядился, чтобы все женщины рожали на боку, но разницы не оказалось. Он спросил себя, не могли ли священники с колокольчиками, обходившие палаты при каждом случае смерти, пугать рожениц. Но когда эту практику прекратили, смертность не уменьшилась. Однажды он узнал о гибели врача от родильной горячки после того, как тот поранил себе палец во время вскрытия. Для Земмельвейса это стало ключевой деталью: из нее следовало, что заболевание может быть заразным. Доктора проводили вскрытия трупов, а повивальные бабки – нет. Это и было тем отличием, которое он искал.

Земмельвейс пришел к заключению, что смерти происходили от «трупных частиц» на руках врачей, которыми они контактировали с роженицами. Решение, таким образом, заключалось в том, чтобы врачи мыли руки перед приемом родов. Так они и стали делать, используя раствор хлорной извести, и случаи родильной горячки сошли на нет. Земмельвейс предложил фрейм, повысивший качество принимаемых решений и спасший множество жизней.

Фрейм носил каузальный характер на нескольких уровнях сразу. Во-первых, Земмельвейс осознал, что причиной смерти служит заболевание и что оно заразно. Во-вторых, он понял, что мытье рук сокращает число случаев родильной горячки. Но его умозаключение относительно того, что вызывает родильную горячку – «трупные частицы» – было не только слишком неопределенно, но и неверно. Женщины заболевали не от каких-то кусочков мертвого тела, якобы служивших причиной смерти. Родильную горячку вызывали бактерии, остававшиеся на руках врачей и передававшиеся здоровым женщинам. Каузальный фрейм Земмельвейса был ошибочным, хотя предложенное им решение – мыть руки – оказалось верным.

Фрейм неверно отражал сущность ситуации, хотя при этом работал. Неспособность убедить своих коллег имела для Земмельвейса трагические последствия. Чем больше он подвергался насмешкам и чем лучше работала его методика, тем более раздражительным он становился. В 1865 году он пережил нервный приступ. Некоторые его помощники обманом заманили его в клинику для душевнобольных, и когда он осознал происходящее, то попытался бежать. Но санитары обращались с ним обычным для того времени образом: били, надевали смирительную рубашку, помещали в карцер. Он умер спустя две недели в возрасте 47 лет от заражения крови, когда в полученную в потасовке рану попала инфекция. Его преемник в родильном отделении прекратил странную практику мытья рук. Количество смертей снова взлетело.

В том же году, когда Земмельвейс был отправлен в клинику для душевнобольных, французский биолог по имени Луи Пастер был приглашен для исследования причин таинственной болезни, поразившей тутового шелкопряда и поставившей под угрозу все производство шелка во Франции. Его работа привела к открытию микробов и созданию нового фрейма, «микробной теории». Примерно в то же время принадлежавший к высшей прослойке общества английский ученый Джеймс Листер – барон, доктор, член Королевского общества, обладатель роскошных бакенбардов, – экспериментировал со стерилизацией повязок на раны, рассчитывая таким образом уменьшить число инфекций. Двумя годами позже, опираясь на фрейм Пастера, он написал обширную серию статей в журнале The Lancet, посвященную успехам стерилизации, и указал всем хирургам на необходимость мыть руки. Листер был членом истеблишмента, он подробно разъяснил свой метод в научной литературе и добился успеха там, где Земмельвейс потерпел поражение. Сегодня он считается «отцом современной хирургии», и его имя увековечено в марке обеззараживающего ополаскивателя для полости рта Listerine.

Трагическая история Игнаца Земмельвейса подчеркивает то обстоятельство, что для ментальной модели недостаточно усовершенствовать процесс принятия решений. Чтобы фрейм получил всеобщее распространение, он должен убедительно объяснять причинно-следственные связи. Именно с этим не справился Земмельвейс. Причин может быть множество. Его объяснение могло показаться слишком радикальным. Возможно, ему не хватало доказательности, обеспеченной Пастером и Листером, которые публиковали свои выводы, следуя правилам научного сообщества. Или же Земмельвейс не пользовался достаточным уважением, будучи венгром в пронизанной кастовым сознанием среде медиков имперской Австрии. Но каковы бы ни были причины и их весомость (а мы, будучи радикалами в своей профессиональной среде, можем только посочувствовать Земмельвейсу), его случай подчеркивает важность убедительного объяснения для того, чтобы новый фрейм стал общепринятым.

Способность объяснять – ключевая предпосылка успеха каузального фрейма, она придает смысл нашему существованию и опыту. Когда мы осознаем то или иное явление, когда маленький кусочек нашего мира становится поддающимся пониманию, это невероятно приятное чувство. Необходимо заметить, что Земмельвейс, а не только Пастер и Листер, ощущал необходимость дать объяснение своим идеям. Наша потребность в создании каузальных объяснений так велика, что при необходимости мы выдумываем их. Это было хорошо показано в экспериментах ученого, специализирующегося на нейронауке, Майкла Газзанига. Он работал с людьми, у которых хирургическим путем были разобщены правое и левое полушарие мозга – обычно такое предпринимают для лечения тяжелых случаев эпилепсии. Газзанига показывал правому полушарию команду, например, «иди». Когда пациента спрашивали, зачем он встал и пошел, он отвечал «Хотел взять колу». Поскольку связь между правым и левым полушарием отсутствовала, левое (отвечающее за рассудочную деятельность) не имело никакой информации о том, что видело правое. Но оно знало, что у каждого действия должна быть причина, и «левополушарный переводчик» (именно такой термин использовал Газзанига) быстро заполнял вакуум. Он изобретал причину, восстанавливая порядок.

Обучение, свобода выбора, контроль

Способность объяснять, неотъемлемое свойство каузальных фреймов, дает возможность больше чем просто обобщать: оно помогает нам учиться. Это их необычное свойство, и открыто оно было недавно. Как правило, мы учимся, когда получаем информацию: учитель объясняет урок, книга сообщает новые знания, ученик делает что-то своими руками. Но в случае каузального фрейма тот, кто делится информацией, кто сам объясняет, на самом деле одновременно учится. Это открытие принадлежит Тане Ломброзо, профессору психологии Принстонского университета и восходящей звезде в своей сфере, которая создает новую науку, посвященную объяснению.

Еще на старших курсах университета Ломброзо заметила, что идея объяснения возникает практически повсюду, куда ни посмотри – от психологии до социологии и философии. Это обстоятельство может показаться очевидным, но оказывается, что фундаментальные вопросы, касающиеся объяснения, не были освещены в науке. Например, почему мы объясняем одни вещи, а другие нет? Каким образом объяснения помогают достичь целей и каким образом уводят в сторону? Работа Ломброзо заполняет лакуны в знаниях, касающихся объяснений, как в психологии, так и в философии.

Примером может служить ее работа, посвященная «обучению через объяснение». Ломброзо просила взрослых взглянуть на изображения инопланетных роботов, относящихся к двум категориям: «глорпы» и «дренты». У роботов отличались цвет, форма тела и форма ног, но участникам эксперимента об отличиях не сообщали. Половину из них попросили описать, а остальных – объяснить, чем отличается глорп от дрента. (Все роботы выглядели симпатично, но цвет и форма тела никак не влияли на то, к какой категории они относятся, все определялось формой ног.)

И что же в результате? Те, кого попросили объяснить свой выбор, справлялись с задачей значительно лучше тех, кого попросили просто описать роботов, ничего не объясняя. Ломброзо провела несколько экспериментов, всякий раз получая сходные результаты. Она даже провела эксперимент с детьми – они тоже лучше справляются с задачей, когда от них требуют каузальных рассуждений, по сути, когда их просят объяснить.

В контексте фрейминга это выглядит следующим образом: объясняя мир с использованием каузальных фреймов, люди узнают о нем нечто новое, создают более глубокие и точные представления. Объясняя мир другим, мы начинаем лучше понимать его сами. Этот вывод можно напрямую приложить к обучению в школах и воспитанию детей: заставляйте их объяснять ответ, а не просто давать его. (Может быть, это еще и эволюционное преимущество. Объясняя, мы, скорее всего, узнаем о мире больше и быстрее, чем те, кто ленится это делать.)

Преимущества объяснений не ограничиваются экзотическим миром глорпов и дрентов. С самого начала человеческой истории мы создавали идеи порядка, перенося очертания божеств на звездное небо, – или устанавливая таксономию видов живых существ. Дети проводят часы за сортировкой и упорядочением своих игрушечных автомобилей, кукол, деталей конструктора Lego и конфет, полученных в подарок на Хэллоуин (пока родители втайне не съедят их ночью). Эта категоризация и классификация опирается на умение абстрагировать и обобщать.

Если бы мы не умели создавать абстракции, тогда каждая ситуация воспринималась бы как совершенно новая, у нас не было бы никаких общих правил, чтобы ими руководствоваться.

Тем не менее наличие у нас способности объяснять, опирающейся на каузальные фреймы, проявляет себя далеко не только в простом упорядочении окружающего мира. Она лежит в основе человеческого обучения, свободы выбора и контроля.

Из самого понятия свободы выбора вытекает, что выбор у людей есть, и они могут реализовать его. Для окружающего мира мы субъекты, а не объекты. Мы можем действовать. Это не означает, разумеется, что «свобода воли» существует объективно, или что в нашем выборе мы свободны от влияния социальных структур. И тем не менее только если у наших действий есть последствия, только если мы можем предсказать, каким образом они отразятся на реальности, – только в этом случае мы действительно можем выбирать.

Эксперименты показали, что идеи каузальности и свободы выбора тесно связаны между собой. В 1980-е годы Коити Оно, профессор психологии из университета Комадзава в Токио, использовал для своих опытов особую машину. Она была оснащена рычагами, которые можно двигать в разных направлениях. Оперируя машиной, можно было получить вознаграждение, но участники эксперимента не понимали, что оно выдается случайным образом. Вместо этого они придумывали сложные «объяснения» тому, каким образом их действия приводили к получению награды, и следовали им в надежде получить ее снова. Этот эксперимент не только показывает, что люди испытывают сильную потребность в объяснениях каузального характера, но и что каузальная картина мира непосредственно связана с выбором и действиями.

Наделяя нас свободой выбора, фреймы в то же время налагают на нас ответственность. Раз мы способны выбирать свои действия, раз мы решаем, на нас можно возложить вину. Ответственность приходит вместе с выбором. Если нас заставляют отдать деньги под дулом пистолета, нас нельзя обвинять, но если грабим банк, – можно. Лунатик, во сне перешедший улицу в неположенном месте, избежит наказания, а водитель, сознательно наехавший на пешехода, – нет. Ответственность – оборотная сторона свободы выбора, ее неотъемлемая часть.

В то же время свобода выбора и ответственность существуют не в вакууме. Если человек может повлиять на решение другого, он получает возможность управлять не только собой. Пусть это утверждение может на первый взгляд показаться противоречащим здравому смыслу, но именно наличие у людей некоторой свободы выбора (и, следовательно, ответственности) – важнейшее условие управления ими. Например, государство обладает «единицами влияния» и с их помощью заставляет граждан экономить электричество, показывая, сколько они потребляют в сравнении с соседями. Поскольку люди обладают свободой выбора и ответственностью, другие могут до известной степени влиять на них. Будь люди лишены этого, любая попытка изменить взгляды другого была бы поистине бессмысленной.

Социальные структуры (которые сами являются делом рук человеческих) влияют на индивидуальную свободу выбора. Таким образом, наши фреймы влияют на социальные структуры, внутри которых мы существуем. Это объясняет, почему фреймы играют настолько основополагающую роль в понимании не только мира, но и самих себя.

Скептицизм и мудрость

Каузальное мышление – необходимая предпосылка прогресса человечества. Оно дает нам возможность подчинять действительность своей воле. Ценность этих шаблонов тем более удивительна, если мы вспомним, как часто наши каузальные выводы оказываются неверными. В детстве родители заставляли нас носить шапки и перчатки, чтобы мы не простудились. Но может ли шерсть в самом деле остановить вирус сезонного гриппа? Земмельвейс и участники эксперимента с машиной, выдающей награду, были жертвами ложных каузальных связей. Причем подобное происходит часто. Предположим, мы думаем, что нашли причину, хотя на самом деле всего лишь заметили совпадение. Или же какой-то скрытый от глаз механизм отвечает за то, что мы считаем следствием и причиной. Не может ли стрела причинности лететь в противоположном направлении?

Например, мы замечаем, что солнце встает каждое утро после крика петуха. Со временем мы можем взять определенное явление (крик петуха) и включить его в причинно-следственную связь, выстроив общее правило (он заставляет солнце вставать). В качестве ассоциации оно даже не ошибочно. На самом деле эта связь ни разу нас не подвела все то время, что мы жили на ферме. Но неизбежно наступает тот печальный день, когда душа петуха оставляет этот пыльный и душный мир и отправляется в Великий курятник на небесах. И на следующее утро солнце исправно встает без всякого «кукареку». Очевидно, действительность устроена несколько иначе, чем мы предполагали.

Не следует удивляться тому, что некоторые каузальные фреймы оказываются неверными. Для начала мы просто не обладаем всей полнотой знания, мы не понимаем, как на самом деле связаны друг с другом причины и следствия. Например, когда в 1820-е годы начали открываться первые железные дороги на паровозной тяге, эксперты боялись, что пассажиры могут задохнуться во время движения с головокружительной скоростью в 15 миль в час, а смотреть на движущийся мимо поезда пейзаж может быть вредно для глаз.

Как мы теперь знаем, ничего страшного с пассажирами не произошло. Каузальная модель, на которую опирались предсказания, оказалась слишком примитивной. Ей недоставало естественнонаучных сведений и понимания механизмов приспосабливаемости человеческого тела. Но как только практика показала ошибочность модели, а мы узнали больше о воздухе и человеческом зрении, мы заменили модель на более уместную для оценки влияния, которое оказывает скорость. Очень похоже мы поступили с моделью, согласно которой петушиный крик вызывал восход солнца, заменив ее на связывающую это явление с вращением Земли. Необходимость накапливать знания об окружающем мире и совершенствовать ментальные модели не означает, что идея фреймов порочна, она лишь стимулирует нас работать над навыками фрейминга.

Значительная часть нашей жизни посвящена тому, чтобы возвращаться к вещам, казалось бы, известным и убеждаться в ошибочности представлений. Научный метод полностью построен на той предпосылке, что процесс познания бесконечен, и мы должны постоянно отбрасывать сложившиеся представления о мире ради новых, более точных. Другими словами, наши каузальные фреймы обречены быть несовершенными. Это немного огорчает: у фреймера никогда не будет повода открыть бутылку шампанского и поздравить себя с победным финишем, подобно выигравшему чемпионат спортсмену.

Неоднократные и частые случаи неудачного применения каузального фрейминга заставили многих прийти к выводу, что система рассуждений, основанная на причинно-следственных связях, порочна в целом. На первый взгляд Дэвида Юма можно зачислить в их сторонники. Шотландский философ обращал внимание на очевидные недостатки каузального мышления еще в 1700-е годы. Будучи эмпириком, Юм видел в опыте единственный источник знания. Он утверждал, что каузальность нельзя оправдать с точки зрения разума, и что индуктивное мышление обманывает нас: если солнце встает каждый день, это не значит, что оно непременно встанет завтра.

В том же духе ученые, придерживающиеся традиционных подходов в статистике, сделали многое, чтобы люди прекратили выводить причинно-следственные связи из имеющихся данных. Они долго настаивали, что любые события мы можем считать только коррелирующими или обусловленными совпадением. «Корреляция не означает причинности», – таков их боевой клич и догма, вбиваемая в головы студентов с первого дня обучения. Относительно причинности, каузальности, они хранили молчание. «Они заявляли, что это вне их компетенции», – объясняет Джудеа Перл, нынешний отец «каузальной революции» в кибернетике.

Приписываемое Юму скептическое отношение к каузальности по крайней мере частично основано на недоразумении. Он вовсе не был против того, что мы называем фреймингом. Скорее всего, он бы его одобрил в силу очевидных причин прагматического характера: он делает нашу жизнь лучше, люди хорошо им владеют, поэтому имеет смысл продолжать делать то, что делается. Все, что Юм хотел сказать, – каузальность представляет собой чисто человеческое явление, и поэтому мы не можем доказать причинно-следственные связи объективно, вне нашего ума. А новое поколение статистиков и ученых, занимающихся количественными социальными науками, смягчают свою позицию и начинают учитывать «каузальную революцию» Перла в своей работе.

Существует, однако, другое возражение против каузального мышления, и исходит оно не от отказа от каузальности как таковой, а от отказа считать человеческие фреймы основным источником каузальных объяснений. Оно порождается двумя крайними позициями, которые мы обсуждали в первой главе: сверхэмоциональной и сверхрациональной.

Сторонники эмоций отвергают каузальное мышление как метод не только труднообосновываемый, но и ненужный: вещи на самом деле проще, чем кажется умникам. Решения можно принимать без долгих размышлений и пустой суеты. Ощущение собственной правоты есть источник силы, очевидность означает уверенность. Интуиция гласит истину, в то время как ум пребывает в тумане.

Определенная доля истины в этом есть. Интуитивный подход к принятию решений учитывает чувства, и в соответствующих обстоятельствах может оказаться полезным. Но с точки зрения результата возможности сторонников эмоций ограничены. Опора на интуицию и эмоции отсекает нас от способности к каузальному фреймингу. Это все равно что иметь гоночный автомобиль с кузовом стремительной, обтекаемой формы, но без двигателя. Отказываться от каузальных фреймов и превозносить эмоции может быть приятно, но при этом мы лишаем себя самых мощных когнитивных способностей, присущих человеку.

Сверхрационалисты отказываются от каузального мышления, отталкиваясь от противоположной предпосылки: это слишком важная вещь, чтобы доверять ее людям, которые не слишком хорошо с ней справляются. Ответ, с их точки зрения, заключается в том, чтобы передать эту деятельность машинам. Таким образом полиция пользуется алгоритмами, чтобы выбирать маршруты патрулирования, суды – чтобы определять сумму залога, тюрьмы – чтобы решать, кого выпускать условно-досрочно, школы – чтобы ставить оценки, а коммерсанты – для выявления случаев мошенничества. Мы рассчитываем, что искусственный интеллект сможет выявить причинно-следственные связи лучше нас и в принципе устранить когнитивные искажения, присущие людям.

Есть факты, которые на первый взгляд можно принять за свидетельства того, что искусственный интеллект может «чувствовать» причинно-следственные связи и работать с каузальными шаблонами. Чтобы понять, как он это делает, посмотрите на игры, но не на классические настольные игры типа го и шахмат, где победа искусственного интеллекта над сильнейшими игроками-людьми общеизвестна, а на более сложный мир киберспорта.

Defense of the Ancients, или Dota, представляет собой многопользовательскую ролевую онлайн-игру, в которой команды по пять игроков стремятся разрушить внушительных размеров постройку на «базе» другой команды (и истребить врагов в яростной битве). В ней необходимо принимать сложные стратегические решения, осуществлять долгосрочное планирование, действовать совместно с другими игроками. И она превратилась в явление глобального масштаба: по ней проводятся международные турниры и раздаются голоса, предлагающие включить ее в программу Олимпийских игр. Призовой фонд для лучших команд достигает головокружительной суммы в 40 млн долларов.

В 2019 году OpenAI, исследовательская организация из Сан-Франциско, занимающаяся искусственным интеллектом, создала систему, которая потрясла вселенную Dota, наголову разбив лучших игроков-людей в Dota 2. На первый взгляд казалось, что система может выстраивать причинно-следственные связи, обобщать полученный опыт, а затем, вооруженная этими абстрактными понятиями, применяет каузальные шаблоны к новым обстоятельствам. Но если присмотреться тщательнее, мы обнаружим человека, руководящего действиями машины, – подобно тому, как в «Волшебнике страны Оз» человек скрывался за занавеской.

Система использует технологию, называемую «глубокое обучение с подкреплением». Играя сама с собой миллионы раз, она путем проб и ошибок определяет лучший набор действий и выдает сама себе статистическое «подкрепление», чтобы зафиксировать найденное поведение. Тем не менее в самых критических областях система оказывается неспособной выдавать подкрепление, и его приходится кодировать вручную.

Например, разработчики OpenAI узнали от опытных игроков в Dota 2, что те мысленно разделяют бой на три фазы, и эта концепция была закодирована в системе. Благодаря этому функция вознаграждения отдавала приоритет разным стратегиям в зависимости от фазы игры. Затем разработчики поняли, что им нужно создать «командный дух» у ботов, которые иначе придерживались эгоистической тактики. После того как разработчики настроили вручную этот «гиперпараметр», как они его называют, боты научились сражаться как единое целое. Можно сказать, что система с искусственным интеллектом проявила себя хорошо: боты разгромили людей. Но чтобы она заработала как надо, людям пришлось усесться за клавиатуры самим и ввести в нее каузальные фреймы.

Люди, превозносящие крайний рационализм, не могут отвергать каузальный фрейминг. Даже когда они создают системы, превосходящие человека, технология работает только потому, что в нее был искусственно добавлен элемент человеческого сознания, каузальные фреймы. Подобным же образом те, кто призывает к возвращению к более чувственному восприятию мира, вредят сами себе, сужая набор доступных им решений. Другой путь заключается в том, чтобы не прекращать создание ментальных моделей, включающих в себя каузальные шаблоны, а напротив, поддерживать его.

Порядок и решение

Объясняя мир при помощи каузальных фреймов, мы принимаем как данность, что есть высшая по отношению к нам сила, которая правит всем, что под солнцем, – если не божественное существо, то по крайней мере нечто, подчиняющееся законам физики.

Противоположностью была бы вселенная, лишенная какого бы то ни было порядка или смысла, каждый момент существования которой заполнен случайными событиями; мир, в котором, как говорится в поэме Томаса Элиота «Бесплодная земля», «нельзя ничто ни с чем связать». Но вселенная устроена иначе. Причина, понимание и взаимное влияние существуют. Самые первые астрономы смотрели на проплывающие над ними небесные тела и видели упорядоченность: само слово «космос» означает «порядок» по-древнегречески.

Как же люди могли бы усовершенствовать свои навыки мышления в терминах каузальных шаблонов? Ответ отчасти в том, чтобы знать о них и сознательно применять, размышляя над той или иной задачей. Можно остановиться и спросить себя: «Почему это происходит? Какое верное ли, неверное ли, допущение или, быть может, объяснение я неявно включаю в свои рассуждения?»

Именно так поступил Бен Бернанке вечером 16 сентября 2008 года, остановившись перед окном своего кабинета и обдумывая свое решение насытить рынки капиталом. Именно это привело ученых НАСА к мысли применить принципы расчета силы тяги в космической пустоте, где до этого никто не бывал, опираясь на каузальный шаблон физических законов, которые действуют на Земле.

Наше каузальное мышление иногда приводит к неверным результатам, подчас катастрофически неверным, но тысячелетиями фрейминг служил превосходным инструментом понимания и принятия решений. Подавляя его, мы отказываемся от могучего когнитивного механизма, который и делает нас людьми. Но чтобы раскрыть потенциал фреймов, требуется другая когнитивная способность человека: умение представлять себе другие варианты реальности. Может показаться странным, но сейчас самая важная точка ее приложения – это наши попытки осмыслить факт глобального потепления.

4

контрфактические предположения

умение представлять себе

несуществующие миры обеспечивает нам

успех в мире реальном

Утром 23 августа 1856 года в Олбани, штат Нью-Йорк, видные ученые своего времени собрались на восьмую ежегодную конференцию Американской ассоциации содействию развитию науки. Повсюду говорили о новых открытиях, сделанных в 31 штате, входящем в союз. Важной новостью было открытие расположенной неподалеку Обсерватории Дадли, главной задачей которой была продажа «услуг точного времени» банкам, компаниям и железным дорогам, – всем им знать время с точностью до секунды было абсолютно необходимо.

Но одна статья, представленная на конференции ученым-мужчиной вместо автора-женщины, отмечала этот момент как поворотный.

«Для науки, – начал Джозеф Генри из Смитсоновского института, – нет ни страны, ни пола. Мир женщины не ограничивается только красивым и полезным. Он включает в себя установление истины». Закончив это краткое вступление, которое было задумано как дань уважения, но сегодня, что забавно, воспринималось бы как сексистское, он перешел к описанию экспериментов, предпринятыми Юнис Фут в небольшой статье под названием «Обстоятельства, влияющие на тепло солнечных лучей».

Фут сравнивала температуру разных видов воздуха, например, сухого и влажного, если его нагревали на солнце или помещали в тень. Влажный воздух ожидаемо нагревался быстрее. Однако, когда она сравнила «обычный воздух» с углекислым газом, результат был поразительным: последний сильнее нагревался и дольше остывал. В статье делался вывод: при такой атмосфере температура на Земле была бы выше. Посреди промышленной революции, когда города Европы и Америки задыхались в сером фабричном дыму, Фут била тревогу относительно глобального потепления.

Ее исследования были образцово выполнены на уровне науки XIX века и представляли собой попытку найти причинно-следственные связи. (И она работала задолго до ученого, которому учебники истории приписывают установление связи между двуокисью углерода и изменением климата, Джона Тиндаля, члена Британского королевского общества.) С тех пор исследования, посвященные механизмам климата, стали еще качественнее, а данные – более полными. Так почему же в XXI веке до сих пор находятся те, кто отрицает изменение климата?

Ответ заключается в том, что продемонстрировать каузальную связь между углеродом в атмосфере и повышением температуры недостаточно. Главный вопрос в том, виноваты ли в этом люди. И здесь данные, на самом деле, могут нам помочь только до известной степени. График «хоккейная клюшка»[12] не отвечает на этот вопрос. Для этого нам понадобится нечто иное: ментальная модель, включающая в себя контрфактические предположения.

Именно она дает нам возможность сравнить существующее с несуществующим: планету, заселенную людьми, с планетой без них. Но поскольку Земля всего одна, провести эксперимент невозможно. Вместо этого мы ставим мысленный эксперимент. Мы берем модель, описывающую механизмы работы климата, и рассчитываем по ней температуры для воображаемого мира. Затем мы можем сравнить результаты с имеющейся у нас информацией.

Момент славы для моделирования климата наступил спустя 132 года с того момента, как Юнис Фут не представила свою статью научному сообществу. На этот раз сценой послужила встреча комитета Сената США по энергетике и природным ресурсам. 23 июня 1988 года – в тот день, когда температура в Вашингтоне превысила 100 градусов по Фаренгейту или 38 по Цельсию, – Джеймс Хансен, ученый из НАСА, представил участникам комитета три сценария: уровень парниковых газов остается неизменным, увеличивается незначительно или резко растет. Все три сценария были неутешительными.

«Глобальное потепление достигло достаточно больших масштабов, чтобы мы могли с достаточной долей уверенности установить причинно-следственную связь между ним и парниковым эффектом, – сказал он измученным жарой, но весьма заинтересованным докладом сенаторам. – Наши компьютерные модели показывают, что парниковый эффект уже достаточно велик, чтобы влиять на вероятности экстремальных событий». Компьютерные модели создавались и раньше, но такими строгими и точными они не были никогда. Как никогда они и не предсказывали настолько ощутимых последствий. Об этом выступлении заговорили в новостях по всему миру. «Глобальное потепление началось», – гласил заголовок обычно сдержанной The New York Times.

В группу исследователей под руководством Хансена входили некоторые из лучших специалистов по климату и прикладной математике. Среди них была кудесница от математики и создатель тех самых моделей по имени Инес Фун. По-видимому, ее следует считать духовным преемником Юнис Фут.

Фун, как и Фут, своего рода аутсайдер в своей области. Ее специальностью стала математика, а не метеорология. В научной группе, создавшей модель климата 1988 года, она оказалась единственной женщиной. Она родилась в Гонконге и говорит с легким акцентом, выдающим ее родное наречие – кантонский диалект китайского языка. Фун была принята в Массачусетский технологический институт после того, как на вступительном собеседовании в ответ на вопрос, почему у нее такие слабые выпускные оценки, заявила, что в школе ей было скучно.

В 1979 году, уже работая в составе группы Хансена по изменению климата, она понимала, что данных недостаточно. Требовались модели, основанные на контрфактических построениях: не нашего мира, как он есть, а такого, каким он мог бы быть.

«Температура и количество углекислого газа не обязательно являются причиной и следствием, – говорит Фун, сейчас занимающая пост профессора климатологии в Университете Беркли. – Летом в Нью-Йорке растет как продажа мороженого, так и количество убийств, – замечает она, явно подразумевая корреляцию без причинности. – Модели в максимально возможной для нас степени приближены к реальной системе. Они позволяют выявить как процессы, ответственные за перемены, так и процессы, ни на что не влияющие. Модели представляют собой единственный способ предсказать, что произойдет, если динамика выброса углекислого газа изменится».

Создав модель, Фун и ее коллеги сконструировали мир, во всем подобный нашему, но без антропогенных выбросов диоксида углерода. Никакие данные или технологии не могут непосредственно показать нам подобный альтернативный мир. На это способно только тщательно контролируемое воображение. В то же время подобная работа воображения может оказаться могучим инструментом: она дает возможность рассчитывать и сравнивать показатели климата. И это сравнение, как сообщил Хансен жарким июньским днем 1988 года, опираясь на модели Фун, доказывает вину человечества в глобальном потеплении.

Позднее Фун расширила сферу своей деятельности: ей принадлежит основополагающее исследование по углеродным циклам и концепция «углеродных провалов» – периодов, когда суша и океан поглощают углерод из воздуха. Чтобы заметить их, опять-таки потребовались не только данные, но и умение строить контрфактические предположения.

Представить себе другие реальности

В своих мыслях мы часто пытаемся представить себе мириады возможных миров, чуть отличающихся от нашего, разыгрываем игру жизни на несколько шагов вперед. Контрфактические предположения – это способ направить взгляд за пределы окружающей реальности. Не имея возможности представить себе, что «могло бы быть, но не случилось», что «было», а что «еще может случиться», мы были бы прикованы к вечному «есть» окружающего нас «здесь и сейчас».

Контрфактическое мышление – второй элемент фрейминга. При этом оно отличается от ничем не стесненного полета фантазии. Не имеет оно ничего общего и с интеллектуальной клоунадой. В отличие от случайных мыслей, составляющих «поток сознания», и свободных ассоциаций, контрфактическое мышление сфокусировано и ориентировано на конкретную цель. Мы пользуемся им, чтобы понять мир и подготовиться к действию. Гипотетические построения опираются на представления о причинах и следствиях, заложенные в наши фреймы. Благодаря этому мы можем переноситься в прошлое и будущее, или брать событие, произошедшее в одном контексте, и мысленно переносить его в другой.

Мыслить контрфактическими предположениями для нас естественно, хотя временами довольно сложно. Этот навык дает нам возможность «заполнять пробелы» относительно того, как поведет себя окружающий мир, представляя себе отсутствующую информацию в процессе осмысления имеющейся. Возьмем, к примеру, предложения: «Джон хотел быть королем. Он отправился добыть немного мышьяка». В первую секунду они кажутся не связанными друг с другом. Затем мы применяем контрфактическое мышление, чтобы воссоздать отсутствующую связь. И когда мы станем проигрывать получившуюся сцену в уме, на губах у нас, скорее всего, появится кривая улыбка.

Контрфактическое мышление дает возможность представить, как ситуация могла бы развиваться в других обстоятельствах. Когда французская команда забила гол в ворота хорватов в финале Кубка мира по футболу 2018 года, судья не стал засчитывать его бомбардиру французов Антуану Гризманну, хотя тот пробил с 27 метров точно по воротам. Вместо этого удар официально зарегистрирован как автогол, забитый хорватским защитником Марио Манджукичем. Мяч коснулся макушки игрока, в результате отклонился от своей траектории, оказался вне досягаемости голкипера и влетел прямо в сетку.

Чтобы прийти к такому решению, судье пришлось представить, что бы произошло, если бы голова Манджукича не коснулась мяча. Ему нужно было мысленно построить альтернативную траекторию и опираться на обычное каузальное знание того, каким образом на движение мяча влияют его скорость и вращение. Эта воображаемая траектория позволила ему предсказать, что хорватский голкипер, несомненно, поймал бы мяч, с легкостью защитив ворота. Если бы судья решил, что мяч в любом случае миновал бы голкипера, он приписал бы гол Гризманну. Чье имя окажется записано в результатах игры, зависело от контрфактических построений судьи – к огорчению несчастного Манджукича.

Использование гипотетических построений в каузальных рассуждениях – общепринятая практика. В ходе экспериментов, проведенных в 2017 году в МТИ и других учреждениях, ученым показывали бильярдные шары, катающиеся по столу. Когда шар сталкивался с другим, то последний либо проходил в узкие воротца, либо катился мимо. Пока подопытные следили за шарами, ученые регистрировали движение их глаз. Они обнаружили, что направление зрения постоянно менялось, люди представляли себе возможные траектории шара. Другими словами, они прибегали к контрфактическому мышлению, чтобы представить, что могло бы случиться.

Инженеры НАСА смогли предсказать все (вернее, практически все), что случится во время посадки «Аполлона-11» на Луну, хотя никогда там не были. Они следовали путем, проложенным тысячами ученых до них. Есть знаменитый рассказ о том, как Галилей бросал два предмета с Пизанской башни, чтобы опровергнуть теорию древних греков, гласящую, что тяжелые предметы падают быстрее легких. И тем не менее современные ученые полагают, что Галилей на самом деле ничего не бросал, а проделал эксперимент в уме, используя контрфактическое мышление.

Яблоко Ньютона, часы Эйнштейна, кот Шредингера – анналы науки полны воображаемыми альтернативными реальностями, которые натолкнули своих создателей на идеи, изменившие облик мира, от гравитации до теории относительности и квантовой механики. И естественными науками подобное положение дел не ограничивается.

В диалоге «Государство» Платон мысленно выстраивает идеальное государство, чтобы продемонстрировать свои представления об идеальном политическом устройстве. Воображение способно показать нам то, что всего лишь возможно, в то время как наши глаза ограничены действительностью. Жанр «альтернативной истории» расширяет представление о последствиях человеческих действий, пытаясь представить, что бы произошло, если бы весы истории качнулись в другую сторону. Япония не напала бы на Перл-Харбор, Америка не сбросила бы атомную бомбу. О ее ценности спорят профессиональные историки: то ли она содержит интересные идеи, то ли это развлечение в чистом виде. Как бы то ни было, мысленное исследование путей, которыми события только могли бы пойти, задействует воображение, позволяет представить другую реальность, отличную от существующей.

Представляя себе другие реальности, мы обычно проделываем серьезную когнитивную работу, требующую большого числа навыков. Для контрфактического мышления обычно требуются все ресурсы разума. Нам это известно, поскольку у людей с нарушением мозговой деятельности, например, страдающих болезнью Паркинсона, контрфактическое мышление вызывает большие трудности, чем другие когнитивные задачи. Даже если они свободно говорят и разумно рассуждают, им трудно представлять себе альтернативы действительности, существующей вокруг них.

Представляя альтернативные реальности, мы получаем возможность не ограничиваться каузальным рассуждением, а перейти от него к плану действий. Мы можем моделировать следствия гипотетических причин. Два этих элемента, каузальное рассуждение и контрфактическое мышление, взаимно подкрепляют и усиливают друг друга. Без каузальности нас бы захлестнул океан лишенных всякого смысла событий, без контрфактического мышления мы бы оказались пленниками существующего, лишенными выбора.

В своей книге Sapiens Юваль Ной Харари объясняет важность присущей только человеку способности действовать совместно и передавать общие, «интерсубъектные» идеи типа религии. Согласно его меткой формулировке, «никакими силами невозможно убедить обезьяну отказаться от банана в обмен на обещание бесконечного изобилия бананов в раю после смерти».

И это правда: способность передавать, сообщать ценности – чисто человеческая черта. Однако в этом замечании присутствует еще один момент, более фундаментальный: только человек способен представить себе сценарий, не имевший места в действительности, – будь то бананы, которых на самом деле не существует, или же реакцию обезьян. В этом и заключается сила контрфактического мышления.

Мир сплошной игры

Представлять себе альтернативные реальности – это тот опыт, который мы приобретаем с раннего детства. Не исключено, что долгий период детства, известный в психологии под названием «охраняемой незрелости», специально для этого предназначен. Эти занятия обычно называют непрофессиональным термином «игра». Младенцы и дети двух-трех лет в основном заняты исследованием окружающего мира и попытками выяснить, как все устроено.

Известно, что детеныши животных тоже играют, но их игра состоит в подражании действиям, которые им придется выполнять, будучи взрослыми – отработка драки, охоты и тому подобного в относительно безопасной среде. Человеческие дети в игре тоже подражают навыкам взрослых, но этим их игры не ограничиваются и затрагивают мир их собственного воображения. Игра оттачивает наш навык представлять себе альтернативные реальности.

Взрослые не всегда были высокого мнения об умственных способностях маленьких детей. Руссо в середине 1700-х годов называл младенца «совершенным идиотом». В конце 1800-х американский физиолог Уильям Джеймс охарактеризовал мышление младенца как «сплошную яркую и шумную путаницу». Зигмунд Фрейд полагал, что маленькие дети аморальны, эгоистичны и не способны отличить фантазию от реальности, а психолог Жан Плаже называл их «пре-каузальными». В 2009 году сатирическое издание The Onion опубликовало статью, которая могла бы служить голосом изможденных родителей, под названием «Новое исследование показывает, что большинство детей – не склонные к раскаянию социопаты».

В последние десятилетия представления о когнитивных способностях маленьких детей существенно изменились. Как нам теперь известно, они обладают ярко выраженными чувством каузальности и способностью к контрфактическому мышлению. Один из ведущих экспертов по этому вопросу – профессор Элисон Гопник из Калифорнийского университета в Беркли.

Во многих отношениях Гопник так и не рассталась с миром детства. Будучи старшей из шести детей, она выросла, по ее словам, «в семье полиматов», и именно ей часто приходилось присматривать за братьями и сестрами (которые сейчас сами стали знаменитыми писателями и интеллектуалами). Домашняя жизнь, протекавшая в государственном жилье в Филадельфии, была скудна в смысле доходов, но богата в смысле литературы, музыки и искусства. Еще дошкольниками они с братом Адамом ходили на Хэллоуин по соседям выпрашивать сладости, одетые как Офелия и Гамлет. В 15 лет Элисон начала посещать университетские курсы, предназначенные для выпускников. В 22 ждала ребенка, одновременно работая над диссертацией в Оксфорде. Она специализировалась на психологии развития и держала в офисе детский манеж.

Сегодня Гопник лидирует в области психологии, которая называется «теория теории». Идея заключается в том, что очень маленькие дети используют ту же форму каузальных и контрфактических рассуждений и строят точно такие же ментальные модели, что и ученые, когда проводят свои эксперименты (иными словами, эта теория о том, что младенцы мыслят теориями). Когда ученые рассуждают таким образом, объясняет она, их действия мы называем словом «исследования», а когда маленькие дети – мы говорим «интересуются решительно всем».

Гопник не скупится на хвалебные эпитеты для маленьких детей, они – «ученые в колыбели», «философствующие младенцы» (именно так называются ее книги-бестселлеры), потому что используют контрфактическое мышление и ментальные модели. В ее лаборатории разработаны некоторые остроумные эксперименты, показавшие, что уже в три года дети владеют механизмами каузального мышления и умеют строить альтернативные реальности. Один из них называется «зандо-тест». (Зандо – это яркий, необычной формы предмет, специально созданный для ее опытов.)

В первой фазе опыта дети в ходе игры строят причинно-следственную связь: если поместить зандо на верх машины, та сыграет песенку, которая будет приятным сюрпризом для куклы по имени Обезьяна, у которой сегодня день рождения. В ключевой фазе эксперимента в центре внимания оказывается имитация, игра. В комнату заходит коллега и говорит, что ей нужны машина и зандо, и уносит их. Экспериментатор выражает свое расстройство тем, что им так и не удалось устроить сюрприз для Обезьяны, но потом ей в голову приходит идея.

Она приносит коробку и два кубика разного цвета и говорит: «Я думаю, мы можем притвориться, будто эта коробка и есть моя машина, этот кубик – зандо, а этот – не зандо. Тогда мы все равно сможем устроить Обезьяне сюрприз!»

Потом она спрашивает: «Какой из них нам нужен, чтобы сделать вид, будто машина может играть музыку?» После этого она меняет роли кубиков и повторяет свой вопрос.

К этому моменту фразеология уже представляется нам настолько сложной и запутанной, что и взрослому нужно тщательно вдумываться в нее, чтобы понять, что имеется в виду. Но для ребенка, природой приспособленного к тому, чтобы воображать альтернативные реальности, это просто. Дети используют это умение, чтобы лучше взаимодействовать с окружающим миром и приспосабливать его под себя. И в результате для Обезьяны звучит песенка Happy Birthday.

Подобные игры готовят человека к рассуждениям. На самом деле, Гопник открыла, что дети, «которые лучше других в игре так или иначе притворялись, затем лучше рассуждают гипотетически». Эти слова взяты из подготовленного ей описания эксперимента. И только отчасти можно назвать шуткой ее слова, что младенцы – это «научно-исследовательский» отдел человечества, в то время как взрослым отведена более скучная роль «производства и маркетинга».

Умственные репетиции

Дар воображения не теряется с уходом детства. Умение строить контрфактические реальности мы применяем на протяжении всей жизни. Возьмите для примера литературу и изобразительное искусство. Мы завороженно внимаем историям о дерзких предприятиях, великих опасностях и отчаянных положениях. Истории могут быть длинными или короткими, комичными или трагичными, необычными или обманчиво банальными. Но рассказывать и слушать их мы обожаем.

Истории полезны с эволюционной точки зрения, потому что помогают оттачивать контрфактическое мышление. Они – трамплин, усиливающий живость воображения и умение творчески мыслить. Захватывающие и развернутые рассказы о приключениях встречаются во многих культурах и эпохах, начиная со священных текстов различных религиозных традиций до серии книг о Гарри Поттере, которые так нравятся маглам всего мира. Соль и сахар для нас – основные усилители вкуса, а для нашего ума ту же роль играют истории. Они – платформа, опираясь на которую мы можем обдумывать сценарии альтернативного развития событий и поведение людей в их рамках. Они помогают нам оценивать варианты и подготавливать решения. Таким образом они расширяют и улучшают наши навыки фрейминга.

Создавая или слушая истории об иных мирах, мы представляем действия в них при помощи воображения. Мы думаем над тем, что последует в конкретной ситуации, о том, что делать и чего не делать. Когда мы говорим, что история нас «захватывает», мы имеем это в виду буквально: наш ум совершенно поглощен образами иного мира, мы ощущаем его так, словно он и есть действительность. Всего нескольких предложений достаточно, чтобы создать яркий умственный образ. Давайте обратимся к некоторым примерам из литературы.

Начальные строки романа «Парфюмер» Патрика Зюскинда, описывающие Францию XVIII столетия:

«В городах того времени стояла вонь, почти невообразимая для нас, современных людей. Улицы воняли навозом, дворы воняли мочой, лестницы воняли гнилым деревом и крысиным пометом, кухни – скверным углем и бараньим салом… Люди воняли потом и нестираным платьем; изо рта у них пахло сгнившими зубами».

Антивоенный роман Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен», посвященный Первой мировой войне:

«Мы видим еще живых людей, которым снесло череп; видим, как идут солдаты, которым оторвало обе ступни, они ковыляют на изломанных обрубках к ближайшему окопу… мы видим людей без рта, без нижней челюсти, без лица; находим такого, что два часа зубами пережимает артерию на руке, чтобы не истечь кровью».

А вот пикантная сцена из романа Чимаманды Нгози Адичи «Американха»:

«Она подалась вперед и поцеловала его, и поначалу он не спешил отозваться, но вот уж вздергивал на ней блузку, тянул вниз чашечки лифчика, освобождая ей грудь. Она отчетливо помнила крепость его объятия, но было в их соитии и новое: тела и помнили, и нет… Лежа рядом с ним после всего, улыбаясь вместе с ним, посмеиваясь, когда ее тело пропиталось покоем, она подумала, до чего оно точное, это “заниматься любовью”».

Образы, нарисованные здесь, весьма ярки. Будь то обоняние, боль и ужас войны или чувственность секса – все равно самый важный аспект восприятия текста в том, что мы оказываемся пленниками вселенной, созданной автором. Оказавшись внутри нее, мы начинаем домысливать ситуацию, наполнять ее возможными вариантами развития событий.

То, что хорошо работает для историй, прочитанных или услышанных, работает еще лучше для историй разыгранных. Театр существует в совершенно непохожих обществах и в значительной степени обязан своим присутствием тому, что актерская игра контрфактична, позволяет получить опыт другой жизни, способна поглотить нас и стимулировать поиск и обдумывание вариантов решения стоящей перед нами задачи. Хор в греческой трагедии знал, чем закончится пьеса, и призывал зрителей задуматься, как они могли бы поступить иначе, дабы избежать трагической судьбы главного героя. Аристотель в своей «Поэтике» указывает, что задача трагедии заключается в очищении чувств, создании «катарсиса». Мы помещаем себя на место одного из персонажей и представляем, что сделали бы иначе. Другими словами, мы боремся с альтернативами.

Кинематограф показывал иные миры с первых дней своего существования. Первые короткие фильмы были посвящены actualities – сценкам из повседневной жизни; по существу, кино в своем зачатке было документальным. Но вскоре создатели кинофильмов начали экспериментировать с техническими трюками. Они заставляли людей появляться и исчезать, усиливать непропорциональность их сложения, создавали другие «нереальные» положения. Вначале успех был оглушительным, но затем эффект приелся, и место этих фильмов заняли другие, рассказывавшие истории точно так же, как это делали до них театр и литература. Они очевидно предлагали более проработанную, прочную и стойкую версию альтернативной реальности.

Литература, изобразительное искусство, скульптура, театр, кинематограф, радио и телевидение – все они дают нам возможность погрузиться в альтернативные реальности, но не взаимодействовать с ними. Мы можем разыгрывать их внутри собственной головы при помощи ролевых игр или косплея аниме, но не манипулировать ими непосредственно. Впрочем, есть один относительно новый носитель, при помощи которого это обстоятельство можно изменить.

В своей классической книге 1983 года «Компьютеры как театр» дизайнер компьютерных игр Бренда Лаурел утверждает, что основное качество компьютерных игр – то, что в них пользователь может воздействовать на альтернативные реальности. С тех пор мы прошли долгий путь – от Марио, прыгающего на волшебные грибы, до World of Warcraft, Fortnite, Among Us, и конечно, до Dota, где игроки убивают своих друзей. Все эти игры используют некоторые элементы известного нам мира, но в то же время дополняют его новыми и непохожими. Именно сочетание знакомого и незнакомого, а также возможность манипулировать обоими элементами придают играм такую привлекательность.

Monument Valley может служить хорошим примером сказанного. На первый взгляд, задача игрока в том, чтобы управлять маленькой фигуркой по имени Ида в трехмерном геометрическом мире, словно заимствованным из работ художника Маурица Эшера, и привести ее в заданную точку. Но каким образом попасть туда, остается тайной: каким элементом реальности следует для этого манипулировать? И как?

Каждый, кто видел игру или пытался играть в нее, был заворожен отточенной элегантностью выдуманного мира, одновременно минималистского, изощренного и тщательно проработанного. Когда пытаешься взаимодействовать с лестницами, камнями, кнопками, циферблатами и другими элементами графики, они приобретают форму, которая не может существовать в реальном мире, но может быть использована в виртуальном. Когнитивный диссонанс между реальным миром, знакомым нам, и виртуальным, в котором мы прокладываем путь, придает Monument Valley привлекательности. Люди так жадны до контрфактического!

Всякий раз, читая книгу, играя в видеоигру или мечтая, мы далеки от когнитивного бездействия. Даже человек, ведущий себя, как типичный Обломов, не просто валяется на диване. Встречаясь с альтернативными реальностями и манипулируя ими – и оценивая при этом мысленно сконструированное нами множество путей развития событий, – мы взвешиваем варианты действий и при этом можем даже прояснять свое восприятие ситуации. Мы тренируем ум и оттачиваем навыки фрейминга.

Контрфактическое мышление – одна из основ профессионального образования. Хорошим примером может служить метод анализа конкретных случаев, кейсов. Прежде всего он связывается с бизнес-школами и, подобно многим другим сомнительным вещам, появился на свет в Гарварде. Но, как подсказывает его имя, он обязан своим появлением на свет юристам, а не менеджерам. В 1870 году вновь назначенный декан Школы права Гарвардского университета Кристофер Коламбус Лэнгделл был недоволен системой юридического образования. Студентам, с одной стороны, забивали голову действующим законодательством, с другой совершенно отвлеченными идеями. Для них это означало, что они будут не способны выполнить свою задачу, а для общества – что оно зря возлагает надежду на такого рода законников.

Лэнгделл предложил новаторское решение: найти показательную юридическую ситуацию и тщательно ее разобрать, заставив студентов спорить и обмениваться доводами. Это было откровенное приглашение включить контрфактическое мышление. Однажды он поразил студентов, вместо обычной лекции настоятельно предложив им «изложить дело». Затем он атаковал позицию каждого, предлагая иные объяснения для тех же обстоятельств – альтернативные версии реальности, призванные заставить студентов включиться в тщательно подготовленную дискуссию в ключе «что – если».

Это была радикально иная методика преподавания: метод кейсов дал начинающим юристам возможность не просто усваивать правила, а рассматривать ситуации под разными углами зрения. И этот подход себя оправдал. Студенты оценивали юридическую аргументацию друг друга, рассматривали право при помощи контрфактических предположений, а не впитывали пассивно слова профессоров, и Гарвард прославился интереснейшими дискуссиями в своих аудиториях. Практически повсеместно юридическое образование последовало его примеру, изменившись раз и навсегда.

Давайте перенесемся на 50 лет вперед. В 1919 году Уоллес Донэм был назначен заместителем декана Гарвардской школы бизнеса, основанной одиннадцатью годами ранее. Будучи выпускником юридического факультета, Донэм был хорошо знаком с методом кейсов. Он хотел применить его в бизнес-образовании. Но в бизнесе нет «кейсов» в юридическом смысле. Поэтому он нанял профессора, чтобы тот составил книгу из коротких глав, где описывались бы классические бизнес-решения и приводились данные для размышления. Два года спустя студентам был выдан первый кейс, озаглавленный «Всеобщая обувная компания» и украшенный грифом «Конфиденциально» в верхнем левом углу.

Формат ставит студента в положение руководителя, столкнувшегося с проблемой и обладающего при этом огромным массивом информации (частично не относящейся к делу и всегда неполной, как это и бывает в действительности). Он заставляет их предлагать варианты решения, оценивать их, делать выбор и обосновывать его. Стоит ли компании вложить средства в совершенно новый продукт, который находится в разработке, или постепенно совершенствовать имеющиеся и усилить их маркетинг? Что если сделать предложение о приобретении крупнейшего конкурента, а не соперничать с ним? Может быть, стоит продавать некоторые продукты пакетом, а не по отдельности? Профессор руководит ходом обсуждения, которое должно укладываться в рамки множества ограничений, подобных тем, что возникают в реальной жизни, а студенты предлагают и оспаривают гипотетические варианты решения (кроме того, они соревнуются друг с другом и зарабатывают очки, стараясь не делать этого слишком очевидно).

Метод кейсов, заставляющий студентов активно мыслить контрфактическими предположениями, сегодня применяется во многих областях. На медицинском факультете будущим врачам предлагается ставить так называемый дифференциальный диагноз, заключающийся в переборе и отсеивании альтернативных объяснений, иными словами, отличных друг от друга версий реальности. У профессиональных спортсменов в ходу «изучение видеозаписей», то есть сессии, на которых анализируются игровые ситуации и для каждой выстраиваются все возможные варианты «что – если» в надежде, что это даст им преимущество. Знаменитый квотербэк NFL Пейтон Мэннинг безгранично верит в этот метод.

Выделять время на исследование альтернативных миров – исключительно человеческая привычка. Скопы не ходят в оперу, а мартышки – в кино[13]. Когда студент-медик пытается расслабиться после трудного дня в университете за игрой в Dota, на первый взгляд может показаться, что это совершенно разные занятия. Однако оба они включают в себя мысленное проигрывание возможных вариантов в виде бесконечного потока ситуаций «что – если», оттачивающее чисто человеческий навык, который позволяет нам сохранить и расширить способности фрейминга.

От абстракций к альтернативам

Контрфактическое мышление не только позволяет представить несуществующее. Оно дает и другие весомые преимущества.

Во-первых, оно служит противовесом «каузальному детерминизму» – идее, заключающейся в том, что существует только один, раз и навсегда установленный путь. Каузальное мышление, являющееся частью фрейминга, заставляет нас фокусироваться на определенной каузальной динамике. Это хорошо, поскольку позволяет быстро оценить ситуацию. Если мы решили не трогать последнее печенье с шоколадной крошкой, а потом обнаружили банку из-под него пустой, наша каузальная машина выводов переходит в форсированный режим, и мы быстро возлагаем вину на ребенка. Но что, если мы ошиблись? Что, если это наш партнер, движимый внезапным приступом голода, совершил набег на банку?

Как раз в таких случаях контрфактическое мышление проявляет себя великолепно. Представляя себе альтернативные реальности, мы одновременно перебираем возможные причины. Они служат противоядием от слишком быстрого перехода к каузальным умозаключениям (и заодно спасают нашего маленького ангела от незаслуженной выволочки). Они напоминают нам, что дело может обстоять не так, как кажется на первый взгляд. Они делают сознание более доступным для мира, лежащего за пределами первой каузальной гипотезы.

Именно так применил контрфактическое мышление президент Джон Ф. Кеннеди во время Кубинского кризиса. Утром 16 октября 1962 года президенту и его советникам показали данные аэрофотосъемки, свидетельствующие, что Советский Союз размещает ракеты на Кубе, всего в 90 милях от Флориды. Военные предложили немедленно нанести по советским позициям массированный удар и уничтожить их. Но Кеннеди возражал. Дело в том, что он уже обжигался на подобном.

Полутора годами ранее, будучи президентом всего три месяца, он дал согласие на проведение на Плайя-Хирон на Кубе военной операции под прикрытием, которая имела целью сменить правительство острова. Предприятие закончилось полным провалом. То отсутствие разных точек зрения и неумение мыслить альтернативами, которые проявились при рассмотрении плана операции, дали жизнь новому термину «групповое мышление», который с тех пор используется для описания принятия решений и приобрел популярность. Молодой президент был полон решимости не дать подобному повториться.

В этот раз, столкнувшись с еще более серьезной ситуацией, он потребовал от своих советников представить ему как можно больше альтернативных точек зрения, а в результате они увидели и множество возможных решений, выходящих за рамки бомбардировочной кампании, которую автоматически предложили генералы. Другими словами, президент Кеннеди активно требовал от подчиненных работы воображения, чтобы таким образом ликвидировать иллюзию безальтернативного решения.

И такой подход сработал. Работавшая с ним группа специалистов свела список имеющихся вариантов к двум, которые подверглись открытому и честному обсуждению, без всякого внимания к рангу и ведомственной принадлежности их авторов. В конце концов выбор был сделан в пользу морской блокады, а не бомбардировки, а кроме того было предложено убрать американские ракеты из Турции. В результате Советы получили возможность вывести свои ракеты с Кубы, сохранив при этом лицо. Советский Союз отступился – и вполне реальной на тот момент ядерной войны удалось избежать. А президенту Кеннеди удалось избежать «группового мышления», которое привело к катастрофе на Плайя-Хирон за полтора года до того, и предотвратить действия в духе причинно-следственного детерминизма, прибегнув к контрфактическому мышлению.

Этот пример подводит нас ко второму преимуществу, которое дает нам контрфактическое мышление: оно оттачивает наши навыки каузальных рассуждений. Эксперименты показали, что качество каузальных рассуждений повышается после того, как испытуемые пытаются применить приемы контрфактического мышления, а не наоборот. Ученые-когнитивисты, в первую очередь Рут Берн из Тринити-колледжа в Дублине, утверждают, что контрфактическое мышление так полезно, потому что напоминает нам о существовании возможных вариантов, расширяя наше поле зрения, вместо того чтобы все глубже уводить в какой-то один. Перебирая варианты, мы при этом вынуждены обдумывать причины и следствия – и наоборот, когда мы концентрируемся на какой-то одной причине, то таким образом отказываемся стимулировать воображение. Вот почему представлять себе альтернативные реальности настолько важно для успешного фрейминга.

Третье преимущество контрфактического мышления заключается в том, что мы взаимодействуем с гипотезами таким образом, который делает возможным их использование в дальнейшем. Представляя ситуацию и проигрывая ее в уме, мы переживаем ее практически так же, как посторонний наблюдатель. Вместо того чтобы с трудом облекать в слова и понятия то, каким образом может развиваться ситуация, мы можем просто помечтать. Такой подход требует меньше усилий и более зрим: нам легче представить себе нечто несуществующее, чем думать о нем исключительно в рамках слов и понятий. Согласно формулировке выдающегося психолога Дэвида Канемана, «самый важный аспект… ментального стимулирования состоит в том, что оно воспринимается как акт наблюдения, а не построения». Это чувство, что «результат просто наблюдается, а не выводится путем умозаключений».

Четвертое преимущество контрфактического мышления в том, что оно открывает сокровищницу нашего бессознательного знания. Представляя себе альтернативные пути развития ситуации, мы задействуем множество знаний об устройстве мира, включая причинно-следственные ассоциации, которые в других условиях нам было бы сложно заметить.

То, каким образом контрфактическое мышление черпает из бессознательного знания, было темой американского телесериала «Макгуайр», который шел в 1980-е и 1990-е годы. Его главный герой – наполовину гик, наполовину неотесанный мужлан, работающий при этом в секретном консультативном комитете, отказывающийся к тому же носить оружие или прибегать к насилию. Чтобы выбираться из трудных ситуаций, ему приходится полагаться только на собственную сообразительность – да еще на обычные вещи, которым случилось оказаться под рукой. Таким образом два подсвечника, шнур для микрофона и резиновый коврик оказались дефибриллятором. Будучи связанным веревками, он умудрился использовать ноги в качестве катапульты, при помощи которой метнул бутылку серной кислоты в балку, чтобы пережечь удерживавшие его шнуры. А чтобы обезвредить ракету, ему нужно было вмешаться в электрическую схему, и для этого он воспользовался своим фирменным инструментом – скрепкой для бумаги.

В основе его творческого подхода к проблемам лежит умение видеть свойства предметов за пределами их очевидного применения. Макгуайр полагался на абстрактные представления о том, как действуют вещи, а не на то, что они из себя представляют. Точно так же Регину Барзилай из Массачусетского технологического интересовало антибактериальное действие веществ, а не их молекулярная структура.

Пятая и последняя выгода заключается в том, что контрфактическое мышление дает людям чувство смысла и цели. Оно одновременно и выявляет, и выражает наши представления о действии и свободе воли. Разбор причинно-следственных связей помогает понять, почему то или иное событие произошло, но представление альтернативной реальности помогает нам действовать, потому что создает возможность выбора. Мысленно перебирая альтернативные варианты реальности, которые могут реализоваться в зависимости от нашего выбора, мы приобретаем чувство предсказуемости и контроля. Возможность выбора – вот важнейшая ценность, которая создается каузальным фреймингом. Наши решения имеют значение, потому что при помощи контрфактического мышления мы видим варианты и осуществляем выбор. Они переносят центр внимания с понимания на действие, с осознания на принятие решения.

И явление это присуще только человеку. Дело здесь не в том, что контрфактическое мышление оказалось не по силам коршунам и обезьянам. Машины пытаются отшлифовать результаты своих расчетов, сопоставляя их с данными из реального мира, и тратят на это значительное время, но при этом до людей им еще очень далеко.

Инструменты воображения

Что ни говори, а это был обычный поворот влево на обычной дороге, и все что требовалось для его прохождения, – легкое, аккуратное отклонение руля влево. Но что-то было решительно не так. Машина шла сильно правее необходимого, опасно приближаясь к обочине. Можно сказать, что она не поворачивала совсем. Столкновение было неизбежно. Она резко затормозила, замедлилась – но слишком поздно. Врезавшись в ограждение, автомобиль вылетел с дороги и в конце концов замер… на тонкой фиолетовой линии на компьютерном экране.

Это незначительное дорожно-транспортное происшествие произошло только на модели, выполнявшейся на серверах Waymo, дочерней компании Google, которая занимается беспилотными автомобилями. Задача моделирования – преодоление серьезного недостатка всех беспилотных транспортных средств: дефицит данных о редких событиях, который имеет место именно в силу их редкости. Свыше десяти лет в отрасли собирали данные из реального мира, чтобы обучать на них искусственный интеллект, который служит «сердцем» беспилотника. Целый парк автомобилей, оснащенных хитроумными датчиками и видеокамерами, ездил по дорогам и замерял мириады точек ежесекундно. Компании прощупывали реальность, чтобы таким образом выйти на самую суть процесса управления автомобилем.

И подход сработал, пускай до определенной степени. Без сомнения, автомобили могли управлять своим движением без участия человека. А вот чего они не могли, так это справляться с нестандартными ситуациями, поскольку они редко встречаются в данных, которые служат для обучения их искусственного интеллекта. Представьте себе, например, что ветер проносит пластиковый пакет перед автомобилем как раз тогда, когда тот выезжает на обледенелый участок дороги, или что ровно посреди дороги лежит матрас. Waymo уперлась в стену (не в буквальном смысле, разумеется). Она пришла к выводу, что наращивание объемов данных, полученных в реальном мире, практически не повышает качества работы системы, поскольку они в основном повторяют обычные условия вождения.

Тогда компания создала альтернативную реальность, полную нестандартных ситуаций. Система, генерирующая искусственные данные, называется Carcraft, что отсылает к названию видеоигры World of Warcraft. Она предлагает 20 тысяч базовых сценариев, включая редкие, но возможные ситуации, созданные воображением человека. На языке волшебников из Waymo они называются «пикантными». Каждый день 25 виртуальных автомобилей Waymo проходят по десять миллионов миль – это все равно, что слетать на Луну и обратно 15 раз. Как сформулировала свою задачу сама Waymo в одной академической публикации, она заключается в том, чтобы «моделировать плохое, а не имитировать хорошее».

Эти базовые сценарии представляют собой гипотетические варианты развития событий, слегка видоизменяемые при помощи процесса, который носит название «размытия»: немного меняется скорость другого автомобиля в потоке или расстояние до него, внешняя среда меняется на ночь или дождь, добавляется человек, совершающий пробежку вдоль проезжей части. Для каждого сценария Carcraft вырабатывает множество реакций, которые потом используются для тренировки системы. К 2020 году Waymo усовершенствовала ее настолько, что интервал между случаями вмешательства человека в управление значительно превысил 30 тысяч миль – это гораздо лучше, чем у конкурентов.

Подобно тому, как искусственный интеллект лишен каузальных фреймов, необходимых для победы в Dota 2, и нуждается в том, чтобы их кодировал человек, компьютеры не способны генерировать гипотетические варианты развития событий самостоятельно и должны получать их от человека. Редкие сценарии Carcraft – не результат того, как машина воображает альтернативные реальности или же генерирует экстремальные события случайным образом. Сторонники сверхрационализма в Кремниевой долине и других местах хотели бы передать управление автомобилем и множество других задач компьютеру. Но это было бы чрезмерным упрощением действительности. За занавесом люди дергают за ниточки искусственного интеллекта подобно тому, как хозяин управляется с марионетками.

Контрфактические предположения – проявление способности нашего сознания представлять себе ситуации, с которыми мы раньше не встречались, и использовать их для более точного понимания обстановки или выработки более качественных решений. По мере того как одно поколение сменяет другое, мы совершенствуемся физически путем использования внешних привычек, но умственно совершенствуемся как вид благодаря способности к фреймингу, а контрфактическое мышление – его важнейшая составная часть.

Это навык, который тоже можно тренировать. Есть способы улучшить способность генерировать альтернативные реальности: например, можно рассматривать проблему, отталкиваясь не от вопроса, что необходимо изменить, а от того, что следует оставить без изменения. Подобно президенту Кеннеди, мы можем специально требовать от людей и учреждений предлагать неожиданные и разнообразные точки зрения на ту или иную проблему и таким образом повышать шансы, что среди альтернативных взглядов на ситуацию окажется действительно полезный. Далее существует прием «визуализации», одинаково популярный как среди лучших атлетов, так и высших руководителей: нужно реалистично представить себе ситуацию (будь то прыжок на лыжах с трамплина или заседание совета директоров), а затем смоделировать действия и возможные реакции на них в этом мире – в целом очень похоже на то, что делает Carcraft для беспилотных автомобилей.

Представляя себе альтернативные реальности, мы превращаем каузальный фрейм в план действий. Впрочем, одного воображения недостаточно. Главное, как быстро понимают едва вышедшие из младенчества дети, воображать не любую альтернативную реальность, а аккуратно выстраивать такую, которая может помочь в достижении целей. Контрфактические предположения полезны; их эффективность в то же время зависит от того, насколько гипотезы соответствуют задачам и предполагаемому контексту их использования. Произвольные идеи не годятся. Чтобы гипотезы оказались по-настоящему ценными, им нужны ограничения.

Контрфактические предположения – особая форма мечтаний, но мудро направленных и сознательно сфокусированных. Когда Кеннеди просил своих сотрудников предлагать решения, разумеется, имелись в виду только военные или дипломатические, а не фантасмагорические, которые могут прийти в предающийся праздным мечтаниям ум, например, взять и отправить какой-нибудь музыкальный коллектив услаждать слух руководителей партии и правительства в Москве. Когда Инес Фун разрабатывала свою климатическую модель, она основывала ее на законах физики, но прилагаемых к Земле без людей. Даже великолепный Макгуайр действует в пределах ограничений, накладываемых его возможностями.

Визуализация альтернатив имеющейся реальности дает нам возможность самим задавать контуры будущего, управлять событиями, вместо того чтобы быть их заложниками. Именно этот навык человеческого сознания сыграл решающую роль в одной из самых невероятных операций сил специального назначения в военной истории. Успех на поле боя был достигнут не столько благодаря контрфактическим предположениям солдат и планировавших операцию офицеров, сколько благодаря умелому манипулированию наложенными на них ограничениями, то есть они смягчались и ужесточались соответственно.

5

ограничения

чтобы воображение было эффективным,

следует ставить ему границы

Во второй половине дня 30 июня 1976 года бригадный генерал Дан Шомрон был вызван в Тель-Авив, в Генеральный штаб Армии обороны Израиля, для встречи с начальником оперативного управления. Требовалось предложить дерзкий, но работоспособный план операции по освобождению заложников. Ситуация представлялась скверной.

Тремя днями ранее рейс авиакомпании Air France из Тель-Авива в Париж был захвачен террористами и посажен в аэропорту Энтеббе в Уганде, в самом сердце Восточной Африки. Заложников разместили в старом неиспользуемом терминале, который, по словам террористов, был нашпигован взрывчаткой. Освободив тех пассажиров, которые не были израильтянами, террористы стали угрожать убить 106 заложников одного за другим, если не будут освобождены многочисленные заключенные-палестинцы.

Израиль придерживался политики отказа от переговоров с террористами из опасения, что уступки будут вызывать новые волны террора. Но в тот момент у него отчаянно не хватало времени, чтобы оценить имеющиеся варианты действий. Операция по освобождению казалась безумием. От Уганды до Израиля 2500 миль или 4000 километров. Как смогут силовые структуры незаметно доставить туда своих людей? Как смогут они провести освобождение, особенно если здание заминировано и подготовлено к взрыву? Можно было допустить что угандийский диктатор Иди Амин состоит в сговоре с угонщиками: означает ли это, что израильтянам придется сражаться не только с террористами, но и с угандийскими военными? Даже если до этой точки план сработает, как выбраться оттуда? Случай явно выходил за возможности контрфактического мышления.

В свои 39 лет Шомрон командовал пехотным корпусом и бригадой воздушных десантников. Кое-какие планы в общих чертах до него доходили, и он представлял себе их слабые места. Один из них состоял в том, чтобы военно-транспортными самолетами перебросить тысячу солдат в Энтеббе. В этом не было никакого смысла: террористы увидят, что происходит, и убьют заложников. Другой вариант предлагал прилететь под видом освобожденных палестинских заключенных. Здесь шансы на успех тоже представлялись призрачными: террористы заметят подмену и взорвут терминал.

Более многообещающей представлялась идея сбросить ночью на парашютах дюжину спецназовцев с надувными плотиками в близлежащее озеро Виктория. Дальше они должны были на веслах достичь берега и взять терминал штурмом. Таким образом, сохранялся элемент внезапности. Но озеро кишело гигантскими нильскими крокодилами: солдат съедят заживо, прежде чем они окажутся на берегу. Более того, в плане отсутствовала одна важная деталь: пусть солдатам и удастся уничтожить террористов, но как они и пассажиры после этого вернутся домой?

«Так дело не пойдет», – подумал Шомрон.

В планировании военной операции, как и в любом другом деле, есть жесткие ограничения, которые нельзя изменить или отменить, а есть и такие, которые можно. Например, численность штурмующих сил явно была не самым главным фактором, как и время высадки – день или ночь. Эти вещи можно менять в меру необходимости. А вот элемент внезапности был жестким ограничением. Взяв эти соображения за основу, Шомрон с несколькими офицерами составили примерный план: группа спецназа будет тайно доставлена ночью на военно-транспортном самолете, загруженном техникой, типичной для аэропорта. Она доедет до терминала, уничтожит террористов, освободит заложников и улетит обратно.

Однако многих деталей в этой задумке не хватало. Каков план терминала, в каком конкретно месте держат заложников? Сколько террористов, как они вооружены? Офицерам нужно было построить ментальную модель того, как может разворачиваться освобождение заложников. Следовательно, нужно добыть информацию, чтобы подключить контрфактическое мышление. Агенты Моссада вылетели в Париж и побеседовали с освобожденными заложниками. Критически важна была информация о терминале. К счастью, его возводила израильская строительная компания. Чертежи были доставлены.

На базе, где тренировались военные, из шестов и брезента была построена уменьшенная модель терминала. Люди репетировали свои действия в каждый момент, делали записи, вновь и вновь обсуждали и оттачивали план.

«Первая репетиция прошла не очень удачно, – вспоминает один из спецназовцев Ноам Тамир. – Все было слишком беспорядочно, взаимодействие оказалось не на уровне». Каждая деталь операции: каждое действие и каждая секунда были отрепетированы, проанализированы, еще раз взвешены, оптимизированы, были внесены необходимые коррективы.

Требование внезапности ограничивало некоторые аспекты операции: группа должна была прилететь с черным автомобилем Mercedes-Benz с флагом Уганды на капоте и джипами Land Rover, которые предпочитали угандийские генералы. Была пошита форма армии Уганды, чтобы замаскироваться под ее подразделение. Когда все возможные неожиданности были проработаны, операция началась.

За несколько минут до полуночи 3 июля небо над озером Виктория очистилось, и стала видна взлетно-посадочная полоса в Энтеббе. Первый из военно-транспортных самолетов Hercules тихо скользнул на полосу. Ударная группа из 29 спецназовцев съехала по пандусу в автомобиле и двинулась в сторону терминала, как было разыграно на репетициях. Но есть вещи, которые невозможно предвидеть. Охранник, стоящий у входа, поднял винтовку. Он разрешал кортежу проехать или приказывал остановиться? Оказавшись в положении неопределенности, израильтяне выстрелили, разорвав ночную тишину. В здании вспыхнули огни. Группа помчалась к терминалу еще быстрее.

Когда к зданию приблизился первый спецназовец, очередь разбила окно прямо перед ним. Удивительно, что он не был задет, зато увидел стрелка и тоже выпустил по нему пули, а вот они уже достигли цели. Вскоре стрельба раздавалась уже во всем здании. Несколько израильтян ворвались туда и обнаружили еще террористов, в точности, как планировали. Шомрон контролировал их действия по радио из самолетов.

Операция «Удар молнии» продлилась 90 минут: десять на уничтожение террористов, остальное время – чтобы посадить заложников в самолеты, посчитать их (и пересчитать, когда числа не сошлись) и отправиться восвояси. Когда они прибыли в Израиль на следующее утро, оказалось, что 102 заложника спасены, трое погибли в перестрелке, пять военнослужащих ранено, один из них умер – Ионатан «Иони» Нетаньяху (чей младший брат Беньямин позднее станет премьер-министром).

Оглядываясь сегодня на те события, Тамир считает, что успехом они обязаны организаторам операции. «Они были героями, – говорит он. – Мы были на земле, нас учили делать подобные вещи». Но именно Шомрон и офицеры-планировщики подгоняли все детали плана таким образом, чтобы он гарантированно сработал: они занимались не исполнением готовых приказов, а созданием новых идей.

«Это как в шахматах, – говорит Тамир. – Есть разница между тем, чтобы просто двигать фигуры и планировать ходы».

В то же время шахматные мастера не просто представляют свои действия, а с помощью ограничений сокращают число ходов, которые предстоит оценить. Подобным же образом для тех, кто планировал рейд на Энтеббе, значение имел не только широкий спектр идей, но и сужение его путем отбора самых важных требований. Решающее значение имели не только контрфактические предположения, но и то, что набор ограничений умело расширялся и сужался.

Ограничить безграничное

Ограничение – третий после каузальности и контрфактических предположений ингредиент, необходимый для успешного фрейминга. Без них воображение могло бы подсказать нам огромное число альтернативных реальностей, настолько слабо связанных с каузальной мысленной моделью, что они никак не повлияли бы на наши действия.

Ограничения – это правила и условия, определенным образом направляющие наши контрфактические предположения. Мы можем играть ими, ослабляя и ужесточая, добавляя новые или снимая старые. Ограничения превращают фрейминг из гимнастики ума в основу действий, которые что-то значат. Пример можно увидеть в том, как израильские военные приложили усилия к строительству модели терминала, где могли бы тренироваться солдаты. Или вспомните Бена Бернанке в Федеральной резервной системе в сентябре 2008 года. Ослабив идеологическое ограничение, запрещающее государству вмешиваться в дела рынка, он тут же сумел прийти к контрфактической идее о деньгах с вертолета и реализовать ее на практике. Ограничения не только объясняют нам, что происходит: они указывают правильное направление реакции.

Люди, исключительно хорошо овладевшие фреймингом, понимают, что их воображение нуждается в границах – умственных преградах, ментальных барьерах – не чтобы задушить их идеи, а чтобы направлять их. Ограничения могут высвобождать творческие способности, а не глушить их, указывая зону возможного, в рамках которой риски для дальнейшей работы ума приемлемы.

Некоторые новаторы даже сознательно приветствуют ограничения, поскольку они направляют их творческие способности. Именно так поступал Теодор Сьюз Гейзель (известный как доктор Сьюз), один из самых известных детских авторов, когда создавал свою превосходную сюрреалистическую книгу в стихах «Зеленые яйца и ветчина» в 1960 году. Его друг и издатель Беннетт Серф поспорил на 50 долларов, что тот не сможет написать книгу, используя всего 50 односложных слов. В книгах, предназначенных для обучения чтению маленьких детей, ограниченный словарь представляет собой конкурентное преимущество, но такие рамки были слишком жесткими. И тем не менее доктор Сьюз, у которого на кону стояло самолюбие, не смог противиться искушению доказать, что и такое возможно. (Он выиграл пари, воспользовавшись всего 49 односложными словами и 50-м словом anywhere, «где угодно».) «Зеленые яйца и ветчина» с тех пор превратились в одну из самых продаваемых детских книг в истории. Читать ее можно где угодно и с кем угодно.

Американский хореограф Марта Грэм создала современный танец, убрав одни ограничения и введя другие, пускай для завороженных ее работами зрительных залов и не слишком очевидно, какие именно. Когда она начала заниматься хореографией в 1920-е годы, женский танец включал в себя в основном классические формы, например балет. Женщины носили корсеты, стеснявшие движения и, важнее всего, дыхание. Лишив своих танцоров тесных одежд, Грэм прибавила им выносливости и стиля. Свобода также имела символическое значение свежего веяния в атмосфере удушающих социальных ограничений, стеснявших женщин в те времена.

В то же время, чтобы ее техника не стала бесплатной для всех, она должна была добавить новые ограничения. Так называемая техника Марты Грэм лежит в основе современного танца. Она опирается на дыхательный цикл, противопоставляющий «сжатие» и «расслабление». Были и другие ограничения: например, в 1930 году в самой знаменитой ее работе Lamentation («Оплакивание») танцор был буквально заключен в трубу из материи. А кроме того, техника Грэм содержит ограничение, может быть, неожиданное для других танцевальных трупп: это зарегистрированная торговая марка.

Как у Марты Грэм и доктора Сьюза, ограничения должны не стеснять, а открывать новые возможности. Архитектор Франк Гэри считает, что секрет его успеха как раз в ограничениях, с которыми ему приходится справляться. «Как художник, я работаю в условиях ограничений. Закон всемирного тяготения – одно из них, – говорит он с усмешкой. – Но в рамках этих ограничений я располагаю пятнадцатью процентами свободы, и эти-то проценты и есть пространство для моего искусства». Гэри вспоминает, что самым трудным случаем в его практике было то, когда его попросили построить дом для богатого заказчика без всяких ограничений. Он чувствовал себя парализованным. Полная свобода обернулась пустотой.

Именно в этом смысле ограничения, – устанавливая пределы открытому пространству наших мечтаний, – на деле могут оказаться более освобождающими, чем лимитирующими. Но важны не ограничения сами по себе, а то, что мы с ними делаем. Изменяя их, мы задаем контуры своих альтернативных реальностей. Значение имеет сам факт сдерживания воображения. Ослабление и ужесточение ограничений подобно манипуляциям с клапанами на сложной технике: чтобы достичь желаемого результата, нужно найти верное сочетание регулировок.

В качестве примера можно привести фотографию. Делая снимок, большинство из нас хотело бы, чтобы он получился четким. Но в действительности существует несколько факторов, которые ограничивают то, какой снимок можно получить в итоге, например, фокус, выдержка, диафрагма, светочувствительность. Современную камеру можно переключить в автоматический режим, и тогда все эти параметры она будет устанавливать сама. Но профессионалы часто решают сами, какие факторы доверить автоматике, а какие исключить: например, поместить один предмет в зону резкости, а другие намеренно размыть, – и получить таким образом желаемый результат.

Главное заключается в продуманной манипуляции ограничениями, причем так, чтобы в результате прийти к подходящим вариантам контрфактических предположений. Но какие именно ограничения следует ослабить? В конце концов, не все из них имеют значение. Марта Грэм освободила грудную клетку балерин, но не сняла с них пачки. Доктор Сьюз согласился с ограничением на число слов, используемых в книге, но не стал писать ее без буквы «е» (подобно тому, как в самом деле поступил французский литератор Жорж Перек в 1960-е). Сосредоточившись на несущественных ограничениях, мы упускаем из виду необходимое. В то же время, сосредоточившись на всех сразу, мы тоже ничего не добьемся. Выберите слишком мало ограничений – и перестанете обращать внимание на существенное, захватите слишком много – и появится риск упустить что-нибудь важное.

Для начала следует признать, что для любого фрейма некоторые ограничения носят жесткий характер, в отличие от других. Нежесткие можно видоизменять или даже отбрасывать, хотя иногда это стоит значительных сил. Жесткие неизменны, негибки и непробиваемы. Они заключают в себе самую суть мысленной модели, пренебречь ими, значит отказаться от модели в целом. Например, когда наш фрейм – бухгалтерский учет, отказаться от ограничения в виде элементарных правил арифметики, когда два плюс два равно четырем, означает отбросить жесткое ограничение. Отойдя от него, мы отвергаем фрейм целиком. Подобным же образом, когда христианские теологи прибегают к различным гипотезам, выстраивая альтернативные интерпретации Библии, жестким ограничением служит вера в Бога. Отбросить ее означает отказаться от того самого фрейма, в котором они работают.

Выбирая ограничения для генерации гипотез, мы должны обеспечить соблюдение самых важных из них, а именно жестких. Тогда можно добавлять остальные, нежесткие, смотреть, куда это нас приведет – и далее таким образом перебирать их все. Мудрый выбор ограничений – скорее искусство, чем наука. Но в нем всегда следует руководствоваться тремя принципами: изменяемость, минимум изменений и непротиворечивость. Изменяемость означает выбор ограничений, открытых для дальнейшей модификации. Минимум изменений означает, что менять ограничения следует понемногу, а не радикально. Непротиворечивость означает, что, видоизменяя одно ограничение, мы не можем вступать в противоречие с другими. Давайте рассмотрим каждый из этих принципов на практике.

Принцип изменяемости

Выстраивая альтернативную реальность, люди обычно сосредотачиваются на тех ее аспектах, которые считают поддающимися изменению с их стороны. Опаздывая на встречу в большом городе, мы начинаем перебирать в уме разные способы добраться до места назначения. Спуститься ли в метро, и тогда есть риск долго прождать на платформе, зато быстро оказаться в деловом центре, или же взять такси и отправиться в путь немедленно, но рискнуть угодить в пробку на полпути? Или же отказаться от транспорта, не доверяя таким образом свою судьбу не подвластным нам вещам, и поспешить к нужному месту пешком?

Принимая решения, приходится учитывать множество случайных событий и идти на компромиссы. Чтобы взвесить варианты и выбрать путь, который представляется самым быстрым, нужно мысленно переноситься из одной точки во времени в другую. И тем не менее нам не приходит в голову рассчитывать на возможность телепортации, или что все сигналы светофора у нас на пути окажутся зелеными. Мы исходим из реального положения вещей (хотя можем питать какие-то надежды), а меняем только вид транспорта.

Одной из компаний, сумевших успешно применить принцип изменяемости, оказалась SpaceX, основанная предпринимателем Илоном Маском. Именно она первой занялась разработкой ракет многоразового использования. Эта идея долго оставалась мечтой инженеров в аэрокосмической отрасли и неотъемлемой чертой научной фантастики. Но когда ее пытались разрабатывать инженеры НАСА в 1960-х и 1970-х годах, они представляли себе ракету с крыльями, которая сможет, возвращаясь на Землю, сесть подобно самолету. Они решили, будто стоящее перед ними ограничение заключается в непременном использовании аэродинамических сил для возврата ракеты. Таким образом на свет появился космический челнок, «шаттл», по форме повторяющий самолет. Этой же идее своим рождением обязан дельтаплан, изобретенный инженером НАСА Фрэнсисом Рогалло где-то около 1960 года в качестве средства для посадки спускаемых аппаратов на Землю.

Но крылья большие и весят много, а создаваемая ими подъемная сила пропорциональна размеру. Более крупные крылья означают рост подъемной силы, но в то же время веса, объема и лобового сопротивления при запуске. С учетом всех этих ограничений получившаяся система космического челнока была не слишком удачным компромиссом. Она включала в себя огромный топливный бак, сгоравший в атмосфере при каждом запуске, и орбитальный самолет, обладавший катастрофически плохими характеристиками как планер. Ограничив себя аэродинамическими силами, НАСА смогло вообразить в качестве ответа только крылья и парашюты со всеми присущими этим устройствам недостатками.

Зато в SpaceX, благодаря достижениям новейшего времени, особенно в области датчиков и вычислительной мощности компьютеров, смогли смягчить ограничение, жестко привязывающее решение к аэродинамическим силам. Как и НАСА, они стремились замедлить падение ракеты, но теперь могли сосредоточиться на возможности повторного запуска двигателей первой ступени с тем, чтобы она опускалась вертикально. Идея выглядела так: давайте отбросим аэродинамические силы и полностью положимся на двигатели. Это было дерзко, поскольку для реализации этой задумки требовалось перезапустить двигатель, оставить после подъема запас топлива (небольшой, поскольку оно тяжелое) и иметь систему управления, способную стабилизировать ракету в ходе снижения. Там, где шаттл решал задачу при помощи сложного физического устройства (то есть крыла и фюзеляжа), первая ступень ракеты SpaceX Falcon оказывалась довольно простым устройством, но оснащенным значительно более сложной системой управления. В то же время технический прогресс сделал такое решение вполне разумным.

Принципиально понимание, что ограничения можно изменять. В SpaceX согласились, что падающую на Землю ракету необходимо замедлить, но решили воспользоваться для этого ее собственным двигателем, а не крылом. Как раз потому, что инженеры SpaceX смогли ослабить некоторые нежесткие ограничения, они увидели новые пути разработки многоразовых ракет Falcon.

Технические новшества, например система управления ракетой SpaceX, превращают одни ограничения из жестких в нежесткие, а другие наоборот (хотя сама технология представляет собой результат фрейминга). Решая, какие ограничения изменить, нужно следовать принципу изменяемости, который учит нас выбирать подвластные влиянию. Нельзя ослаблять те, которые должны класть предел нашему воображению, – например, бюджет для менеджера или время приготовления блюда для шеф-повара, – если мы хотим получить эффективный набор контрфактических предположений. Вместо этого нужно стараться изменить ограничения, описывающие поведение или решения людей, потому что получить полезный вариант таким образом гораздо вероятнее.

Принцип изменяемости несовершенен. Мы можем считать нежесткими ограничения, которые на самом деле именно такие, и наоборот. Но в использовании изменяемости есть большой плюс: она заставляет нас сосредоточить воображение на факторах, поддающихся влиянию. Она дает нам возможность увидеть, какие варианты решения есть в принципе, и начать отрабатывать их. В контексте опоздания на встречу на другом конце города она заставляет нас сосредоточиться на выборе между метро и такси, не отвлекаясь на левитацию, место которой – в научной фантастике. В контексте SpaceX компания сконцентрировалась на альтернативных способах замедлить падение первой ступени. Планируя рейд на Энтеббе, бригадный генерал Шомрон готовился дать бой войскам Уганды, а не добиваться в пылу сражения их перехода на свою сторону.

Мы часто воспринимаем человеческие действия как поддающиеся изменению, поскольку наш каузальный когнитивный микроскоп заставляет верить в свободу воли человека и связывает эту свободу со способностью управлять событиями. По той же причине мы считаем, что поведение человека может измениться, и нам под силу влиять на поведение и действия других. Такое внимание к человеческим действиям – не недостаток, а достоинство фрейминга. Подобным же образом сосредоточение на тех ограничениях, на которые мы можем влиять хоть в какой-то степени (как учит нас принцип изменяемости), помогает выделить те, которые мы можем изменять, играть с ними.

В ходе экспериментов ученые выявили одно интересное противоречие. Мы можем верить, что человеческая деятельность в значительной степени поддается влиянию, но выстраивая контрфактические предположения, предпочитаем представлять себе только то, что укладывается в общепринятые социальные нормы. Когда мы стоим в конце очереди на такси, опаздывая при этом на встречу, то с легкостью представим себе звонок в Uber, но вряд ли станем думать о том, чтобы влезть в начало очереди.

На социальные нормы, разумеется, мы тоже можем влиять, – по крайней мере в принципе, – а кроме того, они меняются с течением времени. Но при этом в нашей умственной лаборатории, где создаются и ограничиваются контрфактические предположения, мы имеем тенденцию видеть нормы фиксированными и неизменными. Это результат того, что человек – социальное существо: мы понимаем, что для нахождения в обществе требуется ограничить воображение таким образом, чтобы нас не изгнали. Потому-то мы смиренно стоим в очереди на такси.

Принцип минимальных изменений

Выбирая, какие ограничения ослабить или ужесточить, следует стремиться получить наименьший, а не наибольший объем изменений. Нужно стараться свести изменения к минимуму. Наполняя ум картинами альтернативных реальностей, стоит держаться ближе к реальности, в которой мы живем, а не дальше от нее. Таким образом мы снижаем вероятность решений, слабо подходящих для реализации на практике. Сквозь витраж, расписанный воображением, должна быть ясно видна реальность.

Этот принцип выдержан в том же духе, что и знаменитая «бритва Оккама» – эмпирическое правило, применяемое при решении задач и требующее из всех возможных вариантов выбирать простейший. Перебирая альтернативные объяснения загадки или решения задачи, оказывайте предпочтение тем, которые проще: они, скорее всего, окажутся ближе к действительности, чем сложные, составленные из множества частей. Идею выдвинул в XIV столетии английский монах Уильям Оккам: она служила «бритвой», удалявшей ненужное и позволявшей сосредоточиться на главном.

Чтобы понять, как принцип минимальных изменений работает на практике, можно вспомнить, о скандале, разразившемся в 1980-е годы в Европе, когда виноторговцев обвинили в добавлении «антифриза» в свой товар. На протяжении десятилетий винодельческие хозяйства, расположенные вдоль Дуная в Нижней Австрии, производили в больших количествах вино относительно низкого качества. Чтобы на вкус оно казалось более полнотелым, и таким образом за него можно было бы просить больше денег, некоторые продавцы добавляли в вино немного диэтиленгликоля, который делал его слаще. (В больших количествах диэтиленгликоль токсичен, но основным компонентом антифриза является не он, а этиленгликоль, но пресса не смогла устоять перед соблазном употребить звучный термин.)

Когда эта практика стала достоянием гласности, европейские и американские власти немедленно запретили продажу австрийского вина. В одной только Германии пришлось уничтожить невероятное количество бутылок – 36 миллионов! Известный винодел, замешанный в скандале, покончил с собой. Экспорт австрийского вина упал на 90 %. Даже в сериале The Simpsons есть эпизод, посвященный этой истории.

В течение двух месяцев после ее первого упоминания в прессе в Австрии были приняты новые законы. Они вводили жесткий контроль, прозрачную процедуру составления этикеток и огромные штрафы. Каждую бутылку отныне нужно было нумеровать. В новой реальности старый бизнес по производству больших объемов дешевого пойла оказался экономически невыгоден. Некоторые виноделы не сумели увидеть выход из кризиса и сдались. Но другие, преимущественно принадлежащие к молодому поколению, нашли его.

Их идея заключалась совсем не в том, чтобы сдаться и начать выращивать вместо винограда абрикосы или яблоки. Вместо этого они внесли изменение в свою бизнес-модель, и оно было радикальным. Они продолжали выращивать виноград и делать вино, но изменили сам продукт, сместив акцент с количества на качество. Для этого им пришлось предпринять действия, шедшие вразрез с традицией: например, использовать не весь урожай, а только лучшую его часть, вкладывать большие суммы в продвижение своих торговых марок и строить великолепные в смысле архитектуры центры дегустации вина прямо рядом с виноградниками, стимулируя таким образом развитие нового вида бизнеса – винного туризма.

Метаморфоза была болезненной. И все же она оказалась успешной. Вначале объемы производства вина резко сократились, но благодаря высокому качеству значительно увеличились и цены. Двадцать лет спустя вина из этого региона удостоились высших оценок у Роберта Паркера, дегустатора вина международного класса. Кроме того, перемены окупились в буквальном смысле слова: к 2019 году объем экспорта вырос практически вдвое по сравнению с временами до скандала, а выручка от продажи взлетела в шесть раз. Путем относительно скромных изменений, а именно превращения вина в предмет роскоши вместо полного переключения на другие культуры, удалось добиться успеха. Как признавался один из представителей нового поколения виноделов Эрих Польц, «честно говоря, эта история была лучшим из всего, что случалось с австрийским вином».

Принцип минимальных изменений подталкивает нас в определенном направлении при выборе гипотетических путей: мы стремимся скорее отбрасывать, чем добавлять. Нам проще представить действительность, лишенную некоторых сегодняшних черт, чем добавить к ней новые, еще не существующие. Если предложить вам представить цвет, который вы еще не видели, скорее всего, у вас ничего не выйдет.

Объединив принцип минимальных изменений с принципом изменяемости, мы получаем объяснение того, почему людям проще представить себе гипотетический вариант развития событий с отсутствующей деятельностью, чем с присутствующей: убийство, которого не было, водителя, который не попал в аварию, отношения, которые не закончились. Рут Берн из Тринити-колледжа в Дублине считает, что причиной является «когнитивное усилие». Эксперименты показали, что исключение человеческого действия из гипотетического рассуждения требует меньше умственной работы, чем его включение, как и порождаемого им бесконечного множества вариантов развития событий. По ее остроумному замечанию, «когда кто-то делает что-то, в голове приходится держать больше вещей, чем когда не делается ничего».

Применяя фрейм, мы предпочитаем то, что способны обрабатывать быстро и эффективно, тому, что требует больше сил и времени. Отдавать предпочтение при переборе вариантов человеческому бездействию выгодно не только с точки зрения меньшей умственной нагрузки, но и с точки зрения простоты достижения – пусть даже подобный способ рассуждения может увести нас в сторону. Часто помешать кому-то сделать что-то проще, чем мотивировать совершить что-то такое, к чему они не имели ни малейшего намерения.

Принцип непротиворечивости

Третий принцип выбора ограничений, вероятно, наиболее очевидный: непротиворечивость. Не стоит вводить противоречащие друг другу ограничения. Представляя себе альтернативные реальности, нельзя использовать конфликтующие ограничения, иначе и гипотетические варианты будут содержать внутренние противоречия. Таким образом, если мир наших гипотетических рассуждений, даже при исключении из него людей, все равно должен подчиняться законам физики, то в него нельзя вводить ограничения, зависящие от божественного вмешательства. Это нарушало бы принцип непротиворечивости, подобно незадачливому адвокату, который утверждает, что его клиента не было на месте преступления, но в то же время он действовал из самозащиты.

Если принципы изменяемости и наименьших изменений относятся к модификации отдельных ограничений и их перебору, то принцип непротиворечивости касается отношений между ними. Особенную трудность это представляет, если нужно принимать во внимание большое количество ограничений одновременно. Чем больше ограничений, тем сложнее создать удовлетворяющую им всем альтернативную реальность.

История, как режиссер Стивен Спилберг создавал вымышленный мир для фильма Minority Report («Особое мнение»), тоже учит нас, что ограничения не должны противоречить друг другу. Фильм поставлен по рассказу Филипа К. Дика 1956 года, причем настолько короткому, что описание места и времени действия попросту отсутствует. Спилбергу же оно было необходимо. Поэтому он обратился к своему другу детства Питеру Шварцу, одному из ведущих мыслителей, занимающихся проблемами технологий и прогнозирования.

Шварц возглавлял знаменитый отдел «сценарного планирования» компании Shell в 1980-е годы, задачей которого было помочь компании заблаговременно подготовиться к возникновению новых тенденций мирового масштаба типа глобального потепления. Он и его сотрудники приобрели известность, правильно предсказав коллапс нефтяных цен и распад Советского Союза за много лет до того, как эти события произошли в действительности. Правительства во всем мире стали наперебой искать возможности воспользоваться его услугами после того, как стало известно, что лидеры Южной Африки прибегли именно к сценарному планированию, пытаясь представить себе будущее после апартеида, что в конечном счете привело к его демонтажу. А теперь перед Шварцем поставили задачу собрать в одной комнате лучшие умы технологической отрасли и с той же интеллектуальной строгостью создать описание мира в 2050 году. «Стивен хотел, чтобы много лет спустя люди могли сказать: “В точности как в Minority Report”», – вспоминает Шварц.

В Голливуде давно принято включать в состав съемочной группы так называемого специалиста по согласованности, задача которого состоит в том, чтобы все аспекты ленты, начиная от отдельных кадров и заканчивая побочными сюжетными линиями, не противоречили друг другу. Но Спилберг поднялся на качественно иной уровень. В 1999 году в конференц-зале роскошного, стоящего вблизи пляжа отеля Shutters в Санта-Монике около десяти экспертов собрались на так называемое совещание по идеям. Среди них был Джарон Ланье, «отец виртуальной реальности». Он рассказал о прототипе перчатки, позволяющей использовать жесты в качестве интерфейса между человеком и компьютером, и в начале фильма можно видеть, как Том Круз отточенными движениями перемещается между виртуальными экранами, словно дирижер симфонического оркестра. Кроме того, присутствовал канадский романист Дуглас Коупленд, автор «Поколения X». Он печатал идеи на клавиатуре, те складывались в книгу, которую обязан был использовать директор картины и которую позднее стали называть «библией». Декораторы, костюмеры и сценаристы тоже присутствовали, внимательно слушая и время от времени возражая.

«Стивен выдвигал нам требования, а мы должны были думать, как их реализовать, – объясняет Шварц. – Например, он говорил: “В моем будущем я не хочу видеть никаких пробок на дорогах, ведь это будущее, где проблемы с транспортом окончательно решены”. И нам приходилось обдумывать это и отвечать: “Что ж, поскольку развиваться вширь больше некуда, нам остается только развиваться вверх”. Если вы видели фильм, то знаете, что в нем здания интегрированы с дорожной сетью и в квартиру попадают, доезжая по внешней стене здания прямо до порога».

Идея превратить транспортное средство в приложение к квартире Тома Круза принадлежала музыканту Питеру Гэбриелу (на совещании он не присутствовал; Шварц отдыхал с ним несколькими днями ранее и рассказывал о проекте. Что ж, такова жизнь сценариста…)

И тем не менее своим успехом процесс обязан не футуристическим образам, а ограничениям, которые творческая группа сама себе установила. Например, художники по декорациям принесли рисунки города Вашингтона, где происходит действие, застроенного подавляющими, монолитными зданиями в 60 этажей из черного гранита. Инженеры взвыли от восторга.

«Градостроительные ограничения!» – презрительно усмехнулся декан архитектурного факультета Массачусетского технологического института.

«Почему мы вообще должны о них думать? Это же будущее!» – невинно поинтересовались художники.

«Градостроительные нормы не меняются, – ответили ему специалисты хором. – Облик столицы государства сохраняют, а не модернизируют».

«Город обладает “протяженностью во времени”, – терпеливо объяснил Шварц. – Он не рождается в один момент. Каким-то его частям будет сто лет, а каким-то два года. Сооружения разных эпох сосуществуют».

Некоторые сценаристы все равно роптали.

«Городской пейзаж выглядел менее впечатляюще, но более реалистично, а Стивен всегда выбирал реализм», – вспоминает Шварц. Но из этого правила было сделано два важных исключения.

Первое – это изящный, стремительный автомобиль Тома Круза.

«В нем должна быть приборная панель», – заявил Спилберг. Группа ответила, что им управляет активируемый голосом автопилот. Но режиссер был непреклонен: персонажу надо на что-то смотреть, а камера должна быть куда-то направлена, – в конце концов, мы снимаем кино.

Второе исключение было установлено так же быстро: ранцевые реактивные двигатели.

«Я сказал: “Стивен, реактивный ранец невозможен с точки зрения физики”, на что он ответил: “А у моих полицейских они будут”. И если вас зовут Стивен Спилберг, у ваших полицейских они будут», – с улыбкой вспоминает Шварц.

В работе над декорациями к Minority Report главное – те невероятные усилия, на которые съемочной группе пришлось пойти ради непротиворечивости своего альтернативного мира. Когда фильм вышел на экраны в 2002 году, он произвел эффект главным образом потому, что декорации выглядели футуристическими, но в то же время знакомыми. Стоило один раз придумать гаджеты, здания, приборную доску автомобиля и персонализированную рекламу, определяемую по сетчатке глаза, а дальше к 80-страничной «библии» стали регулярно обращаться сценаристы, редакторы и художники по декорациям, обеспечивая таким образом согласованную картинку.

Мир гипотетического будущего работал не просто в силу ограничений, которыми был зажат, а в силу их непротиворечивости. Сегодня главный художник Minority Report, Алекс Макдауэлл, владеет своей фирмой в Лос-Анджелесе, которая при помощи процесса так называемого конструирования миров разрабатывает для компаний возможные сценарии будущего. В числе клиентов – Nike, Ford, Boeing и другие. В основе ограничений лежит непротиворечивость.

Простота и моделирование

Изменяемость, минимум изменений и непротиворечивость – вот те принципы, которыми следует руководствоваться при переборе ограничений, накладываемых на контрфактические предположения. Соблазнительно представлять себе это как поиск методом проб и ошибок, только в гигантских масштабах: ослабить одно ограничение, придумать подходящий вариант и оценить его, затем ослабить другое, разработать новое предположение, оценить и так далее. Таким образом мы создаем множество альтернативных реальностей, и нам остается только надеяться, что одна из них окажется подходящей. Однако при этом мы упускаем главное.

Ограничения нужны не для того, чтобы максимизировать количество контрфактических предположений. Они призваны помочь нам быстро выделить из них обозримое количество самых многообещающих: задача в том, чтобы сократить пространство поиска. Как раз этого не умел робот Деннета из второй главы, и последствия носили взрывной характер.

В основе любого фрейма лежит компромисс. Чем меньше ограничений, тем больше контрфактических предположений можно сгенерировать. Для того, кто принимает решение, таким образом расширяется пространство доступных вариантов, но одновременно растет и количество непригодных с практической точки зрения, которые необходимо отсекать. Чем больше ограничений, тем меньше контрфактических предположений дает фрейм. В результате принимающий решение сохраняет сосредоточенность, но рискует упустить важный вариант.

Выбор ослабляемого ограничения означает выбор какого-то аспекта наших воображаемых миров, который мы подчеркиваем, в то же время отбрасывая остальные. В некотором роде это способ срезать путь, однако полезный и действенный. Ограничения выступают в роли фильтра для нашего выбора. Мы пользуемся ими, потому что наш мозг, показывающий невероятную эффективность при решении некоторых задач, неспособен быстро оценивать все изобретаемые нами варианты. Слишком много времени и сил на это требуется.

Ограничения представляют собой, так сказать, «градостроительные нормы» для создания предполагаемых вариантов решения. Иногда строительство ведется не только в уме, но и в физическом мире. Иногда для поддержки умственных моделей нам приходится создавать модели в реальном мире. Как в случае с тренировочной моделью аэропорта Энтеббе, физические ограничения модели повторяют когнитивные ограничения, в которые мы должны укладываться. Представьте себе, например, модели, которые делают архитекторы, или детские парки, где изучают правила дорожного движения, или лазание по стенам. Все они «материализуют» ограничения, сознательно подобранные так, чтобы поместить пользователей в определенную альтернативную реальность.

Достоинство моделей в том, что они дают нам возможность как умственно, так и физически практиковаться, готовиться и пробовать варианты практически без последствий. Как дети в игре стремятся понять причинно-следственные связи и приобрести опыт контрфактических рассуждений, так взрослым модели дают возможность натренировать мышление под конкретные задачи. Мы облекаем элементы ментальной модели в физическую форму, когда они становятся слишком сложными, или соответствие им должно гарантироваться.

Когда ограничение носит ментальный характер, можно его нарушить (хотя это дается нелегко). В то же время у физической модели ограничения являются ее частью, поэтому обладают гораздо меньшей гибкостью. Идеальной тому иллюстрацией могут служить авиационные тренажеры. Они бывают самыми разными: от «игрушечных» версий на компьютерах и телефонах до сложных машин для обучения профессионалов. Все они реализуют законы аэродинамики, а органы управления работают так же, как на настоящем самолете. Модели ограничивают, вместо того чтобы давать возможность совершить абсолютно любое действие, – и именно потому они реалистичны. Таким образом наше внимание сосредотачивается на ограниченном числе входных воздействий и потенциальных реакций системы. За счет концентрации на том, что представляется самым важным, совершенствуются летные навыки и повышается качество принимаемых летчиками решений.

Ключевое слово здесь «представляется». Подобная концентрация не лишена недостатков. Авиатренажер – модель самолета, а не реальная машина, подобно тому, как карта – не территория. Она сосредоточена на определенных аспектах самолетовождения и в силу этого игнорирует остальные. В простейших тренажерах, например, не предусмотрены другие самолеты, и поэтому они не могут подготовить пилота к полетам в районах с интенсивным воздушным движением, например, над Нью-Йорком. Для этого требуются более сложные системы, где подобные ограничения реализованы.

Модели, которые полностью материальны, еще более ограничены, чем авиатренажеры. Менять их можно даже в меньшей степени, чем реализованные программно, и поскольку носят они физический характер, в них подчеркнуты жесткие, нерушимые ограничения. Как и все модели, они предназначены для того, чтобы помочь уму сконцентрироваться на самом важном, необходимом. Исключенное из модели так же важно, как и включенное.

Примером может служить не слишком известный исторический эпизод. В 1952 году на ядерном реакторе в Онтарио, Канада, резко возросла выделяющаяся энергия, топливные стержни перегрелись, произошло частичное расплавление активной зоны. Реактор находился в нескольких часах езды на машине от границы штата Нью-Йорк и производил плутоний для американского оружия. Именно поэтому была приглашена группа специалистов из программы атомных подводных лодок Военно-морского флота США, чтобы устранить проблему быстро и тихо. Возглавлял группу 28-летний лейтенант Джимми Картер, впоследствии – 39-й президент Соединенных Штатов Америки.

Чтобы стабилизировать реактор, нужно было глубоко погрузиться в него. При этом уровень радиации был столь высок, что каждый раз можно было находиться в активной зоне не более 90 секунд. Поэтому группа построила на расположенном поблизости теннисном корте модель реактора и использовала ее для тренировок. «Когда наступало время работать, наша группа из трех человек несколько раз практиковались на модели, чтобы быть уверенными: мы взяли именно те инструменты, что нужно, и знаем, как их использовать», – писал Картер об этом задании.

«Наконец, одетые в белые защитные костюмы, мы спускались в реактор и как сумасшедшие работали в течение отведенного нам времени, – объяснял он. – Каждый раз, когда одному из нас удавалось снять болт или трубку в активной зоне, аналогичный элемент убирался и из модели». Модель не была точной копией реактора – все, что нам требовалось, это ее основные черты, чтобы практиковаться и выстраивать в уме картину того, что предстоит сделать.

Подобным же образом, только куда осторожнее, моделями начинает пользоваться и здравоохранение. В рамках программы имитационного моделирования в педиатрии, которая проводится Детской больницей Бостона и Гарвардской медицинской школой, доктор Питер Вайншток хочет привнести концепцию использования моделей в хирургию, особенно в случае редких или сложных операций. Таким образом Вайншток и его группа, включающая в себя докторов, медсестер, компьютерных дизайнеров и даже специалистов по спецэффектам из Голливуда, создала манекены, точные с биологической и анатомической точки зрения.

Благодаря им у хирургов появляется возможность десятки раз попрактиковаться в реалистичной обстановке, прежде чем приступить к работе на живом человеке, где шанса на ошибку не будет. «Оперируем дважды, режем единожды» – вот неофициальный девиз программы, придуманный Вайнштоком. Полезными и сама модель, и имитация операций оказываются именно благодаря ограничениям. Не воспроизводятся ни тело полностью, ни все физиологические и биологические состояния и реакции, – только те, которые хирургической бригаде важно четко представлять перед настоящей операцией. Гениальность системы заключается не только в том, что в нее включено, но и в том, что исключено. Ее сила – в концентрации.

Открывать возможности, а не ставить барьеры

Отталкиваясь от подходящих ограничений, люди способны определять практически оправданные варианты решений. Это полезно для нас как личностей, но выгода достигается и на уровне общества в целом. Чем эффективнее мы определяем варианты для выбора, достигаем своих целей и влияем на мир в целом, тем больше меняется реальность для других. Например, Томас Эдисон не просто нашел подходящий материал для электрической лампочки, чтобы обеспечить свет себе самому: от его успеха выиграло все общество. Чем активнее люди устанавливают разумные ограничения для своих фреймов, тем лучше нам всем.

Фреймы дают нам возможность понять (благодаря каузальным рассуждениям), действовать (благодаря контрфактическим предположениям), а кроме того, гарантируют, что действия будут значимыми (благодаря ограничениям). Беря мечту в рамки ограничений, мы тем самым делаем акцент на результате, на эффективности. То, чего мы достигаем в своей жизни, оставляет следы, по которым могут пройти другие, – фреймы, которые они смогут принять, приспособить, применить.

В отношении решений, выработанных машиной, это неверно. Мы уже видели, что машины неспособны принимать во внимание причинно-следственные связи и придумывать варианты решения задачи. Кроме того, они не умеют создавать ограничения. Алгоритмы не умеют устанавливать пределы и ограничения сами по себе. На самом деле, это удивительно. В конце концов, принимая во внимание огромную вычислительную мощность, доступную человечеству, за один и тот же промежуток времени машины способны обработать значительно большее пространство решений, причем куда эффективнее и быстрее людей.

Но проблема не в недостатке вычислительной мощности или способности ИИ механически генерировать возможные варианты. Она в том, что еще большее количество вариантов потребует граничных условий и путей перебора, которые ради экономии времени следует отсекать, не рассматривать. Без таких граничных условий машина оказывается перед лицом неограниченного пространства решений и не может прийти к оптимальному решению в отведенное время. Тот факт, что люди и их фрейминг способны справляться с подобными трудностями, подчеркивает превосходство людей в машинную эпоху.

Возьмите для примера музыку. На протяжении десятилетий ученые пытались научить компьютеры писать ее, и в последние годы сгенерированная ИИ музыка стала столь хороша, что зачастую ее невозможно отличить от мелодий, написанных человеком. Но при более тщательном рассмотрении оказывается, что эти системы зависят от человеческих фреймов и ограничений, которые те накладывают. Например, система машинного обучения Coconet, разработанная Чен-Чжи Анной Хуан и другими учеными из Google, обучалась на наборе данных, включающем в себя 306 гармоний из четырехголосных хоралов Иоганна Себастьяна Баха.

Coconet создает музыку, прекрасную на человеческий вкус. Но благодарить за это следует не ИИ, а Баха. Краткость его мелодических линий и богатые гармонии оказались идеальными для использования в качестве учебных данных. Принцип работы системы основан на случайном удалении нот с тем, чтобы модель предсказывала, какие тона подойдут лучше всего. В результате получаются полные гармонические мелодии с плавными переходами, и при этом исходными данными служат всего несколько нот. Тем не менее ИИ работает только потому, что включает в себя ограничения в виде выбора из 306 музыкальных фрагментов, в него заложенных. А сами данные – это музыка Баха из 1700-х годов, представляющая собой его ментальные модели, в которых воплощены сознательно выбранные, «хорошо темперированные» ограничения.

Компьютеры вычисляют, умы воображают. Люди могут приводить свои мечты в соответствие с текущей реальностью и представлять себе новые в той мере, в какой они модифицируют ограничения. Поступая таким образом, можно улучшить мир – не принимать то, что есть, а создавать то, что только может быть.

Каузальность, контрфактическое мышление, ограничения

Очень часто фреймы совершенствуются, когда контрфактические предположения, то есть созданные нами варианты решения, сталкиваются с ограничениями. Наши альтернативные реальности приобретают значимость только тогда, когда мы ужесточаем и смягчаем ограничения, которые считаем самыми важными в данной ситуации. Таким образом возникают новые, самые значительные варианты.

Возьмем в качестве примера индийский стартап Flipcart, главный конкурент Amazon в стране. Он занял 40 % рынка электронной коммерции, что само по себе было настолько выдающимся достижением, что Walmart приобрел контрольный пакет фирмы в 2018 году. Секрет успеха Flipcart заключался не в новом фрейме для продаж онлайн, а в четко выверенном ослаблении одного из основных ограничений электронной коммерции: они разрешили оплату наличными при получении, что идеально отвечало потребностям населения страны, где у многих просто нет дебетовых карт.

Еще один пример удачной проработки контрфактических вариантов – солист группы Black Eyed Peas, известный под псевдонимом will.i.am (уилл. ай. эм). Стандартная модель распространения музыки заключается в том, что музыкантам платят небольшую сумму и за это приобретают большинство прав на их произведения. Идея в том, что музыканты находятся в отчаянном финансовом положении, а звукозаписывающая фирма идет на риск и может никогда не вернуть вложенные средства.

«Я сравнил сумму, полученную от продажи своих записей, и то, что я получил, когда мне посчастливилось сделать песню для лимонада Dr. Pepper. На деньги, которые принесла мне тридцатисекундная композиция, я вывез маму из негритянского гетто, – рассказывает will.i.am. – В то же время после двух сделанных мной альбомов, а это около двух часов музыки, у меня на счету в банке было около 20 тысяч долларов. Тут-то я понял, что есть совсем другой мир».

Уилл. ай. эм осознал, что может изменить ограничения своей бизнес-модели: продавать компаниям права на использование своих будущих треков для маркетинга, но сохранять за собой остальные права, которые потом можно монетизировать. С карманами, лопающимися от денег еще до того, как первый раз переступил порог студии, он мог употребить эти средства на создание лучших песен, у которых было больше шансов стать хитами, объясняет он с ухмылкой. Перед нами беспрецедентная попытка переосмыслить саму суть бизнеса по производству музыки, но уилл. ай. эму это удалось.

Будь то индийские сайты электронной коммерции или монетизация синглов типа Don’t Phunk with My Heart, оба этих случая демонстрируют, какие широкие возможности открывает одновременная игра с вариантами решения и ограничениями. В любом фрейме, стоит начать менять облик его границ, могут возникнуть мощные и остроумные выходы.

Технику применения ограничений тоже можно усовершенствовать. Первый шаг – это осознать, что они нужны во всех ментальных моделях и выражаются не парой состояний «да – нет», а непрерывной кривой. Изменяемость, минимум изменений и непротиворечивость дают нам возможность выстроить границы для размышлений в духе «что – если». Чтобы улучшить качество мысленного моделирования, можно перенести часть ограничений во внешний мир, будь то в виде физических моделей или программного обеспечения. Так поступают архитекторы, хирурги, военные, – почему же их примеру не могут последовать студенты, бизнесмены, политики?

Наши фреймы влияют на то, каким образом мы проживаем жизнь. Через каузальные рассуждения мы приобретаем понимание, через контрфактические предположения – свободу воли, а благодаря ограничениям фреймы превращаются в план конкретных действий. Но что если фреймов недостаточно? Бывает, что требуется так называемый рефрейминг.

6

рефрейминг

иногда нужно сменить фрейм

или изобрести новый

Питер Хабелер задыхался. Всего несколько минут назад он полз на четвереньках. Теперь, на более пологом участке склона, он поднялся в полный рост и двинулся вперед осторожными шагами. Дул сильный ветер, гнавший облака и создававший в них небольшие разрывы, через которые можно было что-то видеть. В нескольких ярдах перед ним стоял Райнхольд Месснер, а справа – алюминиевый треножник, отмечавший собой вершину. Было самое начало второго часа дня 8 мая 1978 года, и двое альпинистов достигли вершины Эвереста, высочайшей горы на Земле, причем сделали это без кислородного оборудования.

Это был поворотный момент, изменивший тогдашние представления о возможностях человека. В 1953 году сэр Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей впервые покорили Эверест. В последовавшие за тем 25 лет всего лишь горстка восходителей сумела повторить их достижение, причем все с помощью баллонов с кислородом и используя так называемый гималайский стиль. В медицине преобладало мнение, что человек рискует погибнуть или по крайней мере получить серьезные повреждения мозга, находясь на высоте больше 27 000 футов без кислорода. Воздух там слишком разрежен для поддержания человеческой жизни. Высота Эвереста превышает 29 000 футов.

Единственным способом достичь вершины, по тогдашним представлениям, было нести с собой кислородные баллоны и строить по пути базовые лагеря. Это означало масштабную логистическую операцию, в своем роде живую пирамиду, включавшую в себя десятки людей, но обеспечивавшую подъем лишь небольшой группы альпинистов.

Хабелер и Месснер смотрели на вещи совершенно иначе. Оба выросли в восточной части Альп: Месснер был итальянцем родом из Южного Тироля, а Хабелер – австрийцем. Начиная с подросткового возраста, они создали новый стиль восхождения, называемый «альпийским», в котором самое важное – скорость. Если двигаться быстро, можно идти налегке. Не нужно ни палаток, ни спальных мешков, ни еды, ни сменной одежды. Много лет назад они продемонстрировали превосходство этой техники на соревнованиях по подъему на гору Айгер по печально знаменитой северной стене – почти отвесному каменному склону высотой около шести тысяч метров. Там, где даже самым лучшим и опытным восходителям требовалось три дня или больше, чтобы достичь вершины (если они вообще ее достигали), Хабелер и Месснер справились за десять часов, по пути обогнав три альпинистские партии. Это был новый рекорд. Но, что еще важнее, таким образом была продемонстрирована состоятельность альпийского фрейма.

Теперь же Хабелер и Месснер, будучи опытными альпинистами в самом начале четвертого десятка, нацелились на самую высокую гору планеты Эверест. По мере того как росло число восхождений, среди медиков крепло понимание, что на очень больших высотах люди выжить могут, но в течение короткого времени. Трудность заключалась не в высоте как таковой, а в длительности пребывания. Хабелер и Месснер увидели в этом свой шанс. Если традиционные экспедиции были ограничены потребностью в кислороде и провизии, то альтернативный альпийский стиль означал, что они могут избавиться от всех тяжестей и совершить стремительный бросок к вершине Эвереста.

«Мы знали, что действовать придется быстро, и хотели попытаться», – сказал Хабелер.

Весной 1978 года такой шанс представился.

За день до финального подъема Хабелер и Месснер достигли базового лагеря 4 на высоте 26 000 футов, где было чудовищно холодно. Ранним утром следующего дня они начали восхождение. Вскоре они почувствовали симптомы кислородного голодания. Умственные способности слабели. Каждый шаг вызывал боль. Снег был глубоким. Они шли в густом тумане, а когда достигли облачности, резко усилился ветер. Надвигалась буря. Они продолжали двигаться вперед на четвереньках, задыхаясь, пока не поняли, что идти больше некуда. Они стояли на крыше мира.

Они обнимались, плакали – одновременно от вызванного недостатком кислорода помутнения сознания и от радости – и наслаждались минутой. Сделали фотографии. Потом применили альпийский фрейм еще раз и стремительно двинулись к четвертому лагерю. Чтобы достичь вершины и вернуться, им понадобилось чуть больше девяти часов. Даже с кислородом это было бы выдающимся достижением.

Альпинистский мир был потрясен. Конечно, дуэт имел в своем распоряжении плоды технического прогресса, появившиеся со времени экспедиций на вершину Эвереста в 1950-х: веревки были легче, оборудование более компактным, одежда теплее. Самым главным техническим преимуществом стали ботинки. Обычные кожаные ботинки впитывают влагу, замерзают и становятся твердыми, холодными и тяжелыми. Поэтому Хабелер и Месснер заказали специально для себя литые пластиковые ботинки, которые не только были теплее и легче, но и давали больший контроль над движениями.

Хабелеру сейчас за семьдесят, и он живет в долине в Австрийских Альпах. Оглядываясь назад, он говорит, что их достижение было обусловлено главным образом не оборудованием и не психологической подготовкой (хотя они внесли свою лепту), а изменением взгляда на проблему.

«В первую очередь мы стремились к “новому”, не обязательно к успеху», – сказал он в данном у себя дома интервью, особенно выделив голосом немецкие слова das Neue.

Группы до них воспринимали гималайский фрейм как единственно верный. А как только фрейм принят, отказаться от него сложно. В действительности, альпинисты не только никогда не ставили под сомнение гималайский фрейм, но и оптимизировали свои планы в его рамках, тем самым закрепляя его и способствуя его сохранению в дальнейшем.

Но Хабелер и Месснер явились на Эверест с другим фреймом в голове. Для них Эверест был теми же Восточными Альпами, только выше. Покорив его в альпийском стиле, они создали новый фрейм в альпинизме и доказали осуществимость такого предприятия даже в разреженном воздухе больших высот. Они продемонстрировали, что покорение высочайших вершин планеты может быть не логистической операцией, а спортом – экстремальным, разумеется – и сверх того, личным достижением. Для лучших альпинистов гималайский фрейм начал сходить со сцены. Когда границы возможного раздвинулись и был принят новый фрейм, высокогорные восхождения перестали быть уделом только искателей приключений и благородных исследователей.

Дивный новый фрейм[14]

Иногда мы используем неподходящую ментальную модель. Упрямо держась за избранный фрейм, мы рискуем упустить наилучший вариант, потому что наш фрейм не дает возможности сосредоточиться на действительно существенных предметах. В таком случае, чтобы продвинутся вперед, нужно подвергнуть свое мышление рефреймингу. Иными словами, отбросить фрейм, которым мы пользуемся, и принять другой. Подобное случается не так часто. Но когда рефрейминг оказывается успешным, он позволяет увидеть положение под иным углом зрения и создает новый набор возможных вариантов.

Рефрейминг – нечто из ряда вон выходящее, потому что обычно мы фреймы не меняем. Это соответствует нашим нуждам: манипулируя ограничениями, мы можем выработать ценные варианты действий и справиться со стоящими перед нами проблемами. Тем самым повышается эффективность умственной деятельности, поскольку нам не нужно изобретать колесо, и можно воспользоваться шаблоном от прошлого раза. Следование хорошо отточенной ментальной модели часто является базовой стратегией успеха, а не проявлением когнитивной инерции. Это не недостаток, а характеристика человеческого сознания.

В некоторых смыслах рефрейминг выглядит подобным модификации ограничений. Но это не так. В рамках заданного фрейма ограничения могут казаться не подлежащими изменению, отсекающими более радикальные варианты. Пребывание в рамках фрейма невозможно без ментального багажа. Переключение на альтернативный фрейм, наоборот, дает возможность начать с чистого листа. Это рискованно, но если срабатывает, то оказывается могучим средством.

Рефрейминг в случае Хабелера и Месснера мог показаться манипулированием ограничениями, но в действительности представлял собой нечто гораздо большее. Они добились успеха только потому, что привнесли в задачу новый фрейм, ставивший на первое место скорость. Останься они во фрейме вдумчивого покорения вершин гималайским способом, они не смогли бы даже представить себе подъем на Эверест без кислорода. Только сопротивляясь существующему фрейму, мы приобретаем умственную свободу, необходимую для открытия новых путей и генерации новых ограничений. (Мы вернемся к взаимодействию между рефреймингом и ограничениями в конце этой главы.)

Мы часто прославляем тех, кто смог удачно совершить рефрейминг, потому что их достижения сильно выделяются на фоне обыденного. Способностью к рефреймингу наделены мы все, хотя это непросто. Это сознательный процесс, как и любая работа с фреймом. Но в отличие от фрейминга, навык рефрейминга не совершенствуется от более частого употребления. В противовес логическим рассуждениям в рамках фрейма его смена представляет собой скорее результат мгновенного озарения, чем методического процесса. Тем не менее есть несколько элементов, позволяющих производить рефрейминг успешно.

Репертуар, перепрофилирование, изобретение заново

В принципе, существуют три основных способа рефрейминга. Можно выбрать другой фрейм из числа тех, которыми мы уже обладаем. Можно применить фрейм, заимствованный из другой предметной области. Если ни то ни другое не помогает, приходится изобретать совершенно новый фрейм. Эти три формы – можно обозначить их как «репертуар», «перепрофилирование» и «изобретение заново» – перечислены примерно в порядке частоты их использования. Выбрать фрейм из тех, которыми мы уже располагаем, для нас обычное дело. Заимствуем и применяем фрейм из другой предметной области мы гораздо реже. Возникновение же нового фрейма – это вовсе нечто экстраординарное.

Нельзя сказать, чтобы эти различия были идеально строгими. Иногда может казаться, будто мы изобрели новый фрейм, а он все время был с нами, прячась в дальнем уголке памяти. Или мы будем думать, будто перепрофилируем фрейм, а на самом деле уже пользовались им прежде, так что он уже входит в наш репертуар. Главное – не пытаться идеально разграничить стратегии, а помнить, что существуют разные способы рефрейминга, и если мы сталкиваемся с трудностями, пытаясь применить какой-то из них, можно попробовать другой.

«Репертуар», простейшая из тактик, заключается в переборе собственного запаса фреймов и проверке, есть ли среди них подходящий. Можно представить это как переход от одной карты к другой в ситуации из второй главы, в зависимости от того, пытаемся мы пробиться через трафик на Бродвее или спустились в метро. Или вспомните Бена Бернанке, выбравшего из своего арсенала фреймов тот, который относился к Великой Депрессии, когда некоторым казалось, что Мэйн-стрит[15] не слишком интересуется происходящим на Уолл-стрит.

Решив воспользоваться собственным репертуаром фреймов, принципиально важно представлять себе свойства каждого из них, чтобы не ошибиться с выбором. Но не менее важно иметь в распоряжении широкий диапазон фреймов.

Как в случае разнообразного шведского стола, богатой библиотеки или обширной коллекции музыкальных записей, чем шире ментальный каталог, тем больше шансов выбрать что-то выдающееся. Чарли Мангер, партнер по бизнесу знаменитого инвестора Уоррена Баффета, именно поэтому говорит, что в голове нужно носить «целую решетку из моделей». Обратиться в первую очередь к собственному запасу – разумная тактика, поскольку требует меньше мыслительной энергии на выбор нужного фрейма при необходимости.

А теперь давайте обратимся ко второй форме рефрейминга, идее заимствования фрейма откуда бы то ни было. Мы поступаем так, когда в нашем распоряжении нет готовой альтернативы, и мы пытаемся обратиться к другим предметным областям за фреймом, который можно было бы приспособить к текущим обстоятельствам. Готовой структурой он не будет, поэтому придание ему нужной формы может потребовать от нас существенных умственных усилий, но наличие материала для работы может дать нам возможность приступить. Рефрейминг подобного типа лежит у истоков мебельного гиганта IKEA.

В 1950-х годах в Швеции, Когда Ингвар Кампрад только начинал продавать свою расфасованную в плоские коробки мебель, предметы домашней обстановки было принято покупать «на века», они были серьезной инвестицией, которую предполагалось передать следующим поколениям. Но Кампрад заметил другую тенденцию в послевоенном консьюмеризме: согласно ей, мебель могла быть дешевой в изготовлении, а относиться к ней следовало как к одежде, которой всегда присущ ограниченный срок использования. Поскольку изделия IKEA стоили недорого, их можно было заменить, а не держаться за них, поскольку те «достались от дедушки». Сейчас потребители во всем мире могут сменить обстановку дома за относительно скромные деньги при помощи мебели IKEA, если готовы собирать ее сами (и обладают ловкостью Да Винчи).

Основой первоначального успеха IKEA было использование альтернативного ментального фрейма в отношении того, что представляет собой и для чего используется мебель: она не вечна, а конечна. В то же время этот фрейм не был абсолютно новым: он буквально витал в воздухе. Переход от долговечного к одноразовому уже начался в других отраслях промышленности. К счастью для основателя IKEA, он не успел достичь мебельного производства, тем самым обеспечив преимущество его фирме.

Еще один пример рефрейминга через перепрофилирование недавно дала нам сфера экономики. В основу классических моделей спроса, предложения и эластичности цен положена концепция равновесия. На самом деле, основы экономической науки были разработаны философами в конце 1700-х и начале 1800-х годов, когда самих терминов «ученый» и «экономист» еще не существовало. Их теории, описывавшие увеличение объема денежной массы или расчет условий внешней торговли, возникли не из витания в облаках, а опирались на ими же собранные данные. Но как нам известно, данные никогда не существуют сами по себе, а только в рамках модели – ментальной модели.

Фрейм, который экономисты приняли без долгих размышлений, был взят из классической физики (вслед за Ньютоном и физиократами, о которых мы говорили в главе 3). Действительно, сами термины «динамическое равновесие» и «ликвидность», то есть текучесть, непосредственно заимствованы из физики, а затем применены для описания спроса и предложения, потока капитала, изменения и стабилизации цен с течением времени. Но ведь вполне может оказаться, что эта модель неверна, особенно для современной экономики, которая стала куда сложнее, чем во времена заимствования физического фрейма.

Экономист Эндрю Ло из Массачусетского технологического института считает, что пора перенести экономику из физического фрейма во фрейм биологии, делающий акцент на эволюции и росте, – и это представляется разумным. Экономика больше похожа на сложный, обладающий свойством приспособляемости организм, который реагирует на изменения внешней среды, чем на брусок железа, обладающий предсказуемыми свойствами плотности или теплопроводности. Изменяя фрейм, мы открываем целый спектр новых возможностей. Государственное регулирование финансов, компаний и рынков меняется, если мы имеем дело с сущностью, которая эволюционирует с течением времени, а не неизменной, характеристики которой мы постоянно пытаемся определить.

Менять фрейм на не принадлежащий к нашему ежедневному репертуару – такой, для которого уже есть случаи успешного использования, – означает стоять на плечах других. Это сложнее, чем использовать фрейм, который мы уже знаем, но проще, чем изобретать с нуля всю конструкцию. Для этого требуются определенные навыки и способности, в частности открытость ума и любопытство по отношению к людям, местам и опыту, далеко отстоящим от своих собственных.

Кроме того, перепрофилирование эффективно. В идеальном случае следует обладать этими моделями заранее, знать их преимущества и недостатки, когда и как следует их применять для достижения наилучшего результата. Но копить запас фреймов на все случаи жизни невозможно. Поэтому их перепрофилирование – следующая по счету альтернатива.

Вне зависимости от того, выбираем ли мы фрейм из собственного репертуара или перепрофилируем взятый со стороны, мы переключаемся на фрейм, так или иначе уже существующий. Тем не менее иногда даже это не срабатывает. Абсолютно новая ситуация требует новых, характерных только для нее подхода и интерпретации. Если рефрейминг путем черпания из собственного репертуара или заимствования сторонних фреймов оказывается безуспешным, нужно создать новый фрейм, осуществить акт изобретения заново.

Превосходным примером такого акта может служить Чарлз Дарвин. Его популярность ассоциируется с идеей выживания наиболее приспособленных. Но изобретенный им фрейм носит более фундаментальный характер: все виды живых существ образовались с течением времени от общих предков. Эта основополагающая идея – буквально диаграмма дерева жизни – преобразовала представление человечества о происхождении жизни и эволюции видов. Таким образом, рефрейминга нельзя было достичь путем применения другого фрейма из собственного репертуара или поиска фрейма из другого контекста и применения его к проблеме. Напротив, действия Дарвина могут рассматриваться как изобретение совершенно нового фрейма. Рефрейминг путем изобретения заново – вот что мы ставим в заслугу Дарвину, и о чем сохраняет память история.

Многие случаи изобретения фрейма заново превращаются в этапные моменты истории. Специальная теория относительности Эйнштейна в 1905 году стала новым фреймом для физики, дополнив собой фрейм Ньютона. Как только ее положения были поняты, физики осознали, что она лучше объясняет мир, и смогли развивать новые теории, опираясь на нее.

Принадлежащая Руссо идея «общественного договора» (в 1762 году он написал одноименную книгу) была фреймом, изящно объясняющим, каким образом народ и власть предержащие могли бы взаимно выводить свой статус из статуса другого: каждый приобретает определенные права путем отказа от других. Протокол IP подверг рефреймингу голосовую связь: от коммутации каналов она перешла на коммутацию пакетов. Движение за программное обеспечение с открытым кодом стало рефреймингом того, как создается и монетизируется программный код.

Во всех этих случаях подвижка сначала происходила на неощутимом, интеллектуальном уровне, а только потом воплощалась в уравнениях, законах, маршрутизаторах или программном обеспечении. Ментальная модель должна была измениться полностью. Речь шла о прорыве в область непознанного.

Мастера нового фрейма

Какую бы стратегию мы ни выбрали, рефрейминг остается предприятием с высоким риском неудачи. Для пути к рефреймингу нет ни надежных указателей, ни четко определенного когнитивного процесса, ни достоверного расписания. Новый фрейм может возникнуть во вспышке мгновенного озарения или после многих лет изнурительного труда. При этом никакой гарантии, что процесс закончится успехом, нет. В конце концов, новый фрейм может оказаться неверным. В 1950-е годы многие исследователи пытались определить структуру молекулы ДНК. В 1953 году блестящий биохимик Лайнус Полинг купался в лучах славы после публикации написанной им с коллегой этапной статьи, где для ДНК предлагалась форма тройной спирали. Двумя месяцами позже Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик представили модель с меньшим числом спиралей, которая согласовывалась с реальностью лучше.

Иногда люди делают выдающиеся открытия, ведущие к фундаментальному рефреймингу, но не осознают этого. В 1938 году немецкие химики Отто Ган и Фриц Штрассман считались одними из лучших в мире. Темой их исследований был радиоактивный распад. В своих опытах они бомбардировали уран нейтронами, получая в результате нечто, выглядевшее как барий плюс энергия. Но двум выдающимся химикам происходящее казалось бессмыслицей, оно не укладывалось в их фрейм, описывающий протекание химических реакций.

Ган описал свои странные результаты в письме к давнему сотруднику, физику Лизе Мейтнер. Женщина-ученый, что было редкостью в те времена, и к тому же еврейка, после прихода к власти нацистов она перебралась в Швецию. Сначала Мейтнер и ее коллега-физик и одновременно племянник Отто Фриш тоже растерялись. Но затем они, опираясь на имеющиеся данные и известные на тот момент сведения физики, создали новую ментальную модель. Она указывала на то, что Гану и Штрассману удалось расщепить ядро атома. В статье для журнала Nature они назвали этот процесс «делением», введя в оборот новый термин.

Этим актом рефрейминга Мейтнер не только объяснила, что происходило в лаборатории Гана в Берлине, но и произвела революцию в человеческом понимании ядерной энергии. Ознакомившись с объяснениями Мейтнер, Ган осознал невероятный масштаб открытия, которое сам произвел и эффекты которого наблюдал, но не смог правильно понять.

Даже когда производящие акт рефрейминга люди осознают свои достижения, они не обязательно понимают их масштаб. «Вот перед нами таинственные электромагнитные волны, которые невозможно наблюдать невооруженным глазом, – по некоторым сведениям, говорил Генрих Герц, – и они абсолютно бесполезны». Между тем до открытия радио было рукой подать.

Не следует этому удивляться. Новые фреймы носят революционный характер. Первое время они сложны для понимания. Часто требуется время, чтобы они овладели сознанием. Другие люди могут не принимать рефрейминга, поскольку он противоречит их традиционному образу мыслей. Например, до середины 2010-х годов среди исполнительных директоров в традиционных компаниях было принято посмеиваться над тем, что бизнес Amazon не показывает дохода. Они считали его маргинальной деятельностью, которая держится только за счет чрезмерно вздутого курса акций. И в рамках традиционного способа оценивать результаты деятельности корпораций они были правы.

Но с точки зрения другого фрейма они катастрофически заблуждались. Джефф Безос подверг рефреймингу саму идею роста компании, отойдя от представления о создании ежегодного дохода для акционеров (и передачи примерно трети доходов государству в виде налогов) в сторону реинвестирования каждого цента в создание смежных направлений бизнеса, от электронных книг Kindle до облачных сервисов. Оглядываясь назад, люди видят это совершенно отчетливо, но тогда новый фрейм был непонятен для многих.

В некоторых случаях новый фрейм оказывается настолько лучше, что практически выводит старые из употребления. В других фреймы мирно сосуществуют. При объяснении движения есть место как физике Ньютона, так и физике Эйнштейна, точно так же как процветание программного обеспечения с открытым исходным кодом не исключает процветания проприетарного. В таких странах, как Великобритания, Бельгия, Бутан и Таиланд, монархия может сочетаться с демократией. Центральные банки управляют фиатными валютами, что не мешает людям пользоваться бартером или расплачиваться биткойном.

В любом случае рефрейминг того или иного вопроса позволяет нам взглянуть на него под новым углом, тем самым увидеть альтернативы, которые иначе мы не сумели бы себе представить. Это, в свою очередь, помогает принять более точные решения и достичь лучших результатов. В качестве примера места, где произошел полезный рефрейминг, можно привести город Камден на юге штата Нью-Джерси. Там сделали вещь, которая большинству покажется дерзкой и невозможной: уволили полицию в полном составе и создали новую. За радикальным ходом стоял рефрейминг роли правоохранительных органов: переход от восприятия граждан как преступников к охране порядка, исходя из нужд населения.

Камден был опасным местом. В городе с 75 000 человек населения, стиснутыми на площади в девять квадратных миль, показатели преступности и убийств были одними из самых высоких в стране. Некоторые части города были заброшены. «В городе свыше полутора тысяч разрушающихся, разграбленных домов. Пустые скорлупки лишенных окон зданий фабрик, складов и брошенных бензоколонок окружают его. Много свободных участков, заваленных мусором… и заколоченных витрин магазинов. Число рынков наркотиков под открытым небом доходит, по-видимому, до сотни», – писали Крис Хеджес и Джо Сакко в своей книге 2012 года Days of Destruction, Days of Revolt. В витражных окнах баптистской церкви на улице Маунт-Эфраим-Авеню было множество отверстий от пуль.

Ситуация с преступностью была тяжелой, но не исключено, что полиция ее только усугубляла. Полицейские подбрасывали вещественные доказательства, фабриковали отчеты, их обвиняли в применении насилия, – и все это было в порядке вещей. Очень часто суды оказывались вынуждены отменять приговоры. Многие горожане боялись полиции не меньше, чем бандитов. Что касается профсоюза полицейских, он сопротивлялся любым изменениям. К 2012 году ситуация стала настолько плоха, а реформы показали себя настолько неэффективными, что местное руководство не знало, что делать.

Глава самоуправления округа Луис Капелли-младший осознал, что пытаться решить отдельные проблемы недостаточно – нужно менять всю систему. Но как? Он подключил к работе местных общественных деятелей, население, политиков-единомышленников – и вместе они создали новую ментальную модель, которую поддержали мэр Дана Редд и старший офицер полиции Скотт Томсон.

Камден распустил полицейский департамент, которому на тот момент был 141 год, и 260 сотрудников полиции остались без работы. В 2013 году, когда к несению службы приступили другие люди, подписывавшие совершенно другие контракты, организация принесла с собой не только новые лица, правила и учебную программу, но и новое отношение к работе. Из старого департамента менее сотни было взято на работу в новый. Когда люди со стороны смотрели на это, они применяли собственные ментальные модели и воспринимали происходящее как роспуск полиции или избавление от оков профсоюза. Но ментальная модель руководителей Камдена была куда шире.

«Отправной точкой для нас послужила мысль о возможности создать культуру, вместо того чтобы менять ее, и мы смогли сделать организацию, где сотрудник полиции воспринимал себя как защитника, а не воина», – объясняет Томсон, который возглавил новый полицейский департамент. Камден подверг рефреймингу задачу полиции. Теперь она заключалась в том, чтобы стоять на стороне населения: помогать, поддерживать и защищать, а не просто арестовывать и выписывать штрафы.

«Я променял бы десяток своих полицейских на местное отделение Клуба мальчиков и девочек Америки»[16], – говорил Томсон.

Задачи патрульных поменялись с учетом нового фрейма. Теперь полицейские должны были стучаться в двери, представляться, беседовать с жителями о том, что их беспокоит, и предлагать помощь. Полиция стала проводить спонтанные праздники в том или ином районе – то появлялись вместе с фургонами мороженого Mister Softee, то жарили хот-доги на гриле, то играли с детьми в баскетбол, – и все это время старались узнать жителей получше.

Семь лет спустя, когда американские города в буквальном смысле слова полыхали огнем после убийства Джорджа Флойда полицейским из Миннеаполиса, а протестующие скандировали «Лишить полицию финансирования!», Камден стал восприниматься как пример успешного ведения дел. Количество убийств снизилось на 60 %, преступлений в целом – практически наполовину, а число жалоб на чрезмерное применение полицейскими силы упало невероятно – на 95 %. Рефрейминг сработал.

Символический момент настал в 2020 году. Новый шеф полиции Джозеф Высоцки не только разрешил демонстрацию Black Lives Matter, но и спросил организаторов, не может ли он идти в ее главе. Это передавали в новостях по всей стране. Телевизионные камеры показали в рамочке картину новой ментальной модели полицейской работы.

Новая точка зрения на мир

Перебираем ли мы свой репертуар фреймов, пытаемся ли перепрофилировать фрейм из другой предметной области, изобретаем ли совершенно новый – у всех тех, кто умеет хорошо делать рефрейминг, есть несколько общих черт. И это не острый ум, не бездонная память и не богатый жизненный опыт. Требуется другое – готовность рискнуть, опереться на совершенно новую идею и попытаться проложить совершенно новую цепочку рассуждений. Требуется ум, комфортно чувствующий себя перед лицом неизвестного, способный легко расставаться с предрассудками и предубеждениями, замечать новые возможности и пользоваться ими.

Там, где другие, может быть, увидят неожиданное темное пятно на изображении или странные показания прибора, фреймер увидит нечто иное. И увидев это, он часто переживает свой момент «Эврика!». Причем иногда этот момент настолько глубокий, что выражается в эмоциях тектонической силы.

Примером может служить редактирование генома, основанное на работе двух выдающихся ученых: Эмманюэль Шарпантье во Франции и Дженнифер Даудна в Америке.

В 1980-е годы ученые обнаружили, что у клеток, например у бактерий, имеется своя иммунная система молекулярного размера. В действительности она способна «запоминать», узнавать и уничтожать генетическую информацию, чуждую для данной клетки. Ученые назвали эту систему CRISPR[17].

В 2012 году Шарпантье и Даудна – две женщины-ученые в буквально сочащейся тестостероном области науки – исследовали одну из областей CRISPR-системы клетки, когда лаборант обратил их внимание, что существует способ вырезать конкретный участок ДНК. Шарпантье и Даудна осознали, что эти молекулярные ножницы можно превратить в мощный и универсальный инструмент для редактирования генетической информации. Даудна позже говорила, что в момент озарения у нее буквально мурашки по коже пошли. В ее уме мгновенно возникла новая ментальная модель: «Такие моменты озарения случаются не слишком часто, – говорила она. – Именно поэтому мы, ученые, их так ценим».

Эндрю Уайлс, английский математик, при помощи рефрейминга доказавший великую теорему Ферма, математическую задачу, остававшуюся нерешенной на протяжении столетий, сравнивает процесс со «входом в дом в темноте. Мы ударяемся о мебель, пока не найдем выключатель и не поймем, где же на самом деле находимся». Рефрейминг был для него настолько выдающимся моментом, что когда он вспоминал его во время выступления по телевизору, то сильно разволновался и даже попросил остановить интервью, – хотя в остальное время англичанин мог бы служить образцом стоика.

Мы научились ценить рефреймеров, потому что они учат нас видеть мир с новой, более полезной стороны, даже если вначале их фреймы вызывают у нас сопротивление, подобно тому как медицинский мир Вены встретил идеи Земмельвейса о дезинфекции рук. Мы поклоняемся первопроходцам интеллекта, потому что они представляют собой редчайшее исключение: фрейминг происходит каждый день, рефрейминг с трудом и крайне нечасто. Когда он срабатывает, переживаемые чувства ни на что не похожи. И мы все хотели бы быть отличающимися от других, стать следующими Шарпантье и Даудной, получившими Нобелевскую премию в 2020 году.

Есть риск, что совершивший однажды успешный рефрейминг решит, будто может делать это снова и снова. Такие люди могут поддаться тщеславию, они станут носить свое достижение, словно золотую корону, и применять новый фрейм даже там, где ему не место. Лучшие из новаторов знают о такой опасности и стараются свести ее к минимуму. Стив Джобс из Apple, Джефф Безос из Amazon, Ларри Пейдж из Oracle – все эти люди пользовались репутацией упрямцев, но в то же время активно искали точки зрения, противоречащие их собственной. Они понимали риск опоры на единственный фрейм и выгоду от столкновения с альтернативными ему.

Одним из самых печально известных примеров людей, совершивших успешный рефрейминг, а затем оказавшихся чрезмерно привязанными к своему фрейму, служит Альберт Эйнштейн. В 1905 году, в возрасте 26 лет, он смог подвергнуть рефреймингу современную ему физику при помощи специальной теории относительности. Объяснять капризы природных явлений – это фрейм. Он заключается в том, что вселенная упорядочена, и вся физическая реальность может быть объяснена при помощи принципов, количеств и качеств. Когда квантовая механика утвердилась в качестве серьезной физической теории, он противился ей. Фрейм квантовой механики, лежащая в основе мира случайность, казался Эйнштейну слишком странным, слишком далеким от области разумного. «Бог не играет в кости», – гласил его знаменитый афоризм, суммирующий его несогласие.

Но он ошибался: идеи, лежавшие в основе квантовой механики, закрепились в физическом сообществе. Отдавая должное Эйнштейну за его рефрейминг, мы не имеем права забывать о его неудачах. Совершить рефрейминг единожды сложно, но еще сложнее сделать это вновь. Иногда первоначальный успех накладывает такой сильный отпечаток на ход наших мыслей, что нам сложно оставить его даже тогда, когда его непригодность очевидна. Бывает и так, что мы отказываемся принимать новые фреймы. Если даже Эйнштейн мог совершить такую ошибку, на что надеяться остальным?

В этой истории заключен важный урок. Знаменитое предупреждение к выпуску акций гласит: «Поведение курса в прошлом не является гарантией будущих дивидендов». Как бы мы ни восхищались успешным рефреймингом Дженнифер Даудны или Илона Маска, мы не имеем права надеяться, что их будущие озарения окажутся столь же важными. Автором следующего рефрейминга может оказаться любой из нас.

Где ментальное пересекается с сиюминутным

Более того, навык рефрейминга можно усовершенствовать. Отправной точкой будет осознать источники трудностей, которые мы испытываем, когда пытаемся переключиться с одного фрейма на другой. Таких трудностей четыре: мыслительная энергия, требуемая на создание нового фрейма, необходимость отойти от известного, необходимость найти соответствующий обстоятельствам фрейм и точно выбрать момент, наиболее подходящий для рефрейминга.

Первыми идут затраты умственных сил на создание новой ментальной модели. Мы – фреймеры, поэтому мы уже практиковались в прошлом и хорошо применяем фреймы. Но по части выбора ментальных моделей опыта у нас меньше. Для этого нужно существенное умственное усилие, причем с неопределенными шансами на успех. В качестве рефреймеров мы всегда должны быть готовы к встрече с ментальной неизвестностью, так сказать когнитивной terra incognita. Непредставимое, немыслимое пугает нас не меньше незнакомого. Сама мысль о том, чтобы переступить границы известного, для многих запретна.

Задача усложняется тем, что нам тяжело отступить от известного, в чем и заключается вторая трудность. Осуществляя рефрейминг, мы должны активно отталкивать в сторону имеющийся фрейм, чтобы освободить когнитивное пространство для нового. Это похоже на работу ландшафтного дизайнера, который, прокладывая новую дорожку, должен уничтожить существующую, иначе люди все равно будут пользоваться знакомым путем, плотно утоптанной линией на поверхности земли, по которой они так много раз ходили раньше.

У нас нет навыка забывать выученное. Для человека забывать – автоматический процесс, управлять им мы практически не можем. И тем не менее это необходимо, если мы хотим осуществить рефрейминг. Это вдвойне важно, если новый фрейм кажется противоречащим существующему, когда новый фрейм должен преодолеть вызываемый им когнитивный диссонанс.

Подобный диссонанс может развернуться в уме отдельно взятого человека, но точно так же может охватить и целое сообщество, осложняя принятие нового фрейма. Это может сделать необходимыми дискуссии, переговоры, убеждение – и каждая из этих задач требует много времени. Может быть, Хабелеру и Месснеру не нужно было отбрасывать гималайский фрейм, потому что он никогда не был основой их стиля восхождения, но им нужно было убедить альпинистское сообщество, что они действительно совершили свой последний подъем в альпийском стиле – и это потребовало усилий. Те, кто осуществляет рефрейминг, представляют собой авангард, и им часто приходится в полной мере почувствовать, чего это стоит.

Третий фактор заключается в соответствии фрейма и обстоятельств – иными словами, цели, которую мы в данных условиях желаем достичь. Найти в достаточной мере подходящий фрейм не обязательно означает, что чем точнее соответствие, тем лучше. Должен ли фрейм соответствовать задаче в точности или приблизительно, зависит от ситуации. В узком фрейме ограничения довольно прозрачны, и их легко удержать в голове. Но более узкие фреймы перестают работать, когда часть условий меняется. Более свободные фреймы, с другой стороны, могут дольше сохранять применимость, но требуют более вдумчивой подстройки ограничений при переборе контрфактических предположений. Воспользуйтесь аналогией с одеждой: плотно сидящие вещи показывают с лучшей стороны наши формы, над которым мы столько трудились, но свободная одежда удобнее, когда условия меняются.

Важно, что выбор более узкого или свободного фрейма определяется не только внешними обстоятельствами. Также имеет значение жесткость ограничений. Если они не могут быть полезным для дела образом смягчены, это сокращает количество доступных вариантов и решений. Фрейм, у которого практически ни одно ограничение нельзя изменить, может очень близко соответствовать обстоятельствам, но практически не давать полезных вариантов. Тем самым он не только сужает выбор, но и ослабляет восприятие себя как существа, обладающего свободой воли и властью над ситуацией. Таким образом, при прочих равных обстоятельствах, лучше выбрать фрейм с большим количеством изменяемых ограничений, даже если он хуже соответствует задаче. Недостатки худшего соответствия компенсируются дополнительными вариантами, которые он позволяет сгенерировать, и чувством силы, свободы воли и контроля над ситуацией.

Наконец, трудно определить наиболее подходящий момент для рефрейминга. В абстрактном случае решение вопроса о времени тривиально: существующий фрейм должен быть заменен, если обстоятельства существенным образом изменились. В таком случае можно изменять сколько угодно ограничений ради раскрытия новых гипотетических вариантов – и этого все равно не будет достаточно. Такое может произойти, если первоначальные цели изменились, а новые в рамках избранного фрейма не могут быть достигнуты. Или окружающие условия и контекст изменились фундаментально при том, что цели остались прежними. Вкратце суть рефрейминга заключается в переключении на новый фрейм в точности тогда, когда изменились обстоятельства, не раньше, и конечно, не сильно позже. Но когда в существующую ментальную модель вложено много умственных сил, безошибочно выбрать верный момент перехода тяжело.

Полезный урок можно извлечь из истории экологичного транспорта. В 1900 году треть всех автомобилей были электрическими. Но из-за быстрого развития двигателей внутреннего сгорания электромобили вскоре утратили популярность. Больше столетия ментальная модель автомобиля неизбежно включала в себя бензиновый двигатель. Были изобретатели и предприниматели, пытавшиеся воскресить электромобиль, но их попытки заканчивались крахом. Ускорение, скорость и пробег на одной заправке для электрической машины не выдерживали никакого сравнения с конкурентом. Она годится для аттракционов и гольф-клубов, но не для дорог – таково было господствующее мнение.

Затем компания Tesla вдохнула во фрейм электромобиля новую жизнь. На этот раз момент был подходящим: эффективность электромотора значительно возросла, технология производства батарей шагнула вперед, а компьютеры в своем развитии уже достигли того момента, когда могли управлять электромобилем. Более того, изменилось восприятие бензинового автомобиля в глазах широкой публики. Если во второй половине XX века автомобиль был синонимом личной свободы, то в начале XXI он уже воспринимался как фактор разрушения окружающей среды. Сдвиг в контексте создал идеальные условия для рефрейминга в исполнении Илона Маска: автомобилю вовсе не обязательно двигаться на бензине, он может быть «зеленым» и выглядеть круто.

Но гордые немецкие автомобилестроители – Daimler, BMW и VW – сопротивлялись рефреймингу. Окопавшись в традиционном фрейме, они утверждали, что только бензиновый автомобиль может называться настоящим автомобилем, и с удовольствием указывали на недостатки электромобиля. Директоры этих компаний провозгласили, что у двигателя внутреннего сгорания долгое и светлое будущее. В то время как другие автомобилестроительные компании пошли на рефрейминг, автомобильные инженеры в Вольфсбурге, Штутгарте и Мюнхене держались за хорошо знакомое. Ведь немецкая инженерия лучше всего видна в красоте и эффективности двигателя внутреннего сгорания, не так ли? Разве не был этот фрейм источником процветания многие десятилетия?

Это было заблуждением. Когда компании наконец трезво взглянули на вещи и приняли электрический фрейм, время было почти упущено. Слишком долго они сосредотачивались на типе двигателя, который теперь воспринимался как неправильный, слишком долго держались за то, что превратилось в устаревший фрейм. В результате понадобились дорогостоящие программы, в рамках которых национальные автогиганты пересмотрели подход к своему бизнесу, спроектировали новые автомобили, провели структурные изменения, обновили инженерный корпус. Выбор времени имеет значение, и чем больше ментальных усилий вложено в существующий фрейм, тем труднее проходить через рефрейминг.

Рефрейминг возможен только при условии успешного преодоления названных препятствий. К счастью, существуют методики, упрощающие этот шаг. Например, переключиться на новый фрейм необходимо в случае фундаментальной смены обстоятельств. Чтобы убедиться, что это действительно так, нужно понимать контекст, цели и свойства существующего фрейма. Время, потраченное на рассмотрение своих ментальных моделей и обстоятельств, тратится с пользой, потому что улучшает навыки рефрейминга.

Кроме того, мы знаем, что переключиться на другой фрейм из нашего репертуара – самый простой путь, вслед за ним по сложности идет поиск фрейма из другой предметной области для перепрофилирования. Таким образом, целесообразно начать рефрейминг с перебора собственного репертуара или приспособления существующей ментальной модели к своим задачам, вместо того чтобы пытаться создать новую с нуля. Таким образом снижается когнитивная нагрузка и повышаются шансы на успех.

Кроме того, лучше производить рефрейминг пореже, хотя это и противоречит здравому смыслу. Существует искушение проделывать его стремительно и часто. Оно основано на мысли, что, если рефрейминг не сработал, проблему можно быстро решить, повторив его, и так скакать от одного фрейма к другому, пока не будет найден нужный. Тем не менее это глупость. Каждый акт рефрейминга весьма затратен. Чтобы оставить нечто хорошо нам известное, при этом изобрести что-то новое и овладеть этим настолько хорошо, что его станет можно применять на практике, требуются дополнительные затраты умственной энергии. Следовательно, постоянно менять фреймы невозможно. Это как со сменой направления: стоит начать делать это слишком часто, и вы заблудитесь.

Рефрейминг рефрейминга

Смена фреймов требует затрат и сопряжена с риском. Но создавая новую точку зрения на вещи, она показывает нам варианты, которые мы иначе могли бы не заметить. Переключение на другой фрейм создает потенциал открытий, но поскольку люди не слишком хорошо владеют этим искусством, мы можем никогда не раскрыть этот потенциал полностью. С другой стороны, оставаясь в рамках фрейма и аккуратно ограничивая контрфактическое мышление, можно быстро и эффективно найти подходящие варианты решений. Благодаря этому нам удается действовать вовремя, а кроме того, с помощью практики этим навыком люди чаще всего владеют хорошо.

Таким образом возникает четкое разделение между двумя аспектами фрейминга: использовать рассуждения и перебор вариантов внутри фрейма, если важнее эффективность, и переключаться на другой, если нужно в корне изменить видение ситуации.

На практике же разница между этими путями не обязательно будет такой явной. Например, широкий фрейм дает некоторую свободу для игры с ограничениями и создания более широкого набора гипотетических вариантов. Это не так уж далеко от переключения на относительно похожий фрейм. С достаточно широким фреймом не нужно прибегать к рефреймингу, когда меняются внешние условия: может быть достаточно воспользоваться гибкостью, которую дает смягчение ограничений и получение таким путем более подходящих гипотетических вариантов.

Чтобы понять, как это работает на практике, вспомните поразительные изменения в экономике Сингапура за последние сорок лет и стратегию, стоявшую за ними. В 1980-е годы азиатский город-государство превратился в главный порт на пути между Европой и Азией. В этой роли он был исключительно успешен. Тем не менее, когда условия изменились, Сингапуру понадобился новый план, и в 1990-е он превратился в производственную базу для электронной промышленности. В начале 2000-х город снова изменил приоритеты, став центром финансов, профессиональных услуг и информационной экономики. В последние годы он снова преобразился, став центром туризма и игорного бизнеса. Теперь там находятся два крупнейших в мире игорно-развлекательных курорта, богатеющих за счет состоятельных гостей из Китая и Индонезии.

Другими словами, Сингапур все время придерживался одного и того же фрейма, но видоизменял его компоненты. Широкий фрейм, принятый им, был достаточно гибок, чтобы эксплуатировать конкурентное преимущество, вытекающее из более чем скромных ресурсов страны: географического положения, высокого образовательного уровня рабочей силы, политической стабильности и этоса свободного рынка. Всякий раз это был один и тот же шаблон, который приспосабливался к новой реальности.

Опыт Сингапура показывает, что, когда обстоятельства меняются, но существующий фрейм достаточно широк, у нас есть выбор. Мы можем либо продолжать работать в рамках прежнего фрейма, либо переключиться на другой. Оставаться в рамках фрейма может быть проще с когнитивной точки зрения, но генерация подходящих контрфактических предположений потребует значительного времени в силу большого пространства поиска, присущего широкому фрейму. Переключение на другой фрейм может дать результаты быстрее, но сопряжено с куда большим риском, – можно, в конце концов, оказаться с неверным фреймом и вообще без работоспособных вариантов.

Здесь важно вот что: во многих, хотя и далеко не во всех ситуациях мы можем выбирать стратегию, которую хотели бы применить. Делается это в зависимости от контекста (например, насколько быстро нужно принять решение, насколько широк существующий фрейм) и личных предпочтений (например, насколько мы склонны к риску).

Эта теория отлично работает в бизнесе. В 2008 году шведский стартап запустил онлайн-платформу для стриминга музыки. До тех пор на рынке онлайн-музыки доминировала Apple с ее iTunes, где продавались песни по отдельности. Но стартап под названием Spotify давал пользователям возможность слушать все что угодно, если они вносили скромную плату за подписку на сервис, или были готовы смириться с короткими рекламными вставками. К 2020 году у Spotify было свыше трехсот миллионов подписчиков по всему миру. В отношении Spotify можно сказать, что они произвели рефрейминг музыки, превратив ее из того, чем владеют, в то, что прослушивают через стриминг.

В то же время действия Spotify можно рассмотреть через призму более широкого фрейма – и тогда получится, что и Apple, и Spotify работали в рамках фрейма музыки как переживания. Spotify воспользовалась свободой маневра, присущей фрейму, и сгенерировала в его рамках новый вариант действий. С этой точки зрения компания не совершила рефрейминга в отношении доступа к музыке, а просто ослабила ограничение, говорившее, что музыка – нечто нам принадлежащее, чем мы распоряжаемся и чем управляем на наших устройствах. Вместо этого возникло переживание музыки, ни одному из подписчиков не принадлежащей, находящейся на удаленных серверах, доступной всегда и везде, без ограничения времени и ассортимента.

Если мы воспринимаем Spotify не столько как компанию, совершившую рефрейминг, сколько как мастерски использующую широкий фрейм музыки как переживания и маневрирующую в нем, тогда из этого следует, что ей не нужно было становиться на рискованный путь рефрейминга, – вместо этого она могла держаться своего широкого фрейма. Таким образом, задача фрейминга выглядела менее устрашающей, даже если в результате некоторые радикальные альтернативы оказывались упущены.

Тот факт, что у нас всегда есть стратегический выбор между радикальным рефреймингом и более ограниченными действиями внутри широкого фрейма, добавляет еще один инструмент в арсенал фрейминга, находящийся в распоряжении человека. В известном смысле даже рефрейминг можно подвергнуть рефреймингу. Но это не панацея. Выбор существует, только если названный широкий фрейм уже используется и при этом достаточно гибок, чтобы дать более радикальные варианты действий, чем требует ситуация. При том что «рефрейминг рефрейминга» выглядит весьма соблазнительно с концептуальной точки зрения, он применим только в определенном типе случаев.

Вне зависимости от того, осуществляем мы фрейминг или рефрейминг, есть способы научиться делать это лучше. Это хорошо, поскольку мы в этом нуждаемся. Для решения наиболее глубинных проблем общества необходим новый тип мышления. Нужно исследовать самые разнообразные возможности и просить других предлагать свои идеи, если мы хотим увидеть максимально полный набор альтернатив и прийти к наилучшим решениям. Это означает усовершенствование навыков фрейминга, критически важных для жизни, национального благополучия и даже для безопасности и устойчивости цивилизации в целом. Мы обязаны научиться делать это лучше. И в Кремниевой долине есть человек, посвятивший этой задаче свою жизнь.

7

обучение

богатый выбор фреймов –

необходимая предпосылка прогресса

Перед Стивом Джобсом стояла проблема, а Джоэл Подольный был ее решением. Он родился в 1960 году и вырос в Цинциннати, а потом сделал карьеру, которую не назовешь иначе, чем выдающейся: три степени Гарвардского университета, штатная преподавательская должность в Стэнфорде, научный руководитель в Гарвардской школе бизнеса, затем декан Йельской школы менеджмента – и все это до сорока лет. Джобсу, разумеется, не было дела до его дипломов и степеней. Впечатление на него произвело то, что Подольный сделал в Йеле.

Подольный был умен, харизматичен и энергичен. Едва попав в Йель в 2005 году, он вывернул учебную программу наизнанку. Сто лет бизнес-школы готовили из своих студентов хороших менеджеров. Большую часть из этих лет это означало умение разрабатывать планы и обеспечивать их неукоснительное выполнение. Кроме того, подразумевалось функциональное разделение деятельности: бухгалтерский учет в этом углу, стратегия в том. Думать о бизнес-образовании в контексте произведенного эффекта – такое в программу не входило. Даже традиционный метод обучения в бизнес-школе, требующий от студентов находить решения для задач из реальной жизни путем применения заданной ментальной модели, имеет свой недостаток – он означает наличие предпочтительного фрейма.

Подольный был противником подобных упрощений. Он не считал, что целью современной бизнес-школы должно быть изучение заранее определенного объема знаний. Он хотел изменить образ мышления выпускников MBA так, чтобы в нем господствовало не единообразие, а разнообразие. Но не то пушистое разнообразие, которое можно найти в маркетинговых брошюрах. По образованию Подольный был социологом и понимал ценность разнохарактерности. Фреймы – это инструменты, при помощи которых люди повышают качество принятых решений. Демонстрируя в учебной программе большее их количество, Йель будет делать из своих студентов более хороших менеджеров, а может быть, и более хороших людей.

Из программы были исключены традиционные курсы типа маркетинга и финансов. А включены оказались междисциплинарные, например, «Государство и общество» и «Наемный работник». Они лучше соответствовали современному и сложному миру бизнеса.

«Вся суть традиционных дисциплин – научить людей играть роли, состоящие из одной функции», – жаловался тогда Подольный. Он же стремился сделать каждый элемент обучения междисциплинарным, чтобы таким образом порождался целый спектр фреймов, соответствующий реальным нуждам бизнеса. Само преподавание тоже изменилось таким образом, чтобы соответствовать требованию когнитивного разнообразия. Лекции вел не один, а несколько преподавателей, Подольный называл это «командным обучением», – таким образом знакомя студентов с разными взглядами на вопрос. Даже помещения аудиторий были реконструированы так, чтобы стимулировать взаимодействие. Кроме того, была введена менее очевидная иерархия, наподобие той, что была у рыцарей за Круглым столом короля Артура.

Реформы привлекли внимание. Подольный и до того пользовался авторитетом как преподаватель во всем университете, но теперь на него стали смотреть, как на его будущего президента. Однако в 2008 году, проведя всего три года в Йеле, Подольный внезапно подал в отставку, чтобы заняться рефреймингом собственной карьеры.

Стив Джобс, стараясь не привлекать излишнего внимания, старался заполучить Джоэла Подольного. Его рак вернулся, перед ним стояла необходимость обеспечить Apple процветание после себя, и он убедил Подольного принять должность в компании. Джобс хотел, чтобы его наследием в Apple стало руководство, способное «думать иначе», если заимствовать слоган ее знаменитой рекламной кампании. Он взял Подольного на место декана Университета Apple. Его главной задачей на новом посту было пропагандировать гибкость сознания и необходимость отстаивать собственные убеждения, но в то же время готовность поступиться ими ради новых перспектив.

Подольный пропагандировал все ту же идею разнообразия фреймов, борцом за которую был в Йеле. Но вести эту работу в большой организации можно было, только умело поддерживая равновесие между противоположными задачами. Сотрудники должны были свято верить в идеологию компании, безукоризненно исполнять свои обязанности, но в то же время стремиться к когнитивному разнообразию, которое хотел установить Подольный. Это неизбежно должно было привести к недовольству и конфликтам, работа с которыми всегда представляет собой тяжелую нагрузку на менеджера. Но выгоды от разнообразия перевешивают эти трудности.

Спустя три года после перехода Подольного в Apple Джобс скончался, и пост исполнительного директора занял его заместитель Тим Кук. Он был давним сторонником разнообразия во всех его формах. Не исключено, что здесь сыграла роль его личная история, ведь он был одним из крайне немногочисленных боссов крупных компаний, которые совершили каминг-аут как геи. Под его руководством Apple проводила в жизнь веру Джобса в то, что разнообразие создает более качественный фрейминг и более успешные компании.

Склад ума, а не метод

Можно сравнить ментальное разнообразие с плотницкими инструментами. Саморез не удастся вогнать в дерево молотком, сколько ни старайся. Для этого нужна отвертка. Если бы у нас был только молоток, нам чужда была бы сама идея отвертки. Но как только мы впервые увидим ее и поймем, как она действует, то больше никогда не будем пытаться забивать саморезы. Разнообразие фреймов означает, что мы не просто знаем больше: мы знаем иное, мы знаем лучше.

Мир – сложное место, и никакой фрейм по отдельности не может подойти для решения любой задачи. Использование разных точек зрения в наших рассуждениях повышает качество результата. Если же в нашем распоряжении будет меньше фреймов в тот момент, когда из них нужно выбрать один, результат окажется противоположным – количество вариантов сократится, и мы выбираем фрейм, далекий от оптимального. Но нельзя сказать, что нам просто нужно больше фреймов – их необходимо с умом выбирать.

Акт выбора фрейма сродни явлению, которое психологи называют «задачей на озарение». Такие проблемы могут быть решены только путем перехода к менее очевидному фрейму или представлению. В своем знаменитом эксперименте 1980 года психолог Крейг Каплан и ученый-универсал Герберт Саймон, пионер искусственного интеллекта и лауреат Нобелевской премии по экономике, выясняли, как люди решают задачу на озарение, известную как задачу урезанной шахматной доски.

Людям дается обыкновенная шахматная доска размером восемь на восемь клеток, но слегка усеченная: на ней не хватает белых клеток в верхнем левом и нижнем правом углу. Испытуемых спрашивают, можно ли покрыть доску костяшками домино (костяшка покрывает две клетки) таким образом, что не останется непокрытых клеток, и ни одна костяшка не будет свешиваться за пределы доски.

Каплан и Симон заметили, что почти все пытаются решить задачу при помощи традиционного фрейма проб и ошибок. Они пытаются прийти к ответу методом «грубой силы»: перебирая множество вариантов размещения 31 костяшки на 62 клетках. Они остаются в рамках фрейма и действуют путем перебора вариантов. В конце концов, этот подход ориентирован на действие и знаком. Однако при этом он непригоден на практике. Несмотря на то что пространство перебора конечно, методом проб и ошибок придется исследовать сотни тысяч комбинаций, и мало у кого хватит терпения довести процесс до конца. Один из участников эксперимента провел 18 часов и заполнил 61 страницу блокнота разными комбинациями – и все равно у него ничего не вышло. Подход не работает, сложность задачи слишком велика.

Только когда люди отложили в сторону первоначальный фрейм и стали искать альтернативную ментальную модель, они поняли, что с самой задачей что-то не так.

Если рассмотреть ее с другой точки зрения, решение окажется довольно простым. Любая костяшка домино на доске должна покрывать белую и черную клетки. Таким образом, если белых клеток меньше, чем черных, покрытие невозможно. Если так смотреть на вопрос, все очевидно. Но для этого требуется совершить сознательный шаг в сторону от фрейма проб и ошибок, терпения и труда.

Задачи подобного типа окружают нас повсюду. Столкнувшись с ними, мы не можем найти решение методом последовательных рассуждений. Те самые средства, которые развивают способность применять фреймы, например, частая практика или контрфактическое мышление, практически бесполезны при выборе фрейма. Это представляет собой огромную трудность. Если мы не способны выбирать фреймы, несмотря на успехи в их применении, наши навыки фрейминга остаются ущербными. Мы окажемся навсегда обречены на работу незавершенным инструментом, молотком без ручки. Нам нужна другая стратегия.

Первым делом следует вспомнить, чем отличается задача выбора от задачи применения. Во втором случае перед нами процесс быстрого сокращения пространства поиска и выявления небольшого числа практически интересных вариантов при помощи каузальности, контрфактических предположений и ограничений. В основу процесса положены быстрота и практичность опций. Главная идея – эффективность, подталкивающая к действию. Кроме того, процесс стимулирует целенаправленное экспериментирование, поскольку каузальность, контрфактические предположения и ограничения снижают когнитивную сложность и упрощают действие методом проб и ошибок. Вот почему применение фрейма – тот навык, который со временем может развиваться, и в общем, так и происходит.

Наоборот, сознательный выбор фрейма означает, что мы покидаем хорошо знакомую территорию и погружаемся в неведомое. Это рискованное предприятие по своей сути. Награда возможна, но зато поражение находится на расстоянии протянутой руки. На пути к успеху нет ни надежных поручней, ни указателей. Метод «попробуй, ошибись, попробуй еще» не слишком повышает шансы на благоприятный исход. Обучение перестает быть последовательным и структурированным процессом. Вместо этого оно требует приобретать навыки и тут же забывать их, и каждый шаг приводит к успеху или поражению – третьего не дано. От нас требуется не столько следовать процессу, сколько иметь определенный склад ума. Это означает иметь отточенный навык восприятия мира под разными углами зрения, отдавать себе отчет в существовании разных точек зрения и с готовностью принимать то могущество, которое дается таким восприятием мира.

Может показаться соблазнительной мысль, что ментальное разнообразие означает знакомство с большим количеством идей, мнений и точек зрения. Преимущество, однако, заключается не в большом количестве, а в разнообразии. Семьсот примерно одинаковых идей не так ценны, как семь, радикально отличающихся друг от друга, точно так же как ящик с семью разными инструментами – молотком, отверткой, гаечным ключом и так далее – полезнее ящика с семью сотнями разных молотков.

Для выбора фрейма нам нужно натренировать другую когнитивную мышцу. Это высказывание может показаться излишне простым, но на деле это не так. В принципе, мы говорим, что приветствуем разнообразие, а на практике придерживаемся известного. Остаемся в колее. Тем не менее в долгосрочной перспективе разнообразие фреймов стоит усилий, требуемых на их поиск.

Возьмите в качестве примера людей, знакомых с разнообразием фреймов буквально с рождения: погруженных в среду одной культуры, но одновременно принадлежащих к другой. Экономист Сьюзан Позо в своем любопытном исследовании задалась вопросом, зарабатывают ли граждане США, рожденные за пределами страны, больше рожденных на американской земле. Оказалось, что это на самом деле так: разница составила 2,5 % для мужчин и 5 % для женщин, причем разрыв еще больше для руководящих должностей и профессий, требующих концептуального мышления.

Позо назвала эту разницу «премией за приобретение многонационального человеческого капитала». Ее идея в том, что у таких людей перспективы расширяются за счет столкновения с разными обычаями, языками, методами решения задач – они с детства уверенно пользуются как отверткой, так и молотком, и при этом знают, когда сменить один инструмент на другой.

Расширить репертуар фреймов

Первый и самый простой способ познакомиться с новыми ментальными моделями, отличными от знакомых нам, заключается в том, чтобы посмотреть, как осуществляют фрейминг проблемы другие люди. Если мы столкнемся с новыми ментальными моделями, то сможем добавить их в свой арсенал.

Это основная черта учебного процесса в бизнес-школах. Давайте еще раз обратимся к методу анализа кейсов, о котором говорили в главе 4. На одном из уровней задача в том, чтобы привить студентам способность к контрфактическому мышлению. Их переносят в конкретную ситуацию с большим количеством мягких и жестких ограничений, и они должны выработать разные варианты решения задачи, оценить их и прийти к финальному. Метод тренирует у студентов работу в рамках фрейма.

Тем не менее на другом уровне каждый бизнес-кейс знакомит студентов с новым фреймом. Читая и обсуждая кейс за кейсом, они приобретают обширный репертуар ментальных моделей, которые могут включить в свой репертуар. Столкнувшись со сходной ситуацией в своей профессиональной жизни, они могут вспомнить о фрейме, с которым знакомились в студенчестве, и применить его.

Эта цель была очевидна изначально, когда в 1921 году Гарвард раздал своим студентам первый кейс бизнес-школы «Всеобщая обувная компания». Согласно ему, рабочие покидают свои места задолго до окончания смены, чтобы избежать длинной очереди в душ. Это отрицательно сказывается на производительности. Кейс длиной всего в одну страничку заканчивается вопросами: «Разбирая данный инцидент, на какие факторы менеджмент должен обратить внимание в первую очередь?» и «Какие правила следует изменить?» Обратите внимание, что студентов не просто спрашивают, что делать: сначала от них требуют задуматься над фреймом для проблемы.

Добавлять фреймы в свой ментальный репертуар – полезное занятие, но оно не свободно от ограничений. Поскольку количество кейсов, разбираемых в бизнес-школах, сравнительно невелико, метод знакомит студентов с ограниченным числом фреймов. В таких условиях студенты могут сделать ложный вывод, что их достаточно для решения большинства задач реального мира, и таким образом окажутся не готовы к более радикальному рефреймингу.

Эта проблема не нова. Ее понимал декан Гарвардской бизнес-школы, положивший начало методу анализа кейсов, Уоллес Донэм. Во время Великой депрессии его волновало то, что проработка кейсов – слишком узкий метод, готовящий для бизнеса руководителей, которые «не смогут видеть более отдаленные связи между предметами», как писал он сам в своей статье 1933 года в Harvard Business Review. Разумеется, недостаток не был фатальным: лучше владеть несколькими самыми полезными фреймами, чем ни одним.

Другой способ увеличить ментальное разнообразие в том, чтобы стимулировать вкус к новым идеям. Называйте это «когнитивным собирательством», охотой за новыми образами мысли и точками зрения на мир, не отягощенной задачей приобретения фреймов. Человек свободно бродит в поисках новых идей, переживаний, мировоззрений. Его задача – встретиться с миллионом мировоззрений, тысячей точек зрения, караваном концепций, при этом лежащих за пределами его собственной привычной сферы. Таким образом мы становимся более открытыми к поиску и нахождению новых ментальных моделей, когда это необходимо. Мы привыкаем к задаче быть когнитивным охотником и собирателем, тренируем любознательность.

Люди занимаются когнитивным собирательством, когда ищут незнакомый им жизненный опыт – встречаются с новыми людьми, поглощают много разнообразных книг, отправляются в те места, к которым в обычных условиях не испытывают никакой тяги, – и все это ради того, чтобы развить у себя открытый, жадный до знаний ум. Бывает, что выстраивают связи с несхожими группами людей, причем не ради непосредственной помощи, а ради стимуляции ума новыми, незнакомыми сведениями и переживаниями. Многие часто удивляются, видя, как руководители компаний в накрахмаленных рубашках болтают с людьми, покрытыми татуировками или с пирсингом на лице, и задаются вопросом, как могла возникнуть такая странная дружба. Ответ в том, что обе стороны становятся мудрее от общения, пусть неочевидным и косвенным образом.

Эту мысль поддерживает наука социальных сетей. Социолог Рональд Берт из Школы бизнеса им. Бута изучал поведение индивидов в организации. Его целью было понять, как сказывается информация на показателях работы. Некоторые из высших руководителей более изобретательны, принимают более качественные решения, быстрее продвигаются по службе. Научная работа Берта показала, что их успех связан с наличием большого круга общения и желанием воспринимать взгляды, не принадлежащие кругу их непосредственных коллег. Он сравнивает два распространенных типа сотрудников, называя их условно «Джеймс» и «Роберт».

Джеймсы нашего мира ориентированы внутрь себя. Они отдают приоритет соблюдению правил и концентрируются на рабочих показателях. Круг общения Джеймса заполнен избыточной информацией. Роберты, напротив, имеют связи в других предметных областях, выигрывают от наличия информации из разных источников, ищут новые перспективы. Они служат мостами через то, что Берт называет «разрывами в структуре», разделяющими организации и предметные области. Будучи «когнитивными собирателями», сталкивающимися с отличным от их собственного образом мышления, Роберты могут вырабатывать новые точки зрения на действительность. Они строят и поддерживают связи не потому, что им надо решить конкретную задачу, а потому, что считают альтернативные взгляды и перспективы ценными сами по себе.

Но при необходимости Роберты готовы искать ментальную модель, лежащую далеко за пределами их собственного, ограниченного репертуара. Когнитивное собирательство готовит нас к моменту, когда нужно выйти за пределы известного или легко приобретаемого. Это занятие гораздо менее конкретно, чем нарочно поставленная перед собой задача расширить репертуар фреймов, но куда более универсально по отдаче. Единственное, к чему оно нас не готовит, – исключительные случаи, когда нужно забыть все, что мы знаем, и создать абсолютно новый фрейм. Чтобы подготовиться к таким случаям, нужен еще один метод.

Метод «чистого листа» наиболее радикален. Он заключается в том, чтобы сознательно тренировать ум так, чтобы он был готов отложить в сторону знакомое и подготовить себя к фундаментально новому: принятию пустоты, которую мы сможем заполнить, поскольку в ней кроется возможность увидеть вещи совершенно по-новому.

Разумеется, на практике мы не можем начать с совершенно чистого листа. Опыт и знание всегда влияют на то, как мы осмысляем понятия и реагируем на жизненные задачи, в том числе абсолютно незнакомые. Но подобно тому, как наш мозг обладает способностью забывать (хотя мы не можем управлять ей непосредственно), для этого подхода мы должны научиться сознательно сопротивляться искушению загнать ситуацию в категории известного. Метод чистого листа заключается в том, чтобы постараться «разучиться» ходить по протоптанным тропинкам сознания и отклониться от них. Это сознательное решение не прибегать к знакомым инструментам, но усилием воли отложить их в сторону и изобрести наилучший способ решения задачи. Метод чистого листа готовит нас к этому.

Это очень похоже на то, как ребенок отрывает обе ноги от земли, когда учится кататься на велосипеде или первый раз прыгает в бассейн с многометровой вышки. Это шаг, который, будучи предпринят, отделяет нас от тех, кто только читал или слышал о предстоящем, но сам этого не переживал. Это особый тип смелости, когнитивная готовность предпринять такой умственный шаг.

История пионера в области информатики Алана Кэя и так называемого объектно-ориентированного программирования может служить наглядным примером. В начале 1970-х годов Кей работал в легендарной Xerox PARC, исследовательской лаборатории в Кремниевой долине, где зародились и персональный компьютер, и вызванная им революция. Основные языки программирования тогда назывались «процедурными»: программисты тщательно определяли, что должны делать их программы, а затем прилежно переводили это в пошаговую последовательность команд, которую уже должен был исполнять компьютер. Пользователи задавали программе исходные данные, но конечная цель ее работы была в ней жестко закодирована. Такова была ментальная модель эпохи компьютеров-мейнфреймов.

Кэю это не нравилось. Он считал, что центральное место в любой деятельности, в которую вовлечен компьютер, должно быть отведено человеку, а вычислительная машина должна служить для расширения его умственных способностей. Программисты в принципе не способны предвидеть, что могут сделать пользователи, точно так же как те, кто производят инструменты, не способны предвидеть, каким образом этими инструментами воспользуются. Но чтобы реализовать эту идею, потребовался бы совершенно иной подход к программированию.

К счастью, десятью годами ранее, 11 ноября 1966 года, к Кэю пришло озарение. Просматривая чужой компьютерный код, автор которого явно пытался выйти за пределы существующей парадигмы программирования, он понял, что компьютеру можно приказать создать рой маленьких виртуальных компьютеров. Каждый из них будет отвечать за один «объект», а общаться между собой они будут, посылая друг другу сообщения. «Именно возможность совершенно новой структуры вычислений захватила мое воображение», – объяснял он годы спустя.

Кэй воплотил свою дерзкую идею в языке программирования Smalltalk во время работы в Xerox PARC. Это был поворотный момент, когда был заложен концептуальный фундамент разработки программного обеспечения в цифровую эпоху. Один из вариантов Smalltalk показали Стиву Джобсу во время его знаменитого посещения Xerox PARC в 1979 году, и он послужил вдохновением для ранних моделей компьютеров Apple. Сегодня объектно-ориентированное программирование остается методом, положенным в основу разработки большей части программного обеспечения в мире.

Больше всего Кэй известен своим афоризмом: «Лучший способ предсказать будущее – это создать его». Менее известно то, что он называет «тиранией настоящего». С его точки зрения, современное образование и общественные учреждения слабо справляются с задачей стимулирования новаторского мышления. Во многих смыслах главным проектом его жизни было помочь людям мыслить по-новому путем переключения на правильную ментальную модель или контекст. «В основном изобретательность заключается в переходе с одного контекста на другой, – говорит он. – На свете существует больше контекстов, чем тот единственный, в котором мы находимся и который полагаем реальностью». Едва ли возможно лучше сказать об огромной силе, заключенной в рефрейминге и стратегии чистого листа.

В бессчетных историях рассказывается о героях – реальных или воображаемых, – которые отправляются в неизведанное, начиная от Одиссея, уходящего в плавание по «винноцветному морю», до пересекавшей океаны летчицы начала XX века Амелии Эрхарт. Джеймс Моррис был репортером в первой экспедиции на Эверест в 1953 году, прежде чем в 1972 стать Яной Моррис, одним из первых пациентов, подвергшихся операции по смене пола, и знаменитым автором. Их достижения были не только материальными, но и ментальными. Они включали в себя расставание с известным.

Хороший фреймер должен уметь делать то же самое, чтобы быть готовым открыть ум новым перспективам и фреймам. Это и не просто, и не слишком приятно. Мы дрейфуем – будь то в спокойных водах или в штормовом море. Но в этом состоянии умственной пустоты могут складываться новые фреймы.

Три метода – расширение репертуара фреймов, когнитивное собирательство и практика состояния чистого листа – полезны в разных ситуациях. Разницу между ними можно описать так: если добавление фреймов к репертуару подобно приобретению книг, непосредственно относящихся к задаче, когнитивное собирательство подобно запойному чтению книг по разным предметам, а стратегия чистого листа – страсти к знанию как таковому.

Используя разные фреймы, чтобы попробовать разные точки зрения, мы понимаем, что часто они противоречат друг другу. Один из них может подчеркивать какие-то аспекты ситуации, которыми другой пренебрегает. Подобные противоречия между фреймами – свидетельство сложной и многогранной природы реальности.

Это не редкость. В физике свет считается одновременно частицей и волной: эти фреймы противоречат друг другу, но понять свет при помощи только одного из них нельзя. В математике фреймы перекрываются повсеместно. Евклидова геометрия основана на понятиях точки и угла, но Декарт подверг ее рефреймингу с применением чисел и алгебры. И то и другое необходимо: евклидова геометрия для интуитивных догадок, а «аналитическая» геометрия Декарта – для подтверждения их расчетами. В основу Организации объединенных наций положены человеческая солидарность и глобализм, но ее полноправными членами могут быть только полноценные государства.

Ключевая идея здесь следующая: эти противоречия невозможно примирить, но это и не важно. Только принимая их как должное, мы получаем возможность видеть за пределами конкретного фрейма и получать более полную, более исчерпывающую картину. Активная работа с противоречиями между фреймами означает более качественный их выбор и укрепляет нашу эмоциональную стабильность.

Центральную роль для понимания противоречий между фреймами играет идея когнитивной сложности. Этот термин используется в психологии для описания того, насколько мышление индивида сложно и нюансировано либо сводится к базовым понятиям и просто. Научные исследования показали, что выдающимся лидерам присуща более высокая когнитивная сложность: это свойство, которое они ценят, выделяют и приветствуют. Более того, они развивают его у коллег. И это не только привилегия выдающихся лидеров: высокая когнитивная сложность присуща также детям, которых вырастили билингвами.

Понимающие ценность столкновения с новыми ментальными моделями, даже несмотря на возможные противоречия, будут настойчиво стремиться к нему. Льюис Брэнскомб, руководитель исследовательского подразделения IBM в 1970-е годы, много лет возглавлявший Гарвардскую программу по технической политике, вызывал страх у своих коллег из-за привычки критиковать их публичные выступления. «Не рассказывайте мне то, что я и так знаю, – гремел он, – расскажите то, чего я не знаю». Нам всем следовало бы воспринять «принцип Брэнскомба».

Организационный императив

Разнообразие фреймов выгодно не только на уровне индивида. Организация в целом выигрывает, когда ее члены хорошо умеют выбирать фреймы; это дает ей возможность находить более качественные решения стоящих перед нею задач. В этом случае «дивиденды от разнообразия» получают не отдельные сотрудники, а организация в целом. Шансы на успех повышаются у всей группы.

Как же организация может защитить ментальное разнообразие своих членов и даже усилить его? Это кажется невозможным, ведь сотруднику в голову не заглянешь. И тем не менее, не имея возможности непосредственного наблюдения, организация может найти ей вполне рабочие заменители. А наиболее качественный заменитель ментального разнообразия – разнообразие социальное.

Очевидно, что люди сходного воспитания, образования и профессионального опыта склонны думать одинаково. И наоборот, индивиды, принадлежащие к совершенно несходным народам, социодемографическим группам и получившие разное образование, обладают непохожим жизненным опытом, что, в свою очередь, обернется разными ментальными моделями мира. Создание группы неодинаковых людей способно максимально усилить когнитивные ресурсы организации.

В то же время мало кому из нас легко жить и благоденствовать, меняя окружающую среду, хотя социальные науки десятилетиями превозносят достоинства такого метода. Нас сдерживают могучие силы. Научные исследования в области социальных сетей показали, что они обладают сильной склонностью к гомофилии – идеи, заключающейся в том, что птицы одного полета сбиваются в стаю. Мы не только в среднем тянемся к людям, похожим на нас: нам комфортнее с теми, кто хорошо к нам относится. Нужна решимость, чтобы выйти из колеи и намеренно столкнуться с точками зрения, отличными от нашей.

В этой кажущейся пассивности виноват, по крайней мере отчасти, человеческий фрейминг. При помощи фреймов мы быстро сокращаем количество вариантов, оставляя самые многообещающие. Таким образом мы можем использовать не все гипотетические варианты (как выяснили жертвы группового мышления в главе 4) и в результате предпочесть знакомое новому и незнакомому.

Когда организация оказывается перед необходимостью произвести рефрейминг, создание среды, стимулирующей разнообразие ментальных моделей, оказывается жизненно необходимым. Она формирует пространство для того, чтобы думать иначе, создавать принципиально новые представления. Чтобы понять, насколько полезен такой образ мыслей, давайте обратимся к опыту работы с советами директоров компаний, имевшему место в Норвегии.

В 2003 году в стране был принят закон, требовавший к 2006 году довести долю женщин в советах директоров компаний до 40 %. По сравнению со средним показателем в 9 % на момент принятия закона это был значительный прирост. Однако через несколько лет рыночная капитализация компаний, значительно увеличивших долю женщин-директоров, резко сократилась, а доход на акцию уменьшился на целых 20 %. Добавление женщин к советам директоров, на первый взгляд, отрицательно сказалось на показателях бизнеса. Почему же разнообразие не помогло? Почему фирмы, которые ввели в состав руководства больше всего женщин, показали такие плохие результаты?

Одна из причин может заключаться в том, что фирмы, вынужденные больше остальных увеличить долю женщин в правлении, отставали не только в смысле гендерного разнообразия, но и в коммерции. Поэтому можно сказать, что им просто напомнила о себе реальность. В таких отраслях, как нефть, газ, добыча полезных ископаемых и рыболовство, – основных в экономике страны – финансовый успех может зависеть от гендерного разнообразия в меньшей степени, чем в отрасли потребительских товаров и в сфере услуг. И уж конечно делу не помогло то, что ради быстрого соответствия закону некоторые компании ввели в состав правления женщин из семей уже действующих членов.

Но более основательная причина происшедшего в том, что для другого фрейминга стоящих перед ними задач организациям недостаточно внешнего разнообразия, типа гендерного (хотя оно, конечно, хорошо само по себе). Необходимо разнообразие ментальное. А вот с ним как раз Норвегия потерпела неудачу. Ресурс женщин-руководителей высшего звена в стране ограничен, и они в общем происходят из одних и тех же районов, школ и компаний, что и их коллеги-мужчины. Соответственно, в головах у них примерно одно и то же, хотя и не одно и то же в штанах. Описанная ситуация служит ярким напоминанием о том, что, борясь за разнообразие, мы можем в конце концов получить единообразие.

Исследовательская работа, опубликованная в журнале Science, показывает, что коллективы с более высоким показателем гендерного разнообразия на целом наборе задач показывают лучшие результаты в сравнении с однородными. Тем не менее решающим фактором оказывается не гендер как таковой. Те женщины, чей вклад в конечный результат был существенным, показали более высокие результаты на тесте социальной чувствительности, который измеряет способность оценивать влияние социального взаимодействия на динамику группы. Не их гендер был решающим элементом, а способность думать иначе, в данном случае – с большей чувствительностью к социальным аспектам.

Когда перед организацией встает задача рефрейминга, полезно бывает собрать коллективы, обеспечивающие разнообразие в смысле происхождения, взгляда на ситуацию и прогнозов ее развития. Тем самым увеличивается шанс получить от них более непохожие друг на друга ментальные модели. Свидетельства в пользу этого тезиса накапливались годами, и таким образом к 2015 году ученые могли со всей определенностью заявить, что разнообразие среди членов коллектива приводит к более высоким результатам в работе.

Но есть и определенная сложность. Исследования показывают, что даже коллективы, обладающие разнообразием, будучи поставлены перед когнитивной проблемой, например, необходимостью рефрейминга, быстро «сходятся» к консенсусной позиции, не слишком углубляясь в разбор существующих внутри них точек зрения. Это странно: внешне выглядит так, словно коллектив почти умышленно отказывается использовать силу, которая придает ему разнообразие. В то же время проблема исчезает, если членов группы перед коллективным обсуждением просят обдумать проблему самостоятельно.

Причина такого положения вещей весьма убедительна. Обдумывая вначале проблему в одиночестве, участники коллектива используют фреймы из присущих им непохожих наборов, которые потом служат предметом обсуждения в группе. Когда же проблема дебатируется совместно с самого начала, члены группы сразу попадают под влияние других, что быстро приводит к консенсусу. Таким образом, наилучшей тактикой для организаций, разрешающих проблему рефрейминга, будет попросить участников вначале обдумать вопрос самостоятельно, и только потом проводить коллективное обсуждение.

Согласно Подольному, компания Apple достигает тех же результатов при помощи других средств. В ней менеджеры – эксперты в конкретной предметной области, в то время как в большинстве других крупных фирм они всего лишь «менеджеры в целом», обладающие общими знаниями, и ничем больше. В Apple менеджеры придерживаются четких, но различных мнений, исходя из разности своих фреймов. Собираясь, чтобы обсудить какой-то вопрос, они не приходят быстро к консенсусу, не хлопают друг друга по спине и не направляются побыстрее в столовую для высшего руководства. Построенные таким образом совещания приносят ту самую пользу от групповой работы, о которой мы говорили выше. Своих менеджеров Apple подбирает среди людей, обладающих тремя необходимыми качествами: знание предметной области, владение деталями и «готовность совместно обсуждать другие функции в ходе коллективного принятия решений», – говорит Подольный.

Состав групп и практикуемый ими подход к совместной работе создают среду для продуктивного фрейминга. Есть и другие приемы, например, давать каждому члену группы примерно одинаковое время на защиту своей точки зрения и строго придерживаться принципа большинства. Подобные вещи могут казаться интуитивно очевидными, но в бизнесе они применяются не так часто, хотя во время научных экспериментов показали себя лучше всего, поскольку позволяли получить полную отдачу от коллективного интеллекта участников.

В последние годы частные компании и другие организации начали экспериментировать с тем, чтобы обеспечивать разнообразие путем привлечения ресурсов извне. Это понятно. «Кем бы вы ни были, большинство самых умных людей работает не у вас», – заметил в 1990-е Билл Джой, компьютерный гений из Кремниевой долины. Даже если организации удастся привлечь сотрудников, обеспечивающих нужную степень разнообразия, самые необходимые в данный момент ментальные модели могут оказаться в головах у кого-то еще, и особенно это верно для сложных задач рефрейминга. Интернет понижает издержки на привлечение людей со стороны, стимулирует существование таких открытых, инновационных, работающих по принципу краудсорсинга платформ, как InnoCentive и Kaggle. Они сводят вместе не только разных людей, но и разные фреймы.

Иногда этот подход работает исключительно хорошо. Японская компания Cuusoo создала сайт, на котором фанаты могли обмениваться идеями относительно конструктора Lego. Люди со всего мира оказались настолько изобретательны – куда больше, чем собственные профессиональные строители Lego, – что в 2008 году датская компания объединила силы с сообществом поклонников-любителей и стала продавать созданные ими наборы. Один из них – перестроенный в машину времени автомобиль DeLorean из культового фильма 1985 года «Назад в будущее» со всеми положенными деталями, включая складывающиеся колеса (и, конечно, конденсатор потока). Модели Cuusoo, которые теперь получили марку Lego Ideas, собираются из деталей, взятых из обычных серийных наборов Lego. Но для сборки нужно полностью поменять представления о том, что можно из них получить.

Похвала глупцам

Разнообразие не достигается бесплатно. В организациях оно может стать причиной яростных споров о том, какой фрейм выбрать для решения проблемы. На это уходит дополнительная энергия, и если напряженность становится слишком высокой, это может отразиться на результатах работы организации. Но во многих случаях результаты улучшаются. А поскольку при выборе фрейма он играет главную роль, противоречия следует приветствовать, так как разнообразие благоприятно сказывается на результатах. Когда ищешь наилучшее решение проблемы, вариации оборачиваются преимуществами.

Эту идею хорошо иллюстрирует Скотт Пейдж, математик и эксперт в области теории принятия решений из Мичиганского университета. В качестве метафоры он предлагает попытку покорить самый высокий пик в горном массиве. Направление вверх от той точки, где мы находимся, определить просто, но есть риск при этом подняться на высокий пик, но не самый высокий. Мы оказываемся в точке «локального оптимума» (лучшей для конкретной области), но не «глобального оптимума» (самой лучшей в принципе). Всю местность окинуть взором нельзя, нам не видна вся «проблемная область» целиком.

В этой ситуации большинство людей останется в локальном оптимуме и объявит это победой, или в лучшем случае спустятся обратно в долину и попытаются подняться на вершины еще нескольких гор в надежде, что таким образом поднимутся выше или смогут видеть дальше. В мире, где ресурсы ограничены, где всегда не хватает времени, денег или воли, такая смесь удовлетворения и уступок, то есть согласие на одну из первых покоренных вершин, – норма. Однако более качественное решение в том, чтобы подключить других людей, обладающих непохожими фреймами, и тогда они, может быть, начнут восхождение в совершенно другой точке горного массива, да и поднимаются они иначе. Наличие нескольких отправных точек и методов повышает вероятность того, что кто-нибудь достигнет глобального оптимума.

На практике достичь этого трудно. Институционализировать ценность разнообразия сложно, если организация этому сопротивляется. Только организации особого типа позволяют людям с другими фреймами существовать и слышит их, когда они говорят (поскольку обычно они говорят то, что организация не хочет слышать). В мире бизнеса подобных чужеродных интеллектуалов, Кассандр, следует беречь и лелеять. Но в действительности такое происходит редко.

Согласно древнегреческому мифу, дочь царя Приама по имени Кассандра понравилась великому богу Аполлону. Чтобы добиться ее благосклонности, он ниспослал ей дар пророчества. Но когда она отклонила домогательства бога, он проклял ее (потому что божественный дар нельзя отнять). Хотя будущее по-прежнему было ей открыто, Аполлон сделал так, что ее предсказаниям никто не верил. И поэтому проклятие Кассандры заключается в том, что она знает грядущее, но знанием этим должна владеть в одиночку. Она выкрикивает свои пророчества в пустоту, на непонятном никому языке. Троя падет! Но люди считают ее безумной и не обращают на нее внимания.

Все это выглядит как обычный день в компании из списка Fortune 500. Сегодня нужно опасаться не данайцев, дары приносящих, а конформистского мышления, приводящего к неоптимальным решениям. Бюрократия регулярно пропускает мимо ушей слова «корпоративных Кассандр»: сотрудников, которые предвидят катастрофу и предлагают способы ее избежать, но остаются без всякого внимания. Энди Гроув, легендарный сооснователь Intel, считал их настолько необходимыми для успеха бизнеса, что посвятил им целую главу своих воспоминаний, названную «Полезные Кассандры», чтобы воздать должную благодарность тем, кто приносит «новый взгляд на вещи».

Миф о Кассандре заканчивается плохо: Троя действительно пала. Но Эд Катмулл, сооснователь и президент мультипликационной студии Pixar, интерпретирует его иначе: «Я всегда спрашивал себя, почему мы думаем, что проклята именно Кассандра? – спрашивает он. – Настоящее, действительное проклятие падает на головы всех остальных, неспособных услышать правду, которую она говорит».

Катмулл принимает этот сюжет близко к сердцу именно с точки зрения бизнес-лидера. «Я много размышляю о пределах человеческого восприятия. В частности, в контексте менеджмента следует постоянно спрашивать себя: что мы видим? Что при этом скрыто от нас? Есть ли здесь Кассандра, которую мы не слышим? Иными словами, не прокляты ли мы тоже, несмотря на свои самые благие намерения?»

Дело здесь не в том, что человек видит скрытое от других, а в том, что этим другим недостает когнитивной ловкости, чтобы работать со многими разными моделями одновременно. Проблема не в том, что кто-то не способен донести свою мысль, а в том, что окружающие не слушают. Эксперты в области здравоохранения много лет предупреждали об угрозе пандемии коронавирусов, способных сменить хозяина с животного на человека, но внимания не обращал практически никто, поскольку фрейм казался слишком драматическим и далеким. Как Юнис Фут в 1856 году, так и Инес Фун в 1988 предупреждали, что углекислый газ в атмосфере ведет к глобальному потеплению, но широкая публика оказалась готова воспринять это значительно позже.

Чтобы преодолеть это проклятие, организациям следует выделять специальные изолированные площадки, где разные фреймы отрабатываются на наличных ситуациях, и таким образом сотрудники встречаются с разнообразными ментальными моделями. Политический термин «верная оппозиция Ее Величества», созданный в Великобритании в 1800-е годы, описывает ситуацию, в которой политические партии могут спорить относительно практических мер, будучи все равно объединены высшей целью служения своей стране. Подобным же образом, концепция «красной команды» – внутренней группы, занимающей враждебную к организации позицию с целью проверить прочность ее защиты, – неотъемлемый элемент военного планирования, корпоративной стратегии и компьютерной безопасности. Группа нанимает исполнителя извне и ставит перед ним задачу проверить себя саму на наличие слабых мест. Допуская столкновение фреймов (или в других случаях, контрфактических предположений), организация разрешает атаку на себя, чтобы таким образом получить альтернативную точку зрения на свои действия.

Сходную роль в средние века играл придворный шут. В своей шапке с бубенцами и с маротом[18] в руках он производил впечатление потешного дурачка посреди серьезных людей при дворе, объявлявших войны, собиравших налоги, обеспечивавших исполнение законов, но ничто не могло быть дальше от действительности. Некоторые из этих придворных глупцов действительно были менестрелями или комиками, но при этом только шуту позволялось говорить правду королю (пусть и в комической форме, чтобы монарх не потерял лицо).

В 1386 году австрийский герцог Леопольд Благочестивый со своими военачальниками собирался вторгнуться в Швейцарию. Шут вмешался в разговор и заявил: «Дураки, вы все спорите о том, как попасть в страну, но никто из вас не подумал, как потом оттуда выбраться!»

Во Франции шут по имени Трибуле служил королям Людовику XII и Франциску I. Когда он пожаловался королю, что один придворный угрожает убить его, Франциск якобы сказал: «Если он это сделает, через четверть часа после того я его повешу». На что Трибуле ответил: «Ах, сир, не могли бы вы как-нибудь повесить его за четверть часа до того?»

Некоторые «глупцы» выполняют полезные задачи и сегодня. Недавно проведенное научное исследование для НАСА показало, что для длительных пилотируемых полетов в космос желательно, чтобы один из членов команды обладал чертами характера шута, хулигана или глупца, чтобы разряжать сложные ситуации, а при необходимости генерировать оригинальные идеи.

Искусство выбора декораций

Люди совершенствуют умение выбирать фрейм путем расширения репертуара, когнитивного собирательства и приучая себя к мышлению с «чистого листа», позволяющему совершить прыжок в когнитивную неизвестность. Но организации тоже критически важны для задачи бережного пестования мириадов фреймов. Они могут создать и поддерживать обеспечивающую разнообразие среду и гарантировать, что коллективы сотрудников работают по таким правилам, которые позволяют воспользоваться имеющимся потенциалом фрейминга.

Но для организаций эта задача сложна, и часто даже те из них, которые действуют из самых лучших побуждений, спотыкаются. Именно это случилось с газетой The New York Times, давно и с гордостью смотревшей на себя как на бастион разнообразия и независимой мысли. Но 14 июля 2020 года одна из ее обозревателей, Бари Вайс, крайне беспокойный журналист, склоняющийся по некоторым вопросам влево, а по некоторым вправо, в приступе гнева оставила свой пост.

Times переманила ее из консервативной The Wall Street Journal, чтобы расширить диапазон мнений в авторской колонке. После неожиданного избрания президентом Дональда Трампа (неожиданного в первую очередь для медийных элит Восточного побережья) руководство газеты почувствовало, что расходится во взглядах со страной, для которой пишет. Привести в газету авторов, придерживающихся правоцентристской позиции, было способом представить читателям широкий диапазон мнений. Побуждения, которыми руководствовался редактор раздела комментариев и один из совладельцев газеты Джеймс Беннет, были самыми благородными.

Но песчинка, внесенная в устричную раковину, не обернулась жемчужиной. Многие журналисты новостного направления, а оно организационно отделено от редакционной полосы и полосы комментариев, были недовольны ее замечаниями, попадающими скорее в правую часть спектра. Со временем внутреннее недовольство выплеснулось в Twitter, где репортеры публично ругали и статьи, и авторов. Эрудированная, острая на язык, пользующаяся известностью журналистка, какой была Вайс, угодила под огонь.

Она критиковала Марш женщин, состоявшийся на следующий день после инаугурации Трампа. Она выражала беспокойство, что кампания #MeToo зашла слишком далеко. Она исследовала «теневую сеть интеллектуалов», состоящую из мыслителей, находящихся за пределами мейнстрима, и осуждала цензуру, микроагрессию и безопасные пространства, так характерные для культурных войн. Ее работа вызвала враждебность обеих сторон. Будучи еврейкой, она удостоилась от троллей эпитета «нацистки».

В июне 2020 года, после того как полоса авторских комментариев опубликовала текст, призывающий Трампа ввести войска и прекратить таким образом волнения и грабежи, подчас сопровождавшие протесты в рамках кампании Black Lives Matter, забастовка сотрудников заставила Беннета, редактора полосы комментариев, который и привел Вайс в газету, отправиться в отставку. Давление на нее возросло, и через пять недель она тоже покинула свой пост. «Мои экскурсы в область Политически Неверного Мнения превратили меня в объект непрерывной травли со стороны коллег, несогласных с моими взглядами», – написала она в своем заявлении об уходе.

«В газете, если ты отстаиваешь свои принципы, аплодисментов не добьешься. Наоборот, ты своими руками рисуешь мишень у себя спине». Как она объясняет, «в прессе вообще возник новый консенсус, но, вероятно, он особенно заметен в этой газете: истина – не процесс коллективного исследования и открытия, а догмы правой веры, известные просветленным, работа которых заключается в том, чтобы донести их до всех прочих».

На одном уровне этот конфликт представляется спором о свободе слова в эпоху, когда показная добродетель, построенная на идентичности политика[19], и культура остракизма[20] осатанело крушат все направо и налево. Но здесь присутствует и другой уровень, более глубокий. Когнитивное разнообразие зависит от фреймов, которые в данном случае служат сырьем. И организации играют важнейшую роль в его наработке, что сложно. Даже Серая дама[21] потерпела здесь неудачу. Но насколько бы трудной эта задача ни была на уровне организации, она еще сложнее на уровне общества, где это важнее всего. Именно к этой теме мы сейчас и обратимся.

8

плюрализм

сосуществование фреймов –

необходимое условие

выживания человечества

Офицеру гестапо она была симпатична. Миниатюрную молодую женщину, сидевшую напротив него, он допрашивал уже несколько дней. Выдвинутое против нее обвинение заключалось в ведении хроники того, как организации, учреждения и частные лица заменяли свои непохожие друг на друга картины мира на стереотипный марш антисемитской пропаганды нацистов. Агенты обыскали ее квартиру и нашли таинственные шифры: цитаты из философов на древнегреческом.

Офицер не понимал, что с этим делать дальше. Раньше он был следователем уголовной полиции, и его совсем недавно с повышением перевели в отдел, занимающийся политическим сыском. «Что же мне следует сделать с вами?» – спросил он вслух в ходе разговора.

Она считала, что у офицера «честное лицо». Когда она попросила сигарет, он принес ей несколько пачек. Когда пожаловалась на качество кофе, он устроил ей более приличный. В качестве взаимности она льстила ему, пока тот выстраивал одну очевидную ложь за другой и сплетал их друг с другом. Он пообещал отпустить ее, и, как и с сигаретами и кофе, свое обещание выполнил. Проведя восемь дней в берлинской тюремной камере, Иоганна Штерн – впоследствии известная как Ханна Арендт – вышла на свободу.

На дворе был 1933 год. Гитлер занимался консолидацией власти. 26-летняя Арендт понимала, что в следующий раз ей так не повезет. Поэтому она бежала из Германии, со временем осев в Париже. Нацисты начали «превентивно» сажать в тюрьму тех, кто придерживался других мнений и взглядов – или просто избивали их. Полный жизни, разноцветный Берлин, с его оперой и симфоническими концертами, политическими салонами и дерзкими кабаре, медленно переходил к единственному цвету – скучному, однородному серому.

И такое происходило не только в Берлине. Предыдущие десять лет крупнейшие города мира переполняли энергия и творческий порыв. Это было время процветания новых идей и свежих взглядов. Экстаз ощущался в работах итальянских футуристов, немецких экспрессионистов, французских дадаистов. Он был слышен в речах большевиков в Петрограде и радикальных политиков, источника непрерывной опасности для сменявших друг друга правительств Франции, итальянских анархистов в Массачусетсе и китайских анархистов в Сан-Франциско.

Двадцатые и начало тридцатых годов порождали невероятное изобилие фреймов – разных способов видеть мир. В Париже les années folles (сумасшедшие годы) были свидетелями, как Игорь Стравинский заново создает музыку как таковую, Пабло Пикассо изобретает новую живопись, Джеймс Джойс дает новую интерпретацию литературе, а Ле Корбюзье выстраивает новое представление об архитектуре – и ни один из этих людей не был французом. В Америке в «ревущие двадцатые» появились «флэпперы» – женщины, которые танцевали, пили и курили, сознательно посягая на приемлемые тогда нормы поведения.

«Всюду была атмосфера затянувшегося дебоша, – писал один литературный критик. – Оркестры играли слишком быстро». Это был кипящий котел политических, социальных, экономических и творческих идей. Капитализм, коммунизм и фашизм переплетались. Пацифизм и милитаризм боролись за превосходство. Кубизм и сюрреализм, ультраизм и минимализм, антисемитизм и нацизм. Все это испытывало столкновения, притяжение, отторжение, трансформацию.

Но широкий спектр идей начал медленно сужаться. Это происходило постепенно, поначалу едва ощутимо, как ржавчина. Отчасти это было запланировано, как результат роста армий экстремистов. Отчасти случайным, по крайней мере непреднамеренным, поскольку люди смотрели на происходящее и попросту надеялись на лучшее. Там, где раньше процветало многообразие фреймов, теперь их ликвидировали, душили. Ученых ставили рабочими на конвейер. «Дегенеративное» искусство исчезало со стен музеев. Учителя, журналисты и бизнесмены призывались служить и восхвалять доминирующую ментальную модель, вместо того чтобы процветать в среде плюрализма фреймов.

Пала тьма. Молодые люди, соединенные в военизированные формирования, ежедневно совершали на улицах акты варварства. Гитлер, Муссолини и Сталин сажали несогласных в тюрьмы, расстреливали политических противников и их семьи. Когнитивное вторжение стало физическим. Четырнадцатилетняя девочка из Польши закончила дневник в 1943 году следующим образом: «Я забыла сказать самое главное. Я видела, как солдат вырвал младенца, которому было всего несколько месяцев, из рук матери, и ударил его головой о столб. Его мозг забрызгал дерево. Мать сошла с ума».

Двигатель индустриализации приспособили к тому, чтобы вращать колеса машины для убийства миллионов – от товарного вагона до газовой камеры и крематория. Война началась с кавалерией и артиллерией на конной тяге, а завершилась бомбардировками, создававшими огненный смерч, и атомной бомбой. К моменту ее окончания человечество успело причинить себе невообразимые страдания.

Единственно верный фрейм

Угнетение многолико. За фасадом из насилия, подогнанных под нужды угнетателя социальных учреждений, ненависти, несправедливости лежат менее заметные ограничения. Они стесняют свободу осуществлять фрейминг, подходить к миру со своей меркой и изобретать то, что может отличаться. Они неочевидны сами по себе, заметны только их последствия. Когнитивное угнетение оставляет пустоту; его наличие определяют по отсутствию, а не по присутствию. Когда общества ограничивают разнообразие ментальных моделей, когда отрицают законность существования альтернативных фреймов, страдают не только отдельные люди – невидимый ущерб терпит человечество в целом.

Такое произошло во время подъема фашизма и коммунизма в 1930-е и 1940-е в Европе. Это было характерной чертой Культурной революции в Китае в 1960-е и 1970-е. Его проявления были видны на «полях смерти» в Камбодже и в геноциде в Руанде. И оно не всегда заканчивается внешним насилием. Искажение человеческого восприятия реальности не так ужасающе, но оно не менее неправильно. Именно оно было характерной чертой «Красной угрозы» в США – слушаний Маккарти в 1950-е годы, когда профессоров, писателей, голливудских продюсеров вызывали в Конгресс, чтобы расспросить о возможном наличии у них коммунистических симпатий. Это происходит сегодня со студентами университетов и политиками Восточной Европы – не давать людям высказывать взгляды, или слышать их, или ассоциировать друг с другом.

Мы используем ментальные модели, чтобы осмыслять окружающую реальность и взаимодействовать с ней, и таким образом выбор и приложение фрейма – наш самый мощный инструмент. Обладающий богатым арсеналом ум улучшает результаты фрейминга на уровне личности, обладающая разнообразием команда улучшает качество решений. Аналогичный выигрыш от использования многих фреймов имеет место и на уровне общества и человечества в целом. Как индивиды выигрывают от разнообразия, так и общество выигрывает от плюрализма. Причина здесь скорее прагматическая, чем моральная: открытость и терпимость к большому количеству разнообразных фреймов повышают шансы на прогресс общества.

Идея плюрализма фреймов очевидна в сфере экономики. Суть рыночной экономики заключается в том, что ее участники могут взаимодействовать и координировать свои действия так, как им самим представляется наилучшим. Каждый располагает своими отличными друг от друга фреймами для принятия решений, чтобы конкурировать, сотрудничать и осуществлять сделки. (Когда философ-этик Адам Смит говорил о «свободном и открытом рынке», он имел в виду свободу от препятствующих этому обстоятельств, например, необоснованных налогов, введенных из корыстных интересов пошлин и несправедливой выручки рантье, но это относилось и к свободе от ограничений на ментальные модели.) Демократия, при которой люди могут выбирать себе руководителей и законы, разрешает открытую конкуренцию за руководящие посты и свободу осуществлять фрейминг.

В социальной сфере плюрализм противоположен конформизму. Он принимает различия вместо того, чтобы пытаться свести их к единству и однообразию. Собрав все цвета радуги в один луч, мы получим белый свет. Плюрализм же ценит сохранение оттенков, он стремится к разноцветному, а не бесцветному. Общество, открытое и толерантное к мириаду фреймов, выгоднее для всех его членов.

Плюрализм – не цель, а средство. Цель – это общество, которое поддерживает людей, из которых состоит, защищает их права и свободы как физические, так и когнитивные. Свобода осуществлять фрейминг возвышает человеческое достоинство, но ее сила заключена в результатах: она повышает качество решений в тех случаях, когда ставки высоки, причем не для отдельных людей, а для общества в целом. Цель плюрализма на уровне общества не в том, чтобы выбрать фрейм из доступного ассортимента и оставить в конечном счете только его. Наоборот, цель в том, чтобы дать возможность большому количеству разнообразных фреймов сосуществовать и быть применяемыми одновременно. Это создает среду, в которой одновременно могут успешно осуществлять фрейминг как отдельные люди, так и организации.

Сохранение плюрализма, кроме того, готовит общество к реакции на неожиданные и серьезные проблемы. Оно дает запас прочности в тех случаях, когда опасно держаться за существующий фрейм, и есть острая необходимость в рефрейминге. Плюрализм обеспечивает богатый спектр фреймов, необходимый для развития общества, подобно тому, как биологической эволюции необходимо многообразие для приспособления к среде обитания. В терминах эволюции, если в критической точке общество не сможет черпать из богатого резерва фреймов, оно провалит экзамен естественного отбора. Именно поэтому плюрализм фреймов в обществах – жизненно необходимая стратегия: он помогает нам подготовиться к столкновению с неизвестной неизвестностью.

Отказ от плюрализма ставит под угрозу выживание общества. Но его принятие неизбежно означает возникновение некоторых фреймов, в рамках которых многообразие ментальных моделей будет считаться опасной болезнью. Именно это случилось в 1930-е, когда нацисты, фашисты и коммунисты преуспели в удушении свободы мысли. Именно эту сложность философ Карл Поппер назвал «парадоксом толерантности»: толерантность к отсутствию толерантности со временем приводит к полному ее отсутствию (смотрите весьма подходящее к случаю примечание).

На протяжении всей книги мы настойчиво повторяли, что не бывает плохих фреймов, есть не соответствующие обстоятельствам. И разумеется, им должно быть позволено сосуществовать. Но мы также тщательно подчеркивали, что из этого великодушного правила есть исключение. Оно звучит так: единственный плохой фрейм – это отрицающий существование других фреймов.

Мы делаем такое утверждение, исходя не из моральных или этических оснований, религиозных догм или просто ощущения теплоты в солнечном сплетении, а исключительно из практических. Плюрализм фреймов выгоден для фрейминга. Это «страховой полис» человечества для времени перемен. И наоборот, ограничивая доступное обществу пространство фреймов, мы приходим к неполному использованию умственных способностей человека. Таким образом попросту становимся глупее.

Не существует простого способа определить плохой фрейм, как нет и простого рецепта, что с ним делать. Только абсолютисты верят, что располагают ответами на все вопросы. Работа с плохими фреймами требует постоянного, прагматичного перехода от необходимости всегда быть открытыми и принимающими к бдительности, призванной защищать нас от прихода нетолерантных фреймов. Но осознавать эту проблему – уже важный шаг.

В равной степени важно понимать, что плохие фреймы часто являются исключением, и в общем случае следует выбирать толерантность: если не уверен, скорее разрешай, чем запрещай, потому что как фреймеры мы склонны относиться к другим фреймам излишне критически. Более того, задача оценки этих исключительных, плохих фреймов настолько важна для общества, что мы не можем поручить или передать ее кому бы то ни было еще. Мы должны отнестись к ней как к общей ответственности.

Единство против разнообразия

Опасность, заключенная в идее единственно верного фрейма, реальна, потому что люди ей крайне подвержены. Как мы уже объясняли, они обожают применять фрейм, которым успешно воспользовались в прошлом; тянуться к молотку при виде всего, хотя бы отдаленно напоминающего гвоздь[22]. Быстро применить стандартный фрейм может быть полезно, но у такой тактики есть свои недостатки.

Она заключает нас в рамки привычной реакции, что не годится, если требуется переключение на другую точку зрения. Что еще хуже, мы тем крепче держимся за фрейм, чем успешнее применяли его в прошлом. Мы можем поддаться соблазну и решить, будто наш фрейм настолько хорош, что ему нет альтернативы. Это как если неразумный биржевой трейдер пробует какую-то тактику, срывает куш, а когда рынок изменяет направление, продолжает держаться того же метода и спрашивает себя, что же он делает не так.

Единственно верный фрейм – угроза для личности, но он создает проблемы и обществу в целом. Представьте себе: десятилетия экономического и общественного успеха подводили общества к мысли, что их доминирующий фрейм хорош. В автократических государствах заявления об успехах используются, чтобы подчеркнуть достоинства использованных ментальных моделей. Смазывая колеса пропагандистской машины, они одновременно укрепляют уверенность режима в своей правоте. Это опасная динамика, шаг за шагом приближающая общество к интеллектуальному вакууму, поскольку она устраняет как из личной, так и из общественной сферы любое еще сохранившееся разнообразие фреймов.

Однако антипод авторитарного государства, либеральная демократия, точно так же уязвима. В демократиях спуск может быть медленнее, а шаги, уводящие в сторону от когнитивного разнообразия, меньше. Но падение все равно может произойти, даже если оно тоньше выражено, а его начало едва заметно. Если утратить бдительность, со временем разнообразие фреймов, находящееся в распоряжении общества, может сжаться, пусть не явно и не по воле государства, а в результате социального давления.

Ханна Арендт, выпущенная из застенков гестапо и покинувшая нацистскую Германию, несколько раз рисковала жизнью, прежде чем сумела добраться до Соединенных Штатов, где превратилась в одного из ведущих публичных интеллектуалов своего времени. Она писала многословные труды по политической философии – толстые тома с краткими и хлесткими заголовками, например, «Истоки тоталитаризма и революции». Посетив суд над обвиненным в военных преступлениях Адольфом Эйхманом, нацистским чиновником, который помогал в организации Холокоста, она написала свою самую важную работу «Эйхман в Иерусалиме» и пустила в оборот термин «банальность зла».

Арендт известна своими идеями в области политики, но самая интересная ее работа написана о том, что она назвала «человеческой ситуацией». Она говорила, что самая суть того, чтобы быть человеком, заключается в способности думать, решать и действовать. Она была сторонником плюрализма фреймов, или «точек зрения», как она их называла.

«Чем больше точек зрения разных людей я представляю себе, размышляя над тем или иным вопросом, – писала она, – тем более здравым оказывается мой окончательный вывод».

Она протестовала против стирания особенностей индивидуального мышления в коллективе. Руссо развивал понятие «общей воли». Не такова была Арендт. Она настаивала на множественности точек зрения. Или, как она остроумно выразилась: «Люди, а не Человек живут на лице Земли и наполняют мир»[23].

Арендт ненавидела монокультуру ментальных моделей в автократических обществах. Она критиковала французскую и русскую революцию за навязывание народу одной системы взглядов, вместо того чтобы предоставить ему свободно выражать разнообразие ментальных моделей.

Но в то же время она, и это важно, испытывала недоверие и по отношению к самодовольному универсализму Запада – идее, что либеральная на первый взгляд точка зрения может быть навязана всему миру в качестве единственно верного фрейма. Вместо этого она хотела бы видеть мириады сосуществующих ментальных моделей. Именно это проходит красной нитью через ее жизнь и работу, воплощением которой была она сама: еврейка и студентка величайшего (и пользовавшегося самой неоднозначной репутацией) немецкого философа Мартина Хайдеггера, а затем американка, сделавшая предметом своих научных исследований вопрос, «что мотивирует мужчин в темные времена». Во имя чего государство ни ограничивало бы когнитивные способности людей, это обедняет общество и делает его уязвимым. Арендт хотела, чтобы люди признали важность плюрализма фреймов, но мало кто понимал это.

Окончание холодной войны и падение коммунизма в начале 1990-х годов только углубило распространенное на Западе убеждение, что не только западные ценности, но и западные фреймы, их собственные ментальные модели мира, лучше всех остальных. Американский политолог Фрэнсис Фукуяма выразил это убеждение в 1992 году, произнеся свою знаменитую фразу, что человеческая цивилизация достигла «конца истории», потому что идея либеральной рыночной демократии – доминирующий фрейм, который устоял после падения Советского Союза, – казалось, знаменует собой финиш политической мысли. Для фрейма «либеральной рыночной демократии», примером которого служили Соединенные Штаты, не было ни одной сколько-то значимой альтернативы государственного устройства. Так началась эпоха «однополярного мира» в международной политике.

Будучи единственной мировой сверхдержавой, Америка экспортировала свои ценности и ментальные модели по всему миру – то был одновременно триумфальный и универсалистский марш идей и идеалов. Спустя год после падения Берлинской стены в метро бывшего Восточного Берлина появилась реклама сигарет со слоганом Test the West!, что можно было перевести как «Попробуй Запад!». Легкомысленный оптимизм стал главным признаком десятилетия. Россия была открыта для инвестиций и проводила выборы. Вступление Китая во Всемирную торговую организацию в 2001 году поддержали Соединенные Штаты: мало кто мог предсказать, что страна отнюдь не стояла на пути к экономической открытости и большей личной свободе.

После 11 сентября Америка вторглась в Ирак и Афганистан и попыталась организовать там выборы. Когда в 2010 году началась «Арабская весна», американские аналитики расценили ее как подтверждение того, что дух 1776 года[24] наконец достиг Тегерана и Туниса. Они смотрели на события через фрейм, который был им лучше всего знаком, хотя этот взгляд говорил больше о людях, которым принадлежал, чем о ситуации как таковой; скорее о том, кто смотрит, чем о том, что видно. Можно посочувствовать их ошибке: когнитивное искажение типа «Если фрейм хорош, зачем его менять?» естественно.

Но проблема заключалась не только в том, что люди используют фреймы, потерявшие актуальность. Опасность была в исключении альтернативных фреймов, в том, что любой вызов, брошенный привычной мудрости, заглохнет и исчезнет. Риск был в том, что в этой среде не мог больше выжить спектр фреймов, призванных сосуществовать и бороться за свое принятие.

Разнообразие повышает вероятность того, что мы найдем новые решения проблем, с которыми сталкиваемся, и таким образом преодолеем их. Узкий набор фреймов или один, доминирующий, повышает вероятность попадания в ментальный капкан и, соответственно, поражения в борьбе с трудностями, – и подобно обитателям древних королевств и далеких островов, наблюдать, как собственная цивилизация разрушается из-за неспособности дать адекватный ответ обстоятельствам. Но есть способы этого избежать.

Избежать ментальных монокультур

В самом начале информационной эры доминировало Восточное побережье. Штаб-квартира телекоммуникационного гиганта AT&T размещалась в Нью-Джерси. База GE, занимавшаяся электроникой, располагалась в Коннектикуте. Компьютерный монстр IBM управлялся из штата Нью-Йорк, и точно так же была устроена структура Kodak, занимавшаяся фотографией, и Xerox, которая делала копировальные аппараты. Целая галерея компьютерных компаний выстроилась вдоль Шоссе 128 в Бостоне. В 1959 году в коридоре вдоль Шоссе 128 рабочих мест, связанных с высокими технологиями, было втрое больше, чем в Кремниевой долине. Тем не менее к 1990 году Кремниевая долина уже заметно обгоняла Бостон по числу таких рабочих мест, а новых создавала втрое больше. Почему же успешной оказалась Кремниевая долина?

Ответ в том, что технологические гиганты Восточного побережья управлялись, как чиновничья иерархия: они были монолитными и строго централизованными. То была эпоха «человека компании» в сером костюме из шерстяной ткани. Фирмы, располагавшиеся на Шоссе 128 (в том числе такие забытые ныне имена, как Digital Equipment Corp., Apollo Computer и Wang Labs), были формальными, бюрократическими организациями, где принятие решений концентрировалось на самом верху, а информацию предпочитали защищать, чтобы не допустить ее утечки. Рынок труда не был открыт желающим сменить место работы – недостаток трудовой миграции означал, что сотрудники вознаграждались за следование тому, что компания считала единственно верным способом ведения дел, и мало сталкивались с идеями извне. Ценилась стабильность, а не новаторское мышление, о чем пишет теоретик бизнеса Анна-Ли Саксенян в своей главной книге Regional Advantage («Региональное преимущество»).

В Кремниевой долине, наоборот, действовала процветающая сеть небольших динамичных фирм, конкурировавших друг с другом и активно искавших новые идеи. Доминирующих игроков не было, стартапы были децентрализованы, риск уважался. Конкуренция сводилась к множеству мелких экспериментов, в результате которых умнее оказывались все. Сотрудники разных фирм встречались вне офиса, чтобы обменяться идеями, а рынок труда стимулировал частую смену места работы, что в свою очередь давало компаниям возможность накапливать более богатый набор фреймов, полученных от сотрудников. В результате фрагментированная Кремниевая долина была более новаторской и эффективной, чем конформистские фирмы Восточного побережья.

Согласно историку экономики Джоэлу Мокиру и антропологу Джареду Дайамонду, аналогичная ситуация разворачивалась в экономической конкуренции между Китаем и Европой на протяжении приблизительно последних двух тысяч лет. Большую часть истории Азия обгоняла Европу как экономически, так и политически, а Европа была дикими задворками мира. Чтобы оценить роль, которую плюрализм фреймов играл в судьбе обществ, полезно будет взглянуть на события прошлого, а именно на 221 год до н. э.

После периода Сражающихся царств Китай объединен под властью династии Цинь. Централизованная власть могла многое сделать более эффективным. Решения принимались в столице и рассылались по стране. Больше тысячи лет Китай был мировым лидером в науке и изобретениях. Среди сделанных тогда открытий значатся чугун, порох, кораблестроение, компас, изготовление сложных часов, бумага, книгопечатание. В начале 1400-х годов, прежде чем Колумб пустился через Атлантику на трех маленьких кораблях, Китай посылал флотилии больших судов через Индийский океан в Восточную Африку.

Но после борьбы за власть в середине 1400-х годов возобладала изоляционистская партия. Походы китайских флотов прекратились, кораблестроение остановилось, верфи были разобраны. Торговля оказалась запрещена. В 1661 году император переселил население в южной части Китая на 17 миль от берега и прогнал европейских торговцев и дипломатические миссии. После всего нескольких решений, принятых в сильно централизованном государстве, великая эпоха исследований, изобретений и глобализации в Китае завершилась.

Сравните это с Европой. В XIV веке континент был разделен на тысячу конкурирующих друг с другом «недогосударств». Религиозные войны в основном прекратились к середине 1500-х годов, когда утвердилась доктрина Cuius regio, eius religio («Чья власть, того и вера»), открывшая путь религиозному плюрализму. Вместо этого фьефы, княжества и королевства сражались за власть и богатство. Это вызвало значительную вражду и стало причиной множества кровавых битв. Но отсутствие единства в Европе также было плодородной почвой для экспериментов, лабораторией новых фреймов в области политики, экономики и науки.

Где Китай проводил централизованную политику, там политика Европы была раздробленной. Если в Китае был доминирующий язык, в Европе их было множество, часто на основе разных алфавитов. В Китае существовали централизованные управление и контроль; страны Европы были достаточно далеки друг от друга, чтобы могло существовать независимое мышление, но в то же время достаточно близки и восприимчивы, чтобы обмениваться идеями и делиться тем, что хорошо себя зарекомендовало. Итальянские города-государства и немецкие земли, Länder, процветали. Все попытки объединить Европу, от Карла Великого до Наполеона, провалились. На пике своего могущества Римская империя включала в себя меньше половины Европы. Децентрализация означала разнообразие, а оно производило различные фреймы, с помощью которых можно было оценивать проблемы и испытывать решения.

Социальные условия мешали многообразию фреймов в одном месте, но благоприятствовали ему в другом. Китай изобрел порох, но поскольку там не было постоянных войн, использовал его для фейерверков. Европейцы, склонные к конкуренции в экономике и вечно опасающиеся своих соседей, видели для него другие применения, включая, в том числе, изготовление оружия и боеприпасов. Сегодня экономическая ситуация выглядит иной. Китай – центр коммерческого соперничества, а Запад, по-видимому, утратил динамизм бизнеса и жажду новаторства. Так сказывается доминирование на людях, компаниях и странах. Условия имеют значение.

Забавно, что Кремниевая долина стала новой монокультурой. Инженеры, разработчики и дизайнеры более-менее выглядят одинаково, думают одинаково и мотивируют их примерно одни и те же ценности. Крупные, монолитные компании, управляемые всевластными лидерами, возвышаются, как тотемные столбы, над лилипутами-стартапами. Будь то ученый, окончивший Калифорнийский технологический, или хакер, не окончивший средней школы, – у всех есть тенденция к отсутствию когнитивного разнообразия, что является социальным эквивалентом норвежского совета директоров. Патрик Коллисон, основатель финтеха Stripe, и экономист Тайлер Коуэн призвали к созданию новой дисциплины, «исследование прогресса», чтобы лучше понять, почему некоторые новаторские экосистемы показывают лучшие результаты, чем другие, и как сохранить достигнутый успех. Может быть, все «технари» похожи друг на друга, как клоны, потому что, пройдя через курс Джоэла Подольного в Университете Apple, стараются «мыслить иначе» совершенно одинаковым образом.

Монокультуры не работают никогда. Гомогенность ментальных моделей приводит к неудачам как экономические кластеры, так и целые общества. Принцип плюрализма фреймов (что значит, мы должны принимать любые фреймы за исключением тех, которые отрицают существование других) предлагает одновременно простое и действенное решение.

Плюрализм фреймов не подразумевает, что все фреймы равны в смысле полезности или ценности. Очевидно, что в определенных ситуациях некоторые гораздо хуже остальных, и нам следует быть очень осторожными, прежде чем рассматривать любой из них. Разумеется, фреймы могут быть критичными по отношению к другим фреймам, подразумевая их неполноценность в данных обстоятельствах или собственное превосходство при определенных условиях. Именно в этом и заключается здравый компромисс при выборе фреймов, от которого выигрываем мы все.

Таким образом, фрейм плоской Земли ложен, но все равно может быть полезен при измерении небольших расстояний, упрощая задачу, поскольку кривизна земной поверхности несущественна в локальном масштабе. Мы имеем право объяснить, почему фрейм не соответствует реальности, но не можем отказать ему в праве на существование. Точно так же мы не имеем права отбрасывать ментальную модель, в которой глобальное потепление не вызвано людьми. Это неверно с точки зрения науки и приводит к ошибочным решениям, – но это причина сопротивляться фрейму, а не отрицать его существование.

Цель плюрализма фреймов заключается в том, чтобы фреймы конкурировали, дополняли, противоречили друг другу и сосуществовали. Но неприемлемым будет фрейм, стремящийся уничтожить или полностью отрицать существование альтернативных. Именно поэтому социальное давление, стремящееся осуществлять цензуру чужих взглядов, она же «культура остракизма», так пагубно. Это не просто ограничение свободы слова. Это отказ принять мышление другого – его понимание реальности.

Плюрализм фреймов приводит к лучшим результатам, но тем не менее могут существовать здравые этические и моральные причины запретить некоторые фреймы в нашем общем репертуаре. Тем не менее, если такой запрет возникнет, нужно знать о его существовании и видеть в нем то, чем он действительно является, – сокращение пространства фреймов.

Кроме того, плюрализм фреймов не дается даром. Он вызывает социальную напряженность. Если все видят мир одинаково, нет причин спорить и ссориться. Но в то же время никто не мешает обществу прыгать со скалы, то есть принимать плохие решения из-за неудачной оценки проблем. Общества, стимулирующие существование разных точек зрения, намеренно делают инвестицию: они соглашаются на столкновение фреймов, превращая наличие конфликта в полезное свойство системы.

Так как же сообщества успешно осуществляют плюрализм фреймов? Наиболее фундаментальный способ – создать правильные условия, такие, при которых поощряется существование различных и конкурирующих фреймов. В предыдущей главе мы объяснили, как когнитивное разнообразие людей связано с более разнообразной средой. Большое количество друзей и коллег – благоприятная почва, на которой могут расти наши собственные ментальные модели. То же самое верно на уровне общества.

Плюралистские общества не обязательно тождественны либеральным демократиям. Например, можно представить себе демократическое общество, члены которого придерживаются очень похожих взглядов. (В качестве примера можно сослаться на викторианскую Англию 1800-х годов или японскую консенсусную модель принятия решений в XX веке.) Рассуждая в том же ключе, мы можем представить себе общества, готовые принять множество разных фреймов, но при этом не обязательно демократические. (Римская империя была разнообразной в культурном отношении, но при этом принятый в ней способ правления никак не назовешь демократическим.) Власть может и не принадлежать большинству, но при этом многообразие фреймов может обеспечить новаторские находки и более качественные решения на уровне общества, особенно во времена радикальных перемен.

Общества, защищающие когнитивную свободу и способствующие многочисленности фреймов, не являются естественным положением дел. На самом деле, племенное мышление толкает нас к когнитивной однородности, подобно невидимой интеллектуальной силе тяготения. (Всем известно, какие ощущения испытываешь на встрече с боссом.) Климат, благоприятствующий плюрализму фреймов, нужно создавать и поддерживать. Нельзя провозгласить победу и успокоиться. Поддерживать условия существования плюрализма – важная общественная задача. Но она в то же время придает сил: даже минимальный шаг в этом направлении приводит к значительным последствиям при условии, что мы будем сопротивляться самодовольству и пассивности, играя на руку только тем, кто желает уничтожить когнитивное разнообразие.

Пусть расцветают тысячи фреймов[25]

Общество может благоприятствовать плюрализму ради одновременного процветания в нем максимального количества различных взглядов. Для этого существуют четыре стратегии: готовность к вариативности, задействование образования на личном уровне, стимулирование миграции и принятие противоречий на уровне общества. Разберем их по очереди.

Первой идет вариативность. Она означает активную борьбу за различия в точках зрения, а не пассивную надежду, что они как-нибудь появятся сами. Отнеситесь к широте диапазона взглядов как к свойству, которого следует добиваться, а не неудобному факту жизни, которого нужно избегать. Простая фраза «Я вижу это иначе» подчеркивает напряжение, но в то же время уважает взгляды другого, как свои собственные. Она подчеркивает правильность идеи, что придерживающиеся разных фреймов люди могут плодотворно взаимодействовать. Она означает согласие с тем, что наш мир когнитивно неоднороден, но наличие спектра ментальных моделей – признак прогресса цивилизации.

Указанное положение вещей было создано остроумными, но тонкими действиями сторонников легализации однополых браков в США. В 1995 году их поддерживала только четверть американцев. К 2020 году это число достигло почти 70 %. Что же произошло? Это можно отчасти объяснить социодемографическими изменениями: у супружеских пар стало меньше детей, и потому акцент брака сместился с размножения на стабильные отношения. Но задействованы были и более глубинные факторы.

Начиная с 1980-х годов тема брака была основной в движении за права геев, причем упор делался только на одно: юридические права. Но это ничего не дало. «Бог создал Адама и Еву, а не Адама и Стива»[26] – провозглашали консерваторы. Как объясняет Кевин Никс, отвечавший за стратегию коммуникаций в активистской организации Freedom to Marry, «Юридический фрейм, включая само слово “права”, не работал. Он был бесплодным, материалистическим и неубедительным».

В начале 2000-х годов Никс и другие тщательно изучали данные общественного мнения, опросов и фокус-групп, чтобы выяснить, в чем же заключаются сомнения публики. «Нам нужно было понять, как встретиться с этими людьми, нашими тогдашними оппонентами, именно там, где в своем ментальном шаблоне они находились, и заручиться их поддержкой, – говорит он. – Мы остановились на фрейме ценностей, который бил по тому, ради чего обычно вступают в брак: любовь, верность, семья».

Другими словами, группа изменила используемую характеристику гей-брака со свободы или права на выражение любви и верности. Это был решающий сдвиг. Геи из всех слоев общества выступали в защиту их идеи. Они нашли «сторонников», например, родителей традиционной сексуальной ориентации, которые выступали за право своих детей вступать в брак. Они размещали рекламу, нарративы в политических медиа и прессе, пишущей о знаменитостях, вплетали их в телевизионные сюжеты.

Цель была не в том, чтобы дискредитировать или признать неправильным то, как другие видели мир, подразумевая при этом, что «правильный» фрейм существует, а в том, что существует множество правильных фреймов. И они помещали гей-браки во фрейм любви и верности, которым многие люди традиционной ориентации уже располагали.

И это сработало. В 2011 году наступил переломный момент, когда гей-браки поддержало больше американцев, чем выступило против. Поразительно, что всего 14 % населения описывали гей-браки в терминах свободы, а 32 % – в терминах любви и привязанности. И вот 26 июня 2015 года Верховный суд постановил, что Конституция США гарантирует однополым парам право вступать в брак. Значительная социальная победа была одержана не за счет того, что людям навязали фрейм силой. В основе успеха лежала идея, что множество ментальных моделей может сосуществовать, краеугольный камень плюралистического общества.

Второй способ стимулировать плюрализм фреймов лежит в образовании и социализации в детстве. Преподавание в школах и педагогика сегодня более открыты и склонны поощрять разнообразие точек зрения, чем сто лет назад, и тенденция эта усиливается. Указанное изменение носит общий характер, и оно более заметно, чем традиционные различия, например, разрыв в результатах учащихся, наблюдающийся между городом и деревней. Открытость к новым идеям – основная черта современного обучения. В результате молодые люди четче выражают свои мысли, более уверены в себе, их труднее запугать. Но что еще важнее, выигрывает общество, потому что прошедшие такое образование люди сохраняют плюрализм фреймов.

Разумеется, еще многое можно и нужно сделать, особенно в тех местах, которые отстают. Создать такой опыт урока в классе, в котором приветствовались бы различные точки зрения, учителям сложно, ведь они сами могли вырасти в куда более жесткой среде. Чтобы ставить под вопрос взгляды другого, требуется знать больше, в частности – сильные и слабые стороны той или иной точки зрения. Кроме того, требуется умение руководить дискуссией и готовность при необходимости признать превосходство чужой точки зрения. Это сложная задача для профессии, которая и так с трудом справляется с ростом объема знаний, увеличением числа административных задач и сокращением ресурсов. Трудно не поддаться искушению поверить в собственную непогрешимость, когда весь класс кивает и записывает твои слова.

Оспаривать идеи и принимать их столкновение как должное – два навыка, лежащих в основе открытого общества. Рекрутеры долго утверждали, что выпускники-гуманитарии с солидным академическим багажом пользуются преимуществом на рынке труда. Из этого следует, что центральной задачей академического образования, может быть, не обязательно является обучение навыкам, а развитие когнитивного разнообразия: не что думать, а как думать. Это помогает усовершенствовать навыки фрейминга на уровне отдельной личности. С более широкой точки зрения, таким образом мы возлагаем задачу гарантировать многообразие фреймов в нашем обществе на следующее поколение.

То, как мы учим принимать факт, что на мир можно смотреть через несколько разных линз, может оказаться критически важным: видеть и приветствовать различия, вместо того чтобы игнорировать или прятать их. Открыто демонстрируя различия, мы тем самым придаем им достоинство, чтим их и узакониваем. Мы можем говорить о том, что видим. Примечательная область социологических исследований, где этот фактор играет роль, – это разительное отличие в том, как некоторые белые и черные американские родители говорят с детьми о расах.

Благопристойные белые родители стараются не подчеркивать тему расы и не касаться расовых вопросов, исходя из того, что подобным «дальтоническим» методом удастся вырастить детей, которые не будут расистами. Основная мысль, говоря словами Мартина Лютера Кинга-младшего, в том, что имеет значение характер, а не цвет кожи. В то же время темнокожие родители постоянно обсуждают расы и расовые темы с детьми. Быть «дальтоником» означает намеренно игнорировать очевидное и отказываться видеть, как оно влияет на каждодневную жизнь, от того, как человек ходит по магазину, до остановки за нарушение правил уличного движения. Темнокожих детей учат видеть «в цвете», отдавать себе отчет в существовании рас.

Социологи считают, что «дальтонизм» как фрейм стал значительным источником расовой дискриминации. Заявляя, что раса вдруг не должна иметь значения, белые из самых лучших намерений невольно отрицают опыт темнокожих, живущих в условиях ежедневной дискриминации. Фрейм «полного дальтонизма» стирает вариативность и отрицает разнообразие, превращая радугу в неотличимые оттенки серого. Он пренебрегает реальностью и похваляется однородностью, прямой противоположностью плюрализма фреймов.

Альтернативный фрейм, «цветовое зрение» (в терминах, используемых расовыми социологами) не только признает вариативность, но и тем самым подчеркивает боль, трудности и конфликты, вытекающие из отличий, постепенно превращая их в разнообразие, которое и служит плодородной почвой для фрейминга. Цель образования и социализации состоит в том, чтобы видеть в существовании реальных различий в нашем обществе как обязанности, так и возможности.

Третий набор мер заключается в стимулировании плюрализма фреймов и лежит в области миграции и мобильности. Чем больше люди переносят свою культуру и способы мышления с одного места на другое, – где они могут смешиваться и метаморфизоваться, – тем более обогащается среда и могут процветать различные фреймы. В истории человечества регулярно возникали центры свежего динамического мышления, от Афин и Рима до инновационных кластеров, подобных тому, каким была Кремона для скрипок в XVII столетии. Латинский квартал в Париже получил свое название потому, что был перекрестком для ученых со всей Европы, которые использовали латинский в качестве языка общения.

Такую большую важность мобильности и миграции придает открытость, которую они автоматически предполагают. В начале 2000-х годов теоретик урбанизма Ричард Флорида разобрал факторы, определяющие экономический успех или неудачу регионов и городских территорий. О своих выводах он буквально кричал на весь свет в книге The Rise of Creative Class («Восход креативного класса»), в которой исследовал многочисленные метрики, чтобы таким образом определить, какие факторы стоят за успехом. Из метрик выделялись три: технологии, талант и толерантность.

Третий из них, толерантность, ключевой. Места с наибольшей открытостью показали наилучшие результаты. «У них просто шире ментальная карта, если угодно. Там людям дают возможность рисковать, там отсутствует однородное мировоззрение», – говорит Флорида. Креативный класс перемещается туда, где больше толерантности и открытости. Это предварительные признаки многообразия и плюрализма – и экономических дивидендов, которые приносит плюрализм фреймов.

В то же время открытость требует долгосрочных обязательств. Как выяснили на своем опыте относительно толерантные города, наподобие Дубая и Сингапура (имеется в виду, толерантные относительно своих географических соседей), лучшая часть креативного класса сверхмобильна. Как только толерантность начинает уменьшатся, они быстро собирают вещи. Чем гнаться за этой сверхмобильной креативной элитой, может быть более разумным демонстрировать открытость достаточную, чтобы привлечь тех, кто готов приехать и остаться навсегда.

В более широком масштабе плюрализм фреймов общества может быть целенаправленно изменен при помощи миграции. Поскольку рождаемость во многих странах с развитой экономикой низка, иммиграция остается единственным способом компенсировать убыль населения. Но в смысле своих ожиданий от иммигрантов общества различаются. В континентальной Европе, например, десятки лет осуществляются значительные программы расходов из государственного бюджета, призванные помочь иммигрантам быстрее ассимилироваться. Цель в том, чтобы они перестали отличаться, – верная стратегия, когда экономике нужны рабочие руки, а общество не заинтересовано в росте напряженности.

Когда около 2015 года Европа приняла миллионы иммигрантов, главным образом с Ближнего Востока и из Африки, аналитики предсказывали, что их вливание изменит относительную однородность многих европейских государств и приведет к социальной напряженности. Они были правы: так и произошло. Разнообразие не дается даром.

Но с точки зрения человеческого фрейминга не исключено, что вливание мигрантов было скрытым благом. Такого культурного разнообразия в Европе не было десятилетиями. Возросшее разнообразие культур приводит к плюрализму фреймов. Это изолирует европейские государства от угрозы когнитивной монокультуры, способствуя появлению множества точек зрения. Во времена стабильности это не так важно, когда все обстоит благополучно, и необходимости в рефрейминге нет. Но это абсолютно необходимо, когда обстоятельства меняются, и переключение на другие фреймы неизбежно, например, когда общество сталкивается с экзистенциальной угрозой из-за изменения окружающей среды, катастрофической пандемией или глубочайшим экономическим неравенством.

Соединенные Штаты, наоборот, пытаются поддерживать равновесие между мифами о «плавильном котле» и о «тушеном мясе», в котором все кусочки заметны. Можно спокойно жить, не зная ни слова по-английски, в «Корея-тауне» Лос-Анджелеса или в Чайнатауне в Сан-Франциско, среди латиноамериканцев в Южном Техасе, кубинцев во Флориде или бразильцев в Бостоне. Такой подход замедляет ассимиляцию, но дает США устойчивые выгоды от разнообразия. Человек извне видит то, чего не замечают местные, и может применить новые, незнакомые фреймы к их выгоде.

Вспомните: сооснователь Google Сергей Брин родился в России, как и любимый автор консерваторов Айн Рэнд. Генеральный директор Microsoft Сатья Наделла – индиец, как и генеральный директор Google Сундар Пичаи. Финансовый директор Google Рут Порат – британка, Илон Маск, прославившийся своими проектами Tesla и SpaceX, родом из Южной Африки, предприниматель в аэрокосмической отрасли и затем астронавт Анушех Ансари – иранец. Медиамагнат Руперт Мердок из Австралии. Сооснователь Intel Энди Гроув родился в Венгрии, а сооснователь NVIDIA Цзен-Хсун-Хуан – на Тайване. Известный венчурный капиталист Петер Тиль родился в Германии, как и актер Брюс Уиллис. Отец Стива Джобса иммигрировал из Сирии. Один только Барак Обама родился в США.

Все они смогли сломать стереотипы и стать примерами для подражания и тем самым увеличили плюрализм фреймов в Америке и обеспечили возможность страны черпать из богатого и разнообразного репертуара ментальных моделей. Это особенно важно тогда, когда страна ощущает напряженность из-за широкого спектра идентичностей, характерного для политической и социальной жизни Америки.

Плюрализм имеет свою цену. Логично, что трения оказываются той последней областью, в которой нужно стимулировать развитие плюрализма фреймов. Несогласие, происходящее от столкновения различных фреймов, можно превратить из недостатка в преимущество.

Поддержка плюрализма фреймов в обществе приведет к дискомфорту его членов и конфликтам между ними. Такой плюрализм сознательно опирается на наличие людей, с которыми мы не согласны, и взаимодействие с ними. Это приводит к дискуссиям и дебатам, но в то же время может усиливать напряженность. В конце концов, нормально, когда люди с разными точками зрения конфликтуют друг с другом. Если в обществе нет ясной иерархии или приоритета фреймов (будь то император, папа или король), выбор того из них, который обществу следует принять, остается на волю народа. Если ценятся спокойствие, предсказуемость и эффективность, то перспектива значительного несогласия в обществе может выглядеть устрашающе.

Но в то же время она означает энергию и мотивацию определять траекторию общества. Возможность лежит в том, чтобы направить напряженность по необходимому нам пути: не пытаясь сдержать ее или замаскировать на бумаге, а соглашаясь на дебаты и принимая существование различных и конфликтующих точек зрения. Такое положение вещей было идеалом на протяжении столетий, оно было фундаментом либерализма (в классическом, а не американском значении этого слова), который представляет собой свободу создавать новые представления и открыто говорить о своем несогласии. Но после ужасов Второй мировой войны создание общества, не только разрешающего существование различий, но и защищающего их, стало приоритетом.

Трения, возникающие в результате соприкосновения фреймов, возникают в «публичной сфере», говоря словами немецкого философа Юргена Хабермаса. Так называется пространство, где люди встречаются и обсуждают общественные вопросы. При этом следует представлять себе не утонченные оксфордские дебаты, а те, что происходят в пабах и кофейнях, ассоциациях и клубах. Трения могут оказаться продуктивными, если случаются в подобных местах.

Проблема в том, что дебаты, касающиеся нужд общества, стали достоянием профессиональных политиков, медийных экспертов и других голосов, обладающих влиянием на общество, а не обычных граждан, – иными словами, прямую демократию заменила представительная. В результате люди лишились возможности активного личного участия в политике. Политические дебаты превратились в театрализованные битвы между посредниками, представляющими взгляды граждан, а не между самими гражданами. В этом смысле американцы делегировали свои важнейшие функции и политические голоса Такеру Карлсону с канала Fox, если говорить о правой части спектра, и Рейчел Медоу с MSNBC – левой. Но Америка не одинока. Напряженность существует в обществах повсюду, начиная с противостояния газет Yomiuri и Asahi в Японии до споров между французскими интеллектуалами Бернаром Анри-Леви и Мишелем Уэльбеком.

Мы должны возродить публичную сферу, где фреймы становятся явными и могут сталкиваться и комбинироваться. Для этого в первую очередь нужны, как утверждает Хабермас, активисты и группы, которые вовлекали бы граждан в публичные вопросы и подталкивали к участию в общественных дебатах. Эта деятельность дает обществу возможность воспользоваться силой, проистекающей из разнообразия, и решить, в каком направлении двигаться. Совещательная демократия, сочетающая элементы консенсусного принятия решений и власти большинства, превращает дискуссии в центральный элемент политического процесса. Ее сторонники выступают за введение так называемого «совещательного дня», в который люди из разных общин собирались бы вместе в государственный праздник (может быть, им следовало бы даже оплачивать их готовность обсуждать вопросы общественного устройства). Цель заключается в том, чтобы заинтересовать как можно большее количество граждан в участии в своего рода словесных столкновениях, которые являются основой демократического правления.

В более скромном варианте группа людей, обладающих достаточным разнообразием, собирается для обсуждения важного политического вопроса. До и после обсуждения проводится опрос участников. Группу обеспечивают вводной информацией и помощью экспертов, задача которых отвечать на вопросы и давать исходный материал. Столкновение взглядов разрешается. Консенсус не ожидается, но ожидается честное участие в обсуждении и принятие во внимание взглядов других. Совещательные группы такого типа практиковались в десятках стран, а в Великобритании в 1994 году даже превратились в телевизионную программу Power and the People.

Другой способ углубить участие народа в политике и извлечь из трений общественную выгоду – это концепция так называемой уполномоченной демократии. Ее пропагандирует Роберто Унгер, яркий и оригинальный мыслитель, занимающийся альтернативными вариантами устройства общества на юридическом факультете Гарвардского университета. Он призывает «поднять температуру политики» путем активного сталкивания различных ментальных моделей. Например, он отстаивает большую политическую децентрализацию, чтобы «создать “контрмодели” будущего нации».

«Решительно продвигаясь вперед согласно определенной линии, общество должно иметь возможность “застраховать риски” и дать возможность определенным местностям или секторам отойти в сторону от общих решений и экспериментировать с движением по альтернативным путям развития страны», – объясняет он.

Унгер превозносит повсеместные трения фреймов. Что касается образования, оно, по его мнению, должно быть «диалектическим: каждый предмет должен преподаваться минимум с двух противоположных точек зрения», – и эта ценность у него общая с Подольным из Университета Apple. Идея в том, чтобы общество «не застопорилось на какой-то определенной версии себя – мы должны иметь возможность экспериментировать с альтернативными вариантами самоорганизации».

Трения, возникающие в результате плюрализма, не следует воспринимать как угрозу, их вместо этого можно направить на пользу обществу при наличии чувства общего будущего. Во времена, когда легко впасть в отчаяние, основная мысль наших рассуждений оптимистична: мы не подвергаемся воздействию таких сил, которые не можем контролировать. Как раз наоборот, в нашем фрейминге мы вооружены стратегиями, позволяющими построить то общество, которое мы хотим.

Атакующий бык, бесстрашная девочка

Ханна Арендт умерла на Манхэттене в 1975 году вскоре после своего 69 дня рождения. До самого конца она беспокоилась, что «множественность точек зрения», защиту которой считала такой важной, исчезает. Ей не нравилось, что общественные механизмы, позволяющие обучаться на фрейминге других и получать от этого пользу, отсутствуют. Но основание было положено. На нем возводила свое здание Джудит Шкляр.

Как и Арендт, Шкляр – еврейка, ставшая беженкой в результате войны (хотя и была двадцатью годами моложе). Точно так же занималась политической философией, то есть работала в традиционно мужской среде. За четыре года до смерти Арендт Шкляр стала первой женщиной, получившей штатную профессорскую должность в Гарвардском институте государственного управления имени Дж. Кеннеди, пускай через 15 лет после зачисления в профессорско-преподавательский состав. Арендт и Шкляр объединяло отвращение, питаемое к правам личности, – не потому, что они плохи сами по себе, а потому что недостаточны. При помощи одних только прав личности нельзя гарантировать плюрализм взглядов.

Вместо этого, как указывает Шкляр (и как в этой главе объясняли мы), для плюрализма фреймов следует создавать и поддерживать особые социальные условия. Именно это она подразумевала, когда в 1989 году писала в своей главной статье, что «каждый взрослый должен иметь возможность принять столько же эффективных решений без страха или желания угодить, сколько существует аспектов его или ее жизни». Арендт подчеркивала слова «размышление» и «действия»; Шкляр делала упор на «решения без страха».

В некоторых своих взглядах Арендт и Шкляр не совпадали. Более молодой женщине-философу особенно не нравились теоретические идеи Арендт относительно свободы без указания практических путей, которыми эта свобода могла бы быть реализована. Но они были едины в предпочтении плюрализма правлению большинства, а условий – правам. Для Шкляр прогресс общества был непосредственно связан с отсутствием страха, с обладанием не просто абстрактным правом, а конкретной возможностью восстать, противостоять власти так, чтобы не испытывать при этом страха. Именно тогда реализуется плюрализм фреймов.

Материальным символом плюрализма фреймов Шкляр можно считать противостояние двух статуй в Нью-Йорке. С 1989 года «Атакующий бык», массивная 7100-фунтовая статуя из бронзы, насчитывающая 11 футов в высоту и 16 в длину, стоит вблизи маленького парка в Финансовом квартале Нью-Йорка. Бык с раздутыми ноздрями, бьющим хвостом и опущенной к земле головой, представляет собой мощный символ агрессивного капитализма. Однако 7 марта 2017 года перед ним была поставлена другая статуя. В ней всего четыре фута высоты и 250 фунтов веса.

Сверху вниз на быка смотрела фигура «Бесстрашной девочки» работы скульптора Кристен Визбол. С высоко поднятой головой, вздернутым подбородком, болтающимся хвостиком и руками, вызывающе упертыми в бока в «позе власти», маленькая фигурка стала символическим контрапунктом к яростному животному перед ней. Противопоставление статуй символизировало плюрализм фреймов. Оно призвано представлять собой не противопоставление силы и бессилия, а сосуществование. Очевидной иерархии у статуй нет, как и разницы в статусе. Обе установлены на законных основаниях. И тем не менее очевидно, кто сильнее.

Летом 2020 года, когда во всем мире уродуют и сбрасывают с постаментов статуи, от генерала Роберта Ли в Америке до короля Леопольда II в Бельгии, противостояние «Атакующего быка» и «Бесстрашной девочки» предлагает урок, который одобрили бы Арендт и Шкляр. Не нужно чувствовать себя немощным перед лицом могучей силы, можно встать рядом с ней, если условия обеспечивают отсутствие страха. Плюрализм, наша цель, может существовать, только если есть чувство уверенности, а не страха. Но кто обладает такой уверенностью?

9

бдительность

следует оставаться начеку,

чтобы не лишиться собственной силы

Весной 2020 года, когда вызванный Covid-19 локдаун начал разворачиваться в Америке всерьез, в социальных медиа вирусными стали несколько коротких видео TikTok. Хаотическая мешанина слов, как и скрипучий голос, звучали знакомо: «Мы облучаем тело мощным потоком – можно ультрафиолета, но можно и любым сильным источником света». Но исходили эти слова от юной и энергичной Сары Купер, которая имитировала движения губ Дональда Трампа в знаменитом выступлении, где он предлагал средство от новой болезни. «Предположим, нам удастся поместить свет внутрь тела, через кожу или каким-нибудь другим способом… Звучит интересно, правда? А затем я вижу дезинфицирующее средство, которое выключает его буквально в минуту».

Эффект был потрясающим. Другие сатирики пытались пародировать Трампа, имитируя его физически, вплоть до полноты, красной кепки и прически. Видео Купер было остроумнее: она воспроизводила голос Трампа и была собой во всех остальных смыслах. Купер отличается от Трампа во всем: стройная темнокожая женщина, имитирующая старого полного белого мужчину. Она заставила нас остановиться и задуматься над предубеждениями, с которыми мы подходим к миру.

Поменяв подобным образом ограничения, чтобы представить себе альтернативную реальность, мы получаем решающее отличие. Эффект подобен озарению: сказанное становится шокирующим. Подход, объясняет она, был преднамеренным. «Идея того, что я сделала, заключалась в основном в следующем: что, если бы эти слова сказала я, Сара Купер? Так, будто бы я в самом деле верила, что это здравая идея, – говорит она. – Я убрала костюм, трибуну, людей позади него, улыбающихся, кивающих и называющих его “сэр”, и все, что осталось – это пустые слова».

Купер произвела рефрейминг сатирической пародии, полностью отбросив ограничение сходства с пародируемым персонажем. Это сатира, которая более обнажает, чем подражает. Подобно бесстрашной девочке, смотрящей сверху вниз на атакующего быка, неизвестная женщина-сатирик бросила вызов американскому президенту. Она удостоилась высшего знака профессионального признания: Трамп заблокировал ее в Twitter.

А еще был Ни Юнчен.

В 2012 году, в 19 лет окончив школу в южнокитайском городе Цзянмэнь, Ни искал бизнес-идею, способную изменить мир. Он заметил, что чай, одна из основ китайской культуры на протяжении всей истории страны, был среди его друзей непопулярен. Он был либо слишком дорог, а маркетинг направлен на пожилых людей, либо дешевым и грубым пойлом из растворимого чая и сухого молока. Компании тратили приличные деньги на маркетинг продукта, который никому особенно не нравился.

Ни понял, что чайному бизнесу, как и любому другому, можно придать новую форму. Он стал играть с ограничениями и создал контрфактическую идею, как этот бизнес мог бы выглядеть. Имея несколько тысяч долларов, он открыл чайную Heytea в Цзянмэне, которая была нацелена на молодых и стильных китайцев. Цена напитков была доступной, но в то же время для заварки использовался листовой чай премиального качества, настоящее молоко, а кроме того, предлагались новые ароматы. Ни покрывал затраты на качественные ингредиенты за счет отказа от традиционных маркетинговых кампаний, распространяя информацию через социальные медиа.

Heytea оказался хитом. Стали открываться новые чайные. Они были светлыми и просторными, их дизайн говорил о качестве и свежести. Ради того, чтобы попробовать ароматизированные чаи, люди стояли в очередях часами. К 2020 году в Китае было уже больше ста чайных Heytea, компания вышла за рубеж, и бизнес принес Ни больше полумиллиарда долларов еще до того, как ему исполнилось 30.

Там, где основатель Starbucks Говард Шульц превратил кофе в напиток для гурманов, а свои кофейни в «третье место», Ни сделал нечто иное. Он воспользовался культурной гордостью и спросом на качество среди стильной молодежи, чтобы таким образом создать бренд, созвучный времени. Он остался внутри фрейма классического китайского чайного домика, но стилизовал его в соответствии с запросами нового поколения. Поступив таким образом, он повторно познакомил молодых китайцев со старым обычаем.

Третий успешный фреймер – это Нтабисенг Мосиа, предприниматель смешанного происхождения (Южная Африка и Гана), которая принесла электричество в Африку.

Выросшая в трущобах вблизи Йоханнесбурга Мосиа рано поняла важность надежной подачи электричества. «Национальная сеть в моем доме часто отключалась, и мы с семьей были вынуждены передвигаться впотьмах, – говорит она. – Внезапно тебя осеняет: “Я не могу делать все то, что мне нужно и хочется”. Это происходило незадолго до моих выпускных экзаменов в средней школе, поэтому иногда мне приходилось заниматься при свечах».

Закончив магистратуру в США, она отправилась в Сьерра-Леоне в Западной Африке, где электричества нет примерно у 85 % населения. Поскольку живут они в основном в сельской местности, подключать их к сети экономически невыгодно. Поэтому они вынуждены использовать опасные и токсичные керосиновые лампы для освещения, а чтобы зарядить мобильные телефоны, им приходится куда-нибудь ехать. Мосиа поняла, что вместо расширения национальной сети можно дать людям возможность получать энергию непосредственно при помощи недорогих солнечных батарей.

Таким образом Мосиа с двумя партнерами в 2016 году создали компанию Easy Solar. Она поставляет наборы из солнечных батарей и аккумуляторов, способные давать электричество для освещения и бытовых приборов. Несмотря на то что по цене система доступна, большинство людей не могут просто купить ее. Но они знакомы с принципом помесячной оплаты в соответствии с потреблением услуг, который принят у мобильных операторов. Поэтому Мосиа и ее коллеги спросили себя: что если дать клиентам возможность оплачивать набор не сразу, а в рассрочку? Easy Solar адаптировала свою бизнес-модель соответствующим образом, предложив остроумный финансовый план: клиенты платят за пользование набором, пока не выплатят всю его стоимость, а потом он переходит в их собственность.

К 2020 году Easy Solar поставляла электроэнергию более чем в 300 000 домохозяйств, а число ее клиентов перевалило за полмиллиона, – и теперь малые предприятия могли закрываться позже, дома и фермы стали безопаснее по ночам, а ученикам стало проще заниматься, как того хотела Мосиа. Новаторство в данном случае не носило технического характера. Оно заключалось в применении бизнес-модели, типичной для мобильной связи, чтобы сделать генерацию электроэнергии не только децентрализованной, но и доступной.

Американский сатирик Сара Купер, китайский бизнесмен Ни Юнчень и африканский предприниматель Нтабисенг Мосиа – все они фреймеры. Они работали с ментальными моделями, чтобы создать новые альтернативы, находя таким образом варианты выбора, что в свою очередь приводило к более качественным решениям, а затем – к успешному исходу дела. Все они не боялись представить себе, каким мог бы быть мир, а не довольствовались тем, что есть.

Пускай никто из них не изменил течения рек, не открыл новый закон физики и не оставил следа во вселенной, на который мы смотрели бы в изумлении, – все они принимали значимые решения. Главная мысль этой книги заключается в том, что фреймингу есть место на всех уровнях, от простолюдина до короля, и в любом случае он будет оставлять след на лице мира. Он имеет место чаще, чем мы думаем. Мы обкрадываем сами себя, если сосредотачиваемся только на исключительных актах рефрейминга, каждый из которых потрясает существующую парадигму. Вместо этого нам следует радоваться широко распространенной способности людей к фреймингу.

Фрейминг требует навыка. Он выигрывает от обучения и опыта. Но он также требует когнитивного разнообразия и ума, открытого к новому. Успешные фреймеры не обязательно стары и мудры или молоды и дерзки. Умение осуществлять фрейминг хорошо – это навык, существующий независимо от очевидных категорий, таких как возраст, пол, образование, доход и род занятий. Хорошие фреймеры редки, но найти их можно повсюду.

Мыслить по-новому, мыслить иначе

Прогресс человечества обычно измеряется через степень сотрудничества. Работая вместе, люди способствуют прогрессу своих обществ. Мы строим большие города, пересекаем океаны, поднимаемся в небо. Римские дороги и Великая китайская стена, суды и внесение изменений в блокчейн. Будь то в форме инфраструктуры, учреждений, изобретений, но своими достижениями общество всегда обязано организации и координации людей. И тому есть серьезная причина. Подавляющая часть того, что люди знают и делают, не по силам мозгу отдельного человека. Чтобы раскрыть потенциал человечества, нужна деревня, – а сегодня «глобальная деревня».

Можно поверить, что для решения наших проблем нужно усилить координацию людей в будущем. Все, что нужно – это больше и лучше думать вместе. Для историка Юваля Ноя Харари координация людей отмечает не только высшую точку нашего прошлого, но и эликсир будущего. В разговоре с Марком Цукербергом он утверждал: «Нам больше чем когда-либо нужно сотрудничество в глобальном масштабе, потому что мы сталкиваемся с беспрецедентными глобальными проблемами».

И тем не менее это только половина истории. Внутри каждого достижения лежит идея, в каждый памятник вкраплена ментальная модель. Наши экономические, научные и социальные успехи происходят из способности понимать и концептуализировать, видеть то, что есть и что может быть, и связывать наши идеи с действиями. Это и есть настоящая основа прогресса человечества, стоящая как за полетом братьев Райт, так и за «гигантским скачком» Нила Армстронга.

Почему же тогда мы уделяем так много внимания координации и так мало – когнитивному процессу, на который она опирается?

До определенной степени сосредоточенность на координации понятна. Мы можем с легкостью задавать ее контуры, влиять на нее. Наши когнитивные процессы, напротив, надежно упрятаны в головах. Человечество на протяжении большей части своей истории не могло заглянуть туда. Философ или шаман могли велеречиво рассуждать о результатах копания в собственном сознании и гадать относительно когнитивного процесса других. Но для прочих из нас, он был тайной за семью печатями. Человеческий фрейминг оставался «черным ящиком» – процессом, с результатами которого мы сталкивались на опыте, но о внутреннем устройстве которого не имели понятия. У нас не было ни методов, ни понятий, необходимых для погружения в его глубины. Даже язык для их описания практически отсутствовал.

Ситуация изменилась всего около ста лет назад. Когнитивистика, нейронаука, поддержка принятия решений – области знания, расцвет которых начался в первой половине 1990-х годов, обладают новыми действенными методами и понятиями для понимания работы ума. Значительная часть научных исследований, которые мы упоминаем, относится к последним трем десятилетиям, важные открытия совершаются и сегодня. Мы, люди, всегда были способны на фрейминг, но только сейчас можем в полной мере понять, что это значит.

Значение этой перемены огромно, поскольку в центре внимания человечества оказывается не взаимодействие друг с другом, лежащее в основе координации, а фрейминг, повышающий качество решений. Это перенос фокуса с межличностного на личностное, от организации к индивиду. Взаимодействие по-прежнему имеет значение, но фрейминг значит больше. Постепенно осознается его роль как главного инструмента, при помощи которого человечество может улучшить свою долю.

Это дает повод для радости. Осознав силу фрейминга и поняв, как тренировать его навыки, мы можем усовершенствовать процесс принятия решений и таким образом улучшить свою жизнь, жизнь нашего сообщества, общества в целом и цивилизации. Поняв, какие факторы лежат в основе успешного фрейминга, мы также определяем основные средства для развития этого навыка. А самое важное – фрейминг дает людям редчайшее из сокровищ: надежду.

И все же…

Модели, предполагающие разнообразие, принимаются не всегда. Да, люди никогда не имели доступа к такому количеству настолько непохожих фреймов. Да, поток информации, без которого невозможно взаимодействие, приносит огромные выгоды. Да, когнитивное разнообразие выгодно для нашего фрейминга. Столкнувшись с изобилием чуждых фреймов, мы возвращаемся к тем, которые нам знакомы.

Во всем мире, но особенно в Америке, стали заметны «идеологические очаги», причем это относится к любой идеологии. Люди с четко определенными взглядами все чаще говорят, что хотят жить там, где эти взгляды разделяют. Согласно данным Исследовательского центра Пью, в 1980 году местности с доминирующим идеологическим фреймом составляли 4 % территории страны. К 2016 году их доля выросла до 30 %, а к 2020 достигла 35 %.

С идеями, как с диетами – между тем чего нам хочется, и тем, что сохраняет нам жизнь и здоровье, лежит пропасть. Может, нашей душе в самом деле спокойней среди тех, кто с нами соглашается, но для хорошего фрейминга необходимы столкновения с чуждыми фреймами, бросающими вызов нашему. Когнитивная однородность – гибель для широты спектра контрфактических предположений.

Ставки никогда не были так высоки. Стоящие перед нами трудности очень серьезны: от изменения климата до конфликтов, от расового неравенства до экономического, от пандемии до популизма и алгоритмического авторитаризма. Для некоторых последние 50 лет были временем определенности, стабильности и относительного комфорта. Тем не менее с точки зрения истории человечества этот период окончен.

Проклятие, выпавшее на долю нашего поколения, заключается в необходимости быть свидетелями перехода к более тревожным временам. В ближайшей перспективе – темный период, когда придется бороться с бедами, созданными самим прогрессом, иначе они могут смести нас с лица земли. Перед сложностью проблем мы – и как общества, и как биологический вид – не можем просто руководствоваться прошлым, но вынуждены искать новые решения с учетом своего потенциала. Здесь бесполезны как эмоциональные импульсы, так и ответы, полученные с помощью искусственного интеллекта. Наша способность действовать совместно, такая важная в прошлом, сейчас стала только частью ответа.

Мы можем не знать решений проблем, стоящих перед нами, но знаем, как их искать. Реакция человечества не может заключаться в успокоении, надежде на дары богов, или отказе от действия из-за того, что не удается принять решение. Прежде чем наступит время совместных действий, нам понадобятся новые концепции. Решение заключается в том, чтобы ценить то, что люди умеют делать хорошо, ценить наши уникальные когнитивные способности и сместить фокус сознания на умение осуществлять фрейминг.

Фрейминг Вселенной – и нас

«Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие есть мы», – это изречение приписывается мудрецам Талмуда, еврейской религиозной книги. Мы показали, что наши фреймы – фундамент мысли, они определяют оценку реальности и выбор действий. Мы понимаем мир через призму ментальных моделей, с их помощью представляем себе альтернативные реальности. Тем самым получаем интеллектуальное богатство и разнообразие, которым не обладает никакой другой вид. Фрейминг делает нас уникальными.

Фрейминг объединяет два различных процесса. Первый: применение фрейма, означает обдумывание, включая причинно-следственные рассуждения, контрфактические представления и ограничения. Он идеально подходит для быстрого поиска ценных вариантов и подготовки к быстрому действию. За применением фреймов мы в основном проводим время, и тому есть здравая причина: это самый действенный способ принять решение в хоть до какой-то степени знакомых ситуациях. Мы хорошо умеем это делать; этот навык мы оттачиваем с раннего детства. Эффективное применение фреймов – секретный ингредиент непрерывных пошаговых улучшений, сопровождающих историю человечества.

Второй процесс представляет собой переключение на другой фрейм. Он куда более рискованный, но может оказаться выгоднее, поскольку дает возможность иначе взглянуть на реальность. Новый угол зрения создает альтернативные варианты решения и может показать неожиданные варианты реакции на проблему. Когда ситуация стабильна и обстоятельства неизменны, рефрейминг не нужен. Но когда контекст меняется, рефрейминг – зачастую хорошая тактика.

Всякий раз, когда мы выбираем другой фрейм из своего репертуара, приспосабливаем фрейм из другой предметной области или же изобретаем новый, мы отбрасываем ментальную модель, которая стала непригодной, чтобы лучше осмыслить проблему. Словно смотрим на мир чужими глазами: ум раскрывается, а привычные рамки мышления отбрасываются.

Те, кто совершают рефрейминг, особенно изобретающие новый фрейм, часто пользуются славой благодаря своим достижениям. В истории общество всегда превозносило таких людей, во-первых, потому что они меняли мир, а во-вторых, потому что они относительно редки. Очевидного прямого пути к развитию этого навыка не существует. Рефрейминг зависит от таинственного момента озарения. Практика тут не помогает. И тем не менее существуют методы, позволяющие улучшить навык рефрейминга.

Обладание языком, пригодным для размышления о фреймах, и методом работы с ними, может улучшить людям навыки фрейминга. За счет этого процесс работы сознания превращается в средство действия.

Тем не менее, несмотря на очевидные преимущества, сторонники чувств и гиперрационалисты отвергают силу фрейминга. Претензии сторонников эмоций заключаются в том, что мейнстрим вносит во все слишком много интеллекта. Они, напротив, считают, что чем проще, тем лучше: это естественней, быстрее, дает результаты. Те, кто руководствуются эмоциями, утверждают, что целесообразнее следовать импульсу и принимать решения, не тратя силы на взвешивание вопроса до мельчайшей запятой.

Это не вопрос борьбы левых и правых: привлекательность их воззрений выходит за границы идеологических категорий. Сторонников чувств можно найти как среди либералов, противостоящих вакцинам, так и среди консерваторов, отвергающих глобальное потепление. Обе стороны упиваются крайностями, но если взглянуть глубже, апеллируют к эмоциям. Если убрать из их послания содержание и оставить только форму, она по сути будет выражением одного и того же фрейма.

Эта картина глобальна. В 2020 году в Перу президент был отправлен в отставку после пяти дней правления, поскольку страна была охвачена народным восстанием, а бывший президент Боливии (обвиненный в манипуляциях с голосами избирателей) с триумфом вернулся из ссылки, защищая идею популистской революции против умеренных. На Филиппинах президент Родриго Дутерте призвал граждан просто убивать подозреваемых в торговле наркотиками, и его популярность взлетела. В Германии некоторые эмоционалисты назвали себя Querdenker, или «пограничными мыслителями», и протестовали против локдауна и обязательного ношения масок. Легкий привкус ностальгии (и антисемитизма заодно) их деятельности придает то, что они выступают под флагом Германской империи, существовавшей до Первой мировой войны. Похоже, эмоциональное переживает свой восход, а Просвещение – закат.

В то же время решения, которые предлагают сторонники эмоций, представляют собой странный когнитивный коктейль. Они подаются в качестве якобы альтернативы «опасному» преднамеренному фреймингу, но при этом эмоционалисты не могут избежать фрейминга самих себя. Их интерпретация мира – не более чем ментальная модель. Вопреки собственной риторике, сторонники чувств – не противники фрейминга, они просто плохо им владеют. Из этого не следует несостоятельность их доводов или отсутствие у них добросовестной веры в свои слова. Это просто означает, что они не полностью используют когнитивные возможности своего ума.

Ситуация иная для группы, скептически относящейся к практике фрейминга, то есть для гиперрационалистов. Они считают человечество безнадежно провалившейся попыткой, навсегда скованной недостатками своего мышления. Они полагают надежду не в эмоциях, а в кремнии, не в импульсе, а в доказательствах. Их надежда заключается в том, что общество доверится технологиям и препоручит им принятие решений по тем вопросам, которые обязано разрешить само. Они стремятся заменить ненадежный человеческий фрейминг рациональной силой данных и алгоритмов. Но это не просто непредусмотрительно, это непонимание роли людей и искусственного интеллекта.

Вспомните, как Регина Барзилай, искавшая формулы антибиотиков с помощью искусственного интеллекта, объясняла, что действительный прорыв заключался не в перемалывании чисел машиной, а в соответствующем изменении ментальной модели людьми. На самом деле человеческий фрейминг был главной отличительной чертой во всех случаях якобы имевшего места превосходства искусственного интеллекта над человеком: от игры в го, шахмат и Dota 2 до воображаемого робота Деннета, системы Waymo Carcraft или искусственного композитора Coconet разработки Чен-Чжи Анны Хуан. Главным качеством был фрейминг, необходимый элемент создания новаторских идей, поддающихся распространению на более общий случай.

В результате мы приходим к потрясающему выводу: вместо того, чтобы подрывать ментальные модели, искусственный интеллект укрепляет их значимость. Поскольку системы не могут сами осуществлять фрейминг или рефрейминг, они зависят от людей. Роботы, конечно, заменят людей на многих должностях, и алгоритмы будут принимать решения, касающиеся каждого из нас. Но искусственный интеллект не устраняет людей, а утверждает их центральное место – до тех пор, пока каждый человек по отдельности будет ценить и совершенствовать свой навык фрейминга. Мы понадобимся, чтобы управлять машинами.

Это хорошо выразил Франсуа Шолле, восходящая звезда искусственного интеллекта: «Такое умение работать с контрфактическими предположениями, расширять пространство ментальных моделей далеко за пределы того, что мы можем выразить непосредственно, – осуществлять абстракцию и рассуждение, – возможно, является определяющей характеристикой человеческого сознания». Шолле называет это «экстремальным обобщением», то есть «способностью приспосабливаться к новым, незнакомым ситуациям совсем без новых данных, или практически без них».

Это одновременно оправдание и предупреждение для человечества. В силу нашей способности к фреймингу мы значимы, но если мы перестанем стремиться делать его хорошо, то непременно утратим привилегированное положение.

По мере того как искусственный интеллект будет развиваться, все быстрее обнаруживать закономерности в данных, причем в масштабах и с точностью, недоступных людям, мы будем применять его ко все большему числу ситуаций. Трудно представить себе, как мы собираемся кормить планету, заботиться о больных и питать энергией наши сверкающие автомобили Tesla без встроенного во все наши занятия искусственного интеллекта. Так что фрейминг будет становиться более, а не менее важным.

Защищая фрейминг, противоядие как от сторонников эмоций, так и рационалистов, мы при этом должны отметить опасность использования плохо сформированных ментальных моделей или же неправильного их использования. Если мы будем невнимательны, это подтолкнет нас к плохим решениям и действиям, но в худшем случае оно рождает чудовищ.

Жесткость фреймов

Приблизительно в десять часов вечера 13 ноября 2015 года в парижском концертном зале Bataclan прогремели выстрелы. Некоторые из полутора тысяч молодых людей в зале сначала подумали, что огненные вспышки – спецэффекты проходившего тогда концерта в стиле хэви-метал. Но уже через несколько секунд стало ясно, что это не так. Три террориста прорвались в здание с автоматами M70 и открыли огонь. Пули вонзились в живые тела, и вскоре они уже лежали на полу грудами. Рвавшихся к выходам скашивали очередями. Крики наполняли темноту, пока нападающие перезаряжали оружие, чтобы возобновить стрельбу.

Эта ночь была в Париже ночью террора. Примерно в то же время три террориста подорвали пояса смертников снаружи большого стадиона, где национальная команда играла со сборной Германии. Другая группа проехала сквозь город, обстреливая рестораны. В Bataclan террористы взяли 20 заложников. Когда начался полицейский рейд, они взорвали себя. Одного удалось идентифицировать только по кончику пальца. Окончательное число жертв составило 130 убитыми и сотни ранеными.

Французы начали охоту на тех, кто это сделал. Многие террористы были известны полиции, а некоторые находились под наблюдением. Поэтому установить связи, подозреваемых и сообщников было не очень сложно. Полиция быстро решила, что лидером был 28-летний Абдельхамид Абаауд. Марокканец бельгийского происхождения, он воевал в Сирии и ранее уже обвинялся в террористических атаках в Европе. Пять суток спустя после той ужасной ночи около сотни полицейских окружили квартиру на северной окраине Парижа. После часовой перестрелки, сопровождавшейся взрывами, Абаауд оказался мертв.

Распространено мнение, что террористы действуют нерационально и нелогично. К такому выводу прийти легко, поскольку большинству людей трудно понять мотивацию убивать без разбора и бесстрастно, как это происходило вечером в Bataclan. Но последние исследования показывают, что многие террористы отнюдь не следуют своим инстинктам иррационально, а дело обстоит прямо противоположным образом: в своем чудовищном насилии они расчетливо рациональны.

Террористы – обычно фреймеры тщательные, даже педантичные. К миру они применяют хорошо разработанную ментальную модель. По словам Жерара Бронне, социолога из Парижского университета, который исследовал «экстремальное мышление», террористы обладают «почти нечеловеческой цельностью» и «механической рациональностью, не приемлющей компромиссов».

Абаауд попадает в эту категорию. Все случившееся с ним он объясняет даром Аллаха. Когда он пытался въехать в страну, будучи в то же время объявлен в розыск бельгийскими властями, иммиграционный чиновник остановил его, сравнил с фотографией, но пропустил. Чиновник был «ослеплен Аллахом», сказал он Dabiq, журналу исламских боевиков, перед парижской акцией. Когда бельгийский спецназ взял штурмом квартиру, где он жил, два его сообщника были убиты, а ему самому удалось ускользнуть.

«Все это было устроено Аллахом», – объяснил он. Ментальная модель применялась безукоризненно, от каузальности до контрфактических предположений и ограничений – при том, что вся ее содержательная часть была в корне неверной.

Когда террористы осуществляют фрейминг, они нарушают ключевой элемент – гибкость. Чтобы высвободить силу, заключенную в наших ментальных моделях, их нужно корректировать, совершенствовать, ставить под сомнение. Террористы же, наоборот, хотя и уверены в рациональности своих действий, но не считают возможным никакое отклонение от курса. Они неспособны корректировать фреймы и вместо этого воспринимают их как единственно возможный способ видеть мир.

На самом деле исследования показали, что террористы презирают обычных людей именно в силу их готовности к подобной корректировке. Они расценивают эту когнитивную гибкость как своего рода порок, в то время как жесткость своих фреймов считают формой чистоты и порядка. В то время как для большинства людей фрейминг служит источником чувства свободы собственной воли, для террористов он ее устраняет. Они с готовностью отказываются от нее ради достижения своих идеалов. Для них реальность становится «проще и яснее», объясняет Бронне.

Даже когда мы выводим действия из контрфактического мышления в условиях ограничений, даже когда нам кажется, что мы проводим фрейминг хорошо, мы можем быть абсолютно, ужасающе неправы. Может казаться, что мы мыслим совершенно рационально, но наши варианты могут быть всего лишь бледным отражением подлинной радуги альтернатив. Вместо того чтобы помочь обрести свободу действий в пластичном, гибком мире, чрезмерно жесткий фрейм превращает нас в слепых исполнителей исковерканных умозаключений.

Это всего лишь один из путей, которыми рациональный фрейминг может сдерживать нас. Однако, опасность резко усиливается оттого, что результатом такого фрейминга будет убежденность: мы действовали абсолютно логично и фрейминг проводили в точности так, как следует. Глубоко порочная природа наших решений скрыта за завесой кажущегося разума, и в результате нам оказывается сложнее выбраться, а окружающим – понять нас. Плохо произведенный фрейминг опаснее и чреват более серьезными последствиями, чем полный отказ от фрейминга, поскольку он подразумевает свою правоту, и тем самым дважды ошибочен.

Человеческий фрейминг требует бдительности. Только будучи произведенным правильно, он показывает свою полную силу. Но как нам этого добиться?

Живость ума

Свободное движение информации всегда было основой совместной деятельности и катализатором сотрудничества. Именно оно обеспечивает эффективную деятельность рынков и дает науке возможность постепенно, шаг за шагом уточнять свои выводы. Остановка потока идей всегда замораживала прогресс. Всякий раз, когда это случалось в прошлом, следовали колоссальные страдания – от сжигания книг до сжигания людей. Чтобы стимулировать, поддерживать и защищать свободный поток информации, общества ввели правила, создали учреждения, установили определенные процессы.

Мы видим его в требованиях раскрытия информации, предъявляемых к государственным компаниям и к загрязнителям окружающей среды. Мы отдаем ему должное в виде прозрачности работы парламентов и судов. Он пронизывает правила совершения сделок в бизнесе и принципы научной ответственности. Пожизненные контракты в университетах возникли именно для того, чтобы ученые могли работать и высказываться без неправомерных ограничений. В современных конституциях этот принцип гарантирован под названием свободы слова.

В то же время сегодня основным двигателем прогресса стала не столько совместная деятельность, сколько сознание, и фокус должен сместиться с внешних потоков информации на внутреннее принятие решений. Акцент делается на представление себе альтернативных реальностей, не просто на совместном труде ради общей цели. Это ставит перед нами вопрос: какой новый принцип нужно защищать в XXI веке? Что эквивалентно свободному движению информации для нашего поколения?

Воспитывать следует остроту интеллекта, позволяющую уловить не подчеркнутую идею, не названный вслух идеал, скрытое высказывание, новую реальность, спрятанную в возможном. Чтобы фрейминг был успешным, необходима живость ума.

Это значит не просто открытость новым идеям, или ментальную гибкость, или когнитивное разнообразие. Нет, мы говорим о вещах более глубоких. Это пластичность и эластичность процесса постижения мира и переделывания получившейся картины. Это идея, что путь нашей мысли в принципе поддается изменению, а не проложен раз и навсегда. Это убеждение, что наше мышление не ограничивается повторением когнитивных шагов, уже проделанных когда-то, что ум может дерзнуть отправиться в неизведанное, что даже следуя одним и тем же ментальным шагам тысячу раз, мы можем совершить новый ментальный рывок, если того пожелаем. Мы способны «держать в голове две противоположные мысли одновременно», повторяя знаменитую формулировку Френсиса Скотта Фитцджеральда.

Этот принцип держится на глубоко укорененной в нашем разуме способности мысленно выходить за пределы очевидного и знакомого. Мы можем мечтать с конкретной целью, подталкивать воображение по определенному пути, указывать направление без того, чтобы непочтительно привязывать его к известному и обычному. Вот умственная алхимия, преобразующая старое в новое, прошлое в будущее, повседневное в драгоценное.

Живость ума – не данность, ее нужно вырабатывать. Чтобы приобрести и сохранить ее, нужно ее тренировать. Делается это непрерывным воспитанием в себе любопытства к новым перспективам, включая мужество не соглашаться и выслушивать несогласие.

Считайте, что это как с гимнастом или танцором, который может закручиваться, изгибаться и раскачиваться, создавая таким образом новую форму. Или со спринтером, каждое движение которого делает его бег быстрее. Большинство людей обладает одними и теми же задатками: телом, руками, ногами и так далее, но не равными возможностями или физической формой. Мы все способны бежать, когда это необходимо, но чтобы показать на спринтерской дистанции такой же результат, как легкоатлет, нужны тренировки и дисциплина. Почти никто из нас не обладает гибкостью профессионального танцора, но можем приобрести ее, если будем целенаправленно практиковаться.

То же самое относится к живости ума: мы все обладаем задатками, но не возможностями, если только не готовились специально. Сил на это требуется много. Но это не утопические надежды, а состояние, которое можно приобрести. Мы располагаем правильной стратегией фрейминга, а именно ментальными моделями, прошедшими путь от обычного аспекта сознания до мощного инструмента, который можем задействовать для улучшения наших жизней. Но над развитием живости ума нужно работать: расширять понятия и представления, чтобы включить в них фреймы чужие или забытые, не упустить иные точки зрения и ценности, а столкнувшись с новыми проблемами, создать новые альтернативы.

Фреймеры видят мир не как он есть, а каким он мог бы быть. Они добиваются этого, понимая, рассматривая, отвергая или принимая фреймы и сообщая их другим. Принцип живости ума требует от нас непрестанного совершенствования навыков фрейминга: видеть каузальность, генерировать разнообразные контфактические предположения, корректировать их свойства – иными словами, мечтать в рамках ограничений. Подобно тому, как свободное движение информации служит основой межличностной координации, живость ума – основа человеческого фрейминга.

Движение информации обеспечивается процессами и учреждениями, и точно так же общества могут способствовать развитию живости ума, создавая подходящие условия для ее развития. Можно скорректировать образовательную систему таким образом, чтобы дети приобретали не только навыки фрейминга, но и вкус к нему. Можно подвергнуть пересмотру правила: от иммиграционной политики до законов о труде и планов экономического развития таким образом, чтобы увеличить степень соприкосновения с новыми идеями. Можно даже рассмотреть возможность создания новых процессов, которые стимулировали бы развитие умов, обладающих свойством живости, и тут могли бы сыграть роль программы «совещательной демократии». И многое еще можно сделать: от экономических стимулов для пожилых людей, призванных активизировать живость их ума, до инициатив, в рамках которых людям специально пришлось бы сталкиваться с самыми разными точками зрения. Может быть, нам следовало бы даже подумать о новом фонде или правительственной службе, занимающихся исключительно живостью ума… Но мы, разумеется, немного отвлеклись.

И хотя эти программы и службы могли бы оказаться полезными, мы не должны забывать, что, в отличие от взаимной координации, человеческий фрейминг происходит внутри. Общественные учреждения и процессы не могут выполнить тяжелую умственную работу за нас. Живость ума – это проект для всех нас и каждого в отдельности. Именно фреймеры осуществляют фрейминг над самими фреймами – организации сделать этого не могут.

Границы нашего воображения и есть границы нашего мира. Человечество не привязано к какой-то одной реальности, но может воспользоваться любой, какую только пожелает создать. Сила лежит внутри нас, в том, как мы воспринимаем и осмысляем наш мир и наши жизни – все, что мы есть, и все, чем надеемся стать. Процветаем мы благодаря сотрудничеству, а выжить можем только как фреймеры.

руководство по работе с фреймами

I. Воспользоваться ментальными моделями

Фрейминг происходит все время, но мы можем использовать его сознательно, чтобы повысить качество принятых решений.

• Определите и проверьте предположения, заложенные в ваши ментальные модели.

• Задайте вопросы «почему?» и «как?». Почему вы пришли к этому выводу? Как должен быть устроен мир, чтобы соответствовать предполагаемому вами развитию событий?

• Представьте, какой фрейм применил бы к стоящей перед вами проблеме мудрый друг, исторический деятель или ваш враг.

• Спросите себя, что должно измениться для вас, чтобы вам захотелось применить к ситуации другой фрейм.

• Когда ваши взгляды сталкиваются с чьими-то еще, попытайтесь охарактеризовать, как этот человек видит мир.

II. Мечтать в рамках ограничений

Цель фрейминга – быстро и эффективно определить подходящие варианты решения.

• Сосредоточьтесь на тех элементах, которые быстрее и проще всего изменить.

• Начните с минимального изменения своих ограничений и постепенно переходите к обдумыванию более радикальных.

• Внимательно следите, чтобы оставаться последовательными: противоречат ли изменения заложенным в модель предположениям или верованиям?

• Облеките ограничения в форму физической модели, если их все сложно удержать в голове одновременно.

III. Проводите рефрейминг с умом

Переключение на другой фрейм позволяет увидеть мир по-другому, но это сопряжено с риском.

• Проверьте, может быть, в вашем репертуаре уже есть подходящий фрейм.

• Попробуйте применить фрейм, который можете позаимствовать из другой предметной области.

• В качестве крайней меры изобретите новый фрейм, потому что это самый трудный вариант.

• Помните о компромиссе между жесткими фреймами (быстрые, но ограниченные) и широкими (исчерпывающие, но требующие много времени).

• Избегайте многократного рефрейминга, это дезориентирует.

IV. Условия имеют значения

Когнитивное разнообразие может повысить качество фрейминга.

• Выработайте любопытство к незнакомому, чтобы таким образом постоянно проверять свое мировоззрение на прочность.

• Спокойно принимайте напряженность между фреймами: она свидетельствует не столько об ошибке в рассуждениях, столько о сложности окружающей действительности.

• Говорите правду, даже если она не нравится людям или организациям. Те люди, от которых что-то зависит, уважают честность.

• Ищите несогласия, а не подтверждения.

• Принимая решение в группе, предложите каждому провести фрейминг проблемы по отдельности, прежде чем делиться мнениями и приходить к единому решению.

V. Думайте не только о себе

Роль общества – обеспечить плюрализм фреймов, благодаря которому мы получим более качественный отклик во время перемен.

• Стремитесь видеть мир в цвете. Говорите об отличиях открыто, но уважительно.

• Считайте социальные трения преимуществом, а не недостатком.

• Используйте образование, чтобы внушить уважение к фреймам других.

• Стремитесь к смешению культур как способу стимулировать воображение, изобретательность и динамизм в обществе.

• Отвергайте все, что объявляет себя единственным фреймом, объемлющим всю реальность.

примечания

Цитата из стихотворения Аманды Горман: оно звучало на инаугурации президента Джо Байдена. Amanda Gorman, “The Hill We Climb: The Amanda Gorman Poem That Stole the Inauguration Show,” Guardian, January 20, 2021, https://www.theguardian.com/us-news/2021/jan/20/amanda-gorman-poem-biden-inauguration-transcript.

1. Решения

История и открытие антибиотиков: Всемирная организация здравоохранения, “New Report Calls for Urgent Action to Avert Antimicrobial Resistance Crisis,” joint news release, April 29, 2019, https://www.who.int/news/item/29-04-2019-new-report-calls-for-urgent-action-to-avert-antimicrobial-resistance-crisis. Прогнозное значение смертности от резистентности к антибиотикам: согласно статистике ВОЗ, оно должно достигнуть 10 млн человек к 2050 году.

Смерть каждые три секунды: Joe Myers, “This Is How Many People Antibiotic Resistance Could Kill Every Year by 2050 If Nothing Is Done,” World Economic Forum, September 23, 2016, https://www.weforum.org/agenda/2016/09/this-is-how-many-people-will-die-from-antimicrobial-resistance-every-year-by-2050-if-nothing-is-done/.

Инфекция у сына президента Кулиджа: Chelsea Follett, “U. S. President’s Son Dies of an Infected Blister?” Human Progress, March 1, 2016, https://www.humanprogress.org/u-s-presidents-son-dies-of-an-infected-blister/.

Поиск антибиотиков при помощи искусственного интеллекта: Jonathan M. Stokes et al., “A Deep Learning Approach to Antibiotic Discovery,” Cell 180, no. 4 (February 20, 2020): 688–702.

Слова Регины Барзилай цитированы по: интервью с Кеннетом Кукьером, февраль и ноябрь 2020.

Колин Каперник: Eric Reid, “Why Colin Kaepernick and I Decided to Take a Knee,” New York Times, September 25, 2017, https://www.nytimes.com/2017/09/25/opinion/colin-kaepernick-football-protests.html.

Fasciculus Medicinae: Соответствие частей тела знакам зодиака, см.: “Historical Medical Library,” College of Physicians of Philadelphia, accessed November1, 2020, https://www.cppdigitallibrary.org.

Учение Лысенко: Sam Kean, “The Soviet Era’s Deadliest Scientist Is Regaining Popularity in Russia,” Atlantic, December 19, 2017, https://www.theatlantic.com/science/archive/2017/12/trofim-lysenko-soviet-union-russia/548786/; Edouard I. Kolchinsky et al., “Russia’s New Lysenkoism,” Current Biology 27, no. 19 (October 9, 2017): R1042–47.

Фрейминг фонографа и телефона: Rebecca J. Rosen, “The Magical, Revolutionary Telephone,” Atlantic, March 7, 2012, https://www.theatlantic.com/technology/archive/2012/03/the-magical-revolutionary-telephone/254149/; “History of the Cylinder Phonograph,” Library of Congress, accessed November 10, 2020, https://www.loc.gov/collections/edison-company-motion-pictures-and-sound-recordings/articles-and-essays/history-of-edison-sound-recordings/history-of-the-cylinder-phonograph/.

Эдисон и образование: Todd Oppenheimer, The Flickering Mind: Saving Education from the False Promise of Technology (New York: Random House, 2004).

«Эффект фрейминга» Канемана и Тверски: Amos Tversky and Daniel Kahneman, “The Framing of Decisions and the Psychology of Choice,” Science 211, no. 4481 (January 30, 1981): 453–58.

«Смена парадигмы» Куна: Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions (Chicago: University of Chicago Press, 1962).

Происхождение перспективы в изобразительном искусстве: Giorgio Vasari, “The Life of Filippo Brunelleschi, Sculptor and Architect,” in The Lives of the Artists, trans. Julia C. Bondanella and Peter Bondanella (Oxford: Oxford University Press, 2008), 110–46.

Гиперрационалисты: Мы говорим об общем настрое, а не о какой-либо конкретной социальной группе, – например, социально-технологических мыслителях, называющих себя Рационалистами. Klint Finley, “Geeks for Monarchy: The Rise of the Neoreactionaries,” TechCrunch, November 23, 2013, https://techcrunch.com/2013/11/22/geeks-for-monarchy/?guccounter=1. См. также: Cade Metz, “Silicon Valley’s Safe Space,” New York Times, February 13, 2021, https://www.nytimes.com/2021/02/13/technology/slate-star-codex-rationalists.html.

Сингулярность: Ray Kurzweil, The Singularity Is Near: When Humans Transcend Biology (New York: Viking, 2005).

Потенциал и ограничения ИИ: Великий разработчик ИИ, предприниматель и ученый-когнитивист Гэри Маркус одновременно является и значительным критиком ИИ, вскрывающим проблемы, которыми сегодня изобилует эта технология. См. Gary Marcus and Ernest Davis, Rebooting AI: Building Artificial Intelligence We Can Trust (New York: Pantheon, 2019).

Цитата из Руссо: Jean-Jacques Rousseau, “Correspondence Générale XVII, 2–3,” in The Question of Jean-Jacques Rousseau, Ernst Cassirer (Bloomington: Indiana University Press, 1963), quoted in Claes G. Ryn, Democracy and the Ethical Life: A Philosophy of Politics and Community, 2nd ed. (Washington, DC: Catholic University of America Press, 1990), 34.

Интуиция Джека Уэлча: Jack Welch, Jack: Straight from the Gut (New York: Grand Central, 2003)

Выигрыш от использования данных и статистики: Paul E. Meehl, Clinical Versus Statistical Prediction: A Theoretical Analysis and a Review of the Evidence (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1954).

AlphaZero: Этот раздел значительно обогатился за счет интервью Кеннета Кукьера с Демисом Хассабисом из DeepMind, а также с шахматными гроссмейстерами Мэттью Садлером и Наташей Реган, которым авторы выражают свою благодарность.

Конкретная информация об обучении модели AlphaZero: David Silver et al., “A General Reinforcement Learning Algorithm That Masters Chess, Shogi and Go,” DeepMind, December 6, 2018, https://deepmind.com/blog/article/alphazero-shedding-new-light-grand-games-chess-shogi-and-go; David Silver et al., “Mastering Chess and Shogi by Self-Play with a General Reinforcement Learning Algorithm,” DeepMind, December 5, 2017, https://arxiv.org/pdf/1712.01815.pdf. Примечание: проект-преемник AlphaZero, который называется MuZero, может научиться правилам настольной игры самостоятельно. См. Julian Schrittwieser et a l., “Mastering Atari, Go, Chess and Shogi by Planning with a Learned Model,” Nature 588, no. 7839 (December 23, 2020): 604–609, https://www.nature.com/articles/s41586-020-03051-4.

AlphaZero и шахматная стратегия: Matthew Sadler and Natasha Regan, Game Changer: AlphaZero’s Groundbreaking Chess Strategies and the Promise of AI (Alkmaar, the Netherlands: New in Chess, 2019).

Our World in Data: информация о проекте и его финансовых спонсорах содержится в разделе “Our Supporters,” Our World in Data, accessed November 2, 2020, https://ourworldindata.org/funding.

Харари: Homo Deus: A Brief History of Tomorrow (London: Harvill Secker, 2016).

Фукуяма: Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992).

2. Фрейминг

История Алиссы Милано и происхождение движения MeToo: Информация скомпонована из интервью Кеннета Кукьера с Алиссой Милано в августе 2020 года, а также из следующих статей: Jessica Bennett, “Alyssa Milano, Celebrity Activist for the Celebrity Presidential Age,” New York Times, October 25, 2019, https://www.nytimes.com/2019/10/25/us/politics/alyssa-milano-activism.html; Anna Codrea-Rado, “#MeToo Floods Social Media with Stories of Harassment and Assault,” New York Times, October 16, 2017, https://www.nytimes.com/2017/10/16/technology/metoo-twitter-facebook.html; Jim Rutenberg et al., “Harvey Weinstein’s Fall Opens the Floodgates in Hollywood,” New York Times, October 16, 2017, https://www.nytimes.com/2017/10/16/business/media/harvey-weinsteins-fall-opens-the-floodgates-in-hollywood.html.

О чем думала Алисса Милано: Слова, взятые в кавычки, цитируются по нашему интервью с Милано, а также по другому интервью, в котором ей был задан вопрос, о чем она думала в тот момент. См. Nadja Sayej, “Alyssa Milano on the #MeToo Movement: ‘We’re Not Going to Stand for It Any More,’ ” Guardian, December 1, 2017, https://www.theguardian.com/culture/2017/dec/01/alyssa-milano-mee-too-sexual-harassment-abuse.

Сексуальные домогательства к Алиссе Милано: Через два года после своего твита Алисса предала огласке собственный эпизод с домогательством. См. Joanne Rosa, “Alyssa Milano on Sharing Alleged Sexual Assault Story 25 Years Later,” ABC News, October 16, 2019, https://abcnews.go.com/Entertainment/alyssa-milano-sharing-alleged-sexual-assault-story-25/story?id=66317784.

Движение MeToo: Название MeToo было придумано в 2006 году активисткой Тараной Берк в старой социальной сети MySpace. До 2017 года попытки создать массовое движение, занимающееся выносом на свет фактов сексуального домогательства, были не слишком успешны.

Определение фрейма: Четкого определения не существует, поскольку эта идея охватывает несколько дисциплин сразу. Как сказал Хосе Луис Бермудес из Техасского университета A&M, «сама идея фрейма есть нечто такое, что может быть рассмотрено в контексте множества разных фреймов». См. José Luis Bermúdez, Frame It Again: New Tools for Rational Decision-Making (Cambridge: Cambridge University Press, 2020), 11. Основополагающий анализ темы содержится в более ранней работе: Erving Goffman, Frame Analysis: An Essay on the Organization of Experience (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1974).

Система OKR: Eric Schmidt and Jonathan Rosenberg, How Google Works (New York: Grand Central, 2014).

Кассирер и Витгенштейн: в качестве доступной работы можно предложить Wolfram Eilenberger, Time of the Magicians: Wittgenstein, Benjamin, Cassirer, Heidegger, and the Decade That Reinvented Philosophy (New York: Penguin, 2020).

О ментальных моделях: идею ментальной модели иногда приписывают кембриджскому философу Кеннету Крейку. В 1943 году он писал в своей небольшой книге: «Если у организма в уме есть “уменьшенная модель реальности” и варианты собственных действий внутри нее, он может перепробовать различные альтернативы, прийти к заключению, какая из них является наилучшей, реагировать на будущие ситуации, прежде чем они возникнут, и на экстремальные ситуации, с которыми ему предстоит столкнуться». См. Kenneth Craik, The Nature of Explanation (Cambridge: Cambridge University Press, 1952), 61. Ученый Филип Джонсон-Лэрд описывает ее как «умственное представление, служащее моделью в таком же смысле, в каком, скажем, ход часов служит моделью вращения Земли». См. Philip Johnson-Laird, Mental Models: Towards a Cognitive Science of Language, Inference, and Consciousness (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983), и также Philip Johnson-Laird, How We Reason (Oxford: Oxford University Press, 2006). Специалисты, занимающиеся нейронаукой, утверждают, что главная задача мозга заключается именно в построении модели окружающего мира. В качестве примера недавнего анализа см. David Eaglemen, Livewired: The Inside Story of the Ever-Changing Brain (London: Pantheon Books, 2020). Более подробным разбором вопроса является работа: Chris D. Frith, Making Up the Mind: How the Brain Creates Our Mental World (Oxford: Blackwell Publishing, 2007).

Мечта, предпринимаемая с конкретной целью: Katherine L. Alfred et al., “Mental Models Use Common Neural Spatial Structure for Spatial and Abstract Content,” Communications Biology 3, no. 17 (January 2020).

Карты и фреймы: философ науки Бас ван Фраасен утверждает, что карты и научные представления во многих аспектах являются одним и тем же. С его точки зрения, мы могли бы воспринимать научные представления как научные карты. См. Bas van Fraassen, The Scientific Representation (Oxford: Oxford University Press, 2008).

Картографическая проекция Меркатора: John Noble Wilford, “Arthur H. Robinson, 89, Geographer Who Reinterpreted World Map, Dies,” New York Times, November 15, 2004, https://www.nytimes.com/2004/11/15/obituaries/arthur-h-robinson-89-geographer-who-reinterpreted-world-map-dies.html; John Noble Wilford, “The Impossible Quest for the Perfect Map,” New York Times, October 25, 1988, https://www.nytimes.com/1988/10/25/science/the-impossible-quest-for-the-perfect– map.html.

Фрейминг и Конституция США: Michael J. Klarman, The Framers’ Coup: The Making of the United States Constitution (New York: Oxford University Press, 2016); противопоставление понятий «demos» и «demoi» в Европе, Kalypso Nicolaïdis, “We, the Peoples of Europe…”, Foreign Affairs, November/December 2004, https://www.foreignaffairs.com/articles/europe/2004-11-01/we-peoples-europe.

Реакция Всемирной организации здравоохранения и организации «Врачи без границ» на вспышку лихорадки Эбола: Francis de Véricourt, “Ebola: The Onset of a Deadly Outbreak,” ESMT-317-0177-1 (Berlin: European School of Management and Technology, 2017). MSF raised the alarm on March 31, 2014, see: “Mobilisation Against an Unprecedented Ebola Epidemic,” MSF, press release, March 31, 2014, https://www.msf.org/guinea-mobilisation-against-unprecedented-ebola-epidemic. ВОЗ ответила «Врачам без границ» на пресс-конференции, состоявшейся в Женеве на следующий день, см.: “Geneva/Guinea Ebola,” Unifeed, 2:39, опубликовано на CH UNTV, April 1, 2014, https://www.unmultimedia.org/tv/unifeed/asset/U140/U140401a/.

Твит Трампа о лихорадке Эбола: Ed Yong, “The Rank Hypocrisy of Trump’s Ebola Tweets,” Atlantic, August 3, 2019, https://www.theatlantic.com/health/archive/2019/08/the-rank-hypocrisy-of-trumps-ebola-tweets/595420/.

Коронавирусы: “Coronaviruses: SARS, MERS, and 2019-nCoV,” Johns Hopkins Center for Health Security, updated April 14, 2020, https://www.centerforhealthsecurity.org/resources/fact-sheets/pdfs/coronaviruses.pdf.

Распространение ковида в Италии: Новости сообщили средства массовой информации Соединенного Королевства, итальянское правительство их отрицало, а итальянские врачи подтверждали. См.: Lucia Craxì, et al., “Rationing in a Pandemic: Lessons from Italy,” Asian Bioeth Rev (June 16, 2020): 1–6, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC7298692.

Великолепная реакция Новой Зеландии на ковид: интервью Кеннета Кукьера с Майклом Бейкером, советником по вопросам здравоохранения при правительстве страны. Июнь 2020.

Провальная реакция Великобритании на ковид: “Britain Has the Wrong Government for the Covid Crisis,” Economist, June 18, 2020, https://www.economist.com/leaders/2020/06/18/britain-has-the-wrong-government-for-the-covid-crisis.

Британская статистика по ковиду за июнь: “Coronavirus: UK Daily Deaths Drop to Pre-lockdown Level,” BBC News, June 8, 2020, https://www.bbc.co.uk/news/uk-52968160.

Данные Соединенного Королевства по количеству новых случаев заболевания и смертей: “COVID-19 Pandemic Data in the United Kingdom,” Wikipedia, accessed October 30, 2020, https://en.wikipedia.org/wiki/Template: COVID-19_pandemic_data/United_Kingdom_medical_cases_chart.

«Маленький шаг» Нила Армстронга: Robbie Gonzalez, “Read the New York Times’ 1969 Account of the Apollo 11 Moon Landing,” Gizmodo, August 25, 2012, https://io9.gizmodo.com/277292567?jwsource=cl.

Поправка The New York Times к своей статье 1920 года: Bjorn Carey, “New York Times to NASA: You’re Right, Rockets DO Work in Space,” Popular Science, July 20, 2009, https://www.popsci.com/military-aviation-amp-space/article/2009-07/new-york-times-nasa-youre-right-rockets-do-work-space/.

Бозон Хиггса: Sabine Hossenfelder, “The Uncertain Future of Particle Physics,” New York Times, January 23, 2019, https://www.nytimes.com/2019/01/23/opinion/particle-physics-large-hadron-collider.html. Черные дыры, см.: Jonathan Amos, “Dancing Gargantuan Black Holes Perform on Cue,” BBC News, April 29, 2020, https://www.bbc.com/news/science-environment-52464250.

Стратегия голубого океана: W. Chan Kim and Renée Mauborgne, Blue Ocean Strategy: How to Create Uncontested Market Space and Make the Competition Irrelevant, expanded ed. (Boston: Harvard Business Review Press, 2015).

Братья Райт: см. Johnson-Laird, How We Reason; David Mc-Cullough, The Wright Brothers (New York: Simon & Schuster, 2015). Richard P. Hallion, Taking Flight: Inventing the Aerial Age, from Antiquity Through the First World War (Oxford: Oxford University Press, 2003).

Описание пропеллера со слов Орвилла: Orville Wright, “How We Made the First Flight,” Flying and the Aero Club of America Bulletin 2 (December 1913): 10, https://www.faa.gov/education/educators/curriculum/k12/media/k-12_how_we_made_the_first_flight_orville_wright.pdf.

Фрейминг и экономическое развитие: World Bank Group, World Development Report 2015: Mind, Society, and Behavior (Washington, DC: World Bank, 2015).

Теория Блэка – Шоулза: Donald MacKenzie, An Engine, Not a Camera: How Financial Models Shape Markets (Cambridge, MA: MIT Press, 2006).

Живучесть плохих фреймов: Karla Hoff and Joseph E. Stiglitz, “Equilibrium Fictions: A Cognitive Approach to Societal Rigidity,” American Economic Review 100, no. 2 (May 2010): 141–46, https://www.aeaweb.org/articles?id=10.1257/aer.100.2.141.

Чтение про себя: Paul Saenger, Space Between Words: The Origins of Silent Reading (Palo Alto: Stanford University Press, 1997).

Проблема фрейма: John McCarthy and Patrick Hayes, “Some Philosophical Problems from the Standpoint of Artificial Intelligence,” vol. 4 of Machine Intelligence, eds. Bernard Meltzer and Donald Michie (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1969), 463–502.

Робот Деннета: “Cognitive Wheels: The Frame Problem of AI,” in Minds, Machines and Evolution, ed. Christopher Hookway (Cambridge: Cambridge University Press, 1984), 129–51, dl.tufts.edu/concern/pdfs/7d279568g.

Задача о девяти точках: John Adair, Training for Decisions (London: Macdonald, 1971). Puzzle book: Sam Loyd, Sam Loyd’s Cyclopedia of 5000 Puzzles (New York: Lamb, 1914). In psychological experiments on creativity: Norman Maier, “Reasoning in Humans: I. On Direction,” Journal of Comparative Psychology 10, no. 2 (1930): 115–43; Norman Maier, “Reasoning in Humans: II. The Solution of a Problem and Its Appearance in Consciousness,” Journal of Comparative Psychology 12, no. 2 (1931): 181–94.

3. Каузальность

Размышления Бернанке у окна: Ben Bernanke, The Courage to Act: A Memoir of a Crisis and Its Aftermath (New York: Norton, 2015), 83.

История экономики: Joel Mokyr, “The Intellectual Origins of Modern Economic Growth,” Journal of Economic History 65, no. 2 (June 2005): 285–351, https://www.jstor.org/stable/3875064; Daniel R. Fusfeld, The Age of the Economist, 9th ed. (Boston: Addison– Wesley, 2002); Callum Williams, “Who Were the Physiocrats?” Economist, October 11, 2013, https://www.economist.com/free-exchange/2013/10/11/who-were-the-physiocrats; Kate Raworth, “Old Economics Is Based on False ‘Laws of Physics’ – New Economics Can Save Us,” Guardian, April 6, 2017, https://www.theguardian.com/global-development-professionals-network/2017/apr/06/kate-raworth-doughnut-economics-new-economics.

Взгляды Бернанке, согласно которым политика Федеральной резервной системы после биржевого краха 1929 года была ошибочной: Ben Bernanke, “Federal Reserve and the 2008 Financial Crisis,” speech given at George Washington University, March 27, 2012, C-SPAN video, 1:15:12, https://www.c-span.org/video/?305130-1/federal-reserve-2008-financial-crisis Ben Bernanke interviewed by Scott Pelley, 60 Minutes, “The Chairman,” March 15, 2009, YouTube video, 13:23, https://www.youtube.com/watch?v=odPf HY4ekHA.

Прозвище «Вертолетчик Бен»: Ben Bernanke, “Deflation: Making Sure ‘It’ Doesn’t Happen Here,” speech to the National Economists Club, Washington, DC, November 21, 2002, transcript, https://www.federalreserve.gov/BOARDDOCS/SPEECHES/2002/20021121/default.htm.

Последовательность краха финансовых учреждений: авторитетное свидетельство см.: Andrew Ross Sorkin, Too Big to Fail: The Inside Story of How Wall Street and Washington Fought to Save the Financial System– and Themselves (New York: Viking, 2009).

Сомнения франшизы McDonald’s в том, сможет ли она выплатить зарплату: интервью Роберта Смита с Эндрю Россом Соркиным, “Inside the Minds of Wall Street Execs,” NPR Weekend Edition, September 18, 2010, расшифровка и аудиозапись, https://www.npr.org/templates/story/story.php?storyId=129953853.

Опустошение банкоматов: The Untold Story of the 2008 Financial Crisis, directed by John Maggio, aired December 11, 2018, on HBO, https://www.hbo.com/vice/special-reports/panic-the-untold-story-of-the-2008-financial-crisis.

Баланс Федеральной резервной системы с 2008 по 2015: Elizabeth Schulze, “The Fed Launched QE Nine Years Ago – These Four Charts Show Its Impact,” CNBC, November 24, 2017, https://www.cnbc.com/2017/11/24/the-fed-launched-qe-nine-years-ago-these-four-charts-show-its-impact.html. См. также: Michael Ng and David Wessel, “The Fed’s Bigger Balance Sheet in an Era of ‘Ample Reserves,” Brookings, May 17, 2019, https://www.brookings.edu/blog/up-front/2019/05/17/the-feds-bigger-balance-sheet-in-an-era-of-ample-reserves/.

Люди мыслят каузально: Мы говорим здесь не о цепочке причин и следствий, а о каузальной связи в более широком смысле. Подробнее об этом см. Joseph Henrich, The Secret of Our Success: How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015).

Обезьяны боятся змей: Eric E. Nelson, Steven E. Shelton, and Ned H. Kalin, “Individual Differences in the Responses of Naïve Rhesus Monkeys to Snakes,” Emotion 3, no. 1 (March 2003): 3–11; Masahiro Shibasaki and Nobuyuki Kawai, “Rapid Detection of Snakes by Japanese Monkeys (Macaca fuscata): An Evolutionarily Predisposed Visual System,” Journal of Comparative Psychology 123, no. 2 (May 2009): 131–35.

Дошкольники определяют присутствие змей: Vanessa LoBue and Judy S. De-Loache, “Detecting the Snake in the Grass: Attention to Fear-Relevant Stimuli by Adults and Young Children,” Psychological Science 19, no. 3 (March 2008): 284–89.

Младенцы и падающие предметы: Renée Baillargeon, “Infants’ Physical Knowledge: Of Acquired Expectations and Core Principles,” in Language, Brain, and Cognitive Development: Essays in Honor of Jacques Mehler, ed. Emmanuel Dupoux (Cambridge, MA: MIT Press, 2001), 341–61.

Умные вороны: Leyre Castro and Ed Wasserman, “Crows Understand Analogies,” Scientific American, February 10, 2015, https://www.scientificamerican.com/article/crows-understand-analogies.

Пределы вороньей сообразительности: Alex H. Taylor et al., “Do New Caledonian Crows Solve Physical Problems Through Causal Reasoning?” Proceedings of the Royal Society B 276, no. 1655 (January 22, 2009): 247–54.

Соотношение ворон и других птиц на обеденном столе: источником вдохновения для шутки послужило превосходное выступление Элисон Гопник для TED, см. Alison Gopnik, “What Do Babies Think?” filmed July 2011, TED video, https://www.ted.com/talks/alison_gopnik_what_do_babies_think.

«Когнитивная ниша» Пинкера: термин как таковой не принадлежит Пинкеру, хотя ассоциируется с ним более, чем с кем-либо другим. Как указывал сам Пинкер, идея и фраза были позаимствованы у антропологов Джона Туби и Ирвин Девоур. См. “Listen to Psycholinguist Steven Pinker Speak About ‘Cognitive Niche’ in Early Modern Human Evolution,” transcript, Britannica, May 29, 2015, https://www.britannica.com/video/193409/Psycholinguist-Steven-Pinker-humans-evolution-niche.

Метафорическая абстракция: Конкретный пример и цитата взяты из: Steven Pinker, “The Cognitive Niche: Coevolution of Intelligence, Sociality, and Language,” Proceedings of the National Academy of Sciences 107, supplement 2 (May 2010): 8993–99, https://www.pnas.org/content/pnas/early/2010/05/04/0914630107.full.pdf. Следует заметить, что пионер искусственного интеллекта Дуглас Хофштадтер впоследствии изучал сходное явление, аналогии, которые считает основой того, как люди воспринимают реальность. См.: Douglas Hofstadter and Emmanuel Sander, Surfaces and Essences: Analogy as the Fuel and Fire of Thinking (New York: Basic Books, 2014).

Совместная деятельность людей и человеческое сознание: Michael Tomasello, A Natural History of Human Thinking (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014); Michael Tomasello, Becoming Human: A Theory of Ontogeny (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2019).

Эксперимент Томаселло с трубками: Felix Warneken, Frances Chen, and Michael Tomasello, “Cooperative Activities in Young Children and Chimpanzees,” Child Development 77, no. 3 (May/June 2006): 640–63.

Смешение когнитивной и культурной ниши: Rachel L. Kendal, “Explaining Human Technology,” Nature Human Behaviour 3, no. 5 (April 2019): 422–23, https://www.nature.com/articles/s41562-019-0578-6.

Опыт с колесом: Maxime Derex et al., “Causal Understanding Is Not Necessary for the Improvement of Culturally Evolving Technology,” Nature Human Behaviour 3, no. 5 (April 2019): 446–52, https://www.nature.com/articles/s41562-019-05679. См. также “Can Technology Improve Even Though People Don’t Understand What They Are Doing?” press release, Arizona State University, April 1, 2019, https://www.eurekalert.org/pub_releases/2019-04/asu-cti032819.php.

Скорость изменений в технике и когнитивная ниша: Kendal, “Explaining Human Technology”.

Внесение искажений в процесс исследования альтернатив: Maxime Derex and Robert Boyd, “The Foundations of the Human Cultural Niche,” Nature Communications 6, no. 1 (September 24, 2015): 8398.

Переход наших предков к оседлому образу жизни: John R. McNeill and William H. McNeill, The Human Web: A Bird’s-Eye View of World History (New York: Norton, 2003).

История Земмельвейса: Sherwin Nuland, The Doctors’ Plague: Germs, Childbed Fever, and the Strange Story of Ignác Semmelweis (New York: Norton, 2004). См. также Rebecca Davis, “The Doctor Who Championed Hand-Washing and Briefly Saved Lives,” NPR Morning Edition, January 12, 2015, расшифровка и аудиозапись: https://www.npr.org/sections/health-shots/2015/01/12/375663920/the-doctor-who-championed-hand-washing-and-saved-women-s-lives?t=1577014322310.

Луи Пастер: Louise E. Robbins, Louis Pasteur and the Hidden World of Microbes (New York: Oxford University Press, 2001)

Джозеф Листер: Lindsey Fitzharris, The Butchering Art: Joseph Lister’s Quest to Transform the Grisly World of Victorian Medicine (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2017).

Полушария мозга и эксперимент c колой: Michael S. Gazzaniga, The Ethical Brain (New York: Dana Press, 2005).

Объяснения и каузальность: Joseph J. Williams and Tania Lombrozo, “The Role of Explanation in Discovery and Generalization: Evidence from Category Learning,” Cognitive Science 34, no. 5 (July 2010): 776–806.

Работа Ломброзо: Мы выражаем Ломброзо нашу благодарность за помощь в описании ее работы. См. также Reginald Lahens, “Tania Lombrozo Shares the Benefits of Brief Explanations,” Brown and White, September 30, 2018, https://thebrownandwhite.com/2018/09/30/tania-lombrozo-breaks-down-the-benefits-of-brief-explanations-the-brown-and-white. Ломброзо не первая и не единственная ученая, занимающаяся ролью объяснения в процессе обучения. См. Michelene T. H. Chi et al., “Eliciting Self-Explanations Improves Understanding,” Cognitive Science 18, no. 3 (1994): 439–477.

Эксперимент с вознаграждением: Koichi Ono, “Superstitious Behavior in Humans,” Journal of the Experimental Analysis of Behavior 47, no. 3 (May 1987): 261–71.

История поездов и страхи: Christian Wolmar, “How Railways Changed Britain,” Christian Wolmar, October 29, 2007, https://www.christianwolmar.co.uk/2007/10/how-railways-changed-britain.

Постоянный пересмотр известного: Samuel Arbesman, The Half-Life of Facts: Why Everything We Know Has an Expiration Date (New York: Current, 2012).

Перл о каузальности: Judea Pearl and Dana Mackenzie, The Book of Why: The New Science of Cause and Effect (New York: Basic Books, 2018), 5. Мы выражаем благодарность Перлу за то, что в течение нескольких лет он делился своими мыслями с Кеннетом Кукьером.

Сумма приза в Dota 2: Arda Ocal, “Dota 2’s the International Surpasses $40 Million in Prize Money,” ESPN, October 9, 2020, https://www.espn.com/esports/story/_/id/30079945/dota-2-international-surpasses-40-million-prize-money.

ИИ одерживает победу в Dota 2: Nick Statt, “OpenAI’s Dota 2 AI Steamrolls World Champion e-Sports Team with Back-to-Back Victories,” The Verge, April 13, 2019, https://www.theverge.com/2019/4/13/18309459/openai-five-dota-2-finals-ai-bot-competition-og-e-sports-the-international-champion.

Научная статья OpenAI о Dota 2: Christopher Berner et al., “Dota 2 with Large Scale Deep Reinforcement Learning,” OpenAI, 2019, https://arxiv.org/abs/1912.06680. Подробнее на эту тему см. Ng Wai Foong, “Beginner’s Guide to OpenAI Five at Dota2,” Medium, May 7, 2019, https://medium.com/@ngwaifoong92/beginners-guide-to-openai-five-at-dota2-3b49ee5169b8; Evan Pu, “Understanding OpenAI Five,” Medium, August 12, 2018, https://medium.com/@evanthebouncy/understanding-openai-five-16f8d177a957.

Гиперпараметр «командный дух» OpenAI: Christy Dennison et al., “OpenAI Five,” OpenAI, June 25, 2018, https://openai.com/blog/openai-five.

«Нельзя ничто ни с чем связать»: T. S. Eliot, The Waste Land (New York: Boni and Liveright, 1922).

4. Контрфактические предположения

Статья Юнис Фут: Eunice Foote, “Circumstances Affecting the Heat of the Sun’s Rays,” American Journal of Science and Arts 2 2, no. 66 (November 1856): 382–83, https://archive.org/stream/mobot31753002152491#page/382/mode/2up.

Подробности написания статьи Юнис Фут: замечания Генри заимствованы нами из Raymond P. Sorenson, “Eunice Foote’s Pioneering Research On CO2 And Climate Warming,” Search and Discovery article #70092, January 31, 2011, http://www.searchanddiscovery.com/pdfz/documents/2011/70092sorenson/ndx_sorenson.pdf.html. См. также: Tara Santora, “The Female Scientist Who Discovered the Basics of Climate Science – and Was Forgotten,” Audubon, July 17, 2019, https://www.audubon.org/news/the-female-scientist-who-discovered-basics-climate-science-and-was-forgotten; Leila McNeill, “This Suffrage-Supporting Scientist Defined the Greenhouse Effect but Didn’t Get the Credit, Because Sexism,” Smithsonian Magazine, December 5, 2016, https://www.smithsonianmag.com/science-nature/lady-scientist-helped-revolutionize-climate-science-I-get-credit-180961291. Also: John Schwartz, “Overlooked No More: Eunice Foote, Climate Scientist Lost to History,” New York Times, April 21, 2020, https://www.nytimes.com/2020/04/21/obituaries/eunice-foote-overlooked.html.

Климатические модели: Интервью Кеннета Кукьера с Инес Фун, апрель 2020.

Заявление Джеймса Хансена: James Hansen, “Hearing Before the Committee on Energy and Natural Resources,” US Senate, June 23, 1988, https://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id=uc1.b5127807&view=1up&seq=48; Philipp Shabecoff, “Global Warming Has Begun, Expert Tells Senate,” New York Times, June 24, 1988, https://www.nytimes.com/1988/06/24/us/global-warming-has-begun-expert-tells-senate.html. Hansen, ever diplomatic, does not use the term “human activity” in his testimony but a euphemism: “larger than natural climate variability.”

Инес Фун: Renee Skelton, Forecast Earth: The Story of Climate Scientist Inez Fung (Washington, DC: Joseph Henry Press, 2006). Also: National Academies of Science, “InterViews: Inez Fung,” 2011, http://nasonline.org/news-and-multimedia/podcasts/interviews/inez-fung.html.

Джон, король, мышьяк: Roger Carl Schank and Robert P. Abelson, Scripts, Plans, Goals, and Understanding: An Inquiry into Human Knowledge Structures (Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1977).

Злосчастный гол Манджукича: “Mandzukic Makes World Cup History with Early Own Goal,” FourFourTwo, July 15, 2018, https://www.fourfourtwo.com/news/mandzukic-makes-world-cup-history-early-own-goal.

Эксперимент с регистрацией движения глаз, посвященный изучению гипотетического мышления: Tobias Gerstenberg et al., “Eye-Tracking Causality,” Psychological Science 28, no. 12 (December 2017): 1731–44.

Галилей: Manuel Montejo Bernardo, “Galileo’s Most Famous Experiment Probably Never Took Place” (original: “El Experimento Más Famoso de Galileo Probablemente Nunca Tuvo Lugar”), Conversation, May 16, 2019, https://theconversation.com/el-experimento-mas-famoso-de-galileo-probablemente-nunca-tuvo-lugar-111650. См. также: Paolo Palmieri, “ ‘Spuntar lo Scoglio Più Duro’: Did Galileo Ever Think the Most Beautiful Thought Experiment in the History of Science?” Studies in History and Philosophy of Science Part A 36, no. 2 (June 2005): 223–40.

Болезнь Паркинсона и гипотетическое мышление: Patrick McNamara et al., “Counterfactual Cognitive Deficit in Persons with Parkinson’s Disease,” Journal of Neurology and Psychiatry 74, no. 8 (August 2003): 1065–70.

Обезьяны и бананы: Yuval N. Harari, Sapiens: A Brief History of Humankind (New York: HarperCollins, 2015).

Руссо, Джеймс, Фрейд и “The Onion” о детях: Paul Bloom, “The Moral Life of Babies,” New York Times Magazine, May 5, 2010, https://www.nytimes.com/2010/05/09/magazine/09babies-t.html; “New Study Reveals Most Children Unrepentant Sociopaths,” The Onion, December 7, 2009, https://www.theonion.com/new-study-reveals-most-children-unrepentant-sociopaths-1819571187. On Freud: Alison Gopnik and Caren M. Walker, “Considering Counterfactuals: The Relationship Between Causal Learning and Pretend Play,” American Journal of Play 6, no. 1 (Fall 2013): 15–28.

Дополнительная информация о Гопник: Alison Gopnik, “A Midcentury Modern Education,” in Curious Minds: How a Child Becomes a Scientist, ed. John Brockman (New York: Vintage, 2005), 43–51. См. также аудиоинтервью и статью Michael Gordon, “The Intellectual Wonderland of Dr. Alison Gopnik,” Journey2Psychology, March 25, 2019, https://journey2psychology.com/2019/03/25/the-intellectual-wonderland-of-dr-alison-gopnik; Alison Gopnik, “How an 18th– Century Philosopher Helped Solve My Midlife Crisis,” Atlantic, October 2015, https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2015/10/how-david-hume-helped-me-solve-my-midlife-crisis/403195/.

Элисон Гопник называет младенцев «философствующими» и «учеными»: Alison Gopnik, The Philosophical Baby: What Children’s Minds Tell Us About Truth, Love and the Meaning of Life (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2009); Alison Gopnik, Andrew N. Meltzoff, Patricia K. Kuhl, The Scientist in the Crib: Minds, Brains, and How Children Learn (New York: William Morrow, 1999).

«Зандо-тест»: Daphna Buchsbaum et al., “The Power of Possibility: Causal Learning, Counterfactual Reasoning, and Pretend Play,” research paper, Philosophical Transactions of the Royal Society B 3 65, no. 1599 (August 5, 2012): 2202–12. Also, Alison Gopnik, “Let the Children Play, It’s Good for Them!” Smithsonian Magazine, July 2012, https://www.smithsonianmag.com/science-nature/let-the-children-play-its-good-for-them-130697324. Тот же рассказ содержится в Alison Gopnik, The Gardener and the Carpenter: What the New Science of Child Development Tells Us About the Relationship Between Parents and Children (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2016).

Сценарий работы с подопытными детьми: предложения, произносимые экспериментатором, слегка отредактированы ради лучшей читаемости. См. Buchsbaum et al., “The Power of Possibility.”

Элисон Гопник о том, как дети притворяются и рассуждают гипотетически: Gopnik, “Let the Children Play.”

Младенцы как «научно-исследовательский отдел» человечества: Gopnik, “What Do Babies Think?” Видео для TED.

Три отрывка из художественной литературы: Патрик Зюскинд «Парфюмер», Эрих Мария Ремарк «На Западном фронте без перемен», Chimamanda Ngozi Adichie “Americanah”.

Компьютеры как театр: Brenda Laurel, Computers as Theatre (Reading, M A: Addison-Wesley, 1993).

Гарвардский метод анализа кейсов: Todd Bridgman, Stephen Cummings, and Colm McLaughlin, “Restating the Case: How Revisiting the Development of the Case Method Can Help Us Think Differently About the Future of the Business School,” Academy of Management Learning & Education 15, no. 4 (December 2016): 724–741. См. также: Bruce A. Kimball, The Inception of Modern Professional Education: C. C. Langdell, 1826–1906 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009). Мы выражаем искреннюю благодарность Альберто Моэлю, бывшему преподавателю Гарвардской школы бизнеса, и Роберту Мертону из МТИ за бесценные доводы за и против метода кейсов, высказанные в интервью Кеннету Кукьеру в 2019 году.

Первый кейс Гарвардской бизнес-школы: Clinton Bittle, “The General Shoe Company,” Harvard Business School, 1921. Harvard Business School archives.

«Изучение видеозаписей» у спортсменов: Marc Lillibridge, “A Former Player’s Perspective on Film Study and Preparing for an NFL Game,” Bleacher Report, November 29, 2012, https://bleacherreport.com/articles/1427449-a-former-players-perspective-on-film-study-and-preparing-for-a-nfl-game.

Противовес «каузальному детерминизму»: Philip E. Tetlock and Erika Henik, “Theory-Versus Imagination– Driven Thinking about Historical Counterfactuals: Are We Prisoners of Our Preconceptions?” in Psychology of Counterfactual Thinking, eds. David Mandel, Denis J. Hilton, and Patrizia Catellani (London: Routledge, 2005); Ruth Byrne, The Rational Imagination: How People Create Alternatives to Reality (Cambridge, MA: MIT Press, 2005).

Кеннеди и Кубинский кризис: Graham T. Allison, Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis (Boston: Little, Brown, 1971). Also: Ernest May, “John F. Kennedy and the Cuban Missile Crisis,” BBC, November 18, 2013, http://www.bbc.co.uk/history/worldwars/coldwar/kennedy_cuban_missile_01.shtml. Термин «групповое мышление» позаимствован из романа «1984» Джорджа Оруэлла. Некоторые социологи оспаривают тезис, что «групповое мышление» было главной причиной катастрофы на Плайя-Хирон.

Контрфактическое мышление, варианты, выбор: Byrne, Rational Imagination.

Канеман о ментальном стимулировании: Daniel Kahneman, “Varieties of Counterfactual Thinking,” in What Might Have Been: The Social Psychology of Counterfactual Thinking, eds. Neal J. Roese and James M. Olson (Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum, 1995).

Трюки Макгуайра: “15 Insane MacGyver Hacks That Would Totally Work in Real Life,” CBS, accessed November 2, 2020, https://www.cbs.com/shows/recommended/photos/1003085/15-insane-macgyver-hacks-that-would-totally-work-in-real-life/. See also: Sam Greenspan, “11 Most Absurd Inventions Created by MacGyver,” 11 Points, March 18, 2018, https://11points.com/11-absurd-inventions-created-macgyver/.

Чувство предсказуемости и контроля: Keith D. Markman et al., “The Impact of Perceived Control on the Imagination of Better and Worse Possible Worlds,” Personality and Social Psychology Bulletin 2 1, no. 6 (June 1 995): 588–95.

Вводный материал по беспилотным автомобилям: Видео из научной статьи на Arxiv: Mayank Bansal, Alex Krizhevsky, and Abhijit Ogale, “ChauffeurNet: Learning to Drive by Imitating the Best and Synthesizing the Worst,” Waymo, проверено 2 ноября 2020, https://sites.google.com/view/waymo-learn-to-drive. Сценарий заключался в «необходимости выполнить коррекцию после возмущающего воздействия на траекторию (M2 = M1 + потери под воздействием окружающей среды)». Полностью статья размещена на “ChauffeurNet,” Waymo, Arxiv, December 7, 2018, https://arxiv.org/abs/1812.03079.

Carcraft: Превосходное освещение темы дано в статье Alexis C. Madrigal, “Inside Waymo’s Secret World for Training Self-Driving Cars,” Atlantic, August 23, 2017, https://www.theatlantic.com/technology/archive/2017/08/inside-waymos-secret-testing-and-simulation-facilities/537648.

Данные по количеству виртуальных поездок: “The Virtual World Helps Waymo Learn Advanced Real-World Driving Skills,” Let’s Talk Self-Driving, проверено 2 ноября 2020, https://letstalkselfdriving.com/safety/simulation.html.

Технология беспилотных автомобилей: Bansal, Krizhevsky, and Ogale, “ChauffeurNet.”

Показатели автомобилей Waymo в сравнении с конкурентами: California Department of MotorVehicles, “2020 Disengagement Reports,” https://www.dmv.ca.gov/portal/vehicle-industry-services/autonomous-vehicles/disengagement-reports.

Контрфактическое мышление и искусственный интеллект: В сообществе ИИ отмечается рост интереса к контрфактическому мышлению, при помощи которого рассчитывают добиться большей прозрачности в логике действия систем ИИ; см., напр., Sandra Wachter et al., “Counterfactual Explanations Without Opening the Black Box: Automated Decisions and the GDPR,” Harvard Journal of Law & Technology 31, no. 2 (2018), https://jolt.law.harvard.edu/assets/articlePDFs/v31/Counterfactual-Explanations-without-Opening-the-Black-Box-Sandra-Wachter-et-al.pdf.

5. Ограничения

Рейд на Энтеббе: Интервью Кеннета Кукьера с Ноамом Тамиром в марте 2020 года. Авторитетный труд по данному вопросу: Saul David, Operation Thunderbolt: Flight 139 and the Raid on Entebbe Airport, the Most Audacious Hostage Rescue Mission in History (New York: Little, Brown, 2015). Превосходный источник: Ronen Bergman and Lior Ben-Ami, “Operation Entebbe as Told by the Commandos: Planning the Mission,” Ynet, June 27, 2016, https://www.ynetnews.com/articles/0,7340, L-4815198,00.html.

Разделение пассажиров: пилоты и кабинный экипаж Air France отказались от освобождения, предпочтя остаться в качестве заложников с пассажирами-евреями, и это благородный поступок, достойный подражания. Существует много превосходных свидетельств, см. например: “Michel Bacos, Hero Pilot of Jet Hijacked to Entebbe, Dies at 94,” New York Times, March 28, 2019, https://www.nytimes.com/2019/03/28/obituaries/michel-bacos-dead.html.

Мысль Шомрона «Так не пойдет»: цитируется по David, Operation Thunderbolt.

Подробности этого рассказа: существует много хороших статей, включая Jenni Frazer, “40 Years after Israel’s Most Daring Mission,” Jewish News, June 28, 2016, https://jewishnews.timesofisrael.com/40-years-after-israels-most-daring-mission/; David E. Kaplan, “A Historic Hostage-Taking Revisited,” Jerusalem Post, August 3, 2006, https://www.jpost.com/Features/A-historic-hostage-taking-revisited; Lauren Gelfond Feldinger, “Back to Entebbe,” Jerusalem Post, June 29, 2006, https://www.jpost.com/Magazine/Features/Back-to-Entebbe; Saul David, “Israel’s Raid on Entebbe Was Almost a Disaster,” Telegraph, June 27, 2015, https://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/middleeast/israel/11701064/Israels-raid-on-Entebbe-was-almost-a-disaster.html

Доктор Сьюз и «Зеленые яйца и ветчина»: Louis Menand, “Cat People: What Dr. Seuss Really Taught Us,” New Yorker, December 16, 2002, https://www.newyorker.com/magazine/2002/12/23/cat-people.

Марта Грэм: Jenny Dalzell, “Martha Graham: American Modern Dance Pioneer,” Dance Teacher, January 2, 2013, https://www.dance-teacher.com/history-lesson-plan-martha-graham-2392370093.html; “Martha Graham: The Graham Technique,” Human Kinetics (Canada), accessed November 10, 2020, https://canada.humankinetics.com/blogs/excerpt/martha-graham-the-graham-technique; “About,” MarthaGraham.org, accessed November 10, 2020, https://marthagraham.org/history.

Фрэнк Гэри о законе всемирного тяготения: “Frank Gehry Teaches Design and Architecture,” MasterClass, video course, accessed November 4, 2020, https://www.masterclass.com/classes/frank-gehry-teaches-design-and-architecture.

Гэри о работе без ограничений: “What It Takes – Frank Gehry,” American Academy of Achievement, April 6, 2018, https://learningenglish.voanews.com/a/what-it-takes-frank-gehry/4302218.html.

Французский роман без буквы «e»: В 1968 году французский писатель Жорж Перек создал 300-страничный роман La Disparition («Исчезание») полностью без буквы «е», следуя ограничениям в духе литературной группы УЛИПО, членом которой был. См. Georges Perec, A Void, trans. Gilbert Adair (London: Harvill, 1995) Также см. Harry Mathews and Alastair Brotchie, Oulipo Compendium (London: Atlas Press, 2005). На русском переводчик отказался от буквы «о», см.: «Исчезание», изд. Ивана Лимбаха, 2005.

Начало разработки космического челнока: T. A. Heppenheimer, “SP-4221 The Space Shuttle Decision,” NASA, accessed November 10, 2020, https://history.nasa.gov/SP-4221/contents.htm.

Дельтаплан и НАСА: “Space History Photo: The Birth of Hang Gliding,” NASA Archives, Space, May 21, 2012, https://www.space.com/15609-hang-gliding-birth-paresev-1.html.

Обучение применению ограничений: Byrne, Rational Imagination, 122.

Изменчивость социальных норм: Rachel McCloy and Ruth M. J. Byrne, “Counterfactual Thinking About Controllable Events,” Memory & Cognition 28, no. 6 (November 2000): 1071–78; Clare R. Walsh and Ruth M. J. Byrne, “The Mental Representation of What Might Have Been,” in The Psychology of Counterfactual Thinking, eds. David. R. Mandel, Denis. J. Hilton, and Patrizia Catellani (London: Routledge, 2005).

Влезть в голову очереди на такси: конечно, в некоторых культурах это абсолютно приемлемое поведение, но в более широком смысле наше утверждение остается верным.

Минимальные изменения: Christopher Prendergast, Counterfactuals: Paths of the Might Have Been (London: Bloomsbury Academic, 2019), 42–56.

Австрийское вино и антифриз: “Österreichs Weinexporte im Höhenflug,” Oesterreich Wein, March 12, 2018, https://www.oesterreichwein.at/presse-multimedia/pressetexte/news-1/article/oesterreichs-weinexporte-im-hoehenflug.

Цитата Эриха Польца: Он выступал в связи с 25-летней годовщиной скандала. См. Kester Eddy, “Wine: Antifreeze Scandal ‘Was the Best Thing That Happened,’ ” Financial Times, October 21, 2010, https://www.ft.com/content/38f2cb2c-dbd9-11df-af09-00144feabdc0.

Изменяемость и управление: Byrne, Rational Imagination, 124–25.

Когнитивное усилие и минимальные изменения: Byrne, Rational Imagination, 47, 53. Also see: Ruth M. J. Byrne, “Counterfactual Thought,” Annual Review of Psychology 67 (January 2016): 135–57, http://www.modeltheory.org/papers/2016counterfactuals.pdf.

Декорации к фильму Minority Report: интервью Кеннета Кукьера с Петером Шварцем в январе и феврале 2019 года. См. также: Christina Bonnington et al., “Inside Minority Report’s ‘Idea Summit,’ Visionaries Saw the Future,” Wired, June 21, 2012, https://www.wired.com/2012/06/minority-report-idea-summit. Рассказ, по которому снят фильм, см.: Philip K. Dick, Minority Report (London: Gollancz, 2002). Замечания участников даются по воспоминаниям Шварца.

Картер и ядерный реактор: Kenneth Cukier, “Jimmy Carter and Fukushima,” Economist, April 2, 2011, https://www.economist.com/banyan/2011/04/02/jimmy-carter-and-fukushima. См. также: Ian MacLeod, “Chalk River’s Toxic Legacy,” Ottawa Citizen, December 16, 2011, https://ottawacitizen.com/news/chalk-rivers-toxic-legacy; Arthur Milnes, “Jimmy Carter’s Exposure to Nuclear Danger,” CNN, April 5, 2011, https://edition.cnn.com/2011/OPINION/04/05/milnes.carter.nuclear/index.html.

Хирургия на моделях: Питер Вайншток выступил для TED Talk с обзором своего метода, а также выступил для OPENPediatrics. Peter Weinstock, “Lifelike Simulations That Make Real-Life Surgery Safer,” filmed January 2016, TED video, https://www.ted.com/talks/peter_weinstock_lifelike_simulations_that_make_real_life_surgery_safer/; Building an Enterprise-Wide Simulation 2.0 Program: Part 1 “Rationale, Origins and Frameworks,” OPENPediatrics, YouTube video, 35:48, November 26, 2018.

Музыка, сочиненная искусственным интеллектом: Cheng-Zhi Anna Huang et al., “Coconet: The ML Model Behind Today’s Bach Doodle,” Magenta, Google, March 20, 2019, https://magenta.tensorflow.org/coconet.

Flipkart: Sneha Jha, “Here’s How Flipkart Is Innovating to Redefine Customer Experience,” ETCIO.com, June 27, 2017, https://cio.economictimes.indiatimes.com/news/strategy-and-management/heres-how-flipkart-is-innovating-to-redefine-customer-experience/59331335.

Уилл. ай. эм: Интервью с уилл. ай. эмом Кеннета Кукьера в 2011, 2018 и 2020 годах. Цитировано по Reid Hoffman, “Make It Epic, w/ will.i.am,” Masters of Scale 47, podcast audio, October 30, 2019, https://podcasts.apple.com/ca/podcast/masters-of-scale-with-reid-hoffman/id1227971746?i=1000455551842.

6. Рефрейминг

Высказывания Петера Хабелера: интервью Виктора Майера-Шенбергера с Хабелером, май 2020.

Восхождение Хабелера и Месснера на Эверест: Peter Habeler, Der Einsame Sieg: Mount Everest ’78 (München: Goldmann, 1978); Karin Steinbach and Peter Habeler, Das Ziel ist der Gipfel (Innsbruck: Tyrolia, 2007); Reinhold Messner, Überlebt – Meine 14 Achttausender (München: Piper, 2013); Reinhold Messner, Alle meine Gipfel (Stuttgart: LangenMüller, 2019).

Множество моделей Мангера: Tren Griffin, Charlie Munger: The Complete Investor (New York: Columbia University Press, 2017).

IKEA: Bertil Torekull, Leading by Design: The Ikea Story, trans. Joan Tate (New York: HarperBusiness, 1999). Обратите внимание, что компания начала отходить от принципа одноразовых продуктов, которые выбрасывают после использования, заменяя его на повторную переработку.

Модели экономики: в целях наглядности британский экономист Билл Филлипс в 1949 году построил физическую модель экономики, в которой вода (заменявшая собой деньги) текла через резервуары, насосы, шлюзы и краны, изображая таким образом доход, налогообложение, накопления, экспорт и так далее. Сейчас такие модели выставлены в Музее науки в Лондоне и Кембриджском университете.

Эндрю Ло и экономика: Andrew W. Lo, Adaptive Markets: Financial Evolution at the Speed of Thought (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017).

Рефрейминг экономики: пример изумительного рефрейминга экономики через призму теории информации Клода Шеннона, см. George Gilder, Knowledge and Power: The Information Theory of Capitalism and How It Is Revolutionizing our World (Washington, DC: Regnery, 2013). Идея «круговой экономики», в которой продукты рассматриваются в терминах жизненного цикла, может служить еще одним примером.

Быть открытым и любопытным: хорошим источником по теме является David Epstein, Range: Why Generalists Triumph in a Specialized World (New York: Riverhead, 2019).

Общественный договор Руссо: Jean-Jacques Rousseau, The Social Contract, trans. Maurice Cranston (Harmondsworth, UK: Penguin, 1968).

Открытие структуры ДНК: James Watson, The Double Helix: A Personal Account of the Discovery of the Structure of DNA (New York: Athenaeum, 1968). См. также: “The Answer,” Linus Pauling and the Race for DNA, Oregon State University Libraries, accessed November 10, 2015, http://scarc.library.oregonstate.edu/coll/pauling/dna/narrative/page30.html.

Лиза Мейтнер и Отто Ган: Ruth Lewin Sime, Lise Meitner: A Life in Physics (Berkeley: University of California Press, 1996).

Цитаты из Герца: Petri Launiainen, A Brief History of Everything Wireless: How Invisible Waves Have Changed the World (Cham, Switzerland: Springer, 2018).

Amazon: Robert Spector, Amazon.com – Get Big Fast: Inside the Revolutionary Business Model That Changed the World (New York: HarperBusiness, 2000).

Изменения в полиции Камдена: Scottie Andrew, “This City Disbanded Its Police Department 7 Years Ago. Here’s What Happened Next,” CNN, June 10, 2020, https://edition.cnn.com/2020/06/09/us/disband-police-camden-new-jersey-trnd/index.html; Steve Tawa, “NJ Agency OKs Layoff of Camden’s Entire Police Force,” CBS, January 3, 2013, https://philadelphia.cbslocal.com/2013/01/03/nj-agency-oks-layoff-of-camdens-entire-police-force; Josiah Bates, Karl Vick, and Rahim Fortune, “America’s Policing System Is Broken. It’s Time to Radically Rethink Public Safety,” Time, accessed November 10, 2020, https://time.com/5876318/police-reform-america/.

Описание Камдена у Криса Хеджеса: Chris Hedges and Joe Sacco, Days of Destruction, Days of Revolt (New York: Nation Books, 2012). See also: Hank Kalet, “Camden Didn’t Defund Its Police Department – It Just Handed It Off,” Progressive, June 30, 2020, https://progressive.org/dispatches/camden-didnt-defund-police-department-kalet-200630/.

Взгляды городского чиновника Луиса Капелли-младшего: Jersey Matters, “County Freeholder Louis Cappelli Reacts to Camden Earning Praise,” YouTube, 8:07, June 15, 2020, https://www.youtube.com/watch?v=KeA79kq9pF8. Авторы благодарят Капелли за помощь в описании перемен.

Цитаты из Скотта Томсона, который был шефом полиции Камдена в то время: Mary Louise Kelly, “New Police Force from Scratch: N. J. City Proves It’s Possible to Reform the Police,” All Things Considered, NPR, June 8, 2020, transcript and audio, https://www.npr.org/2020/06/08/872470135/new-police-force-from-scratch-n-j-city-proves-its-possible-to-reform-the-police.

Дженнифер Даудна о своем открытии: Sabin Russell, “Cracking the Code: Jennifer Doudna and Her Amazing Molecular Scissors,” California, Winter 2014, https://alumni.berkeley.edu/california-magazine/winter-2014-gender-assumptions/cracking-code-jennifer-doudna-and-her-amazing.

Эндрю Уайлс и великая теорема Ферма: “Fermat’s Last Theorem,” BBC video, 50 minutes, accessed November 4, 2020, https://www.bbc.co.uk/programmes/b0074rxx.

Цитата из Эйнштейна: Albert Einstein and Max Born, The Born-Einstein Letters, trans. Irene Born (New York: Walker, 1971).

Навык забывать выученное: см., напр.: Viktor Mayer-Schönberger, Delete – The Virtue of Forgetting in the Digital Age (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009).

Tesla и немецкие автомобили: см., напр.: Martin Gropp, “Autohersteller verdoppeln Investitionen in Elektromobilität,” Frankfurter Allgemeine Zeitung, June 2, 2019, https://www.faz.net/aktuell/wirtschaft/auto-verkehr/autohersteller-verdoppeln-investitionen-in-elektromobilitaet-16218061.html.

Сингапур: см., напр.: W. G. Huff, “What Is the Singapore Model of Economic Development?” Cambridge Journal of Economics 19, no. 6 (December 1995): 735–59; Winston T. H. Koh, “Singapore’s Transition to Innovation-Based Economic Growth: Infrastructure, Institutions, and Government’s Role,” R&D Management 36, no. 2 (March 2006): 143–60; собственные интервью и наблюдения авторов.

Spotify: Sven Carlsson and Jonas Leijonhufvud, The Spotify Play: How CEO and Founder Daniel Ek Beat Apple, Google, and Amazon in the Race for Audio Dominance.(New York: Diversion Books, 2021).

7. Обучение

Подольный о бизнес-образовании: David Leonhardt, “Revamping the MBA,” Yale Alumni Magazine, May/June 2007, http://archives.yalealumnimagazine.com/issues/2007_05/som.html. See also: Joel M. Podolny, “The Buck Stops (and Starts) at Business School,” Harvard Business Review, June 2009, https://hbr.org/2009/06/the-buck-stops-and-starts-at-business-school.

Университет Apple: авторы выражают благодарность Apple за внимательный отзыв на эту главу. Источниками информации также послужили беседы с Подольным в период его работы в Йеле, интервью, личный опыт и письменные свидетельства, в том числе: Jessica Guynn, “Steve Jobs’ Virtual DNA to Be Fostered in Apple University,” Los Angeles Times, October 6, 2011, https://www.latimes.com/archives/la-xpm-2011-oct-06-la-fi-apple-university-20111006-story.html; Brian X. Chen, “Simplifying the Bull: How Picasso Helps to Teach Apple’s Style,” New York Times, August 10, 2014, https://www.nytimes.com/2014/08/11/technology/-inside-apples-internal-training-program-.html; Adam Lashinsky, Inside Apple: How America’s Most Admired – and Secretive – Company Really Works (New York: Business Plus, 2012).

Задача на озарение: Marvin Levine, A Cognitive Theory of Learning: Research on Hypothesis Testing (Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum, 1975); Janet Metcalfe and David Wiebe, “Intuition in Insight and Noninsight Problem Solving,” Memory & Cognition 15, no. 3 (May 1987): 238–46.

Видоизмененная шахматная доска: исходная статья, представленная американским военным: Craig A. Kaplan and Herbert A. Simon, In Search of Insight, Technical Report AIP 55 (Arlington, VA: Office of Naval Research, August 15, 1988). Academic citation: Craig A. Kaplan and Herbert A. Simon, “In Search of Insight,” Cognitive Psychology 22, no. 3 (July 1990): 374–419.

Метод проб и ошибок: Levine, Cognitive Theory of Learning; Metcalfe and Wiebe, “Intuition.”

Выгода для «многонационального человеческого капитала»: Susan Pozo, “Does the US Labor Market Reward International Experience?” American Economic Review 104, no. 5 (2014): 250–54.

Метод анализа кейсов: Bridgman, Cummings, and McLaughlin, “Restating the Case.”

Первый кейс бизнес-школы в Гарварде: Bittle, “The General Shoe Company.”

Цитата Уоллеса Донэма: Wallace Donham, “The Failure of Business Leadership and the Responsibilities of the Universities,” Harvard Business Review 11 (1933): 418–35. Он писал: “We need in business and politics administrators who are able not only to handle their specialized problems well, but also to see things in wide relations and do their part in maintaining society’s stability and equilibrium.” (Quoted in Bridgman, Cummings, and McLaughlin, “Restating the Case.”)

«Роберты» и «Джеймсы» Берта: Ronald S. Burt, Brokerage and Closure: An Introduction to Social Capital (Oxford: Oxford University Press, 2005).

Стратегия «чистого листа»: Идея сходна с концепцией «катапультирования», то есть прыжка прочь из системы, введенной Дугласом Хофштадтером в своей классической книге Gödel Escher Bach: An Eternal Golden Braid (New York: Basic Books, 1979), и позднее разработанной в Daniel C. Dennett, Intuition Pumps and Other Tools for Thinking (New York: Norton, 2013).

Алан Кэй и объектно-ориентированное программирование: Интервью Кеннета Кукьера с Кэем в январе 2021. Авторы выражают благодарность Кэю за то, как щедро он делился с ними своим временем и идеями для этой книги. См. также, “The Forgotten History of OOP,” Medium, October 31, 2018, https://medium.com/javascript-scene/the-forgotten-history-of-oop-88d71b9b2d9f. Кэй был первым, кто максимально полно разработал идею объектно-ориентированного программирования, отталкиваясь от других работ, из которых следует отметить языки программирования Sketch-Pad и Simula.

Цитаты Кэя. О «совершенно новой структуре вычислений»: Alan Kay, “The Early History of Smalltalk,” 1993, worrydream.com/EarlyHistoryOfSmalltalk. Что касается «предсказания будущего», Кэй высказывал эту мысль с 1970-х годов. О «тирании настоящего»: Robin Meyerhoff, “Computers and the Tyranny of the Present,” Forbes, November 11, 2015, https://www.forbes.com/sites/sap/2015/11/11/computers-and-the-tyranny-of-the-present. On “transition from one context”: from Stuart Feldman, “A Conversation with Alan Kay: Big Talk with the Creator of Smalltalk– and Much More,” Association for Computing Machinery 2, no. 9 (December 27, 2004), https://queue.acm.org/detail.cfm?id=1039523.

Влияние на Smalltalk: Кэй (как и мы) подчеркивает, что размышлять действительно с чистого листа невозможно. В интервью он, не задумываясь, назвал технологии, которые считает ментальным строительным материалом для объектно-ориентированного программирования. Отличный и дающий пищу для размышления рассказ о Smalltalk: Kay, “The Early History of Smalltalk,” 1993. См. также Alan Kay, “The Power of the Context”, замечания о присуждении Кэю Премии Чарльза Старка Дрейпера Национальной инженерной академии США.

Джеймс/Ян Моррис: Jan Morris, Conundrum (London: Faber, 1974).

Геометрия: декартова геометрия (которую в математике часто называют аналитической) иногда может давать соотношения, которые невозможно получить в евклидовой, в то время как в евклидовой некоторые доказательства проще и весьма элегантны.

Когнитивная сложность: Patricia Linville, “Self-complexity and Affective Extremity: Don’t Put All of Your Eggs in One Cognitive Basket,” Social Cognition 3, no. 1 (1985): 94–120.

Дети-билингвы: Jared Diamond, “The Benefits of Multilingualism,” Science 330, no. 6002 (October 15, 2010): 332–33. См. также: Ellen Bialystok, “The Bilingual Adaptation: How Minds Accommodate Experience,” Psychological Bulletin 143, no. 3 (March 2017): 233–62; Cristina Crivello et al., “The Effects of Bilingual Growth on Toddlers’ Executive Function,” Journal of Experimental Child Psychology 141 (January 2016): 121–32.

Льюис Брэнскомб: двое из авторов пережили беспощадное обаяние его интеллекта на собственном опыте.

Выгода от разнообразия: эксперт по поддержке принятия решений Скотт Пейдж называет ее «бонусом разнообразия». См. See Scott E. Page, The Diversity Bonus: How Great Teams Pay Off in the Knowledge Economy, ed. Earl Lewis (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017).

Гомофилия в социальных сетях: Miller McPherson, Lynn Smith-Lovin, and James M. Cook, “Birds of a Feather: Homophily in Social Networks,” Annual Review of Sociology 27 (August 2001): 415–44.

Гендерное разнообразие в правлениях норвежских компаний: Kenneth R. Ahern and Amy K. Dittmar, “The Impact on Firm Valuation of Mandated Female Board Representation,” The Quarterly Journal of Economics 127, no. 1 (February 2012): 137–97. See also: David A. Matsa and Amalia R. Miller, “A Female Style in Corporate Leadership? Evidence from Quotas,” American Economic Journal: Applied Economics 5, no. 3 (July 2013): 136–69. Отличное свидетельство есть в: Page, The Diversity Bonus. Заметьте, что целью закона было не улучшить качество корпоративного управления, а сократить гендерное неравенство. В этом смысле закон гарантировал, что лидеры-женщины получат опыт пребывания в правлении и разработают свои таланты и связи, а также вдохновят своим примером других женщин.

Результаты работы фирмы и гендерное разнообразие: согласно некоторым исследованиям, наличие женщин в правлении приводит к более качественным управленческим решениям, ср. Julia Dawson et al., “The CS Gender 3000: The Reward for Change,” Credit Swiss Research Institute, September 2016. В то же время исследования подвергались критике как чрезмерно упрощенные, ср. “100 Women: Do Women on Boards Increase Company Profits?” BBC News, October 2017, https://www.bbc.com/news/41365364. Более строгий анализ в некоторых случаях показал наличие положительной корреляции (но не каузальной связи) между показателями фирмы и представительством женщин в верхнем эшелоне менеджмента. Ср. Corinne Post and Kris Byron, “Women on Boards and Firm Financial Performance: A Meta– Analysis,” Academy of Management Journal 58, no. 2, November 7, 2014, https://journals.aom.org/doi/abs/10.5465/amj.2013.0319.

Разнообразие, заканчивающееся однообразием: Иллюстрацией может служить работа Грега Лукьяноффа и Джонатана Хайдта, где утверждается, что подход американских университетов к разнообразию разрушил свободный обмен идеями: Greg Lukianoff and Jonathan Haidt, “The Coddling of the American Mind,” Atlantic, September 2015, https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2015/09/the-coddling-of-the-american-mind/399356/. См. также: Jonathan Haidt, “Viewpoint Diversity in the Academy,” jonathanhaidt.com, accessed December, 31, 2020, https://jonathanhaidt.com/viewpoint-diversity/.

Коллективы, в составе которых есть женщины, показывают лучшие результаты, чем чисто мужские: Anita W. Woolley et al., “Evidence for a Collective Factor in the Performance of Human Groups,” Science 330, no. 6004 (October 29, 2010): 686–88.

Разнообразие в коллективах выгодно организации: основополагающая работа, где говорится: «В общем, коллективы, выполняющие творческие или инновационные задачи, часто выигрывают от разнообразия», это Anita W. Woolley, Ishani Aggarwal, and Thomas W. Malone, “Collective Intelligence and Group Performance,” Current Directions in Psychological Science 24, no. 6 (December 2015): 420–24. Обзор роли разнообразия в коллективах, опирающийся на более 60 лет исследований, см. также: Hans van Dijk, Marloes L. van Engen, and Daan van Knippenberg, “Defying Conventional Wisdom: A Meta-Analytical Examination of the Differences Between Demographic and Job-Related Diversity Relationships with Performance,” Organizational Behavior and Human Decision Processes 119, no. 1 (September 2012): 38–53. Важный вывод, сделанный в этой литературе, – это то, что разнообразие имеет тенденцию быть выгодным для коллективов, выполняющих творческие задачи, но может вредить более регулярной работе, где важнее эффективность.

Самостоятельное размышление против обсуждения в группе: André L. Delbecq and Andrew H. Van de Ven, “A Group Process Model for Problem Identification and Program Planning,” Journal of Applied Behavioral Science 7, no. 4 (July 1, 1971); Andrew H. Van de Ven and André L. Delbecq, “The Effectiveness of Nominal, Delphi, and Interacting Group Decision Making Processes,” Academy of Management Journal 17, no. 4 (December 1974): 605–21.

Коллективы в Apple: Joel M. Podolny and Morten T. Hansen, “How Apple Is Organized for Innovation,” Harvard Business Review, November/ December 2020, https://hbr.org/2020/11/how-apple-is-organized-for-innovation.

Следование правилу большинства: Reid Hastie and Tatsuya Kameda, “The Robust Beauty of Majority Rules in Group Decisions,” Psychological Review 112, no. 2 (May 2005): 494–508.

Цитата Билла Джоя: Rich Karlgaard, “How Fast Can You Learn?” Forbes, November 9, 2007, https://www.forbes.com/forbes/2007/1126/031.html.

Cuusoo и Lego: Hasan Jensen, “Celebrating 10 Years of Your Ideas!” Lego, accessed November 8, 2020, https://ideas.lego.com/blogs/a4ae09b6-0d4c-4307-9da8-3ee9f3d368d6/post/bebe460c-fd4c-413a-b0a7-ca757aad1ecc.

Разнообразие негативно сказывается на результатах группы: Ишани Агарвал и Анита У. Вули показывают в контрольном эксперименте, что группам с гетерогенным когнитивным стилем труднее достичь стратегического консенсуса, что увеличивает число ошибок в сравнении с однородными группами. См. Ishani Aggarwal and Anita W. Woolley, “Do You See What I See? The Effect of Members’ Cognitive Styles on Team Processes and Performance,” Organizational Behavior and Human Decision Processes 122, no. 1 (September 2013): 92–99.

Глобальный и локальный оптимум: Scott E. Page, The Difference: How the Power of Diversity Creates Better Groups, Firms, Schools, and Societies (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008). Пейдж в интервью с Кеннетом Кукьером заметил: «Нельзя сказать, что есть всего два измерения, вверх и вниз, у большинства продуктов десятки и сотни измерений. Не то чтобы, посмотрев вправо и влево, нельзя увидеть более высокой точки. Метафорически выражаясь, можно сделать шаг в любом из десятков измерений». Глубокий анализ того, как модели определяют облик общества: Scott E. Page, The Model Thinker: What You Need to Know to Make Data (New York: Basic Books, 2018).

«Полезные Кассандры» Энди Гроува: Andrew Grove, Only the Paranoid Survive New York: Doubleday Business, 1996).

Эд Катмулл и его Кассандры: Ed Catmull and Amy Wallace, Creativity, Inc.: Overcoming the Unseen Forces That Stand in the Way of True Inspiration (New York: Random House, 2014).

История шутов: Beatrice K. Otto, Fools Are Everywhere: The Court Jester Around the World (Chicago: University of Chicago Press, 2001). Обратите внимание, что роль шута универсальна. Она возникает в Древнем Риме и Индии, при дворах на Ближнем Востоке и в Китае, а также в Европе.

Остроумный ответ Трибуле: Magda Romanska, “The History of the Court Jester,” Boston Lyric Opera, March 24, 2014, http://blog.blo.org/the-history-of-court-jester-by-magda.

НАСА и шуты: интервью Иэна Сэмпла с Джеффри Джонсоном из Университета Флориды, “Jokers Please: First Human Mars Mission May Need Onboard Comedians,” Guardian, February 15, 2019, https://www.theguardian.com/science/2019/feb/15/jokers-please-first-human-mars-mission-may-need-onboard-comedians.

Бари Вайсс и «Серая Дама»: Edmund Lee, “Bari Weiss Resigns from New York Times Opinion Post,” New York Times, July 14, 2015, https://www.nytimes.com/2020/07/14/business/media/bari-weiss-resignation-new-york-times.html; Elahe Izadi and Jeremy Barr, “Bari Weiss Resigns from New York Times, Says ‘Twitter Has Become Its Ultimate Editor,’” Washington Post, July 14, 2020, https://www.washingtonpost.com/media/2020/07/14/bari-weiss-resigns-new-york-times. Источник цитат: Bari Weiss, “Resignation Letter,” Bariweiss.com, July 14, 2020, https://www.bariweiss.com/resignation-letter. Авторы выражают благодарность источникам, которые помогли подготовить этот эпизод.

8. Плюрализм

Ханна Арендт и гестапо: эпизод взят из Elisabeth Young – Bruehl, Hannah Arendt: For Love of the World (New Haven, CT: Yale University Press, 2004). Шифры, бывшие цитатами на древнегреческом, из Jeremy Adelman, “Pariah: Can Hannah Arendt Help Us Rethink Our Global Refugee Crisis?” Wilson Quarterly, Spring 2016, https://www.wilsonquarterly.com/quarterly/looking-back-moving-forward/pariah-can-hannah-arendt-help-us-rethink-our-global-refugee-crisis/. Мы благодарим ученого Саманту Роуз Хилл, специализирующуюся на Ханне Арендт, за подтверждение написания имени, которое она использовала в 1933 году (по мужу она была Штерн).

Цитата литературного критика об Америке 1920-х годов: Malcolm Cowley, Exile’s Return: A Literary Odyssey of the 1920s (New York: Penguin, 1994), 279.

Дневниковая запись о зверстве нацистов: запись от 6 февраля 1943 года, см. Rutka Laskier, Rutka’s Notebook: A Voice from the Holocaust, eds. Daniella Zaidman– Mauer and Kelly Knauer (New York: Time/Yad Vashem, 2008), 29–30.

Координация рынков: Charles E. Lindblom, The Market System – What It Is, How It Works, and What to Make of It (New Haven, CT: Yale University Press, 2001).

«Парадокс толерантности» Карла Поппера: Karl Popper, “The Principle of Leadership,” in The Open Society and Its Enemies, vol. 1 (Abington, UK: Routledge, 1945), note 4. Идея содержится только в сноске, а не в основном тексте. Отталкиваясь от «парадокса свободы» Платона (если дать тирану полную свободу уничтожить свободу, в конце концов получится общество без свободы), Поппер пишет: «Неограниченная толерантность должна приводить к исчезновению толерантности. Если мы распространим толерантность на тех, кто сам нетолерантен, и если окажемся не готовы защитить общество от атаки нетолерантных, тогда толерантные будут уничтожены, а вместе с ними и толерантность. В этой формулировке я не пытаюсь сказать, например, что мы всегда должны подавлять попытки высказывать нетолерантную точку зрения: если мы способны противостоять ей при помощи разумной аргументации, а общественное мнение не дает ее носителям выйти за известные рамки, подавление было бы крайне неразумно. Но мы должны потребовать себе право подавлять их даже силой, если это потребуется, ибо легко может статься, что они окажутся не готовы встретиться с нами на уровне рационального аргумента, но начнут отвергать всякие аргументы в принципе, могут запретить своим последователям прислушиваться к разумным аргументам, поскольку те обманчивы, и учить их отвечать на аргументы кулаками или силой оружия. Мы должны, таким образом, во имя толерантности, потребовать себе права быть нетолерантными к нетолерантным». Обратите внимание, что даже защитники открытости и разнообразия не избавлены от искушения ограничить свободу слова. Например, много лет Поппер читал курс «Открытое общество и его враги» в Лондонской школе экономики, который студенты в шутку называли «Открытое общество от его врага».

Книги Арендт: Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism (New York: Schocken Books, 1951); The Human Condition (Chicago: University of Chicago Press, 1958); On Revolution (New York: Penguin Books, 1963); Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil (New York: Viking Press, 1963); On Violence (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 1968); Men in Dark Times (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 1970); Crisis of the Republic (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1972); Rahel Varnhagen: The Life of a Jewish Woman (New York: Harcourt Brace, 1974).

Цитаты Арендт: «окончательный вывод» по Hannah Arendt, Between Past and Future: Eight Exercises in Political Thought (New York: Penguin, 2006), 237. Термин «общая воля» принадлежит Руссо. «Люди, а не Человек» появляется в The Human Condition, 7. «Разнообразие точек зрения» по Hannah Arendt, The Promise of Politics (New York: Schocken, 2007), 175.

«Конец истории»: Fukuyama, End of History.

Кремниевая долина против Шоссе 128: AnnaLee Saxenian, Regional Advantage: Culture and Competition in Silicon Valley and Route 128 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994), 2–3. См. также: “Silicon Valley Is Changing, and Its Lead over Other Tech Hubs Narrowing,” Economist, September 1, 2018, https://www.economist.com/briefing/2018/09/01/silicon-valley-is-changing-and-its-lead-over-other-tech-hubs-narrowing; “Why Startups Are Leaving Silicon Valley,” Economist, August 30, 2018, https://www.economist.com/leaders/2018/08/30/why-startups-are-leaving-silicon-valley.

Имперский Китай и разрозненные государства Европы: Joel Mokyr, A Culture of Growth: The Origins of the Modern Economy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016). См. также: Jared Diamond, Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies (New York: Norton, 1997). Достаточно легкое чтение по теме: John Micklethwait and Adrian Wooldridge, The Fourth Revolution: The Global Race to Reinvent the State (New York: Penguin, 2015).

Патрик Коллисон и его «исследование прогресса»: интервью Кеннета Кукьера с Патриком Коллисоном в январе 2020 года. Также см.: Also see Patrick Collison and Tyler Cowen, “We Need a New Science of Progress,” Atlantic, July 30, 2019, https://www.theatlantic.com/science/archive/2019/07/we-need-new-science-progress/594946. For a critical assessment, see: Cukier, “Innovation Around Innovation – Studying the Science of Progress,” The Economist, Babbage podcast, September 4, 2019, https://www.economist.com/podcasts/2019/09/04/innovation-around-innovation-studying-the-science-of-progress.

«Групповое мышление» Кремниевой долины на лекциях Подольного: это шутка.

Рефрейминг гей-браков: Kevin Nix, “It’s All in the Frame: Winning Marriage Equality in America,” Open Democracy, September 8, 2015, https://www.opendemocracy.net/en/openglobalrights-openpage/its-all-in-frame-winning-marriage-equality-in-america.

Противопоставление «свобода или любовь» в восприятии гей-брака: “In Depth: Gay and Lesbian Rights,” Gallup, poll of November 26–29, 2012, https://news.gallup.com/poll/1651/gay-lesbian-rights.aspx.

Общественное мнение относительно гей-браков: Justin McCarthy, “U. S. Support for Same-Sex Marriage Matches Record High,” Gallup, June 1, 2020, https://news.gallup.com/poll/311672/support-sex-marriage-matches-record-high.aspx).

Свободные искусства: Epstein, Range.

Раса и социология: On parenting: Megan R. Underhill, “White Parents Teach Their Children to Be Colorblind. Here’s Why That’s Bad for Everyone,” Washington Post, October 5, 2018, https://www.washingtonpost.com/nation/2018/10/05/white-parents-teach-their-children-be-colorblind-heres-why-thats-bad-everyone; on colorblind racism, см. также: Meghan Burke, Colorblind Racism (Cambridge: Polity Press, 2019).

Креативный класс и открытость: Richard Florida, The Rise of the Creative Class (New York: Basic Books, 2002), chap. 14. Цитата из его видеокурса: Richard Florida, “Technology, Talent, and Tolerance in the Creative City,” Coursera, accessed November 9, 2020, https://www.coursera.org/lecture/city-and-you-find-best-place/technology-talent-and-tolerance-in-the-creative-city-instructor-video-uVp5h.

Публичная сфера: Jürgen Habermas, The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society, trans. Thomas Burger (Cambridge, MA: MIT Press, 1989).

Совещательная демократия: James S. Fishkin, Democracy When the People Are Thinking: Revitalizing Our Politics Through Public Deliberation (Oxford: Oxford University Press, 2018).

Уполномоченная демократия: Roberto Mangabeira Unger, False Necessity: Anti-Necessitarian Social Theory in the Service of Radical Democracy (Cambridge: Cambridge University Press, 1987).

Цитаты Унгера: On federalism: Roberto Mangabeira Unger, “Big Thinkers: Roberto Mangabeira Unger on Empowered Democracy in the UK,” Institute for Government, November 15, 2013, https://www.instituteforgovernment.org.uk/events/big-thinkers-roberto-mangabeira-unger-empowered-democracy-uk.

Унгер об образовании: Roberto Mangabeira Unger, “No One Should Have to Do Work That Can Be Done by a Machine,” talk at Harvard Thinks Big 4, You Tube video, 10:47, February 28, 2013, https://www.youtube.com/watch?v=N8n5ZL5PwiA.

Джудит Шкляр: Judith Shklar, “The Liberalism of Fear,” in Liberalism and the Moral Life, ed. Nancy Rosenblum (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989), 31–38.

«Бесстрашная девочка»: статуя была установлена перед быком 7 марта 2017 года, но в ноябре 2018 года была перенесена в другую часть Финансового квартала. Пластинка со следами ног теперь отмечает место, где фигура стояла раньше.

9. Бдительность

Пародия на советы по лечению Covid-19: Sarah Cooper, “How to Medical,” YouTube video, 0:49, https://www.youtube.com/watch?v=RxDKW75ueI.

Сара Купер: James Poniewozik, “Trump Said, ‘I Have the Best Words.’ Now They’re Hers,” New York Times, May 27, 2020, https://www.nytimes.com/2020/05/27/arts/television/trump-sarah-cooper.html. See also: ZZ Packer, “Sarah Cooper Doesn’t Mimic Trump. She Exposes Him,” New York Times, June 25, 2020, https://www.nytimes.com/2020/06/25/magazine/sarah-cooper-doesnt-mimic-trump-she-exposes-him.html. Авторы выражают благодарность Купер за помощь в написании этого эпизода.

Цитата Купер: Shirley Li, “Sarah Cooper Has Mastered the Trump Joke,” Atlantic, May 8, 2020, https://www.theatlantic.com/culture/archive/2020/05/comedian-behind-viral-trump-pandemic-tiktok-sarah-cooper/611329. See also: Sarah Cooper and Sarah Cristobal, “Comedian Sarah Cooper on How Her Viral Trump Parodies Came to Be,” InStyle, July 10, 2020, https://www.instyle.com/news/sarah-cooper-essay-trump– impressions.

Успех Heytea: Farhan Shah, “Heytea Founder Neo Nie on the Ingredients to the Brand’s Success,” Peak, July 23, 2020, https://www.thepeakmagazine.com.sg/interviews/heytea-founder-neo-nie-business-success/; Li Tao, “How Chinese Tea-Drink Brand Heytea Saves Millions in Marketing Costs Thanks to Its Millennial Customers,” South China Morning Post, August 28, 2018, https://www.scmp.com/tech/start-ups/article/2161529/how-chinese-tea-drink-brand-heytea-saves-millions-marketing-costs. See also: “He Is a Post– 90s CEO Worth 4 billion,” DayDay News, September 23, 2020, https://daydaynews.cc/en/technology/812466.html.

Нтабисенг Мосиа и ее цитаты относительно роста: интервью Кеннета Кукьера с Мосиа в январе 2021 года. См. также: “Nthabiseng Mosia, an Entrepreneur Finding Affordable Clean Energy Solutions for Africa by Harnessing the Power of Solar Technology,” Lionesses of Africa, December 11, 2016, https://www.lionessesofafrica.com/blog/2016/12/11/startup-story-nthabiseng-mosia. См. также: World Economic Forum, “Bring the Power of Solar to Sierra Leone,” YouTube video, 3:17, December 16, 2019, https://www.youtube.com/watch?v=auzkln9MMjk&feature=emb_title.

Мосиа: Dhivana Rajgopaul, “This SA Entrepreneur Creates Solar Solutions for Communities in Sierra Leone,” Independent Online, May 7, 2018, https://www.iol.co.za/business-report/entrepreneurs/this-sa-entrepreneur-creates-solar-solutions-for-communities-in-sierra-leone-14819523. См. также: Pavitra Raja, “This Is How Social Innovators Are Leading the Race to Zero Emissions,” World Economic Forum, November 9, 2020, https://www.weforum.org/agenda/2020/11/this-is-how-social-innovators-are-leading-the-race-to-zero-emissions.

Easy Solar: “Easy Solar Raises $5M in Series A Equity and Debt Funding to Scale Operations in West Africa,” press release, September 30, 2020, https://www.pv-magazine.com/press-releases/easy-solar-raises-5m-in-series-a-equity-and-debt-funding-to-scale-operations-in-west-africa.

Аваль Ной Харари о сотрудничестве между людьми: “A Conversation with Mark Zuckerberg and Yuval Noah Harari,” April 26, 2019, transcript, https://about.fb.com/wp-content/uploads/2019/04/transcript_-marks-personal-challenge-yuval-noah-harari.pdf.

Заглянуть в ум другого человека: ученые сумели внимательнее рассмотреть человеческий механизм принятия решений совсем недавно (в конце XIX века). Область науки, ответственная за «рассуждения и принятия решений», была основана в 1950-е годы.

«Идеологические очаги»: “How Politics Has Pulled the Country in Different Directions,” Wall Street Journal, November 10, 2020, https://www.wsj.com/graphics/polarized-presidential-elections/.

Улучшение экономического положения в мире: “Decline of Global Extreme Poverty Continues but Has Slowed: World Bank,” World Bank, press release, September 19, 2018, https://www.worldbank.org/en/news/press-release/2018/09/19/decline-of-global-extreme-poverty-continues-but-has-slowed-world-ban.

Цитата из Талмуда: приведенный здесь текст представляет собой популярное переложение слов «Человеку показывают лишь то, что подсказывают ему его собственные мысли», принадлежащих Самуэлю бен Нахмани, которые цитируются в трактате «Брахот» (55b). Tractate Berakhot: Edition, Translation, and Commentary, ed. Heinrich W. Guggenheimer (Berlin: de Gruyter, 2000). Отрывок относится к толкованию сновидений.

Эмоционалисты во всем мире: в Перу: Michael Stott, “Peru President’s Ousting Underlines Resurgent Latin American Populism,” Financial Times, November 11, 2020, https://www.ft.com/content/5c4c4411-e648-4681-bdde-186ff5b20d3e. На Филиппинах: “More than 7,000 Killed in the Philippines in Six Months, as President Encourages Murder,” Amnesty International, May 18, 2020, https://www.amnesty.org.uk/philippines-president-duterte-war-on-drugs-thousands-killed. В Германии: Alexander Frölich, “Rechtsextremisten steuern die Corona– Proteste zum Teil schon,” Dr Tagesspiegel, November 16, 2020, https://www.tagesspiegel.de/berlin/berliner-sicherheitsbehoerden-alarmiert-rechtsextremisten-steuern-die-corona-proteste-zum-teil-schon/26627460.html; Tilma Steffen and Ferdinand Otto, “Aktivisten kamen als Gäste der AfD in den Bundestag,” Die Zeit, November 19, 2020, https://www.zeit.de/politik/deutschland/2020-11/bundestag-afd-stoerer-corona-protest-einschleusun.

Франсуа Шолле: François Chollet, Deep Learning with Python (Shelter Island, NY: Manning, 2017). См. https://blog.keras.io/the-limitations-of-deep-learning.html. В интервью с Кеннетом Кукьером в феврале 2021 года он объяснил, как улучшить «экстремальное обобщение», оно же фрейминг: «Вы учитесь и приспосабливаетесь, постоянно выстраивая аналогии с прошлыми ситуациями или идеями. Если в вашем распоряжении имеется крайне богатый и разнообразный запас прошлых ситуаций и идей, вы сможете строить более мощные аналогии».

Террористические атаки в Париже: этот эпизод основан на превосходном репортаже: Angelique Chrisafis, “ ‘It Looked Like a Battlefield’: The Full Story of What Happened in the Bataclan,” Guardian, November 20, 2015, https://www.theguardian.com/world/2015/nov/20/bataclan-witnesses-recount-horror-paris-attacks; “What Happened at the Bataclan?” BBC, December 9, 2015, https://www.bbc.co.uk/news/world-europe-34827497; Adam Nossiter and Andrew Higgins, “ ‘Scene of Carnage’ Inside Sold-Out Paris Concert Hall,” New York Times, November 13, 2015, https://www.nytimes.com/2015/11/14/world/europe/paris-attacks.html; Andrew Higgins and Milan Schreuer, “Attackers in Paris ‘Did Not Give Anybody a Chance,’ ” New York Times, November 14, 2015, https://www.nytimes.com/2015/11/15/world/europe/paris-terror-attacks-a-display-of-absolute-barbarity.html.

Цитаты Жерара Бронне: Gérald Bronner, La Pensée Extrême (Paris: PUF, 2009).

Цитаты Абаауда: David A. Graham, “The Mysterious Life and Death of Abdelhamid Abaaoud,” Atlantic, November 19, 2015, https://www.theatlantic.com/international/archive/2015/11/who-was-abdelhamid-abaaoud-isis-paris/416739; Kersten Knipp, “ ‘Allah Has Chosen Me’: Profile of the Paris Attackers,” Deutsche Welle, November 21, 2015, https://www.dw.com/en/allah-has-chosen-me-profile-of-the-paris-attackers/a-18865801. See also: Stacy Meichtry, Noemie Bisserbe, and Matthew Dalton, “Paris Attacks’ Alleged Ringleader, Now Dead, Had Slipped into Europe Unchecked,” Wall Street Journal, November 19, 2015, https://www.wsj.com/articles/abdelhamid-abaaoud-alleged-mastermind-of-paris-attacks-is-dead-french-prosecutor-says-1447937255.

Террористы презирают когнитивную гибкость обычных людей: Bronner, La Pensée Extrême.

От сжигания книг к сжиганию людей: эта идея восходит к немецкому публицисту XIX века Генриху Гейне, в трагедии «Альманзор» (1823) он пишет: “Dort wo man Bücher verbrennt, verbrennt man auch am Ende Menschen”, что переводится как «Где стали сжигать книги, в конце концов будут сжигать людей».

Фитцджеральд о противоречащих друг другу идеях: F. Scott Fitzgerald, The Crack-Up (New York: New Directions Books, 1945).

«Границы нашего воображения…»: вдохновлено Витгенштейном и его словами о границах языка и нашего мира. Ludwig Wittgenstein, Tractatus Logico– Philosophicus, prop. 5.6: (Milton Park, Abingdon, Oxon: Routledge, 1921): 150.

благодарности

У этой книги всего три автора, но без помощи многих других людей она не увидела бы света. В первую очередь мы выражаем общую благодарность нашим издателям, Стивену Морроу из Dutton и Джейми Джозефу из Penguin, а также агенту Лайзе Адамс из Garamond Agency за мастерскую редактуру. Мы благодарим Эндрю Райта за редактирование и Фила Кейна за проверку фактов (хотя в любых неточностях просим винить нас). Мы благодарим литературных редакторов Кэтрин Кинаст и Эрику Фергюсон, корректора Ким Льюис, верстальщика Нэнси Резник, художника обложки для американского издания Джейсона Бухера и для британского – Стива Лирда. Кроме того, мы благодарим Римджим Дей и коллектив DEY, а также издательств Penguin и Dutton за помощь в продвижении книги.

Многие люди, чьи имена служат украшением страниц этой книги, нашли время для беседы с нами. Вот список тех, кого мы благодарим, в алфавитном порядке: Андреас Альтман, Регина Барзилай, Майкл Бейкер, Рональд Берт, Жерар Бронне, Дэниел Деннет, Скотт Доналдсон, Элисон Гопник, Катрин Зудер, Алан Кэй, Таня Ломброзо, Гэри Маркус, Хайнц Маша, Роберт Мертон, Алисса Милано, Нтабисенг Мосиа, Альберто Моэль, Скотт Пейдж, Джудеа Перл, Зандер Рюйс, Ноам Тамир, Майкл Томаселло, уилл. ай. эм (и Салли Ольмштедт), Инес Фун, Петер Хабелер, Демис Хассабис, Клаус Швайнсберг, Петер Шварц, Франсуа Шолле, а также команда по связям с общественностью из Apple.

Помимо общих благодарностей, авторы хотели бы выразить индивидуальные.

От Кенна: выражаю признательность Занни Милтон Бедоуз, редактору The Economist, за ее поддержку, а также моим коллегам, чьи идеи обогатили эти страницы. Спасибо Питеру Туфано, декану бизнес-школы Саид в Оксфорде, а также ее профессорско-преподавательскому составу и студентам за богатую интеллектуальную среду. Подобным же образом я хотел бы поблагодарить сотрудников аналитического агентства Chatham House, Уилтон-Парк, а также Фонду Дитчли, возглавляемому Джеймсом Арройо, за подготовку отчетов и мероприятий, улучшающих наши навыки фрейминга.

Полезными при написании этой книги оказались интервью для подкастов Economist’s Babbage и Open Future, включая беседы со следующими людьми: Мустафа Сулейман из DeepMind, Патрик Коллисон из Stripe, Аарон Леви из Box, предприниматели Элад Гил и Дэниэл Гросс, Мэтт Ридли, Эрик Тополь, Дэвид Иглмен, Адам Грант, Говард Гарденер, Дэниел Левитин, Билл Джейнуэй, Эндрю Макафи, Рой Бахат, Заваин Дар, Нан Ли, Бенедикт Эванс, Азим Азхар, Дэвид Маккорт, Джеймс Филд, Дэн Левин, Стивен Джонсон, Бина Венкатараман, Шон Макфейт и Шейн Пэрриш. (А кроме того, выражаю восхищение продюсерам Babbage: Сандре Шмуэли, Амике Ноулан, Уильяму Уоррену, Джейсону Хоскену, Симону Джервису, Элли Клиффорд и нашему боссу Энн Макилвой.)

Многие оказали благотворное влияние на ход моих размышлений, в особенности Хелен Грин, Роберт Янг, Даниэль Фун, Нико Веше, Тим Хёттгес, Майкл Климан, Мэтт Хиндмен, Джон Тернер и Катя Ферессен.

От Виктора: выражаю благодарность Оксфордскому университету и Кибл-колледжу – месту, прекрасно подходящему для размышлений. Я бы также хотел поблагодарить многих людей, с которыми мне довелось кратко или подробно беседовать о человеческом фрейминге в последние два года, включая моих коллег из Немецкого совета по цифровым технологиям.

От Фрэнсиса: мои размышления значительно обогатились за счет многих увлекательных бесед с моими выдающимися коллегами по Европейской школе менеджмента и технологий в Берлине – как настоящими, так и бывшими. В особенности я благодарен Мэтту Ботнеру, Тамеру Бояци, Джанлуке Карнабучи, Линусу Даландеру, Лауре Жуллен, Раджшри Джайяраману, Генри Зауэрману, Мартину Швайнсбергу и Люку Матье. Разнообразие их интеллектуального опыта и воззрений на различные научные проблемы значительно расширило мой репертуар фреймов.

Я благодарен своим бывшим коллегам из Дьюкского университета, с кафедры операционной деятельности и поддержки принятия решений, за прекрасные годы, когда я был неопытным сотрудником. Работа с Пен Сунь, Мигелем Лобо, Отисом Дженнингсом и многими другими улучшила мои навыки фрейминга. Мудростью Поля Зипкина и Боба Уинклера я руководствуюсь по сей день. Я также благодарен Джоэлу Подольному, Эду Каплану и профессорско-преподавательскому составу Йельской школы менеджмента и в частности моему аспиранту Саеду Ализамиру за то, что они поделились со мной своими взглядами относительно новой учебной программы.

Я многое приобрел благодаря общению с блестящим профессорско-преподавательским составом INSEAD как во Франции, так и в Сингапуре. Я особенно обязан Хенрику Брессману, Стиву Чику, Энрику Десидю, Карану Джиротра, Денису Громбу, Жилю Хиллари, Сергею Нетесину, Иоане Попеску, Людо ван дер Хейдену и Мартину Гарджулио.

Сотрудничество между людьми позволяет создавать вещи, сложность которых превосходит возможности разума одного человека, и мы с благодарностью принимаем плоды этого принципа, воплощенные в этой книге (авторы которой перечислены в алфавитном порядке).

Наши заключительные слова общей благодарности адресованы нашим семьям, которые терпели нас все время работы над книгой: может быть, вы выпали из общей картины, но вы всегда в ее рамке – во фрейме.

К. Н. К. В. М. Ш,

Лондон, Оксфорд/Целль ам Зее, Берлин

Ноябрь 2020

Примечания

1

E. coli – это кишечная палочка. Она обитает в кишечнике человека, и большинство ее штаммов безвредно. Впрочем, некоторые штаммы могут вызывать пищевое отравление.

2

Отсылка к одноименной песне группы The Buggles 1980 года (Video Killed the Radio Star).

3

Это слово представляет собой неологизм, который тем более отсутствует в русском языке. Поэтому я решил отказаться от попыток создать конструкцию типа «мастер фрейминга» и прибегнуть к простому заимствованию по типу слов «фреймер» или «брокер». –  Здесь и далее прим. пер.

4

Организация из научно-фантастической вселенной «Звездного пути».

5

Уэлч Джек. Мои годы в GE/Welch Jack: Straight from the Gut. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2007. Дословно заглавие книги можно перевести как «Чисто интуитивно».

6

Юваль Ной Харари «Ноmo Deus. Краткая история будущего» («Синдбад», 2018).

7

В оригинале здесь игра слов, “dogs and gods”.

8

Слово “framer” в английском означает, в том числе, человека, закладывающего основу закона.

9

Слияние английских слов fear и Ebola, «страх» и «Эбола».

10

Игра слов: английское «frame» означает как «фрейм», так и «рамка».

11

В оригинале сходная игра слов: “farmers” и “framers”.

12

График, демонстрирующий резкое увеличение температуры на Земле в XX в. Является предметом спора в научном сообществе.

13

В английском языке слова «скопа» и «опера», «мартышка» и «кино» созвучны.

14

Отсылка к словам «О дивный новый мир» из пьесы «Буря» Шекспира.

15

Термин «Мэйн-стрит» в США принято использовать в качестве собирательного для малого бизнеса. Так обычно называется главная улица небольшого города, где собраны магазины, гостиницы, рестораны и так далее. «Уолл-стрит», синоним финансового капитала, обычно противопоставляется «Мэйн-стрит».

16

Молодежная организация в США, частично финансируемая государством.

17

От английского “clustered regularly interspaced short palindromic repeats”, «короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами».

18

Жезл с навершием в виде резной головы смеющегося паяца.

19

Политика, которая строится на принадлежности к определенному этносу, религии, языку, гендеру или ориентации.

20

Этот перевод представляется более точным для “cancel culture”, чем распространившийся сейчас в русскоязычной прессе «культура отмены».

21

Прозвище газеты The New York Times.

22

Отсылка к поговорке «Для человека с молотком все выглядит как гвоздь».

23

В оригинале фраза имеет явные библейские аллюзии, я попытался сохранить их в русском тексте.

24

Год принятия Декларации независимости США.

25

Отсылка к лозунгу «Пусть расцветают сто цветов», провозглашенному Мао Цзедуном в 1957 году.

26

В английском эти сочетания и созвучны, и пишутся сходно: Adam and Eve, Adam and Steve.

Content

Кеннет Кьюкер, Виктор Майер-Шенбергер, Фрэнсис де Верикур
Эффект фрейминга. Как управлять вниманием потребителя в цифровую эпоху?

1 решения

2 фрейминг

3 каузальность

4 контрфактические предположения

5 ограничения

6 рефрейминг

7 обучение

8 плюрализм

9 бдительность

руководство по работе с фреймами

примечания

благодарности

Примечания