Марк О’Коннелл

Динозавры тоже думали, что у них есть время: почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса

Mark O’Connell

NOTES FROM AN APOCALYPSE: a personal journey to the end of the world and back

Copyright © 2020 by Mark O’Connell

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается Эми, Майку и Жозефине

Взрослые постоянно говорят: «Мы должны дать молодым надежду». Но мне не нужна ваша надежда. Я не хочу, чтобы вы надеялись. Я хочу, чтобы вы паниковали. Я хочу, чтобы вы почувствовали тот страх, что я испытываю каждый день. А потом я хочу, чтобы вы действовали. Я хочу, чтобы вы действовали так, как действовали бы в критической ситуации. Я хочу, чтобы вы вели себя так, будто ваш дом горит. Потому что так оно и есть.

Грета Тунберг

Наши времена – совершенно обычные времена. Это всего лишь один из срезов жизни. Кто думает об этом? И кто способен это осознать?

Энни Диллард

1

Тревоги и печали

Это был конец света, а я сидел на диване и смотрел с сыном мультики. Было уже далеко за полдень, и он, устроившись у меня на коленях, смотрел, как маленькая русская крестьянская девчушка постоянно влипала в комические передряги со своим многострадальным другом-медведем. Я же, держа телефон над его головой, читал сообщения в Twitter. С медведем и девчушкой происходили какие-то дурацкие приключения на рыбалке, медведь при этом постоянно спотыкался и падал, а мой сын радостно хихикал, периодически поворачивая голову ко мне. Ему важно было знать, что я слежу за событиями, происходящими на экране.

Я же был поглощен экраном собственного телефона, так как наткнулся на встроенное в ленту Twitter видео с YouTube. Оно было помечено как «пронзительное» и «душераздирающее», и я без колебаний кликнул.

Пока мой сын смотрел свой мультфильм, я, держа телефон так, чтобы он не видел экрана, наблюдал за тем, как истощенный белый медведь тащится по каменистой местности. Вдруг у него подкосились лапы, и он попытался подняться снова. Животное тащило свою мохнатую тушу вперед к горе ржавых металлических бочек, наполовину заполненных мусором, из которых ему в конце концов удалось вытащить что-то похожее на сырую кость, практически полностью лишенную мяса. Медведь был жалок: из-за недоедания он был тощим и больше походил на гигантского горностая или ласку. Он медленно жевал то, что ему удалось раздобыть среди мусора, глаза его были полузакрыты от глубокой, смертельной усталости, белая слюна медленно стекала из его пасти, а за кадром звучало медленное и печальное глиссандо виолончели.

Я отключил звук на телефоне, чтобы не привлекать внимания сына и не вызывать неизбежного потока вопросов. Ему тогда было три года, и наши взаимоотношения в те дни постоянно принимали форму бесконечного допроса.

Текст в нижней части экрана пояснял, что кадры были сняты вблизи заброшенной деревни инуитов[1] в северной части канадской тундры, куда медведь забрел в поисках пищи. Популяция тюленей, его обычный источник пищи, резко сократилась вследствие изменений климата.

Моя душа осталась в целости, и я бы не сказал, что меня что-то «пронзило». Вместо этого я ощутил отвращение к самому видео, к манере его подачи – к этой слезливой музыке, к величавому темпу монтажа. Казалось, что все это должно было вызвать во мне признание собственного вклада в эту ужасную ситуацию вкупе с благонравным и, возможно, даже искупительным приливом печали. Благородной печали по поводу экологического разрушения, в котором я сам играл определенную роль. Тогда мне пришло в голову, что отвращение, которое я испытывал, было признаком своего рода моральной дезориентации из-за того, что сама технология, позволившая мне стать свидетелем патетических страданий этого истощенного животного, сама в своей сути и прежде всего была причиной его страданий. Различные редкоземельные минералы, добываемые для комплектующих моего телефона в местах, названия которых мне никогда не выучить; энергия, потребляемая в процессе его производства, его доставка через полмира, его ежедневная зарядка электрическим током – ради всего этого и ради меня медведь голодал и тащил свою тушу по каменистой земле.

Фарсовые ужимки и прыжки мультяшного медведя на экране телевизора, за которыми следил мой сын, а над его головой, на маленьком экране – ужасное страдание настоящего медведя. Абсурдность одновременной демонстрации этих образов, вызванных из эфира и соперничающих за внимание, породила странный эмоциональный заряд, волну стыда и печали по поводу того мира, в котором вынужден будет жить мой сын. Стыда и печали, которые я, в свою очередь, передам и ему.

Мне казалось, что я стою перед неразрешимой проблемой: проблемой примирения образов на этих двух экранах или, скорее, примирения своей жизни с фактом непримиримости этих образов. Медведи в мире моего сына дружили с детьми, участвовали в приключениях, жили в хижинах, попадали в комические передряги и в конце концов добивались успеха. Медведи в моем мире рылись в мусорных баках и умирали от голода. Я хотел, чтобы он жил в первом, в хорошем мире как можно дольше, но я знал, что скоро ему придется покинуть его и жить в будущем. И мне было непонятно, как человеку целенаправленно, осмысленно жить и работать, воспитывать своих детей в пугающей тени этого будущего.

В те дни немногое потребовалось, чтобы отправить меня к концу света. Тогда мне часто представлялась возможность потешить свою склонность к эсхатологии[2]. Мультфильмы, вирусные ролики, сводки новостей по радио, разговоры с соседями о том, что в феврале никогда не было так тепло. Слишком многое ощущалось как флешбэки из завязки постапокалиптического фильма – как будто мы жили как раз перед началом событий основной временнóй шкалы. Я знал, что подобное мышление столь же старо, как сама наша цивилизация, что апокалиптические настроения с незапамятных времен были ответом на быстрые перемены и неопределенность. Но понимание ситуации не делало ее менее гнетущей, а конец света – менее реальным.

Что я почувствовал, когда подумал о своем сыне и его будущем? Меня охватила какая-то неясная, но всепоглощающая меланхолия. Любовь к нему вдруг стала казаться неразрешимой моральной проблемой. Хотя апокалипсис как таковой еще не стоял на повестке дня, я чувствовал, что у меня как у родителя есть некий моральный долг. И он отнюдь не заключался в том, чтобы обольщаться по поводу будущего и отводить взгляд от горизонта. Этот долг я не исполнял.

Сценарии, по которым мы живем, наихудшие. Кажется, что мир, который мы унаследовали, истощен и обречен на абсолютное и окончательное разрушение. Фашисты на улицах и во дворцах. Погода сошла с ума, стала непредсказуемой и враждебной. Богатство и власть при номинальных демократиях все больше сосредоточиваются в руках меньшинства. Меньшинства безголового. В то время как для все большего числа людей жизнь становится лишь тяжелее. Послевоенный порядок, старые альянсы в последнее время трещат по швам. Тщательно продуманные декорации мировой политики, ее гостиные и люстры демонтируют и складывают за кулисами, выставляя на обозрение грубую машину капитала. Остается лишь одна высшая истина – фикция денег. Мы по горло увязли в прогнивших фактах. Для тех, кто хочет их читать, и для тех, кто не хочет, повсюду разбросаны загадочные, но неотвратимые знаки апокалипсиса.

Каждое окно браузера как очередное предзнаменование конца. Подробный доклад ООН о том, что один миллион видов находится под угрозой неминуемого исчезновения. Изображение водопада в Арктике, низвергающегося с тающего ледника. Распространение заболеваний, устойчивых к антибиотикам. И все это подчинено единому уравнивающему эффекту онлайн-подачи любой информации.

Прислушайтесь. Настройте ваш слух на восприятие общего диссонанса, и вы услышите треск шапок ледников, плеск воды, уровень которой все прибывает, зловещий шепот близкого будущего. Разве это не ужасное время для того, чтобы иметь детей и, в конце концов, быть живым?

Это вопрос отнюдь не риторический. Я сам утюжу его взад и вперед как одержимый, беспомощно убеждая себя принять тот или иной вариант ответа. И если сейчас ужасное время для того, чтобы жить и иметь детей, спросите себя, когда время для этого было подходящим.

Иметь детей – это самая естественная вещь в мире и в то же время одна из самых морально непростых. Я бесцельно и очень болезненно был поглощен вопросом о том, является ли тяжкой этической ошибкой рождение детей с пониманием того, что, по всей вероятности, ждет нас впереди. В конце концов, последнее, что нужно этому миру, – это больше людей в нем, и последнее, что нужно любому пока не существующему человеку, – появление в этом мире. Конечно, мне было немного поздно всерьез рассуждать о столь фундаментальных вопросах, дело было уже сделано и сделано на совесть, но, с другой стороны, именно «опоздание» привело к тому, что все эти вопросы оказались в центре моего внимания.

Первое, что нужно сказать по поводу бытия родителем, стали вы им осознанно или по воле случая, – это одно из очень немногих событий в жизни, которое полностью необратимо. Как только вы, экзистенциально говоря, вступаете «в игру» – вы «в игре». Поэтому самый насущный и, по сути, единственный вопрос в мире с темным и неопределенным будущим – это вопрос: как действовать дальше? Как мы должны жить с пониманием того, что наш вид, наша цивилизация, возможно, уже обречены?

Может, нам просто игнорировать конец света?

Задавая этот вопрос, я вовсе не иронизирую: лично я готов признать, что ответ, то есть отсутствие такового вообще, вполне может быть самым здравым в нынешней ситуации. Это, конечно, самый простой ответ, а потому и самый заманчивый. Проблема нашей цивилизации, которая, признаться, полностью созвучна моей проблеме как писателя и в некоторой, надеюсь, ограниченной степени созвучна вашей проблеме как читателя, – в скуке.

Давайте будем честны: апокалипсис жутко скучен. Для меня, например, конец света бесконечно невесел. И меня уже тошнит от изменения климата. Можно ли одновременно бояться и скучать? Реально ли скучать от ужаса – если не от того буквального ужаса, который практически никогда не испытывают люди вроде меня, то, по крайней мере, от абстрактного ужаса, который, как усыпляющий газ, испускает вся тема экологической катастрофы?

Угроза ядерной войны, которая довлела над нами бóльшую часть двадцатого века, по крайней мере, позволяла сосредоточиться. Признайте, что ядерная война при всех ее значительных недостатках была чем-то захватывающим. Она подчинялась определенным правилам и условностям. Были и глобальная паника, и гарантии взаимного уничтожения, теория игр, грибовидные облака, тотальная и мгновенная аннигиляция. Был сюжет, и была драма. И что еще важнее, были действующие лица: главные герои и их антагонисты, парни с пальцами на кнопках, которые либо нажимали, либо не нажимали. И когда дело дошло до уличных протестов, призывавших к полному ядерному разоружению, было вполне рациональное и достижимое требование. Какой бы неотвратимой эта война ни казалась довольно длительное время, на самом деле никто не хотел ядерной войны. Все понимали, что это был бы акт безумия, моральный гротеск – вбивать коды, запускать боеголовки, чтобы вызвать мгновенные массовые уничтожения невиданного масштаба.

Важно то, что мы не были среди главных героев и их антагонистов. Мы не собирались набирать на клавиатуре коды запуска. Мы были сторонними наблюдателями, которые периодически съеживались от ужаса, иногда, возможно, брали в руки какой-то плакат и что-то скандировали, если об этом просили. Мы не хотели в могилу, но знали, что если мы все же туда загремим, то сделаем это более или менее пассивно, более или менее без ощущения чувства вины.

«Когда-то люди видели в апокалипсисе непостижимую карающую руку Бога, – писал немецкий писатель Ганс Магнус Энценсбергер[3] в своем эссе конца 1970-х годов. – Сегодня он предстает перед нами как скрупулезно просчитанный продукт наших собственных действий. Апокалипсис, – пишет он, – когда-то представлял собой исключительное событие, которое должно было наступить внезапно, прийти без предупреждения, как гром среди ясного неба: непостижимый момент, который предвидели только провидцы и пророки, – но, разумеется, никто не хотел слушать их предупреждения и предсказания. В наше время о конце света вещают, кажется, из каждого утюга, лишая его элемента неожиданности; кажется, это только вопрос времени. Страшный суд, который мы себе рисуем, подкрадывается исподволь, действует исподтишка и мучительно медленен в своем приближении – апокалипсис в замедленной съемке».

Замедленность – нечто новое в истории. Апокалипсис, как религиозный, так и светский, всегда рисовался как ослепительная вспышка, внезапное вмешательство божественного или технологического порядка.

В настоящее время нет никакого мифологического шаблона, который помог бы нам понять нынешнюю мутировавшую форму конца времен. Мы не знаем, как думать о нем, как придать

ему хоть какое-то обличие мифа или истории. И потому мы имеем лишь метастазы наших представлений о грядущем конце света, которые распространяются в культуре подобно болезни крови. Медленный и коварный гибельный рок, на который указал Энценсбергер, принимает множество форм, проникает в самые неожиданные места. Нет единой причины, нет единого очага, откуда мы могли бы ждать апокалиптическую беду. Всадники[4] повсюду и все время.

В этой правде скрыт еще более глубокий смысл: я не знаю, как бы я поступил. Я хочу, чтобы в моем унитазе был смыв. Хочу, чтобы у меня был музыкальный стриминг. Я хочу покупать то, что хочу покупать, есть то, что хочу есть, идти туда, куда хочу идти. Хочу иметь возможность покидать свой крошечный остров в Северной Атлантике, когда мне это нужно или когда просто хочется. И если белые медведи будут умирать от голода из-за разрушения их среды обитания, я хочу смотреть на YouTube огорчающие меня до глубины души видео об этом.

Позже вы увидите, что эта книга о нашем апокалиптическом времени полна интерлюдий, посвященных путешествиям в самые различные места – Украину, Калифорнию и Южную Дакоту, Новую Зеландию и в высокогорья Шотландии, – и эти путешествия я совершал не пешком, не под парусом и не на поезде. Дальше вы узнаете, что, когда я ездил по разным странам в поисках материала для этой книги, я посетил и многие другие места, чтобы говорить о своей предыдущей книге. След, оставленный мною, так же широк, глубок и неизгладим, как и моя вина.

Мои дни – это шествие последних времен и снятых печатей[5]. Я сам тот апокалипсис, о котором повествую. Таково провозвестие этой книги.

Истоки моей одержимости этой темой глубоко захоронены вместе с затопленной цивилизацией детства. Одно из моих самых ранних воспоминаний относится к концу света. Я был на кухне бабушкиного дома. Бабушка стояла у плиты, а я сидел за столом с дядей, который объяснял мне, что случится, если Соединенные Штаты и Россия решат обменяться ядерными ударами. Не могу назвать причину выбора этой темы для нашего разговора, но то была середина восьмидесятых, и ветерок «холодной войны» все еще витал в воздухе. В любом случае это было вполне в его духе. Мне было лет пять, может, шесть.

Из вазы с фруктами, стоявшей в центре стола, он выбрал сначала три яблока, а затем два маленьких мандарина. Яблоки он разложил на столе с равными промежутками, а мандарины аккуратно поставил на крайние яблоки, не тронув среднее.

– Яблоко слева, – сказал он, – это Соединенные Штаты, а яблоко справа – Россия. Яблоко посередине – это Ирландия, где находимся мы.

Он объяснил, что Ирландия примерно между Соединенными Штатами и Советским Союзом, гигантскими странами, о которых можно сказать главное: они презирают друг друга по причинам, слишком сложным, чтобы вникать в них ребенку, и они обе до зубов вооружены ядерными ракетами – бомбами настолько мощными, что они способны в считанные мгновения уничтожить целые страны. Мандарины выступали в роли ядерных бомб.

– Допустим, русские решили запустить по американцам ракету, – сказал он. – Пуск ракеты быстро засекут американские системы раннего обнаружения, и американцы тут же запустят в ответ свою ракету. – Он схватил мандарины со сверхдержавных яблок и подбросил их навстречу друг другу над столом. – А поскольку Ирландия расположена как раз между Россией и Соединенными Штатами, – сказал он, – ракеты столкнутся прямо над нашими головами.

Тогда, размазав друг о друга два мандарина над средним яблоком, он с мрачным удовлетворением сказал:

– Спокойной ночи, Ирэн!

Я не помню своего впечатления от этого спектакля. Но то, что я рассказываю вам о нем сейчас, более тридцати лет спустя, в контексте книги об апокалипсисе, свидетельствует о наличии отпечатка в глубинах моей психики. Как ни странно, это никогда не мешало мне наслаждаться мандаринами.

Творивший в пятом веке Блаженный Августин[6] заметил, что за три столетия до него самые ранние последователи Христа, охваченные апокалиптическим пылом, считали, что живут в «последние дни» творения.

«И если тогда были “последние дни”, – писал он, – то тем более теперь!»

Рассуждая на эту тему, я скажу, что, по сути, у нас всегда конец света. Вся наша цивилизация – от Рагнарёка[7] и Откровения[8] до «Дороги»[9] – покоится на фундаменте потопа и огня. Но что если теперь это особенно конец света, то есть еще больший конец света: реальный, всамделишный и самый конечный конец (или что-то очень близкое к тому)? Тогда что же подразумевать под концом света? Потому что, по правде говоря, разве сама эта идея не абсурдна?

Как может мир просто кончиться? Мир – это не бизнес, который можно свернуть, не собственность, на которую можно наложить арест в одночасье.

Глобальная ядерная война, правда, теоретически могла бы уничтожить всю органическую жизнь на планете, но на момент написания книги это кажется весьма маловероятным.

Что же касается изменений климата, то только на самом отдаленном краю спектра можно провидеть совершенную черноту возможной тотальной аннигиляции. Нет, говоря о том, что же подразумевается под концом света, мы вступаем на территорию кошмаров и трагических событий, едва уловимых, проявляющих себя как бы между прочим. То, о чем мы говорим, – это коллапс систем, которыми оперирует известный нам мир: сначала постепенный, а затем тотальный и одновременный.

Сейчас принято говорить о надвигающихся последствиях изменения климата, о надвигающейся катастрофе. Мы живем во времена надвигающегося неминуемого и неотвратимого. Цивилизация находится под властью чар целого набора тревожных надвигающихся явлений – безусловно, это надвигающаяся климатическая катастрофа, но также и надвигающийся правый популизм[10], а также надвигающийся призрак кризиса занятости вследствие повсеместной автоматизации во многих секторах экономики.

Увидеть знаки, символы и знамения нашего времени достаточно просто. В Google перейдите к функции Ngram – графическому приложению, которое определяет появление за определенный период времени определенного слова или фразы в более чем тридцати миллионах томов, которые были отсканированы Google в рамках программы по оцифровке мировых книг. В поисковой строке этого приложения введите фразу «надвигающийся кризис» (looming crisis), и вы увидите синюю линию, которая демонстрирует использование термина между 1800 и 2008 годами. Вы точно обратите внимание, что после незначительных подъемов в годы Первой и Второй мировых войн кривая начинает медленно расти в первые годы «холодной войны», а затем взлетает и растет на протяжении 80-х, 90-х и 2000-х годов с головокружительной скоростью и постоянством, становясь этаким Маттерхорном[11] тревог цивилизации. Сам график выглядит как надвигающийся кризис, линия растущего ужаса.

Что бы мы ни имели в виду под «концом», не находимся ли мы в начале этого конца? Разве надвигающийся кризис уже не уступил место самому кризису?

Все сказанное – не только некое общекультурное наблюдение, но и личная рефлексия. Чувство надвигающегося кризиса было одним из тех, которые я остро ощущал в течение всего времени, о котором пишу в этой книге. Признаться, это была череда очень плохих дней: я не мог чихнуть, не расценив это как знак конца времен. Я был одержим будущим настолько, что мне было трудно представить себе существование хоть какого-либо будущего. Личные, профессиональные и политические тревоги слились во всепоглощающее предчувствие неминуемой катастрофы. Может, и можно сказать, что это была депрессия – и тогда я действительно часто называл свое состояние так, – однако оно характеризовалось отнюдь не закрытостью от мира, а чрезмерной открытостью ему. Действовал некий контур обратной связи: я воспринимал хаос мира и в нем видел отражение собственных субъективных состояний, при этом восприятие одного, казалось, усиливало переживание другого. Все, что имело для меня хоть какое-то значение, будто бы балансировало на грани полного краха: мой разум, моя жизнь, весь мир.

Если выразиться о том времени еще более нелицеприятно, то можно сказать, что моя журналистская объективность, эта априори хрупкая конструкция, уже не выдерживала напряжения.

В те времена, едва только начинал брезжить жалкий рассвет, я просыпался от кошмара: властный стук в нашу парадную дверь, бледные руки, нырнувшие в почтовую щель в двери, ощупывающие воздух, которым мы дышали, моя маленькая семья и я в нашем маленьком домике. Цепкие пальцы были не худшей частью сна. Самым неприятным во сне был я, стоящий на коленях, рычащий и лающий до хрипоты в надежде, что меня примут за большую агрессивную собаку.

Мой психотерапевт посоветовала мне временно ограничить себя в новостях.

– Вам не нужно читать всю статью, – сказала она. – Достаточно просто взглянуть на заголовок.

Хотя я согласился с ее предложением, но именно заголовки были главной причиной моего расстройства.

В те времена информация апокалиптической силы постоянно доставлялась на экран блокировки моего телефона. Это был конец 2016 года, зима провального года, и практически ежечасная вибрация в кармане была чем-то вроде посттравматического сигнала, подготовкой к новому аду, в который я собирался заглянуть. Я стал думать о своем телефоне как об эсхатологическом передатчике, моем стриминговом сервисе последних времен.

Конец света придет не с грохотом и завыванием. Он придет push-уведомлением – жужжанием, которое я даже не буду уверен, что слышал, но решу все равно проверить, гадая, что же в нем может быть.

Моя жена – человек непостижимой жизнестойкости и практической мудрости, для которого состояния паники и эпохального отчаяния абсолютно чужды, – посоветовала мне оставить свои апокалиптические навязчивые идеи за дверью. Вибрации радиоволн и событий там, в мире, и без того не радовали, не хватало еще их тащить в дом. Я не был Иоанном Патмосским[12], а наш дом не был пещерой островного изгнанника: это был дом, и люди пытались в нем жить.

Мой психотерапевт, еще один мудрый и приземленный человек, как-то высказала мысль, к которой я прислушался. Она отметила, что не хотела бы, чтобы я воспринял ее замечание как установку, но многие люди, испытывая ту же тревогу, что и я, с головой погружались в работу.

И хоть она подчеркнула, что ее мысль – не руководство к действию, я воспринял ее комментарий именно так. Эта книга как раз и есть результат той работы, в которую я погрузился. Быть писателем – это и привилегия, и проклятие, поскольку уход автора в работу зачастую означает более глубокое погружение в те самые тревоги и навязчивые идеи, которых другие люди стараются избежать, бросаясь с головой в дела. Нет, эта книга не начиналась как некое терапевтическое упражнение, но она также не была следствием рационального желания исследовать именно эту тему. Правда в том, что она возникла в результате гораздо более странной и изощренной мотивации. Меня тревожил апокалиптический настрой нашего времени, это правда, но я был также заинтригован. Без сомнения, то были темные дни, но они были интересными: дико, неудержимо интересными. Меня тянуло к тому, что пугало, к тому, что грозило разорвать все на куски, включая меня самого.

Размышляя о своей извращенной мотивации, я часто вспоминал рассказчика Джеймса Джойса в «Сестрах», который вспоминал, как в детстве его одновременно отталкивал и зачаровывал пожилой священник, парализованный и умирающий после инсульта. Каждую ночь герой рассказа тихо повторял про себя слово «паралич».

«Оно вызывало во мне ужас, – говорил он, – и в то же время я стремился приблизиться к нему и посмотреть вблизи на его смертоносную работу».

Я хотел приблизиться к идее апокалипсиса, увидеть свидетельства его смертоносной работы в настоящем: не в виде цифр или прогнозов, каким он сегодня рисуется нам, а, скорее, в виде конкретных мест – ландшафтов, как реальных, так и воображаемых, где конец света был бы явен. Таким образом, эта книга в некотором смысле является результатом серии несколько странных паломничеств в те места, где тени будущего наиболее мрачно ложатся на настоящее.

Паломничество. Почему я настаиваю на использовании столь религиозного слова, в котором можно расслышать даже некоторое самовосхваление? Потому что в тех местах я искал просветление или назидание, а возможно, и утешение. Излишне говорить, что я нашел лишь следы этого, но, возможно, мудрость таится в самом поиске, а может, мне просто хочется в это верить. Все места, которые я посетил в течение года или около того, путешествуя ради книги, казались мне особенно значимыми, способными открыть что-то важное о странном и нервном времени, истерических днях, в которые меня угораздило жить.

И вот еще что: пилигрим – это тот, кто путешествует в поисках некоего земного проявления своей веры. Меня в те дни вела тревога – вера в неопределенность и темноту будущего. И именно на поиск проявлений этой тревоги я и отправился. Я хотел посмотреть в лицо страху будущего, увидеть, что можно извлечь из него, получить для жизни в настоящем.

Во что же я ввергнул себя и где именно приземлился? Все просто: я искал места, идеи, явления, которые, как мне казалось, несли в себе особый заряд тревожных энергий наших дней.

Первым из таких мест был мой собственный дом: за письменным столом, на диване, глядя в телефон, лежа в постели, я то и дело получал знаки и свидетельства разворачивающегося апокалипсиса. Субъективно говоря, апокалипсис начинается дома, вот почему эта книга начинается именно там с моего неразумного, ненасытного поглощения видеороликов на YouTube, посвященных подготовке к краху цивилизации. Довольно скоро интерес к защите себя и своей семьи от апокалипсиса привел меня в прерии Южной Дакоты, на бывший военный склад боеприпасов, преобразованный в «коммуну-убежище для выживания». В этой обширной сети бункеров могли укрыться после того или иного события катастрофического характера те, кто мог себе это позволить. Я побывал в Новой Зеландии, стране, удаленность и стабильность которой сделали ее излюбленным убежищем миллиардеров, ожидающих системного краха. Затем я отправился в Лос-Анджелес на конференцию по колонизации Марса, где обсуждалась идея о том, что нам нужна резервная планета, на которой человеческий вид мог бы пережить обреченную Землю. Для психологической подготовки я выбрал дикие места Шотландского нагорья, ретрит[13] и компанию людей, опустошенных двойным давлением колониализма и индустриализации, которые разделяли мои тревоги о будущем. И поскольку я хотел увидеть, как может выглядеть конец света, я отправился на Украину, в Чернобыльскую зону отчуждения. Во всех этих местах апокалипсис открывался мне в различных формах: культурной, политической, научной, личной.

Эта книга посвящена идее апокалипсиса, но она также о реальности тревоги о нем. В этом смысле все на этих страницах предстает как метафора психологического состояния. Все отражает внутренний кризис и усилия по его разрешению. Я вышел в мир, потому что меня интересовал мир, но он интересовал меня, потому что я был озабочен собой.

И последнее замечание: хотя может показаться, что эта книга о будущем, ее истинный фокус – настоящее. Я не предлагаю какого-либо видения будущего отчасти потому, что не претендую стать авторитетом. Но важнее всего, что будущее интересует меня только как объектив, через который я смотрю на наше время: его ужасы, странные неврозы, лихорадку и жар. Живем ли мы в последние дни или нет, в любом случае, без всякого сомнения, поразительно то, что мы все еще живы.

2

Подготовка

Пытаясь забыться, пролистывая свою ленту в Twitter и читая новости, я принялся бормотать себе под нос, полубессознательно отдав дань рассказчику из «Сестер» Джойса, слово «коллапс». В нем было какое-то темное очарование, в его повторении – суровое, океаническое успокоение. Оно звучало как некая извращенная мантра. Я много размышлял над идеей коллапса: какую форму он примет, каково это будет – пережить его. Я понимал, что тратить столько времени на подобные размышления не так-то полезно даже в контексте моей общей тревожности о судьбе мира.

Почти год моей домашней страницей в интернете была r/collapse – субреддит[14], посвященный новостным ссылкам и дискуссиям, связанным с коллапсом цивилизации и смежными проблемами. Я открывал свой браузер, где меня ждала подборка самых различных знаков и предзнаменований – апокалиптических апокрифов. Черный снег, выпавший в Сибири. Новые штаммы бактерий, устойчивых к антибиотикам. Айсберг в два раза больше Нью-Йорка откололся от Антарктиды. Десять крупнейших городов, которые могут стать непригодными для жизни в течение восьмидесяти лет. И так далее и тому подобное.

Даже когда я не кликал по ссылкам – что случалось не так уже редко из простого опасения, что, прибавив в знании, я потеряю в душевном равновесии, – мое онлайн-существование было пронизано ощущением того, что конец времен уже у порога.

Без сомнения, было бы намного полезнее попытаться сделать что-то хорошее в этом мире, пусть даже небольшое, или направить свою энергию на достижение какой-то позитивной цели, но, похоже, я был скроен как-то не так. Отметая все разумные варианты, я направился в самую темноту.

Возможно, «направился» – не совсем правильное слово, поскольку оно подразумевает определенную степень решимости, как если бы я был кем-то вроде Керуака[15], который собрал свою сумку и отправился навстречу вполне реальным приключениям. Точнее было бы сказать о блуждании, о дрейфе в темноту или даже о намеренном хождении по грани. Хотя, опять же, «намеренность» вводит в заблуждение, поскольку неизбежно создает впечатление, что у меня были вполне определенные цели, что едва ли более верно, чем наличие у меня решимости; и поэтому, возможно, было бы лучше вообще отказаться от всех этих «ходильно-двигательных» метафор и перейти непосредственно к банальной истине вопроса. Суть в том, что я проводил много времени в интернете, читая всякую всячину об апокалипсисе.

Моя одержимость поначалу питалась сенсационностью, выделяющей то или иное событие в тематике конца света. Какое-то время я проявлял неторопливый и более или менее абстрактный интерес к так называемому преппингу – подготовке к выживанию.

Насколько я мог судить, эта субкультура объединяла в основном белых американских мужчин, убежденных, что весь мир на грани общего системного краха, а потому одержимо вкладывающихся в подготовку к такому сценарию.

Все это существовало в довольно странном микрокосмосе: мифы о свободе и самодостаточности на грани реальности, чрезмерное выпячивание мужественности, что тем не менее не скрывало раболепного ужаса, ее и порождавшего, удручающе фетишистское отношение к потребительским товарам, ненависть и недоверие к чужакам. Зависая в режиме инкогнито на форумах, в блогах и группах социальных сетей у этих препперов[16], читая их литературу и даже между делом слушая их подкасты, я пришел к выводу. Это движение являлось своеобразным истерическим симптомом Америки.

Я убил на YouTube огромное количество часов, которые никогда не вернутся ко мне, просматривая видео парней по имени Брэндон, Кайл и Брент. Они рассказывали своим зрителям о содержимом своих «тревожных чемоданчиков» и рюкзаков, набитых предметами, по их мнению, крайне необходимыми в пустыне или в любой ситуации, когда нужно будет позаботиться о себе.

Как правило, говорили о том, что худшие последствия таких катастроф, как ядерная война, массовые гражданские беспорядки, вирусные пандемии, падение метеоритов и т. д., ударят прежде всего по городской среде. Поэтому в ситуации SHTF[17] препперы призывали эвакуироваться, покинуть свой дом, «свалить», то есть отправиться в относительно безопасную дикую природу, подальше от людей. Предлагался также более предпочтительный, хотя и менее захватывающий вариант – «окопаться». Для этого нужно было «задраить люки» и обеспечить безопасность своего местоположения: по сути, сильно военизированная версия «не покидать своих домов» была более соразмерной моим собственным навыкам и темпераменту формой апокалиптической готовности.

Меня поразило, что все эти видео с «тревожными чемоданчиками» были сродни другому очень распространенному на YouTube явлению – haul-видео[18], иначе – обзорам покупок.

Обычно молодая женщина выкладывает видеорезультаты своего недавнего похода по магазинам. Видео с сумками и рюкзаками выживания были своего рода апокалиптической вариацией этой демонстрации потребительских достижений. Чаще всего передо мной представали охотничьи ножи, аптечки, налобные фонарики, запасные батарейки, многофункциональные инструменты, ломики, маски для лица, компасы, свистки, кевларовые носки, термоодеяла, армейские снасти, мини-системы фильтрации воды, сухпайки с длительным сроком хранения, влажные салфетки, термосы, клейкая лента с камуфляжным рисунком, чайные свечи, ватные шарики, вазелин и высококачественные солнцезащитные очки.

Было у меня также еще одно, второстепенное наваждение, которое ручейком впадало в реку моей одержимости препперами и их потребительскими привычками – солнцезащитные очки особого стиля, которые носили эти люди. Чаще всего они предпочитали широкие очки, плотно прилегавшие к голове. Насколько я мог понять, такую модель выбирали представители групп правого толка. Кадры встреч альт-правых[19], Twitter-аватары либертарианцев, изображения разъяренных краснолицых мужчин на митингах Трампа: во всех культурных артефактах я замечал эти очки чрезмерно изогнутой и овальной формы. Но если и существовала какая-то внутренняя связь между ношением очков марки Oakley и крайне реакционными взглядами – стойким неприятием роли государства в структуризации общества, убеждениями, что личная свобода означает свободу от налогов, что белые гетеросексуальные мужчины на самом деле последние жертвы санкционированной обществом дискриминации, то я, как ни старался, не смог придумать в связи с этим ни одной мало-мальски удовлетворительной теории, серьезной или легкомысленной.

Примерно в это же время я прочитал несколько практических руководств по подготовке к концу света. Мне и сейчас не до конца понятно, с каким подходом я их читал. Я не могу уверенно сказать, читал ли я их из абстрактного интереса к преппингу как к социокультурному феномену или же я искренне желал получить доступ к эзотерическому знанию о грядущем коллапсе и о том, как выторговать более выгодные условия, когда он в конце концов наступит. Моя неуверенность в своем отношении к этим книгам и тем страхам, которые они выражали, неожиданно усилилась, когда я наткнулся на руководство по постапокалиптическому выживанию своего тезки.

Название книги было довольно истерическим и оптимизированным под поисковые системы: «Бытовые лайфхаки для выживания! Руководство по выживанию для начинающих: Как пережить катастрофу с помощью простых приемов “сделай сам”». Даже с точки зрения снисходительных стандартов литературы для выживальщиков написана она была хуже некуда. Видно, писалась в крайней спешке – может, чтобы успеть до внезапного наступления самого апокалипсиса. Но тот факт, что ее автор носил точно такое же имя, как и я, нагонял сверхъестественности и жути, как будто книга должна была быть воспринята мною как предупреждение из будущего. (Этот Марк О’Коннелл также написал серию книг по интерпретации знаков и символов, что лишь усилило мысли о передаче мне через Amazon зашифрованных предзнаменований.)

Когда я увидел свое имя на обложке этой книги наравне с аккуратно расположенными жестянками, факелами, аптечками, рациями, свечами и бутылками с водой, мне показалось, что это вызвало непоправимый разрыв тонкой мембраны иронии, которая ранее отделяла эту тему от моих нервных окончаний.

Самое четкое представление об образе мыслей преппера я получил из книги под названием «Как пережить Конец Света: тактика, техника и технологии во времена неопределенности» (How to Survive the End of the World as We Know It: Tactics, Techniques, and Technologies for Uncertain Times). На обложке красовалось «Международный бестселлер», а его автора, бывшего офицера разведки армии США, интригующе звали Джеймсом Уэсли, Роулз. Запятая, как я выяснил на его сайте, стояла специально, как грань между христианским именем, которое он считал принадлежащим исключительно ему одному, и его фамилией (грамматическая двусмысленность заключалась в том, что я должен был принять на веру ввиду отсутствия доказательств обратного, что Роулзы разделяли общую фамилию, а не жен). Роулз был весьма заметной фигурой в движении препперов. Он вел популярный блог для выживальщиков, был автором серии спекулятивных антиутопических романов о постапокалиптическом выживании – при этом действие ряда из них, что не очень удивительно, происходило на фоне борьбы против всемирного халифата[20] – и основал движение, известное как «Американский редут». Его сторонники ратовали за переселение единомышленников из консервативных христиан и евреев (но, по-видимому, не мусульман) в малонаселенный регион северо-запада Соединенных Штатов, чтобы подготовиться к закату цивилизации.

Его книга «Как пережить…» изображала Америку на грани краха, в которой доступ к продовольствию подавляющего большинства населения зависел от небольшого числа людей и все более усложнявшейся системы распределения.

Любая крупная катастрофа, настаивал Роулз, будь то вспышка заразной болезни, ядерная атака или экономический коллапс, может легко привести к тому, что люди решат не идти утром на работу, и, следовательно, полки «Уолмарта»[21] не будут укомплектованы, а грузовики доставки останутся на своих парковках.

Среднестатистическая американская семья, отмечал он, обеспечена едой менее чем на неделю. Автор рисует сценарий, при котором цепочка поставок рушится, и внезапно орды «Джо-шесть-банок»[22] – презрительный термин Роулза для неподготовленных отцов семейств из пригородов – бросаются в рушащийся мир в поисках еды и других припасов для своих семей.

Трудно не заметить отчетливую нотку удовольствия в описываемом сценарии, когда эти «Джо-шесть-банок» внезапно пробуждаются после долгой спячки в безопасности и комфорте и начинают приспосабливаться к суровой реальности КСКОЕ (Конец Света как он есть): «Электросеть отключена, его работа – уже история, в туалете не смывается, и вода больше не льется волшебным образом из крана. Его жена и дети в панике. Полки супермаркетов пусты. В городе начинаются беспорядки. На местных заправках закончился бензин. Банки закрылись. И тут он впадает в отчаяние».

Результатом такой ситуации, по Роулзу, становится крах не только национального государства и экономики, но и самой цивилизации, системы отношений между индивидами, которая всегда была чрезвычайно уязвимой и основывалась на массовом заблуждении относительно истинной природы мира.

Вы увидите повсеместное мародерство, людей, ворующих еду и припасы у своих соседей, массовое насилие, полное нарушение закона и порядка. Поначалу средоточием хаоса будут города, где отчаявшиеся горожане станут разорять рестораны и магазины. Но затем, по мере того как источники пищи вблизи от дома начнут иссякать, эти люди неизбежно отправятся в провинцию в поисках пропитания для своих семей. Многие из них сформируют вооруженные банды, предсказывает автор, и будут заправлять автомобили ворованным бензином. Эти мародеры в конце концов погибнут из-за какого-нибудь гриппа или отравления свинцом, но не раньше чем натворят бед, предупреждает Роулз.

Такое видение будущего может предложить только тот, кто в первую очередь никогда не поддерживал саму идею общества. Мне казалось, что эта позиция лежит в основе всего, что я узнал о препперах, и во всем, чем Роулз хотел поделиться со своими читателями. То, что он предлагал, было не столько предсказанием будущего, сколько глубоко политической интерпретацией настоящего. Один отрывок, как мне показалось, хорошо раскрывает суть идеологического неприятия, заложенного в движении препперов: «Наше общество несет на себе очень тонкий слой цивилизованности, – пишет Роулз. – То, что находится под ним, лишено всякой привлекательности, и не требуется много усилий, чтобы весь этот лоск слетел. Возьмите среднестатистического горожанина или жителя пригорода, дайте ему замерзнуть, промокнуть, устать, лишите еды и питья, заберите у него телевизор, пиво, наркотики и прочие погремушки, и вы увидите, как проявится его нутро дикаря».

Сказанное указывало на полное отсутствие желания самого Роулза участвовать в жизни общества, фигурой дикаря он сказал больше, чем, вероятно, намеревался сказать.

Мне всегда казалось очевидным, что как группа препперы постоянно эксплуатировали и поддерживали эскапистскую фантазию о возвращении к Американскому фронтиру[23] – к идеалу сурового и уверенного в себе белого человека, обеспечивающего себя и свою семью, выживающего вопреки всему во враждебной и дикой местности.

Слово «дикарь» здесь явно показывало, что корни этой реакционной горячечной мечты лежат не в каком-то реальном понимании настоящего или будущего, а, скорее, в глубинах исторической травмы первоначального апокалипсиса Америки: дегуманизации и почти полного уничтожения коренных народов и их культур.

И когда такие препперы, как Роулз, вызывали призрак дикаря, они тем самым создавали разрыв между собой как носителями факела цивилизации и наследниками духа фронтира и теми, кто тут же скатится к своему естественному состоянию – дикарей-туземцев постапокалиптического мира. Установив этот разрыв, препперы, сознательно или нет, создавали необходимые условия для возвращения к очищающему насилию колониального прошлого нации.

Самым абсурдно сверхдетерминированным проявлением этой энергии было видео на YouTube под названием «Топ-10 банд овчарок, которые сформируются после мирового коллапса», опубликованное в августе 2017 года на канале «Реальное выживание и преппинг» (Reality Survival and Prepping). Видео было посвящено теме, которая одержимо фетишизирована среди препперов: это то, что они называли WROL (Without Rule of Law), то есть «Без верховенства права».

Сидя в тесной комнате с задернутыми шторами, на зловещем фоне одного из тех флагов с надписью «Не наступай на меня» с изображением свернутой в кольца гремучей змеи[24], человек по имени Джей Джей Джонсон, на вид лет сорока, излагал свое понимание американского общества. Он делился своим видением того, как в хаосе, который немедленно последует за грядущей катастрофой, некоторые элементы этого общества объединятся, чтобы сформировать оплот против дикости и беззакония.

По его мнению, сегодня существуют две непримиримые Америки. Есть городская Америка, густонаселенная и «контролируемая» демократами, и есть сельская Америка, где люди ходят в церковь и с энтузиазмом относятся к эпизодическому использованию огнестрельного оружия. Он говорил о «хороших парнях», не упоминая «плохих», но было понятно, что он разделяет Америку надвое – на «хорошую» и «плохую». В Америке, по его словам, есть много хороших парней (с оружием), которые не стали бы мириться с «беспределом» (тут же ссылка на экране отсылала его зрителей к другому видео, в котором он рассуждал о том, как при наступлении БП мародеры и «бандиты с большой дороги» будут убиты первыми).

Главный тезис Джонсона заключался в том, что определенные, ранее существовавшие социальные группы должны были де-факто стать правоохранительными органами во времена распада цивилизации, обеспечивая, в том числе и насильственными методами, неприкосновенность частной собственности и безопасность «хороших» американских семей. Эти группы блогер называл «бандами овчарок»: «И когда я говорю “банда”, – поспешно поясняет он, – я говорю это о группе людей. И только. Это не значит, что они будут вести себя как городская преступная группировка». Существующими примерами таких постапокалиптических «банд овчарок», или «бригад», как Джонсон окрестил их в какой-то момент, он назвал различные мужские движения и организации: ассоциации домовладельцев, группы ветеранов и местные отделения «Ротари-клуба»[25].

Несмотря на то что я получил удовольствие от абсурдности того, что ротарианцы соберутся вместе и будут защищать цивилизацию, я все же в состоянии распознать криптофашизм[26], а услышанное показалось мне как раз очень хорошим примером этого.

Видение богобоязненных членов бизнес-сообщества и ветеранов войны, собравшихся для того, чтобы защитить себя от натиска городских мародеров и общего беззакония, было явной фантазией на тему чистилища, основанной на насильственном устранении «плохих» элементов американского общества.

Строго говоря, это даже нельзя было назвать криптофашизмом: на самом деле это был он – добротный старомодный фашизм.

Не было необходимости и в расовом декодировании, когда дело доходило до разговоров о «городской» и «сельской» Америке, о «городских» бандах и ассоциациях домовладельцев. Вся привлекательность апокалипсиса для Дж. Дж. Джонсона, казалось, заключалась в том, что он давал ему повод для фантазии в стиле ку-клукс-клана.

Идея мирового коллапса перекликается с нашей реакционной сенситивностью, при которой мир всегда неизбежно находится в прогрессирующем состоянии вырождения, отпав однажды от целостности и простоты до грехопадения (феминизм, политкорректность, бездеятельное отношение левых к исламу и т. д.: структура западной цивилизации с реакционной точки зрения всегда разъедается изнутри).

Корни преппинга – в мрачном предчувствии всепоглощающего упадка. Общество стало слабым, чрезмерно зависимым от систем распределения и контроля, обширность и сложность которых делает их безнадежно уязвимыми. Источник этого упадка – город. Препперы не доверяют городам и тем, кто в них живет. Все эти люди, находящиеся вдали от производства пищи, полностью зависящие от громоздких и хрупких систем распределения, от сбора отходов, все эти разбухающие массы человечества, неисправимо многочисленные и разнообразные. Настороженность в свою очередь рождает недоверие к современности в целом.

Возьмем шоу Doomsday Preppers, которое транслировалось на канале National Geographic с 2011 по 2014 год. На поверхности мы видим телевизионное реалити-шоу о том, как американцы тщательно готовятся к краху цивилизации: строят крепости, бункеры, отдаленные сельские убежища, запасаются оружием, инструментами, продуктами питания и другими предметами первой необходимости для постапокалипсиса. Но даже не нужно смотреть все серии, чтобы понять, насколько на самом деле это шоу является реалити-драмой о кризисе мужественности.

Главные герои шоу – это, как правило, сельские белые мужчины среднего класса, не особенно богатые или высокообразованные, но тем не менее способные вкладывать значительную часть своего дохода в фантазии о суровой самодостаточности после великого краха цивилизации. Все они в равной мере одержимы идеей сделать свою жизнь самодостаточной, независимой от других. Критика современности, звучащая из уст этих людей, какой бы она ни была, – это критика того, до какой степени индивид ослаблен и скомпрометирован такой зависимостью.

«Меня воспитывали так, чтобы я ни на кого не полагался, – признался один преппер, чьи заявления о политике движения более или менее репрезентативны. – Не полагайся на свое правительство, не полагайся на своих соседей. В первую очередь рассчитывай на себя».

Шоу ужасно однообразно. Если вы хоть раз увидели, как белый американец средних лет пытается воплотить свою изощренную фантазию об индивидуализме и самодостаточности, считайте, что вы познакомились со всеми сериями проекта. Но в том, как эти люди ведут себя, навязывая окружающим свое понимание «жизни в реальном мире», заложен мрачный юмор. Все они до мозга костей погружены в собственный прагматический подход к жизни и к будущему. Зачастую с ними живут женщины, которые не столь уж горят желанием независимости, не столь маниакально уверены в наступлении апокалипсиса и которых поэтому «берут в свои руки» и наставляют на путь преппера.

В одном из эпизодов мы знакомимся с Брайаном Мердоком, брокером по недвижимости из Массачусетса, набожным христианином. Брайан – непревзойденный преппер в том смысле, что каждый аспект его жизни подчинен общему проекту подготовки себя к краху цивилизации. Конкретный сценарий Брайана – третья мировая война, возникшая в результате ядерного нападения Соединенных Штатов на Иран, за что тот мстит своей контратакой на Израиль:

«Я знаю это каждой клеточкой своего существа, – говорит он, прислонившись к деревянному крыльцу своего дома в колониальном стиле, лимонная рубашка поло заправлена за пояс клетчатых шорт. – Одна треть Земли погибнет».

Решение жениться он принял после того, как узнал, что шансы пережить катастрофу значительно возрастают, когда есть партнер, который вкладывается в ваше выживание.

И вот, стремясь выстроить нормальные человеческие отношения с точки зрения собственного эгоистичного представления о выживании, он заходит на сайт знакомств и пишет молодой женщине из Колумбии по имени Татьяна. Съездив туда пару раз, чтобы познакомиться с ней поближе, он привозит ее в Америку в качестве невесты. Колумбия выбрана им неслучайно: он слышал, что образ жизни там очень прост и что у местных развиты чувства «благодарности» и «уважения». Брайан ни слова не говорит о феминизме, но когда мы видим, как его молодая невеста загружает посудомоечную машину после своей первой трапезы в Америке, мы понимаем, что традиционные гендерные роли – важная часть его видения постапокалиптического выживания.

– Я верю, что благодать брака, – говорит он, – обязательства брака очень важны в преппинге.

Когда Татьяна приезжает в Соединенные Штаты, Брайан ошарашивает ее рассказом о своем плане на случай ядерной войны – переехать в дом на участке в пятьдесят акров в семи часах езды.

Еще до того, как женщине разрешают распаковать чемодан, ее заставляют приготовить «тревожный чемоданчик».

Ни преппинг, ни тревожные чемоданчики, ни планы на случай ядерной войны не обсуждались до того, как она прибыла в Америку. Все это кажется ей странным и сбивает ее с толку.

«Когда Брайан сказал мне, что он преппер, – рассказывает она, – я подумала, что он сумасшедший. У нас в Колумбии такого нет. Мы ничего не знаем о том, как делать запасы на «плохие времена», потому что плохие времена у нас постоянно».

Но ее муж человек умный, поэтому она полна решимости однажды стать идеальной женой преппера.

В шоу женщины представлены наивными существами, их нужно обучать всем тонкостям преппинга. Жены настроены скептически, их волнуют пустяки повседневной жизни, но в конце концов они неизменно осознают необходимость регулярных тренировок, обучения стрельбе и так далее. Дочерей учат бояться «мародеров», голодных мужчин с яростью в сердце и похотью в глазах. Семья становится своего рода крепостью против всех опасностей мира, а отец – воплощением феодального патернализма. Он обеспечивает свою семью защитой благодаря умелому применению насилия, разнообразным мужским ноу-хау и изобретательности. Налицо фетишизация старых способов существования семьи, того, как все представлялось до появления феминизма и других разрушительных социальных сил.

Препперы готовятся не к своим страхам, а к своим фантазиям. Крах цивилизации означает возвращение к «модусу операнди» маскулинности, от которого отвернулась наша культура. А также к миру, в котором человек, который может построить туалет с нуля, или защитить жену и детей от незваных гостей с помощью арбалета, или разделать тушу оленя, быстро становится членом новой элиты. Апокалипсис, какую бы форму он ни принял, принесет страдания и смерть большинству людей, но подготовленных он вернет к первоосновам, к миру, в котором люди есть люди. Особенно если они белые.

Расовую подоплеку тревог и фантазий преппера невозможно не замечать. Она проявляется в недоверии к городам и их жителям. В том видео на YouTube, где говорится о различиях между «бандами овчарок» и «городскими преступными группировками», она присутствует во всех возбужденных дискуссиях о мародерстве и «беззаконии» и о том, что нужно будет сделать, чтобы «они» не вышли из-под контроля. Когда препперы говорят о «гражданских беспорядках», а делают они это часто – в конце концов, это одна из основных причин, из-за которой «дерьмо попадет в вентилятор», – создается ощущение, что они имеют в виду чернокожих людей и их реакцию на системный расизм и насилие. В 2015 году, когда большое жюри присяжных отказалось выдвинуть обвинения против шести полицейских, причастных к смерти Фредди Грея, город Балтимор вспыхнул беспорядками, и они были расценены многими препперами как предвестники именно тех (и именно такого цвета) сценариев WROL («Без верховенства права»), к которым все годы и шла подготовка.

Пример: сразу после гражданских беспорядков в Балтиморе сайт под названием The Prepper Journal опубликовал статью, название которой ставило на первый взгляд риторический вопрос: «Каким будет мир WROL?» Если бы фотографию над постом можно было принять за ответ, то мир «Без верховенства закона» олицетворяла бы группа молодых чернокожих мужчин в капюшонах и масках, прыгающих на крыше полицейской машины. В самой статье не упоминается ни о Балтиморе, ни о Фредди Грее, ни о движении Black Lives Matter, но происхождение фотографии очевидно (на боку полицейской машины, например, написано «Полиция Балтимора»). На этой же странице была опубликована еще одна фотография о беззаконии – на ней черный человек в капюшоне бросал невидимый предмет, а позади него пылал огнем припаркованный автомобиль. Поиск изображений в Google подтвердил мои подозрения: фотография была сделана во время лондонских беспорядков 2011 года.

Две вещи поразили меня в этой статье и тех фотографиях, что автор выбрал для ее иллюстрации. Первая – более или менее явная ассоциация беззакония с цветными молодыми людьми. Население, представленное как дикари (естественная склонность которых к насилию и хаосу немедленно проявилась бы в случае системного краха), было подчеркнуто не белым и городским. А вторая – это то, что контекстом обеих фотографий, балтиморской 2015 года и лондонской 2011 года, были масштабные горе и ярость по поводу смерти молодого чернокожего человека в полицейском участке. Другими словами, люди, символизировавшие мир в отсутствие верховенства закона, были теми, кто наиболее глубоко и остро понимал, что значит жить без защиты государства и что закон изначально не предназначался для их защиты.

Неспособность признать или даже осознать весь драматизм той грандиозной иронии, что сопровождала всю эту тему, а именно – что самые маргинализированные и угнетенные люди общества как раз и понимали на самом деле, что значит жить в постапокалиптическом мире, и поэтому были наиболее к этому подготовлены, – по моему мнению, указывала на ее полную моральную несостоятельность.

Ту же моральную несостоятельность я увидел в книге Роулза, особенно в той истории, где он рассказывал о том, как служил офицером армейской разведки в Ираке. Он заметил, что в ситуациях структурного коллапса – такого, например, как крах иракского общества, вызванный незаконным вторжением его же собственного правительства в 2003 году, – больше всех страдают беженцы. И моральный урок, который он извлек из этого наблюдения, та идея, с которой он вернулся домой, не содержала в себе, несмотря на все христианство, которое он считает абсолютно определяющим для своей личности, никакого намерения облегчить страдания, которые он видел. Урок стал твердым личным обязательством: «Я поклялся себе, – пишет он, – никогда не становиться беженцем».

Это отсутствие сочувствия показалось мне отнюдь не случайным в движении препперов, а, скорее, составной частью всего проекта, моральной пустотой, вокруг которой он и был выстроен. Быть преппером – значит делать все возможное, чтобы самому не стать одним из страдальцев и не вносить никакого вклада в предотвращение или облегчение страданий других.

Учитывая одержимость препперов перспективой коллапса торговых сетей и системы распределения и вытекающую из этого потребность в самодостаточности и самостоятельности, безжалостная фетишизация потребительских товаров казалась мне глубоко ироничной, хотя в принципе понятной. Форумы переполняли бесконечные дискуссии о том, например, какой термос или фонарик будут самым надежным вариантом в случае БП, а вокруг спроса на различные гаджеты и предметы потребления, удовлетворяющие постапокалиптическим фантазиям американских мужчин, сформировалась небольшая, но явно процветающая экономика.

Я наткнулся на одну компанию под названием NuManna[27], названную в честь манны – пищи, которой Бог Ветхого Завета питал израильтян во время их странствий после массового выхода из Египта. Компания продавала гигантские ведра сублимированных порошкообразных продуктов со сроком годности в четверть века, среди которых можно было найти овсянку, бобы с говядиной, суп из брокколи с чеддером и пасту примавера с курицей.

В разделе отзывов на сайте NuManna я прочитал краткое сообщение от клиента по имени Рейган Б., которое показалось мне квинтэссенцией абсурдности всего проекта подготовки к апокалипсису. «Это потрясающе, – писал Рейган. – Моя жена уехала, и, пока ее не было, я ел NuManna. Очень просто, и все, что я попробовал, мне действительно понравилось. Жаль, что в прошлом году я не знал о NuManna, когда закупался крупами у мормонов. Я не хочу больше приобретать все ингредиенты по отдельности, чтобы потом смешивать их. NuManna – это просто и очень вкусно. А все крупы, которые закупил, я раздал».

Поначалу этот комментарий показался мне невозможно комичным: персонаж, который, несмотря на свою решимость быть до зубов подготовленным к краху цивилизации из-за ядерной войны или удара массивного астероида, оставался человеком, для которого отсутствие жены, способной приготовить ему обед, – ситуация, в которой я просто заказал бы пиццу на дом, – заставило его вскрыть свой апокалиптический продовольственный тайник. Поражало и то, что он закупил отдельные продукты оптом, только чтобы в конце концов сделать вывод, что желудка для сборки всех этих ингредиентов в приемлемую пищу ему недостаточно.

Однако позже комизм уступил место чему-то более мрачному и пронзительному.

Мне представился человек, чья одержимость подготовкой к концу времен была настолько чуждой и болезненной для его жены, что она уехала. Это вызвало личный апокалипсис, что превратило человека в беспомощного, испуганного, одержимого потребителя собственных запасов ароматизированной протеиновой жижи, которой он затарился для реального конца света.

И это был человек, с которым я отождествлял себя. Разумеется, так и было: я почти выдумал его, став его лицемерным читателем (думал я: mon semblable, mon frère![28]). Он был диковинным воплощением моих собственных тревог и метатревог – тревог о вреде, который может причинить мое постоянное состояние тревоги.

Такова особенность препперов: их легко высмеять, а их политика искушает открыто презирать их, но инстинктивно я чувствовал, что понимаю, откуда это все берется. Хотя я и не разделял той маниакальности, с которой они готовились к краху цивилизации, мне была знакома распределительная матрица тревоги, из которой вырастала уверенность в будущем крахе.

Я тоже своим пессимизмом и сокровенным видением распадающегося мира довел свою собственную жену если не до отчаяния, то до его безбрежного, осыпающегося края.

Время от времени мне приходило в голову, что мое презрение к препперам настолько сильно потому, что я, возможно, не так уж отличаюсь от них, как мне нравилось это воображать. Политика движения – его холуйский страх перед бедными, темнокожими, женщинами и прочими – достойна порицания, но их ощущение хрупкости тех систем, в которых мы живем, в конце концов, трудно отбросить как нечто абсолютно параноидальное и полностью нелогичное.

Из огромного числа разговоров, которые были у меня в то время и которые вертелись вокруг страхов цивилизационного краха, мне стало ясно, что я не одинок в ощущении того, что смутное видение катастрофы уже начинает обретать свои черты. Несколько друзей сообщили мне, что они подумывают о пополнении запасов на случай какого-нибудь апокалиптического сценария, хотя для большинства из них это так и не вышло за рамки праздных размышлений. Либо у них не было места, чтобы построить бункер, либо им было просто лень, либо – и это была самая распространенная причина – они пришли к выводу, что, если цивилизация действительно рухнет, они лучше умрут, нежели попытаются пережить катаклизм. Ну кто в здравом уме действительно захочет выживать после ядерного апокалипсиса или столкновения с астероидом?

Сам же я нахожу, что даже простое чтение таких слов, как «Готовая смесь: паста примавера с сублимированными кусочками курицы», чрезвычайно полезно для меня, чтобы я мог прояснить собственную позицию по данному вопросу.

Между готовой смесью пасты примавера с сублимированными кусочками курицы и возможностью очутиться в первой волне смертей при наступлении апокалипсиса я первый с воодушевлением выберу небытие.

Постоянно размышляя о перспективе всемирного коллапса и просматривая видео о преппинге на YouTube, я часто поднимал эту тему в разговорах. Собеседники спрашивали, над чем я работаю, и я отвечал, что подумываю написать что-нибудь о людях, готовящихся к концу света. И тогда они – мои друзья, знакомые и даже случайные попутчики – рассказывали мне о собственных тревогах по этому поводу или о переживаниях тех, кого они знали.

Мой друг снимал комнату в большом доме в Лондоне, которым владел его очень богатый приятель. Он рассказывал мне про его мать, эксцентричную наследницу одного из самых первых крупных американских состояний, которая время от времени объявляла моему другу о скором неизбежном мировом коллапсе. Она настаивала на том, что ему нужно закупиться консервами, а в один прекрасный момент даже предложила ему построить небольшой бункер в саду за домом за ее счет. Несмотря на весь комизм статуса обладателя апокалиптического убежища, оплаченного из того же самого состояния, из которого в восемнадцатом веке строилась чуть не половина всего Манхэттена, предложение в конце концов было дипломатично отвергнуто.

Однажды я обедал со своей подругой Сарой, которая работала в издательстве. Я знал, что она разделяет некоторые из моих апокалиптических пунктиков, но я не знал о глубине и серьезности ее одержимости концом света. Оказалось, что под кроватью у нее лежал наготове большой рюкзак, который можно было вытащить в любой момент. Внутри были палатка, миниатюрная походная печь, набор ножей и таблетки хлора для очистки воды. Там же лежали компас и актуальные бумажные карты на случай отключения телефонных сетей. Свой рюкзак – или «дорожную суму», как она его называла, – она брала с собой в одиночные вылазки в дикую природу, которые были чем-то средним между походами и аварийными учениями. Сара оказалась самым настоящим преппером.

Она уверяла, что все это немного смущает ее, но было ясно, что она испытывает гордость. «Сценарий краха цивилизации, – сказала она, – привлекателен тем, что всех нас будут испытывать на находчивость, устойчивость и самодостаточность. В отсутствие какой-либо социальной структуры мы быстро узнаем, из чего сделаны. Разве нет в этой перспективе чего-то захватывающего?» – спросила она.

Я ответил ей, что совершенно не горю желанием узнать, из чего я сделан. Я сомневался, что материал окажется первоклассным. В какой бы форме ни пришел апокалипсис, я почти наверняка окажусь в первой волне смертей. Мы оба рассмеялись, но, думаю, она поняла, что я не шучу.

Я сказал, что ее рассуждения в целом соответствуют движению препперов, но что она более честна в отношении того, в какой степени наравне с апокалиптической фантазией ею движет страх. Она ответила, что, может, во всем этом и есть доля реализации каких-то желаний, но для нее как для женщины все сильно не так по сравнению с фантазиями и чаяниями большинства мужчин-препперов. Для них апокалипсис – способ вернуться к патриархальным нормам, к префеминистскому устроению, которое будет восстановлено после распада существующего строя. Женщины, по мнению Сары, уже где-то на полпути к антиутопии. Для примера: если завтра ее изнасилуют, она едва ли пойдет в полицию.

Я думаю, что понял ее: цивилизация – это изначально относительное понятие, и ее крах, может, уже наступил, в зависимости от того, где вы находитесь.

И тут она сказала нечто такое, чего я раньше не слышал ни от одного преппера. Она сознавала, что жаждет окончательного знания. Подумать только, что нам, возможно, станет известен конец этой истории.

«Не кажется ли это, – сказала она, – утешением и удовлетворением?»

Я не знал, что ответить на ее вопрос. В абстрактном, культурном смысле я понимал, что это часть психологии апокалипсиса. Но как личность, как родитель я бы хотел, чтобы мир продолжался и после меня. Во всяком случае, это, сказал я, моя аксиома. Но, может быть, причины моего интереса к концу света были более сложными, чем я думал? Возможно, мои страхи и желания были гораздо теснее переплетены между собой, чем я себе представлял?

3

Выживание класса «люкс»

В ту неделю, когда я отправился в Блэк-Хилс[29], что в Южной Дакоте, чтобы увидеть место, из которого человечество, предположительно, возродится после грядущих апокалиптических бедствий, ходило много разговоров о ядерной войне. ООН объявила санкции против Северной Кореи, и Северная Корея поклялась принять физические меры против американских ограничений, на что Америка в лице президента, отдыхавшего в тот момент на одном из своих многочисленных одноименных роскошных гольф-курортов, сообщила, что, если корейцы хотя бы пальцем пошевелят, им это аукнется «огнем и яростью, каких мир еще не видел». По данным журнала The Wall Street Journal, аналитики пытались угадать, что произойдет с рынками в случае тотальной ядерной войны между США и Северной Кореей. Ответ сводился к тому, что мы, возможно, и увидим некоторое сглаживание кривых доходности из-за снижения стремления к рискам, но с финансовой точки зрения ядерный апокалипсис точно не станет концом света.

Апокалипсис был в тренде. Дурные предчувствия выражались в мемах, созданных в стиле полуиронической ностальгии по «холодной войне», смешанной с искренним эсхатологическим беспокойством. Казалось, это был самый подходящий момент, чтобы посетить место, где можно пересидеть последние времена. Мое одержимое поглощение видеороликов, посвященных преппингу, открыло мне еще более широкую перспективу апокалиптической подготовки, а заодно и прибыльную нишу в сфере недвижимости, где люди с деньгами могли прикупить себе подходящее местечко на случай, если дерьмо действительно попадет в вентилятор.

Я договорился встретиться с неким Робертом Вичино, риелтором из Сан-Диего, который недавно приобрел в Южной Дакоте огромный участок скотоводческой земли. Когда-то здесь были крупное армейское хранилище боеприпасов и пункт технического обслуживания, построенные во время Второй мировой войны для хранения и диагностики бомб. На территории стояли 575 складов для списанного оружия – гигантские железобетонные конструкции, рассчитанные на взрыв мощностью до полумегатонны. Вичино намеревался продавать их по двадцать пять «штук» за склад тем американцам, которые хотели защитить себя и свои семьи от вероятных событий конца времен – прежде всего от ядерной войны, но также и от импульсного электромагнитного излучения, гигантских солнечных вспышек, столкновений с астероидами, опустошительных вспышек вирусных инфекций и так далее. Он открыл офис в Блэк-Хилс в надежде привлечь клиентов из многочисленных байкеров, как раз съехавшихся в Южную Дакоту на мотоциклетное ралли в Стурджисе[30].

Вичино был одной из самых выдающихся и успешных фигур в сфере подготовки к Судному дню, магнат недвижимости на случай конца света. Его компания специализировалась на строительстве массивных подземных убежищ, где состоятельные люди могли пережить катастрофу стильно и комфортно – так, как они привыкли. Компания получила название Vivos, что по-испански означает «живой» (как los vivos – «живые», что, согласитесь, разительно отличается от los muertos – «покойники»). Vivos владела несколькими объектами в Соединенных Штатах, которые находились в труднодоступных местах, подальше от вероятных ядерных целей, сейсмических разломов и крупных мегаполисов, где возможные вспышки инфекционных болезней будут наиболее масштабными и губительными. «Элитное убежище» было также и в Германии – огромный бункер с боеприпасами советской эпохи, встроенный в гору в Тюрингии. Флагманское место Vivos располагалось под кукурузными полями Индианы. Во время «холодной войны» это было правительственное убежище с роскошно обставленной столовой, домашним кинотеатром, медицинским центром с операционной и дефибрилляционной, питомником для домашних животных и миниатюрной гидропонной фермой для выращивания свежих фруктов и овощей. Комплекс Vivos также мог похвастаться единственным в мире частным хранилищем ДНК, которое Вичино позиционировал как «следующий ковчег человечества». Здесь люди могли хранить свой собственный генетический код «для сохранения и потенциального восстановления человеческой расы».

Новая локация Vivos в Южной Дакоте получила название xPoint. Каждый из бункеров, равномерно расположенных на восемнадцати квадратных милях прерии, был площадью 204 квадратных метра. Это значительно больше, чем мой собственный дом, по мнению всей семьи, небольшой. Риелтор утверждал, что xPoint станет домом для шести – десяти тысяч человек и станет «самым большим лагерем для постапокалиптического выживания на Земле». С социально-демографической точки зрения локация была где-то между сверхбогатыми клиентами роскошных подземных убежищ Vivos и препперами, которые планировали пережить апокалипсис с помощью маскулинного мужества и ноу-хау, почерпнутого из YouTube. Другими словами, в основе xPoint лежала территория будущей постапокалиптической мелкой буржуазии.

Я прочитал на сайте компании, что бункерный городок «стратегически расположен в центре одного из самых безопасных районов Северной Америки» на высоте около 3800 футов и примерно в ста милях от ближайших известных военных ядерных целей. «Служба безопасности Vivos уже на расстоянии 3 миль обнаружит любого, кто попробует приблизиться к вашему дому. Основательно. Безопасно. Надежно. Изолированное частное пространство. Неуязвимость. Автономное энергоснабжение. Центральное расположение». Мне было непонятно, как место может быть одновременно изолированным и расположенным в центре, но, с другой стороны, такие заявления кажутся не более противоречивыми, чем те, которые вы можете встретить даже в самых приземленных доапокалиптических описаниях недвижимости.

Если бы почти весь мир погиб – ядерные атаки, каннибализм, пароксизмы различных проявлений дикости, – любое поселение живых людей могло бы законно назвать свое расположение центральным.

Vivos предлагала больше чем просто оборудованные бункеры и готовые решения для апокалипсиса. Она предлагала видение постгосударственного будущего. Купившись на такую схему, вы подключались к горячечной мечте, рожденной в глубинах либертарианского первобытного мозга: группа состоятельных людей, идеологических единомышленников, разделяющих автономное пространство, мощно укрепленная против бедных, голодных, отчаявшихся, неподготовленных посторонних, ожидающая момента, чтобы восстановить цивилизацию с нуля. По сути это было государство, раздетое до звериных, нелицеприятных правых основ: военизированный аппарат безопасности, нанятый на основе контрактных соглашений для защиты частного богатства.

Постапокалиптическая недвижимость становилась все более конкурентным мошенническим бизнесом. В одном только Техасе торговали два поставщика роскошных решений: Rising S, производитель высококачественных индивидуальных убежищ и бункеров, и Trident Lakes, планируемое сообщество к северу от Далласа, которое будет жить в роскошных кондоминиумах стоимостью от полумиллиона до двух миллионов долларов. На сайте Trident Lakes я прочитал, что в случае ядерной, химической или биологической катастрофы все объекты закрываются автоматическими воздушными шлюзами и взрывостойкими дверями. Каждый из них будет соединен сетью туннелей с подземным общественным центром – хранилищем сухих продуктов, ДНК, оборудованными тренажерными залами, теплицей и местами для встреч. В рекламе также значились: торговый район, конный центр, поле для игры в поло, поле для гольфа на восемнадцать лунок и автодром.

Вот оно, новое вводное в апокалиптическую мечту: банкиры и управляющие хедж-фондами, загорелые и расслабленные, воспринимали крах цивилизации как возможность провести какое-то время «на связи», в то время как вооруженные до зубов частные полицейские силы будут бродить по периметру в поисках злоумышленников. Логическое продолжение закрытого сообщества. Логическое продолжение самого капитализма.

Эта ситуация соотносилась с картинкой, которая стала вирусной примерно в то же время: на фотографии трое мужчин беззаботно играют в гольф на фоне лесного пожара в Орегоне; отвесная стена пылающего соснового леса как подобие самого ада над безупречно ухоженной зеленью. Сюрреалистическое сопоставление непримиримых реальностей было сродни картине Магритта. Когда я впервые увидел это изображение в своей ленте в Twitter, у меня закружилась голова от охватившего морального ужаса. Слишком жутко и ненормально для восприятия. А потом картинка стала попадаться мне снова и снова, пока моя реакция на нее не свелась к «опять?».

Я вот к чему: мне не потребовалось много времени, чтобы стать одним из этих игроков в гольф.

В ожидании звонка от Вичино (я хотел договориться о встрече) мне не оставалось ничего, кроме как слоняться по Хот-Спрингс. Воскресный город был почти безлюден, если не считать седых байкеров в кожаных куртках, степенно проезжавших плотным потоком по Мейн-стрит в Стурджис. Многие из них водружали на свои «харлеи» «Старую Славу»[31], флаги настолько массивные, что это вызывало легкое беспокойство, когда, противостоя ветру, они грозили опрокинуть мотоцикл. Город был во власти флага, который был везде: на бамперах автомобилей, в витринах магазинов, на одежде, величественно вздымался в своем великолепии над ничем не примечательными зданиями. Я был поражен меланхолической настойчивостью этого мотива, который казался мне своего рода обсессивной защитой.

В кафе на Мэйн-стрит я потягивал кофе и что-то записывал в блокнот, пока меня не прогнала оттуда бесшабашная, но настойчивая коалиция мух, по очереди садившихся мне на руки, пока я писал. Я шел по берегу реки, стараясь держаться подальше от желто-полосатой змеи, которая торопливо пересекла тропинку и стала взбираться по травянистому склону. Затем, повинуясь прихоти, я последовал в направлении указателя «Музей пионеров Фолл-Ривер».

Я был единственным посетителем музея, и меня нервировала тишина, царившая в здании, а еще больше – облупленные манекены в одежде девятнадцатого века: длинные шелковые перчатки, черные газовые вуали и шляпки. На самом верху здания, в большой комнате со скрипучими полами, которая была посвящена сельскому хозяйству, я наткнулся на экспонат, заставивший мое сердце замереть, – чучело пары фризских телят, стоявших на задних ногах в причудливом объятии, копыта их передних ног покоились на плечах друг друга. Судя по ламинированной табличке, они родились «сросшимися в области грудины». Смутное ожидание некоего предзнаменования, которое я испытывал с тех пор, как вошел в музей, теперь, в присутствии этих нереальных животных, оформилось в осознание. В Средние века, вспомнил я, рождение сросшихся животных или людей знаменовало собой наступление нехороших времен, а в периоды всеобщих тягот и смуты их появление было предзнаменованием конца света.

Когда я подходил к дверям, угрюмый старик за конторкой заметил, что я быстро прошел по музею. Возможно, я неправильно понял, но он казался немного расстроенным этим.

«Обязательно взгляните на «железные легкие» в гараже на заднем дворе», – сказал он заученно и в то же время задумчиво, и я заверил его, что непременно посмотрю, но не стал.

Когда я спускался с холма, в кармане завибрировал телефон. Вичино был на месте и ждал меня.

Примерно через десять минут после поворота с автомагистрали 18 на потрескавшиеся дороги ранчо я миновал то, что когда-то было городом Форт-Иглу. Здесь когда-то жили сотни рабочих, которые переехали, чтобы получить работу на складе боеприпасов в Блэк-Хилс. Объект построили в 1942 году для армии, которой требовалось хранить и проверять больше боеприпасов. Школы, больница, магазины, дома, церковь, маленький театр – все это теперь было брошено на откуп равнодушно пасшихся коров. Лишь когда полый панцирь Форт-Иглу начал удаляться в зеркале заднего вида, пейзаж раскрылся мне во всей глубине своей жути – я увидел хранилища. Сначала я заметил только три или четыре склада: низкие, покрытые травой возвышения, расположенные на расстоянии нескольких метров друг от друга, шестиугольные бетонные фасады которых выступали из земли. Чем дольше я ехал по территории ранчо, тем больше этих строений выступало из ландшафта. В один момент я понял, что они были повсюду, во всех направлениях, их были сотни. Это было неземное зрелище, одновременно чуждое и древнее – будто останки огромной религиозной общины, место для почитания заброшенных богов.

Я припарковался, вышел и сделал пару снимков на телефон. Но на изображении строения было едва видно, и необъятный пейзаж становился банальным. Грандиозную широту, ее потусторонность можно было по-настоящему рассмотреть только невооруженным глазом.

Проехав еще пару миль, я наткнулся на большой пустой сарай, рядом с которым стоял темно-коричневый морской контейнер размером с небольшой дом. На одной его стороне висел баннер с надписью «xPoint: Точка во времени, когда выживут только подготовленные». Рядом с контейнером был припаркован серебристый «лексус» – внедорожник, на который мне надо было ориентироваться – так было сказано по телефону.

Я поднялся по ступенькам, вошел в контейнер и оказался в небольшой кухоньке. Из дальней комнаты вышел гигант лет шестидесяти, неторопливо подошел ко мне и крепко пожал мою руку. Роберт Вичино был двухметрового роста и, по его собственным словам, весил под 140 килограммов.

«Нет, далеко не боров, – сказал он, похлопывая себя по огромному животу. – Просто большой человек».

Багровый нос картошкой, рябое лицо, аккуратная седая козлиная бородка: еще не успев заговорить – что он тут же исправил и после не замолкал ни на минуту, – он показался мне фигурой мефистофельского масштаба.

Вскоре мы уже сидели в «лексусе», чтобы отправиться в ближайший город за дизельным топливом для генератора. Откинув свое сиденье под абсурдно тупым углом, Вичино достал из бокового отделения большую деревянную щетку и уверенными и точными ритмичными движениями принялся расчесывать сначала бороду, а затем волосы.

– Это отличная машина, – сказал он. – У вас, ребята, есть «лексусы» в Великобритании?

– У нас в Ирландии, на всякий случай, они есть, – сказал я чуть резче, чем намеревался. – Не у меня лично, но у людей они есть.

– Лучшая машина в моей жизни. А у меня были и «мерседес», и «роллс-ройс».

На заднем сиденье нас ждал Цзин Чжэни, двадцатитрехлетний выпускник инженерного факультета, которого Вичино нанял стажером. Цзин говорил мало – отчасти из-за того, что был китайцем и не очень владел английским, но в основном, как я догадался, из-за того, что не любил много говорить.

– Я ему говорю: Цзин, я тебе как американский отец, – вещал Вичино. – Верно, Цзин? Он отличный парень. Отличный парень.

Накануне вечером они ужинали в китайском ресторане в Рапид-Сити, и Вичино изо всех сил старался сосватать ему официантку.

– Я думал, что она по меньшей мере на восьмерочку или на девяточку, – сказал он. – Но Цзин сказал, что в Китае эта девушка на тройку максимум. Верно, Цзин?

На заднем сиденье Цзин изобразил равнодушие – повел плечами, наклонил голову, – подтверждая низкий рейтинг девушки с китайской точки зрения. Роберт приказал стажеру найти ее на фейсбуке в своем телефоне, затем взял у него гаджет и начал просматривать фотографии официантки, периодически показывая их мне.

– Я имею в виду, алле, посмотри на это, – сказал он, показывая мне один из снимков. – Тройка? По-твоему, она тянет на тройку?

Пока мы ехали, я смотрел в окно на развалины Форт-Иглу, и меня поразило то, что я вижу одновременно и прошлое, и будущее. Когда мы проезжали мимо, Вичино напомнил, что здесь жили сотни семей. Ведущий новостей Том Брокау[32], по его словам, рос здесь после войны – этот факт Вичино поведал мне с особым удовольствием. Посреди поля одиноко стояла бетонная лестница с металлическими перилами: от здания, которое когда-то было ей парой, не осталось и следа.

Мы добрались до унылого маленького городка Эджмонт, который пришел в совершенный упадок с тех пор, как закрылся склад боеприпасов. Его длинные и узкие улицы казались безлюдными. Мое внимание привлекла прачечная – низкое сооружение из гофрированного железа с вывеской «Веселая стирка». Возле заправочной станции группа байкеров стояла у своих «харлеев», разукрашенных патриотической символикой. Я заметил, что все они носили «идеологически грамотные» солнцезащитные очки с удлиненными стеклами, плотно прилегающими к голове.

– Пойду поговорю с ребятами, – сказал Вичино, мягко направляя «лексус» на территорию заправочной станции. – Цзин, присмотришь за дизелем?

Он рассказал мне дежурную шутку собственного авторства, которую периодически тестировал на байкерах. Он подходил к ним и очень вежливо спрашивал, что бы они сделали, если бы он с пинка вышвырнул их байки на середину улицы. Совсем недавно он разыграл так парочку полицейских-мотоциклистов в Калифорнии. Реакцией, по его словам, было всеобщее веселье.

Один коп ответил:

– Ножку ушибешь, вот что случится.

Вичино ко всему был человеком, который знал, как по полной использовать свои «преимущества белого». Он собирался опробовать свою шутку в качестве вступительного гамбита с этими байкерами. В конце концов, они соответствовали его целевой социально-демографической группе: эти ребята, как правило, были самодостаточными типами, сказал он, и не большими поклонниками правительства. Также, несмотря на внешность, многие из них были врачами, юристами, профессионалами своего дела, пенсионерами с деньжатами. Мое представление о байкерах как о выходцах преимущественно из рабочего класса было подорвано как раз накануне, во время короткой остановки на горе Рашмор[33] по пути из Рапид-Сити. Стоя на смотровой площадке и глядя на этот абсурдный и в то же время трогательный памятник американскому величию, я случайно услышал разговор двух дородных байкеров в кожаных куртках об их секретаршах.

Вичино рассказал мне, как в прошлом году, сидя в кафе в Сан-Диего, получил электронное письмо от одного фермера-скотовода из Южной Дакоты. Тот рассказал ему о большом участке земли на его ранчо, бывших складах боеприпасов и о том, что это может стать находкой для его бизнеса.

План пришел в голову Вичино мгновенно, поделился он, идея xPoint казалась привлекательной: он заплатит владельцу ранчо один доллар за всю эту собственность и предложит ему долю в 50 процентов от будущих прибылей с продаж хранилищ. Он будет продавать по тридцать пять тысяч долларов каждый «бункер» людям, желающим приспособить их под свои нужды, и место станет самым большим сообществом выживания на Земле.

xPoint будет гораздо более доступным предложением, чем другие его варианты: постапокалиптическое решение для потребителей со скромным бюджетом. А он уже продал пятьдесят хранилищ или около того.

– Я подумываю даже открыть стриптиз-клуб в одном из бункеров, – в какой-то момент сказал он. – Что-то вроде лесбийской борьбы в грязи.

Это была еще одна дежурная шутка для тех, кто задавал много вопросов о его проектах. Когда-то в Индиане в малярном магазине Вичино закупал непомерное количество краски, возвращаясь вновь и вновь. Одну даму заинтересовало это, и она прямо спросила, какого черта они там строят.

– Я сказал ей, что это для стриптиз-бара с рингом для борьбы в грязи, – сказал он. – На этом разговор и закончился.

Звук закрывшейся двери не был похож ни на что, что я когда-либо слышал раньше: ошеломляюще громкий и глубокий, стирающий возможность проникновения любого звука, кроме его самого, – настолько всеохватывающий и абсолютный, что он сам становится подобием тишины. Он висел в пустом хранилище три или четыре минуты, полностью овладев темнотой. Это был апокалиптический звук, и я был одновременно взвинчен и воодушевлен. Тьма тоже была абсолютной, уничтожая само понятие света. Когда я стоял в гулкой пустоте, меня поразило, что страх темноты был не столько страхом перед тем, что может двигаться и жить в ней, но, скорее, детским солипсическим ужасом перед тем, что на самом деле там вообще ничего нет, что невидимый мир – это мир, который полностью перестал существовать.

Если вам кажется, что там, в черном склепе, меня посетило холодное и абстрактное понимание человеческой психологии, разуверю вас – моей основной эмоцией тогда был страх. На самом деле я на мгновение лишился рассудка и начал паниковать, что никогда не выберусь из склада. Я был почти уверен, что засов снаружи. Что, если Вичино на самом деле сумасшедший, маньяк-убийца, решивший замуровать меня здесь, как дурной подражатель героя одной из ужасных историй Эдгара Аллана По? Что, если он решил, что я собираюсь «слить» его, что могу испортить его репутацию, выставив в своей книге дураком, или шарлатаном, или каким-нибудь безумцем, который способен убить неугодного ему человека, похоронив его в списанной оружейной шахте? Что, если он посчитал своим единственным выходом замуровать меня живым в пустынных Черных холмах Южной Дакоты, где, даже если на мили вокруг и есть еще один человек – а его нет, – он никогда не услышит моих криков о помощи? Или что, если – и это представилось мне наиболее вероятным сценарием – у него там, снаружи, случился инфаркт, вызванный чрезмерным усилием захлопнуть армированную металлическую дверь, и он рухнул лицом в грязь? Он был огромным человеком, даже, можно сказать, великаном, а такие люди обычно склонны к ранней смерти от сердечных приступов, не говоря уже о том, что это огромный стресс – все время думать о конце света, постоянно представляя столкновения астероидов, утаивание фактов правительственными структурами, разрушение прибрежных шельфов и тотальную ядерную войну. Сколько времени пройдет, прежде чем меня найдут? Цзин стоял рядом со мной, и это немного обнадеживало с точки зрения первого сценария, но не с точки зрения второго.

Затем пустота наполнилась солнечным светом, и, когда мои глаза привыкли к нему, я смог разглядеть в дверном проеме огромный силуэт Вичино.

«Ну как? Это нечто, правда?» – весело спросил он.

Я согласился. Легкую дрожь в моем голосе скрыло дробное эхо от моих слов, растворив ее в пустоте.

Позже Вичино рассказал мне о том, как в восьмидесятые он зарабатывал деньги на рекламе. Он был одним из пионеров, кто придумал «гигантские надувные фигуры». Его звездный час настал в 1983 году, когда в пятидесятую годовщину выпуска первого фильма «Кинг-Конг» он закрепил огромную надувную гориллу на стене Эмпайр-стейт-билдинг[34]. Снимок с гориллой попал на первую полосу «Нью-Йорк Таймс», и это была первая реклама, размещенная на первой полосе газеты.

– Может, ты видел фильм «Аэроплан»[35]?! Правда, его сняли еще до твоего рождения, но это известная лента. С Лесли Нильсеном. Помнишь сцену, где пилот и второй пилот маются от пищевого отравления, стюардесса включает автопилот, а им оказывается надувная кукла пилота? Это все я. Я делал этот реквизит для «Аэроплана»!

Странно, подумал я, какими неисповедимыми путями рекламная карьера свела его прежде с этими двумя классическими фильмами, в основе которых лежали катастрофические события, а затем завела в дальние пределы катастрофы, спроецированной теперь на реальный мир.

– В каком-то смысле, – сказал я, – вы все еще занимаетесь рекламой.

– Не-а, – сказал он, поняв, о чем я. – Совсем нет.

Тогда я рискнул предположить, что он, возможно, выполняет функции страхового агента, но и в этом он не согласился. «То, чем я занимаюсь, – сказал он, – дает людям пункт назначения». И xPoint, говорил он, и его роскошные бункеры в Индиане, Колорадо и Германии: они не были тем, что он в действительности предлагал людям.

– Ну вот смотри: ты прилетел сюда, так? А теперь скажи мне: самолет был целью твоего путешествия? Нет. Тебе было немного некомфортно, может быть, скучно. Еда – отстой. Долгий полет. Но ты с этим миришься, потому что это привело тебя сюда. То же самое и с Vivos. Vivos – это полет. Но дело не в нем. Все дело в пункте назначения.

В арсенале Вичино был богатый каталог сценариев конца времен, апокалипсис на любой эстетический вкус и идеологические предпочтения.

Везя нас с Цзином по разбитым дорогам ранчо в глубь бывшего склада боеприпасов, он поведал нам некоторые из этих сценариев. Был, например, «сумасшедший коротышка из Северной Кореи» и ядерная война, которую он, казалось, вот-вот начнет. Также существовала перспектива, что хакеры, движимые политическими целями или простым демоническим озорством, запустят вирус в системы, контролирующие национальную сеть, и уничтожат всю технологическую инфраструктуру общества. Фигурировали и массивные солнечные вспышки, которые происходили периодически и могли с легкостью сделать то же самое без участия человека. Не преминул рассказчик и упомянуть о так называемом событии Кэррингтона[36] – «солнечном супершторме» рубежа прошлого века, который вывел из строя электросистемы по всему миру. Тогда это было не столь значимо, поскольку электросистемы были не сильно распространены, но сегодня уничтожение электросети приведет к неизбежному краху всех сложных структур, лежащих в основе нашего мира.

– И позвольте мне сказать вам, что по одному из этих сценариев все сроки уже давно вышли, – сказал он. – Уже давно пора.

Рекламная кампания Вичино строилась вокруг центральной идеи о том, что правительство знает о приближении катастрофы, но скрывает это, чтобы избежать массовой паники.

– Можете быть уверены, – настаивал он, – что те, кто контролируют мир, давно принимают меры, чтобы защитить себя, и скрывают от нас как эти меры, так и сам катаклизм.

У Вичино были довольно странные убеждения, которые дополняли его апокалиптическое видение. Он считал, что Земля имеет тенденцию резко смещаться относительно своей оси, что вызывает мощные землетрясения и цунами. Также он верил в существование блуждающей планеты размером с Юпитер, Нибуру, которая бродит где-то там, во Вселенной, не привязанная ни к какой конкретной «солнечной системе», и что сейчас она движется к Земле. «Правительство» знает, что столкновение неизбежно, и скрывает это от нас. Вичино считал, что все, что происходило в нашем мире, от Северной Кореи до брексита, было организовано с единственной целью – приблизить нас к тому моменту, когда миром будет управлять единое мировое правительство.

Не то чтобы он проповедовал их, эти свои идеи. Скорее, он просто выставлял их на всеобщее обозрение, зная, что апокалиптическая тревога – это, по сути, игра.

Если вам не нравился один ужасающий антиутопический сценарий, у него был другой, который, возможно, больше подходил вам.

Но заговоры – тайные знания, скрытые откровения – были ключевым компонентом его бизнес-модели. И я не был удивлен, когда в разговоре мне открылась древняя движущая сила основ мирового заговора. Другими словами, у него были какие-то странные, но до боли знакомые представления о евреях. Например, он искренне утверждал, что Демократическая партия – это еврейский институт. Он настаивал на том, что непропорционально большое число лидеров партии были евреями. Его историческая теория основывалась на том, что, поскольку в Америке не было достаточного количества евреев, чтобы обеспечить им избирательное большинство, необходимое для поддержания власти, они решили загнать в свой загон различные меньшинства, пообещав им разного рода подачки.

Я уточнил, верно ли, что Демократическая партия, по его мнению, была еврейским заговором с целью получения власти путем эксплуатации легковерных меньшинств.

«Послушай, – сказал он, вдруг насторожившись. – Я ни разу не антисемит. В свое время я перепробовал немало еврейских девиц. Ради бога, моя жена еврейка! Мой сын наполовину еврей. Так что я вовсе не антисемит, когда говорю, что они очень умные, эти евреи. Что бы там ни было у них с избранностью. Очень умные».

Он приложил большую мясистую руку к своей седеющей козлиной бородке и с важностью погладил ее. Я воспользовался моментом, чтобы запомнить образ этого человека. Массивное кольцо с золотым совереном. Бежевые шорты-карго. Коричневые кожаные слипоны. Бледные, на удивление тонкие лодыжки. Во всем этом было что-то мрачно-притягательное. И если мое описание похоже на карикатуру и даже откровенный гротеск, то только потому, что именно таким он демонстрировал мне себя.

Бесцельно проплутав еще где-то около получаса, насколько я понял, чтобы просто показать мне необъятность владений, Вичино остановил «лексус» у другого хранилища. Ветры прерии сдули часть верхнего слоя почвы и травы с вершины сооружения, обнажив битумное покрытие. Я распахнул дверь машины, чтобы выйти.

«Вопрос, который ты должен задать себе, – сказал Вичино, – на какой стороне ты хотел бы оказаться, когда все это рухнет, когда произойдет то, что должно произойти? Когда в Землю врежется астероид. Когда погаснет свет. Когда экономика окончательно развалится. Когда начнут падать бомбы. Когда моря затопят города. Когда вода сделается горькой. Когда накроет электромагнитное излучение. Когда по какой бы то ни было причине, каким бы то ни было образом вся эта система накроется медным тазом, а это непременно случится. Хотел бы я оказаться вовне и пытаться попасть внутрь? Потому что если я думаю, что смогу пройти мимо вооруженных охранников Vivos, размещенных по всему периметру владения, то удачи мне. Пока что я должен был быть там, за периметром, и вы знаете, кто должен был быть там со мной? Великое множество других людей и совсем немного еды. А из истории нам известно, что после двадцати одного дня без еды люди прибегают к каннибализму». Вичино поведал мне историю о партии Доннера[37]. В его рассказе это прозвучало для меня и как миф о генезисе, и как пророчество – история о стране, основанной на варварстве и дикости и обреченной пожирать саму себя.

«Там будут бродить банды, – вещал он. – Каннибалы в огромном числе. Изнасилования. Мародерство. Неимущие охотятся за имущими, за всем тем, что у них есть. И мой вопрос таков: хотел бы ты, чтобы твои дочери жили во всем этом?»

В то время у меня не было дочерей, но я чувствовал, что было бы мелочно с моей стороны указывать ему на это. Ведь он говорил сейчас даже не со мной. Как и те препперы-самодельщики, на которых, как он утверждал, у него не было времени, он говорил с воображаемым фантомом идеализированной мужественности – с человеком и о человеке, который обеспечивает, защищает и которого только распад государства, крах самой цивилизации может привести к его истинному апофеозу. Он говорил о человеке, для которого общество в целом на каком-то уровне всегда было скопищем мародерствующих людоедов, жаждущих добрых белых христианских тел его дочерей.

Апокалипсис был разоблачением того, как в реальности обстояли дела в этой жизни, в этой стране: того, что такое люди, что такое общество и каково место человека во всем этом. Апокалипсис, в конце концов, означает именно это: откровение, разоблачение истины.

Мне показалось, что тот сценарий, который обрисовал мне Вичино, – имущие задраивают люки перед неимущими, – отражал то, каким мир по своей сути и являлся, только в более ярких красках. И хотя я не был уверен во многом, в одном я был уверен точно – что в таком мире я не хочу быть имущим. Но я знал, что в этом есть двуличность: если устроение мира уже было таковым, то я, вероятно, в каком-то роде был из имущих. Как я мог быть уверен, что после катаклизма я не буду еще более безразличным к страданиям других, чем был до него? Каждый божий день в Дублине я буквально переступал через человеческие тела – бедняков, наркоманов, обездоленных. Я ругал правительство за то, что оно ничего не делало для этих людей, за то, что у него не было ни малейшего намерения бороться с системной несправедливостью, обрекавшей людей на страдания, но я сам, по существу, ничего не делал, чтобы помочь им, кроме случайной брошенной монеты. И то, скорее, для облегчения собственного чувства вины, нежели для облегчения страданий того, кто эту монету получал. Но в конце концов абсолютной правдой было то, что я не испытывал ничего, кроме ужаса, по отношению к тому продукту, который Вичино пытался продать мне или через меня. Цивилизация, способная родить такой бизнес, как Vivos, в некотором смысле уже лежала в руинах.

В годы «холодной войны» идея бункера для защиты от радиоактивных осадков глубоко укоренилась в американском сознании. На государственном и частном уровнях выраженная языком политики и поп-культуры перспектива полного ядерного уничтожения вклинилась в общий дискурс как безусловная и перманентная вероятность и даже прямая возможность. Через несколько недель после разрушения Хиросимы Бертран Рассел[38] говорил о возможности полного уничтожения человечества и результатов его деятельности в ближайшие годы. «Следует ожидать войны между США и СССР, – писал он, – которая начнется с уничтожения Лондона. Я думаю, что война продлится 30 лет и оставит мир без цивилизованных людей, все придется строить заново – этот процесс займет (скажем) 500 лет». Двадцать четыре года спустя в интервью журналу «Плейбой» он не нашел особых причин для оптимизма: «У меня все еще есть ощущение, что человеческая раса вполне может вымереть до конца нынешнего столетия. Как математик я предполагаю, что шансы на выживание составляют примерно три к одному».

В своей книге «Нация в подполье: противорадиационное убежище в американской культуре» (One Nation Underground: The Fallout Shelter in American Culture) Кеннет Д. Роуз пишет о резком увеличении в эпоху «холодной войны» в крупных газетах и журналах публикаций, посвященных подробному разбору различных сценариев ядерного уничтожения:

«Как и другие жанры, ядерная апокалиптика, будь то специализированная статья или популярная публикация, выработала свои правила и приемы, которые соблюдались ее практиками. <…> Бесконечные описания лучевой болезни, слепоты, ужасных ожогов, зияющих ран и отсутствующих конечностей; авторы вызывают в воображении ужасные образы трупов, разбросанных повсюду: в домах, на рабочих местах, на тротуарах. Когда бомбы наконец перестают падать, они живописуют нам картины ядерного апокалипсиса, после которого жизнь скатывается к низкому, примитивному состоянию, и каждый день идет мрачная борьба за выживание. Болезни, безумие, беззаконие и голод – ее постоянные спутники. Во многих историях о ядерном апокалипсисе вдруг всплывают случайные артефакты из прошлого, чтобы напомнить выжившим обо всем, что они потеряли. Наконец, в зависимости от авторского взгляда на ядерную войну выжившие либо начинают строить новое завтра, возрождаясь из пепла как феникс, либо смиряются в безнадежности с бесконечной эрой варварства и тьмы».

В июле 1961 года, когда Хрущев пригрозил заключить новый мирный договор с Восточной Германией, объявив Берлин «нейтральным» городом и вынудив американскую армию уйти, Джон Кеннеди выступил по национальному телевидению с речью, которая удвоила страхи американской общественности перед ядерной войной. «Мы не хотим воевать, – заявил он, – но когда-то мы воевали». В случае советского нападения «жизнь тех семей, которые не пострадают непосредственно от ядерного взрыва и огня, все еще может быть спасена – если можно будет предупредить их, чтобы они укрылись, и если таковое укрытие у них есть». «Время начинать, – сказал он. – В ближайшие месяцы я надеюсь довести до сведения каждого гражданина, какие шаги он сможет незамедлительно предпринять, чтобы защитить свою семью в случае нападения. Я знаю, что вы бы не согласились на меньшее». После выступления Конгресс проголосовал за выделение 169 миллионов долларов на строительство и поддержание бомбоубежищ в государственных и частных владениях по всей стране.

Число семей, начавших строить убежища, было относительно невелико, а общественными критиками того времени эта тенденция рассматривалась как отличительная особенность пугливого и замкнутого на своих интересах нового среднего класса, обитавшего преимущественно в пригородах. В 1961 году антрополог Маргарет Мид написала в «Нью-Йорк Таймс», что тревога по поводу ядерной войны и городской преступности вызвала массовое бегство в пригороды, где американцы среднего класса прятались от мира и его мрачного будущего. «Укрепленное индивидуальное убежище, – писала она, – является логическим завершением этой потери доверия к людям и бегством от ответственности за других».

Я испытываю симпатию к строителям бункеров и хранителям сублимированных продуктов, понимаю этот страх и желание его унять. Но больше чем успокоить свой страх, я хочу противостоять этому импульсу забраться в дыру, уйти из больного мира, запереть дверь за собой и своей семьей.

Когда я думаю о проекте Вичино, вспоминаю рассуждение Маргарет Мид о том, что значит обезопасить себя в убежище – отказаться от любого представления о том, что наша судьба может быть общей, что мы можем жить вместе, а не выживать поодиночке.

Бункер, купленный и тюнингованный индивидуальным потребителем, – это кошмарный перевертыш американской мечты. Подземное изобилие предметов роскоши и комфорта, маленькое царство из железобетона и стали, обеспечивающее выживание индивида и его семьи в условиях распада мира.

«Зарыв голову в песок, – сказал мне Вичино, – ты не спасешь свою задницу: она торчит наружу».

По его словам, он перефразировал Айн Рэнд[39]. Я полагаю, он имел в виду, что отказ от покупки прибежища означал нежелание взглянуть в лицо реальности этого мира. Такой образ я счел нелогичным – странная аналогия, учитывая то, за что он сам ратовал. Насколько я его понимал, его философия, скорее, сводилась к тому, что нет смысла зарывать голову в песок, если вместе с ней не зарыть и задницу.

На следующий день я вернулся в xPoint. Ни Вичино, ни Цзина нигде не было видно, а «лексуса» и след простыл. Возле контейнера из гофрированного железа стоял одинокий красный джип с наклейками местной радиостанции «Фокс Ньюс» на дверях, и я решил, что Вичино отправился бороздить прерию с тележурналистом, на ходу подстраивая свою рекламную кампанию под специфику тревог консервативной аудитории кабельных новостей Южной Дакоты. Я припарковался рядом с джипом и отправился побродить по участку, но быстро понял, что он слишком велик для пеших исследований, и вернулся к машине. Я ехал минут сорок или около того, время от времени останавливаясь, чтобы открыть для проезда ворота для скота, и раз или два – чтобы выйти и полюбоваться безумным зрелищем бесконечной череды поросших травой строений и их шестиугольных фасадов. Их архитектура была соразмерна скорее психическим масштабам человеческого существа, нежели его физическим габаритам. Я вскарабкался на крышу одного из складов, чтобы ощутить необъятность с более высокой точки. Вчера мы с Цзином стояли на вершине такого же сооружения, и моя растущая мрачная тревога по отношению к этой военно-промышленной возвышенности была махом дискредитирована его фразой. Он торжественно сообщил, что недавно нагадил на крышу одного из хранилищ, хотя «может, и не конкретно этого».

Я сел на редкую траву, покрывавшую крышу, и посмотрел на бесконечную зелень, тут и там сюрреалистически разорванную строениями убежищ. Мне пришло в голову, что именно здесь, в тогдашней южной части Дакоты, Лора Инглз Уайлдер[40] провела бóльшую часть своего детства и именно здесь написала несколько своих романов о «Маленьком домике». Передо мной была не просто прерия, а сама прерия: источник, питавший американскую мечту о себе как о нации предприимчивых первопроходцев, поселенцев Дикой земли.

Я смотрел на страну, порожденную варварством и геноцидом, построенную на руинах завоеванной туземной цивилизации, и бункеры казались мне возвращением подавленного апокалипсиса.

Как будто сама земля извергла их благодаря иммунной реакции на какой-то древний антиген. Здесь было так тихо, что я слышал мягкое жужжание электричества в линиях электропередачи надо мной, хрупкое потрескивание и глухое гудение самой технологичной из цивилизаций. Я подумал об одержимости Америки своим фронтирным прошлым и апокалиптическим будущем и о том, как зловеще они слились, словно двухголовый теленок из «Музея пионеров». В конце концов, разве Вичино предлагал что-то иное, кроме как возвращение к старой доброй жизни времен Фронтира, новое начало вслед за концом, причем такое, при котором сохранилось бы как можно больше потребительской роскоши?

Я увидел на горизонте облако пыли, предвещавшее появление «лексуса» Вичино. Когда я подошел к контейнеру, молодая женщина в желтом коктейльном платье держала микрофон и произносила монолог на камеру, которую установила рядом с пустым сараем.

«Если придет конец, – нараспев произнесла она, – будешь ли ты к нему готов?»

Я бочком проскользнул к Вичино, который, кивнув вместо приветствия, спросил, на сколько, по шкале от одного до десяти, я бы оценил репортера с точки зрения сексуальной привлекательности. Я сказал ему, что не хотел бы оценивать, на что он пожал плечами и ответил, что на случай апокалиптического локдауна сойдет, всем своим видом давая понять, что при этом она ни в коем случае не в его вкусе.

Я гадал, не было ли это провокацией с его стороны, одной из его ходячих шуток. Представил себе, как он будет бахвалиться тем, что постоянно оскорблял этого левого европейского писателя тонкой натуры, прося его оценить привлекательность различных женщин.

Проезжая через прерии на восток, я размышлял о том, что если подумать о Вичино ну, может, и не как о спасителе, но как о человеке, который предлагает спасение? Раньше считалось, что Бог пощадит праведников, а нечестивые погибнут. Теперь все это отдано на откуп рынку. Если бы вы могли позволить себе такие расходы и если бы у вас хватило предусмотрительности войти в первый эшелон, у вас был бы шанс оказаться в числе спасенных. Это был бизнес: первые и последние, альфа и омега.

Когда я добрался до Хот-Спрингс, был уже вечер и солнце заливало западное небо золотым светом. Какое-то время я колесил по городу, пытаясь найти, где поесть, помимо «Пиццы-Хат». Мэйн-стрит была пустынной, если не считать одинокой фигуры молодого человека, стоявшего на пустой парковке у реки, через дорогу от элегантно ветшающего старого кинотеатра. Черный жилет и длинные светлые волосы до плеч, на голове – бейсболка, надетая задом наперед. Он был чрезвычайно бледен и немного полноват, глаза его были закрыты, ноги – в стойке силы и непокорства рокера хеви-метал. Он терзал невидимую гитару, проворно и уверенно двигая пальцами вверх и вниз по ладам, мотая головой в праведном согласии с музыкой, звучащей в его наушниках.

Я притормозил, проезжая мимо него, без стеснения глядя в окно на это преображенное самозабвением лицо. Было что-то одновременно пугающее и жизнеутверждающее в этом спектакле, который едва ли можно было даже назвать спектаклем, поскольку он ставился и игрался исключительно для личного удовольствия исполнителя. Я припарковался на стоянке чуть дальше по улице и некоторое время пытался осмыслить то, что только что увидел, вписать это в какие-то рамки смысла и значения. Я направился к парню пешком по противоположной стороне улицы и, когда он снова появился в поле зрения, увидел, что он оставил гитару и перешел на вокал.

Я привалился к витрине закрытого магазина списанного армейского снаряжения и некоторое время рассматривал уличного артиста. Он стоял, склонившись словно в молитве, над невидимым микрофоном, еле слышно и с потрясающей горячностью бормоча что-то под играющую только для него музыку, а затем предался импровизированному танцу – яростному ритмичному топоту, наводя на мысль о Румпельштильцхене[41]. В нем было настоящее насилие, настоящие хаос и ярость. Из-за угла вывернула машина и проехала мимо него, и ни один из ее пассажиров, мужчина и женщина средних лет, не обратили на парня никакого внимания. Возможно, они знали его, подумал я, и им были знакомы эти отчаянные проявления чистой энергии, дикой и бессвязной жизни. И если это так, размышлял я, то они, несомненно, давно перестали объяснять себе, что это могло означать или что должно символизировать.

4

Прибежище

Примерно через час после прибытия в Окленд я был уже практически в ступоре от усталости, так что все окружающее практически потеряло для меня значение. Я стоял рядом с искусствоведом по имени Энтони Бирт и смотрел в жерло вулкана. Он забрал меня из аэропорта и потащил прямиком на склон вулкана. Этот вулкан, Маунт-Иден, был довольно окультуренным памятником природы, вокруг которого раскинулся один из самых богатых пригородов Окленда.

Я немного запыхался от подъема и, только что приземлившись в Южном полушарии после дублинского ноября, сильно потел в разгоравшейся жаре раннего летнего утра.

Моя психика почти физически ощущала на себе воздействие смены часовых поясов. Должно быть, я выглядел немного потрепанным, потому что Энтони весело извинился за то, что выложил передо мной свою козырную карту с вулканом так рано.

– Наверное, я не должен был начинать так резко, приятель, – усмехнулся он. – Но я подумал, что было бы неплохо посмотреть перед завтраком на город.

Энтони было под сорок. Бритоголовый и с аккуратно подстриженной бородкой, он был болтлив, в его манерах сочетались свобода и вежливая застенчивость.

Вид на Окленд и окружающие его острова действительно был восхитительным – хотя, оглядываясь назад, я могу сказать, что он был не более восхитителен, чем любой из других видов, которыми я любовался в течение последующих десяти дней. В этом, как известно, и есть вся суть Новой Зеландии: если вам не нравится восхищаться видами, вам нечего делать в этой стране. Ехать туда – значит подписаться на то, что вас будет постоянно бросать влево, вправо и в самый эпицентр эстетического восторга.

– Я пробыл в стране всего несколько минут, – сказал я, – но у меня в багаже уже есть прекрасная визуальная метафора хрупкости цивилизации.

Это было приятное глазу сюрреалистическое зрелище вулканического кратера под покровом аккуратно подстриженной травы.

– Новая Зеландия, – отметил Энтони, – находится прямо на Тихоокеанском вулканическом огненном кольце. Эта подковообразная кривая геологических разломов тянется от западных берегов Америки через восточные берега России и Японии в южную часть Тихого океана. Новая Зеландия – страна вулканов.

– Странно, – сказал я, – что, несмотря на сейсмическую активность, все эти сверхбогатые техногики из Кремниевой долины якобы защищают себя от апокалипсиса, скупая землю именно здесь.

– Да, – подтвердил Энтони, – но некоторые из них покупают фермы и овцеводческие ранчо довольно далеко, в глубине страны. Цунами туда вряд ли доберется. А того, что им нужно, – пространства и чистой воды – у нас здесь предостаточно.

Именно этот феномен – технологические миллиардеры, скупающие недвижимость в Новой Зеландии в ожидании цивилизационного коллапса, – и был нашей общей апокалиптической одержимостью. Именно из-за этого я и приехал сюда – чтобы узнать об убежищах и порасспрашивать новозеландцев об их отношении к такому восприятию своей страны.

Всегда, когда речь заходила об опасениях грядущего упадка и краха, Новая Зеландия всплывала обязательно. Это был ковчег среди национальных государств, островная гавань в море апокалиптического беспокойства: богатая, политически стабильная страна, которую вряд ли серьезно заденут изменения климата, место щедрой природной красоты с обширными участками незаселенной земли, чистым воздухом и пресной водой.

Тем, кто мог себе это позволить, Новая Зеландия посредством бункеров Вичино предлагала утешение.

По данным Министерства внутренних дел Новой Зеландии, за два дня после выборов 2016 года число американцев, посетивших страничку о процессе получения гражданства официального сайта ведомства, увеличилось в четырнадцать раз по сравнению с тем же днем в предыдущем месяце. На той же неделе «Нью-Йоркер» опубликовал статью о том, что сверхбогачи готовятся к грандиозному цивилизационному краху. Говоря о Новой Зеландии как о «привилегированном убежище на случай катаклизма», Рид Хоффман, основатель LinkedIn, утверждал, что «сказать, что вы покупаете дом в Новой Зеландии, – это все равно что подмигнуть в стиле “ни слова больше!”».

А еще был Питер Тиль[42] – миллиардер, венчурный инвестор, один из основателей PayPal и один из первых инвесторов Facebook[43]. Недавно стало известно, что бизнесмен купил обширную собственность в Новой Зеландии, на берегу озера Ванака, с намерением обустроить место для отступления, если Америка станет непригодной для жизни из-за экономического хаоса, гражданских беспорядков или какого-либо другого апокалиптического события. Сэм Альтман, один из самых влиятельных предпринимателей Кремниевой долины, рассказал в интервью о договоренности со своим другом Тилем. В случае системного коллапса – утечки искусственного вируса, «восстания машин», ресурсной войны между ядерными государствами и так далее – они оба садятся на частный самолет и летят в Новую Зеландию. План состоял в том, чтобы переждать крах цивилизации, а затем появиться вновь, чтобы обеспечить начальное финансирование, скажем, рынка протеиновых смесей на основе насекомых.

Сразу же после того, как Альтман раскрыл новозеландский план действий на случай апокалипсиса, репортер New Zealand Herald по имени Мэтт Нипперт занялся расследованием. Он хотел выяснить, как именно Тиль завладел бывшим овцеводческим ранчо площадью 477 акров на Южном острове, самом крупном и малонаселенном из двух основных материков страны. Иностранцы, желающие приобрести большие участки земли в Новой Зеландии, как правило, должны пройти строгую проверку правительства, но Тиль избежал этого. По словам Нипперта, Тиль оказался гражданином страны, несмотря на то что провел в ней не более двенадцати дней и не появлялся с 2011 года. Ему даже не потребовалось приезжать в Новую Зеландию, чтобы подтвердить свое гражданство: сделку заключили на частной церемонии в консульстве, удобно расположенном для Тиля в Санта-Монике.

В наши дни все говорят, что легче представить себе конец света, чем конец капитализма. На мой взгляд, это очевидная правда. Ощущение, будь оно параноидальным или каким-то иным, что миллиардеры готовятся к краху, кажется буквальным проявлением этой аксиомы.

Спасутся те, кто смогут позволить себе роскошь спасения. И Новая Зеландия в этой истории стала современным Араратом – местом укрытия от грядущего потопа.

Я не мог не принять все это близко к сердцу. Читая о миллиардерах и их планах защитить себя и свои деньги, в то время как остальные обречены гореть, я чувствовал почти физиологическое отвращение к этим людям и к системе, которая давала им несоразмерное богатство и власть. Как и бункеры Вичино, это было для меня радикальным ускорением тех механизмов, которыми уже управлялась наша цивилизация.

Тиль в этом смысле казался особенно выдающейся фигурой. Благодаря своей аналитической компании «Палантир» он был главным действующим лицом во все более развивающейся, хотя и не столь явно заметной среде надзорного капитализма[44]. Он был известен крайними либертарианскими взглядами. «Я больше не верю, – писал он однажды, – что свобода и демократия совместимы». Его концепция свободы была не связана со свободой экзистенциальной, жизнью людей в процветающих сообществах, наполненной смыслом и значимостью. Он не желал делиться ресурсами – это свобода богатых людей от налогов, от любого обязательства вносить материальный вклад в общество. Тиль также известен желанием жить вечно, о чем свидетельствуют его инвестиции в различные методы лечения и технологии продления жизни. Будто воплощая самую неуклюжую и самую вампирическую из всех возможных метафор позднего капитализма, он публично выразил интерес к продлению жизни посредством регулярного переливания стареющим людям крови молодых людей.

В каком-то смысле он был почти карикатурной фигурой непомерного злодейства. Но в другом, более глубоком смысле он был символом фирмы-помойки с диверсифицированным портфелем тревог о будущем, человеческой эмблемой морального омута в самом центре рыночной экономики. Именно в этом смысле фигура Тиля привлекала и ужасала меня – казалось, он воплощал собой тот мир, в котором мой сын, по всей вероятности, будет вынужден жить.

В начале лета 2017 года, когда мой интерес к Новой Зеландии, Тилю и цивилизационному коллапсу начал превращаться в навязчивую идею, со мной связался Энтони. Он прочитал мою книгу, опубликованную в начале того года, – рассказ о трансгуманистах Кремниевой долины и их одержимости достижением бессмертия с помощью технических средств. Приятель распознал в моих работах о Тиле что-то от своего личного увлечения этим человеком.

Мы начали долгий и интересный обмен электронными письмами, в основном о Тиле и его привязанности к Новой Зеландии. Чтобы лучше понять радикальную идеологию, лежащую в основе увлечений бизнесмена, Энтони посоветовал мне ознакомиться с либертарианским манифестом под названием «Суверенный индивид: как выжить и процветать во время краха государства всеобщего благосостояния». Маловразумительный манифест был опубликован в 1997 году и в последние годы стал культом среди специалистов в сфере технологий, поскольку Тиль назвал его книгой, которая оказала на него большое влияние. Среди других заметных личностей, продвигавших этот манифест, были основатель Netscape и венчурный капиталист Марк Андриссен и Баладжи Шринивасан, предприниматель, выступавший за полное отделение Кремниевой долины от Соединенных Штатов и за создание собственного корпоративного города-государства. Соавторами «Суверенного индивида» были Джеймс Дейл Дэвидсон, частный инвестор, дававший советы богатым о том, как извлечь выгоду из экономической катастрофы, и покойный Уильям Рис-Могг, бывший редактор «Таймс», отец Джейкоба Рис-Могга, депутата от консерваторов, горячо любимого правыми реакционными силами Британии, выступающими за брексит.

Меня заинтриговало то, что Энтони описывал книгу как ключ к отношениям между Новой Зеландией и техно-либертарианцами Кремниевой долины. Не желая обогащать Дэвидсона или же поместье Рис-Моггов, я купил в интернете подержанное издание, заплесневелые страницы которого были перепачканы высохшими соплями какого-то ковырявшегося в носу либертарианца, осваивавшего манифест до меня. Книга представляла собой мрачный взгляд на постдемократическое будущее. В дебрях аналогий со средневековым крахом феодальных властных структур нашлось несколько впечатляюще точных предсказаний о появлении онлайн-экономики и криптовалют за десять лет до изобретения биткоина. Четыреста с лишним страниц почти истерической высокопарности можно грубо разбить на следующие утверждения:

1. Демократическое национальное государство в основном действует как преступный картель, заставляя честных граждан отдавать бóльшую часть своего достатка в качестве оплаты за такие вещи, как дороги, больницы и школы.

2. Развитие интернета и появление криптовалют сделают невозможным вмешательство правительств в частные сделки и налогообложение доходов. Люди освободятся от вымогательства под предлогом защиты со стороны политической демократии.

3. Государство как политическое образование, таким образом, устареет.

4. На обломках возникнет новое глобальное устроение, власть и влияние в котором перейдут к «когнитивной элите» – классу суверенных индивидов, «владеющих значительно бóльшими ресурсами»; они перестанут подчиняться власти национальных государств и начнут перестраивать правительства в соответствии со своими целями.

«Суверенный индивид» – это самый настоящий апокалиптический текст. Дэвидсон и Рис-Могг представляют явно милленаристское[45] видение ближайшего будущего: крах старых порядков, возникновение нового мира. Либеральные демократии вымрут и будут заменены свободными конфедерациями корпоративных городов-государств. Западная цивилизация в ее нынешнем виде, уверяют авторы, закончится с наступлением тысячелетия. «Новый Суверенный индивид, – пишут Дэвидсон и Рис-Могг, – подобно мифическим богам будет действовать в той же физической среде, что и обычный подданный гражданин, но в отдельной политической реальности». Невозможно преувеличить мрачность тех крайностей будущего, наступление которого предрекает эта книга. Она – постоянное напоминание о том, что безбудущность, которую вы рисовали себе в своих самых мрачных фантазиях бессонных ночей, почти всегда является чьей-то мечтой о новом утопическом рассвете.

Дэвидсон и Рис-Могг определяют Новую Зеландию как идеальное место для нового класса суверенных индивидов, «избранный домицилий для создания богатства в информационную эпоху». Энтони указал мне на эти факты книги и даже нашел доказательства сделки с недвижимостью в середине 1990-х годов, в ходе которой гигантская овцеводческая ферма на южной оконечности Северного острова была куплена конгломератом Дэвидсона и Рис-Могга. Кроме того, в сделке участвовал Роджер Дуглас, бывший министр финансов Новой Зеландии, который в 1980-х годах руководил радикальной реструктуризацией экономики страны по неолиберальному принципу[46]. «Период так называемой роджерномики, – сказал мне Энтони, – ознаменовался распродажей государственных активов, сокращением благосостояния, дерегулированием финансовых рынков. Это создало политические условия, благодаря которым страна стала привлекательной для богатых американцев».

Тиль, как известно, был одержим творчеством Дж. Р. Р. Толкина, и его интерес к Новой Зеландии отчасти был связан со съемками Питером Джексоном экранизации «Властелина колец». Этот человек, по крайней мере, пяти своим компаниям дал названия, навеянные Средиземьем, и мечтал подростком сыграть в шахматы против робота, который мог бы обсуждать эти книги. Нельзя также сбрасывать со счетов изобилие чистой воды в стране и удобство ночных рейсов из Калифорнии. Но все это также было неотделимо от апокалиптического либертарианства. В «Суверенном индивиде» эта идеология представала в обнаженном виде: самозваная «когнитивная элита» была довольна тем, что мир рушится, коль скоро они могут продолжать создавать свое богатство в конце времен.

Должно быть, странно и тревожно новозеландцу видеть собственную страну сквозь эту странную апокалиптическую призму.

Энтони считал, что если меня интересует конец света, то я должен понять отношения между его страной и технологической элитой Кремниевой долины. А если я хочу понять это, то должен побывать в Новой Зеландии. В ходе нашей переписки сформировался план: я еду в Новую Зеландию, и мы отправляемся в апокалиптическое убежище Питера Тиля на берегу озера Ванака.

После прогулки на Маунт-Иден Энтони высадил меня у отеля. Я бросил свои сумки и пошел бродить по центральным улицам Окленда. Смена часовых поясов к тому моменту перешла в состояние диссоциативной фуги[47]. Я действовал в «режиме по умолчанию», выполняя простейшие человеческие функции. Осознав, что не ел уже около двенадцати часов и что на самом деле был ужасно голоден, я обнаружил, что бессознательно и безвольно плыву к знакомому образу Nando’s[48]. Я сделал заказ, сел и стал размышлять над абсурдностью того, что летел двадцать шесть часов на этот архипелаг в далекой юго-западной части Тихого океана, чтобы в результате очутиться в ресторане Nando’s, который ничем не отличался от Nando’s в десяти минутах ходьбы от моего дома в Дублине.

Я ждал, когда передо мной материализуются заказанные куриные бедра, жаренные на гриле, и острый рис, и пытался нащупать в себе и облечь в слова смутное понимание того, как глобализация продолжает старую колониальную привычку все нивелировать, упрощать и ассимилировать. Вдруг я заметил маленькую птичку на спинке сиденья напротив меня. Сначала я подумал, что она мне почудилась и что мое состояние фуги от смены часовых поясов перешло в откровенную зрительную галлюцинацию. Однако маленькая птичка, может, дрозд или воробей, поднялась в воздух и, взлетая, заставила молодую женщину за соседним столиком слегка пригнуться. Это стало достаточным доказательством того, что чувства меня не обманывают. Вскоре с улицы залетела еще одна птичка и ненадолго присела на диспенсер для салфеток на пустом столике, прежде чем вспорхнуть и облететь ресторан вслед за сородичем. Никто не обращал ни малейшего внимания на то, что эти птицы вели себя в помещении Nando’s как в собственном вольере.

Мне пришло в голову, что Новая Зеландия была последней страной в мире, которую заселили люди, и что до прибытия сюда маори в тринадцатом веке на этом острове не существовало ни одного млекопитающего, и что в отсутствие крупных хищников это место до той поры было, по существу, гигантским птичьим заповедником.

С этим я неоднократно сталкивался в Окленде. Я мог сидеть в ресторане или кафе, а птицы просто летали вокруг, более или менее незаметно садясь на спинки стульев людей, клевали крошки под столами, и никто не обращал на них ни малейшего внимания. Это было странно, но удивительно и чудесно. Однажды вечером, ужиная с Энтони и его женой Кирой в их доме, я рассказал о своих наблюдениях, и мне показалось, что оба они растерялись, как будто сами не обращали на это внимания или не знали, что это был уникальный феномен Киви[49]. Их реакция была трогательной, хотя я и не мог сформулировать почему. Я думаю, это было связано с восприятием Новой Зеландии не только как места необычайной природной красоты, но и как места, сохранившего невинность (мое восприятие определялось отчасти испорченным, колониалистским взглядом на мир). В общем-то, прошло не так уж много времени с тех пор, как птицы действительно были полновластными хозяевами этих мест, и было похоже, что они еще не совсем приспособились к новому порядку. Я уже начинал понимать, как именно Новая Зеландия создавала у путешественника ощущение, что он прибыл в место, которое одновременно было узнаваемым для англоязычного Запада и в то же время миром до грехопадения. Здесь можно было перекусить в знакомом Nando’s, пока маленькие безобидные и ничего не боящиеся птички садятся на стол.

На следующий день я отправился в галерею в центре Окленда, чтобы взглянуть на новые работы художника Саймона Денни. Мы с Энтони много говорили об этой выставке, затрагивающей наши общие увлечения, а также в этом проекте с самого начала участвовал сам Энтони. Он как-то написал несколько восторженных рецензий о работе Денни, и завязалась переписка, которая в конечном счете обернулась сотрудничеством. Свою роль в проекте Энтони охарактеризовал как «журналист и философ-исследователь в одном лице, следующий за идеей и идеологией». Название выставки «Парадокс основателя» перекликалось с одной из глав книги Питера Тиля «Ноль к одному: заметки о стартапах, или Как построить будущее», увидевшей свет в 2014 году. Так же как и пространное, излишне детализированное эссе, которое Энтони написал для каталога, выставка была посвящена тому будущему, которое хотели построить технолибертарианцы Кремниевой долины, подобные Тилю, и месту Новой Зеландии в этом будущем. «Суверенный индивид» стал центральным элементом выставки.

Когда я добрался до галереи, Саймон Денни – его Энтони описал мне как «своего рода гения» и как «лицо пост-интернет-искусства»[50] – вносил последние штрихи перед открытием выставки. Это был приятный, несколько чудаковатый человек лет тридцати пяти, уроженец Окленда, много лет проживший в Берлине, и заметная фигура в международной арт-среде. Он рассказал мне о концепции выставки. Строилась она вокруг игр в виде скульптур и инсталляций и воплощала два разных политических видения будущего Новой Зеландии. Светлое и просторное пространство первого этажа было заполнено тактильными, материальными игровыми экспонатами – импровизациями на темы дженги, Operation и твистера[51]. В основу всех этих работ – обобщенных и спонтанных идей, связанных с игрой, – легла недавняя книга под названием «Новозеландский проект» (The New Zealand Project) молодого мыслителя левого толка по имени Макс Харрис. В труде он исследовал влияние представлений маори об обществе на коллективистскую политику современной цивилизации.

В подвале с низким потолком, похожем на подземелье, посетителей встречали экспонаты и инсталляции, идейное наполнение которых коренилось в совсем ином понимании игры – более интеллектуальном и регламентированном правилами. Основой для них послужили ролевые стратегические игры, особенно любимые технологами Кремниевой долины. Это было видение будущего страны «от Тиля».

Психологический эффект от дислокации был мгновенным: наверху можно было дышать, все было ясно видно, но как только вы спускались вниз, в подвал, на вас давили низкие потолки, отсутствие естественного света, апокалиптическая темнота, запечатленная в изощренных, детально проработанных инсталляциях Саймона.

Этот мир Саймон знал очень хорошо. В его искусстве пугало то, что он позволял нам видеть мир не снаружи, а изнутри, и это требовало определенного уровня близости – в том числе и с людьми, чья политика вызывала у него отвращение. В этом смысле в подходе Саймона к работе было что-то от журналистики.

Накануне вечером, за кружкой пива на кухне Энтони, Саймон рассказал мне о званом обеде, на котором он был в Сан-Франциско в начале этого года, в доме знакомого технаря. Там было полно нуворишей из Кремниевой долины, сказал он, много «блокчейн-предпринимателей». Тут и там мелькали бейсболки MAGA[52], в воздухе витало ощутимое волнение по поводу Трампа и великого перелома, который он, как тогда казалось, собой олицетворял. За плечами этих людей стояло хакерское прошлое, их взгляд на мир возник из глубины феномена лулзов[53]. Это было, как если бы новый президент натравил абсолютного тролля на либеральный истеблишмент. За ужином рядом с Саймоном сидел человек по имени Кертис Ярвин, который на деньги Тиля основал компьютерную платформу Urbit. Всякому, кто проявлял нездоровый интерес к наиболее потаенным закоулкам онлайн-ультраправых, Ярвин был известен как блогер Менциус Молдбаг. Молдбага можно назвать интеллектуальным прародителем неореакции – антидемократического движения, которое выступало за белый националистический олигархический неофеодализм и которое нашло свой небольшой, но влиятельный электорат в Кремниевой долине. Оно было создано для самопровозглашенной когнитивной элиты и ею управлялось.

При всей запутанности и скрупулезности описания предлагаемого мироустройства «Парадокс основателя» явно черпал вдохновение в тревожном очаровании утопического будущего. Таким его видели технолибертарианцы Кремниевой долины. Центральным экспонатом выставки была настольная стратегическая игра под названием «Основатели». Она опиралась на эстетику, а также явно колонизаторский язык и цели «Колонизаторов», очень популярной стратегической настольной игры с одновременным участием многих игроков. В сопроводительном тексте и ярких иллюстрациях «Основателей» требовалось не только избежать апокалипсиса, но и получить от него выгоду. Сначала вы приобретали землю в Новой Зеландии с ее богатыми ресурсами и чистым воздухом, вдали от хаоса и экологической разрухи, охватившей остальной мир. Затем вы переходили к систейдингу[54], либертарианскому идеалу строительства искусственных островов в международных водах. В этих плавучих утопических микрогосударствах богатые технологические новаторы могли бы свободно заниматься своим бизнесом без вмешательства демократических правительств. Тиль был одним из первых инвесторов и сторонником движения систейдинга, хотя в последние годы его интерес к нему ослаб.

Прежде чем отправиться колонизировать Марс, вы добывали на Луне руду и другие ресурсы. Марс, последний уровень игры, олицетворял нынешнюю господствующую футуристическую фантазию.

Идею представлял бывший коллега Тиля по PayPal Илон Маск со своей мечтой о бегстве с умирающей планеты Земля в частные колонии на Марсе.

Влияние «Суверенного индивидуума» чувствовалось во всей выставке. Это была детальная карта возможного будущего во всем его изощренном варварстве. Утопическая мечта, в кричащих деталях и конкретике представшая как кошмарное видение грядущего мира. Стоя в одиночестве в центральной комнате подвала, глядя сквозь стеклянную витрину на доску настольной игры «Основатели», осматривая каждое из пространств-инсталляций, я вдруг заметил знакомый образ – шестиугольное бетонное сооружение, выпирающее из травы. Это был один из бункеров xPoint в Южной Дакоте. В тот момент я смотрел на проявление собственных тревог о будущем, которые часто казались мне слишком сложными и своеобразными и при этом необратимо переплетались с отвращением к жестокости и разрушительности капитализма. В этой игре была апокалиптическая логика прогресса: движение от национального государства, от демократии и в конце концов прочь от самой разоренной Земли. Она олицетворяла собой все, о чем я думал, когда размышлял о конце света. Это было похоже на столкновение лицом к лицу с мрачной диорамой моей собственной тревоги, как я ее себе представлял. Это было, с одной стороны, жутко, с другой – странно идеально.

На той же неделе после работы в баре в нескольких кварталах от гавани я выпил пива с Мэттом Ниппертом, репортером New Zealand Herald. В начале того года он опубликовал статью о новозеландском гражданстве. Он был уверен, что Тиль приобрел земли на Южном острове на случай апокалипсиса. В заявлении на получение гражданства Тиль пообещал посвятить «значительное количество времени и ресурсов народу и процветанию Новой Зеландии». Ничего такого не произошло, сказал Нипперт. По его мнению, это был всего лишь трюк, чтобы открыть нужные двери.

Меня не удивило, когда я обнаружил, что группа людей, занимающихся элитной недвижимостью, с которыми я беседовал позже, не видела ситуацию так же. Они изображали Новую Зеландию как утопический оазис и старались не говорить об этой стране как об апокалиптическом прибежище для международной элиты.

За чашечкой кофе в своем гольф-клубе «Терри Спайс» лондонский специалист по элитной недвижимости, недавно продавший большое поместье, примыкающее к владениям Тиля на озере Ванака, сказал нам с Энтони, что Тиль подчеркнул на международном уровне репутацию страны как «безопасного убежища для основных активов». Спайс продал землю одному очень богатому американскому клиенту, который позвонил ему в ночь президентских выборов.

«Этот парень просто не мог поверить в то, что происходит, – сказал он. – Он хотел гарантированно обезопасить хоть что-нибудь. Но в целом, – говорил он, – на такого рода апокалиптически мотивированных покупателей приходится очень малая доля рынка, и та сокращается».

Еще одну элитную недвижимость на берегу примерно в часе езды к северу от Окленда мне показал другой риелтор класса «Люкс» международного рынка Джим Рорстафф, переселенец из Калифорнии. Он также подтвердил, что, хотя многие из его основных клиентов – из Кремниевой долины – я хотел, чтобы он назвал имена, но он вежливо ответил, что не «рассказывает своих интрижек», – конец света, как правило, не ключевой стимул их решений о покупке.

«Послушайте, – сказал он, – может быть, это и общая ниточка, связывающая местные покупки недвижимости. Но по моему опыту, это никогда не становится главной причиной. Я думаю, все гораздо позитивнее. Приезжая сюда, они видят утопию».

Сам Тиль на протяжении 2011 года неоднократно публично говорил о Новой Зеландии как об «утопии»: в то время он ловчил, чтобы получить гражданство, инвестируя в различные местные стартапы в рамках венчурного фонда под названием Valar Ventures. «Валар»[55], разумеется, был еще одной ссылкой на Толкина. Этот человек по-особенному понимал утопию и, в конце концов, не верил в совместимость свободы и демократии. В одной из статей в журнале Vanity Fair, посвященной его роли советника во время президентской кампании Дональда Трампа, он привел высказывание одного своего друга. По его словам, «Тиль прямо и неоднократно говорил, что хочет иметь свою собственную страну», добавляя при этом, что он уже оценил перспективу примерно в сто миллиардов долларов.

Новозеландцы, с которыми я разговаривал, с тревогой осознавали мотивы интереса Тиля к их стране и суть фантазий американских либертарианцев о Новой Зеландии.

Макс Харрис, автор «Новозеландского проекта», книги, определившей характер игровых инсталляций на верхнем уровне выставки «Парадокс основателя», отметил, что на протяжении большей части истории страна, как правило, рассматривалась как политическая чашка Петри[56]. Например, Новая Зеландия была первой страной, признавшей право женщин голосовать, и «возможно, это заставляет людей из Кремниевой долины считать ее чистым холстом, на который можно выплескивать свои идеи».

Когда мы встретились в ее кабинете в Оклендском технологическом университете, ученый-юрист Хайли Куинс подчеркнула, что любое упоминание о Новой Зеландии как об утопии – это «гигантская красная тряпка», особенно для таких маори, как она.

«Это язык пустоты и изоляции, который всегда использовался в отношении Новой Зеландии в колониальные времена, – отметила она. – И всегда, – подчеркнула юрист, – этот язык стирал присутствие тех, кто уже был здесь – моих предков».

Первая крупная встреча маори девятнадцатого века с колониальным форматом произошла не с представителями британской короны, а с частными предпринимателями. New Zealand Company была частной фирмой, основанной осужденным английским подданным, похитителем детей по имени Эдвард Гиббон Уэйкфилд. Целью организации было привлечение богатых инвесторов. Им предлагали недорогую рабочую силу – рабочих-мигрантов, которые не могли купить землю в новой колонии, однако отправлялись туда в надежде накопить достаточно денег, чтобы все же стать владельцами недвижимости. В 1820-х и 1830-х годах компания совершила серию экспедиций. Только когда фирма начала разрабатывать планы формальной колонизации Новой Зеландии и создания собственного правительства, британское министерство по делам колоний посоветовало короне предпринять шаги по формальному созданию колонии. В утопических фантазиях технолибертарианцев вроде Тиля Куинс видела отголосок того периода истории своей страны.

«Бизнес пришел сюда первым», – сказала она.

Обладательница маорийских корней, Куинс особенно чутко улавливала колониальные нотки в разговорах о Новой Зеландии и образе страны как апокалиптического убежища и утопической площадки для американского богатства и дальновидности.

«Я нахожу это невероятно оскорбительным, – сказала она. – Тиль получил гражданство, проведя в этой стране двенадцать дней, и я не уверена, знает ли он вообще о существовании маори. Мы как коренные народы обладаем очень сильным чувством межпоколенческой самоидентификации и общности, в то время как эти люди, современная версия колонизаторов, придерживаются идеологии безудержного индивидуализма, безудержного капитализма».

После недавнего неожиданного избрания нового коалиционного правительства, возглавляемого лейбористами, среди новозеландских левых вспыхнул осторожный оптимизм. Руководит правительством тридцатисемилетняя Джасинда Ардерн, чья молодость и очевидный идеализм стали надеждой на отход от неолиберальной ортодоксии. Во время выборов земля в собственности у иностранцев была главной темой дискуссий, хотя фокус обсуждения приходился не столько на богатеньких препперов Кремниевой долины, готовящихся к апокалипсису, сколько на то, что зарубежные спекулянты недвижимостью повышают стоимость домов в Окленде. Новое правительство обязалось ужесточить правила для иностранных инвесторов, что в конечном счете осложнит иностранным покупателям возможность закрепиться на рынке недвижимости. Инициатива была заслугой Уинстона Питерса, популиста маорийского происхождения – его Первая партия Новой Зеландии уравновешивала соотношение политических сил и решительно выступала за ужесточение правил иностранного владения собственностью. Питерс был видной фигурой на политической арене Новой Зеландии с 1970-х годов. Когда я прочитал, что Ардерн назначила его своим заместителем, я был удивлен, услышав это имя. В «Суверенном индивиде» Дэвидсон и Рис-Могг говорят о нем как о личном оскорблении, заклятом враге растущей когнитивной элиты и называют его «реакционным неудачником» и «демагогом», который «с радостью сорвал бы перспективы долгосрочного процветания только ради того, чтобы помешать людям объявить свою независимость от политики».

Во время моего пребывания в Новой Зеландии Ардерн была повсюду: в газетах, на телевидении, в каждом втором разговоре. Отправляясь в Квинстаун, что на Южном острове, где мы хотели своими глазами увидеть апокалиптическое убежище Тиля, мы с Энтони стояли в очереди на досмотр в аэропорту Окленда. Женщина примерно нашего возраста, нарядно одетая и в сопровождении группы серьезных мужчин, бросила взгляд в нашу сторону, когда ее быстро вели к вип-коридору. Она говорила по телефону, но, посмотрев в нашу сторону, помахала Энтони, широко улыбаясь и, судя по всему, узнав его.

– Кто это был? – спросил я.

– Джасинда, – ответил мой приятель.

– Ты знаешь ее? – удивился я.

– У нас много общих знакомых. Мы пересекались пару раз, когда она была пресс-секретарем лейбористской партии.

– Правда? – уточнил я.

– Ну да, – засмеялся он, – нас же не так много.

«“Конец игры” для Тиля – это, по сути, “Суверенный индивид”», – сказал Энтони. Он был за рулем арендованной машины, поэтому я полностью отдался эстетическому восторгу созерцания (горы, озера и т. д.). Мы ехали, чтобы увидеть ту часть Новой Зеландии на берегу озера Ванака на Южном острове, которую Тиль купил для выживания после апокалипсиса. Мы говорили о поездке как о жесте протеста, но на самом деле это было похоже на какое-то извращенное паломничество. Термин «психогеография» [57]звучал в наших разговорах очень осторожно и с едва уловимой иронией. «Но в сухом остатке главное для меня то, – сказал он, – что я не хочу такого будущего для своего сына».

Энтони познакомил меня со своим сыном, умным, обаятельным и невероятно болтливым семилетним мальчиком, и мне тоже не хотелось, чтобы он рос в таком мире. Это тоже связывало нас – мы оба были отцами маленьких мальчиков и у нас были схожие опасения по поводу их будущего. Когда у вас появляются дети, вы постепенно, но ощутимо сдвигаетесь вправо. Становясь старше, вы начинаете думать о себе как о «центристе». Вы осваиваете гольф и, возможно, даже начинаете коллекционировать вина. Но мы оба были радикализированы родительством. Рождение детей заставило нас сконцентрировать внимание на зловещем, хищном лике современного капитализма.

И этот лик, говоря символически, был с лицом Тиля.

– Дело в том, что Тиль – это чудовище в самом сердце лабиринта, – сказал Энтони.

– Он белый кит, – подхватил я предложенную тему литературных аналогий[58].

Мы вроде бы шутили, но вроде бы и нет. Наша общая фиксация на интересующей нас теме лежала, можно сказать, в мелвиллеанском регистре, стремясь к мифическому масштабу. Для Энтони это влияло на его восприятие всего, включая непосредственное окружение. Он признался в странной эстетической патологии, из-за которой в альпийском величии Южного острова он видел не возвышенную красоту своей родной страны, а, скорее, то, что, по его мнению, в этом месте видел Тиль, – Средиземье. Толкиномания Тиля влияла и на Энтони: вместе с крайним либертарианством «Суверенного индивида» в нем жило убеждение, что именно это лежит в основе постоянного интереса Тиля к Новой Зеландии. Энтони считал, что местом, где Тиль планировал провести свою как можно более долгую постапокалиптическую жизнь, была вовсе не Новая Зеландия, а Средиземье.

Влияние фильмов Питера Джексона на страну было, как ни странно, всепоглощающим. Накануне вечером на кухне Энтони в Окленде мы искали в интернете места, которые хотели бы посетить на Южном острове, строили маршруты и вдруг обнаружили, что на Google-картах есть вымышленные места Средиземья – Изенгард, Мордор, Хоббитон, Мертвые Топи, лес Фангорн и так далее. Поверх реального рельефа был слой с вымышленным регионом. В этом смысле карта была сверхъестественным возвращением к первородному греху той первой колониальной встречи. Я вспомнил рассказ Борхеса «Тлен, Укбар, Orbis Tertius», в котором энциклопедия-подделка о неведомом выдуманном далеком мире заставляет «реальный» мир сдаться под натиском вымысла. Тогда меня поразило, что компания, принадлежащая Кертису Ярвину – неореакционному экстремисту, чья программная платформа финансировалась Тилем, – называлась Тлен (Tlön). Саймон рассказывал мне за обедом в Сан-Франциско в начале этого года, что ее целью было «строительство нового интернета поверх старого интернета». Возможно, он и хотел уничтожить демократию и создать систему, в которой у Америки был бы генеральный директор, а не президент, но, по крайней мере, литературных отсылок у него было гораздо больше, чем у Тиля.

По дороге Энтони говорил о том, как он пришел к пониманию Тиля как символической фигуры нашего времени. Нащупанную им грандиозную единую систему он уже называл «тилизмом». «Все выросло из либертарианства Кремниевой долины, – сказал он, – и вобрало в себя целый ряд убеждений о технологии и человеческом будущем. Вера в монополистический капитализм. Сбор и использование персональных данных. Радикальное увеличение продолжительности жизни с помощью технологий. Криптовалюта как метод уклонения как от государственного регулирования, так и от налогообложения, от которого зависят национальные государства. Но прежде всего – вера в появление нового “суверенного индивидуума”».

«Я говорю о радикальном индивидуализме, – объяснял он. – Это выживание наиболее приспособленных, вера в право самых богатых и могущественных делать все, что они хотят, в том числе жить вечно. Тилизм не обязательно выражается человеческим апокалипсисом. Человечество может по-прежнему жить на своих условиях. Но это – нападение на цивилизационные ценности, которые мне дороже всего: творчество, сопереживание, любовь, свобода самовыражения, общение с другими людьми».

В кафе в Квинстауне, примерно в часе езды от поместья Тиля, мы познакомились с человеком, с которым нас свел один богатый знакомый Энтони из мира искусства. Его хорошо знали в туристическом бизнесе Квинстауна, поэтому он согласился говорить анонимно, чтобы не испортить свою репутацию. Наш собеседник охарактеризовал, что его беспокоит и как отразится на стране скупка земли богатыми иностранцами, такой фразой:

«Как только вы начнете мочиться в раковину, где вы будете умываться?»

Я полагаю, то был чисто риторический вопрос. Он рассказал нам об одном своем знакомом богатом американце «с левоцентристским уклоном», который купил здесь землю сразу после избрания Трампа, чтобы как-то облегчить свои апокалиптические страхи. Другая пара, о которой он знал, биткоин-миллиардеры, купила большое поместье на берегу озера и строила там гигантский бункер.

Впервые с тех пор, как я приехал сюда, я услышал о строительстве настоящего бункера.

Страна со всеми ее преимуществами – удаленностью и стабильностью, обильными запасами чистой воды, обширными, красивейшими просторами незаселенной земли – сама по себе была укрепленным геополитическим убежищем, расположенным где-то там внизу, на дне мира.

Если богатые иностранцы покупают землю и строят настоящие бункеры под землей той страны, которая их приняла, что это может говорить об их мотивах, их взглядах на жизнь?

Более чем через год после моей поездки в Новую Зеландию страна вновь оказалась в центре внимания мировой общественности. Австралийский белый шовинист вошел в мечеть Крайстчерча во время пятничной молитвы и убил более пятидесяти человек из штурмовой винтовки. Убийство транслировалось в прямом эфире. Несколько раз на этой неделе я ловил себя на том, что смотрю онлайн-видео новозеландцев – маори и пакеха[59], исполняющих хака в честь мусульман – жертв расистского насилия.

Грубая мужественность и агрессия военного танца маори, исполненного как жест всеобъемлющий любви, глубоко тронули меня. Я посмотрел это видео не один раз, и каждый раз на глаза наворачивались слезы. Написал об этом Энтони в СМС, которыми мы обменялись после громкого убийства, и он рассказал, что общественный резонанс был колоссальным. На следующий день после нападения он с семьей отправился в местную мечеть, чтобы принести цветы и отдать дань уважения жертвам. Там места не было от наплыва белых семей, таких же как и его собственная, большинство из которых никогда в жизни не были в мечети.

Если цивилизация что-то и значит, подумал я, то как раз вот это – немусульманские семьи, толпившиеся в мечети на следующий день после акта фашистского террора. Группа мужчин-маори, исполнявших военный танец во имя сочувствия, солидарности и общего горя как точная противоположность фашизму.

Не строительство бункеров под частной землей позволит нам пережить будущие катастрофы, а сплочение общин.

В Квинстауне, прежде чем отправиться на поиски бывшей овцеводческой фермы, купленной Тилем, мы решили найти его дом в городе. Это место, по-нашему, должно было быть апокалиптическим pied-à-terre[60], где он смог бы обосноваться на время запланированного строительства на овечьей ферме. Дом Тиля мы нашли легко по одной из картинок в «Парадоксе основателя», он находился недалеко от центра города. Такой дом мог бы построить какой-нибудь злодей из бондианы, которому пришлось переехать в пригород: претенциозный, но в меру. Фасад здания был одним гигантским окном – остекленный глаз безучастно смотрел на город и озеро внизу. Дом, достойный миллиардера, занятого в бизнесе технологий наблюдения и слежки.

Там шло какое-то строительство. Я прошелся по дорожке, ведущей к дому, и спросил строителей, знают ли они, кто их клиент.

«Понятия не имеем, приятель», – ответили рабочие.

У них просто был договор на ремонт, условия которого они выполняли. По-видимому, недавно здесь случился пожар. Ничего зловещего, просто проблема с проводкой.

На следующий день мы отправились к озеру Ванака, месту локации большой сельской собственности Тиля. Мы взяли в городе велосипеды напрокат и двинулись по тропе вдоль южного берега озера. Чем дальше мы ехали, тем более каменистой и гористой становилась дорога, и к тому времени, как мы убедились, что абсолютно точно находимся на территории Тиля, мне было так жарко и я был так измучен, что все, о чем я мог думать, – это как бы окунуться в озеро, чтобы остыть. Я спросил Энтони, безопасна ли для питья вода, и он ответил, что уверен в этом – ее чистота и обилие наверняка главные причины, по которым миллиардер, пытающийся обезопасить себя от краха цивилизации, в первую очередь и захотел купить тут землю. Я поплыл подальше от берега, рассекая гладь водоема, который я назвал апокалиптическим озером Тиля, и, погрузив лицо в воду, пил так жадно, что Энтони пошутил, что ему видно, как уровень воды понижается. По правде говоря, я выпил больше, чем требовалось для утоления жажды.

С каким-то странным и искренним удовлетворением, в некотором роде абсурдным и даже детским, я пил апокалиптическую воду, символически восстанавливая ее предназначение на 99 процентов. Если бы в тот момент я мог осушить озеро Ванака только для того, чтобы похерить план Тиля, я бы сделал это.

Я хотел взять камень как кусочек этого места домой, чтобы положить на своем рабочем столе, но Энтони предупредил меня о представлениях маори об общинной святости земли. Мы вскарабкались на каменистый склон холма и сидели, глядя на спокойную гладь озера, на далекие снежные вершины, на зеленые холмистые поля, простиравшиеся на западе. Все это было законной собственностью человека, который вынашивал планы владеть страной и считал, что свобода несовместима с демократией.

Позднее мы добрались до дальней стороны участка, граничащей с дорогой, и увидели единственное реальное строение: сарай для сена. Вероятнее всего, Тиль не принимал участия в его строительстве.

«Вот оно, – сказал Энтони. – Очень похоже, что Тиль запасает сено на случай краха цивилизации».

Со всей категоричностью заявляю, что мы не украли из этого сарая ни единой соломинки.

Мы добрались до центра лабиринта, но наш монстр материализовался в другом месте. В начале декабря, через пару недель после моего отъезда из страны, Макс Харрис, молодой новозеландский писатель, чью книгу Саймон и Энтони использовали как контрапункт идеям Тиля, приехал домой на Рождество и отправился в галерею посмотреть выставку.

Внизу, в подвале, в центральной комнате с ее низкими потолками и железной дверью, с ее гнетущей атмосферой фюрерского бункера Харрис столкнулся с человеком в шортах и синей рубашке поло. Незнакомца окружала группа молодых людей в таких же рубашках. Харрис сказал мне, что мужчина выглядел более одутловатым и менее здоровым, чем на фотографиях, но сомнений в том, кто он, не было.

Харрис знал, что Питера Тиля не видели в Новой Зеландии с 2011 года, поэтому спросил мужчину, тот ли он, о ком он думает. Мужчина ухмыльнулся и, не поднимая на Харриса глаз от настольной игры, ответил, что многие люди задавали ему этот вопрос. Тогда Харрис спросил незнакомца, что он думает о выставке. Тот долго молчал, прежде чем ответить, что это «поистине феноменальная детализация». Он спросил Харриса, знаком ли тот с художником, и Харрис ответил, что знаком и что сам он писатель, чьи работы легли в основу концепции экспозиции. Для одного из этих людей Новая Зеландия была средством укрепления богатства и власти в грядущем цивилизационном коллапсе. Для другого она была домом, источником надежды на более равноправное и демократическое общество. О невероятности их случайной встречи на художественной выставке, которая, пусть и в свободной форме, но была выстроена вокруг бинарного противопоставления их политических взглядов, не было сказано ни слова: каждый из них просто пошел своей дорогой.

Тиль оставил свой номер телефона в галерее, чтобы Саймон при случае связался с ним, что тот и сделал. Бизнесмена заинтриговало увиденное, но его немного беспокоило то, как мрачно выглядит его киберлибертарианство, преломленное через призму «Парадокса основателя». Общение продолжилось, и новые знакомые договорились встретиться во время следующей поездки Саймона в Соединенные Штаты.

Писателю не терпелось продолжить разговор – он был полон решимости глубже понять видение будущего «от Тиля». Энтони, более прямолинейный политик в своем антагонизме к Тилю и к тому, что он символизировал, был сбит с толку неожиданным поворотом событий, хотя и возбужден этим. Меня же эта ситуация с перетягиванием одеяла просто дезориентировала – монстр материализовался и больше не был только лишь человеческой эмблемой морального омута в центре рыночной экономики. Он предстал реальным человеком, неуклюже стоящим в рубашке поло и шортах, потеющим на жаре, потащившимся в художественную галерею, чтобы удовлетворить человеческое любопытство, что же мир искусства думает о его печально известной, странной и радикальной политике. Суверенный индивид в той же физической среде, что и мы, обычные подданные. Вместе с тем это усугубляло тайну того, какое будущее планировал Тиль для Новой Зеландии.

Была одна пустяковая загадка: что за ремонт вели те строители в апокалиптическом pied-à-terre в Квинстауне. Нипперт в недавней статье в New Zealand Herald опубликовал архитектурные чертежи этого дома. Тиль вносил кое-какие переделки в хозяйскую спальню. Он обустраивал там «комнату страха»[61].

5

Внеземные поселения

Ближе к концу финального эпизода документального сериала от National Geographic «Марс» есть сцена, в которой Илон Маск, основатель частной космической транспортной компании SpaceX, посещает мыс Канаверал со своим маленьким сыном. Вместе они поднимаются на лифте на стартовую башню, откуда когда-то начинали свой путь в космос космические челноки. Маск объясняет мальчику, что в прошлом именно так поднимались астронавты перед стартом. Пока Маск и его сын смотрят на Космический центр Кеннеди, зеленую болотистую равнину и Атлантический океан за ней, голос миллиардера за кадром рассказывает о миссии своей компании по колонизации Марса и о том, как ему всегда казалось, что мы давным-давно уже должны быть там, но почему-то сбились с пути.

«И теперь, – говорит он, – мы вернемся туда».

Кадры первого успешного запуска космического корабля многоразового использования SpaceX – важнейшей составной части плана компании по созданию колонии на Марсе – завершают фильм. Перед нами предстает грандиозный образ ракеты, расправляющей свои аэродинамические гребни, – гордая вертикаль над посадочной площадкой, остров покоя в бушующем огне. И мы видим крупным планом молодые лица сотрудников SpaceX, сияющие надеждой в свете ракетного пламени, и взрыв восторга и облегчения. Будто бы мир был искуплен, а будущее восстановлено в своем законном праве через шесть лет после того, как НАСА прекратило программу космических шаттлов, и почти через пятьдесят лет после последней высадки человека на Луне.

«Поистине удивительно, – говорит Маск, – что теперь жизнь может шагнуть за пределы Земли. И мы не знаем, как долго это окно возможностей будет открыто. Больше всего меня вдохновляет мысль о создании автономной цивилизации на Марсе как о величайшем приключении в истории человечества. Было бы так здорово проснуться утром и осознать, что именно это сейчас происходит».

Признаю, я относился к Маску с более или менее стойкой неприязнью.

Миллиардер – борец с профсоюзами, монополизировавший язык коллективной надежды и устремления, чтобы продвигать частное предпринимательство по отправке богатых людей на Марс, как мне казалось, выражал собой все самое деградировавшее и жалкое, что было в нашем времени.

Для меня это был человек, который пытался завоевать сердца и умы запуском в космос одного из своих автомобилей Tesla. Трудно было представить себе что-либо более жалкое, пошлое или дебильное, чем запуск красной спортивной машины на постоянную околосолнечную орбиту. Тем самым он испоганил огромную нечеловеческую пустоту космоса блистающей дрянью потребительского мусора. Я тогда удивлялся, почему никто в SpaceX не додумался сказать Маску, что его красный спортивный автомобиль гарантированно будет бесконечно долго вращаться вокруг Солнца, если тот просто припаркует его у собственного дома.

У меня было много общего с ярыми фанатами Маска: в нем я видел мифическую фигуру. Миф о нем создало мое собственное воображение, и в нем совершенный простак по какой-то непостижимой олимпийской прихоти был избран богами и наделен тройственным даром ума, изобретательности и денег, которые он использовал именно так, как это сделал бы простак: начал строить цивилизацию на Марсе и пулять ракетой в космос роскошные потребительские товары.

И все же, глядя на кадры фильма на своем ноутбуке во время полета из Дублина в Лос-Анджелес, я почувствовал странное волнение. Возможно, низкий уровень кислорода на борту влиял на мои когнитивные функции, но я ощущал нечто щемящее в этой ностальгии по будущему, в этой настойчивой уверенности, что то, что казалось безвозвратно потерянным, на самом деле может быть восстановлено.

Я понял, почему люди так вкладывались в Маска и его проект, почему их так волновала и даже вдохновляла его личность. В тот момент он показался мне не придурком, обласканным богами, и не злобным бароном-разбойником[62], а, скорее, ребенком, невинным мальчиком, который ничего не хочет, кроме как отправиться на Марс и чтобы другие захотели отправиться с ним тоже.

Серия завершается вдохновляющей речью Роберта Зубрина, бывшего инженера аэрокосмических систем оборонного подрядчика Lockheed Martin. В 1998 году он основал организацию под названием «Марсианское общество» (Mars Society), выступавшую за заселение Марса людьми. Наклонившись к камере и широко раскрыв глаза, Зубрин настойчиво шепчет в какой-то агонизирующей радости, словно пытаясь пробудить зрителя, весь мир от глубокого сна:

«Посмотрите наверх! Там есть все! Там есть триллионы других Земель! Вот почему мы собираемся это сделать. И в следующий раз, когда мы полетим туда, мы полетим, чтобы остаться».

На этих словах меня охватила какая-то экстатическая меланхолия. Я пересматривал эту сцену вновь и вновь, подчинившись странному чувству, которое все это будило во мне, – печали. Она неизвестно откуда взялась, и я сам едва понимал ее. Фраза «триллионы других Земель» произвела на меня особенно сильное впечатление, возможно, потому, что напомнила о словах Св. Иоанна в конце Книги Откровения: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет»[63].

Именно Зубрин и «Марсианское общество» подвигли меня отправиться в Лос-Анджелес в конце лета 2018 года. Тогда самые страшные лесные пожары в истории Калифорнии, казалось, наконец-то уступили многонедельным усилиям по их сдерживанию. Я ехал на двадцать первое ежегодное собрание «Марсианского общества» в конгресс-центре Пасадены. В организации состояли тысячи членов, а ее отделения действовали в двадцати восьми странах. Это была общественная организация и политическая лоббистская группа по вопросу колонизации Марса. «Марсианское общество» также владело двумя исследовательскими станциями, одна из которых была в пустыне Юта, а другая – в Арктике. Там команды будущих паломников обычно находились две недели «для имитации условий жизни на поверхности Марса».

Конференция под названием «Марс и космическая революция» обещала всесторонне исследовать вопрос о строительстве на Марсе автономной цивилизации. Выступления и дискуссии на эту и смежные темы длились четыре дня. Как быстро марсианская колония сможет стать полностью независимой от Земли? Какой может быть новая марсианская религия? Каким будет политическое устройство марсианской колонии? Как блокчейн может помочь в становлении межпланетной финансовой системы? Как можно использовать самовоспроизводящихся роботов[64] для терраформирования[65] враждебной инопланетной среды? Как организовать бурение для добычи воды на Марсе? Было много разговоров о том, с какими трудностями могут столкнуться колонисты на Марсе, от стихийных бедствий до подростковой преступности и отсутствия четко определенных законов, которые регулировали бы права собственности в космосе в соответствии с действующим американским и международным правом. Звучало даже выступление одного лютеранского епископа под названием «Является ли исследование Марса благочестивым деянием?». С учетом того что лютеранский епископ был одним из основателей «Марсианского общества», думаю, ответ был утвердительным.

Все эти вопросы были интересны сами по себе, но что я на самом деле хотел знать, так это откуда возникла одержимость колонизацией Марса и как поменяется наше отношение к будущему родной планеты.

Я давно был уверен, что нет более зловещего симптома болезни нынешней цивилизации, чем идея о «резервной планете». Хотя ее сторонники говорили о проявлении неукротимого духа исследований и приключений, мне эта мысль казалась абсолютной капитуляцией перед истощением нашей цивилизации.

После поездки в Новую Зеландию и визита на постапокалиптическую усадьбу Питера Тиля, после знакомства с логикой бегства и завоевания, выраженной в настольной игре Саймона Денни «Основатели», мое увлечение идеей колонизации Марса только росло и сливалось с тревогами о нашем жестоком и негуманном будущем.

Логика колонизации была проста: рано или поздно из-за изменений климата, или столкновения с астероидом, или какой-то другой непредвиденной космической или земной чехарды наша планета станет совершенно непригодной для жизни. Чтобы избежать полного уничтожения человеческого вида, мы должны к моменту катастрофы основать человеческое поселение в другом месте Вселенной.

Стивен Хокинг, который в последние годы жизни был одним из великих светских пророков апокалипсиса, выразился так: «Я убежден, что люди должны покинуть Землю и создать новый дом на другой планете. Остаться – значит подвергнуться риску уничтожения. Это может быть астероид, падающий на Землю. Это может быть новый вирус, изменение климата, ядерная война или искусственный интеллект, вышедший из-под контроля. Для того чтобы люди выжили, я полагаю, мы должны все подготовить к этому в течение ближайших ста лет».

В своем вступительном слове в первое утро конференции Зубрин – лет шестидесяти с небольшим, эрудированный, взгляд с прищуром, уверенный – говорил о революции космических полетов под предводительством Маска. Его он позиционировал как спасителя в наши темные времена. «Даже если бы Маск сегодня потерпел неудачу, – сказал Зубрин, – он все равно сверхуспешен. Вне всякого сомнения, он доказал, что предприниматель, частное лицо, может сделать то, на что, как считалось раньше, было способно только правительство. Узда с творческих сил снята, – сказал Зубрин, – и теперь стало понятно, как мы можем добраться до Марса».

Именно Зубрин ввел Илона Маска в круг марсианских адептов до того, как основать SpaceX пожертвовал 100 000 долларов на финансирование станции в Юте, и Зубрин был кем-то вроде Иоанна Крестителя по отношению к миллиардеру, космическому предпринимателю.

Маск был одним из немногих миллиардеров, сколотивших свой капитал на технике и технологиях. Тем же занимались Джефф Безос и Ричард Брэнсон, вкладывающие немалое состояние в разработку частных космических путешествий – проектов, которые часто подавались как средство непосредственного обеспечения самого будущего. Они позиционировались как последняя надежда человека, щедрый жест миллиардеров, обладавших и гением, и героизмом духа, чтобы спасти подвергшееся опасности человечество.

Затем Зубрин перешел к непосредственной конфронтации с эсхатологическим духом времени. Он не верил в то, что мы живем в конце истории, скорее – в начале ее; и не в конце науки, а так же – в начале. «Мы, люди, конечно, неплохо сыграли «увертюру», – сказал он. – Выбравшись из африканской саванны, мы заселили самые отдаленные уголки родной планеты, построили то, что он называл цивилизацией «Первого типа». Однако пришло время начать настоящую работу по созданию цивилизации «Второго типа». Пришло время, когда мы должны стать космическим видом. И с этого плацдарма, – сказал он, – мы построим гораздо более мощное человечество, цивилизацию “Третьего типа”, которая выйдет за пределы галактики и даже Вселенной».

Как раз в этот момент экран мне заслонила опоздавшая пожилая пара, которая расположились прямо передо мной. Женщина была очень стара, передвигалась с помощью ходунков и, несмотря на жару южнокалифорнийского утра, надела пару светло-голубых шерстяных перчаток, возможно, чтобы скрыть проблемы с кожей.

Спутник помог ей сесть и аккуратно поставил ходунки в проходе. Я же подумал, что странно для кого-то столь древнего присутствовать на мероприятии, столь решительно ориентированном на будущее. Меня поразил возраст большинства собравшихся энтузиастов Марса. Возможно, утро четверга более подходило для пенсионеров (и писателей легкой научно-популярной литературы), нежели чем для типичного трудящегося жителя Лос-Анджелеса. В целом средний возраст присутствующих, как мне показалось, был где-то в районе шестидесяти лет. Бросалась в глаза и ошеломляющая «белизна» контингента: из примерно двухсот землян, пришедших на доклад Зубрина, только один был чернокожим. Он стоял за видеокамерой в задней части зала и был здесь, я полагаю, по профессиональным причинам, а не из-за глубокого желания колонизировать далекие миры.

Я все время слышал слово «колонизация», и мне показался странным и показательным выбор терминологии, учитывая, что вся тема колониализма отягчена суровым историческим багажом (завоевание, рабство, массовые убийства, порабощение и т. д.).

Перспектива создания человеческой цивилизации на Марсе имела гораздо более глубокие мотивы, нежели чем просто обеспечить выживание вида. Это была попытка возвратить из прошлого идею о будущем, восстановить оптимизм двадцатого века, его восторг по поводу технологий и науки, реабилитировать их для настоящего. Все это было упражнением в ностальгии по будущему.

Недавно я прочитал авторизированную биографию Маска, написанную Эшли Вэнсом. Тоска по эпохе колониальной экспансии пробегала по ее страницам, как горячая дрожь. Примерно во времена своей первой встречи с Зубриным и «Марсианским обществом» Маск не нашел на сайте НАСА подробного плана или какой-либо информации о сроках исследования Марса, чем был потрясен. Он придерживался мнения, пишет Вэнс, «что сама идея Америки была неотделима от желания человечества исследовать. Он с грустью подумал, что американское агентство, которому поручено вершить дерзкие и смелые вещи в космосе, исследовать новые рубежи, похоже, вообще не проявляет серьезного интереса к исследованию Марса. Дух “Явного предначертания”[66] куда-то ушел, а возможно, и печально почил, и, похоже, это никого не волновало».

На съезде «Марсианского общества» в 2012 году в том самом зале, где сейчас сидел я, Маск получил от Зубрина «Награду пионера Марса» и выступил с речью, в которой прямо связал будущее освоения Марса с американской историей колониальной экспансии.

«Соединенные Штаты – это квинтэссенция человеческого исследовательского духа, – сказал он. – Почти все приехали сюда откуда-то. Невозможно найти какое-то другое сообщество людей, которое было бы больше заинтересовано в освоении рубежей».

Маск не упомянул в своей речи тех, кого привезли сюда против воли или кто был здесь задолго до покорителей фронтира, к кому он апеллировал. То, что он называл «человеческим исследовательским духом», в сущности, было белым европейским духом колониального завоевания и эксплуатации.

Когда американцы говорили о заселении Марса, мне казалось, что на самом деле они говорили о том, чтобы заново изобрести Америку, возродить веру в величие своей страны не как обыденную реальность, а как басню. Это должно было стать нравственным поучительным повествованием об изобретательности и праведности. Строго говоря, сам Маск американцем не был, он родом из Южной Африки. Эта страна была перевертышем Соединенных Штатов, где проект колониального превосходства белого меньшинства в конечном итоге не удался. На мой взгляд, истинные американцы на самом деле иммигранты, которые питаются романтическим пониманием страны и ее фундаментальных мифов о свободе и возможностях. Американцы не рождаются – они создаются.

Зубрин подходил к волнующим финальным пассажам своего выступления. Согласно его расчетам, после того как на Марсе будет создана новая цивилизация, мы сможем приступить к строительству новых поселений на астероидах. Возникнут тысячи новых миров, в которых нонконформисты – люди с собственными представлениями о том, как должно быть организовано человеческое общество, из-за чего непопулярны на Земле, – получат шанс построить свои общества вокруг дорогих им идей.

Многие потерпят неудачу, сказал он, но некоторые, несомненно, преуспеют и укажут путь остальным. Поэтому если мы уже сейчас развеем туман, распространим видение, утвердим человечество на Марсе, то через пятьсот лет на тысячах планет Солнечной системы и в других мирах появятся человеческие цивилизации. Они будут столь же величественны по отношению к нам, как мы теперешние по сравнению с нашими далекими предками в африканской саванне.

«Потому что мы не уроженцы этой земли, – сказал он. – Мы родом из Кении, вот почему у нас такие тонкие руки без меха. Мы не смогли бы заселить Северную Америку или Азию, если бы не развивали технологии. Но мы сделали это, – подчеркнул Зубрин, – потому что мы были творческими и жизнестойкими, и именно поэтому мы собираемся унаследовать звезды».

Последовала долгая интерлюдия восторженных аплодисментов. Я же крепко задумался, проследив тесную связь этой риторики – речи Зубрина об астероидных поселениях, речи Маска об исследовательском духе – с риторикой, на которой была основана сама Америка: апокалиптический призыв к отречению от старого мира и рождению нового.

Говорить о нонконформистах, строящих новые общества, о предпринимательском духе для построения нации – значит явно апеллировать к американской мифологии пилигримов, основателей, первопроходцев.

Марс Зубрина поразил меня как футуристическое видение «города на холме», о котором говорил пуританский проповедник Джон Уинтроп в своей знаменитой речи к пассажирам «Арабеллы», когда они отправлялись в Новый Свет. «Марс – это Америка», – подумал я. Будущее оказалось прошлым.

В своей книге «Как мы будем жить на Марсе» (How We’ll Live on Mars) Стивен Л. Петранек пишет, что «Марс станет новым фронтиром, новой надеждой и новой судьбой для миллионов землян, которые сделают все что угодно, чтобы воспользоваться возможностями Красной планеты». Как и первые европейские колонисты в Америке, первые люди на Марсе, говорит автор, должны быть чрезвычайно жизнестойкими и решительными. Этот Новый Мир, как и его предшественник, будет глубоко враждебен поселенцам. Марсианам нужно будет найти способ сделать воздух пригодным для дыхания и извлечь достаточно льда из реголита, марсианского поверхностного грунта, чтобы обеспечить себя водой. Предстоит построить укрытия, возможно, из реголитовых кирпичей, чтобы защититься от экстремального холода и от солнечного излучения, – тонкая атмосфера планеты не спасет человека от этих явлений. Пример, поданный первопроходцами, пишет Петранек, «породит волну искателей удачи, возможно, даже более масштабную, чем калифорнийская золотая лихорадка».

И точно так же, как первые европейские поселенцы в Америке считали себя гарантами выживания христианского мира, первые марсиане станут страховым полисом для человеческой цивилизации. «Существуют реальные угрозы для человеческой расы на Земле, – пишет Петранек, – включая нашу неспособность спасти родную планету от экологического разрушения и возможности ядерной войны. Столкновение с одним-единственным астероидом может уничтожить бóльшую часть жизни на Земле. В конце концов, наше собственное Солнце увеличится и уничтожит Землю. Задолго до того, как это произойдет, мы должны стать космическим видом, способным жить не только на другой планете, но и в других планетных системах. Первые люди, которые эмигрируют на Марс, – наилучший шанс на выживание нашего вида».

С этой точки зрения Марс будет «резервной» планетой для человечества, «на случай, если что-то пойдет не так, как на Земле», как однажды выразился Маск. Однако во всем этом есть более глубокая и странная идея, которую гораздо труднее продать. Это средство, с помощью которого мы, точнее, некоторые из нас, имеющие для этого желание и финансовые возможности, могли бы оставить свою родную планету, чтобы полностью выйти за пределы человеческого мира. Как и воображаемые сценарии мирового краха от препперов, колонизация Марса – это апокалиптический сценарий, выраженный в виде эскапистской фантазии. В своем прологе к книге «Состояние человека» Ханна Арендт[67] пишет о реакции американской прессы на запуск в 1957 году советского космического спутника – первого объекта, созданного человеком, когда-либо покинувшего планету и вышедшего в открытый космос. Несмотря на сложности запуска, связанные с «холодной войной», первая реакция была радостной, говорит автор. Но это было не столько торжество, сколько радость облегчения – «облегчения по поводу первого шага к бегству человека из своего заточения на Земле». (Эта цитата взята из газетного репортажа о запуске спутника, и это не просто чрезмерно восторженная формулировка американского репортера. Фактически фраза перекликается со словами, выгравированными на могиле Константина Циолковского, русского аэрокосмического инженера и пионера космических полетов: «Человечество не останется вечно на Земле».)

Банальность этого утверждения, говорит Арендт, не должна закрывать для нас его необычную суть; ибо, хотя христиане говорили о земле как о долине слез, а философы смотрели на свое тело как на тюрьму для ума или души, никто в истории человечества не воспринимал Землю как тюрьму для человеческих тел и не проявлял рвения отправиться поскорее на Луну.

Должна ли эмансипация и секуляризация новой эры, которая началась с отпадения не обязательно от Бога, но от того бога, который был Отцом людей в раю, закончиться еще более роковым отречением от Земли – Матери всего живого под небесами?

Читая слова Арендт, я слышу в голове заунывный, механистический голос Стивена Хокинга, начитывающего закадровый текст в документальном фильме Би-би-си «Новая Земля»: «Мы – первый вид, у которого есть возможность сбежать с Земли». Подобно Маску и Зубрину Хокинг апеллирует к стремлению к трансцендентности. Да, апокалипсис может произойти – искусственный вроде изменения климата, космический вроде столкновения с астероидом. Но на каком-то уровне все эти сценарии – лишь прикрытие для более глубокого импульса – желания покончить с самим этим миром.

И есть что-то принципиально мужское в этой саге об уходе, о бегстве как стремлении к благородному самоопределению. Культурный критик Сара Шарма говорила о понимании ухода как об осуществлении патриархальной власти, «привилегии, которая вершится за счет культивирования и поддержания условий коллективной автономии». Это сила, которую она противопоставляет более традиционной материнской ценности «заботы». Мировоззрение ухода развивается, настаивает она, за счет мировоззрения заботы. «Забота, – пишет она, – это реакция на человеческую неавтономность и зависимость, на произвольность жизни, общую ненадежность человеческого состояния. Вопрос ухода женщины практически никогда не возникал, учитывая, что женщина исторически не могла выбирать, когда ей уходить, не могла вступать в неравную борьбу с существующим соотношением сил, не говоря уже о том, чтобы уходить и приходить беспечно и беззаботно».

В конце концов, мир требует внимания. Мир требует заботы. Говоря словами Арендт, отвергнуть Землю – то есть Мать – значит отвергнуть императив заботы. Марс представляет собой завоевание новой территории и оставление старой: самоопределение для немногих ценой коллективной автономии. Дни этого мира сочтены. Тех, кто хочет этого избежать, ждет новая жизнь.

Фронтирная риторика вокруг колонизации Марса – взывание к пионерам, пилигримам, «Явному предначертанию» – похожа на рекламный дирижабль, который парит над грязным неоновым адским пейзажем центра Лос-Анджелеса в одной из ранних сцен «Бегущего по лезвию».[68] Гигантский экран показывает сообщения «Лучшее будущее» и «Дыши спокойно», в то время как из динамиков вовсю ревет голос, обращаясь к пропитанным кислотным дождем существам внизу: «Новая жизнь ждет вас в колониях за пределами мира, шанс начать все сначала в золотой стране возможностей и приключений». Голос мужской. Уверенный, жизнерадостный и ободряющий. Голос самого американского капитализма.

А пока вернемся на Землю, в комнату без окон на первом этаже в Старой Пасадене, где за трибуной стоял человек по имени Арт Харман – слаксы, темно-синий блейзер с золотыми пуговицами. Арт Харман был основателем организации под названием «Коалиция за спасение пилотируемой космонавтики». Бывший советник Трампа во времена его президентской кампании. Консервативный политик, специализирующийся как на экспансии американских деловых интересов в космическое пространство, так и на защите границ Америки на поверхности Земли.

Свою речь он озаглавил «Свобода в космосе».

Марс, говорил Арт Харман, был новой Землей – новой планетой возможностей. Колонизация Марса напрямую связана со свободным предпринимательством. Позади него появился слайд – черно-белая гравюра, изображающая запряженные волами крытые повозки, движущиеся по американскому юго-западу, первопоселенцев в широкополых шляпах, облокотившихся о какой-то кустарник в пустыне.

– Мы говорим здесь о духе предпринимательства и обо всем, что с ним связано, – продолжил Харман. – Неизвестное. Приключение. Это то, что всегда заставляло людей отказываться от безопасной и благополучной жизни и преодолевать следующую гору. Идите на запад, молодой человек!

Интересно, какой психологический механизм заставлял таких людей, как Арт Харман, восхвалять первых поселенцев, их тяжелые, суровые путешествия на запад – в американскую землю обетованную и при этом не признавать никакого сходства или связи с семьями мигрантов. Ведь в эту самую минуту на южных границах их отрывали от собственных детей, младенцев и малышей, правительственные чиновники, и после разлуки они всю жизнь обречены жить с психологической травмой. Америку сделало великой продвижение белых мигрантов на запад. Продвижение на север небелых мигрантов угрожало ее величию.

Что-то было в том, как превозносили первых европейских поселенцев сторонники колонизации Марса, в то время как мигрантов из стран, страдающих от последствий политического насилия и изменения климата, безжалостно унижали и закрепощали.

В этом я видел особенность будущего, в котором крошечное меньшинство непристойно богатых людей могло свободно колонизировать другие планеты, бурить астероиды, спасаться от тлеющих обломков Земли, а бедные и отчаявшиеся будут казаться хозяевам новых миров армиями вторжения, ордами варваров. Это ожесточение сердец против массовых страданий и смертей было нашим будущим? Было ли это концом света или продолжением нынешнего миропорядка?

Другой слайд: ликующая толпа на Берлинской стене, размахивающие немецкими флагами люди, за ними Бранденбургские ворота, освещенные фейерверками, падение «империи зла». Арт Харман вышел из-за трибуны, расправил плечи, с подчеркнутой нарочитостью одернул манжеты.

«Я был там, когда рухнула стена, – сказал он. – Люди на этой фотографии впервые в жизни не видят парня с пистолетом у виска, когда пытаются выразить себя. Так будут чувствовать себя первые люди на Марсе. Мы здесь. Мы свободны. Не будет правительства, какого-нибудь Агентства по охране окружающей среды, которое скажет, что мы имеем права наносить ущерб тому или иному исчезающему виду. Только не на Марсе».

На экране Берлинская стена сменилась изображением сильно фетишизированной преамбулы к Конституции Соединенных Штатов[69]. «Вот это, – сказал он, – и есть исчезающий вид, который мы должны защищать».

«Здесь, в Америке, общество самодостаточное и свободное, потому что мы знаем свои права. Мы можем отстоять эти права. В большинстве стран это не так. Там права предлагаются людям, как ребенку – конфеты, и их в любой момент могут отобрать. В Советском Союзе права были только у элиты, у парня с пистолетом. На Марсе мы постараемся этого избежать».

Его слова перекликались с общим тоном речи вице-президента Майка Пенса, который высказался о создании так называемых Космических сил, нового шестого вида вооруженных сил США. По его мнению, пришла пора усилить милитаризацию и приватизацию космоса.

«В то время как другие страны приобретают все больше возможностей действовать в космосе, не все из них разделяют нашу приверженность свободе, частной собственности и верховенству закона. Поскольку американское присутствие в космосе по-прежнему лидирует, мы и дальше будем нести американскую приверженность свободе на новые рубежи».

В этом выступлении было все: свобода, собственность, верховенство закона. Сакральный образ фронтира в качестве задника.

Я удивлялся, что так много американцев – образованных, умных американцев – кажется, искренне верят в эту чушь. Откуда взялось убеждение, что их страна – уникальный носитель божественной искры свободы как таковой и национальный гений личной свободы? Единственное, что, на мой взгляд, объясняло это убеждение, так же фатально и подрывало его: факт, что от колыбели до могилы каждый американец подвергался беспощадному шквалу пропаганды об особой свободе, которую гарантирует ему его гражданство. Корни, конечно же, лежали в истории, вернее, в культурных продуктах ее неустанной мифологизации. Как и многое другое, легче всего было усвоить это послание, если вы были белым – как Арт Харман, как я, как все остальные в этой комнате, – и, соответственно, с меньшей вероятностью поддаться искушению отрицать его истинность.

Ранее тем утром, когда я шел позавтракать в Силвер-Лейк, мой взгляд зацепился за маленькую медную табличку, вмонтированную в тротуар на углу бульвара Сансет и Гиперион-авеню. «Частная собственность, – гласила надпись. – Разрешение на проход может быть отозвано в любое время». Я долго стоял там, перечитывая эту надпись снова и снова. Меня удивила странность послания, лежащего прямо на поверхности улицы, его маленькая, но бескомпромиссная авторитарность. Хотя написанное, по-видимому, излагалось всерьез, мне оно показалось разрушительным, почти подпороговым притязанием капитализма на отсутствие каких-либо границ для его территориальной экспансии. Так выражалось чужое право владеть землей, которая была у меня под ногами. Это право позволяло кому-то в любой момент забрать территорию из-под моих ног: что это за свобода? Я подумал обо всех этих крытых повозках на слайде Арта Хармана, обо всех этих белых людях, приезжающих сюда, в землю золотого руна, или во внеземные колонии, чтобы заявить свои права на собственность и свободу. Разрешение на проход может быть отозвано в любое время.

Вернувшись за свою трибуну, Харман предложил рассматривать первые поселения на Марсе как раннюю американскую колонию. «Люди становятся наемными слугами, переезжая в Америку, – сказал спикер, – и такой же механизм может работать и для марсианских колоний. В сериале «Марс» от National Geographic, – пояснил он, – показаны колонии, которыми совместно управляют национальные правительства и корпорации. И так, сказал он, вы могли бы работать и жить в колонии Amazon, колонии SpaceX, и ваши права и свободы определяли бы правила, установленные этими корпорациями». Арт Харман, казалось, считал, что было бы хорошо, если бы обездоленные крестьяне и обнищавшие рабочие проводили несколько лет, отрабатывая свои долги бизнесменам, организовавшим их проезд, как для Америки, так и для Марса.

В первом ряду раздался голос с британским акцентом. Слушатель указал на то, что Конституция Соединенных Штатов, несмотря на все ее неоднократные заявления о равенстве и свободе, не сделала ничего, чтобы помешать институту рабства, действовавшего на протяжении почти столетия после ее написания. И тут Арт сделал, как мне показалось, самое безрассудное ревизионистское заявление, которое я слышал за все утро. «Ну да, – сказал он с терпеливой вежливостью. – Но отцам-основателям это не понравилось, и конституция была изменена».

Сидевший прямо передо мной грузный мужчина с коротко подстриженными седыми волосами поднял руку. С напевным и несколько надменным скандинавским акцентом он рассказал о том, что в Западной Европе существует много различных видов демократий. Некоторые из них – например, Норвегия, откуда он родом, – это парламентские системы, в которых нет необходимости объявлять импичмент лидеру, если он коррумпирован или некомпетентен. В таком случае его можно просто сместить парламентским голосованием. Он отметил, что правительство в таких странах, как правило, несет много серьезных обязанностей перед гражданами. Там, откуда он родом, по его словам, здравоохранение, например, рассматривается как основное право человека.

Человек прямо позади меня тяжело заерзал на стуле и скорее гневно, чем устало вздохнул. Арт Харман ответил, что в этой беседе его интересует борьба с тиранией на Марсе и что в любом случае у нас мало времени.

Разговор шел явно не о Марсе, а о чем-то другом. Но с Марсом дело всегда обстояло именно так: чаще всего, когда люди говорили о нем, они говорили об Америке. С другой стороны, никто никогда не говорил просто и об Америке, потому что Америка, как известно, была не столько страной, сколько идеей – в частности, идеей о самой себе как об идее.

Таким образом, тема постоянно грозила выйти на низкую околоземную орбиту абстракции. Нечто подобное высказал несколько десятилетий назад Карл Саган, любимый всеми астроном и ведущий популярного в 1980-е годы шоу канала PBS «Космос». (Энтузиасты Марса любили обращаться к Сагану, как мне казалось, за порцией детского космического оптимизма, утраченного с закатом космической эры.) «Марс, – сказал астроном, – стал своего рода мифической ареной, на которую мы проецируем наши земные надежды и страхи».

Позже я посетил презентацию двух академиков от педиатрии, которые говорили о влиянии марсианской среды на детей колонизаторов. Они утверждали, что если мы собираемся создать на Марсе автономную, самообеспечивающуюся цивилизацию, значит, там должны рождаться дети. Одно дело – говорить о поселенцах, считали ученые, которые по собственной воле совершат долгое и опасное путешествие с Земли на Марс и создадут там пригодную для жизни среду. Но колония неотделима от продолжения рода, а это будущие поколения детей, в чем, в конце концов, и состоит весь смысл заселения Марса. И это будут дети, которые не просили о своем рождении, тем более на холодной и негостеприимной скале в десятках миллионов миль от планеты, на которой родилось каждое предыдущее поколение их вида.

Педиатры резонно отметили, что это может создать серьезные проблемы как для самих детей, так и для взрослых, которым придется о них заботиться. Атмосфера Марса, недостаток солнечного света и низкая гравитация, по их словам, вызовут серьезные проблемы со здоровьем у первых поколений марсианских детей.

Детские кости развиваются, хрящи формируются как непосредственный ответ на требования гравитации. Окружающая среда Марса с низкой гравитацией создаст серьезные проблемы для физиологического развития. Так, астронавты Международной космической станции регулярно выполняют упражнения, чтобы предотвратить остеопороз и мышечную дистрофию, но они – и это особенно важно – не младенцы и не малыши. Чтобы выжить на родной планете, марсианским детям потребуется интенсивная физиотерапия, говорили академики. А что будет с теми, кто вынужден жить под землей, чтобы укрыться от радиации, или как решить проблему скуки и депрессии?! Ни агитаторы переселения на Марс, ни педиатры не уделяют особого внимания проблемам детей, утверждали спикеры, и это нужно изменить.

Я вспомнил, что сказал мой сын несколько недель назад, когда мы были в научном музее и осматривали потрясающую аудиовизуальную выставку под названием «Колонизация космоса». Раздумывая над тем, что человеческое поселение на Марсе может стать лучшим средством выживания вида, сын сказал: «Я не хочу лететь на Марс. Он выглядит не очень-то приветливо».

По-моему, он был прав. Выглядел он как полная дыра. Но опять же, наша планета тоже не была раем.

Почему мы хотим, чтобы дети рождались на далекой планете, где атмосфера в основном состоит из углекислого газа, а гравитация ничтожно мала: в месте, под которое их тела и разум не приспосабливались в ходе эволюции?

Разумеется, я знал ответ: потому что мы должны были обеспечить существование вида, и именно этому фундаментальному императиву нужно было принести в жертву первые поколения марсианских детей. Эта необходимость воспринималась как очевидная, неопровержимая. Но так ли уж неприемлемо, что человечество в конце концов изживет себя? Почему так невыносимо думать, что мы сами – не обязательно завтра или послезавтра, но в конце концов – придем к забвению по той же проторенной тропе, что и дронт, черный носорог, странствующий голубь, яванский тигр, морская норка, бескрылая гагарка, дельфин реки Янцзы, летучая мышь с обезьяньей мордой, летучая лисица Ару и все бесчисленные другие виды, которых мы сами стерли с лица Земли?

Я подумал о пожарах, которые пылали здесь, в Калифорнии, все лето. Я подумал о засухе в Ирландии, об этой странной жаре. Я подумал о том, что мой сын прожил на свете пять лет, четыре из которых были самыми жаркими в истории.

Сторонники колонизации Марса в свои списки причин создания «резервной планеты» для человечества неизменно включали изменение климата, делающего Землю непригодной для жизни. И все же даже в самых мрачных прогнозах будущего Земли не было и намека на то, что она когда-нибудь станет такой же враждебной для жизни, как Марс – планета, практически лишенная атмосферы, на поверхности которой уровень радиации был в сто раз выше, чем на Земле.

Ранее тем летом правительство США опубликовало пятисотстраничный проект о воздействии человека на окружающую среду. Документ должен был оправдать заморозку мер контроля за коэффициентом полноты сгорания топлива. В заявлении говорилось, что, исходя из нынешних климатических тенденций, к концу этого столетия средняя глобальная температура повысится на четыре градуса по Цельсию. По мнению большинства ученых-климатологов, ситуация катастрофическая. В документе, однако, не говорилось о том, что с этим нужно что-то делать, а утверждалось, что регулирование выбросов в атмосферу для новых автомобилей было делом несерьезным, поскольку грядущая климатическая катастрофа, по сути, была уже данностью. Это было нечто гораздо более отвратительное, чем отрицание реальности изменения климата. В документе звучало признание катастрофических последствий и того, что теперь нет смысла пытаться смягчить их с помощью вмешательства правительства; это был прямой довод в пользу того, что можно беспрепятственно продолжать разрушение. Потому что еще остались вещи, которые можно купить и продать, деньги, которые можно заработать. Потому что время еще есть.

Размышляя о перспективах вымирания человечества, я вдруг осознал, что смотрю на спину человека, сидящего прямо передо мной. Он был одет в черную футболку с надписью на спине marscoin.org. Ворот и плечи этой футболки были усыпаны перхотью так, что, казалось, она олицетворяла сам космос, небесную твердь из шелушащейся кожи. Как можно осторожнее я вытащил телефон из кармана брюк, ввел адрес в поисковой строке и оказался на веб-сайте криптовалюты, основанной членами «Марсианского общества». Они намеревались использовать ее и как источник финансирования проектов по колонизации Марса, и в качестве валюты будущей колонии. «Марскоин, – прочитал я, – служит для поддержки колонизации Марса и других связанных с космосом проектов, посвященных тому, чтобы люди жили и процветали за пределами планеты Земля. Просто используя марскоин и инвестируя в него, вы вносите свой вклад в серьезные начальные усилия по дальнейшему развитию колонии на Марсе». В кругах, продвигающих колонизацию Марса, похоже, сложилось мнение, что финансовая система колоний неизбежно будет базироваться на той или иной криптовалюте. (В том, что энтузиасты человеческого поселения на Марсе и блокчейн-фундаменталисты пересекались по многим вопросам, не было ничего удивительного. И те и другие были объектами какого-то диспропорционального интереса либертарианского крыла сообщества «ботаников».)

Вся эта идея была взята из «Парадокса основателя». Я снова вспомнил настольную игру-стратегию по строительству мира в похожем на подземелье подвале галереи в Окленде. Для игрока это были последовательные уровни бегства с умирающей планеты с ее демократическими национальными государствами, пока он наконец не достигал анархо-капиталистической утопии Марса. В своей статье для каталога выставки Энтони процитировал Тиля, который говорил о важности вопроса «о средствах, о том, как убежать не через политику, а за ее пределы. Поскольку в нашем мире не осталось по-настоящему свободных мест, я подозреваю, что способ побега должен явиться неким новым и до сих пор неиспытанным процессом, способным привести нас в неоткрытую страну». Такой страной был интернет, да, но это также были и Новая Зеландия, и сам космос.

Я вспомнил, как мы ехали на арендованной машине к поместью Тиля на озере Ванака, и Энтони говорил о том, что не хочет, чтобы его сын рос в будущем, которое строили такие люди, как Тиль и Маск.

В нашем мире не осталось по-настоящему свободных мест. Свобода, о которой шла речь, была свободой от правительства, то есть свободой от налогов и регулирования, следовательно, свободой действовать исключительно в собственных интересах, не считаясь с другими. Такая концепция свободы для меня была самой обескровленной и дряхлой, какую только можно себе представить. Конечно, неслучайно, подумал я, почти ничего не говорится о создании «коммун» на Марсе: концепция коммуны предполагает, что другие люди – это нечто большее, чем бремя, ресурс, который можно эксплуатировать, или рациональные субъекты, с которыми можно торговать.

Идея бегства «за пределы политики» сама по себе была неизбежно политической. Это была мечта о том, чтобы аннулировать все связи и обязательства по отношению к другим людям. На мой взгляд, это было аннулированием самой жизни.

Во время конференции, несмотря на самолеты, периодически снижавшиеся при подлете к Лос-Анджелесу, Марс был самой яркой звездой в ночном небе над городом. Расстояние от Марса, ближайшей к нам планеты, до нас – величина непостоянная. Поскольку две планеты вращаются вокруг Солнца по эллиптической орбите с разной скоростью, расстояние между ними варьируется от 21 064 490 до 155 342 800 километров. В конце лета 2018 года, ближе к концу этого долгого и опустошительного пожароопасного сезона, Марс был ближе к Земле – или же, и это почему-то воспринималось более тревожно, Земля была ближе к Марсу, – чем когда-либо за предыдущие пятнадцать лет. Если вы собирались отправиться на Марс или вернуться оттуда на Землю, сейчас было самое время.

«Жить здесь, а не в том, что мы по большей части считаем невыносимым там, где-то в другом месте, – значит быть ассимилированным в мощную абстракцию, абстракцию бесконечных возможностей, – писала Элизабет Хардвик[70]. – Американская идея не столько в том, чтобы свергнуть прошлое, сколько в том, чтобы свергнуть будущее, прежде чем оно станет застоем».

Хаос, потрясения и энтропия нашего времени, его бурлящие всплески радикальных перемен – разве это не истерические симптомы глубокого и смертельного застоя? Все рушится, заканчивается именно потому, что мы не можем поверить в возможность перемен. И то, что верно для Запада в целом, как всегда поразительно и ужасно верно и для Америки в частности. Рискну констатировать очевидное: никто не собирается снова делать Америку великой.

Никто даже всерьез не представляет себе такой возможности. Америка, правда, может наконец-то прекратить аутсорсинг своего производства в Китай, но если эти рабочие места когда-нибудь вернутся в страну, они вернутся в виде автоматизированной рабочей силы. Роботы и алгоритмы не сделают Америку снова великой – если только под «Америкой» вы не подразумеваете миллиардеров, а под «великой» – еще более богатых. Ее средний класс выпотрошен, сдан в утиль. Трамп – это только самый заметный симптом болезни, которая уже давно отравляет кровь страны. Быстро метастазирующая опухоль неравенства, гипермилитаризма, расизма, слежки и страха позволяет нам пойти дальше и поставить диагноз «терминальной стадии капитализма».

То, что Хардвик называет абстракцией бесконечных возможностей, имеет свой исторический прецедент во фронтире. Среди многих других вещей, которые оживляют ее, абстрактных и конкретных, Америка оживляется основополагающим императивом экспансии. И в этом у нее много общего с другой своей великой движущей силой – капитализмом, который процветает благодаря расширению собственных границ, благодаря неумолимой силе детерриториализации. И он рвется за пределы своих рубежей; бежит за пределы своих границ, чтобы их стереть, преследуя одну цель – эксплуатировать.

Наследием его мономаниакальной погони за дешевыми ресурсами становится опустошенная планета, которая вскоре может стать непригодной для жизни огромного числа ее обитателей.

«Люди сейчас не могут идти на запад, – пишут Чарльз Уолфорт и Аманда Р. Хендрикс в своей книге “За пределами Земли: в поисках новой Солнечной системы” [71](Beyond Earth: Our Path to a New Home in the Planets). – Наша планета полна. Наша особенность как вида в том, что некоторые не будут мириться с этой ситуацией бесконечно».

Фантазия о колонизации Марса – это, пользуясь терминами Хардвик, средство свергнуть будущее, прежде чем оно перейдет в стазис[72]. Называя эту идею фантазией, я не собираюсь отвергать ее как простое заблуждение. В конце концов, мир построен на мифологии. Основы нашей хрупкой реальности покоятся на прочном фундаменте вымысла.

Как только вы начинаете через апокалипсис взаимодействовать с настоящим, воспринимаете его как тревожную реакцию на неопределенность и перемены, он начинает проявляться повсюду – в загадочных сигналах, глубоких эманациях.

В последний день конвенции я вызвал такси, чтобы вернуться в город из Пасадены. Разговорился с водителем, мужчиной лет пятидесяти по имени Александр, который рассказал мне о своем детстве на Филиппинах. Его родители умерли, когда он был совсем маленьким, и его взял к себе старший брат, у которого было много детей, а потому не было времени и никакого желания заботиться еще и о нем. Так что, по сути, он рос на улицах Манилы. В какой-то момент он довольно серьезно подсел на азартные игры, и эта зависимость только усилилась, когда в возрасте двадцати лет он переехал в Калифорнию. Но теперь все изменилось, рассказывал он. Он уже много лет не держал в руках колоду карт, не слышал стука костей друг о друга в сжатом кулаке. Его «предпринимательский подход» к пересказу собственной истории подсказал мне, что я разговариваю с новообращенным христианином, и, действительно, как только мы выехали на автостраду, он поведал о своих отношениях с Искупителем.

Между делом он заговорил о конце света, о предмете, который не только привлекал меня, но и привлекался ко мне сам. По его мнению, нынешние катастрофы намного страшнее, чем были когда-либо прежде, и происходят намного быстрее. Мир стал таким плохим. Бог велел нам любить друг друга, а мы такие жадные. Бог сказал: я дал вам достаточно еды, чтобы жить хорошо, но в мире по-прежнему так много страданий. Так много людей «ведут себя жадно», по его словам, везде жадность. Он сказал мне, что не сомневается, что мы оба доживем до конца света. Ноев потоп придет снова, в наше время. Хотя я и не был христианином, я не мог устоять перед соблазном поддержать этот разговор о потопах и искуплении, личном Боге, движимом любовью и мщением. Он не пытался во что бы то ни стало обратить меня. Мне казалось, что мы, двое парней, просто разговариваем.

Где-то в районе Глендейла мы остановились на светофоре. Я выглянул в окно и увидел у бензоколонки старика с длинными волосами и бородой, пышной и слегка пожелтевшей. Он был в наушниках и ритмично бегал на месте. Закрытые глаза и самозабвенная поразительная ухмылка. В руках – белый деревянный крест, не совсем по размеру, прыгавший вверх-вниз в такт бегу. Это было стоящее зрелище, хотя никто не обращал на деда ни малейшего внимания.

Я вспомнил парнишку в наушниках, которого видел у реки в Южной Дакоте. Он тоже тогда был в каком-то трансе восторженного общения, куда не было доступа случайному свидетелю. Со стороны это все выглядело как безумие. Мне представилось, что эти двое как-то связаны между собой. Возможно, они члены тайного шаманского ордена или огромного коллектива одиноких экстатических танцоров, перенаправляющих суицидальные энергии нашей цивилизации и яды истории в землю.

Я вспомнил, что недавно читал о культовом ритуале, известном как Танец призраков. Он был широко распространен среди некоторых индейских племен в конце девятнадцатого века. Практики многочасового кругового танца верили, что таким образом они ускоряют конец света, что танец заставит землю разверзнуться и она поглотит колонизаторов и все их творения. При этом коренное население вознесется на небеса, чтобы благополучно вернуться на свои земли, когда времена разрушения закончатся.

Танец не принес желаемого результата. В любом случае, по мнению индейцев, апокалипсис был историческим фактом.

6

Под шкурой

В четыре года мой сын увлекся доктором Сьюзом[73]. Под этим я подразумеваю не только то, что ему нравилось, когда мы с матерью читали ему книги этого автора, – хотя и это, разумеется, тоже. Часто приступы хихиканья перед сном возникали от морально сомнительных шуток из «Кота в шляпе» (The Cat in the Hat), нелепых аллитераций «Лисы в носках» (Fox in Socks). Под увлечением я также имею в виду и то, что эти книги настолько захватили его, что он стал думать о докторе Сьюзе, глубоко взаимодействуя с миром. Его открытие было посвящением в концепцию художника: сын признавал тот факт, что книга или песня появляются на свет иначе, чем мини-фигурка Лего или шоколадная плитка, что это – творение конкретного человека со своим особенным опытом и манерой его выражения.

Мы все сошлись на том, что доктор Сьюз – гений. Далее мы единодушно сочли, что magnum opus[74] Сьюза – это «Лоракс».

Эта книга вызывала больше всего вопросов и разговоров, ее язык и идеи были неотъемлемой частью нашего повседневного взаимодействия друг с другом. Если она не откровенное произведение постапокалиптической научно-популярной литературы, то так же близка к ней, как любая иллюстрированная книга для дошкольников к жизненной модели.

Действие разворачивается на голом выжженном ландшафте, где ничего не растет, кроме тонкого черного сорняка, «травы-журчалки». В этом мертвом месте, где не слышно пения птиц, за исключением случайного карканья вороны, и где «ветер пахнет медленно и кисло, когда дует», мы встречаем таинственного и зловещего персонажа по имени Находкинс. Он живет в невероятно шаткой башне с заколоченными окнами.

На иллюстрациях нам не показывают лицо главного героя. Сьюз представляет его читателю в виде пары длинных зеленых рук и двух желтых глаз, иногда зловеще глядящих из сумеречных ниш башни.

Мы встречаемся с этим зловещим, неполно изображенным персонажем через героя, чье явное предназначение – служить дублером ребенку, кому и адресована история. Маленького мальчика называют «ты». В начале книги он выследил Находкинса в его убежище «на дальнем краю города», чтобы выяснить, что случилось с еще более загадочным персонажем, известным как Лоракс.

Получив вознаграждение за свои повествовательные услуги (пятнадцать центов, гвоздь, раковину улитки – ведь даже после полного экономического и экологического коллапса еще можно заработать), Находкинс начинает рассказывать свою историю. Он возвращает нас в эдемский мир природного изобилия и красоты, к пышным ландшафтам с мягкими и пушистыми трюфельными деревьями, зелеными холмистыми равнинами и блаженно улыбающимися животными различных интересных видов, которые рождены воображением доктора Сьюза. В это-то райское царство и прибывает Находкинс – опять же, только в виде пары зеленых рук.

Попав туда, сообщает нам Находкинс, его в первую очередь поражает красота трюфельных деревьев, с помощью которых он сразу же планирует разбогатеть. Он строит небольшую лавку, а затем срубает свое первое трюфельное дерево, чтобы изготовить из его листьев ткань. Далее он создает одежду, называемую «всемнужка»[75], уродливую и несуразную до полного абсурда.

Именно тогда мы встречаемся с Лораксом, толстым существом с экстравагантными усами, чем-то похожим на актера Уилфорда Бримли, если его изобразить в виде мягкой игрушки. Он вылезает из-под пня первого срубленного дерева, чтобы во всеуслышание выразить недовольство тем, как Находкинс жестоко обращается с землей.

– Я – Лоракс, – заявляет он. – Я говорю от имени деревьев.

Но на самом деле он разгневан из-за «всемнужки».

– Что же это такое? – спрашивает он. – Какой цели мог служить столь нелепый аксессуар, и почему, черт возьми, его сочли достойным того, чтобы ради него срубать прекрасное дерево?

Тогда Находкинс терпеливо объясняет, что это «Прекрасное-То-Что-Нужно-Всем-Людям» – это и рубашка, и носок, а может быть и перчаткой или шляпой, или ковром, или подушкой, или простыней, или занавеской, или даже чехлом для велосипедного сиденья. Лоракс, выступая теперь не только от имени деревьев, но и от имени читателя, обвиняет Находкинса, потерявшего рассудок от жадности, и утверждает, что никто и никогда не купит его бессмысленный товар. Но он ошибается: спрос на «всемнужки» настолько быстро растет, что не поспевают рубить деревья. Тогда изобретают новый Супер-Хакер-Топор, чтобы одним ударом можно было рубить ряды деревьев; при этом он изрыгает в воздух огромные клубы дыма, разрушая среду обитания животных. Находкинс допускает, что ситуация достойна сожаления, но настаивает на том, что все это неизбежно. Он рассуждает привычно: «Бизнес есть бизнес», и, в конце концов, люди же хотят «всемнужку».

Именно из-за этого перед сном мы развили дискуссию о природе потребительского желания, о том, где кончаются необходимости и начинаются «всемнужки».

Сын говорил, что «всемнужки» дурацкие и что клиенты Находкинса, которые покупали их, «полные тупицы». Я соглашался, но отмечал, что все мы иногда расточительны и покупаем всякие странные «всемнужки», а потому не стоит забывать, что все мы в той или иной степени «полные тупицы». Да и в любом случае нехорошо обзывать людей, хотя я понимаю точку зрения сына.

– Но у нас нет «всемнужек», – протестовал он.

– Технически это правда, – говорил я. – Потому что это ненастоящая вещь и ты не сможешь ее купить, даже если захочешь. Но, возможно, доктор Сьюз имеет в виду то, что мы все склонны приобретать вещи, которые нам не очень-то и нужны. Я думаю, это метафора.

В этот момент я услышал лязг и хрипы машинерии моей докторской диссертации по английской литературе, приходящей в состояние вялого оживления.

– Ты знаешь, что такое метафора? – спросил я.

Сын отвернул лицо к стене и сжал губы, как он обычно делает, когда не хочет признаваться, что чего-то не знает. В последнее время я заметил в нем интеллектуальное тщеславие. В целом это не особенно привлекательная черта в людях, но я не могу не найти ее очаровательной в нем, хотя иногда это меня расстраивает.

– Я знаю это! – сердито говорит мой сын, когда ему скажут то, что он уже знал, а иногда и то, чего он не знал.

Я постарался объяснить ему, что такое метафора, хотя не был уверен, что он понял.

– Так что, может быть, «всемнужка» – это то, что нам на самом деле не нужно, – предположил я, – но все равно очень хочется.

– Как, например, что? – поинтересовался он.

– Может, как мини-фигурки Лего? – предложил я.

– Нет, – ответил он. – Мини-фигурки – не «всемнужки».

Сын был раздражен, он оперся о мое плечо, чтобы приподняться в постели, и тогда уже я задался вопросом, не повредит ли эта дискуссия в конечном счете более серьезной цели сказки на ночь – уложить его спать.

– А разве нет? – мягко возразил я, более или менее вопреки здравому смыслу.

В последние несколько месяцев мой сын был одержим мини-фигурками «Лего». Их упаковывали так, что вы не знали, какую фигурку получите, пока не купите и не откроете ее. Чем больше фигурок вы покупали, тем более росла вероятность, что в пакете, который вы только что приобрели, будет игрушка, которая у вас уже есть, – парень в банановом костюме, лего-Бэтмен в розовой пачке, зомби в деловом костюме, – и тогда приобретение становилось совершенно ненужным.

Парадоксально, но мини-фигурки выпускались ограниченным тиражом, и в игру вступал эффект полноты коллекции. Чем ближе сын был к полному комплекту конкретной серии, тем более решительным он становился, даже приобретая одинаковые фигурки дважды или трижды. («Фу, опять человек-хот-дог!») Время от времени он понимал – мы с матерью объяснили ему, – что это была циничная маркетинговая уловка со стороны корпорации «Лего», но понимание не ослабило его аппетита к дальнейшим приобретениям.

Какое-то время в магазине игрушек, куда мы часто приходили, работал парень с феноменальной способностью – с помощью длительной и тщательной пальпации он угадывал, какая фигурка находится в пакете, но в конце концов он исчез. Надеюсь, его не уволили за то, что он использовал свой Богом данный дар для того, чтобы помочь таким клиентам, как мы, хакнуть систему мини-фигурок «Лего».

Оскорбленный тем, что я отнес мини-фигурки «Лего» к категории «всемнужек», сын бесстыдно нанес удар ниже пояса, предположив, что мой кофе тоже был «всемнужкой».

– Не думаю, что кофе подпадает под разряд «всемнужек», – сказал я.

– Но ты же не нуждаешься в кофе, – отметил он.

– Да, – ответил я, – никто не нуждается в кофе, но в нем много полезных свойств для здоровья.

– Что такое полезные свойства? – задал вопрос сын.

– Полезные свойства – это то, что полезно. Хорошая вещь.

– Но выходит, что ты получаешь слишком много полезных свойств. Тебе разрешается, – тут он сделал паузу, чтобы хотя бы приблизительно подсчитать, сколько чашек кофе мне будет разрешено, – только две чашки кофе в неделю.

– В неделю? – изумился я.

– Четыре чашки, – пошел навстречу он.

– Я думал, мне разрешат две чашки в день, – сказал я.

– Четыре в неделю, – настаивал сын.

Спор продолжался бесконечно, доставляя мне, если честно, истинное наслаждение. Каким-то образом он почувствовал в моем действительно чрезмерном потреблении кофе быстрый путь к моральному превосходству. Тут он мог законно критиковать меня за излишество (в его случае это были шоколад, пирожные и т. д.), в котором, по его мнению, я несправедливо упрекал его.

Затем он предположил, что книги также можно считать «всемнужками». Несмотря на то что я воспринял это как возмутительное заявление и даже как еще более существенный удар по сравнению с кофе, оно не было таким уж неожиданным. Довольно часто, два или три раза в неделю, по утрам у дверей нашего дома появлялась посылка, и сын старательно изображал раздражение, когда я разворачивал очередную книгу.

– Еще книги? Слишком много полезностей, папа!

– Я правда думаю, что книги нельзя назвать «всемнужками», – сказал я. – По-твоему, я создатель «всемнужек»? Неужели и сам доктор Сьюз занимается созданием «всемнужек»?

Он отреагировал так, как всегда реагировал, когда знал, что я загнал его в угол в споре. Так же он реагировал, и когда моя шутка была хороша, но он не хотел доставлять мне удовольствия смехом. Сын застонал и покачал головой:

– Ах! – сказал он, поджав губы, чтобы не улыбнуться, и одарив меня одним из своих «жестких взглядов» (этот прием он позаимствовал из книг о Паддингтоне[76]).

Ответив на его взгляд своим, не менее жестким взглядом, я тем самым без слов инициировал по давно согласованному протоколу нашу визуальную дуэль. Это была одна из моих любимых игр с сыном. С помощью нее я мог не спеша заглянуть ему в глаза, чтобы внимательно изучить, и это приводило к почти невыносимому лучезарному сиянию его глаз. В обычной жизни у меня для этого почти никогда не было повода.

Как ни забавно читать ребенку «Лоракса», все равно это печальный ритуал. Даже если ребенок смеется над Лораксом, когда тот печально оглядывается назад на Находкинса и поднимает себя в воздух за штаны, и даже если вы смеетесь вместе с ним, вы не можете игнорировать суть истории, которую рассказываете.

Последнее трюфельное дерево исчезло, фабрика по производству «всемнужек» заколочена ставнями, и сама природа в предсмертной агонии. Вы рассказываете своему ребенку историю мира, в котором он родился, и его вероятного будущего.

А потом конец рассказа с его ужасной надеждой. В последних строках книги Находкинс возвращается к своему собеседнику, посреднику в этой истории – маленькому мальчику, которому читают и которым в моем случае является мой сын. Он говорит о небольшой куче камней возле заброшенной фабрики, в которой на большом переднем камне выгравированы загадочные слова: «ЕСЛИ ТОЛЬКО». Находкинс долго ломал голову над смыслом этих слов, но теперь, говорит он, когда его собеседник здесь (а следовательно, теперь и мой сын), «слова Лоракса» уже не так таинственны. «ЕСЛИ ТОЛЬКО кто-то вроде тебя / как следует не позаботится, / лучше уже не станет. Не станет».

Находкинс бросает что-то из высокого окна своей башни, приказывая ребенку поймать это. Оказывается, это семя трюфельного дерева – самое последнее из существующих. Находкинс рассказывает ребенку, как сажать его, как поливать, просит его следить, чтобы у ростка был чистый воздух, и вырастить целый лес трюфельных деревьев. И возможно, тогда, говорит он, Лоракс и все его друзья вернутся.

Как ни странно говорить такое о детской книге, заключительные строки – одни из самых душераздирающих, которые я когда-либо читал. Эти слова разрывают мое сердце потому, что я читаю их своему сыну, потому, что сообщение, которое они несут в себе, – это мертвый груз поколений. Вручение последнего семени и инструкции по возрождению природы, скорее всего, было достаточно тягостно, когда «Лоракс» был впервые опубликован в 1972 году, в момент зарождения движения защитников окружающей среды. Тогда мы еще не знали об изменении климата, не понимали, что шестое массовое вымирание в мире[77] происходит в наше время и мы тому причина. Даже в 1972 году императив заключительных строк рассказа должен был казаться тяжелейшим бременем для ребенка. («Все зависит от тебя! Мы, предыдущие поколения, все испортили, и только ты, наш невинный искупитель, можешь сделать что-то, чтобы обратить вспять опустошение природы!») Теперь же это воспринимается совершенной жестокостью. Что, если уже слишком поздно и было слишком поздно уже очень долгое время? Что, если Лоракс и его друзья никогда не вернутся?

Что, если мир, в котором родился мой сын и в котором ему придется как-то жить, – это мир, где растет только «трава-журчалка», а ветер, когда дует, «пахнет медленно и кисло»?

Всю неделю, проведенную в Алладейле, я много думал о «Лораксе». Не только потому, что эти вопросы поднимала книга, но и потому, что рассказанная история относилась к тому месту. Когда-то здесь все было полностью покрыто дубами, соснами, ясенями, березами – деревьями, которые покрывали острова Британии и Ирландии. Когда-то в них водились волки и даже медведи, но теперь уже нет: звери ушли, вымерли, потому что все деревья вырубили. Это была колониальная экспансия, промышленная революция, рождение капитализма.

Проведя время в заповеднике дикой природы Алладейл, можно было вычислить заветное уравнение между цивилизацией и разрушением окружающей среды. Одна из последних диких территорий Британских островов, это обширное владение, двадцать три тысячи акров ледниковой долины и голых гор в Шотландском нагорье, на самом деле была частной собственностью англичанина по имени Пол Листер. Наследник состояния, сколоченного на розничной дисконтной торговле мебелью, приобрел свое имение в 2003 году с намерением восстановить леса на земле и вернуть в природу несколько видов животных – волков и медведей, а также рысей и лосей. Все они вымерли на этих островах в результате вырубки лесов во имя колониального судостроения, индустриализации и розничных дисконтных мебельных сетей. И хотя отдаленный и первозданный Алладейл производил впечатление совершенно нетронутого человеческим мздоимством уголка, на самом деле это был ландшафт, раздетый догола машиной наживы, место тишины и пустоты. Это было место, где растет «трава-журчалка».

Именно из печального любопытства к размерам потерь, которые мы переживали как цивилизация, как вид, я решил провести там неделю весной 2017 года. В этом стремлении я не был одинок. Нас было шестнадцать человек, бежавших в эту пустыню, – совершенно незнакомых людей, которые собрались вместе, чтобы обсудить самые насущные вопросы современности и создать племя. В то время я находился в громоздком панцире цинизма, который отрастил в течение взрослой жизни, и это была не из тех откровенно романтических затей, в которую я позволил бы себя втянуть. Какая-то часть меня считала подобные мероприятия эгоистичным и даже легкомысленным самоублажением. Однако более глубокое чувство во мне говорило, что ничто не может быть важнее – в конце времен, если это было так, – чем непоколебимая сопричастность реальности того, что мы как вид можем быть окончательно и бесповоротно похерены.

Я узнал об этом ретрите на веб-сайте организации под названием «Проект Темной горы» (Dark Mountain Project), которая организовала его в сотрудничестве с другой группой под названием «Путь природы» (Way of Nature). Эта английская группа проводила экспедиции в дикую природу по всей Европе. Проект «Темная гора» был движением, объединившим художников, писателей и активистов, убежденных в том, что климатическая катастрофа не только представляет собой реальную угрозу, но что она фактически неизбежна. По этой причине весь проект защиты окружающей среды практически обречен. Группа была основана в 2009 году Полом Кингснортом и Дугалдом Хайном, двумя англичанами, в прошлом журналистами и активистами-экологами. Они вдруг обнаружили, что энвайронментализм[78] – убежденность в том, что, если мы изменим наши пути и примем концепцию устойчивого развития[79] и другие экологически дружественные методы, мы все еще можем предотвратить или смягчить худшие последствия изменения климата, – зиждется на заблуждении, столь же преднамеренном, как и заблуждение тех, кто отрицает существование изменения климата.

Основатели группы вместе с ее разномастной когортой участников и партнеров придерживались мнения, что западная цивилизация обречена на крах, что огромное здание взаимосвязанных цепочек поставок, технологических инфраструктур и политических систем было более хрупким, нежели мы позволяли себе признать. «Рисунок обычной жизни, в которой изо дня в день так много остается неизменным, маскирует ветхость ее ткани» – так выразились они в манифесте, который ознаменовал создание группы в 2009 году. Манифест написали в то время, когда проявились самые разрушительные последствия глобального финансового кризиса. В этом тексте прослеживалось мрачное и вполне ощутимое ликование его авторов по поводу уязвимости систем, лежащих в основе нашей цивилизации. «Грядет крах, – писали они. – Мы живем в эпоху, когда привычные ограничения отбрасываются, а привычные устои рушатся на наших глазах. После четверти века самодовольства, когда нас призывали верить в пузыри, которые никогда не лопнут, в цены, которые никогда не упадут, в конец истории, в триумфализм[80] викторианских сумерек Конрада[81] в новой грубой упаковке, Немезида восстала вновь».

Суть манифеста была в том, что основополагающий миф нашей цивилизации о прогрессе и понимание будущего как линии на графике, которая будет постоянно подниматься вправо вверх, в наше время были фатально подорваны.

И этот миф, утверждали авторы манифеста, зиждился на более глубинном мифе: о природе человека, древней идее о том, что мы как вид принципиально отличны от мира, из которого мы вышли. Изменение климата стало самым пагубным последствием веры в этот миф, а также механизмом его разрушения. Именно изменение климата поставило нас лицом к лицу с нестабильностью цивилизации, которую мы построили. Оно показало нам, что «потребность машины в постоянном росте потребует от нас уничтожить себя во имя ее».

Манифест был, по сути, апокалиптическим текстом, откровением о том, что непременно должно произойти, своеобразным приветствием этого момента. Согласно документу мы не могли договориться о способах избежать этого краха – путем политического консенсуса или технологических новшеств, путем стремления к более экологически безопасной форме потребления, – и все не могло закончиться хорошо.

Как вид, утверждалось в манифесте, мы находимся в коллективном отрицании нашего образа жизни и долгосрочных перспектив на выживание; даже когда сталкиваемся с масштабным кризисом, мы говорим себе, что это просто-напросто кризис – сложная, но разрешимая ситуация, а не близящийся катаклизм.

Кингснорт и Хайн привлекли много негативного внимания к беспросветному пессимизму своего видения будущего, но что меня больше всего поразило при чтении этой книги, так это ее скрытый суровый утопизм. Как и многие апокалиптические писания, от Иоанна Патмосского до Карла Маркса, желанием манифеста были принесение в жертву разложившегося мира и надежда увидеть новую зарю, встающую над его пеплом. Проект «Темная гора» бескомпромиссно уверял в том, что усиливающееся изменение климата очистит Землю от нашей цивилизации и всех ее творений, а также выступал за смещение человечества с его позиции как центра и источника всех смыслов в мире. Смещение должны были обеспечить новые формы «нецивилизованного» искусства, литературы и повествования. Условия этого манифеста обнадеживали: люди, которые переживут катаклизм, окажутся больше не властителями природы и не вне ее, а внутри нее, в месте, где различие таких категорий, как «человек» и «природа», больше не будет иметь смысла. «Конец света, каким мы его знаем, – говорится в заключительных строках манифеста, – это еще не конец. Вместе мы найдем надежду за пределами надежды, пути, которые приведут нас в неизвестный грядущий мир».

В тот вечер, когда я прибыл в Алладейл, у меня возникли проблемы с палаткой – я никак не мог придать ей хоть какую-то приемлемую форму. Тусклый диск солнца уже исчезал за огромными склонами западного нагорья, а оставшийся свет неумолимо таял. Я понял, что мне грозит серьезная опасность собирать эту штуку в темноте при слабом свете своего фонарика. Молодая женщина, которая уже разобралась со своей палаткой, просунула голову через входной клапан и спросила, не нужна ли мне помощь. Утвердительный ответ на ее предложение вызвал во мне определенный дискомфорт, связанный с понятием мужественности, но я решил, что вежливый отказ взамен на муки чистилища при установке палатки – это в разы более жестокое испытание по сравнению с умеренным смущением.

– Я когда-то работала в туристическом магазине, – сказала она, – так что привыкла к палаткам. Кое-какие модели – коварные ублюдки.

Меня поразила эмпатическая ловкость этого откровения. Женщина позиционировала себя не просто как компетентного человека, а как человека, чей опыт работы в туристическом магазине наделил ее особыми навыками в установке палаток. Так она вывела меня из положения идиота, который не в состоянии разобраться с собственной палаткой, в гораздо менее унизительное положение человека, который никогда не работал в туристическом магазине, и потому ему простительно, что он не посвящен в эти эзотерические практики. Глубокий эмоциональный интеллект этой тактики, по правде говоря, гораздо больше впечатлили меня, чем эффективность и скорость, с которой она устанавливала мою палатку в уходящем свете дня, что, как я знал, мог сделать любой дурак, кроме меня.

Женщину звали Амелия Фезерстоун. Кстати, только сейчас, когда я пишу о ней, обратил внимание на слияние в ее фамилии символически противоположных образов – пера и камня. Несколько тяжеловесно в парадоксальной поэтичности[82]. Вряд ли в этом можно винить саму Амелию, но и я не могу нести за это ответственность. Пока она ставила мою палатку, а я делал вид, что помогаю ей, она рассказала, что из Мельбурна и работает на правительство, занимаясь охраной окружающей среды. Это открытие побудило меня рассказать о том, как сильно я хотел увидеть Австралию, но именно экологическое разнообразие этой страны остановило меня. Обилие летающих, шныряющих, ползающих ужастиков в Австралии, сказал я, для меня настоящий барьер, из-за которого я едва ли смогу посетить страну.

Я спросил Амелию, не беспокоится ли Мельбурн из-за змей, и она ответила, что время от времени сталкивается с ними, работая волонтером в пожарной службе.

– Периодически, – сказала она, – нам приходится тушить пожары в буше, а там водятся змеи, и они выпрыгивают прямо из куста на вас.

– Вы имеете в виду, прямо непосредственно на вас? – переспросил я.

– Да, – ответила она почти извиняющимся, как мне показалось, тоном.

– Прямо в лицо? – не поверил я.

– Ну да. Ненамеренно, конечно, но я же у них на пути. И когда они прыгают, они горят. Это не очень здорово.

– Значит, это все действительно происходило с вами? Настоящие змеи, которые горели, прыгали на вас из пылающих кустов?! – недоумевал я.

– Да, – сказала она и радостно засмеялась.

– Мне бы это совсем не понравилось, – сказал я.

– Да, это действительно не очень здорово.

Я был вне зоны комфорта. Эта зона была узкая, но обманчиво вместительная, и мне было неуютно.

В моей зоне комфорта был хороший Wi-Fi и 3G-покрытие, туда можно было доставить японскую еду, в нескольких минутах ходьбы – крафтовое пиво и книжные магазины. В моей зоне комфорта было чисто, и там всегда была более или менее комнатная температура. Мне нравилось это место, моя зона комфорта. Мне редко попадались пауки и никогда – горящие пауки. На самом деле в ней было совсем немного природы, если не считать горшечных растений, которые были, скорее, опцией. Моя зона комфорта находилась внутри меня.

Прежде чем поехать в Алладейл, я много думал о моих отношениях с природой на расстоянии вытянутой руки. Теоретически я был целиком за природу, но на практике не чувствовал ее, не ощущал вообще никакой связи с ней.

Нет, на самом деле не совсем так. Я боялся ее или, во всяком случае, некоторых ее аспектов, определенных ее сторон. Бояться чего-то – значит иметь с этим отношения, какими бы проблемными они ни были. У меня были сильные фобии, связанные с природой. Больше всего меня пугали мотыльки. Так было сколько я себя помню, и эта фобия была настолько загадочной в своей странности и неожиданности проявления, в своей интенсивности, что я мог рассматривать ее только как базисную для своей психики. По-моему, раскрыть ее происхождение значило узнать правду о себе.

Я быстро удаляюсь, когда в комнату, где я нахожусь, влетает мотылек или когда я вхожу в комнату с уже обосновавшимся мотыльком. Я уступаю территорию, не задавая вопросов.

Что такого в них, в этих маленьких, беззащитных созданиях, что переполняет меня неконтролируемым страхом и отвращением?

Мне неприятны их скругленные, пушистые тельца и подергивающиеся крылья, но особенно ужасает манера их движения: полная хаотичность, абсолютная беспорядочность траектории полета. Мотылек метнется в одном направлении, а потом, безо всякой на то причины, меняет траекторию и возвращается обратно. Если ваше лицо окажется на его пути, вероятно, он врежется в него. И соприкосновение его тельца с моей кожей казалось мне вне всяких мыслимых пределов восприятия.

Когда я впервые заговорил о своей фобии, я уже больше года посещал психотерапевта. В реакции врача я заметил удивление, ведь мне потребовалось так много времени, чтобы обратить внимание на что-то столь явно созревшее для сбора плодов, столь перспективное для анализа. Я долго думал о своей фобии мотыльков как о комическом неврозе или о странной, но в общем-то незначительной чудинке моей личности, загадочность которой была сродни своего рода психологической салонной игре. (Что бы это могло значить? Откуда она взялась? Почему мотыльки?) Но как только заговорил о фобии в кабинете своего психотерапевта, я обнаружил, что мне все это совсем не кажется забавным. Мне было трудно говорить об этом, как будто я внезапно оказался на краю головокружительной пропасти. Я почувствовал напряжение в животе, спазм вокруг чего-то изменчивого и нестабильного.

В течение нескольких недель мы неоднократно возвращались к мотылькам, и постепенно выяснилось, что это существо, этот злонамеренный объект через определенные ключевые ассоциации был непосредственно связан с моей тревогой. Я говорил о том, как плохо спал, о том, что мой сон был более хрупким, чем мне хотелось бы.

– Хрупкий, – сказала она. – Я заметила, что вы часто употребляете это слово. Что приходит вам на ум, когда вы произносите его?

Я молчал, как мне показалось, довольно долго, прислушиваясь к тому, как две чайки кричат друг на друга, и к одинокому стаккато жестянки, которую порыв ветра гонял по улице.

– Вы действительно хотите это знать? – сказал я, садясь прямо.

– Разумеется. Я действительно хочу это знать, – ответила она, улыбаясь.

– Смерть, – признался я.

Я улыбался в ответ, но удивился, услышав это слово, и почему-то смутился. Я чувствовал ту же неловкость и напряженность, что и тогда, когда говорил о своей фобии мотыльков.

Когда произношу слово «хрупкий», я думаю о смерти. Хрупкость жизни. И непредсказуемость будущего. Это одно и то же. И я думаю, что ужас, который испытываю перед мотыльками, – это тот самый ужас перед хрупкостью и непредсказуемостью. Потому что они такие непредсказуемые. Они совершенно хаотичны в своих движениях и хаотичны в своих действиях. Я чувствую, что мой страх перед мотыльками – это, возможно, какой-то образ моего страха перед будущим.

Она сделала несколько медленных и глубоких вдохов, и я уже знал, что она хочет, чтобы я сделал то же самое. Мы долго молчали. Чайки. Жестянка, царапающая асфальт. Проезжающий трамвай.

– Ок, – сказала она. – Хорошо.

Наше время истекло.

Да, мы жили в походном лагере в Алладейле, но походной жизнью ни в коем случае не исчерпывалось то, чем мы занимались. Нашей целью был, как полунасмешливо определила жена перед моим отъездом в Шотландию, поход на тему апокалипсиса. Мы сидели, скрестив ноги, на речных бережках и лежали группками на травянистых склонах, разговаривая о плохих временах, в которых нас угораздило оказаться, о смутных днях. О чем мы говорили? И кем, собственно, были мы, говорившие обо всем этом?

У нас была разношерстная компания: писатели и художники, недавно вышедший на пенсию руководитель районного отдела оптимизации бизнес-процессов небольшого городка в Корнуолле, одержимый шаманизмом и другими эзотерическими практиками, адвокат, юнгианский психоаналитик из Швейцарии, пара экологов, преподаватель танцев из Эдинбурга.

– Мы переживаем великий период разрушения стереотипов, – сказал однажды Пол.

Мы сидели в домике-сторожке, вокруг которого разбили свои палатки. Наверное, это было одно из самых отдаленных зданий во всей Европе – сорок пять минут на внедорожнике по тошнотворно ухабистой местности от границы самого заповедника. В камине потрескивали и шипели дрова, в темнеющей долине было мертвенно тихо, а мы, все шестнадцать человек, расположились в разных позах на кушетках, стульях и на полу.

Много лет назад, в прошлой жизни лондонского журналиста, Пол был заместителем редактора журнала The Ecologist. Его прежнего босса накрыл нервный срыв на работе из-за безжалостных и невообразимых новостей: еще одна высыхающая река или еще один вид, исчезающий с лица Земли.

– Чувство паники и замешательства растет, – говорил он. – Истории, в которые мы верили, больше не правда. Но мы не знаем и того, что является правдой.

В поведении Пола чувствовалось какое-то тихое волнение. Момент болезненного хаоса давал возможность найти новые истории, новые способы жизни. Было ясно, что Пол наслаждался разрушениями, происходящими в наше время, испытывал какое-то извращенное удовольствие в ниспровержении старых порядков.

Заговорил другой англичанин, бывший руководитель районного отдела оптимизации бизнес-процессов, его звали Нил. Говорил он медленно и держался степенно, в нем было что-то от священника, и это показалось мне трогательным:

– Здесь есть что-то такое, что меня очень тревожит. Постапокалиптический пейзаж. Это место полного экологического коллапса.

Группа встретила его слова дружным согласием. Красота этого места была холодной и непреклонной и в основном лишенной животной жизни.

– Это так, – сказал Пол. – Мы здесь на краю цивилизации. Она лишила это место жизни. И это одна из причин, по которой мы его выбрали.

Под «мы» он подразумевал себя и Андреса Робертса, проводника по дикой природе, с которым он организовал этот ретрит. Если Пол был «инь», то Андрес был его «ян»: веселый человек с мягким ливерпульским акцентом, неяркой, но мощной харизмой, обладавший сверхъестественным умением моделировать и фокусировать энергию группы тонкими приемами – переменой позы, озорной улыбкой, поклоном головы, мягким и торжественным.

– В некотором смысле, – сказал Пол, – это место – эпицентр индустриальной эпохи. Все деревья на этих холмах были вырублены, чтобы обеспечить топливом промышленность, построить корабли для колониальной экспансии. Все отношение к природе и к миру распространилось из этого места, где мы с вами сейчас находимся, с этих островов.

Кто-то упомянул о кислородной катастрофе[83], произошедшей около двух с половиной миллиардов лет назад, массовом вымирании, после которого развилась жизнь на Земле. Тогда мир населяли исключительно одноклеточные организмы, которые жили в глубинах океанических вод, кроваво-красных из-за огромного количества железа в воде. Эти микроорганизмы полагались исключительно на анаэробные методы дыхания. Так было до тех пор, пока один вид, цианобактерии, или синезеленые водоросли, не начали использовать солнечный свет, генерируя значительно больше энергии, чем их анаэробные коллеги. Это позволило им расплодиться и существенно увеличить свою численность, создать с помощью революционной инновации – фотосинтеза – резкий избыток кислорода в атмосфере планеты, токсичный почти для всех других живых существ на Земле. Эта единственная бактерия-бунтарь изменила атмосферную структуру планеты, по сути уничтожив бóльшую часть существующей жизни на планете и предуготовив путь для эволюции многоклеточных организмов, таких как мы.

– Мы что-то вроде тех бактерий, – сказала Кэролайн Росс, художница, жившая на речном пароходике на Темзе. – То, как мы живем и что вызываем, похоже на кислородную катастрофу. Мы создаем углеродную катастрофу.

Тихим размеренным тоном она рассказала о том, как навещала своего брата и после жаркого спора, тему которого она не назвала, забрела к нему на задний двор, разъяренная и расстроенная. Там среди камней она нашла окаменелые останки морского ежа, вида, который, по ее словам, был стерт с лица Земли много миллионов лет назад, за четыре массовых вымирания до нашего. По ее словам, это была прекрасная вещь, и, держа ее в руке, она чувствовала, как медленно и неумолимо отступают ее гнев и печаль.

Она часто думала о своей находке, задаваясь вопросом, превратимся ли мы, люди, в прекрасные окаменелости – красивые отпечатки в геологической летописи для какого-то невообразимого будущего вида. Будет ли он удивляться, заставит ли это его думать о своем собственном уходе с Земли, о своем бесконечно малом присутствии в головокружительной необъятности времени? Она сказала, что иногда, в самые мрачные моменты, ей хотелось, чтобы люди просто перестали существовать или сократились тысяч до ста.

– Все это когда-нибудь кончится, и это нормально, – вмешалась женщина с изысканным акцентом.

У нее были каскад темных волос, модные очки; она жила в Лондоне и снимала фильмы, более или менее экспериментальные по форме.

– Природа восстанет из всего этого, восстановится и будет прекрасна. В какой-то мере мы – раковая опухоль, и мир излечит себя от нас. Я хочу наслаждаться жизнью, которая у меня осталась. Я хочу сеять добро.

Я не мог перестать думать о вопросе Кэролайн, станем ли мы красивыми окаменелостями. Несмотря на мрачность идеи, в ее медленном и размеренном монологе меня смутило то, что он будто исходил не из мизантропии, а из глубоко ранимой любви – к миру и к людям. Любви при насилии, которое они совершили над планетой. И было что-то в ее нежности и отчаянии, что притягивало меня. Я и сам время от времени думал о будущем вымирании нашего вида и о способах, с помощью которых творение во всей его полноте могло бы быть лучше без нас.

Как-то вечером, примерно в то же время, я принял участие в публичной дискуссии о будущем человечества. Это была тема недавно опубликованной мною книги. И после того как дискуссия закончилась, бледный и потный молодой человек загнал меня в угол, чтобы высказать свои мысли. По его мнению, примерно через пять миллиардов лет Солнце, спалив весь водород в своем огненном ядре, превратится в красного гиганта и расширится, чтобы поглотить бóльшую часть Солнечной системы. Вероятнее всего, в своей гибельной агонии оно сожжет и саму Землю, и поэтому «очевидно», как он выразился, что нужно разработать стратегию, с помощью которой человечество могло бы продолжить существование на какой-нибудь планете, далекой от нашего обреченного мира. Я ответил, что с учетом сравнительно скромных техногенных повышений температуры, с которыми мы столкнемся в ближайшие десятилетия, маловероятно, что наш вид доживет до буквального поглощения мира настоящим космическим огнем. Однако, дополнил я, очевидно, что нам нужна стратегия бегства и что мы должны хотеть бесконечно выживать как вид. Мысль о том, что человечества может не стать через пять миллиардов лет, не вызывала у меня серьезной печали, о чем я тоже сказал юноше. Напротив, я обнаружил, что это меня странно радует.

Не могли бы мы просто рассматривать окончательную смерть Солнца как возможность закруглиться, планетарно выражаясь?

Парень посмотрел на меня с глубоким недоумением. На его взгляд, моя позиция была глубоко этически неудовлетворительной, поскольку при таком сценарии все будущие люди никогда не увидят жизнь. Он никак не мог понять, почему я не против того, чтобы человечество прекратило свое существование. С моей стороны, по его мнению, это был вызов гуманистической философии. Я ничего не говорил о том, что я гуманист, и не был уверен, что хотел бы считать себя им, но я не стал муссировать этот вопрос. Мне казалось, что мы смотрим друг на друга через огромную философскую пропасть, которую не преодолеть ни этим разговором, ни любым другим.

В последующие дни в Алладейле во время прогулок по холмам и долинам мы с Кэролайн обычно шли рядом. Она была в более близких отношениях с природой, чем кто-либо из тех, кого я встречал раньше, и я был поражен ее необыкновенным знанием деревьев и растений и, в частности, видов грибов. Она полушутя назвала себя Уомблом – в детском телешоу Би-би-си 1970-х годов говорилось о пушистых существах, живших под Уимблдон-Коммон, где они прятались от людей и перерабатывали человеческий мусор в различные полезные предметы. Главное герои были невысокого мнения о человечестве.

– Я умею пристроить то, что нахожу, – сказала она. – О чем люди сказали: «Уже не хочу»[84]. Это слова из главной песни телешоу, – объяснила она.

Одно время она училась в художественном колледже и работала как художник, прежде чем откликнулась на зов глубокого отчаяния по поводу бессмысленности производства, создания все большего количества предметов в мире. Она чувствовала, это было последним, в чем мир на самом деле нуждался. Много лет она пела с лондонскими пост-рок-группами и вот только недавно вернулась к искусству. Она работала исключительно с материалами, которые делала сама и только из вещей, найденных в природе или выброшенных другими людьми, – ручками из перьев чаек, блокнотами для рисования, изготовленными из распущенных льняных мешков, прошитых полосками коры, чернилами из чернильных орешков.

– Чернильные орешки, – объяснила она, – это наросты, образуемые личинками ос, которые можно встретить на ветвях дубов. Их использовали как основной источник чернил со времен Римской империи вплоть до промышленной революции. Однако уже с год или около того их трудно достать и они подорожали. Дело в том, что онлайн-сообщество вагинального здоровья таинственным образом решило, что эти осиные гнездышки обладают мощными свойствами для укрепления и тонизирования влагалища, и их начали продавать на Etsy за непомерные суммы.

По ее словам, для того чтобы создавать произведения искусства из аутентичных материалов, ей теперь приходится покупать чернильные орешки у продавца из Германии, который, в свою очередь, импортирует их из Юго-Восточной Азии.

«Невозможно вернуться в состояние девственности, – сказала она с грустной иронией. – Даже небольшое эстетическое воздержание от современности требовало подчинения ее процессам».

У меня был повод поразмыслить над этим хрупким балансом сопротивления и приспособления, когда во время одного из наших разговоров я заметил небольшой мешочек из шкуры животного, лежащий перед ней на столе. Она сказала мне, что это ее чехол для смартфона. Она сказала, что сделала его с помощью материалов и методов, которыми пользовался бы мастер времен неолита, если бы существовала потребность в чехлах для смартфонов.

Как-то вечером Кэролайн сказала, что в последнее время просто одержима островом Пасхи. Ее завораживала мысль о том, что гибель некогда процветавшей островной цивилизации – это зловещее отражение нашего собственного тупика. Есть теория, яростно оспариваемая историками, что моаи – головы, гигантские антропоморфные статуи, благодаря которым известен остров, – и были главной причиной краха цивилизации. Когда первые полинезийские поселенцы прибыли на остров в тринадцатом веке, это была богатая и покрытая густым лесом местность. Однако вместе с ростом населения и развитием сельского хозяйства ухудшалось состояние окружающей среды, что привело к ожесточенной борьбе за ресурсы и межплеменным конфликтам. Согласно этой теории вырубка лесов значительно усугублялась неустанным строительством моаи. Строительство и транспортировка этих гигантских монолитов, построенных племенными вождями в знак уважения к своим предкам и как символ собственного престижа, требовали огромного количества древесины. Даже когда угроза экологического коллапса стала очевидной, островитяне продолжали строить статуи и рубить деревья для их перевозки, пока, наконец, рубить стало нечего. К тому моменту когда на остров прибыли первые европейцы в 1722 году, его экология была в коллапсе, а население сократилось с десяти тысяч до нескольких сотен.

Кэролайн была убеждена, что ситуация острова Пасхи происходит прямо сейчас с нами, мы то же самое делаем с собой.

– Вся наша планета, – сказала она, – это остров Пасхи. И мы упорствуем в своем идолопоклонническом потребительском образе жизни, беспечно продолжаем жизнь, которая ведет к тотальному экологическому коллапсу. Мы прекрасно понимаем всю тяжесть последствий этого, но упорствуем до победного, пока не исчезнет последнее дерево, пока почва не перестанет поддерживать жизнь. Строя наших богов, мы строим свой апокалипсис.

В своем роде она тоже была преппером, хотя не испытывала ничего, кроме презрения, к настоящим выживальщикам. С ними она часто сталкивалась из-за своей вовлеченности в бушкрафт[85]. На занятия приходили всегда мужчины, но они совершенно не хотели учиться. Их интересовало не производство вещей, а оборудование. Они всегда говорили о своем снаряжении, рассказывала моя собеседница, о запасах продуктов и схронах, о своих планах и приготовлениях, чтобы достичь полного самообеспечения, «если дерьмо попадет в вентилятор». Но дело в том, что, если цивилизация рухнет, все они будут совершенно бесполезны и для себя и, что еще хуже, для окружающих. Чего они не понимают, поясняла Кэролайн, так это того, что людям во все времена позволяло выжить только одно: сообщество. Только научившись помогать людям, став незаменимым для своих собратьев, можно пережить крах цивилизации.

Она знала каждое растение, каждый гриб и получала тихое удовольствие, сообщая собеседникам, съедобен он или убьет. Скорее всего, она могла бы выжить в природе и одна, если бы захотела, и я поверил ей, но это не значит, что она того хочет. Однажды вечером Кэролайн рассказала мне о маленькой резной деревянной шкатулке, которую она хранила на лодке на Темзе. В ней были тридцать семян тиса, собранных ею. Лишь горстка вызывает почти немедленную сердечную недостаточность и смерть. Они были страховкой от худшего, что могло произойти.

Примерно за месяц до поездки в Алладейл у меня был странный опыт в аэропорту Хитроу. В начале года увидела свет моя первая книга, и с тех пор я много летал на различные книжные фестивали и другие мероприятия. За белым шумом моих дней стоял низкий гул вины и стыда за ущерб, который я наносил миру и будущему. Как обычно, в своей навязчивой тревожности я прибыл в аэропорт слишком рано, устроился за конвейерной лентой ресторанчика Yo! Sushi. Выпил японского пшеничного эля, потом еще. Я собрал шаткую стопку разноцветных тарелочек и поглощал красиво разложенные морские деликатесы: лосося, краба, осьминога, тунца, макрель. Вся еда была свежеприготовленная; все было готово для немедленного поглощения, выставленное на движущуюся платформу, которая змеилась вокруг бара и обновляла свое щедрое угощение, как какая-то сказочная машина самовоспроизводящейся щедрости. Я знал, с какой быстротой здесь приходят и уходят люди, набирают свои собственные маленькие стопки блюд, прежде чем схватить свои портфели, свои летные сумки и рюкзаки и поспешить к зоне вылета. Я просидел там, наверное, час – гораздо дольше, чем то предполагал алгоритм еды в Yo! Sushi, – когда вдруг осознал, что мое сердце бешено колотится, что я испытываю какой-то абстрактный ужас. Я окинул взглядом этот ресторанчик с его открытой планировкой и нечеткими границами, шумевший на фоне других таких же шумных ресторанов: гастропаб, фирменные технологии Хестона Блюменталя[86] – молекулярная кулинария на ходу, высококлассное местечко для тех, кто любит мясо, и парочка гастроточек для веганов. В этом горячечном коммерческом исступлении все предстало передо мной во всей своей действительности и чрезмерности, во всем своем мрачном сиянии. Я смотрел на яркие маленькие тарелочки с рыбой, рисом, морскими водорослями и мясом, проплывающие передо мной и уплывающие дальше в зал, где их ловко снимали с конвейера в основном одинокие путешественники, рыхлые и измученные мужчины в полосатых костюмах или молодые пары в свободной одежде для отдыха. Я думал в тот момент об объемах животной и человеческой плоти, необходимых для поддержания этой системы, об общей массе топлива, необходимого для извлечения рыбы из моря и доставки ее туда, где ее переработают и в конце концов отправят в разинутые рты моих собратьев-потребителей. Все эти люди, меняющие места, все это непрерывное движение и потребление, весь этот голод, деньги и потоки – все это одновременно завораживало и ужасало. Так не могло продолжаться, было просто очевидно, что это невозможно поддерживать бесконечно.

Огромный вес и скорость системы, все это кое-как поддерживалось бог знает какими зыбучими подструктурами финансов и власти.

Аэропорт – это место, где время и личная автономия поставлены на паузу, где единственная свобода, которой вы обладаете, – это свобода совершать покупки. Агрессивная автоматизация труда. Кошмарный синтез лихорадочного потребительства и авторитарного надзора. Апокалиптический трепет оттого, что все это работает за счет огромного количества выброса углерода. И при этом – постоянный и далекий лимбический гул смерти, пронзительный звук снижения горящего реактивного самолета как главные возможности, доминирующие над реальностью ситуации. Это было чеховское ружье, расчехленное на всякий случай и бесповоротно введенное в психический театр воздушных путешествий. Гнетущее пространство аэропорта – мусорное пространство, если использовать безупречный термин Рема Колхаса[87], – это архитектура самого будущего.

В собственных размышлениях или в разговорах с другими я постоянно возвращался к этому суши-откровению в Хитроу. Ведь именно здесь я столкнулся с ним как с раной. Это было осознание неправильности нашего образа жизни и одновременно печальное предчувствие его будущего ухода.

Однажды днем, когда мы сидели, скрестив ноги, на траве, я рассказал об этом Андресу. Это навело его на мысль о графике, иллюстрирующем темпы роста потребления ресурсов в двадцатом веке и в наше время, который он когда-то видел. По его словам, в годы после Второй мировой войны кривая потребления начала с головокружительной скоростью стремиться вверх. При виде нее он испытывал что-то вроде ступора, как будто смотришь вниз, в бездну. Глядя на почти вертикальную линию, он почувствовал, что столкнулся с абсурдностью нашего мира, нашего образа жизни.

С этим чувством боролся и я – с чувством полной абсурдности. Я ощущал, что не могу отказаться от надежды на мир даже после того, как стал родителем, и все же рациональная часть моего мозга, та часть мозга, которая умела читать графики, настаивала на том, что наше будущее невыносимо мрачно.

Я сказал Андресу, что в самой тревожной глубине моей жизни действует парадокс.

Родительский опыт осветил наступающую тьму, приблизил ее к краю моей собственной жизни, и в то же время я все же безошибочно чувствовал проблески надежды на лучшее.

Я отдавал себе отчет в том, что это, возможно, психологический защитный механизм, отрицание неизбежного, но это не делало осознание менее мощным. На самом деле я задавался вопросом, не действовал ли здесь какой-то глубинный эгоизм, какой-то скрытый механизм человеческого заблуждения, когда сам факт рождения ребенка в мире на грани тьмы был тем, что заставило меня надеяться. И поэтому, возможно, мое собственное возросшее чувство оптимизма в отношении будущего рождалось за счет моего сына. Теперь он должен был жить в этом будущем.

Затем Андрес рассказал об идее, которую он почерпнул у вьетнамского монаха и общественного деятеля Тит Нат Хана[88]. Существуют три круга заботы, расширяющиеся концентрически, как рябь на поверхности воды от упавшего камня. В центре находится маленький круг «я», вокруг него – круг семьи и друзей, а последний, более широкий, – круг мира. Люди, посвящающие себя глубокой заботе о мире, говорил он, например активисты, часто испытывают гнев и выгорают от постоянных сражений. В таком случае нужно вернуться в меньший круг семьи и друзей, вложить туда свою энергию. Это привнесет больше созидательной энергии в то, чем занимается человек, в его взаимодействие с более широким кругом мира.

В один милосердно мягкий полдень в конце недели мы все разбрелись по горам и долинам – каждый по своей тропинке, один на один со своей палаткой и рюкзаком. В этом и был весь смысл того, зачем мы собрались. Мы все должны были оказаться в дикой природе, чтобы отыскать место, где не будет ни людей, ни признаков их нахождения поблизости. Там нужно разбить лагерь на целых двадцать четыре часа. Не должно быть никаких отвлекающих факторов: ни книг, ни телефонов, ни разговоров, ни чего-то другого, что могло бы встать между нами и тем, с чем мы столкнемся. Сам я спустился в долину и шел вдоль реки минут тридцать-сорок, пока не нашел на берегу небольшой пригорок, достаточно плоский и широкий, чтобы на нем уместилась моя палатка. Самые смелые отправились вверх по каменистым тропам и склонам к вершинам гор, к берегам озер и скалистым нагромождениям, но я искал комфорта и штурманской уверенности в наличии воды, руководствуясь принципом, что вы знаете, где вы есть, если находитесь рядом с рекой, а не в ней.

Я поставил свою палатку, как только нашел место. Не стал откладывать это до отбоя, опасаясь, что в холоде и темноте спускающейся горной ночи потерплю неудачу в отсутствие компетентного австралийского соседа. Устроившись, я собрал несколько камней и очертил вокруг себя круг примерно десяти метров в диаметре. В нем я должен был находиться в течение следующих двадцати четырех часов и ничего не делать. Смысл ритуала под названием «природное соло» был навеян практикой, общей для очень многих культур на протяжении многих веков, когда человек на некоторое время выходил один в пустынную местность в поисках озарения, мудрости или мира.

Существовал, например, Поиск видения, индейский обряд посвящения, при котором молодые люди на пороге зрелости посылались своими старшими соплеменниками для общения с духами места – так они искали с помощью видения древнюю мудрость. Андрес рассказывал об исландской традиции «залезать под шкуру», когда человек уходит в дикую природу, чтобы «немного подумать обо всем», захватив с собой шкуру животного в качестве укрытия. (Кто-нибудь спросит: «Куда делся тот-то из общины, его давно не видели?» И люди отвечали: «А, он? Он залез под шкуру».) Не имея в своем времени и культуре подобных ритуалов, мы были уникальны.

По мнению Андреса, одиночество в дикой природе не просто средство достижения более глубокой связи с окружающим миром и с самим собой, но практика, которая, если она будет широко принята, изменит отношение нашей цивилизации к природе.

«Мы живем сейчас очень прозаично, – сказал он мне однажды. – После Научной революции, после Декарта и Ньютона мы рассматриваем мир как машину, которой мы управляем и манипулируем, которую мы меняем, передвигая механизмы и рычаги».

По его мнению, это была наша проблема как цивилизации, ее корень. И именно этому посвящалось соло. Как мы можем заботиться о чем-то, если мы этого не знаем? Если мы не будем, как он выразился, состоять в личных отношениях с этим?

Отметив круг, я сел на траву и сразу же задумался о том, как проведу следующие двадцать четыре часа. Передо мной был склон горы, поросший травой и отвесно спускающийся к реке. Этот вид, без сомнения, был очень красив, но вряд ли ему удалось бы удерживать мое внимание достаточно долго. В действиях я был крайне ограничен. Я, конечно, понимал, что отсутствие необходимости что-либо делать было важным аспектом соло-практики, что и было ее смыслом. Однако теперь, когда я не просто размышлял над ситуацией, а находился в ней, бездействие казалось мне в корне нереалистичным. Теоретически я большой поклонник ничегонеделания. Я абсолютно точно выберу его как вариант в ситуации, когда надо делать практически все. Но мой метод ничего не делать, размышлял я, лежа на мягкой траве, почти всегда включал в себя какую-то активность. Пусть она была бессмысленной или энергетически незатратной, но она была: просматривать ленты социальных сетей на телефоне, пить кофе, читать книгу или журнал, прогуливаться. Теперь все это было невозможно. У меня был с собой телефон, но с утра понедельника, как только мы выехали из Инвернесса, не было сотовой связи. Поэтому использовать телефон можно было теперь только как будильник, который должен был предупредить меня в полдень следующего дня о том, что соло закончилось. Я даже удалил приложение «Нью-Йоркер» на случай, если поддамся искушению запустить его и перечитать старые номера журнала, погружаясь не в природу, а в перипетии какого-нибудь длинного репортажа.

Единственное возможное занятие лежало передо мной. Это была половина пакета орехово-ягодной смеси Marks & Spencer, который я в последнюю минуту решил прихватить с собой. Хоть никаких правил или точных инструкций не было, это противоречило духу предприятия. Андрес рекомендовал людям не брать с собой еду по той простой причине, что упакованный сэндвич или контейнер с бобовым салатом, или же пакет орехово-ягодной смеси, даже если мы их не едим (и особенно если мы их не съедим), будут оттягивать нашу ментальную энергию. Если мы решим подождать до позднего вечера, чтобы съесть бутерброд или бобовый салат, весь остаток дня до этого момента станет прелюдией к поеданию перекуса. В итоге мы не сможем думать ни о чем другом, пока не съедим паек, не из-за голода как такового, а из-за голода по чему угодно, что могло бы занять время. Но мне казалось, что голод будет представлять собой гораздо более жесткое отвлечение, чем перспектива его утоления. Если бы я решил провести двадцать четыре часа без еды, я был бы полностью поглощен физическим ощущением голода и все больше раздражался бы оттого, что создал такую ситуацию. Или, еще хуже, полностью был бы поглощен самодовольством и гордыней по поводу этого акта аскетического самопожертвования. И вот почему, рассуждал я, я должен съесть эту половину пакета орехово-ягодной смеси Marks & Spencer как можно быстрее, чтобы избавиться от нее и не зацикливаться на ней ни на минуту дольше, чем она того стоит.

Таким образом, примерно через девяносто минут после начала моего соло и где-то час спустя после установки палатки я удобно устроился сидя и начал медленно, с несвойственной мне сосредоточенностью, поглощать свою половину пакета орехово-ягодной смеси Marks & Spencer. Особенно мне понравилась клюква, которую я жевал очень медленно и тщательно: она показалась мне слаще и сочнее всей клюквы, которую я когда-либо пробовал раньше.

Тогда мне пришло в голову, что, несмотря на распространенное мнение о голоде как о лучшей приправе, скука, возможно, была еще лучшей приправой. Вскоре меня обеспокоило, не получаю ли я слишком много чувственного удовольствия от моей смеси Marks & Spencer, не растягиваю ли я ее до смехотворной бесконечности, чтобы как можно более отсрочить тот момент, когда мне придется заняться тем, ради чего я здесь, – полным погружением в природу. Я быстро прожевал остатки смеси, ругая себя за то, что воспользовался ею как средством уклонения от реальных обязанностей.

Реальность для меня была таковой: я застрял без дела на целый день и ночь в месте, которое, вероятно, было самым отдаленным на всех Британских островах. Мне ничего не оставалось, как на полном серьезе начать свое погружение в природу.

Проблема была в том, что я понятия не имел, как мне приняться за это мое переживание – должно ли оно возникнуть естественно, как следствие моего присутствия в природе, или от меня требуется какое-то действие, сознательное культивирование внутреннего состояния открытости и восприимчивости. Возможно, подумал я, обе эти вещи не взаимоисключаемы. Сняв походные ботинки и шерстяные походные носки из альпаки, я пару раз прошелся босиком по периметру своего маленького круга, сосредоточив свое внимание на ощущении травы под ногами: она была прохладной и влажной, не то чтобы совсем неприятной, но и не особо приятной. В какой-то момент Андрес упомянул, что, выполняя упражнения цигун на природе, он всегда снимал обувь и носки. Это давало ему ощущение «укорененности» в том месте, где он находился, в самой земле как таковой. Теоретически эта идея мне понравилась, но на практике, босой, я был слишком озабочен тем, что наступлю на зазубренный осколок скалы или, не дай бог, на муравейник. В знак компромисса я снова надел носки из альпаки, без ботинок, рассудив, что они сделаны из полностью натуральных материалов и поэтому станут буферной зоной между мной и природой. Затем я сел перед палаткой, принял позу лотоса и еще минут двадцать – тридцать безрезультатно пытался сосредоточиться на своем дыхании.

В какой-то момент я глянул вниз и увидел крошечное существо, ползущее по предплечью. Я понятия не имел, что это за живность, хотя впервые в жизни не испытал желания избавиться немедленно от общества насекомого. Я наблюдал, как оно медленно продвигается к сгибу моего локтя, гадая о его намерениях, если таковые вообще были, пока вдруг мне не пришло в голову, что это может быть клещ. Я стряхнул его указательным пальцем, инстинктивно потирая ладонью освобожденный от насекомого участок предплечья. Всю неделю нашу группу одолевала вялотекущая истерия по поводу клещей. Нам советовали проверять себя утром и непосредственно перед сном, поскольку в этом районе было много оленей, а там, где были олени, водились и клещи, а там, где были клещи, была и болезнь Лайма, случаи которой, как я читал, участились с 1990-х годов в результате изменения климата. Перед поездкой я собрал кое-какую информацию о клещах и посмотрел видео о них. Во многих отношениях они были удивительными созданиями. Они чувствуют присутствие людей и других крупных животных по углекислому газу. Как только эти насекомые приземляются на кожу, они ползают какое-то время в поисках подходящего места, чтобы проникнуть через верхние слои дермы и начать питаться. В отличие от комаров, трапеза которых длится не более нескольких секунд, клещи не торопятся. У них уходит час или два на то, чтобы выбрать нужное место. Они ведут себя как привередливые туристы, у которых много свободного времени и которые никак не могут решить, где они хотят поесть. Большинство клещей, как я узнал, живут около трех лет и питаются только три раза в жизни – по одному разу в каждую стадию развития: личинка, нимфа, взрослое насекомое. Этот факт, по-моему, полностью оправдывал их чрезмерную привередливость. Как только клещ устраивается на нужном месте, он выдвигает свое сложное пищевое снаряжение – два набора крючковатых хоботков, которыми он вонзается в кожу хозяина, раздвигая плоть и удерживая ее, чтобы позволить войти гипостому. Это позволяет клещу закрепиться в человеческой плоти, чтобы добыть кровь, которой он не дает свертываться, выделяя антикоагулянт домашнего приготовления. Если клещ не обнаружен, он так и остается сидеть в месте прикрепления, обжираясь и раздуваясь до гигантских размеров, в течение трех дней. После он просто скатывается и отправляется по своим делам.

Хотя я ни в коем случае не стремился стать хозяином такого существа – и еще меньше стремился обрести болезнь Лайма с ее лихорадкой, параличом лица и изнурительными «ломками», – я испытывал сочувствие и уважение к методам выживания клеща.

Мне всегда казалось, что нам, людям, подобает, пусть нехотя, но все же с некоторой долей восхищения смотреть на более скромных паразитов. Их отношение к нам разительно похоже на наше собственное отношение к миру.

Рассмотрим комара, статистически единственного животного, более смертоносного для людей, чем мы сами для себя, – из-за этих насекомых случается вдвое больше смертей во всем мире, чем в результате убийств. Комары имеют против нас не больше, чем имеем мы против бесчисленных видов, которые вымерли из-за охоты или разрушения нами среды обитания. У нас просто есть то, что им нужно для жизни – кровь. И средства, которыми они извлекают ее из нас, кажутся мне сверхъестественно схожими с тем, как мы сами извлекаем минералы из Земли. Если посмотреть макровидео, на котором комар кусает человека, видно, что его хоботок – это целый механизм из зазубренных игл для разрезания плоти и закрепления в ней хоботка, и все это очень напоминает сложный процесс горнодобычи. Комары, клещи и другие кровососущие насекомые, подумал я, с тревогой проверяя себя на наличие других существ, которые покушаются на драгоценный нектар под моей кожей, – это наши темные двойники, наши братья по ухищрениям и разрушению.

По ощущениям, по меньшей мере час – хотя объективно, думаю, не более пятнадцати-двадцати минут – я поглаживал траву. Провел по ней пальцами, сорвал несколько травинок и развеял их по ветру, развернул отдельные стебельки к солнцу, а затем с откровенно нелепой тщательностью начал их рассматривать. Я получал эстетическое удовольствие от этого и даже почувствовал, что вполне мог бы войти в состояние осознанной восприимчивости. Вдруг я ощутил себя персонажем фильма Терренса Малика[89], который неспешно наслаждается деталями природы, культивируя в момент полного покоя и тишины тихий эстетический восторг, граничащий с духовным. Но затем, конечно же, мне пришло в голову, что персонаж фильма Терренса Малика никогда не будет думать о себе как о персонаже фильма. Я был, как мне казалось, персонажем телевизионной рекламы, режиссер которой бесстыдно, до плагиата, был под влиянием Малика. Мой же опыт был дешевой имитацией подлинно интимного опыта общения с природой, который можно было увидеть в фильме Малика. До работ этого режиссера у меня, если уж честно, никогда не доходили руки.

По мере того как день клонился к вечеру, самосознание постепенно отступало, и я начинал смотреть на вещи – на колыхание травы на ветру, на отблески солнечного света на реке – не как на свидетельство моего единения с природой. В течение нескольких минут я наблюдал, как крошечный паук, время от времени замирая, блуждал по странице моего блокнота, прежде чем в конце концов протиснуться в маленький складной бумажный кармашек на задней обложке. Мне пришлось выуживать его с помощью кремового вкладыша, который лежал в этом же кармашке, после чего я рефлекторно начал читать его. Так я узнал о том, что мой блокнот был наследником и преемником легендарной линейки писчебумажных принадлежностей, любимой такими гигантами культуры девятнадцатого и двадцатого веков, как Пабло Пикассо, Эрнест Хемингуэй и Брюс Чатвин[90]. Согласно вкладышу именно Чатвин, особенно одержимый поклонник маленькой черной записной книжки, дал ей имя «Молескин». Для меня Чатвин был обладателем писательской манеры стильной суровости, а потому я задался вопросом, не стану ли я, подобно тому как мой блокнот был наследником и преемником легендарной любимой Чатвином канцелярской линии и учитывая тот вид литературных упражнений, которыми я в настоящее время был увлечен, когда-нибудь наследником и преемником Чатвина. Если честно, его труды я никогда не читал, но представлял его, возможно даже правильно, писателем, который отправляется в дикую природу в одиночестве, одетый в стильную и одновременно практичную одежду с множеством карманов для записных книжек и других полезных вещиц, чтобы затем вернуться и изложить все это в прозе, которая была такой же стильной и практичной, как и его одежда.

В этот момент я был возвращен в настоящее, за пределы которого ненадолго вышел или мне показалось, что вышел. Мое возвращение было опосредовано чтением высококлассной рекламной листовки, то есть тем, что бросало вызов идее соло, согласно которой ничто не должно стоять между мной и глубоким и подлинным переживанием природы.

Внезапно и неожиданно сильно меня охватило чувство собственной нелепости. Стало вдруг совсем непонятно, что я делаю здесь, часами высиживая на берегу реки в отдаленной шотландской глуши, созерцая природу и осознавая свое место в ней как человека. Это было не так уж плохо; на самом деле все, наверное, было даже прекрасно. Но по факту то, что я сидел здесь и пытался все это обдумать, было провалом. Я посмотрел на восток, на долину – хотя, возможно, и на запад, так как не знал, где нахожусь, ни в прямом, ни в переносном смысле, – в общем, на гору, куда, по словам Пола Кингснорта, он отправился для своего соло. Интересно, что он делает там, наверху, на своей в буквальном смысле темной горе? Я подумал, что он не стал бы читать маленькую листовку-вкладыш к своему блокноту «Молескин», сравнивая себя с Брюсом Чатвином, с творчеством которого он почти наверняка был знаком. Скорее всего, у него и «Молескина»-то нет. Я представил себе, как он часами медитирует. Представил, как он вырезает грубый духовой инструмент из куска дерева, подобранного им в траве возле палатки. Представил, что у него даже нет палатки и он спит под открытым небом. Представил, как он получает из эфира глубокие озарения о наших апокалиптических днях, о днях наших бед, которые к тому времени, как он спустится с горы на следующий день, преобразятся в искусно сплетенные истории. Их он и расскажет всем с большим мастерством и убежденностью. Я попытался представить себе, какого рода озарения он мог бы переживать, но в отчаянной попытке спроецировать на себя самого Кингснорта не смог вообразить вообще ничего, потому что такие озарения были, по-видимому, далеко за пределами моей способности воображать.

В конце концов я отказался от идеи глубоких озарений. Такие внутренние события невозможно культивировать сознательно, даже если – а возможно, особенно если, – вы обязаны провести двадцать четыре часа на одном месте у реки в Шотландском нагорье в погоне за ними. И вот я лежал на траве и смотрел на облака, свободный от обязанности иметь какие-то особые мысли об облаках или о чем-то еще. Долгое время я смотрел на них, пока они дрейфовали на восток – а может, на запад – над долиной, наблюдая за медленными и непрерывными изменениями их форм, их встречами и расставаниями. Я думал о странности этого зрелища – движения в небе огромных фортификаций из пара, и о том, как редко я обращал на них внимание или смотрел на небо не с целью оценить вероятность дождя. Я смотрел на тени, отбрасываемые на гору мигрирующими облаками, на медленное и величественное продвижение тьмы по ландшафту и думал о том, что все в мире постоянно движется, что ничто никогда не было неподвижным даже на мгновение. Каждая отдельная травинка мелко дрожала в ответ на какую-то внешнюю силу или внутреннюю энергию. Посмотри пристально на что-либо, думал я, и ты увидишь собственное, постоянное, особое движение этого, образец его вечной изменчивости.

Медленно, но уже ощутимо свет отступал, темнота сгущалась, и я слышал странное механистическое курлыканье птицы, которая кружилась в воздухе надо мной. Становилось прохладно, я заполз в свою палатку, чтобы найти в сумке флиску, а когда снова вылез, то заметил неподвижный силуэт оленя на склоне горы.

Я долго смотрел на него, пока почти совсем не стемнело, а он, казалось, стоял не просто неподвижно, но настороженно, как будто ждал какого-то сигнала, чтобы перейти на другое место. Он был слишком далеко, и было не разобрать, куда он смотрит, но я посчитал, что он смотрит на меня. Возможно, несколько высокомерно предположив, что я, наверное, самое интересное пятно в панораме, открывающейся для него с вершины горы. Интересно, какое мнение обо мне сложилось у него там, на скале, думал я, прежде чем сообразил, что у оленей, скорее всего, нет собственного мнения о вещах, а потому они гораздо лучше нас.

Что-то произошло, подумал я, или происходит сейчас. Я по-другому стал ощущать эти места. Возможно, я слегка тронулся умом от скуки. Но тем не менее я ощутил новое чувство – чувство нежности к этому месту. И что еще более странно, я почувствовал, что эта нежность была взаимна. Я понял, что все было именно так, как говорил Андрес: в одиночестве, когда нечего делать, кроме как сидеть, смотреть и слушать, что-то заставило меня почувствовать, что я нахожусь в отношениях с этим местом. Я чувствовал, что гора меня видит, что я знаком ей и принят ее ландшафтом. Но даже слово «ландшафт» показалось мне неправильным. В конце концов, с помощью этого визуального термина мы накладывали на природу собственные эстетические категории, сводя ее к виду, сцене. И мне пришло в голову, что я никогда по-настоящему не сталкивался с природой вне определения ландшафта – даже тогда, когда меня поражали ее красота, ее странность, ее инаковость.

Природа была чем-то, на что я смотрел, выходя из машины, а затем садился в автомобиль и продолжал свой путь. Это было что-то, что я потреблял и переживал как культурный продукт.

Но здесь происходило нечто иное, и это не было эстетическим переживанием. Я не просто наслаждался видом, уже несколько часов я вообще не занимался этим. Это не было минутами одиночества, когда я вдыхал воздух и любовался пейзажем. На самом деле я был – в каком-то странном и даже несколько жутковатом смысле – даже не совсем один.

В догорающем свете дня гора казалась гораздо ближе, чем была на самом деле. В какой-то момент она даже показалась мне живым существом – не грудой холодной и бесчувственной каменной породы, а огромным животным, мирно спавшим, распростершись на земле. Я почти мог представить, как протягиваю руку, кладу ее ему на бок, ощущая тепло крови под мягкой кожей земли, плотные и вздымающиеся мышцы, тихое биение жизни самой планеты. Мне хотелось свернуться калачиком рядом с горой, как будто это была старая собака, положить руку ей на спину, мягко прижаться лицом к ее боку и уснуть.

Я подумал было собрать палатку, чтобы заняться хоть чем-то, но быстро передумал, решив, что у меня есть еще пять часов или около того до окончания соло в полдень и я не хочу оказаться без укрытия в случае дождя. Хоть день был ясным и теплым, в горах стояла весна, невозможно было предсказать погоду. Я сидел и смотрел на гору, которая удалилась от меня со вчерашнего вечера. Ощущение странной близости несколько отступило, хотя я все равно приглушенно ощущал его. Это чувство было настоящим. Иначе и быть не могло: едва ли можно чувствовать то, чего не чувствуешь. Я изо всех сил пытался подобрать похожие переживания из прошлого. Единственное, что это напоминает, думал я, так это ощущение из детства, когда при высокой температуре казалось, что мир давит на меня и что каждый услышанный звук – это акт прямого и непосредственного общения со мной. Закрывающаяся дверь где-то в доме, скрип половицы, спуск воды в туалете, отдаленный звук разговора моих родителей – но не сами слова, которые были тут совершенно не важны, – все говорило со мной напрямую, передавая срочное и настойчивое сообщение. Однако я не мог раскодировать этот шифр. Мое переживание напоминало забытье, но в то же время было почти невыносимо интенсивно. Я боялся, что могу полностью раствориться под давлением этого натиска зашифрованных смыслов. Все вдруг обретало абсолютное значение, настоятельно резонировало в унисон собственной уникальной бытийности. Это было переживание в равной степени ужаса и восторга.

То, что я испытал вчера вечером, было другим – менее интенсивным и не столь настойчивым, и, конечно же, не было лихорадочным, но казалось, что это чувство возникло оттуда же – где-то на границе разрыва между мной и миром. Интересно, не это ли имел в виду Фрейд, когда говорил в книге «Недовольство культурой» об «океаническом чувстве» – о переживании вечного, беспредельного, безграничного? В себе Фрейд не нашел подобного ощущения, равно как и способности испытывать его, но это не помешало ему осветить тему довольно подробно, основываясь на описаниях своего друга, французского писателя Ромена Роллана. Он рассказал психоаналитику, что постоянно испытывает это чувство, которое, как писал Фрейд, «есть чисто субъективный факт, а не предмет веры; при том, что с ним не связана никакая гарантия личного бессмертия, оно являлось источником религиозной энергии, которая улавливалась различными церквями и религиозными системами, направлялась по своим каналам и, несомненно, ими потреблялась. Только на основании этого океанического чувства человек имеет право называть себя религиозным, даже если он отвергает всякую веру и всякую иллюзию». Сам Фрейд не соглашался с Ролланом в том, что океаническое чувство – источник всех религиозных чувств. Мой опыт нельзя было описать как религиозный или даже духовный. В этом не было ничего магического, скорее, это было озарение о бытии живого мира.

В последние несколько лет я время от времени практиковал медитацию, и хотя моментов повышенной осознанности и благости мне, если честно, удавалось достигать все реже, иногда у меня получалось погрузиться в чувственный опыт звука. Он на какое-то время освобождал меня от неотступного диктата собственного внутреннего мира, рождая что-то вроде фрейдовского океанического чувства. И вот, сидя перед своей палаткой, я закрыл глаза и замедлил дыхание, стараясь сосредоточиться на ощущении воздуха, наполняющего мои легкие и покидающего их, настраиваясь на различные звуки дикой природы – далекий восторженный крик чибиса, металлический писк пролетающего комара, шепот реки, бесконечно заявляющей о своих правах, – как вдруг из ниоткуда мир был убит, уничтожен чудовищным разрывом в небе. Это был самый громкий звук, который я когда-либо слышал, хотя я скорее почувствовал его, нежели услышал: настоящая физическая сила, насилие с небес. Я открыл глаза и увидел низко над рекой – триста футов, двести, сто – реактивный самолет, несущийся ко мне на чудовищной скорости, и воображение тут же нарисовало мне единственный возможный исход – немедленное и полное уничтожение. Я увидел одинокую фигуру пилота в кабине, равнодушное забрало шлема, и я понял, что меня видели. Я услышал свой вой, скорее от восторга, чем от ужаса, а затем чудовищное видение исчезло, взмыв от воды в небо, вверх, прочь из долины, оставив только пульсирующее эхо раны рассеченного им воздуха. Я понял, что эта сцена или что-то в этом роде снились мне много раз – вой самолета, снижающегося на город, в каньон или на воду. Но в этих снах самолет всегда был коммерческим лайнером и я всегда был внутри – одинокий и застывший в ужасе, наблюдающий, как земля летит мне навстречу, огромная реальность надвигающейся смерти. Теперь я стоял на ногах, смотрел в небо, и мне казалось, что я очутился за пределами своего повторяющегося сна. Я не мог сдержать смеха, а руки дрожали, и я чувствовал себя совершенно живым и был почти физически охвачен восторгом благодарности, хотя не имел никакого преставления о том, кому или чему я мог быть благодарен.

Вот я здесь, в самом глухом месте, в котором когда-либо бывал, в погоне за каким-то полузабытым представлением о возвышенном погружаюсь в тишину природы – и все только ради того, чтобы столкнуться с апокалиптической силой военной машины. Это было похоже на мистическое и в то же время почти смехотворно сверхдетерминированное прозрение, внезапное уничтожение одного вида истины другим. (Пытаясь пойти по стопам Эмерсона[91], я столкнулся лицом к лицу с Пинчоном[92].) В конце концов я обрел возвышенное, но совершенно не в той форме, на которую надеялся: это было военно-промышленное величие, божественное насилие технологии.

Эта машина, пролетевшая прямо над моей головой и буквально взъерошившая волосы, будто любящий дядюшка, была, как я позже узнал, бомбардировщиком «Тайфун» с близлежащей базы Лоссимут на побережье Северного моря. Оттуда в то время Королевские ВВС летали на Кипр для последующих бомбардировок Сирии. Мое скромное уединение было сюрреалистически нарушено именно таким образом. Я выстроил вокруг себя священный круг из камней, чтобы создать место тишины, созерцания и общения с природой, а то, что открылось мне, было политикой в ее самой грубой форме.

Этот заповедник дикой природы, место, якобы предназначенное для того, чтобы искупить ущерб, нанесенный человеком, также было тренировочной ареной для войны. Нет такого места, где вы бы находились вне власти.

В этот момент мысль об апокалипсисе вдруг сразу обрела жесткий фокус. Конец света ожидал людей, к которым сейчас, возможно, направлялся истребитель. Они в реальности переживали все то, чем я отстраненно и абстрактно был озабочен: хрупкость политических порядков, крах цивилизации. Пять миллионов человек бежали из ужаса и хаоса своей разрушенной страны и встречались с жестокой машиной Европы и ее границ. Конец света всегда был для кого-то, где-то.

7

Единственное пристанище будущего

Чтобы узнать, как может выглядеть конец света, я отправился в Зону. Я хотел потревожить ее развалины, как она тревожила мои мысли. Я хотел увидеть то, чего не мог увидеть больше нигде, осмотреть остатки человеческой эпохи. Зона позволяла сделать это лучше, чем любое другое известное мне место. Мне казалось, что, отправившись туда, я увижу последствия конца света.

Поехать туда я планировал не один. Через пару месяцев после ретрита в Алладейле я позвонил своему другу Дилану, который жил в Лондоне. Из всех моих друзей именно он, скорее всего, согласился бы отправиться со мной на Украину без долгих сборов. Во-первых, он был сам себе хозяин и у него не было проблем с деньгами. Во-вторых, он был в эпицентре развода, дружеского, но тем не менее не без сложностей. Я пошутил, что мы с ним организуем антимальчишник: его браку приходит конец, и я тащу его на выходные в Чернобыльскую зону отчуждения. Сказав это, я тут же почувствовал дискомфорт от своей шутки и ее развязного подтекста. Будто я предлагал поездку «чисто ради прикола», или же какой-то экстремальный туризм, или, что еще хуже, какую-то сомнительную журналистскую авантюру с элементами того и другого. Но я не хотел позиционировать себя так.

– Я никому не сказал, куда еду, – сказал мне Дилан по телефону.

Я был у себя в отеле в Хитроу.

– К чему такая секретность? – спросил я.

– Мне не нужны лишние разговоры, – ответил он. – Люди сочтут меня странным.

– Я понимаю, о чем ты. От всего этого как-то этически подташнивает. У меня самого такие же проблемы, – поделился я.

– Этически подташнивает? Нет, я вообще-то про радиацию. Это может быть небезопасно.

– Ну, – сказал я, – «безопасно» не совсем подходящее слово. Я много читал об этом: пока находишься в специальных районах и не заходишь в места повышенного заражения или как там они называются, за день пребывания в Зоне отчуждения радиации получаешь меньше, чем во время трансатлантического полета.

– Не уверен, что это правда, – засомневался он. – Каков источник этого фактоида?

– Не помню, – признался я.

– Это та компания в Киеве, которая отвезет нас за деньги в Зону? – спросил Дилан.

– Возможно, они и есть источник фактоида, – согласился я.

– Понятно, – сказал он. – Просто отлично.

Я скучал по нашим разговорам, по быстрой и решительной иронии Дилана. Я видел друга гораздо реже с тех пор, как он переехал в Лондон четыре или пять лет назад и женился. Со стороны наша дружба была невероятной: я был социалистом, а он – ошеломляюще богатым предпринимателем. Будучи двадцатилетним соучредителем технологического стартапа (тогда мы были соседями по комнате в колледже), он продал его крупной американской компании видеоигр. И все же наша дружба устояла, тогда как многие другие захирели или потерпели полный крах.

Два дня спустя неподалеку от Киева мое доверие к туристической компании как гаранту нашей безопасности было сильно подорвано. Наш водитель микроавтобуса и гид, мужчина лет сорока с небольшим по имени Игорь, был обременен целым комплексом задач, не просто выходящих за рамки компетенции водителя микроавтобуса, но фактически противоречащих ей. Левой рукой поверх руля он держал планшет и таблицу, а в другой руке – смартфон, в который старательно переносил данные из таблицы. Двухчасовое путешествие из Киева в Зону, по-видимому, он расценивал как нерабочее время, из которого намеревался извлечь максимальную пользу, чтобы уладить кое-какие дела до начала нашей экскурсии. Таким образом, его внимание равномерно путешествовало по треугольнику «планшет, дорога, телефон». Каждые несколько секунд он отрывался от своего занятия, чтобы убедиться, что на автостраде все в порядке, а затем снова переключал внимание на планшет.

Я сидел впереди с Игорем и его молодой коллегой Викой, которая училась на аккредитованного гида. Вика читала на своем айфоне статью из Википедии о ядерных реакторах. Я подумал, не предложить ли Игорю, чтобы Вика взяла на себя административную работу, чтобы он посвятил себя вождению, но промолчал, опасаясь, что мое предложение может показаться грубым или даже откровенно сексистским. (Тут я сделал вывод, что скорее готов умереть, чем показаться грубым человеком или откровенным сексистом.) Я вытянул шею, пытаясь незаметно встретиться взглядом с Диланом, который сидел на несколько рядов дальше меня рядом с парой парней лет двадцати – австралийцем и канадцем. Они путешествовали по континенту, чтобы заняться сексом с женщиной из каждой европейской страны. Однако мой товарищ не поднял глаз, поглощенный шквалом входящих писем. Я понял, что какая-то давнишняя сделка вот-вот принесет плоды.

– Обед, – сказал Игорь, указывая в боковое окно автобуса.

Я проследил за его указательным пальцем и увидел несколько телефонных столбов, на каждом из которых гнездился аист.

– Ланч, – повторил он на этот раз под приглушенный вежливый смех.

Примерно в сорока минутах езды к северу от Киева Игорь воткнул флешку в гнездо на приборной панели. Перед нами загорелся экран и начался телевизионный документальный фильм об аварии на Чернобыльской АЭС. Мы молча смотрели его, пока двигались от окраин города в сельскую местность. Время от времени Игорь демонстрировал свое знание документального фильма, декламируя строки из него вместе с голосом диктора. В какой-то момент на экране появился Михаил Горбачев с монологом об ужасающих последствиях аварии. Завершив наконец ввод данных, Игорь заговорил в унисон с Горбачевым.

– Сколько лет это будет продолжаться? – нараспев спросил он. – Восемьсот лет! Да! Пока не родится второй Иисус!

Вика засмеялась, повернувшись ко мне, и я засмеялся, как будто тоже находил это забавным, хотя отнюдь так не считал.

Я не знал, как относиться к этому тону. Непостижимая шутливость Игоря и Вики не соотносилась с порученной им задачей.

Они должны были провести нас по месту самой страшной экологической катастрофы в истории, источнику бездонных человеческих страданий нашего времени. И все же от нас как будто требовалось легкомыслие.

– Вегетарианцы есть? – спросил Игорь, когда мы садились в микроавтобус на площади Независимости. – Веганам мы готовим специальное блюдо из чернобыльских грибов.

Ответа не последовало, и Игорь пояснил, что он шутит. Эту фразу ему пришлось не раз повторять в течение двух последующих дней.

После документального фильма бортовая информационно-развлекательная программа микроавтобуса показала нам эпизод автомобильного шоу Би-би-си Top Gear, в котором три хохочущих идиота разъезжали по Зоне отчуждения в семейных седанах, глядя на щелкающие дозиметры, а на бэкграунде играла зловещая электронная мелодия. Затем мы увидели несколько малобюджетных, похожих друг на друга музыкальных клипов. В них угрюмые молодые люди – трогательно-серьезный британский рэпер и еще какие-то американцы в псевдохристианских металлических нарядах – открывали рты на фоне картин разрушенной Припяти.

Я задумался над тем, зачем туркомпания показала нам все это и стояло ли за этим вообще какое-либо намерение. Показ документального фильма имел смысл, поскольку картина была информативной: обстоятельства и ошеломляющие масштабы операции по ликвидации катастрофы, немыслимые масштабы последствий и так далее. Но сцены Top Gear и музыкальные клипы обнажали ту легкость, с которой Зону и, в частности, эвакуированную Припять могли использовать, фактически эксплуатировать как декорации для извращенного авантюризма, как бездонный источник драматических и в то же время абсолютно общеузнаваемых апокалиптических образов.

Мой дискомфорт постепенно перерастал в откровенное презрение, когда на экране появился трейлер чего-то под названием «Чернобыльские дневники». В этом фильме ужасов кучка американских двадцатилеток путешествовала по Европе, и один из них решил взять остальных на слабо:

– Ребята, вы когда-нибудь слышали о Чернобыле? Вы слышали об экстремальном туризме?

По сюжету те согласились на однодневную поездку в Припять, где все они обстоятельно подверглись всяческим угрозам, и затем их впечатляюще убило какое-то, по-видимому, сверхъестественное проявление ядерной катастрофы.

Я понял, что столкнулся с карикатурой на собственное беспокойство по поводу этого путешествия; все артефакты «апокалиптианы» были того же поля, что и проект, которым занимался я сам. Был ли я менее этически скомпрометирован только потому, что пришел в поисках поэтических образов или социокультурного понимания? Разве литературная форма моих намерений сделала содержание этого проекта менее эксплуататорским? И не сделала ли меня решимость прямо поставить эти вопросы здесь, на этой странице, в конце концов не менее, а более этически виновным в том смысле, что я эксплуатировал свое собственное осознание эксплуатации в литературных целях?

Подъехав к контрольно-пропускному пункту, обозначавшему внешний периметр Зоны, микроавтобус остановился. Из небольшого здания, лениво покуривая, вышли двое мужчин в форме. От них веяло особой апатией, свойственной вооруженным пограничникам. Игорь протянул руку и выдернул микрофон из гнезда на приборной панели.

– Дорогие товарищи, – сказал он. – Мы на подъезде к Зоне. Пожалуйста, сдайте свои паспорта для проверки.

Вас тут же начинают одолевать противоречия. Эти силы одновременно притягивают и отталкивают. Все, что вы узнали, говорит о том, что это гиблое место, враждебное и опасное для жизни. Однако дозиметр, который Игорь вынул, когда мы стояли у автобуса на дальней границе, показывал уровень радиации ниже, чем тот, что был зафиксирован ранее этим утром возле «Макдоналдса» в Киеве. За исключением некоторых точек с повышенным уровнем радиации, которые стоит обходить стороной, в большей части Зоны уровень радиации относительно низок. Внешняя часть Зоны (30к) – это заброшенная земля радиусом тридцать километров вокруг самого реактора – по большому счету вполне пригодна для жизни.

– Сегодня эта часть Зоны снова безопасна для людей, – сказал Игорь.

Кто-то спросил, почему же тогда она не используется.

– Украина – очень большая страна. К счастью, мы можем выделить эту землю в качестве буферной между сильно загрязненной территорией Зоны и чистой Украиной. Беларуси не так повезло.

Вас сразу же поражает странная красота этого места, необузданное изобилие природы, наконец-то освободившейся от своего венца, своего проблемного ребенка. Дорога, по которой вы идете, растрескивается под силой прорастающих растений, под беспечной настойчивостью жизни, рвущейся вперед и продолжающейся далее. Сейчас середина лета, жаркий день, однако прохладный ветерок шепчет и играет в листве и повсюду видны бабочки, приглядывающие за руинами. Это очень мило и по-своему жутко – мир, торжественно заявляющий о своей непорочности.

– Все поля постепенно превращаются в лес, – сказал Игорь. – Природа возвращается к тому состоянию, в каком она была до людей. Лоси. Дикие кабаны. Волки. Редкие виды лошадей.

Колоссальная ирония Чернобыля в том, что, будучи местом самой разрушительной экологической катастрофы в истории, этот регион, бывший дом для 120 тысяч советских граждан, десятилетиями был лишен присутствия человека и благодаря этому фактически стал крупнейшим природным заповедником во всей Европе. Войти в Зону – значит одной ногой оказаться в раю, каким он был до грехопадения человека, а другой – в постапокалиптической пустыне.

Недалеко от границы мы остановились и прошли немного в глубь заросшей местности, которая когда-то была деревней. Мы остановились на поляне, чтобы рассмотреть большой череп, разбросанные кости.

– Лось, – сказал Игорь, легонько тыча в останки мыском кроссовка. – Череп лося, – уточнил он.

Вика обратила наше внимание на невысокое здание с обвалившейся крышей, вход в которое частично закрывал поваленный ствол дерева. Она взмахнула перед собой рукой в театральном жесте.

– В этот жаркий день, – сказала она. – Кто хочет купить у меня мороженое?

Когда-то здесь был магазин и можно было купить мороженое.

Мы с Диланом обменялись настороженными взглядами. Он был одет, как всегда, удобно. Черно-серый спортивный костюм от Nike, белые кроссовки, темные очки: он смахивал на главаря мафии, который в результате каких-то невероятных комических махинаций оказался в микроавтобусе в Чернобыльской зоне отчуждения.

Тридцать один год – это, конечно, большой срок, но все равно впечатляло, насколько полно природа за это время захватила власть над этим местом. В этих развалинах было не легче представить себе туристов в джинсах и кроссовках, поедающих мороженое, чем на разрушенных улицах Помпеи вообразить людей в тогах, поедающих оливки. Удивительно, как быстро мы, люди, перестали иметь отношение к делам природы.

Игорь указал на дом женщины, к которой раньше часто водил туристов. Она вернулась в 1988 году, через два года после аварии. Как и большинству из 140 или около того постоянных жителей Зоны, которых украинцы называли «самоселы» (самостоятельные поселенцы), к моменту эвакуации и государственного переселения ей было уже много лет. Приспособиться к жизни за пределами того единственного дома, который она всю жизнь знала, ей было трудно. В декабре прошлого года было холодно, и, когда Игорь не увидел дыма из трубы этого дома, он позвал хозяйку по имени: «Розалия! Розалия!» – и не услышал ответа.

Он нашел ее мертвой в избе. Ей было восемьдесят восемь лет, она была последней жительницей своей деревни.

Официально здесь все жестко контролируется. Посетителям запрещено входить в любые здания в заброшенном городе Припять – все они в упадке и структурном разрушении, многие явно готовы рухнуть в любой момент.

Работодатель Игоря и Вики теоретически может лишиться лицензии на въезд в Зону, если его гидов поймают за тем, что они водят туристов в здания. «Случаи аннулирования разрешений уже были», – сказал Игорь. Но, объяснил он, его компания оказалась в непростом положении из-за роста конкуренции в последние годы. Если бы они не водили клиентов в здания – по лестницам на крыши, в бывшие дома, на рабочие места и в школьные классы, – это сделала бы какая-нибудь другая туристическая компания, а люди больше всего на свете хотят попасть в самые сокровенные уголки этого заброшенного мира.

Один из шведов, которых было примерно треть в нашей группе, спросил, был ли кто-то из посетителей Припяти серьезно ранен или погибнет во время осмотра заброшенных зданий. «Пока нет», – ответил Игорь тоном более зловещим, чем, возможно, намеревался.

Далее он пояснил, что судьба небольшого, но процветающего туристического бизнеса висит на волоске и зависит от национальности того человека, который будет ранен или убит во время тура.

Если во время осмотра здания погибнет украинец, то, по его словам, «хорошо, никаких проблем, все продолжится, как обычно». Если это будет европеец, то полиции придется немедленно прищучить экскурсоводов, проводящих людей в здания. Но хуже всего будет, конечно, если убьется или серьезно поранится американец. По словам нашего экскурсовода, после такого предприятие немедленно закроют.

– Пострадает американец – все, – подытожил он свой рассказ, – больше никаких туров в Зону. Финита.

Туризм в зону Чернобыля стремительно развивался последнее десятилетие или около того. По словам гида, в 2016 году Зону посетили тридцать шесть тысяч человек благодаря ее популяризации в медиа. Припять рисовали как постапокалиптическую реальность такие фильмы, как «Запретная зона»[93] и «Крепкий орешек: Хороший день, чтобы умереть» (A Good Day to Die Hard), телевизионные шоу, такие как «Жизнь после людей» (Life After People) канала History (целая серия фетишистского изображения восстановления природной среды после исчезновения человеческого вида), и видеоигры, такие как S. T. A. L. K. E. R., Fallout 4 и Call of Duty: Modern Warfare.

Последняя игра была одной из причин, по которой Дилан так быстро согласился на нашу поездку. В ней был сентиментальный резонанс, поскольку над этой игрой работала его компания – поставщик сетевого программного обеспечения для многопользовательских онлайн-игр, когда ее приобрела компания-разработчик игр Activision.

«Это очень знаковое место в игровой индустрии», – сказал мой товарищ.

Мы смотрели на то же самое заброшенное колесо обозрения, которое несколько раз видели утром в микроавтобусе в эпизоде Top Gear, трейлере фильма, музыкальных клипах. Это была самая узнаваемая достопримечательность города, самый легко читаемый символ утопии разрушения. Наша маленькая группа бродила по ярмарочной площади Припяти, любуясь кинематографическим зрелищем катастрофы: чертово колесо, заросшие мхом бамперы автомобилей, полуразложившиеся от ржавчины качели.

Торжественно открыть парк, по словам Вики, планировали на праздновании Международного дня трудящихся 1 мая 1986 года, через неделю после катастрофы, поэтому фактически парк так никогда и не использовался. Стоя рядом с ней, Игорь держал дозиметр, объясняя, что уровень радиации в округе вполне безопасен, кроме некоторых небольших участков на ярмарочной площади, где значения опасно высоки.

Например, мох на бамперах автомобилей – один из самых токсичных предметов во всей Припяти, который поглощает и удерживает больше радиации, чем другие поверхности. Поэтому мха вообще следовало избегать, как и всех видов грибов, губчатая часть которых хорошо поглощала радиацию. Дикие собаки и кошки тоже были потенциально опасны, но не из-за бешенства, а поскольку они свободно бродили на необеззараженных частях Зоны и переносили радиоактивные частицы на своей шерсти.

Я было прислонился к багажному рейлингу какого-то автомобиля, но, вспомнив, что где-то читал предупреждение о том, что в Зоне опасно сидеть и прислоняться к предметам, быстро ушел подальше от ржавого металла. Посмотрел на остальных: почти все фотографировали ярмарочную площадь. Исключением был Дилан, который разговаривал по телефону, очевидно, обсуждая с кем-то тактику на текущий инвестиционный раунд. Впервые меня поразил непропорционально мужской состав группы: на дюжину туристов приходилась лишь одна женщина. Молодая немка помогала своему бойфренду с впечатляющим количеством пирсинга управлять дроном – они снимали с воздуха. (В течение двух дней, проведенных в Зоне, мы пересеклись с тремя или четырьмя другими туристическими группами, и каждая в основном также состояла из мужчин.)

Казалось, существовал негласный договор, чтобы никто не попадал на чужие снимки: каждый был заинтересован в том, чтобы на фотографиях Припять оставалась максимально пустынной. Присутствие на снимках других фотографирующих туристов неизбежно испортило бы впечатление.

Повинуясь прихоти, я открыл Instagram[94] – 3G-покрытие в Зоне, вопреки всем ожиданиям, было отличным – и ввел в поисковую строку «Припять», а затем проскроллил целый каскад однообразных фотографий колеса обозрения, бамперов автомобилей, качелей, а также огромное количество снимков, на которых все эти объекты были драматическим фоном для селфи. Иногда встречались глупые рожи или сексуально надутые губы, распальцовки и глумливые надписи, но настроение большинства фотографий было больше торжественным или созерцательным. Послания по большому счету сводились к следующему: я был здесь и ощутил мрачную тяжесть этого токсичного места (#Чернобыль, #поразительно, #мрачно, #ядерная – катастрофа).

Припять предлагает любителю приключений зрелище запустения более яркое, чем может дать любое другое место на Земле, – это лихорадочный сон о мире, ушедшем в пустоту. Прогуливаться по огромным площадям спроектированного города, по широким проспектам с потрескавшимся асфальтом, заросшим растительностью, – это как бродить по руинам рухнувшего утопического проекта, по огромному осыпающемуся мемориалу покинутого прошлого.

И в то же время это симуляция будущего с эффектом присутствия, точное воспроизведение того, что придет вслед за нами. Самое странное в блуждании по улицам и зданиям этого прекратившего существование города – это восприятие места как артефакта нашего времени: огромный комплекс современных руин, как Помпеи или Ангкор Ват[95], в убогом и безотрадном упадке. Блуждая по руинам настоящего, вы сталкиваетесь с миром грядущим. («Проглядывает что-то из будущего, и это «что-то» просто-напросто слишком велико для наших умов», – говорит один из интервьюируемых в «Чернобыльской молитве», книге белорусской журналистки Светланы Алексиевич о катастрофе и ее последствиях.)

Вот почему самые стойкие образы моего пребывания в Припяти – это фрагментированные осколки технологий, сгнившие остатки нашего машинного века. В помещении, которое когда-то было магазином электроники, подошвы наших крепких ботинок хрустели по разбитому стеклу экранов.

Наши смартфоны запечатлевали тревожное зрелище – сваленные в кучу выпотрошенные старые телевизоры, трубки и провода, торчащие из своих раскуроченных оболочек, древние схемные платы, позеленевшие от водорослей. (И конечно же, я не единственный представил свой смартфон пережившим собственную кончину и распад после нее.) В помещении, которое когда-то было музыкальным магазином, мы бродили среди гниющих пианино, разбитых и перевернутых, тут и там кто-то перебирал пожелтевшие клавиши, и звуки звучали странно, сыро и нестройно. На всем лежал печальный знак неизбежного упадка мира, свидетельство предопределенного устаревания наших объектов и вещей, нашей культуры. Было явным сознание: то, что от нас останется, – это мусор.

– Ты когда-нибудь читал Дж. Г. Балларда? – спросил я.

– Нет, – ответил Дилан. – Что-то приличное?

Мы стояли возле пустого бассейна олимпийского размера, глядя через край в его глубокий конец. Пол с наклоном был покрыт грязью, блестящими осколками стекла и осыпавшейся краской, влажной мульчей листьев. Неразборчивое граффити в бабл-стиле растянулось почти по всей ширине бассейна.

– Вполне приличное, – сказал я. – Немного однообразно. Но он абсолютно одержим всяческой символикой вроде сухих бассейнов – поэтому я и спрашиваю. Все это место – прямо из его работ.

Я сделал пару снимков на свой телефон, но понял, что все они будут идентичны или уступят десяткам других в социальных сетях, и прекратил снимать. Я открыл браузер и нашел фотографию бассейна в более счастливые времена – не до аварии, как это ни удивительно, а середины 1990-х, когда он еще использовался так называемыми ликвидаторами, военным и гражданским персоналом, которому в те годы поручили очистить заброшенный город от токсичных отходов. Поблескивающей голубой воды больше не было, все стеклянные панели передней стены исчезли, равно как и потолочные плитки, обнажив металлический остов здания. Но я был поражен тем, как сильно это место в своем разрушенном состоянии похоже на то, что было раньше. Даже часы все еще висели на стене в дальнем конце бассейна. Это были большие восьмиугольные часы, похожие на те, как я вдруг осознал, что висели на стене бассейна возле моего дома, куда я регулярно ходил плавать. Эти часы показывали время дня, а также с помощью большой красной постоянно движущейся секундной стрелки по ним можно было отмерять скорость, с которой ты нарезал круги в бассейне. Часы, на которые я смотрел сейчас, остановились, в то время как те, что были в бассейне, куда я ходил, все еще отсчитывали секунды. Это было другое место, Припять, другое время, однако все же еще вполне узнаваемое, как наше. Это был грандиозный memento mori, ванитас[96] из семнадцатого века в масштабе города и целой культуры.

Дилан быстро и решительно застегнул молнию олимпийки. Этим жестом он тонко дал понять, что готов прекратить созерцать апокалиптические отголоски пустого бассейна и перейти к следующему объекту.

«Ну что же, – сказал он, – тут есть что осмыслить».

Мы находились в сыром фойе многоэтажного жилого дома. Один из шведов, парень лет тридцати с небольшим, водитель школьного автобуса, стоял у лестничного пролета, глядя вниз на груду разбитых потолочных плиток. На его лице застыла легкая и слегка насмешливая тревога. Казалось, он не испытывал энтузиазма своих друзей.

– Асбест, – сказал он. – Все это место – сплошной асбест. Все эти здания.

Я не совсем понимал, что там с асбестом. Знал только, что это нехорошо, поэтому уточнил:

– Эта штука очень легко воспламеняется, верно?

– Нет, – сказал водитель автобуса. – На самом деле все как раз наоборот. Это огнеупорный материал. Но если вдохнуть асбестную пыль, то все эти микроскопические волокна вопьются в легкие, и вы никогда не сможете избавиться от них, в итоге умрете в муках от рака легких.

– А, да, – сказал я. – Я что-то подобное знал.

Дилан отступил от битой плитки и вежливо спросил у Игоря:

– Нам нужно волноваться об этом, Игорь?

– Если не вдыхать, проблем не будет, – воинственно пожав плечами, ответил тот.

– Но тебя не беспокоит, что можно надышаться им случайно? – уточнил Дилан.

– Меня? Нет. Многих европейцев и американцев – да, беспокоит. Их больше беспокоит асбест, чем радиация. – Как если бы это была очевидная нелепость, Игорь усмехнулся и покачал головой.

– Но не тебя, – продолжил за Игоря Дилан.

– Не меня, – подтвердил Игорь и направился вверх по лестнице, которая сама по себе была опасна для окружающих.

Дилан пристально посмотрел на него и покачал головой в тихом смятении.

– Все будет хорошо, – сказал я без всякой уверенности.

На улице к нам обезоруживающе почтительно подошла маленькая дикая собачка. Вика открыла сумочку, достала оттуда небольшую «колбаску» розоватого цвета, некую снедь из свиных субпродуктов, и протянула собаке, которая приняла угощение смиренно и благосклонно.

Боковым зрением я заметил движение чего-то темного и услышал шелест сухих листьев. Обернувшись, я увидел бок мускулистой черной змеи, которая, вынырнув из-под ржавой горки, устремилась в подлесок.

– Гадюка, – сказал Игорь, кивнув в сторону уползающей змеи. В его исполнении это слово прозвучало как «очиститель»[97].

Мы стояли у входа в одну из многочисленных припятских школ. Это было большое здание с фасадом, облицованным плиткой. На его стене красовалась мозаика антропоморфного солнца, смотрящего на маленькую девочку. Дилан справедливо сомневался, разумно ли посещать здание, находящееся в столь запущенном состоянии. Повернувшись к Игорю, он заметил, что здания, видимо, были построены наспех и плохо.

– Нет, – ответил Игорь, проворно стряхивая насекомое с плеча камуфляжной куртки. – Это удел всех зданий.

Я ни разу не видел, чтобы он улыбался, но его спокойное лицо выражало суровую и мудреную для понимания славянскую иронию, а в его глазах навыкате бесспорно мерцал слабый веселый огонек. Он сказал, что нужно быстро осмотреть здание, потому что оно может рухнуть в любой момент. Дилан ответил, что в таком случае это здание он может и пропустить, но Игорь возразил, что не допустит этого. Дилан пожал плечами и вошел вместе с остальными, поразив меня совершенно несвойственной ему покорностью. Хотя Игорь никак не объяснил это внезапное проявление авторитаризма, мы предположили, что он не хотел, чтобы люди отделялись от группы и бродили без счетчиков Гейгера. Ведь они могли забрести в невидимые очаги высокой радиоактивности.

Фойе школы было устлано ковром из тысяч учебников и тетрадей – продуктами разложения письменного слова. Ходить по страницам было как-то неприлично, но этого было не избежать – нужно было двигаться вперед.

Каждое здание в Припяти давным-давно разграблено так называемыми сталкерами – обычно подростками и молодыми людьми, которые нелегально проникали в Зону. Здесь они разыскивали ценности и сувениры. Поэтому хаос, с которым мы сталкивались внутри этих мест, был результатом не самой катастрофы, а ее последствий.

В Припяти всегда наступаешь на то, что когда-то что-то значило для давно ушедшего человека. Игорь наклонился, поднял с земли красочно иллюстрированный сборник рассказов и пролистал его высохшие страницы.

– Пропагандистская книжка, – сказал он с легким отвращением на лице и снова осторожно уронил ее к своим ногам. – В Советском Союзе все было пропагандой. Постоянно пропаганда.

Он взял другую книгу, тонкую, с монохромным текстом, и пролистал несколько страниц. После гид показал мне раздел, иллюстрированный рисунком протестующих промышленных рабочих, доведенных до нищеты и согнувшихся под тяжестью эксплуатации.

– Это урок по Карлу Марксу, – сказал он. – «Капитал».

Я спросил Игоря, что он помнит о катастрофе, и он ответил, что вспоминать особо нечего. По его словам, мне больше есть что вспомнить об аварии и ее последствиях, хоть он и старше меня на пять лет. В Советской Украине обнародовали мало информации о масштабах происшествия.

– В Европе – паника. Огромная катастрофа. На Украине – никаких проблем.

Поднимаясь по лестнице, перила которой давно сняли или они сами сгнили, я оперся рукой о стену, чтобы не упасть, и почувствовал под пальцами трескающуюся краску. Мне было шесть лет, когда все это произошло, – еще слишком маленький, а потому родители наверняка защитили меня от плохой новости. Что я помню о том времени? Странные роды, искаженные человеческие тела, раздутые черепа, сведенные, уродливые конечности – образы не самой катастрофы, а ее долгих, печальных и жутких последствий. Я вспомнил тот зачарованный ужас, который вызывали у меня коммунизм и демократия; тот спор, который я понимал только как борьбу между добром и злом; идея ядерной войны и другие катастрофы того времени, а также предчувствие абортированного будущего. Пока я поднимался по лестнице, мне вспомнилась проселочная дорога поздней ночью, мама, помогавшая мне забраться на капот нашего оранжевого «Форда Фиесты». Она показывала мне на точку света, быстро пересекающую ясное ночное небо, и говорила, что это американский космический шаттл «Челленджер» на своей орбите летит вокруг планеты. Детское воспоминание было связано в моем сознании с телевизионными новостями о том же самом шаттле, который взорвался над океаном. Видение внезапного Y-образного расхождения инверсионных следов, снова по спирали сближающихся друг с другом, когда взорванные остатки шаттла падали в море, обломки технологии и смерти, зловеще ударившиеся о темно-синее небо. Этот момент был для меня тем же, чем была высадка на Луну для моих родителей и их поколения: образом, в котором запечатлелось само будущее.

Мы обогнули лестничную площадку, и, шагая вслед за Игорем по коридору, я вдруг осознал, что эти образы техногенной катастрофы – взрывов, мутаций – преследовали меня с детства и что я пришел к источнику катастрофы гораздо большей, чем Чернобыль или его смутные неизмеримые последствия. Паника. Чудовищная катастрофа. Я вспомнил слова французского философа Поля Вирильо[98]: «Изобретение корабля было также изобретением кораблекрушения», – она, как мне казалось, в полной мере отражала перспективу катастрофы, заключенную в технический прогресс. Я вдруг осознал, что Припять – это кладбище прогресса, последнее пристанище будущего.

В большой классной комнате по кругу стояли около дюжины стульев для малышей, и на каждом сидели гниющая кукла или чумазый плюшевый мишка. Картина жуткая, но что действительно тревожило, так это понимание того, что эта сцена была тщательно подготовлена каким-то посетителем, вероятно, совсем недавно, для того, чтобы ее сфотографировали. И именно это было глубоко отвратительно мне во всей идее туризма катастроф.

Я был его участником так же, как и все остальные, стоявшие здесь, в этом бывшем классе, чувствуя, как через пустые оконные рамы врывается теплый ветерок. Что меня поразило в Припяти, так это не ее запустение и даже не повсеместное потенциальное присутствие вездесущей радиоактивности, а, скорее, ощущение того, что это место аккуратно вписывается в уже существующие эстетические рамки. Ощущение того, что, просто находясь здесь, мы участвуем – и даже ищем его – в апокалиптическом китче. Другими словами, мы потребляли здесь продукт. На каком-то уровне я понимал это все время, но что меня тревожило, так это неспособность скрыть столь неприятный факт, неспособность даже попытаться. Я заплатил двести фунтов за эту экскурсию, включая питание, проживание и транспорт.

Мне было интересно, не презирают ли нас Игорь и Вика, нас, западноевропейцев, австралийцев и североамериканцев, которые раскошелились на гонорар, примерно равный среднемесячной зарплате на Украине, чтобы позволить провести себя по этому исчезнувшему миру ради ощущения трансгрессивного трепета от собственной смелости приехать сюда? Я знал, что если бы я был на их месте, то презрение было бы именно тем, что я бы почувствовал. Дело в том, что мне даже не нужно было покидать свое место, чтобы презирать себя или кого-то еще.

– Как часто вы приезжаете сюда? – спросил я Игоря.

– Семь дней в неделю, – сказал он.

У него была странная манера избегать зрительного контакта. Гид смотрел не прямо на вас, а под небольшим углом, как будто на самом деле вы находились чуть вне себя.

– Семь дней в неделю на протяжении восьми лет.

– И как это на вас повлияло? – спросил я.

– У меня трое детей. Мутантов среди них нет, – усмехнулся Игорь.

– Я имею в виду не столько радиацию, сколько само место. Вся эта обстановка должна же как-то влиять, – сказал я, помахав у своей головы и подразумевая этим жестом психологическое состояние.

– Я не вижу свою жену, – сказал он. – Свою семью. Я встаю в пять тридцать утра, они еще спят. Я возвращаюсь домой поздно вечером, они уже спят. Я раб, как и во времена Советского Союза. Но теперь я раб денег.

Я со знанием дела кивнул, мол, «и не говори», хотя сам не был таким уж рабом денег.

– Знаете доктора Албана? Рэпера? У него в песне так: «Это моя жизнь».

Наверное, я выглядел озадаченным, потому что Игорь счел нужным пояснить:

– Это моя жизнь. Вот это.

Как раз в этот момент из небольшого класса вышел один из шведов, неуклюжий мужчина средних лет, нагруженный большим тяжелым рюкзаком и огромным количеством дорогого на вид фотооборудования.

– Вы сказали «доктор Албан»? – спросил он.

– Да, доктор Албан, – кивнул Игорь.

– Швед, – сказал швед с каким-то гордым самодовольством. – Он из Швеции.

– Правда? – иронично спросил Игорь. – Я думал, он из Африки.

Оба мужчины рассмеялись, а их реакция осталась для меня загадкой, и, вполне возможно, в ней была расистская подоплека.

– Он дантист, – сказал швед. – На самом деле в Швеции он зубной врач.

– В самом деле? – усомнился я.

Безусловно, я очень мало знал о докторе Албане, о подробностях его биографии до или после панъевропейского шлягера 1992 года «Это моя жизнь», но тот факт, что он был квалифицированным дантистом, казался мне парадоксальным.

– И он все еще практикует?

– Что? – переспросил швед, который уже не смеялся.

– Я имею в виду, он все еще работает как зубной врач? – пояснил я.

Швед недоуменно покачал головой, глядя на меня так, словно я только что сказал что-то совершенно безумное. Будто бы я только что вызвал полузабытый призрак доктора Албана и безо всякого повода начал расспрашивать, практикует ли он стоматологию.

– Понятия не имею, – сказал он и вернулся в класс, из которого только что вышел, углубившись в настройки своей камеры.

Я пошел с Игорем и Викой в другой класс. За нами последовала дикая собачка, которую Вика покормила. Пес быстро обошел комнату, небрежно обнюхал куклу из папье-маше, перевернутый стул, несколько разорванных тетрадных страниц и уселся рядом с Викой. Игорь открыл шкаф, достал стопку рисунков и разложил их на столе с облупившейся аквамариновой краской. Картинки были прекрасными артефактами детства: щемяще яркие изображения бабочек, ухмыляющихся солнц, рыб, цыплят, динозавров, поросенка в маленьком голубом платьице. Они были выражением любви к миру, к природе, сделанные с такой очевидной радостью и заботой, что я почувствовал, как меня охватывает волнение, когда я их рассматривал. Я вдруг увидел детей, сидящих за партами, рисовавших, высунув от старания языки, учителей, склоняющихся над ними, чтобы подбодрить и похвалить, и почувствовал запах бумаги, краски, клея.

Я взял в руки рисунок с динозавром и вдруг ощутил печаль – даже не от немыслимых размеров самой катастрофы, а от мысли, что ребенок, благодаря которому эта картинка появилась на свет, так и не смог взять ее домой, чтобы показать родителям. Он должен был оставить ее здесь, как должен был оставить свою школу, свой дом, свой город, свой отравленный мир. И тогда я осознал чуждость своего пребывания здесь, неправильность себя как фигуры в этой сцене: человек извне, из постапокалиптического будущего, держащий в руке эту простую и прекрасную картинку и смотрящий на нее как на артефакт рухнувшей цивилизации.

Я понял, что в этом и заключалось глубочайшее противоречие моего пребывания в Зоне: мой дискомфорт от пребывания здесь был связан не столько с риском заражения, сколько с ощущением себя инородной загрязняющей субстанцией.

Стихотворение Чеслава Милоша[99] «Песенка о конце света» рисует в воображении последний день, такой же как и любой другой, где природа продолжает заниматься своими делами и где «те, кто ждал знамений и архангельских труб / не верят, что уже началось»[100]. Стихотворение заканчивается тем, что седовласый старик, собирая помидоры на своем поле, повторяет следующие строки: «Другого конца света не будет, / Другого конца света не будет».

Стихотворение было написано в 1944 году в оккупированной Варшаве. Милош даже не намекает на Освенцим, где, как он писал, всего в двухстах милях от него уже шел конец света. Но сейчас невозможно читать стихотворение, не думая об этом локализованном апокалипсисе. Тот факт, что мир продолжает жить как всегда – что светит солнце, и пчелы кружат над клевером, и помидоры созревают на полях, – не означает, что он уже не пришел к своему концу.

Образ седого старика Чеслава Милоша, его пророка, который не пророк, посетил меня, когда нас повели на встречу с Иваном Ивановичем Семенюком, крестьянином лет восьмидесяти. Он был одним из последних оставшихся в живых из тех, кто вернулся в Зону. В селе Парышев жили он и еще одна женщина, а когда-то здесь было около шестисот жителей. (Второй была веселая и исключительно миниатюрная старушка по имени Дарья. Она жила в нескольких минутах ходьбы по полям вместе со своим маленьким коричневым терьером.) Иван Иванович все время, пока мы были с ним, почему-то держал в руке початок кукурузы, одет он был в армейскую куртку цвета хаки и свободные лиловые спортивные штаны и, хотя при ходьбе пользовался тростью, был в отличной форме для человека своего возраста, не говоря уже о том, что последние три десятилетия он провел в зоне ядерного отчуждения.

Прерываемый переводом Вики, он рассказал нам, что, когда его с семьей эвакуировали через шесть дней после аварии, им, как и всем остальным в Зоне отчуждения, сообщили, что они вернутся через несколько дней. Они почти ничего не взяли с собой, кроме нескольких мешков картошки. Всех их животных забрали и забили, закопав в землю.

Не было конца тому, что захоранивали ликвидаторы в течение дней, месяцев и лет после аварии: они сносили бульдозерами школы и дома, хоронили обломки целых городов, хоронили леса, распиливая деревья, упаковывая бревна в пластик и закапывая их глубоко в землю, хоронили саму землю, снимая загрязненный слой почвы и закапывая его. Хоронили и тела первых спасателей, что подверглись столь сильным дозам радиации, что умирали с волдырями на сердце – в свинцовых гробах, заваренных наглухо, чтобы свести к минимуму утечку радиоактивных веществ из трупов.

Прожив около полутора лет в другом месте Украины, Иван в 1987 году привез свою семью обратно в деревню, в дом, который он построил своими руками из дерева и гофрированного железа. Возвращение не было законным, но правительство закрыло глаза на выбор двух тысяч человек, решивших, что лучше рискнуть и вернуться на землю, которую они знали, чем жить здоровой, но несчастной жизнью в выданных правительством квартирах в центре Киева. Многие из тех, кого переселили после аварии, попали в социальную изоляцию – новые городские соседи избегали их, опасаясь заражения из-за физической близости этих чернобыльцев.

Вернувшись, Иван Иванович несколько лет работал сторожем на электростанции, затем дорожником, а потом ушел на пенсию и стал жить за счет земли со своей женой Марией. Она умерла в прошлом году, и теперь он жил один, хотя в Киеве у него был сын, который часто навещал его. Иван Иванович сам выращивал овощи, собирал грибы и ягоды в лесу вокруг своего дома, держал кур и свинью, жег радиоактивные дрова в печке, чтобы согреться, и если эта жизнь в Зоне и причинила ему какой-то серьезный вред, то он этого не заметил. Он с каким-то печальным удовлетворением сообщил, что пережил многих эвакуированных своего возраста, которые не вернулись в Зону.

«Вы продолжаете жить своей жизнью», – говорит один из анонимных собеседников в «Чернобыльской молитве» Светланы Алексиевич.

«Обыкновенный человек. Маленький. Такой, как все вокруг: идешь на работу и приходишь с работы. Получаешь среднюю зарплату. Раз в год ездишь в отпуск. У тебя жена. Дети. Нормальный человек! И в один день ты внезапно превращаешься в чернобыльского человека. В диковинку! Во что-то такое, что всех интересует и никому неизвестно. Ты хочешь быть как все, а уже нельзя. Ты не можешь, тебе уже не вернуться в прежний мир. На тебя смотрят другими глазами. <…> На первых порах мы все превратились в редкие экспонаты. Само слово «чернобылец» до сих пор как звуковой сигнал. Все поворачивают голову в твою сторону… Оттуда! Это были чувства первых дней. Мы потеряли не город, а целую жизнь».

Мы следовали за Иваном Ивановичем по его небольшому имению как заезжие сановники, почтительно разглядывая огород, виноградные лозы и старую оранжевую «Ладу» («Советский порше!» – объявила Вика), которая ржавеет у него в гараже и которая, как он уверял нас, совершенно точно была бы на ходу, если бы ему было куда ехать. Мы миновали невысокую, похожую на лачугу конструкцию из ржавого металлолома и дерева, утепленную черной пластиковой пленкой: Игорь назвал ее «самогонным реактором Ивана Ивановича». С помощью этого средства житель деревни поддерживал себя навеселе. Мы много фотографировались, сделали немало дружеских селфи с нашим улыбающимся хозяином, и мне было ясно, что мы как группа были столь же странными и необычными и столь же достойными антропологического рассмотрения, как этот пожилой фермер и исчезающее постапокалиптическое крестьянство, к которому он принадлежал.

Турфирма поселила нас в самом Чернобыле, в месте под названием «Отель 10». Название было столь утилитарным, что даже звучало стильно. «Отель 10» на самом деле был не более шикарным, чем можно было бы ожидать от отеля в Чернобыле, а, возможно, даже и менее. Он был похож на гигантский двухэтажный грузовой контейнер. Его наружные стены и крыша были из гофрированного железа. Внутри он, казалось, был полностью отделан гипсокартоном, повсюду слабо пахло креозотом, а длинный коридор под вызывающим тошноту углом спускался к комнате на первом этаже, которую мы с Диланом делили на двоих.

Украинское правительство ввело в Зоне строгий комендантский час в 8 часов вечера, и поэтому после обеда – борща, хлеба и мяса неопределенного происхождения – нам ничего не оставалось, как пить, и мы пили. Мы пили абсурдно дорогое местное пиво под названием «Чернобыль», которое, как говорилось на этикетке, было сварено за пределами Зоны на неместной воде и из неместной пшеницы специально для употребления непосредственно внутри самой Зоны. Эту бизнес-модель Дилан справедливо оценил как ненужное самоограничение. (В отеле закончились все другие сорта пива, поэтому выбор был невелик: либо эта субстанция, либо вообще ничего.)

В тот вечер мы все легли рано. Даже если бы мы захотели прогуляться по пустым улицам города после наступления темноты, это было бы нарушением закона и, возможно, поставило бы под угрозу лицензию туристической компании. Не в силах уснуть, я достал принесенный с собой экземпляр «Чернобыльской молитвы». Добравшись до последних страниц, после десятков монологов о потерях, переселениях и ужасах, пережитых чернобыльцами, я был выбит из колеи описанием самого себя. В заключении книги я наткнулся на подборку газетных вырезок 2005 года о том, что киевская туристическая компания начала предлагать людям посещения Зоны отчуждения.

«Тебе, конечно, будет что рассказать друзьям, когда ты вернешься домой, – прочел я. – Атомный туризм пользуется большим спросом, особенно среди жителей Запада. Люди жаждут новых сильных ощущений, а их не хватает в мире, многосторонне исследованном и легкодоступном. Жизнь становится скучной, и люди хотят ощутить дрожь вечного… Посетите атомную Мекку. Доступные цены».

После почти трехсот страниц невеселых монологов о потерях, переселениях и ужасах эта реклама была странной и диссонирующей финальной нотой. Мне было бы очень неуютно читать это, если бы я реально не был в тот момент в том самом туре, о котором читал. Голос Алексиевич почти не присутствовал в книге – как и в большинстве своих работ, она уступала слово своим собеседникам. Однако в финальном призыве нельзя было не заметить нотки измученной авторской иронии, даже отвращения к этому унижению посещаемой земли, к этой своего рода культурной контаминации.

Я лежал без сна, прислушиваясь к тишине. Вдалеке слышался слабый вой волков, и я вспомнил, как где-то читал, что в Зоне сейчас самая высокая концентрация серых волков во всей Европе. Неужели и я пришел сюда в поисках новых сильных ощущений? Искал ли я дрожь чего-то вечного и была ли эта дрожь непосредственно самой радиацией, неизлечимой отравой в земле или то была пустота этого места? Я сталкивался с Зоной не столько как с местом реальной катастрофы, невообразимой трагедией совсем недавнего прошлого, сколько как с огромной диорамой воображаемого будущего, миром, в котором люди полностью перестали существовать. И именно заброшенность этого места, сама его пустота, как это ни парадоксально, так сильно притягивали меня и таких, как я.

Среди всех руин Припять – особенное место. Это Венеция наоборот: полностью интерактивная виртуальная визуализация будущего мира. Необычность этого места проистекает из неопределенного статуса его разрозненных объектов; разбитые телевизоры, сгнившие пианино, рисунки пальцами ее ушедших детей – это и хлам, и артефакты. Это место, несомненно, относится к нашему времени и в то же время совершенно вне его.

Город был построен как образцовое творение советского планирования и достижений, идеальное место для высококвалифицированных работников. Широкие проспекты, засаженные вечнозелеными деревьями, широкие городские площади, модернистские высотные жилые дома, гостиницы, места для занятий спортом и развлечений, культурные центры, детские площадки. И все это питалось алхимией ядерной энергии. Люди, которые проектировали и строили Припять, считали, что проектируют и строят будущее. Это была историческая ирония, слишком болезненная, чтобы размышлять о ней дальше.

Каким бы странным ни казалось мне мое пребывание здесь, каким бы явно неправильным, на каком бы уровне оно ни было, я осознавал, что в нем прослеживалась отчетливая культурная традиция. Получение удовольствия от руин, каким бы извращенным оно ни было, являлось популярным занятием на протяжении веков. (У немцев, разумеется, есть даже свое слово для этого: Ruinenlust[101].) Начиная с конца семнадцатого века молодая элита Британии начала совершать свои гранд-туры: обычно после Оксбриджа[102] посещали культурные объекты континентальной Европы, центральным элементом которых были греческие и римские руины. Таким образом им напоминали, что даже величайшие цивилизации, величайшие империи в итоге становили развалинами.

Размышления о скоротечности и непостоянстве легли в основу искусства и литературы восемнадцатого и девятнадцатого веков. «Мысли, вызываемые во мне руинами, величественны, – писал Дидро в своем “Салоне 1767 года”. – Все уничтожается, все гибнет, все проходит. Остается один лишь мир. Длится одно лишь время». Он писал, что фундаментом «поэтики руин» было время, проведенное в таких местах, где человек задумывался о том, что места его собственного обитания неизбежно придут к забвению и будут томиться именно в подобном состоянии обветшания. «Наш взгляд задерживается на развалинах триумфальной арки, – писал он, – портика, пирамиды, храма, дворца, и мы уходим в себя; мы созерцаем опустошения времени, в своем воображении мы разбрасываем по земле обломки тех самых зданий, в которых мы живем; в этот момент вокруг нас царят одиночество и тишина, мы единственные выжившие из той нации, которой больше нет».

Я испытал это, хотя и несколько запоздало. Только вернувшись домой с Украины, я начал представлять себе, что мой собственный дом превратился в развалины: проходя по комнатам, я рисовал себе, как может отразиться тридцатилетнее запустение на спальне моего сына, представлял его мягкие игрушки, раскиданные повсюду, развалившийся голый каркас кровати, превратившийся в гниющую груду, ободранные и сгнившие половицы. Я выходил через парадную дверь и представлял себе нашу улицу абсолютно безлюдной, пустые оконные рамы домов и магазинов, деревья, прорастающие сквозь потрескавшиеся тротуары, саму дорогу, заросшую травой. В Припяти мне почему-то не приходило в голову, что дом, в котором я жил, был значительно старше всех зданий, которые я видел в украинском городе, старше самого Советского Союза. И что фундаменты руин Припяти были заложены всего за десять лет до моего рождения.

В центре Зоны находится реактор № 4. Его не видно – он заключен в огромный ангар из стали и бетона, известный как «Новый безопасный конфайнмент». По словам инженеров, это самый большой подвижный объект на планете: 110 метров в высоту и 270 метров в ширину. Ангар – результат колоссального инженерного проекта, в котором участвовали двадцать семь стран. Строительство велось на месте, и прошлой зимой законченный купол подвезли по рельсам, чтобы установить над самым первым укрытием и полностью скрыть его. Первый купол, известный как «Саркофаг» или как объект «Укрытие», спешно строили на руинах здания реактора сразу после катастрофы, но он подвергся коррозии и стал пропускать радиацию в почву под заводом.

Группа стояла, глядя на купол и слушая Игоря, который сухо перечислял статистические данные. Туристы фотографировали завод, чтобы потом выложить снимки в Инстаграм.

– Саркофаг – интересное слово, – отметил Дилан, выуживая из штанин свой телефон.

– Воистину, – ответил ему я. – Они не пытаются уйти от зловещих смыслов в использовании терминологии.

Зона. Сталкер. Объект «Укрытие». Саркофаг. Эти термины несли в себе архетипический заряд. Это были слова с отголосками смерти. «Саркофаг» – греческое слово: sark – «плоть» и phagus – «пожирать».

В паре метров от нас – под развалинами реакторного корпуса, под саркофагом, под огромным серебряным куполом, который накрывал все это, – лежала масса расщепляющегося вещества, которая прожгла бетонный пол здания до самого подвала, остыла и затвердела, образовав чудовищное наслоение, именуемое Слоновьей Ногой. Это была святая святых, самый токсичный объект на планете. Центр Зоны. Оказаться рядом с ним даже на несколько минут означало расстаться с жизнью. Тридцать секунд вызывали головокружение и тошноту. Через две минуты клетки начинали кровоточить. Четыре минуты: рвота, понос, жар крови. Пять минут рядом – и человек умирает в течение двух дней. Хотя Нога и была скрыта, ее присутствие излучало угрозу. Это было кошмарное следствие технологии как таковой, изобретение кораблекрушения.

В заключительной части Библии, в Откровении, появляются следующие строки: «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде “полынь”; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки»[103].

Полынь – это древесный горький кустарник, который в Библии олицетворяет божественный гнев и проклятия. В украинском и других славянских языках слово «полынь» – это «чернобыль». Это растение обильно покрывает берега реки Припять.

Этот лингвистический курьез часто вспоминают при обсуждении произошедшего, его апокалиптических вибраций. В одном из длинных монологов, записанных Алексиевич в «Чернобыльской молитве», говорящий цитирует строки из Откровения, а затем говорит следующее: «Я пытаюсь осознать это пророчество. Все предсказано, все написано в священных книгах, но мы не умеем их читать».

Рабочие в строительных касках неторопливо входили и выходили с предприятия. Был обед. Зачистка продолжалась. Здесь работали, вполне себе обычное место. Но это было отчасти святое место, где все время сжалось в одну физическую точку. Слоновья Нога всегда будет здесь. Она останется здесь после смерти всего остального как вечный памятник нашей цивилизации. После крушения других объектов, после того как все доброе и прекрасное будет потеряно и забыто, ее молчаливая затаенная злоба все еще будет пульсировать в земле, как раковая опухоль, распространяя свою горечь по восставшим водам.

Последняя наша остановка была у градирни реактора № 5, величественной конструкции из бетона, которая во время аварии была близка к завершению и с тех пор оставалась заброшенной, как и сама стройплощадка. Игорь и Вика повели нас по высокой траве, по длинному пешеходному мосту, деревянные перекладины которого местами так сгнили, что нам приходилось цепляться за перила и на цыпочках пробираться по ржавым боковым металлическим балкам.

– Добро пожаловать в тур в стиле Индианы Джонс, – пошутил Игорь.

Ни сама шутка, ни вялое хихиканье, прозвучавшее в ответ, казалось, не доставляли ему никакого удовольствия. Это была его работа: идти по прогнившему пешеходному мосту; шутить про Индиану Джонса; переходить к следующему этапу экскурсии.

Оказавшись внутри, мы бродили, безмолвно впитывая необъятность строения. Башня поднималась на сто пятьдесят метров вверх, вместо крыши было отверстие, в котором виднелся круг неба. Ради демонстрации размеров этой конструкции Игорь подобрал с земли камень и с впечатляющей точностью и силой швырнул его в большую железную трубу, которая проходила по внутренней стене башни. Лязг от удара отразился бесконечной незатухающей звуковой петлей. Где-то в высоте раздался надтреснутый крик вороны, который тоже долго отдавался эхом.

В Ветхом Завете, в некоторых из наиболее запоминающихся грозных предупреждений Бога всяческим непокорным, а также различным врагам его народа говорится о разрушенных городах как о местах гнездования птиц. А в Книге Иеремии Он заявляет, что город Асор после его уничтожения Вавилоном станет «жилищем шакалов, вечною пустынею»[104]. И еще есть великий эдикт Исаии: 34, от которого кровь стынет в жилах, где предсказано, что праведный меч Господа обрушится на город Едом – его реки превратятся в смолу, его пыль – в пылающую серу, его земля будет лежать опустошенной из поколения в поколение. Этот город, согласно преданию, также станет «пристанищем для шакалов, домом для сов». Они будут владеть им вечно, говорит Бог, и будут жить там из рода в род.

Самые отважные карабкались по железным лесам в поисках более высоких позиций для удачных кадров. Но я был не с ними. По своему обыкновению, я отыскал нижнюю площадку и сел, скрестив ноги, прямо в пыль, забыв на мгновение об опасности. Передо мной была бетонная стена с нарисованной монохромной фреской, на которой был изображен хирург в хирургическом халате и маске с прижатыми к лицу руками и взглядом, устремленным вперед и наполненным глубокой усталостью и ужасом. Я узнал в этой фреске снимок Игоря Костина, фотокорреспондента, известного своими фотосвидетельствами катастрофы и ее последствий.

Было довольно нелепо, что произведение уличного искусства находилось внутри заброшенной башни: меня поразили банальность и шаблонность этого зрелища, как будто оно нарушало собой целостность руин, грубо выдавалось из безжалостной поэзии места.

Я поднял глаза. В десятках метрах над головой две птицы скользили разнонаправленными спиралями по внутренней окружности башни, – пустельги, как мне показалось, – возносимые невидимыми потоками вверх, к огромному диску неба, невероятно глубокому и синему. Я долго сидел и смотрел, как они все кружат и кружат внутри огромного конуса башни. Мне вспомнились Алладейл и смертоносная вибрация истребителя, с воем несущегося ко мне через долину, тупая жестокость технологии в глуши дикой природы. Эти хищные птицы, дрейфующие в воздушных потоках и таинственные, показались мне равнозначным, но противоположным по знаку откровением, мимолетным разоблачением какого-то сокровенного кода или смысла.

Это место – послание. Жилище шакалов и вечная пустыня.

Я рассмеялся, думая об аналогиях этой сцены в стиле Йейтса[105], о тысячелетнем мистицизме: башня, соколы, расширяющиеся круги. Но на самом деле в том, что я видел, не было ничего апокалиптического, никакого «кровавого прилива». Это было последствие, восстановление спокойствия.

Птицы, подумал я, ничего не знали про это место. Зона для них не существовала. Вернее, на глубинном и абсолютном уровне они знали о ней, но их понимание не имело ничего общего с нашим. Эта градирня, немыслимый памятник завоевания природы, ничем не отличалась от деревьев, гор, других одиноких строений на Земле. Для небесных призраков в их спиралевидном скольжении не существовало разделения на «природное» и «техногенное». Была только природа. Был только мир и то, что в нем находилось.

8

Карта в багровых тонах

Наша дочь родилась в засуху. Весь тот год погода была странной, непостоянной, метавшейся между крайностями.

За шесть недель до назначенного срока Дублин укрыл снег. Его было больше, чем когда-либо за всю мою жизнь, аэропорты были закрыты, улицы безлюдны, в магазинах кончился нарезанный хлеб. В городе восемь человек – возможно, в панике, но, скорее всего, в дикой радостной эйфории от экстремального погодного явления – украли со строительной площадки экскаватор, чтобы ночью снести стену супермаркета. Мобилизовали армию – ненадолго, но эффектно. Было забавно видеть Ирландию такой, где всегда царит безнаказанность и которая до смешного плохо приспособлена к чему-либо более экстремальному, чем моросящий дождик. Однако возникали мысли, насколько менее забавными все может стать, если нехарактерная для страны погода задержится дольше.

Правительство объявило красный уровень погодной опасности, советуя людям не покидать дома без необходимости. Так нам напомнили о том, что все хрупко, что цепочки поставок непрочны, что несколько дней снега могут заставить все замереть.

Затем, в первые недели жизни моей дочери, наступила странная жара. Весь конец мая и весь июнь того года стояла небывалая жара – самый сильный зной за всю мою жизнь, самый долгий период без дождя. Всякий раз, когда выносили ребенка на улицу, мы переживали о том, хорошо ли она защищена от яркого солнца. В помещении мы изо всех сил старались сделать так, чтобы ей было прохладно. Сидя в крошечном тенистом дворике с чугунной мебелью и растениями в горшках, мы пили кофе и фруктовый сок со льдом, удивляясь внезапному средиземноморскому характеру наступившей жизни.

Моя жена напомнила мне, как мы покупали этот дом и хозяева предупреждали нас о том, что на дворик попадает мало солнечных лучей. Это было бы преимуществом в жаркую погоду в Южной Европе. «А в Ирландии солнца мало», – смеялись они.

– И вот мы здесь, – сказала она, – прячемся от жары, как пара сицилийцев.

– Да, – согласился я, – вот мы здесь.

Это было и смешно, и совсем не смешно.

Потому что, как бы ни была приятна теплая погода, ее нельзя было воспринимать как безоговорочное благословение. Каждый день в новостях появлялось что-то, что заставляло задуматься. Во второй раз за последние три месяца правительство объявляло красный уровень опасности, на этот раз из-за угрозы лесных пожаров. Ввели ограничения на водопользование. Таблоиды, очевидно с целью рекламы, упивались рассказами о том, что недостаток влаги в почве приведет к значительному снижению урожая картофеля, и следовательно, в следующем году страна, по всей вероятности, будет страдать от «нехватки чипсов». Это был комический перепев ирландской истории – великого картофельного голода[106]. Сначала как трагедия, потом как фарс[107]. Смешно и совсем не смешно.

В вечерних новостях, на первых полосах бульварных газет, карты Европы пылали красным цветом. Шведское правительство обратилось к другим странам Евросоюза с просьбой помочь справиться со свирепствующими лесными пожарами за Полярным кругом. Я смотрел на телефоне стримы полыхающих сосновых лесов, тушения пожаров с самолетов и вертолетов, сбрасывающих феерические потоки воды на горящую землю. В голове крутился термин «арктическая жара» – абсурдность, которая с легкостью могла закоротить мышление.

То, что лесные пожары случились за Полярным кругом, было, казалось, самым важным фактом в мире. Это было то, о чем мы никогда не должны были думать или говорить. Но что-то в этом факте и в бесконечном потоке других, более или менее ужасающих фактов делало его почти невозможным для усвоения. Теперь подтекст каждого новостного заголовка, каждого push-уведомления был таков: мы окончательно и бесповоротно облажались.

Арктические лесные пожары. Это событие взрывало поверхность, горело в сухой жаре сверхдетерминации. Как-то слишком в лоб.

Тем временем в Греции десятки людей погибли в лесных пожарах на морских курортах в районе Афин. Сотни людей бросались в океан, спасаясь от огня, бушевавшего на ветру со скоростью шестьдесят миль в час. Многие не добрались до воды и сгорели на берегу, а многие утонули. Улицы были обезображены обгоревшими остовами машин, все еще с ключами в замках зажигания. Владельцы массово бросали их, чтобы спастись от надвигающегося ада.

Это была катастрофа в прямом смысле слова, необратимая и абсолютная, лежащая на самом виду. Если бы вы спросили, как у меня дела, я честно ответил бы вам только то, что за Полярным кругом полыхают лесные пожары. Это было действительно все, что можно было сказать про жизнь в тот момент. Но человечество, как выразилась знаменитая птица из «Сожженного Нортона» Т. С. Элиота[108], не в состоянии вынести слишком много реальности.

В том году несколько месяцев я делил офис с экологом. Она консультировала корпорации о том, как они могут сделать свой бизнес более экологически ответственным. Однажды за обедом я сказал ей, что не верю в идею корпоративной экологической ответственности и в то, что люди, живущие более сознательно и ответственно с точки зрения их воздействия на окружающую среду, могут в данный момент оказать хоть какое-либо значимое влияние на то, к чему мы движемся.

– Я чувствую, что мы в полной заднице, – обобщил я сказанное. – Мы в заднице?

Хотя это не то чувство, которое она хотела бы транслировать своим корпоративным клиентам, призналась она, но да, мы в заднице. Единственный способ, которым наш вид способен замедлить движение к катастрофе, – это установить благожелательную глобальную диктатуру, чтобы ограничить углеродные выбросы в атмосферу. Но такое решение казалось ей маловероятным.

– Большее, на что мы можем надеяться, – сказала моя собеседница, – это что мы сумеем найти способы защиты от худших последствий того, что грядет. Сложим дамбу из мешков с песком.

– Когда говорим «в заднице», мы говорим об одном и том же? – уточнил я. – Я имею в виду крах цивилизации.

– Люди часто спрашивали меня, – сказала она, – о перспективах Ирландии в свете изменения климата. Я же отвечала, что нам очень повезло во многих отношениях, что мы находимся в маленькой группе стран (Новая Зеландия была в их числе), которые вряд ли пострадают от катастрофических последствий таяния полярных ледников, смены климата на более жаркий и сухой. Люди понимают это как «все будет хорошо» и считают, что им надо стать более самодостаточными.

Но это заблуждение. В конце концов, что значит «у нас все в порядке», когда весь мир тонет или в огне? Мы маленький остров с береговой линией в полторы тысячи километров и армией, которая совершенно неспособна противостоять любому вторжению. По мнению моей собеседницы, мы будем зависеть от доброй воли других стран, чьи народы голодают, тонут, горят. Мы точно не будем в порядке.

Однажды в июле на первой полосе газеты Sun появилась огненно-красная карта аномальной жары в Европе и Северной Америке. Заголовок гласил: МИР В ОГНЕ. На карте были изображения поменьше: ад в Греции, выгоревшая трава в лондонском парке. (Над схемой горящего мира красовалось объявление о конкурсе, в котором читатели могли выиграть домик-прицеп, «подробности на странице 24».)

В те дни люди часто произносили фразу «новая норма», хотя было непонятно, как вообще может быть нормально то, что мир в огне.

В то время в нашей жизни особое место занял звук воды – мы воспроизводили его на стереосистеме в спальне, в наушниках, в машине на автостраде, чтобы убаюкать ребенка. Часто играл плейлист под названием «Океанские звуки Мартас-Виньярд». Наша жизнь была настолько пронизана этими записями, что мы решили когда-нибудь свозить дочь в настоящий Мартас-Виньярд, чтобы послушать ее любимые треки в реальной обстановке. («О, “Бухта Ламберта” – абсолютная бомба», – говорили мы при первых звуках «Бухты Ламберта».) Нас самих успокаивали и заряжали звуки тихо плещущегося прилива или ревущих волн.

А иногда нет. Бывало, я расхаживал взад и вперед по нашей спальне, прижимая дочь к груди, мягкое маленькое существо, журчание и плеск океана рвались из динамиков, и в какой-то момент звук становился зловещим – я представлял, как морская вода устремляется вверх по лестнице и в спальню, затапливая все вокруг, пока я прижимаю дочку к себе. Самые простые вещи, казалось, заключали в себе одну настойчивую цель – провозвестие. Катастрофа заключительного акта была вписана в декорации нашей жизни.

Как-то тем летом, в субботу, мы с двумя друзьями сидели в парке на ковриках, ели чипсы и бутерброды и грелись в жарком полуденном воздухе. У них был маленький сын, ненамного старше нашей девочки. Младенцы спали в своих колясках, из одеял мы соорудили подобие навесов, чтобы защитить их от солнца.

Моя жена спросила наших друзей, есть ли у них в планах третий ребенок. Нет, сказали они. Если возникнет какая-то чрезвычайная ситуация и им нужно будет быстро уходить, они могли схватить по одному ребенку и убежать; с тремя они были бы гораздо менее мобильны. Наши друзья вроде как шутили, но в то же время и не шутили.

Все то лето мы с женой время от времени возвращались к этой мысли. Стоит ли нам хранить детские вещи на случай, если нам захочется «зайти на третий круг»? Как правило, наступала пауза, и один из нас произносил: с двумя мы можем схватить по одному и убежать.

По социальным сетям ходил мем о собаке, сидящей за столом в комнате, охваченной пламенем. На первой картинке собака улыбается, перед ней на столе чашка кофе. На второй она улыбается еще решительнее, хотя пламя приближается, в облачке над ее головой текст: «Все в порядке». В те дни я много размышлял над картинками. Мем часто всплывал в разговорах. Мы наблюдали за лесными пожарами, бушующими по границам Европы, видели алую карту и желтовато-коричневую траву в парке и говорили, что все в порядке. Мы пытались произносить это всерьез, хотя знали, что это не так.

Однажды я рассказал об этом меме своему психотерапевту. Она была незнакома с ним – пробел в ее знаниях меня успокаивал, – но она знала, к чему я клоню, говоря об этом.

– Вы когда-нибудь пытались как-то по-другому взглянуть на проблему? – спросила она.

– Как по-другому? – спросил я. – Что мы не в заднице?

– Ну да, – сказала она. – Есть один психолог, довольно известный, который написал книгу о том, как со временем все улучшалось для человечества и что сейчас лучший момент в истории, чтобы жить.

– Вы говорите о Стивене Пинкере? – догадался я.

– Возможно, – ответила она. – У меня ужасная память на имена.

– Пышная грива серебряных локонов? Похож на Брайана Мэя из «Королевы»? Все время твердит об эпохе Просвещения?

– Да, – сказала она. – Думаю, это он.

– Я не нахожу его убедительным, – сказал я более пренебрежительно, чем намеревался.

Она пожала плечами в своей особенной французской манере, подняв брови и склонив голову набок. Она явно не собиралась жертвовать последними пятнадцатью минутами нашего сеанса ради защиты Стивена Пинкера.

Наступила тишина. Я смотрел в окно, слушал дребезжание приближающегося трамвая и думал о волосах Пинкера. Не мог никак решить, была его грива роскошной или ужасной. Как и в случае с самим миром, размышлял я, все зависит от того, как ты к ней относишься. Для выдающегося поборника ценностей Просвещения – прогресса, разума, науки и всего такого – его волосы, безусловно, были тематически последовательны, поскольку выглядели как один из тех напудренных париков, которые носили мужчины в восемнадцатом веке. Я решил, что эти волосы были определенно волосами оптимиста, но, несмотря на это – или, может, как раз из-за этого, на самом деле они были ужасны. Я все смотрел в окно, и тут меня осенило: как странно, ведь у многих великих мыслителей-пессимистов, напротив, были потрясающие волосы.

Я подумал о Сэмюэле Беккете с его несравненной стальной ершистой гривой и безжалостным видением бессмысленности существования и о Э. М. Чоране, который, несмотря на все свое красноречивое осуждение существования как непоправимой катастрофы, обладал, несомненно, самой вычурно-изящной прической во всей истории философии. А еще был Кафка с его огромной, разделенной пробором шапкой черных как смоль волос, венчающей высокий лоб, будто дополнительный мозг. «Интересно, – подумал я, – как эти люди умудряются сохранять и безупречно уложенные волосы, и неизменно мрачные взгляды на человеческое существование».

– Что приходит вам на ум? – спросила меня психотерапевт.

– Немногое, – ответил я.

Такое часто случалось со мной во время терапии. Наступало долгое молчание, и я ловил себя на том, что у меня возникают самые глупые и легкомысленные мысли. Мысли, которые даже по просьбе выразить их я не хотел облекать в слова, опасаясь, как бы мне не показалось, что я воспринимаю весь процесс терапии недостаточно серьезно.

И я заговорил, как часто делал это на сеансах, о своем ощущении еще не проявившегося кризиса, о предчувствии, которое я лелеял, что все, в каком-то смутно очерченном, но тем не менее абсолютном смысле, обречено пойти к чертям. Мой психотерапевт хотела знать, было ли это ощущение надвигающегося кризиса чем-то, о чем я думал, или чем-то, что я чувствовал.

– Трудно сказать, – ответил я. – Для меня различие между мышлением и чувством не столь явно, как для вас.

– Но это две совершенно разные вещи, – настаивала она. – Я заметила, что, когда говорите об этом, вы жестикулируете у головы, и это наводит меня на мысль, что вы об этом думаете.

– Возможно, – сказал я. – Но разве нельзя иногда что-то чувствовать и в голове?

Она бросила на меня один из своих насмешливых предостерегающих взглядов. По неведомым мне причинам это выражение лица было одним из ее самых эффективных инструментов, которые не давали мне уйти в чрезмерную абстракцию, в поверхностные интеллектуальные игры.

– Я чувствовал то, что можно назвать радостью, – сказал я, – по крайней мере, бóльшую часть времени. Теперь у меня была семья, двое детей, которые с каждым днем углубляли и укрепляли мою причастность к миру, мое ощущение жизни как хорошей, стóящей и даже прекрасной вещи. Пару недель назад я лежал дома с гриппом. Я весь день провалялся в постели, то засыпая, то просыпаясь, как вдруг услышал, как в комнату крадется сын. Я лежал лицом к стене, делая вид, что крепко сплю, в надежде, что он передумает приставать ко мне с просьбами почитать ему сказку или как-нибудь развлечь. Он медленно забрался на кровать – я ощутил вес его маленького тела на матрасе и был уверен, что он готовится резко разбудить меня, прыгая на кровати и крича. Но этого не случилось. Случилось то, что он нежно наклонился ко мне и поцеловал меня в затылок, затем спустился с кровати, выскользнул из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Это, – сказал я своему психотерапевту, – самая милая и нежная вещь, которую он когда-либо делал. Я был настолько обезоружен, что сердце мое разрывалось от радости. По-настоящему меня потрясло осознание того, что это то, что я сам делаю: я прихожу ночью в его комнату, чтобы проверить, не сбросил ли он с себя одеяло во сне, не намочил ли постель, и я делаю то же самое, что он только что сделал со мной, – целую его в макушку, в затылок и тихо выхожу из комнаты. Было что-то такое прекрасное в мысли, что даже во сне он, судя по всему, был достаточно сознателен, чтобы воспринять этот мой жест оберегающей любви и затем так же вернуть его мне.

– Да, – сказала она. – Потому что вы видите себя. Вы видите, что хорошо справляетесь как родитель. Вы видите, что любовь, которую вы даете, возвращается к вам.

– Абсолютно верно, – сказал я. – И все же эти чувства радости и нежности всегда были омрачены тенью непредставимого будущего, тревогой о том, что может подстерегать его и его маленькую сестру. Я мог бы попытаться различить чувство и мышление, – сказал я. – Я мог бы сказать, что чувство было радостью, а мысль – тенью, упавшей на нее, но в реальности это кажется мне искусственным разделением.

Эти мои апокалиптические тревоги – непрестанное чтение знаков и предзнаменований, извращенные фантазии о катастрофе и крахе – кутались в сложно сплетенную ткань из вины и презрения к себе. Я допускал, что стремление к катастрофизации, к воображению крушения собственного мира всего лишь устремления ума, порожденные избыточным досугом и экономическим комфортом. Что я имел в виду под концом света, если не потерю собственного положения в нем? Что меня тревожило, если не ненадежность той привилегии, что я получил от рождения и с сомнением передал своим детям?

В конце концов я понял, что мой страх перед коллапсом цивилизации на самом деле был страхом жить или умереть так же, как один из тех невидимых и по большей части не принимаемых в расчет людей, что и были опорой нашей цивилизации.

Люди, вырастившие кофейные зерна для моего флэт уайт[109], который я покупал по дороге в офис. Фабричные рабочие в гигантском китайском городе, название которого мне никогда не понадобится знать, собравшие мой смартфон, на котором я слушал политические подкасты левого толка, пока шел, попивая свой флэт уайт. Бесчисленные бездомные люди, мимо которых я проходил и для которых цивилизация уже рухнула, а возможно, так было всегда. Я знал, что конец света – это не какая-то далекая антиутопическая фантазия. Он был повсюду. Нужно было только увидеть.

Иногда мне кажется, что я что-то скрываю от сына. Причина, по которой я чувствую себя так, полагаю, в том, что «скрываю» – это именно то, что я делаю. Я хочу, чтобы он как можно дольше верил в Санта-Клауса, и точно так же хочу отодвинуть от него знание того, что он родился в умирающем мире.

Я хочу отогнать от него это как проклятие. Я научу его обуздывать свою растущую привычку чистить уши по ночам ватными палочками, потому что их нельзя использовать повторно, а пластик «вреден для природы». Я скажу ему, что по той же причине мы не будем покупать много игрушек. Но я не стану говорить ему, что в мире становится все жарче, или что рыба вымирает, или что, возможно, нет смысла сажать последнее семечко трюфельного дерева, что барбалуты не вернутся.

Конечно, я не скажу ему всего этого, потому что это предательство, даже надругательство. Нельзя сказать, что дети не живут в реальном мире. Они живут в мире, который гораздо реальнее нашего. Он для них живой. Они живут в мире, вдыхая свое присутствие во все, что видят и к чему прикасаются. Мне же приходится напоминать себе, что не следует развенчивать романтику мира сына. Когда он спрашивает меня про Луну, я не должен говорить ему, что это огромная мертвая скала, которая, вероятно, образовалась в результате столкновения гигантского космического объекта с молодой Землей в период ее формирования, что она не дает собственного света, а отражает свет Солнца.

Требуется усилие воли, чтобы не заглянуть на страничку Луны в Википедии и не выдать сыну сухой конспект того, что я там нашел. Мне приходится напоминать себе, что моя работа заключается не в том, чтобы передавать факты, а в том, чтобы поддержать тайну, придумать какую-нибудь историю о Луне, о том, что это такое и как она там оказалась.

Моя задача – поддерживать для него реальность мира, в котором он живет. Я знаю, что время фактов для него настанет уже совсем скоро.

И самым правдивым будет факт о том ущербе, который мы нанесли и продолжаем наносить миру. Во всем этом есть что-то мифологическое: скрытое знание, роковая истина. Как если бы учение о первородном грехе, извечное незапамятное наказание проявляло себя, передаваясь всем последующим поколениям.

Боги мертвы – это правда, потому что, конечно же, это мы убили их. Но их призраки все еще с нами, и гнев этих призраков праведен, осязаем и поэтичен.

Он формирует бесконечные вопросы, и трудно ответить на них так, чтобы не открыть слишком многого о мире. Именно эта тревога беспокоит нас с женой больше всего: что мы, возможно, уже слишком много рассказали, что в стремлении говорить с ним на равных мы лишили его права на невинность. На нашей улице находится центральная национальная мужская тюрьма. Здесь находятся лица, совершившие преступления сексуального характера. В двух минутах ходьбы от нашего дома насильников и педофилов больше, чем в любом другом месте страны. Однако мы не лежим по ночам в постели, беспокоясь о том, что из тюрьмы сбежит педофил и заберется в наш в дом. (На самом деле, когда переехали сюда, мы шутили, что находимся, вероятно, в самом безопасном месте в стране с точки зрения педофилии, поскольку при побеге преступники предпочтут убраться с улицы, убежать подальше от тюрьмы, прежде чем нанесут новый удар.) Рядом с тюрьмой есть церковь и кладбище – мемориал республиканским повстанцам, казненным после Пасхального восстания 1916 года[110], и это отличное место для пятилетнего мальчика, чтобы бегать, лазать по деревьям, мчать вверх и вниз по дорожкам на своем скутере. Мы часто возим сына туда. Высокие стены тюрьмы темнеют над садом и деревьями, о которые мы иногда пинаем мяч или собираем под ними каштаны. Бывают моменты, хотя и редко, когда я вспоминаю, что люди за этой стеной опасны и что они там, потому что совершили плохие деяния с женщинами и детьми, вплоть до убийства. В такие моменты тюремные стены и возвышающаяся над ними наблюдательная вышка кажутся властной метафорой из мира, существование которого я обязан скрывать от своего сына.

Однажды вечером мы с женой говорили о нашей тревоге по поводу демистификации детства сына. Она призналась, что жалеет о том, что сын не знает, что за стенами тюрьма и что туда сажают людей, совершивших плохие поступки и причинявших боль другим людям. (Это было настолько конкретно, насколько мы смогли позволить себе это выразить.) Надо было придумать какую-нибудь историю для этих высоких стен, для вышки. Мы должны были солгать сыну. Я не возразил. В конце концов, мы одержимо охраняли его веру в Санта-Клауса и переживали по поводу его общения со старшими детьми на Рождество, как будто то был талисман самой невинности.

В целом мы проводили политику откровенного отрицания, если речь заходила о терроре и насилии в мире. Мы нагло врали нашему сыну, например, о войне. Войны, в более или менее замкнутой реальности нашего дома, не существовало – по крайней мере, «до последующего уведомления».

Войны, объясняли мы, к сожалению, были уделом «старых времен», но больше их не должно быть, поскольку люди в конце концов поняли весь ужас своих действий. Как-то дождливым субботним днем я повел сына в кино на фильм «Кристофер Робин», в котором Эван Макгрегор играет сорокалетнего Кристофера. Он вдруг вырван из инертности своей взрослой, карьероориентированной жизни и погружен в дружбу с Винни-Пухом после десятилетий разлуки. Предваряла эту совершенно безобидную киноисторию сцена, в которой одетый в униформу молодой Кристофер с ранцем за плечами садится в поезд, предположительно для того, чтобы сражаться с нацистами в Европе. Последовавшие вопросы сына об этом аспекте жизни Кристофера Робина я довольно легко отработал, сославшись на то, что действие фильма происходило в «старые времена», когда война, к сожалению, постоянно возникала на повестке дня.

Я уверен, что мы поступаем правильно, поддерживая дениализм[111], но я знаю, что срок годности такого подхода строго ограничен. Мы защищаем сына от того, что ему неполезно знать, это – часть обязанностей любви, которые мы называем воспитанием. Но бывают моменты, когда кажется, что, защищая его, мы защищаем себя от гораздо более глубокой и тревожной истины: мир – это не место для ребенка, не место для чистого, непорочного человека, которого доставляют сюда против его воли.

Правда в том, что я не задумываюсь о том, как легко просто выключить радио, когда говорят о бомбардировках в Сирии или о жестоком обращении с детьми в нашей стране. Я редко думаю о случайности нашей удачи и о том, что могу защитить своего сына от ужаса мира, просто нажав на кнопку выключения.

Я понимаю, что этот акт отключения не лишен мировоззренческих разногласий.

Я хочу научить своих детей не отключаться. Я хочу научить их слушать, осознавать, учитывать свое относительное положение в мире и отдавать себе отчет, насколько другие менее удачливы, чем они, и, что самое важное, что все могло бы быть иначе. (Я неспособен сделать это, поэтому часто разочаровываюсь в себе и занимаюсь самобичеванием.)

Намеки на реальность этого мира не всегда можно блокировать. Как-то вечером того лета, возвращаясь домой по набережной, мы с сыном проходили мимо пары, лежащей в забытьи между двумя фронтальными колоннами Четырех судов[112] – мужчина был на женщине. Это как пройти темной улицей мимо открытой двери и увидеть сквозь нее холодное сияние самого ада – совершенно другого мира, мира внутри мира. По чистой случайности сын отвлекся на пару голубей и ни разу не повернул свою маленькую головку в сторону этого видения разрушенной нежности.

Над его кроватью в рамке висит зуб динозавра. Мы купили его в Эдинбурге, в маленьком магазинчике в Старом городе, где продавались разные окаменелости. Зуб принадлежал спинозавру, который когда-то жил на территории современного Марокко. Он обошелся мне в двадцать пять фунтов, что казалось поразительно бюджетно за предмет конца мелового периода. На белом картоне, к которому прикреплен зуб, написаны слова, которые я собственноручно выводил слегка сведенной от судороги рукой: «Зуб динозавра, Spinosaurus Aegypticus, возраст: 69 миллионов лет».

Иногда, целуя сына на ночь или читая ему сказку, я смотрю на этот зуб, и меня поражает странность его присутствия в спальне сына. Он окружен различными картинками – роботом, несколькими кроликами, енотом, играющим на скрипке, – этот изогнутый резец восемнадцатиметрового плотоядного животного, вымершего за девяносто шесть миллионов лет до того, как наш собственный вид появился на Земле. Возможно, все дело в дешевой рамке из ИКЕА: остаток прежнего мира, заключенный в столь представительный артефакт нашего собственного.

Я смотрю на него, и время устремляется вперед: я представляю себе все это – древний зуб, чуть менее древняя рамка – как единую составную реликвию, возможно, вставленную где-то в еще одну рамку, в месте и времени, совершенно непостижимых для нас сейчас. Рамка из дерева и пластика, происхождение: североевропейское, 50 миллионов лет; зуб динозавра, 119 миллионов лет.

И тут я снова вспоминаю фразу, которая не дает мне покоя с тех пор, как я услышал ее от Кэролайн, когда мы все сидели в сторожке в горах: «Интересно, станем ли мы красивыми окаменелостями?»

Я часто размышляю над ее словами, так как мир часто дает мне повод вспомнить, какой вред мы наносим ему и себе самим своим ненасытным сжиганием ископаемой органики.

Например: мы полетели в Эдинбург и вернулись оттуда с зубом динозавра, сжигая по пути еще больше ископаемой органики, выбрасывая еще больше углерода в потеплевшую атмосферу.

Рамка была куплена примерно за три евро у компании, которая ежегодно продает сто миллионов предметов домашнего обихода с ограниченным сроком службы, в одиночку поглощая один процент всех коммерческих поставок древесины в мире.

Невозможно созерцать трагический исход нашего образа жизни со стороны. «Со стороны» просто не существует. Я сам – источник заражения. Я сам – апокалипсис, о котором говорю.

Много лет я считал себя пессимистом. Это не значит, что мой жизненный опыт был паршивым. Вообще-то говоря, я был счастливчиком и везунчиком, которому мир подарил множество привилегий и льгот. Моя философская позиция заключалась в том, что жизнь для большинства людей и в большинстве мест – это ужасные страдания без всякой на то причины. Она едва ли станет лучше со временем, а потому в ней, скорее всего, больше проблем, чем она того стоит. С двадцати лет и вплоть до моих тридцати с небольшим писатели, которые, как мне казалось, обладали самым истинным видением мира, которые, казалось, говорили со мной из глубин мудрости и авторитета, решительно осуждали саму возможность надежды и отвергали идею о том, что жизнь может быть неплохой штукой.

В зловещем мерцании прозы Шопенгауэра я видел особое отражение истинной тьмы мира. В те дни некоторые его пассажи поражали меня беспощадной ясностью божественного предопределения. Например, строки из «О страданиях мира»: «В ранней юности мы сидим перед своим будущим житейским поприщем, словно дети перед театральным занавесом, в радостном и взволнованном ожидании того, что должно произойти на сцене. И счастье, что мы не знаем того, что в действительности случится. Кто знает это, тому дети кажутся невинными преступниками, осужденными не на смерть, а на жизнь, но еще не познавшими сути ожидающего их приговора»[113].

Кто мог бы поспорить с такой отрезвляющей мрачностью, с таким смелым и решительным неприятием мира? У меня, например, не было ни малейшего желания. Каждый взгляд на газету, каждое погружение в бездну моей новостной ленты в Twitter лишь подтверждали то, что все настолько ужасно, насколько возможно, и, более того, становится все хуже. Пессимизм казался единственно разумной позицией по отношению ко всему этому – к неумолимому вырождению природы, войнам и бедствиям, бессистемным актам извращенного насилия и безумия.

Я полагаю, не подлежит сомнению то, что мое увлечение апокалипсисом, моя склонность к видениям неминуемой катастрофы и краха – результат того, что Зонтаг[114] называет пристрастием к наихудшим сценариям, потребностью овладеть тем, что ощущается как неконтролируемое. Я часто задавал себе такой вопрос: не привлекателен ли апокалипсис потому, что в нем способен полностью раствориться личный страх собственной, отдельно взятой смерти? И не только смерти, но и всех других событий: перемен, нестабильности, неизвестности, ненадежности самой жизни и всех позиций, занимаемых в ней.

Учитывая все это, остается вопрос: является ли рождение детей декларацией надежды, настойчивым утверждением красоты, смысла и главной ценности пребывания здесь или это есть акт человеческой жертвы? Или, быть может, это какое-то мудреное сочетание того и другого: жертва ребенка (посредством его рождения) идеалу надежды? Вы хотите верить, что сделали своим детям одолжение, «подарив» им жизнь, но обратное по крайней мере так же, а возможно и более, верно.

Вы хотите верить, что делаете хорошее дело и что в этом есть смысл. И даже на столь поздней стадии нельзя исключать, что вы не ошибаетесь, веря в подобное. Потому что истина в том, что для меня отцовство означает радикально возросшую долю участия в будущем. Дело не просто в том, что, став отцом, я забочусь о мире так, как не заботился до этого момента, а, скорее, в том, что будущее стало более реально и более интимно присутствовать в моей жизни, стало тем, по отношению к чему я больше не склонен занимать абстрактную позицию. Я больше не чувствую пессимизм как определяющую философскую силу. Заявления о безнадежности, сколь бы изящно они ни были сформулированы, уже не звучат для меня столь же авторитетно и прозорливо. Это не значит, что я стал оптимистом или хотя бы приблизился к этому. Просто жизнь больше не позволяет мне такой роскоши, как пребывание в комфорте отчаяния.

«Оптимизм и пессимизм, – писал Ганс Магнус Энценсбергер[115], – это штукатурка для гадалок и сочинителей передовиц. Картины будущего, которые рисует себе человечество, утопии, как позитивные, так и негативные, никогда не были однозначными».

На момент написания этой книги моей дочери почти девять месяцев. Если честно, когда я думаю о ее будущем, – под которым подразумеваю будущее, – я чувствую внутри себя нарастающую волну беспокойства, сознание прокручивает закольцованную нарезку из образов тающих ледяных шапок, экстремальных погодных явлений, пожаров, засух, наводнений, войн за ресурсы. Я обнимаю ее, смотрю на мягкое углубление на макушке, родничок, вижу, как он пульсирует, и внезапно чувствую, как на меня обрушивается ощущение ее хрупкости, ее открытости миру и всему его потенциальному злу.

Ее существование увеличило мои инвестиции в мир, дало мне почувствовать радость, подарило ощущение будущего как плодородного царства возможностей, жизни.

Прямиком в мое сердце проникает ее явное упоение тем, что она жива, этот маленький ребенок. Она – крошечный моторчик радости: слово, которое быстрее всего приходит на ум, когда я думаю о ней, об этом любимом и, по сути, таинственном для меня человеке, – лучезарность.

Мы поем ей глупенькие короткие песенки, которые становятся частью культурного канона нашей семьи. Она знает, что эти песенки о ней, потому что тексты в них – просто вариации на тему ее имени, и когда мы поем их, она так радуется, что нам иногда боязно: не опасно ли это для нее психологически, не перегрузится ли ее нервная система? Когда брат поет ей, она буквально вибрирует от радости, от избытка жизненных сил, словно объятая каким-то священным экстазом, древним и непостижимым. Ее пухлые маленькие кулачки ритмично сжимают воздух, захватывая больше этого мира, больше того, что она чувствует, больше нас. Ее мать, ее отца, ее брата.

Бывают моменты, когда я забываю, что должен думать о конце света, что я должен перераспределять апокалиптические энергии нашего времени, расщеплять беспокойство, ухватывать изменчивые видения распада и разрушения. Бывает, что я живу только настоящим, и сегодня я этому рад.

Однажды вечером, ближе к концу странного сухого лета 2018 года, мы ехали домой от родителей жены. Машин было мало, дети затихли на заднем сиденье. Сын играл с черепашкой-ниндзя, пытаясь вытянуть резиновые руки игрушки как можно дальше, выливая при этом счастливый поток самодостаточной болтовни, полупонятных словесных перепалок, угроз и контругроз. Рядом с ним спала его сестра. В какой-то момент я осознал, что он перестал говорить, что он как-то необычно затих. Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что он смотрит в окно.

– Посмотри на небо, – сказал он.

Небосвод был освещен заходящим солнцем, зловещей россыпью пурпурных, розовых и оранжевых всполохов, от насыщенных до полупрозрачных. Такое зрелище могла создать только природа. Если бы это попробовал сделать кто-нибудь другой, получилось бы кричаще и безвкусно. По всему это должно было быть эстетической катастрофой, но здесь каким-то образом сработало.

– Так красиво, – сказал он.

Мы с женой согласились, что это прекрасно.

Какое-то время мы молчали, а сын продолжал смотреть в окно на яркие всполохи.

– И это очень интересно, – сказал он.

Я ждал, что он даст пояснения своим словам, но ему, казалось, этого было достаточно.

Я никогда до того не слышал, чтобы он употреблял слово «интересный» в таком контексте, и никогда не замечал, чтобы он обращал внимание на небо. Это было что-то новое.

«Он прав, – подумал я, – явление очень интересное».

И я был рад, что он так думает.

Фраза о том, что мир меняется с рождением ребенка, звучит чрезвычайно сентиментально и даже наивно. Но это не неправда или, по крайней мере, не совсем.

Можно, конечно, сказать, что мир меняется к худшему. Можно сказать, что частый стук крошечных углеродных следов на этой последней стадии способен усугубить наше неприятное положение, и я не осмеливаюсь утверждать обратное. Но должны ли мы в этом случае ускорять конец, поддаться, наконец, логике небытия, отказавшись от репродуктивного императива?

Ханна Арендт в «Состоянии человека» утверждает, что человеку всегда разумно ожидать неожиданного. Наше существование как вида – настолько рискованное предприятие, что уже одно это своего рода чудо, и сам факт, что органическая жизнь существует, подчеркивает она, является вопиющим отрицанием всего расклада. Все новое в мире входит в него чудесным образом, вопреки почти бесконечному числу невероятностей. «Человек настолько уникален, что с каждым рождением в мир приходит что-то уникально новое. И в отношении этого уникального кого-то можно смело сказать, что раньше такого никогда не было».

Это, я думаю, и есть то чудо, величину которого мне трудно измерить, когда я смотрю на свою маленькую дочь. На ее пухлые кулачки, хватающие воздух, ее брови, неизъяснимо комично взлетающие вверх: раньше такого никогда не было, и вот теперь есть, и это – она.

Я периодически задаю ей вопрос, когда мне хочется порасспрашивать младенца: «Откуда ты вообще взялась?»

Позже, ближе к концу книги, Арендт возвращается к обнадеживающему чуду новых людей, новых возможностей. Возможно, допускает она, что все дела человека определяются в конечном счете его движением к смерти, что история – это шествие в направлении к роковому концу. В конце концов, смерть – это единственная определенность, единственный непреложный закон. И этот закон, пишет она, «неизбежно привел бы все человеческое к гибели и разрушению, если бы не способность вмешиваться в него и начинать что-то новое. Такая способность встроена во всякое действие как постоянное напоминание о том, что люди, хотя они должны умереть, рождаются не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы начать». И эта вездесущая способность к новым начинаниям, к новым рождениям, к новым людям, пишет она, есть «чудо, спасающее мир» от его естественной гибели.

Такие вещи дают мне надежду, однако это скомпрометированная надежда, отягченная виной и взаимными обвинениями. Она сродни тому чувству, что я испытываю, лежа на кровати сына и читая последние строки «Лоракса». Прекрасная концепция Арендт о начале конца мало чем отличается от передачи последнего семечка трюфельного дерева. Надежда есть, но все ее объекты под давлением. Можно сказать, что причины бояться за будущее детей, которым придется жить в мире, который мы создали и все еще создаем, – лучшее основание для надежды на него.

В последнее время я обнаружил, что больше не поддаюсь на собственные этические допросы о размножении. Больше меня не мучает, правильно ли с моральной точки зрения было заводить детей. Вопрос или акт его постановки стали казаться мне абсурдными.

Мы ставим песенку, которая нравится нашей дочери, и ее глаза начинают сиять, она поднимает свои мягкие маленькие ручонки в воздух и начинает подпрыгивать вверх и вниз, почти попадая в ритм. Внезапно все мои философские рассуждения представляются такими легкомысленными, что становится почти неловко за то, что они, по сути, не относятся к делу. Потому что суть очевидна – она в танце.

Теперь, когда я экстрагировал танец своей дочери – синкопированные прыжки с поднятыми вверх крошечными руками – из жизни и поместил здесь, в контексте книги, меня поразил диссонанс. Образ моей маленькой дочери резонировал с образами двух других танцоров: старика, прыгающего вверх и вниз с распятием у бензоколонки в Лос-Анджелесе, и паренька, трясущего головой и рвущего струны воображаемой гитары на улице в Южной Дакоте. Мне кажется, что тогда, повстречав каждого из этих парней, я пребывал в жалком заблуждении, проецируя свои психологические состояния на мимолетные видения совершенно незнакомых людей, о чьей жизни или мотивациях я не имел абсолютно ни малейшего понятия. Я эстетизировал то, что могло быть страданием, или безумием, или экстазом, сводя увиденное к аккуратному символу своей собственной тревоги. Я совершал ченнелинг[116] энергий культуры, повернутых на смерти, танцевал призрачный танец разума. Эти люди просто танцевали. Они танцевали, скорее всего, по той же причине, по которой танцует моя дочь. Потому что им так захотелось, потому что они живые, и, в конце концов, что еще должен делать человек, оказавшийся в подобной ситуации?

Я был поглощен видениями катастрофы, инстинктивными фантазиями о бегстве и убежище, когда начинал писать эту книгу. Все эти часы, проведенные за просмотром видеороликов для препперов на YouTube, в размышлении о бункерах, хранении продуктов, фильтрации воды и так далее: мой подход к этому был рассудочным и во всех смыслах этого слова критическим. Однако на каком-то уровне я всегда понимал, что моя ирония – тоже защитная стойка.

Один читает знаки и предзнаменования, безошибочно различает запах крови в воздухе, и он строит бункер, запасается ароматизированной протеиновой кашей, снимает видео на YouTube о выживании. Другой получает

те же самые сигналы и размышляет о смысле бункера, протеинового месива, человека из видео и так далее. Но они оба ищут способы договориться со своим страхом.

И вот я задаюсь вопросом: из-за моих странных паломничеств или вопреки им я в конце концов пришел к пониманию, хотя вполне вероятно, что это всего лишь перевалочный пункт? Как могло случиться, что, проведя более года в поисках признаков разрушения цивилизации, намеков на конец, я больше не чувствую отчаяния по поводу будущего? Меня так и подмывает сказать, что я излечился от своей апокалиптической тревоги с помощью экспозиционной терапии[117]. Хотя я подозреваю, что, если в этом и есть правда, она разбавлена до гомеопатических доз. Нет, истина, как всегда, проще и, как всегда, загадочнее.

На этом пути мне стало ясно, что невозможно жить в состоянии постоянной тревоги. Стало понятно, что одержимость концом света обратилась в мое личное убежище, убежище для умирания. «Пристрастие к наихудшим сценариям, – писала Сьюзен Зонтаг, – отражает необходимость преодолеть страх перед тем, что кажется неконтролируемым. Оно также выражает творческую сопричастность катастрофе». Я знал, что первое утверждение было верным, и подозревал, что второе тоже было недалеко от истины.

Будущее выступает источником страха не потому, что мы знаем, что произойдет и что это будет ужасно, а потому, что мы так мало знаем и так мало контролируем. Апокалиптическое восприятие, апокалиптический стиль соблазнительны, потому что они предлагают выход: они переносят нас через эпистемологическую пропасть будущего прямо в пункт назначения – конец всего сущего. Из мрака времени проступают ясные очертания видения, откровение, и вы можете наконец посмотреть, к чему ведет весь этот хаос. Все это: история, политика, борьба, жизнь – близится к концу, и облегчение почти ощутимо.

Я познал свои собственные моменты космического нигилизма. Я знаю, каково это – думать о перспективе полного уничтожения, уничтожения всего человеческого смысла и находить утешение, говоря: да будет так, пусть это произойдет.

Я чувствовал это странное умиротворение, наблюдая за парой птиц, парящих вверх по спирали вдоль стен градирни – черные пятна на фоне нечеловеческой синевы чернобыльского неба. Я чувствовал это в Шотландском нагорье, настраивая свой слух на звук мира без человеческих голосов; и даже в комнате без окон в Пасадене, слушая, как сведущие люди говорят о судьбе нас как многопланетного вида, и думая: «К черту будущее и все остальное». Я чувствовал это за собственным столом, где стримы были кадрами плавучего мусорного континента в Тихом океане или разлагающегося Большого Барьерного рифа.

Наука, какой бы она ни была, однозначна в этом вопросе: все системы неумолимо стремятся к энтропии. Ледяные шапки, политические порядки, экология, цивилизации, человеческие тела, сама Вселенная. В долгосрочной перспективе все – ничто.

Но пока что все – не ничто и даже не близко. Пока мы понятия не имеем, что может произойти. Делайте из этого все, что хотите, – вот моя точка зрения.

Вот почему в последнее время я потерял вкус к космическому нигилизму, вселенскому отчаянию. Я был рад, что живу в это время, если нет другого времени, в котором можно быть живым. И наконец, я думаю, что очень жаль, если бы рядом не было никого, кто мог бы познавать этот мир. Хоть мир – это множество самого различного всего, я соглашусь с моим сыном, что это, бесспорно, очень интересное место. Вы просто должны таким передать его миру и дальше.

Недавно я работал в читальном зале Национальной библиотеки на Килдэр-стрит. Здание примыкает к Ленстер-хаус, где заседает парламент Ирландии. На днях я услышал пение, доносящееся с улицы, высокое и настойчивое, но не мог разобрать слов, поэтому закрыл ноутбук и спустился по мраморной лестнице на улицу. Я не стал брать пальто из шкафчика, но не пожалел об этом, потому что, хотя на дворе был только февраль, в такую погоду можно было обойтись и без куртки. День выдался ясный и было теплее, чем обычно в это время года. Я понимал, что это предзнаменование апокалипсиса, но воспринимал как неожиданное благословение ранней весны – день, внезапно согретый жизнью и ее вероятностями. Возможно, это был конец света, а может, просто хороший день, а может, это было и то и другое.

На той стороне улицы стояла толпа детей, наверное, около пары сотен. Ученики начальной школы, младший из которых был ненамного старше моего собственного сына. Держа в руках плакаты, которые, по-видимому, сами сделали в классе, они скандировали призывы к борьбе с изменением климата. Одна девочка держала в руках лист бумаги, на котором карандашом была нарисована планета с маленьким печальным мультяшным лицом. На другом красовалось гигантское пылающее солнце, нарисованное желтыми и красными мелками, под которым находился человек странных пропорций, обильно потеющий. В рамке рядом с ним было пояснение: слишком жарко! Один ребенок держал в руках рисунок скелета динозавра, его сообщение, написанное четкими заглавными буквами, гласило: «ДИНОЗАВРЫ ТОЖЕ ДУМАЛИ, ЧТО У НИХ ЕСТЬ ВРЕМЯ». Другой в руках держал табличку с нацарапанными весьма впечатляющими загадочными словами «ЗЕМЛЯ ПАДАЕТ»…

Я немного прошелся по улице и стоял, наблюдая за ними. В этот относительно теплый день все они были в пальто, некоторые – в шерстяных шапках и шарфах. Я подумал обо всех их мамах и папах, укутывающих своих детей от холода, застегивающих пальто до самого верха, предупреждающих не забывать свои рисунки и плакаты. Я посмотрел на их лица и был тронут светящимися невинностью и радостным энтузиазмом взглядами, отсутствием неловкости или цинизма. Мне казалось, что они полностью присутствуют в своих телах, полностью и однозначно живы.

Я тихо пробормотал про себя слова «если только». Мне было непонятно, почему я произнес их, но я с удивлением услышал свой смех, чувствуя при этом странную, изменчивую пропорцию печали и восторга.

«Если только кто-то вроде тебя как следует не позаботится, лучше не станет. Не станет».

В тот вечер дома я наблюдал, как моя жена кормит грудью нашу дочь, расположившись на подушках на нашей кровати. Ребенок лежал в слинге с маленькими цветными мультяшными жучками, а я был поражен несочетаемостью предмета детской одежды и изображения на нем ползучих тварей, хоть они и были безобидными и дружелюбными на вид.

– Ты слышала о том, что насекомые вымирают? – спросил я жену.

– Нет, – ответила она, глядя на макушку дочери. – Не слышала. Какие именно?

– Все, – сказал я. – Как класс. Сегодня в «Гардиан» писали об этом.

– Господи, – прошептала она, на мгновение опечалившись.

Я нашел статью в телефоне и просмотрел ее в поисках подходящих фраз.

– На пути к вымиранию, – прочитал я. А затем: – Что приведет к катастрофическому разрушению природных экосистем.

Пока я читал эти фразы, задавался вопросом, зачем я это делаю. Было неприлично читать бессвязную проповедь апокалипсиса, в то время как моя жена пыталась кормить грудью нашу дочь.

– А не должны были насекомые стать для нас запасным источником белка, – спросила она, – как только мы все перестанем есть мясо из-за изменения климата?

– Разве? – спросил я, блокируя экран телефона и швыряя его на кровать. – Что-то вроде припоминаю. Хотя насекомые, господи! Если они исчезнут, мы все исчезнем.

Я понятия не имел, правда ли это. Может быть, есть какой-то способ жить в мире без насекомых? Хотя это казалось маловероятным.

– Это тревожит, – сказала жена, внезапно вздрогнув, когда дочь укусила ее.

Было неприлично читать бессвязную проповедь апокалипсиса, в то время как моя жена пыталась кормить грудью нашу дочь.

Она часто так делала в последнее время. Ей было смешно. Она кусала сосок, из которого кормилась, а затем смотрела на мою жену, оценивая реакцию. Она превращалась в маленькую шутницу, наша девочка. Я надеялся, что она будет счастливым человеком, жизнерадостным и смекалистым.

Я надеялся, что она сохранит свою непорочность как можно дольше. Мне вспомнились протестующие дети, закутанные в одежду в день, который был намного теплее, чем ему было положено.

Я потянулся к дочери, почувствовал под рукой нежный светлый пушок, ее мягкую маленькую головку. Она резко отпрянула от жены и повернулась лицом ко мне, одарив озорным взглядом. Лицо ее выражало насмешливую серьезность. И тут она отрыгнула впечатляюще громко и настойчиво. Я рассмеялся и рыгнул в ответ – казалось, что она ждала от меня именно этого.

Благодарности

Хочу выразить свою благодарность Эми Смит, Молли Атлас, Каролине Саттон, Янив Соха, Энн Медоуз, Ламорне Элмер, Дэну Коису, Каре Рейли, Маттео Кодиньоле, Роберто Калассу, Бенедетте Сенин, Франческе Марсон, Дэвиду Вулфу, Джонатану Шейнину, Максу Портеру, Энтони Бирту, Дилану Коллинзу, Майклу и Дейдре О’Коннелл, Эду Сизару, Бушу Мукарзелю, Норе Кэмпбелл, Саймону Денни, Лизе Коэн, Саре Дэвис-Гофф, Андресу Робертсу, Полу Кингснорту, Сьюзен Кросс, Кэролайн Росс и Ронану Персивалю. Я также выражаю свою благодарность Пулитцеровскому центру за щедрое финансирование моей поездки в Новую Зеландию.

Об авторе

Марк О’Коннелл – автор книги «Быть машиной», которая была удостоена книжной премии Wellcome в 2018 году и вошла в шорт-лист премии Бейли Гиффорд в области нехудожественной литературы. Автор статей в журналах The New York Times Magazine, Slate, The Guardian. Живет с семьей в Дублине.

Примечания

1

Инуиты – этническая группа коренных народов Северной Америки, обитающая приблизительно на 1/3 северных территорий Канады, от полуострова Лабрадор до устья реки Маккензи. (Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.)

2

Эсхатология (от греч. eschatos – последний, конечный и logos – слово, учение) – религиозное учение о конечных судьбах мира и человека.

3

Ганс Магнус Энценсбергер – немецкий поэт, писатель, детский писатель, драматург, эссеист, переводчик, издатель и общественный деятель левого толка.

4

Всадники – имеются в виду всадники Апокалипсиса – библейские персонажи, олицетворяющие катастрофы и катаклизмы, предваряющие события второго пришествия и Страшного суда. Описываются в шестой главе Откровения Иоанна Богослова.

5

Печати – «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями» (Отк. 5:1). Откровение Иоанна Богослова, глава 6: в ней происходит снятие первых шести печатей. Христос, будучи единственным во всем мире, кто достоин и способен сделать это, берет книгу из руки Сидящего на престоле, то есть Бога Отца, и снимает с нее печати. Толкования образа запечатанной книги различны.

6

Блаженный Августин (354–430 гг. н. э.) – христианский богослов и философ, влиятельнейший проповедник, епископ Гиппонский, один из Отцов христианской церкви.

7

Рагнарёк (Рагнарок) (др. – сканд. Ragnarök, Ragnarøkkr – букв. «Судьба богов», «Сумерки богов») – в германо-скандинавской мифологии – гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой между богами.

8

Откровение – зд. Откровение Иоанна Богослова, также известное как «Апокалипсис». Название последней книги Нового Завета в Библии.

9

«Дорога» – впечатляющая постапокалиптическая драма 2009 г., в которой рассказана история отца и сына, пытающихся выжить на Земле после страшных катаклизмов, когда почти все живое уничтожено, а люди поедают друг друга. Экранизация романа Кормака Маккарти.

10

Правый популизм – также называемый национал-популизмом и правым национализмом, представляет собой политическую идеологию, сочетающую в себе политику правого толка, популистскую риторику и темы. Риторика часто включает в себя антиэлитарные настроения и обращение к «простым людям».

11

Маттерхорн – вершина в Пеннинских Альпах на границе Швейцарии и Италии. Высота вершины составляет 4478 метров над уровнем моря. Маттерхорн имеет примечательную четырехгранную пирамидальную форму с гранями, обращенными по сторонам света.

12

Иоанн Патмосский – он же Иоанн Богослов. Жил в изгнании на греческом острове Патмос.

13

Ретрит (от англ. retreat) – уединение, удаление от общества, затвор. Английское слово, вошедшее в русский язык как международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике.

14

Субреддит (или сабреддит) – Reddit – это платформа, которая позволяет любому человеку создавать и управлять своим сообществом, которое называется субреддит (sub-reddit).

15

Керуак Джек (1922–1969) – американский писатель, поэт, важнейший представитель литературы бит-поколения.

16

Препперы (от англ. prepare – готовиться и to be prepared – быть готовым) – сравнительно новый термин, которым в США называют людей, готовящихся к различным катастрофам. Преппинг – многосторонняя подготовка к выживанию во время событий катастрофического характера.

17

Ситуация SHTF – английская аббревиатура, расшифровывается как shit hits the fan – «когда дерьмо попадает в вентилятор». В среде российских «выживальщиков» часто переводится как БП, или «Большой Пи***ц».

18

Haul-видео – популярный тренд среди блогеров. Это обзорные видео покупок. Бывают тематическими.

19

Альт-правые (альтернативные правые) – слабо связанное между собой ультраправое движение, объединяющее самые различные группы. Термин не имеет четкого определения и используется по-разному различными группами и людьми. Движение появилось в США и наиболее распространено там же. В число альтернативных правых входят сторонники превосходства белых и белые националисты, неонацисты, неофашисты, неоконфедераты, отрицатели холокоста и другие ультраправые группы, также известные в США как «группы ненависти».

20

Всемирный халифат – концепция единого исламского мирового правительства.

21

Уолмарт – американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли, действующей под торговой маркой Walmart. Штаб-квартира находится в Бентонвилле, штат Арканзас.

22

«Джо-шесть-банок» (англ., сленг Joe Six Packs) – быдло, интеллект «на шесть банок пива» (в упаковке пива в США обычно шесть банок), лох, парень, который не хватает звезд с неба, посредственность, простой парень, человек из рабочей среды, чмо.

23

Американский фронтир (от англ. frontier) – граница между освоенными и неосвоенными поселенцами землями. В истории и литературоведении – понятие, обозначающее эпоху освоения свободных земель на Западе США (до 1890 г.). В художественной литературе ему соответствуют мотивы «открытой дороги», «пионерства», героического покорения природы, борьбы с индейцами. Американский фронтир ассоциируется с лозунгом «Свободные люди на свободной земле». С самого начала фронтир рассматривали как некую «землю надежды», где все, кто хотел, могли обрести ту самую свободу, о которой многие в то время мечтали.

24

Так называемый Гадсденовский флаг (англ. Gadsden flag) – исторический флаг США и один из символов либертарианства. На желтом фоне изображена гремучая змея, свернутая в клубок и готовая к атаке. Под изображением змеи расположена надпись «Не наступай на меня» (англ. Don’t tread on me). Флаг был создан Кристофером Гадсденом, американским политическим деятелем, участником американской революции 1765–1783 гг., и позже был назван в честь него.

25

Ротари-клуб – некоммерческая общественная организация представителей бизнеса и профессиональной элиты, людей с хорошей деловой и профессиональной репутацией, верящих в важность оказания гуманитарных услуг, поддержание высокого этического уровня в любых видах профессиональной деятельности, в помощь в обеспечении мира во всем мире, а также в важность развития взаимопонимания между народами.

26

Криптофашизм – термин, подразумевающий тайную, замаскированную поддержку фашизма или следование этой идеологии.

27

NuManna (искажен. англ. New Manna) – новая манна.

28

Mon semblable, mon frère! (фр. «Мое подобие, мой брат!») – строчка из стихотворения Шарля Бодлера «Читателю» из сборника «Цветы зла».

29

Блэк-Хилс (англ. Black Hills – «Черные холмы») – горы, расположенные в северной части Великих равнин на Среднем Западе США, в юго-западной части штата Южная Дакота и северо-восточной части штата Вайоминг.

30

Мотоциклетное ралли в Стурджисе – ежегодный летний сбор мотоциклистов всего мира в городе Стурджис, Южная Дакота, США, проводимый каждую первую полную неделю августа.

31

«Старая Слава» (англ. Old Glory) – государственный флаг США. Был подарен капитану Уильяму Драйверу из Салема, штат Массачусетс, его родственниками и друзьями в 20-е годы XIX века. По легенде, Драйвер поднял флаг на мачте и сказал: «Мое судно, моя страна и мой флаг, Старая слава!»

32

Том Брокау (англ. Tom Brokaw) – американский телеведущий, журналист, редактор телевизионных программ и автор, известный прежде всего как главный редактор ночных новостей с 1982 по 2004 год. Обладатель многочисленных премий и наград.

33

Гора Рашмор – национальный монумент, расположенный в штате Южная Дакота, на горе высечены лица четырех президентов США: Авраама Линкольна, Джорджа Вашингтона, Теодора Рузвельта, Томаса Джефферсона.

34

Эмпайр-стейт-билдинг (англ. Empire State Building) – 102-этажный небоскреб, расположенный в Нью-Йорке на острове Манхэттен, на Пятой авеню между Западными 33-й и 34-й улицами. Офисное здание. С 1931 по 1970 год был высочайшим зданием мира.

35

«Аэроплан» – знаменитая американская кинопародия 1980 года, снятая известным трио режиссеров Цукер – Абрахамс – Цукер, с участием таких известных актеров, как Лесли Нильсен и Ллойд Бриджес. Фильм является пародией на экранизацию повести Артура Хейли «Взлетно-посадочная полоса 08» и на многие популярные фильмы.

36

Событие Кэррингтона – произошло в период 28 августа – 2 сентября 1859 года. Комплекс событий включал как мощнейшую за всю историю наблюдений геомагнитную бурю, так и вызвавшие ее мощные активные явления на Солнце. Британский астроном Ричард Кэррингтон 1 сентября наблюдал самую мощную вспышку на Солнце, которая, по всей вероятности, и вызвала крупный корональный выброс массы, достигший Земли за рекордное время – 18 часов. Последствия были наглядны: от интенсивных полярных сияний в районе экватора до искрящих телеграфных проводов.

37

Партия Доннера (англ. Donner Party) – группа американских пионеров, возглавляемая Джорджем Доннером и Джеймсом Ридом, которая отправилась в Калифорнию в мае 1846 года. Из-за серии неудач и ошибок группа задержалась в пути и провела зиму 1846/47 гг. в горах Сьерра-Невада. Чтобы выжить, некоторым членам группы пришлось прибегнуть к каннибализму.

38

Бертран Рассел – британский философ, логик, математик и общественный деятель. Известен своими работами в защиту пацифизма, атеизма, а также либерализма и левых политических течений. Внес значительный вклад в математическую логику, историю философии и теорию познания. Менее известны его труды по эстетике, педагогике и социологии. Рассел считается одним из основателей английского неореализма, а также неопозитивизма.

39

Айн Рэнд – американская писательница и философ, уроженка Российской империи. Она известна своими двумя романами-бестселлерами – «Источник» и «Атлант расправил плечи»; работала также как драматург и сценарист. Создательница философской системы, названной ею объективизмом.

40

Лора Инглз Уайлдер – американская писательница, автор серии книг для детей «Маленький домик в прериях» о жизни семьи первопроходцев времен освоения Дикого Запада. Она была учителем в Южной Дакоте с 1882 по 1885 год.

41

Румпельштильцхен – сказка братьев Гримм о злом карлике, способном создавать золото из соломы, прядя ее.

42

Питер Тиль – американский бизнесмен немецкого происхождения, инвестор и управляющий хедж-фондами.

43

Социальная сеть Facebook запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

44

Надзорный капитализм (англ. Surveillance Capitalism) – термин стал распространяться в 2000-е годы, после выхода книги профессора Гарвардской школы бизнеса Шошаны Зубофф «Эра надзорного капитализма». Автор показывает, как крупнейшие технологические компании используют наши данные, раскрывает, как действует беспощадная форма капитализма, в котором не природные ресурсы, а сам гражданин служит сырьем.

45

Милленаризм (от лат. mīllēnārius – содержащий тысячу) – мировоззрения или убеждения (религиозные, политические) религиозной, социальной или политической группы или движения, связанные с верой в грядущую фундаментальную трансформацию общества, после которой «все изменится».

46

Неолиберальные реформы включают сокращение барьеров для движения товаров и капитала; переход от прямого участия государства в экономике к дистанционному регулированию; и наконец, приватизацию не только государственных компаний, но и некоторых функций государства, прежде всего в социальной сфере. Неолиберализм склоняется к сведению человеческих отношений к конкуренции. Отдельные люди входят в группу простых потребителей, а демократия существует для улучшения покупок-продаж товаров и услуг.

47

Диссоциативная фуга – одна из форм диссоциативной амнезии, при которой человек частично теряет память на определенный промежуток времени, утрачивая воспоминания о собственной личности.

48

Nando’s – крупная африканская сеть кафе общественного питания, специализирующихся на блюдах из курицы. Первый ресторан был открыт в 1987 году. В настоящее время франшиза открыла более 1000 ресторанов быстрого питания в более чем 30 странах.

49

Киви – зд. новозеландский. Также «киви» иногда называют жителей Новой Зеландии или саму Новую Зеландию.

50

Пост-интернет-искусство – течение в современном искусстве, особый тип арт-мышления, которое предлагает выйти за пределы цифровой среды. Художники пост-интернета создают материальные объекты, используя Всемирную паутину. Пост-интернет-арт существует в материальном пространстве, а не только онлайн.

51

Дженга – настольная игра; Operation Flashpoint – компьютерная игра в жанре тактического шутера; Твистер – подвижная напольная игра.

52

MAGA (от англ. Make America Great Again – «Сделаем Америку снова великой!») – красные кепки с этим логотипом стали популярными на выборах Трампа 2016 года.

53

Лулз, или лулзы (от англ. lulz, искаженное lol) – прикол, хохмочка. Популярная фраза «все ради лулзов» или «я сделал это ради лулзов» (от. англ. I did it for the lulz – известный мем) означает, что поступок совершен ради радости. Аналогом фразы на нашем языке можно считать «по приколу», «забавы (смеха) ради» и т. п. В интернет-троллинге выражение означает развлечение за счет страданий других людей.

54

Систейдинг (англ. seasteading) – идеология строительства и проживания в свободных сообществах, плавающих в открытом море, в нейтральных водах на модифицированных крейсерских судах, на переоборудованных нефтяных платформах или на плавучих рукотворных островах, вне юрисдикции какой-либо конкретной страны.

55

Валар во вселенной Дж. Р. Р. Толкина – «силы», боги (в сознании людей), ангелоподобные существа, первые, кого сотворил Единый (Эру Иулватар). Вернее, та их часть, что пришла в Арду («Земля во вселенной Толкина»).

56

Чашка Петри – лабораторная посуда из стекла, пластика или металла. Емкость напоминает цилиндр с невысокими стенками, прикрытый крышкой такой же формы, но большего сечения. Используется в микробиологии и химии. Контейнер назван в честь его изобретателя, немецкого бактериолога Юлиуса Рихарда Петри.

57

Психогеография – междисциплинарное направление исследований, изучающее воздействие городской среды на эмоции и поведение человека. Получило развитие в XX веке. Французский философ Ги Дебор определял психогеографию как «изучение точных законов и конкретных воздействий географической среды на эмоции и поведение индивидов».

58

Здесь автор прибегает к символизму: миф о Минотавре – кровожадном чудовище с телом человека и головой быка, жившем в лабиринте; произведение американского писателя Германа Мелвилля «Моби Дик», в котором капитан Ахав на китобойном судне «Пекод» отправляется в плавание, одержимый идеей мести гигантскому белому киту, убийце китобоев, известном как Моби Дик, – роман, проникнутый библейской образностью и многослойным символизмом.

59

Пакеха – жители Новой Зеландии европейского происхождения или с преобладанием европейских генов. Хака – ритуальный танец новозеландских маори, во время которого исполнители топают ногами, бьют себя по бедрам и груди и выкрикивают аккомпанемент.

60

Pied-à-terre (фр.) – временное пристанище.

61

«Комната страха», или «паническая комната» (англ. panic room) – надежно укрепленная комната для обеспечения безопасности людей и сохранности имущества, в которой есть связь с внешним миром, источник энергии (обычно аккумуляторы), запас еды, кислород и пр. для обеспечения автономного существования.

62

Барон-разбойник (англ. robber baron) – капиталист, сделавший свое состояние в эпоху первоначального накопления капитала, олигарх. В средневековой Европе так называли дворян, обогащавшихся путем взимания с путешественников непомерной платы за проезд через свои земли или переправу через реки или даже выходивших на большую дорогу грабить проезжающих, если не было возможности пополнить казну военной добычей.

63

Откровение Святого Иоанна Богослова. Гл. 21:1 (Синодальный перевод).

64

Самовоспроизводящиеся роботы, или самовоспроизводящиеся машины (СМ) – тип автономных роботов, которые способны создать себе подобных с использованием материалов из окружающей среды. Таким образом, СМ в некотором роде аналогичны организмам живой природы. Концепция была предложена и проверена Гомером Якобсеном, Эдвардом Форестом Муром, Фрименом Дайтсоном, Джоном фон Нейманом и позже Эриком Дрекслером в его книге о нанотехнологиях «Машины создания: Грядущая эра нанотехнологий» и Робертом Фрэйтосом и Ральфом Мерклом в их книге «Кинематика самовоспроизводящихся машин». Последнее издание стало первым всесторонним анализом целого множества конструкций СМ.

65

Терраформирование – изменение климатических условий планеты, спутника или же иного космического тела для приведения атмосферы, температуры и экологических условий в состояние, пригодное для обитания земных животных и растений.

66

«Явное предначертание» (англ. Manifest Destiny) – ключевое понятие религиозно-политической доктрины богоизбранности американской нации и лидирующей роли США в мире. Встречается с середины XIX века, когда государственное объединение ряда североамериканских территорий под общим управлением США обосновывалось как выполнение особого божественного предначертания.

67

Ханна Арендт – немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма. Книга «Состояние человека», впервые опубликованная в 1958 году, представляет собой размышления Ханны Арендт о том, какой должна быть «человеческая деятельность» и как она понималась на протяжении всей западной истории.

68

«Бегущий по лезвию» (англ. Blade Runner) – культовый фантастический фильм режиссера Ридли Скотта, снятый по роману Филипа К. Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (Do Androids Dream of Electric Sheep?). Общепризнанная классика жанра киберпанк. Особенность фильма в том, что он был снят раньше, чем появился сам жанр, к которому его относят.

69

«Мы, народ Соединенных Штатов, для того чтобы создать более совершенный Союз, достичь Справедливости, обеспечить Спокойствие внутри страны и оборону, содействовать общему Благосостоянию и обеспечить Благословение свободы для нас самих и нашего потомства, предопределяем и устанавливаем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки». Преамбула к Конституции Соединенных Штатов.

70

Элизабет Хардвик (1916–2007) – американский литератор, критик, эссеистка, автор трех романов. Член Американской академии искусств и наук.

71

Изд-во «Альпина нон-фикшн», 2018.

72

Стазис (от греч. στάσις – стоящий неподвижно) – искусственная пауза во всех физиологических процессах живого существа, в том числе в самой жизни; возобновляемые, как будто они не прерывались, когда период стазиса закончится. Часто используется в фантастике.

73

Доктор Сьюз – известный американский детский писатель и мультипликатор. На сегодняшний день он самый продаваемый детский писатель на английском языке для маленьких детей. По его книгам учатся читать, книгу «Места, куда ты пойдешь» дарят почти каждому американскому ребенку на школьный выпускной вечер.

74

Magnum opus (лат. «великая работа») – в науке или искусстве лучшая, наиболее амбициозная работа ученого, писателя, художника или композитора.

75

«Всемнужка» – так это слово переведено в русской версии мультфильма «Лоракс». В английском оригинале книги это Thneed – от The Need, то есть «Потребность с большой буквы П».

76

Паддингтон (зд. медвежонок Паддингтон) – герой книги английского писателя Майкла Бонда и одноименного детского сериала. Книга о медвежонке Паддингтоне считается классикой детской литературы. Впервые книга «Медвежонок по имени Паддингтон» была опубликована 13 октября 1958 года.

77

Шестое массовое вымирание, или голоценовое вымирание, или антропоценовое массовое вымирание – происходящее в настоящее время одно из наиболее значительных массовых вымираний видов живых организмов в истории Земли. Это продолжающееся вымирание видов фауны и флоры совпадает с современной эпохой голоцена, начавшейся около 12 тысяч лет назад, и является почти исключительно результатом человеческой деятельности.

78

Энвайронментализм, или инвайронментализм (от англ. environmentalism от environment – окружающая среда, природа) – социальное экологическое движение, распространившееся в XX веке в европейских странах, направленное на усиление мер по защите окружающей среды; а также теория управления социально-экономическим развитием и окружающей средой, считающая человечество частью биосферы и утверждающая необходимость преобразования природы в интересах человека; отрасль науки, сформировавшаяся в середине XIX века, когда под этим словом понимался ряд новых идей о том, что люди развиваются в значительной мере под влиянием окружающей среды.

79

Устойчивое развитие (англ. sustainable development) – концепция, зародившаяся в 1970–1980 годах на фоне признания мировым сообществом проблем развития общества и науки, ограниченности природных ресурсов и экологической обстановки. Условно говоря, устойчивое развитие – это такое развитие, при котором текущая деятельность и удовлетворение потребностей современного общества не наносят вреда последующим поколениям, а находят баланс между ними.

80

Триумфализм – убежденность индивида или группы людей в том, что учение, религия, культура или социальная система, с которыми они себя ассоциируют, превосходят другие и должны в конечном итоге восторжествовать над всеми остальными.

81

Вероятно, здесь имеется в виду английский писатель Джозеф Конрад, творивший как раз в Викторианскую эпоху. Офицер английского торгового флота, писатель-романист, мастер морского романа, классик английской литературы Викторианской эпохи. Поляк по происхождению.

82

Фезерстоун (от англ. Featherstone, от feather – перо, stone – камень).

83

Кислородная катастрофа, или кислородная революция – глобальное изменение состава атмосферы Земли, произошедшее в самом начале протерозоя в период сидерий около 2,45 млрд лет назад. Результатами кислородной катастрофы стали появление в составе атмосферы свободного кислорода и изменение общего характера атмосферы.

84

Перевод Е. Цветковой.

85

Бушкрафт (от англ. bushcraft, от bush – дикая австралийская пустынная местность и craft – умение) – именно от егерей, в свое время отправившихся покорять Австралию, и появился этот термин и умение обустраиваться в дикой природе с помощью минимальных инструментов. Сейчас термин «бушкрафт» используется более широко и означает «искусство выживания в дикой природе».

86

Хестон Блюменталь – знаменитый британский шеф-повар. Кулинарный алхимик, считается пионером мультисенсорной кулинарии, сочетания продуктов и капсулирования вкусов. Стал первым шефом, раскрывшим потенциал жидкого азота. В новом терминале аэропорта Хитроу открыл свой ресторан The Perfectionists’ Café.

87

Рем Колхас – видный голландский архитектор, теоретик архитектуры, автор книг. Иностранный член Американского философского общества.

88

Тит Нат Хан – дзен-буддийский монах, настоятель буддийского медитативного центра «Деревня слив» в Дордони, автор ряда книг по дзен-буддизму, поэт, участник движения за мир.

89

Терренс Малик (Terrence Malick) – американский кинорежиссер и сценарист. Трехкратный номинант на премию «Оскар» за фильмы «Тонкая красная линия» и «Древо жизни», обладатель «Золотой пальмовой ветви» за фильм «Древо жизни».

90

Брюс Чатвин (англ. Bruce Chatwin; 1940–1989) – известный английский писатель. Здесь речь идет о знаменитом канцелярском бренде «Молескин» (от англ. moleskin – букв. «кротовая кожа»).

91

Ральф Уолдо Эмерсон (англ. Ralph Waldo Emerson) – американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор, общественный деятель. Один из виднейших мыслителей и писателей США. В своем эссе «Природа» первым выразил и сформулировал философию трансцендентализма.

92

Томас Пинчон (англ. Thomas Pynchon) – американский писатель, ведущий представитель постмодернистской литературы второй половины XX века. Его романы очень сложны по замыслу и по структуре, по сюжету и композиции: перенасыщены технической информацией, наполнены философскими раздумьями, литературными реминисценциями и историческими аллюзиями, читать их сложно даже подготовленному читателю. Повествование фрагментарно, в нем все зыбко и неустойчиво, персонажи свободно перемещаются в пространстве и времени.

93

«Запретная зона» (англ. Chernobyl Diaries – букв. «Чернобыльские дневники») – американский фильм ужасов режиссера Брэдли Паркера, 2012 г.

94

Социальная сеть Instagram запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

95

Ангкор Ват – величайший храмовый комплекс в Камбодже площадью около 200 га и высотой 65 м., построенный древними кхмерами в XII веке.

96

Memento mori (лат.) – «Помни о смерти». Крылатая фраза, произносилась в Древнем Риме во время триумфального шествия римских полководцев, возвращающихся с победой, чтобы напоминать триумфатору, что, несмотря на свою славу, тот остается смертным. Ванитас (от лат. vanitas – суета, тщеславие) – жанр живописи эпохи барокко, аллегорический натюрморт, композиционным центром которого традиционно является человеческий череп.

97

Viper (aнгл.) – гадюка; wiper – очиститель.

98

Поль Вирильо – французский философ и архитектурный критик, специалист по урбанистике. Развивал концепцию «дромологии», важными компонентами которой являются образ и скорость.

99

Чеслав Милош – польский поэт, переводчик, эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1980 года.

100

Перевод Е. Цветковой.

101

Ruinenlust (нем. ruin lust) – «вожделение к руинам» или «страсть к руинам»: одна из тенденций в немецком романтизме конца XVIII – середины XIX века.

102

Оксбридж – Оксфордский и Кембриджский университеты, старейшие в Великобритании, важнейшие из «старинных университетов». Термин образован слиянием первого слога слова Оксфорд и последнего слога слова Кембридж. Впервые слово «Оксбридж» появилось в 1849 году в романе английского писателя-сатирика Уильяма Теккерея «Пенденнис», а затем прочно вошло в лексикон англичан.

103

Откровение Иоанна Богослова, 8:10. Синодальный перевод.

104

Книга пророка Иеремии, 49:33. Синодальный перевод.

105

Уильям Батлер Йейтс – ирландский англоязычный поэт, драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года. Источником вдохновения для его поэзии были мифология, кельтское прошлое, тайные мистические знания и независимость Ирландии.

106

Ирландский картофельный голод, или Великий голод, произошел в Ирландии в 1845–1849 годах, в результате чего население Ирландии сократилось на 20–25 %. Картофель в то время был основной агрокультурой Ирландии. Урожай стал гибнуть в результате массового заражения картофеля фитофторой.

107

«История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй раз – в виде фарса» – фраза, которую Карл Маркс в своем сочинении «18-е брюмера Луи Бонапарта» приписывает Гегелю.

108

Томас Стернз Элиот – американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 года. «Сожженный Нортон» (Burnt Norton) – первая часть цикла поэм «Четырех квартетов». Написано Томасом Элиотом в 1936 году после посещения одноименного поместья в графстве Глостершир. Поэма – аллюзии на Экклезиаста, Гераклита, «Рай» Данте.

109

Флэт уайт – кофейный напиток на основе двойного эспрессо с добавлением молока, с тонкой молочной пеной, созданный в 1980-х годах.

110

Пасхальное восстание 1916 года – восстание, поднятое лидерами движения за независимость Ирландии на Пасху 1916 года (с 24 по 30 апреля), во время Первой мировой войны.

111

Дениализм (англ. denialism) – отрицание реальности, противоречащей убеждениям индивида.

112

Четыре суда – самое известное здание судов Ирландии, расположено в Дублине. «Четыре суда» является основным местом заседаний Верховного суда, Апелляционного суда, Высокого суда и Окружного суда Дублина.

113

Перевод Е. Цветковой.

114

Сьюзен Зонтаг – американская писательница, литературный, художественный, театральный и кинокритик, философ, сценаристка, режиссер театра и кино, лауреат национальных и международных премий.

115

Ганс Магнус Энценсбергер – немецкий поэт, писатель, детский писатель, драматург, эссеист, переводчик, издатель и общественный деятель левого толка.

116

Ченнелинг – в переводе с английского означает «передача по каналу». Это особое состояние сознания (сродни медитации) интеграции сознательных и бессознательных знаний с целью поиска ответов на вопросы личностного роста и решения задач.

117

Экспозиционная терапия – техника в поведенческой психотерапии, применяемая для лечения тревожных расстройств, при которой человеку постепенно дают взаимодействовать с тем, что вызывает у него тревогу.

Content

Марк О’Коннелл
Динозавры тоже думали, что у них есть время: почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса

1 Тревоги и печали

2 Подготовка

3 Выживание класса «люкс»

4 Прибежище

5 Внеземные поселения

6 Под шкурой

7 Единственное пристанище будущего

8 Карта в багровых тонах

Благодарности

Об авторе

Примечания