Анна Овчинникова

Друг и лейтенант Робина Гуда

Нет! Прошли те времена,

Их покрыла седина,

И завален прежний след

Листопадом многих лет,

И среди морозной тьмы

Злые ножницы зимы —

Резкий Норд и жгучий Вест —

Долго щелкали окрест.

Путь неблизок от легенды

До концессий и аренды.

Верный рог не пропоет,

Тетива не пропоет.

Над холмами, над травой

Клич не слышен боевой.

…Летом, в сумраке лесном,

Странствуй ночью или днем,

Под сиянием полярным

Или месяцем янтарным,

Но не выйдут с двух сторон

Робин и Малютка Джон.

…Миновала та пора,

Нет веселья у костра,

Нет могучего стрелка

У лесного камелька.

Все прошло, как легкий дым!

Если б Робин встал живым

Из-под тихого холма,

Если б Мариан сама

Пробудилась вдруг от сна,

Зарыдала бы она,

Робин проклял бы, суров,

Гибель всех своих дубов

В кораблях на дне морей.

Странно было б слышать ей,

Что отведать можно меда

Только с крупного дохода.

Пусть не встать былой траве —

Слава старой тетиве!

Слава громовым рогам!

Слава девственным лесам!

Слава зоркому стрелку,

Слава стрелам на боку

И тому, кто испокон

Прозван был Малютка Джон!

Джон Китс. «Робин Гуд»

(перевод Игн. Ивановского)

1

Глава первая

НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С ЭКСТРАСЕНСАМИ!

— Сколько нужно времени, чтобы выучить английский язык?

— Любой иностранный язык нужно учить всю жизнь.

— Как учить английский?

— Вопрос очень сложный, и ответить на него коротко и однозначно практически невозможно.

Л. Кутузов. «Практическая грамматика английского языка»

— Я занимаюсь снятием порчи, сглаза и проклятий, молодой человек. — Член Европейской ассоциации профессиональных парапсихологов протерла тряпкой какую-то штуковину, похожую на елочный шар, и переложила на столе несколько карт таро. По-моему, композиция от этого не стала лучше, но я ведь не специалист. — Еще я занимаюсь приворотом, заговором нужной вам особы на сексуальное обольщение…

— Мне не нужно никого заговаривать!

Боюсь, это вырвалось у меня чересчур резко, потому что член ЕАПП испуганно заморгала. При такой сложной работенке этой особе следовало бы иметь нервы покрепче. Наверняка ее целыми днями осаждали сексуально озабоченные неудачники и осатаневшие от попыток удержаться на плаву прогорающие бизнесмены. Потому что Матильда Деркач, потомственная колдунья, занималась заговорами не только на сексуальное обольщение, но и на удачу в бизнесе.

Однако меня сейчас не интересовало ни то ни другое. Бизнесом я был сыт по горло, а что касается обольщения, с этим делом я успешно справлялся без помощи всяких там приворотных зелий… Пока не обнаружил, что моя девушка самым банальным образом наставляет мне рога со своим соседом по площадке — унылым, как ноябрьская моросилка, сорокалетним занудой. Думаю, меня гораздо меньше уело бы, если бы Ленка сошла с ума от любви к марокканскому принцу… или к ливанскому террористу-камикадзе… Да хотя бы к развеселому жэковскому слесарю-водопроводчику — только если бы она и вправду спятила от любви! Но тут любовью и не пахло, пахло просто скукой и желанием поразвлечься, а еще доказать себе и подружкам, что она ничем не хуже остальных, раз оказалась во главе извечного треугольника…

Что ж, валяйте, стройте хоть треугольники, хоть четырехугольники, хоть другие многоугольники — но без меня.

Мне много раз говорили, что я выпадаю из круга. Что в двадцать первом веке нужно проще смотреть на многие вещи. Не по законам же шариата живем, в конце концов! Наверное, я и в самом деле выпадал из круга — но на этот раз я выпал из него слишком круто.

— Мне не нужно никого заговаривать, — уже спокойнее растолковал я колдунье. — Мне нужно выучить английский. Лидия Ивановна сказала, вы это можете. Память предков и все такое… Вы составляли нам с Валькой Петровым гороскопы, ну, по имени и дате рождения, помните?

— Это были не гороскопы, молодой человек, а ретроспекция ваших реинкарнаций, — поправила знакомая Валькиной мамы, с гордостью выговаривая сложные слова. — Я многим составляю такие ретроспекции. Напомните-ка мне ваши данные…

— Иван Меньшов, дата рождения — двадцать первое апреля семьдесят пятого года! — отрапортовал я.

Колдунья Матильда вынула обтянутые сиреневым платьем телеса из кресла и принялась копаться в ящике стола. Ей было бы удобнее заносить клиентов в Access, хотя компьютер, конечно, внес бы дисгармонию в общий «старинный» стиль обстановки этой комнаты. Интерьер здесь явно подбирался со вкусом, чтобы настроить клиентов на нужный лад. Обитые фиолетовым плюшем кресла, тяжелые портьеры на окнах, на полу — выцветший ковер с двумя драконами, красным и синим, на дубовом столе — лампа, имитирующая керосиновую, рядом с лампой — призма из мутного стекла… Небось, пресловутый магический кристалл… Здесь еще неплохо смотрелся бы человеческий череп, подвешенное к потолку чучело крокодила, реторты с дымящимися декоктами и ворон на спинке кресла. Ну, или хотя бы черный кот, гипнотизирующий клиента немигающими желтыми глазами.

Голос мадам Матильды отвлек меня от разглядывания обстановки. Потомственная колдунья наконец-то откопала в своей картотеке нужную бумаженцию.

— Иван Меньшов, — прочитала она. — Семьдесят пятого года рождения. В прошлой жизни вы были английским йоме́ном.

— Йо́меном, — машинально поправил я. — Да, поэтому я к вам и пришел. Лидия Ивановна… Ну, мать моего друга… Она сказала, вы можете помочь вспомнить кое-что из этой прошлой жизни.

Да уж, Валькина мама просто захлебывалась от восторга, описывая свои похождения в прованском замке, где она оказалась предметом обожания сразу трех галантных шевалье. При мне она рассказала об этом как минимум четырежды, и всякий раз Валькин отец становился мрачнее тучи. Особенно когда Лидия Ивановна, щеголяя отличным прононсом, принималась перечислять, какие подарки она получала от своих ухажеров. Даже вкалывая на полутора работах и имея регулярные халтуры, инженер-программист заработал бы своей жене на изумрудное колье лет через пятнадцать, никак не раньше.

— Лидия Ивановна сказала, вы можете помочь вспомнить свой прежний язык, — чувствуя себя полным идиотом, продолжал объяснять я. — А мне позарез нужен английский. К следующей неделе…

Матильда Деркач уставилась на меня таким взглядом, что я подавил желание спросить, не занималась ли она карате.

Я в свое время отдал два года боевому искусству окинавских крестьян, и подобный взгляд был мне очень даже знаком. Как говаривал наш гуру: «Хочешь ударить в лицо — бей в затылок!» — и мы, новоявленные ниндзя, старательно тренировались смотреть сквозь глаза противника на предполагаемую цель. Моя спортивная карьера прервалась с переломом ключицы, а потом меня захватил очень мелкий бизнес… Прожевал и выплюнул с почти пустыми карманами и с отвращением ко всякого рода боссам, лихорадочно заколачивающим с моей помощью деньгу. Да, приятели в чем-то правы — я действительно выпадаю из круга. Может, поэтому, решив, в конце концов, обзавестись высшим образованием, я подал документы не на экономический факультет, а на истфак. С другой стороны, так меня и ждали на экономическом! Моих средств еще хватало на визит к колдунье, но уж никак не хватило бы, чтобы поступить на факультет, где все места были распроданы на два года вперед.

— Молодой человек, я не учу языкам, — раздраженно объявила мадам Матильда. — Обратитесь на курсы или к репетитору.

— У меня нет времени на курсы!

По-моему, колдунье не мешало бы быть понятливее.

— Я же сказал — английский нужен мне к следующей неделе, — мрачно растолковал я. — Одна американская организация приглашает в Штаты питерских студентов, но для этого нужно знать язык. В ближайшую пятницу будет отбор, и кто пройдет проверку по языку, сможет поехать в Америку на полтора года.

Я не упомянул о том, что гостеприимная американская организация — мормонская. Для Матильды Деркач это было совершенно неважно, да и для меня тоже. Сейчас я с радостью уехал бы хоть в Юту к мормонам, хоть к пингвинам на Южный полюс… Хотя мормоны, конечно, предпочтительнее. Я уже заявил Ленке, что уезжаю в штат многоженцев, где собираюсь завести себе трех или четырех законных красоток, не считая девочек для развлечений.

Но на пути к этому светлому будущему во весь рост стояла проблема языка.

Нечего было и мечтать, что даже самые продвинутые курсы внедрят в мои мозги за неделю то, что не смогла внедрить школа за пять лет. Матильда Деркач оставалась моей последней надеждой… И, прекрасно сознавая кристальную глупость своего поведения, я выложил на стол последний козырь — стодолларовую купюру.

— Мне нужно знать хоть что-нибудь по-английски к следующей пятнице. Это — аванс. Вне зависимости от результата.

Матильда Деркач уставилась на зеленую бумажку, прикрывшую одну из карт таро, и взгляд колдуньи наконец-то сфокусировался. Член Европейской ассоциации профессиональных парапсихологов принялась перекладывать карты, и я даже не заметил, когда в ходе этих перекладываний банкнота исчезла со стола. В чем-то профессионализм колдуньи был сродни профессионализму «наперсточников» у Финбана. Оставалось лишь надеяться, что мадам Матильда умеет еще что-нибудь сверх продемонстрированного только что трюка.

В душе я прекрасно сознавал, какой дурью сейчас занимаюсь. Одно дело — отдать пятьдесят рублей, чтобы посмеяться над тем, кем ты был в прошлой жизни, нимало в это не поверив, и совсем другое — выложить предпоследнюю сотню баксов за… За что — за чудо? Или за одну только надежду на чудо?

Я всегда считал себя заядлым материалистом, но сейчас некий недодавленный простак внутри меня попискивал: «А вдруг? Чем черт не шутит?»

Матильда перестала химичить с картами и уставилась на меня густо подведенными фиолетовой краской карими глазами. Над левой бровью у нее красовались две вполне ведьмовские родинки — трудно сказать, намалеванные или настоящие.

— Я могу попробовать, молодой человек. Но предупреждаю — сейчас для этого плохое расположение звезд. Результат может оказаться неполным или…

На этот раз я посмотрел в затылок Матильде Деркач и негромко сказал:

— А вы постарайтесь.

Следующие полчаса потомственная колдунья, член ЕАПП, светоч всея Великия, и Белыя, и Черныя Магии демонстрировала один профессиональный фокус за другим. Меня обкуривали какой-то вонючей дрянью, вешали надо мной уныло звякающие бубенчики, заставляли смотреть в чертов елочный шар. Хрена с два я там высмотрел. И хрена с два я заговорил по-английски.

Все, что я помнил со школьных времен, — это несколько неправильных глаголов и три фразы, с помощью которых нам пытались поставить произношение. Спустя полчаса я знал все те же неправильные глаголы и все те же осточертевшие три фразы.

Мадам Матильда бросила в пламя спиртовки порошок, он полыхнул зеленым пламенем, в комнате сильно запахло мятой.

Глядя на рассеивающийся дым, я думал о том, что Америка мне не светит. А еще о том, что фокусы Акопяна производят гораздо большее впечатление, не говоря уж о трюках Дэвида Копперфилда. Неужели за сотню долларов я не могу даже получить приличное шоу?

— Говори! — вдруг пронзительно потребовала колдунья — и я вздрогнул, хотя она повторяла свое наглое требование уже в пятый раз.

До сих пор я просто пожимал плечами и разводил руками — дескать, и рад бы ответить по-английски, да не могу! — но теперь вдруг взбесился.

Выпрямившись в кресле, я разогнал ладонью зеленый дым и злобно сказал:

— Don't trouble trouble until trouble troubles you!

Это была одна из зазубренных мною в школе фраз, по-русски приблизительно значившая: «Не буди лиха, пока оно тихо!»

Матильда Деркач подпрыгнула и уставилась на меня с таким радостным ожиданием, что мне стало стыдно. В конце концов, у этой женщины нелегкий хлеб — попробуй-ка в пятьдесят с лишним лет изображать из себя шаманку, даже если тебе платят за представления «зелененькими»… От Валькиной мамы я знал, что «потомственные» колдовские таланты проявились у ее подруги после того, как закрылось предприятие, в бухгалтерии которого мадам Матильда проработала всю жизнь и собиралась тихо-мирно работать до пенсии. Само собой, госпожа Деркач была таким же членом Европейской ассоциации парапсихологов, как я — Билли Гейтсом… Но ведь не боги горшки обжигают — а вдруг ей все же удастся добиться удачи в том, в чем потерпели полное фиаско мои школьные учителя?

— Пока что фокус не удался, — буркнул я. — Попробуйте еще разок.

Колдунья метнула в меня взгляд, наверняка снискавший бы одобрение нашего каратистского гуру.

Я уж думал, меня сейчас вышвырнут из кресла и из этой квартиры, и приготовился помахать рукой своей сотне баксов — но мадам Матильда еще не закончила представление.

Теперь член ЕАПП зажгла несколько фитилей под названием «Аромат Ганга» и вытащила блестящий шарик на цепочке.

— Смотри сюда! — она принялась раскачивать шарик перед моим лицом, слишком близко, чтобы от этого можно было словить кайф.

К тому же от всех этих воскурений у меня уже начала болеть голова.

Вот бы посмеялась моя мамуля, если бы узнала, какой дурью я тут занимаюсь! Но ей-то хорошо сейчас в Гамбурге обсуждать проблемы миграции вальдшнепов с немецкими коллегами. А я если и увижу иные берега, то только во сне, прикорнув в уютном кресле потомственной колдуньи. Я очень старался не зевать, но вчера мы допоздна сидели в «Белых ночах» и, похоже, слегка перебрали.

— Говори! — снова возгласила Матильда, продолжая манипуляции с шариком.

— Oh, no, don't go home alone, nobody nows how lonely the road is! — сонно пробормотал я. И чтобы старушка не мучилась зря, тут же перевел: — О нет, не ходи домой в одиночку, никто не знает, как одинока дорога!

Теперь у меня в запасе оставалась всего одна фраза: «She sells seashells on the sea shore, and the shells she sells — are seashells, I am sure!» To бишь — «Она продает ракушки на морском берегу, и ракушки, которые она продает, — действительно морские ракушки, я в этом уверен».

Мадам Матильда, прервав манипуляции с шариком, с ненавистью уставилась на меня.

Я устало воззрился на нее.

Мне вдруг стало абсолютно по барабану, прогонит она меня немедленно или даст еще подремать в старинном плюшевом кресле.

Но нет, старая гвардия не сдавалась!

Мадам Матильда сняла с полки и водрузила на стол металлическую рамку с укрепленными на ней блестящими пластинками. Член ЕАПП пошаманила над странной штуковиной, и пластинки завертелись вразнобой в завораживающем ритме — одни быстро, другие медленно… На этот раз мне не удалось сдержать зевок.

Валькиной матери легко щеголять прононсом, она закончила курсы переводчиков при французском консульстве… Пусть это было лет пятнадцать назад, но не могло же у нее все выветриться из головы? А после того, как она прикорнула в удобном кресле во время камлания мадам Матильды и увидела сон про свою милую Францию, у нее, видать, всколыхнулось ретивое… Но я не заговорю по-английски ни под гипнозом, ни под наркозом, об этом нечего даже мечтать. Что ж, как заметил Шарапов во всеми любимом сериале, «самое дорогое в жизни — глупость, потому что за нее дороже всего приходится платить». Я еще дешево отделался, потеряв всего сотню долларов и один-единственный вечер.

Теперь я даже не пытался сохранить сосредоточенный вид. Закрыв глаза, я ждал, когда мадам Матильда решит, что уже отработала полученные деньги, и пригласит меня на выход.

Но старушка не унималась. Она начала что-то неразборчиво бормотать, потом раздалось шипение, запахло новой химической дрянью, которая так и не сумела перебить запах мяты, и вдруг раздался заунывный кошачий мяв. Ха, значит, у нее все-таки есть кот! Интересно, какого он цвета? Но не настолько интересно, чтобы открывать глаза.

А чертов кот продолжал протяжно мяукать, все настойчивей и громче, и наконец, судя по звуку, вспрыгнул на стол. Мадам Матильда прервала заклинания, чтобы его шугануть. Оскорбленный котяра взвыл автомобильной сиреной, слетел на пол, прихватив с собой что-то бьющееся… И вдруг решил поточить когти о мою ногу.

Это было уже слишком!

— Пшел, ты!..

Я резко дернул ногой, отбрасывая кота…

И рухнул спиной вперед в шуршащую пустоту.

Глава вторая

УРА ИЛИ КАРАУЛ?

— Разобью тебя в прах! — незнакомец, в сердцах.—

Посмеются тебе — зайцы рощ!

Посередке моста сшиблись два молодца,

Зачастили дубинки, как дождь.

Словно грома удар был Робина удар:

Так ударил, что дуб задрожал!

Незнакомец, кичась: — Мне не нужен твой дар, —

Отродясь никому не должал!

Словно лома удар был чужого удар, —

Так ударил, что дол загудел!

Рассмеялся Робин: — Хочешь два за один?

Я всю жизнь раздавал, что имел!

Разошелся чужой — так и брызнула кровь!

Расщедрился Робин — дал вдвойне!

Стал гордец гордеца, молодец молодца

Молотить — что овес на гумне!

«Робин Гуд и Маленький Джон»

(перевод М. Цветаевой)

Возмущенный вопль кота все еще отдавался в моих ушах, когда я рухнул на спину, сжимая в руках то, за что пытался ухватиться… Это была сломанная дубовая ветка.

Я лежал под большим деревом, сорванные моим падением листья продолжали сыпаться мне на лицо.

Отбросив ветку, я быстро сел и ошалело огляделся по сторонам.

Ни комнаты, ни мадам Матильды, ни поганого кота!

Меня окружал густой лес, сквозь раскидистые кроны били солнечные лучи, в кустах возились и щебетали птицы. Птичья перекличка да шелест ветра в ветвях — вот все звуки, которые до меня доносились. Мне редко приходилось попадать в лес, где не слышно было ни музыки с ближайшей турбазы, ни гудков электрички, ни людских голосов. Да и приходилось ли вообще?

Дьявольщина, где я?!

Я уже стоял на ногах, стараясь не паниковать. Неужели я зря обвинял Матильду Деркач в шарлатанстве?! Уж не знаю, что там нахимичила эта ведьма, но подобного аттракциона наверняка не увидишь даже в шоу Дэвида Копперфилда. Не говоря о том, чтобы попробовать его на себе…

Справа между кустами прошмыгнула проворная тень, я краем глаза успел заметить огненный мех и длинный хвост. Лисица. Ни разу не видел лис вне зоопарка…

Эту мимолетную мысль неровным галопом догнала другая, и я замер, сжав кулаки.

А вдруг я вообще не в нашем лесу?! Вдруг в результате манипуляций мадам Матильды я отправился прямиком, куда стремился, — в желанные Штаты? Что, если Матильде Деркач удалось заткнуть за пояс того израильского чудодея, Ури Геллера, который хвастал, будто пару раз телепортировал себя на несколько километров? А слабо ему перекинуть такого здоровенного парня, как я, через Атлантический океан?

Несколько мгновений я дико оглядывался по сторонам, взвешивая вероятность такого события, и наконец, решил, что занимаюсь полной ерундой. Сколько бы я ни торчал под дубом, напрягая гудящие мозги, ничего умного я все равно не придумаю. Нужно двигаться, чтобы найти кого-нибудь из местных жителей. Я задам ему наиглупейший из всех возможных вопросов: «Где я?» — и уж в зависимости от ответа буду орать или «Ура!» или «Караул!».

Вытряхнув из волос остатки листьев, я одернул рубашку и решительно двинулся вперед.

Уже через сотню шагов я окончательно убедился, что лес не наш. Тут было слишком чисто. Ни одной бумажки, ни одной пластиковой бутылки — как будто над этой чащей поработали энтузиасты «Гринпис». И я никогда еще не видел таких огромных дубов, такого буйного подлеска, такого множества птиц и зверей. На ветвях стрекотали белки, один раз вдалеке между стволов промелькнула массивная темная зверюга, похожая на кабана, потом я вспугнул из травы большую птицу с ярким оперением… Елки-палки, фазан! Нет, под Питером точно нет таких лесов!

Наконец впереди замаячил просвет, и, продравшись сквозь густой ольховник, я вышел к реке — неширокой и быстрой, шумно мчащейся по камням. Слева, в паре десятков шагов, я заметил перекинутое с берега на берег толстое бревно и решил перейти по нему на ту сторону.

При виде следов топора на стволе на душе у меня полегчало. Этот мост, каким бы он ни был примитивным, явно сделали люди, и к нему подводила узкая тропинка, наверняка тоже протоптанная людьми. Не хотелось бы мне очутиться в какой-нибудь совсем уж дикой местности, имея из жратвы только жевательную резинку в нагрудном кармане рубашки…

После недолгого колебания — повернуть ли по тропе назад или все-таки перебраться на тот берег? — я ступил на бревно и двинулся вперед, внимательно глядя под ноги. Потемневший ствол шел над самой водой, кое-где его обдавали брызги, а купание вовсе не входило в мои планы. На сегодня я уже получил достаточную порцию острых ощущений…

— Хей, незнакомец! Это мой мост!

Вскинув глаза, я резко остановился. Нет, меня оглоушил не наглый оклик, а вид парня, который меня окликнул. Еще никогда и ни на ком я не видел такой странной одежды, какая была на типе, вспрыгнувшем на другой конец бревна. Ну, длинная грязно-серая рубашка — еще куда ни шло… Ну, зеленый плащ с капюшоном — тоже… Но чулки на ногах? Но нелепые башмаки с узкими носами? Но дурацкий короткий балахон поверх рубашки, вырезанный зубчиками по подолу? Балахон был перехвачен широким ремнем, на котором болтался внушительный нож и оправленный металлом рог; в руках абориген держал двухметровую палку.

Все это я разглядел за несколько секунд, но продолжал молча таращиться на парня, быстро шагающего по бревну. В метре от меня он остановился. Откинув назад длинные русые волосы, туземец смерил меня оценивающим взглядом и ухмыльнулся. Мне чертовски не понравились и его взгляд, и его ухмылка, и то, как он крутанул свой шест с железными наконечниками. Но самое ужасное заключалось в…

— Хей, верзила, кому сказано — убирайся с моего моста!

…том, что он говорил на английском! Или, во всяком случае, на языке, очень напоминающем английский. И я понимал все, что он говорил!!!

— Ты что, оглох, дубина? — прищурив наглые голубые глаза, парень сделал еще шаг вперед. — Плати мостовой сбор или поворачивай!

Злость резко тряхнула меня, выведя из ступора. Терпеть не могу вымогателей, как наших, так и иностранных! А после всех сегодняшних передряг мне еще не хватало нарваться на грабителя.

— Тебе нужны деньги? — рявкнул я. — На, получи!

Вытащив из кармана горсть мелочи, я швырнул ее в реку… И только секунду спустя понял, что огрызнулся на языке, которого сроду не знал!!!

Безмолвный вопль моего погибающего рассудка был прерван крепким ударом палки по плечу. Честно говоря, я даже обрадовался поводу не думать, отложив попытки объяснить необъяснимое на потом. И как только вымогатель замахнулся снова, я поднырнул под шест и врезал ему в грудь.

Парень упал на спину с громким «Ууф!», но ухитрился не скатиться с бревна и даже не выронить палку. Он держал ее, как канатоходец — балансир, и двигался с ловкостью акробата. Секунду спустя ряженый уже снова стоял на ногах, ухмыляясь от уха до уха.

— Хороший удар! А что ты скажешь на это?

— Скажу, что ты труп! — прорычал я.

Мне уже было наплевать, на каком языке я говорю!

Балансируя на бревне, мы осыпали друг друга ударами, но мне никак не удавалось ни вырубить парня, ни выхватить у него палку. Этот тип оказался чертовски проворным, несколько раз он пробивался сквозь мои блоки, а ответные удары как будто только веселили его.

Нашел себе развлечение, сукин кот!

— Сейчас ты отправишься на дно — собирать свои монеты! — посулил сукин кот, сплевывая кровь с разбитой губы.

— Я отдал их тебе! Сам и ищи!

Если бы мы не плясали на скользком стволе, а сражались на ровной земле, я бы навалял паршивцу, но я никогда не был силен в упражнениях на буме. И все-таки, в конце концов, я достал противника ударом, который смел его с бревна.

Однако, падая, негодяй исхитрился врезать мне палкой по лодыжкам.

Мы плюхнулись в реку почти одновременно, одновременно вскочили и одновременно снова кинулись друг на друга.

Вы когда-нибудь пробовали драться посреди быстрой реки? Поверьте, это ничуть не легче, чем драться на бревне. Даже и не пытайтесь заняться подобным упражнением, особенно если холодная вода доходит вам до подмышек, речное дно выстлано обкатанными голышами, а ваш противник орудует двухметровой палкой, с которой управляется сноровистей, чем Чак Норрис — с нунчаками.

Мы оба промокли насквозь, но не собирались сдаваться. Наш яростный поединок продолжался еще минуту или две, и, в конце концов, победителем из него вышла река.

Круглый камень внезапно вывернулся у меня из-под ноги, и я с головой ушел под воду. Хватаясь за что попало, вцепился сперва в стукнувшую меня по плечу палку, потом — в ногу парня, потом — в его пояс, и река понесла нас обоих вниз…

…пока наше движение не остановил большой валун, торчащий посреди потока. Я стукнулся об него затылком с такой силой, что увидел миллион звезд. Кое-как нащупав ногами дно, начал вставать, но удар по голове снова опрокинул меня в воду, и все сгинуло в кромешной темноте.

Глава третья

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПОГАНЫЙ САРАЦИН

— Прости, мой король!

Не решить мне загадок.

Сейчас в голове

У меня непорядок.

Ты дай мне подумать

Четырнадцать дней,

Авось отдохну я

И стану умней!

«Король и пастух»

(перевод С. Маршака)

Надо мной звучали голоса. Несколько голосов. Рядом шел оживленный спор, предметом которого был я.

— Посмотри на его одежу, Вилл, посмотри на его обувку! Говорю тебе — он сарацин!

— Брось, Дикон, где ты видел белобрысых сарацинов?

— А где ты видел, чтоб к майскому дню люди эдак вот загорали? Он сарацин, клянусь святым Кетбертом! И что за бесовские деньги он носит с собой? Не прикасайся к этой погани, Мач, а то еще запаршивеешь!

Хохот. Заковыристые словечки на чужом языке, который я почему-то понимаю, как свой собственный. Видно, Мач бросил «бесовские деньги», чтобы не запаршиветь, и теперь приятели потешались над ним, пока над путаницей насмешливых возгласов и смеха не возобладал громкий голос, заявивший с преувеличенной серьезностью:

— Ты заблуждаешься, Дикон. Деньги всегда от дьявола, но, когда их пускаешь на святые цели, проклятое золото становится благословенным. Так говорит наш многомудрый фриар! А что может быть святее заботы о сирых и нищих, пропадающих в этом лесу?

Снова хохот, еще веселее прежнего.

— Мач, посмотри-ка, не осталось ли у нашего гостя бесовских денег. Так и быть, мы придадим им святости, обратив на благо нищих душ и тощих тел!

Чьи-то проворные руки полезли ко мне за пазуху, и я решил, что достаточно належался.

— Не буди лиха, пока оно тихо!

Резко сев, я схватил за руку того, кто пытался меня обыскать. Тощий мальчишка лет шестнадцати, лохматый, как южнорусская овчарка, испуганно взвизгнул, выдернул руку из моих пальцев и откатился в сторону.

А меня вдруг сильно качнуло, и я схватился за голову, чтобы не дать ей разорваться на куски. Не отнимая рук от висков, я поднял глаза и посмотрел на стоящих рядом людей.

Их было около десятка, все они были одеты так же нелепо, как негодяй, с которым мы дрались на мосту. Почти каждый держал длинную палку или лук, и как минимум пять стрел целились мне в лицо… Довольно паршивое ощущение.

Метнувшись взглядом туда-сюда, я увидел, что нахожусь на небольшой лесной поляне, вернее, на прогалине между могучих дубов. Неподалеку тлел костер, моя одежда успела подсохнуть, только в кроссовках все еще хлюпала вода. Интересно, сколько я провалялся в отключке? Наверное, порядочно, раз повыше виска у меня прощупывалась шишка величиной с половину елочного шара мадам Матильды…

— Хей, я же говорил — поп ему не нужен! — заметил все тот же жизнерадостный голос. — У этого верзилы крепкая голова. А наш фриар отходил бы нас палкой по бокам, если бы мы потревожили его впустую!

Я уронил руки, повернул свою крепкую голову вправо — и увидел знакомую ухмылку на с трудом узнаваемом лице. Мой недавний противник стоял в пяти шагах от меня, опираясь на лук (а все натянутые луки тем временем опустились, и все стрелы вернулись в колчаны).

При виде неудавшегося вымогателя я сразу почувствовал себя гораздо лучше. Да, я его здорово разукрасил! Но, несмотря на распухшую физиономию и мокрую одежду, поганец продолжал как ни в чем не бывало весело скалить зубы.

— Что, пришлось все-таки заплатить за переправу, верзила?

— Что, пришлось все-таки нырнуть на дно за деньгами? — огрызнулся я, медленно поднимаясь на ноги.

Это почему-то развеселило его еще больше.

— Нет, Дикон, он не сарацин! Ни один сарацинский пес не говорит так чисто на языке саксов.

На языке саксов?! Я говорю на языке саксов?!!! Мать честная, что там нахимичила мадам Матильда в содружестве со своим поганым котом?!!!

— Робин, деньги фальшивые! — вдруг рявкнул один из ряженых, рассматривая медяшку, которую поднял с травы.

Это был жетончик на метро, и теперь пришла моя очередь ухмыльнуться.

— Я же говорил, что он — сарацинский нехристь! — Темноволосый крепыш лет сорока уставился на меня с подозрительностью налогового инспектора. — Вся погань идет с Востока! И фальшивые деньги, и проказа, и бесовские игры…

— И разбавленный эль, и плохая погода, и кармелиты, — подтвердил мой противник, морща веснушчатую переносицу. — Брось, Барсук, тебе за каждым кустом мерещатся сарацины. Хей, путник, успокой Дикона, скажи, кто ты такой и откуда!

— А ты кто такой? — буркнул я, проверяя, все ли ребра у меня целы.

— Я — Робин Локсли. А это — Дикон Барсук, это — Вилл Статли, это — Дик Бентли, это — Вилл Скарлет, это — Мач…

Моя гудящая голова не в состоянии была вместить столько чужеземных имен одновременно, но я машинально кивал, пока люди в странной одежде называли себя и своих приятелей. Только Дикон Барсук да еще один высокий темноволосый тип с острыми чертами лица, на правой руке которого осталось всего два пальца, смотрели на меня с хмурой враждебностью, во взглядах остальных преобладали скорее настороженность, добродушная насмешка и любопытство.

Что ж, раз мои новые знакомые представились, они имели право рассчитывать на ответную вежливость… И я уже открыл рот, чтобы назваться, как вдруг запнулся. Я абсолютно не понимал, что происходит, и все же почувствовал — «Иван Меньшов» прозвучит здесь так же нелепо, как любое из сарацинских имен.

А в следующую секунду мой взбесившийся язык, каким-то образом получивший способность небрежно ронять чужеземные слова как русские, уже выдал:

— Джон Литтл!

Ей-богу, уж лучше бы я назвался Абу Али ибн Чьим-то!

Мой ответ встретили раскаты дружного хохота, некоторые парни принялись колотить друг друга по спинам от избытка веселья. Думаю, их рассмешило несоответствие моего роста и имени, которым я назвался. Конечно, когда в тебе метр девяносто и у тебя соответствующая ширина плеч, имя «Маленький» не очень-то тебе подходит.

Не смеялся только Дикон Барсук. Он был в этой странной компании самым старшим и единственным бородачом; бородка добавляла ему солидности, и он, похоже, вообще не умел смеяться.

— Это который же Джон Литтл? — въедливо поинтересовался он. — Я знавал старого Вилла Литтла из Менсфилда. Его младшего сына бросили в тюрьму за недоимки, а старший отправился с Ричардом Ли в Палестину, и с тех пор о нем нет ни слуху ни духу. Ты не из менсфилдовских Литтлов будешь? Нет, навряд ли, я не помню среди их родни такого верзилы… А то еще был Джордж Литтл, овечий пастух из Хетерсейджа. Он не заплатил вовремя пеню за овец, и его…

Мне стало ясно, что если я не прерву Дикона, его воспоминания о Литтлах будут длиться еще очень-очень долго.

— Нет! Я не из Менсфилда! И не из Хетерсейджа!

Я из…

Мать честная, ну что я могу сказать? Из Петербурга? Из России?

— Если ты не из менсфилдовских Литтлов и не из хетерсейджевских, тогда из которых же? — продолжал допытываться Дикон.

Я снова взялся за голову, на этот раз, нащупав вторую здоровенную шишку — на затылке. Памятка о столкновении с валуном. А зануда Дикон в третий раз осведомился, из которых же я Литтлов, — и ответа ждал не только он один…

И не только на обветренном грубом лице Барсука отразилось огромное удивление, когда я наконец, пробормотал:

— Я… я не помню…

Мой затылок запульсировал дергающей болью — не иначе как под черепом в страшных судорогах агонизировал здравый смысл.

Дело было не в том, откуда я. Дело было в том…

Я бросил по сторонам еще один загнанный взгляд, и у меня наконец-то вырвался давным-давно заготовленный вопрос:

— Где я?!

Удивление стало всеобщим.

— Ого! Похоже, ты слишком крепко стукнул его по голове, Робин!

Мой недавний противник нахмурился, теребя рог у пояса.

— Хей, ты и вправду не помнишь, откуда ты родом и где ты? У тебя что, отшибло память? Ты в Шервудском лесу, приятель. В пяти милях от Ноттингема.

Я тупо уставился на него, из последних сил надеясь, что это глупая шутка.

— В Шервудском лесу?!

— Да, — он пристально вгляделся в мое лицо и решил: — Думаю, тебе не помешает выпить. На празднике в Руттерфорде всегда бывает вволю отличного эля. Мы идем сейчас в Руттерфорд, если хочешь — пошли с нами. Может, встретишь там знакомцев и вспомнишь, откуда ты, а нет — так хоть повеселишься! Vinum loetificat cor hominis[1], как говорит брат Тук…

Мой здравый смысл испустил предсмертный взвизг, когда части мозаики вдруг начали быстро укладываться на места.

— Брат Тук… Шервудский лес… Робин Локсли… Робин Гуд?!

— Да, некоторые зовут меня и так. Хей, ты все-таки вспомнил?..

Робин Локсли отшатнулся, когда я запрокинул голову и заорал, распугав птиц в ветвях дубов:

— Я убью эту долбаную ведьму и ее паршивого кота!!!

Глава четвертая

ВЕСЕЛЫЙ МЕСЯЦ МАЙ

Двенадцать месяцев в году —

Считай иль не считай, —

Но самый радостный в году

Веселый месяц май.

«Робин Гуд и шериф»

(перевод С. Маршака)

Ну вот, пожалуйста.

Год одна тысяча сто девяносто третий от Рождества Христова, месяц май, графство Ноттингемшир.

Робин Гуд и его стрелки направляются в деревню Руттерфорд — выпить эля, поплясать с местными девушками, прикупить у Хромого Тима наконечников для стрел.

И вместе с ними по весенним полям идет верзила Джон Литтл. Джон Маленький. Маленький Джон. То есть я. Бывший Иван Меньшов, одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, студент истфака. Как любил говаривать мой дед: «Мама, роди меня обратно!»

Народ Ноттингемшира празднует окончательную победу весны над зимой, денек выдался теплым и солнечным, как будто нарочно созданным для майских забав, и стрелки из Шервудского леса беззаботны и веселы. Они болтают и поют (чаще всего фальшиво), а иногда от избытка сил принимаются бороться друг с другом, как разыгравшиеся щенята. Если же кто-нибудь из них начинает вертеть палку, лучше не подходить к нему ближе, чем на пять шагов. Я вовсе не рвусь получить сегодня еще несколько шишек и ссадин в придачу к тем, которые у меня уже есть.

Все стрелки из Шервудского леса — «волчьи головы», за поимку любого из них шериф заплатил бы щедрее, чем за уши убитого волка, но что с того? Они идут на праздник, беспечнее любого сокмена или виллана, избавившегося в этот день от тяжкого труда. Только Дикон по кличке Барсук остался в надежном лесном логове, да еще Кеннет Беспалый.

Дикон разучился веселиться в тот день, когда стражники сожгли его дом во время сбора «саладиновой десятины»[2] и убили его жену. А Кеннет Беспалый, которому отрубили три пальца на правой руке за убийство королевского оленя, никогда не любил «бесовских игрищ».

Что ж, может, празднование майского дня и впрямь пошло от бесов! От тех стародавних дней, когда свет Христова учения еще не воссиял над Британией, когда бритты и скотты плясали свои языческие пляски под флейты и рожки, а старые боги, объявленные потом вне закона, в неистовых буйных танцах чертили на лужайках «ведьмины круги».

Но стоит ли бояться языческих игрищ тем, кто сам стоит вне закона?

И шервудские стрелки, пройдя через буковую рощу, присоединяются к жителям деревни Руттерфорд, собравшимся возле разукрашенного майского дерева за деревенской оградой. А вместе с аутло[3] из Шервуда в праздничную толпу вливается Джон Литтл.

Как же, черта с два мне удалось в нее «влиться»!

Спасибо Кеннету Беспалому, который одолжил мне свой плащ: эта суконная тряпка едва доходила мне до колен, но я был рад и такому прикрытию. Без плаща я чувствовал бы себя все равно, что голым, настолько отличался мой наряд от нарядов всех людей вокруг. Шервудские стрелки уже успели привыкнуть к моему одеянию, но крестьяне Руттерфорда глазели на меня, как на некое заморское чудо. Они даже не подозревали, насколько я был заморским!

Похоже, их удивляли не только мои «шоссы», «камиза» и обувь, но и мой рост. Я где-то читал, что век от века люди становятся крупнее, а вот теперь сам в этом убедился. Если в двадцать первом веке я был просто высоким, то здесь казался чуть ли не великаном: вряд ли кто-нибудь из здешних мужчин доставал мне хотя бы до уха.

Хорошо, что я пришел сюда не один, иначе мне пришлось бы быть слоном, которого водили напоказ. Лесных стрелков здесь явно хорошо знали, а лохматый мальчишка Мач оказался сыном руттерфордского мельника. Оплеуха, которой наградил Мача любящий папаша, говорила яснее ясного, как мельник относится к прогулкам своего отпрыска в Шервудский лес. А сообразительный мальчишка, чтобы избежать второй затрещины, тут же затараторил обо мне — и вскоре все жители Руттерфорда узнали историю появления в Шервуде высокого, странно одетого незнакомца.

Чуть ли не каждый второй крестьянин с любопытством потрогал молнии на моей рубашке «камизе» и поцокал языком над моей бедой. Надо же, такой здоровяк, а после пары легких ударов по голове не помнит, откуда он взялся и куда шел через Шервудский лес!

Слава богу, они не стали щупать мои шишки. Одного вида разукрашенной ссадинами физиономии «здоровяка» хватило, чтобы подтвердить правдивость рассказа Мача. Дети глазели на меня с разинутыми ртами, женщины сочувственно покачивали головами, девушки с хихиканьем перешептывались, а местные говоруны тут же перечислили с десяток Литтлов в придачу к тем двум, о которых вспомнил Дикон Барсук. Конечно, эти имена не пробудили мою память, и тогда меня оставили в покое.

Многие жители Руттерфорда уже были изрядно под хмельком. На траве рядом с двумя длинными накрытыми столами стояло несколько бочонков эля, и каждый мог зачерпнуть оттуда густой мутной жидкости столько, сколько хотел.

Я увидел, как Робин Гуд с Биллом Статли швырнули на один из столов пару горстей мелких монет — взнос шервудских стрелков в праздничную складчину. Взнос, должно быть, был невиданно щедрым, потому что со всех сторон раздались благодарственные радостные крики, а седобородый ширококостный человек, по-видимому, сельский староста, сам поднес Робину и Виллу по первой кружке эля.

Робин потребовал у него вторую кружку, сунул ее мне, наскоро проглотил несколько кусков со стола и отправился забавляться с молодежью, веселящейся на лужайке под изукрашенным разноцветными лоскутками деревом. Так же поступили все остальные стрелки: вместе с деревенскими парнями они самозабвенно играли в «молодых ланей», гоняясь за визжащими девушками, пытались забраться на майский шест, участвовали в схватках на дубинках или отплясывали под верещание флейт и рожков.

Я вообще-то думал, что разбойникам полагается вести себя посолиднее… Быть более сдержанными, более мрачными и зловещими, что ли, все время помнящими про свою исключительную судьбу. Но эти парни забавлялись, как школьники в первый день каникул.

Здешние дети резвились так же самозабвенно, как взрослые, мамаши сбивались с ног, пытаясь одновременно присматривать за флиртующими дочками и заботиться об угощении. Скоро за столами остались сидеть только пожилые мужчины, снисходительно взирающие на забавы молодежи… И я.

Со мной никто не заговаривал, я тоже не знал, о чем говорить с руттерфордскими крестьянами. Несколько раз я собирался встать и присоединиться к веселью у майского дерева, но продолжал сидеть, прихлебывая кислый эль, надеясь, что он хоть на время примирит меня с абсурдностью ситуации. Это пойло оказалось гораздо крепче, чем я решил было после первого глотка.

Сокмены и вилланы Руттерфорда, умершие за восемь столетий до моего рождения, тоже усердно прикладывались к утешительной влаге — их донимали свои заботы. Они боялись, как бы шериф не прознал о гостеприимстве, оказанном их деревней Робину Гуду, но в то же время не могли отказать в угощении гостям, заплатившим за еду щедрее короля. И что сталось бы с Руттерфордом, если бы Робин не помог в том году с погайдовым сбором? Мир еще не видывал таких странных аутло, как Локсли и его стрелки…

Возле майского дерева уже пару раз вспыхивали драки — конечно же, из-за девушек. Местным красоткам нравились лесные парни, а это, само собой, выводило из себя местных молодцев. Банальная история, обычная для любого века.

На меня девицы поглядывали только издалека. Я снова оказался вне круга. Не из Менсфилда и не из Хетерсейджа, странный тип в странной одежде, которого можно пожалеть, но от которого лучше держаться подальше…

Допив последние капли эля, я мрачно уставился в пустую кружку и пробормотал:

— О нет, не ходи домой в одиночку, никто не знает, как одинока дорога…

— Хей, Джон! — Робин Локсли возник, откуда ни возьмись с двумя кружками в руках, поставил одну из них передо мной и шлепнулся рядом на скамью.

Я с благодарностью принял подношение и сделал большой глоток.

Все-таки трудно было полностью врубиться в то, что я общаюсь с самим Робином Гудом. В этом типе не было ничего необыкновенного. Парень как парень, среднего роста, на пару лет помладше меня, из тех шустрых субъектов, у которых никогда не бывает проблем с жестами и словами. Я знаю ночные клубы, где на него далеко не каждый бы оглянулся, даже явись он туда в своей теперешней одежде. В Питере есть местечки, где полным-полно куда более странных личностей, цель жизни которых — заставить на себя оглядываться.

Уперевшись локтями в стол, положив ногу на ногу, Робин Гуд болтал о том, что Хромой Тим делает отличные наконечники для стрел, но вот в древках ничего не смыслит… Я еще меньше Тима смыслил в древках, да и в наконечниках тоже, поэтому перевел взгляд с Робина на деревянную кружку, которую он мне принес. Интересно, сколько бы она стоила на аукционе Сотбис? А сколько бы за нее дали, если бы Робин Гуд оставил на ней свой автограф? Хотя вряд ли он умеет писать… Ну, тогда он мог бы поставить крест… Только как удостоверить подлинность его автографа — вот в чем загвоздка!..

Флейты и рожки вдруг истерически взвизгнули, многие люди примолкли и уставились на что-то за моей спиной.

Я оглянулся.

Под высокими буками застыли два всадника. Верней, всадник и всадница. Впереди — рыжая девушка в красном платье, соперничающем яркостью с ее волосами; она пылала на фоне темных деревьев, как факел. Ее буланый жеребец рыл землю могучим копытом, на руке она держала пестрого сокола. Чуть позади нее на вороном коне восседал широкоплечий тип в кольчуге, в длинном плаще, в шлеме, из-под которого спускалась на плечи кольчужная сетка; его экипировку довершал арбалет у седла.

И мужчина, и девушка сидели в седлах совершенно неподвижно, опустив поводья коней.

Флейты тем временем очухались, рожки поспешили их догнать, на лужайке возобновилась пляска… Девушка, не шевелясь, смотрела на танцующих; ветер трепал полу ее огненного платья, ерошил гриву коня и перья сокола.

Меня привел в чувство крепкий тычок под ребро.

— Не глазей так на эту девицу, не то хватят судороги! — посоветовал Робин. По его голосу было ясно, что он порядком выпил.

— Кто она такая?

Главарь разбойников со стуком поставил кружку на стол и вытер рот кулаком.

— Ведьма.

— А? — я посмотрел на него, стараясь понять, шутит он или говорит всерьез.

Локсли развернулся на скамье и прислонился спиной к столу, разглядывая рыжеволосую всадницу. Непохоже было, чтобы он боялся судорог… Не похоже было, чтобы он вообще чего-нибудь боялся.

— Это дочка Ричарда Ли, того, который в запрошлом году отправился с королем в Палестину.

— А почему она ведьма?

— Не знаешь, что ли, — ведьм узнают по взгляду! — Робин фыркнул, наклонив голову к плечу. — И кто из обычных девиц стал бы жить в одиночку, управляя отцовским феодом? Когда умерли ее мать и дядя, все ждали, что она уедет к родственникам в Йорк. Так нет, она осталась в замке и, говорят, много раз прогоняла тех, кто навязывался ей в опекуны или в женихи. А потом пришла весть, что Ричард Ли попал в плен к сарацинам…

— Вот уж правда, дочка Ли — чистая ведьма! — кивнул крестьянин, сидевший слева от Локсли. В отличие от лесного стрелка он поглядывал на рыжеволосую девушку с опаской, через плечо. — Иначе откуда бы она взяла деньги, чтобы послать выкуп за отца? То она едва наскребала с отцовского манора столько, чтобы не ходить в обносках, а тут вдруг разом выложила четыре сотни золотых!

— Ей ссудил золото Йоркский аббат Герфорд, — резко ответил Локсли. — А он не стал бы давать деньги прислужнице сатаны. Лучше не болтай языком зря, Уилфред!

— Да ты сам только что сказал…

— Я ничего не говорил.

— Нет, ты сказал…

— Перекрестись и не пей так много, Уил. Не то скоро увидишь маленьких танцующих человечков, — с этими словами Робин встал и ушел от стола, за которым руттерфордцы теперь вполголоса судачили про Катарину Ли.

Глядя на девушку, я невольно прислушивался к их разговорам.

Нет, и вправду — кто еще, кроме ведьмы, может вот эдак молча таращиться на людей? В прошлом году на Михайлов день госпожа Ли остановилась у околицы и уставилась на играющих детей, а через несколько дней маленький Тимоти заболел горячкой и помер… Этот взгляд у нее от матери, дочери сокмена Гарольда, и рыжие волосы от нее же… Испокон веков рыжие волосы считались подарком дьявола, недаром среди еретиков-ирландцев так много рыжих! И как только норман Ли отважился взять в жены простолюдинку, да еще саксонских кровей, да еще ведьму? Правда, Дженнифер Грей, дочка Гарольда, была настоящей красавицей, не то, что ее дочь Катарина…

Я встал, слегка качнувшись, и крестьяне перешли на шепот. Когда же я двинулся к рыжеволосой девушке, разговоры за моей спиной резко смолкли.

Обычно я не очень легко знакомлюсь с девушками, но после пары кружек пива все становится намного проще, а сейчас в моей голове бушевал крепчайший английский эль…

Катарина Ли продолжала смотреть на отплясывающих девиц и парней, прямая и гордая, словно сокол, восседающий у нее на руке. Не из саксов и не из норманов, не из высшей знати и не из сокменов, с дурным взглядом и с дьявольским цветом волос…

Эта девушка тоже выпадала из круга.

Я остановился в двух шагах от буланого коня и протянул руку:

— Разрешите пригласить вас на танец?

Головка, увенчанная кольцами рыжих кос, слегка повернулась, синие глаза сверху вниз взглянули на подвыпившего верзилу в странной одежде под грязным плащом, с изукрашенной ссадинами физиономией… На простолюдина, с безмерной наглостью осмелившегося пригласить на танец дочь рыцаря-крестоносца. Краем глаза я увидел, как спутник девушки поднимает арбалет, но не это протрезвило меня, а взгляд, которым наградила меня Катарина. Вот уж действительно — ведьм узнают по взгляду!

Нет, Катарина Ли не была красива: ее лицо густо усеивали темные веснушки, нос оказался слишком курносым, подбородок — чересчур острым. Но глаза! Меня сперва опалило синее негодующее пламя, потом хлестнула вьюга ледяного презрения, а в следующий миг Катарина снова повернула голову и бесстрастно уставилась вдаль.

Это было оскорбительней пощечины. Мне ясно дали понять, что на такую ничтожную тварь, как я, просто не стоит обращать внимания.

Не успел я прийти в себя от унижения, как четверо верховых крупной рысью выехали из-за деревьев, и мне пришлось отскочить в сторону, чтобы не попасть под копыта.

Флейты и рожки, поперхнувшись испуганным взвизгом, смолкли.

Глава пятая

КРУГОВАЯ ПОРУКА

Lythe and listin, gentilmen,

That be of frebore blode;

I shall you tel of a gode yeman,

His name was Robyn Hode.

Robyn was a prude outlaw,

Whyles he walked on grounde:

So curteyse an outlawe as he was one

Was nevere non founde.

«Lyttle gest of Robin Hode, The First Fytte»[4]

Первый из всадников, проезжая мимо, одарил девушку таким насмешливым взглядом, что я почувствовал себя отчасти отомщенным.

Жители Руттерфорда торопливо пятились перед новыми непрошеными гостями, на которых было надето не меньше железа, чем на молчаливом цербере Катарины. Только всадник, казавшийся главным, был без шлема, его голову прикрывал лишь кольчужный капюшон поверх войлочной шапки, зато его руки и ноги защищали железные пластины, и металлические бляхи поблескивали на налобнике его коня. Его сотоварищи носили бригандины и шлемы, напоминающие медные миски.

Тип в кольчужном капюшоне едва не наехал на скамью (люди, сидевшие на ней, в последний миг спаслись бегством) и лишь тогда соизволил натянуть увешанные бубенчиками поводья. Окинув взглядом крестьян, он заговорил громко, но — скучающим голосом, со странным гнусавым акцентом:

— Вице-граф[5] Ноттингема повелел довести до сведения сокменов и вилланов Руттерфорда решение Великого совета. Вам надлежит собрать сумму, равную одной четвертой части стоимости принадлежащей каждому из вас скотины, и птицы, и прочего добра, — он заговорил громче, чтобы перекрыть поднимающийся шум, — и вручить оную сумму мытарям графства не позднее Михайлова дня!

Шум стремительно нарастал, растерянность на лицах начала сменяться отчаянием. Требование, которое только что выложил гнусавый тип, явно выходило за рамки повседневных неприятностей. Я окончательно это понял, когда, подталкиваемый односельчанами, вперед вышел староста и склонился в глубоком поклоне. Староста старался говорить спокойно, но его голос заметно дрожал:

— Благородный Моллар, в этом году мы уже заплатили погайдовый сбор и отработали аверерт[6]. Мы сполна расплатились с мытарями шерифа. Господь свидетель, за нами не числится никаких недоимок…

— Что ты там бормочешь про аверерт, пес! — зарычал всадник, дернувшись в седле. — И какое мне дело до твоих вонючих недоимок?! Ты что же, хочешь оспорить волю Великого совета, мразь?!

Староста быстро попятился. Небо из голубого уже сделалось темно-синим, вечерним, и из густой тени под майским деревом кто-то вдруг громко сокрушенно произнес:

— Не гневайтесь, благородный господин! Клянусь спасением души, мы снимем с себя последнюю тряпку, чтобы помочь обнищавшим членам Великого совета!

Я сразу узнал этот голос, и не только я.

Замешательство руттерфордцев заметно усилилось, а рупор воли Великого совета привстал на стременах и загремел:

— Сейчас тебе и впрямь понадобится спасение души, мерзавец, когда я вышибу ее из твоего тела! Ты дрожишь над своим жалким барахлом, предатель, когда наш всемилостивейший король Ричард томится в плену, ожидая выкупа?!

Ответ пришел вовсе не оттуда, куда всматривался всадник, стараясь разглядеть неведомого наглеца. Катарина Ли вдруг ожила, сбросила сокола на гриву своего коня и подала голос.

— А разве кто-нибудь тревожился о выкупе, который запросили за моего отца, Симон де Моллар?! — взвизгнула она. — Разве Великий совет заботило, жив Ричард Ли или умер?! И разве мытари графства помогали мне собрать четыре сотни золотых, которые потребовали за отца язычники?!

Симон де Моллар обернулся и посмотрел на девушку через плечо.

— А с каждого рыцарского лена, — раздельно, с нескрываемой издевкой, проговорил он, — к Михайлову дню надлежит уплатить в казну по двадцать шиллингов…

— Что?!

Это взревел медведем спутник Катарины Ли — взревел так громко, что я невольно вздрогнул.

Развернув коня, Симон де Моллар порысил обратно по тропинке. Теперь он говорил на языке, которого я не знал, но который звучал для меня очень знакомо благодаря общению с Валькиной мамой. Это был французский или, во всяком случае, предшественник современного французского. И де Моллар произносил на нем отнюдь не куртуазные комплименты — судя по выражению его лица и по хохоту следующих за ним всадников. Он изощрялся в остроумии до тех пор, пока не поравнялся с Катариной…

И тогда его речь прервал смачный звук удара.

Нет, дочь крестоносца не наградила своего обидчика пощечиной, как, наверное, полагалось бы сделать знатной даме, она со всей силы ударила рыцаря кулаком в лицо — так, как били в драке здешние крестьяне.

Голова Симона де Моллара откинулась назад, вместе с кровью он выплюнул слова, каких я еще не слышал ни от подвыпивших вилланов, ни от «волчьих голов» из Шервудского леса. Де Моллар протянул руку, чтобы схватить Катарину за плечо, но не успел прикоснуться к девушке, как за нее вступились оба ее защитника.

Сокол вонзил клюв в запястье нормана, а секунду спустя арбалетный болт воткнулся в плечо де Моллара, пробив кольчугу и едва не вышвырнув того из седла.

Катарина подхватила сокола на руку, другой рукой рванула поводья и галопом поскакала прочь; ее спутник следовал за ней в десяти шагах позади и чуть сбоку.

— Ты, ведьма!.. — прорычал де Моллар. — Остановить ее!!!

Один из его воинов, у которого был арбалет, послушно вскинул оружие.

Но я стоял всего в трех шагах от этого типа, и мне хватило пары секунд, чтобы вырвать ногу арбалетчика из стремени и толчком сбросить его с седла.

На третьей секунде я понял, что́ натворил.

Если у меня в голове еще оставался хмель, он полностью испарился, стоило ближайшему всаднику развернуть коня и выхватить меч из ножен. Пегий конь, лишившийся седока, шарахнулся вбок, прижав меня к дереву, не оставив мне места для маневра; я саданул чертову конягу по крупу, но воин уже заносил меч…

Не успею! Ни за что не успею вывернуться из-под удара, метровый клинок опустится прежде, чем…

Стрела вонзилась всаднику между глаз, качнув его назад и заставив выронить меч. Воин наверняка был уже мертвее мертвого, когда грохнулся о землю, угодив под копыта пегого жеребца.

Однако хозяин пегого успел вскочить и подобрать арбалет и теперь стоял, держа его у плеча. Он лихорадочно искал цель, но не успел пустить болт, как еще одна стрела свистнула в полумраке, войдя в его горло под ремешком шлема.

Я отпрыгнул от двух трупов, инстинктивно чувствуя, что это еще не конец.

У Симона де Моллара наверняка возникло то же самое ощущение. Он пришпорил коня и галопом поскакал по тропинке, торопясь укрыться в буковой роще. Он даже не позаботился бросить приказание последнему из своих людей — а тот оказался то ли не таким проворным, как его командир, то ли не таким трусливым. Вместо того чтобы удариться в бега, уцелевший воин перегнулся с седла и потянулся за арбалетом…

Теперь вокруг стояла полная тишина, и в этой тишине дважды тенькнула тетива.

Одна стрела швырнула храбреца на землю, вторая ударила в спину де Моллара. Норман покачнулся, почти упав на шею своему коню, но все-таки удержался в седле и исчез за деревьями.

— Чертова сарацинская кольчуга!

Робин Локсли перепрыгнул через труп арбалетчика и пустил стрелу на затихающее в темноте рощи звяканье бубенцов.

— Дикон прав — вся дрянь идет с Востока! — рявкнул он, в бешенстве ударив себя кулаком по бедру. — Чертова сарацинская сталь!

— Что ты наделал?!

Староста налетел на Локсли, вцепился в его плечи и яростно затряс.

— Тебе мало Шервуда, разбойник?! Тебе надо убивать еще и здесь?! Это Руттерфорд, а не Шервудский лес!

Робин вырвался из его хватки.

А все лесные стрелки уже стояли рядом со своим главарем, но и за спиной старосты столпились все крестьяне Руттерфорда. Только что не смевшие сказать ни слова де Моллару, эти люди теперь орали и потрясали кулаками и дубинками. Похоже, шервудским стрелкам угрожал самосуд… А заодно и мне.

— Первую стрелу в де Моллара всадил Олифант, не я! — крикнул Робин. — И если бы я не выстрелил, здесь сейчас лежал бы труп Джона!

Его товарищи начали натягивать луки, что немного охладило толпу. Совсем чуть-чуть.

— Ну и пусть бы солдаты Моллара прикончили чужого верзилу, невелика беда! — заревел староста. — Но за убитых норманов отвечать придется всей деревне!!!

— Нас и без того пустит по миру этот новый сбор, — завопили в толпе, — так теперь еще шериф сдерет с нас шкуру по круговой поруке![7]

— В Шервуде своя круговая порука! — Дик Бентли направил стрелу на крикуна. — И мы не позволяем трогать наших людей!

— Этот верзила — не ваш! — заорали с другой стороны. — Он даже не помнит, откуда он родом!

— Правильно! Верно! — крестьяне, побаивавшиеся шервудских стрелков, наконец-то нашли козла отпущения — в моем лице. — Чужой громила напал на ноттингемских солдат! Его надо отвести в Ноттингем. Пусть шериф решит, что с ним делать!

— Убери от него лапы, Берт! — Вилл Статли, стрелок с огненно-рыжими волосами, считавшимися здесь подарком дьявола, и с таким же огненным нравом, крутанул палкой перед носом подступившего ко мне человека. Статли уже успел пару раз подраться с местными парнями, но явно горел желанием ввязаться в новую стычку. — Убери от него свои поганые лапы, не то я живо отправлю тебя к костоправу!

Крестьянин поспешно отступил, а я с удивлением посмотрел на Вилла и на остальных стоящих плечом к плечу стрелков. Конечно, им было бы проще выдать на расправу чужака, из-за которого началась свара, чем рисковать дракой с целой деревней, — но, судя по всему, такая простая мысль даже не приходила им в голову.

— Никому не позволено трогать «волков» из Шервудского леса! — рявкнул Локсли, вскидывая руку к колчану.

— Из-за тебя и твоих разбойников мы все станем «волчьими головами»! — раздались разъяренные вопли. — Вас всех надо отволочь к шерифу!

При этом возгласе луки аутло натянулись, Робин тоже бросил стрелу на тетиву. Я же нагнулся за арбалетом. Не знаю, сумею ли я из него выстрелить, но, в крайнем случае, всегда смогу врезать этой увесистой штукой по башке ближайшего оппонента.

Сама ситуация теперь напоминала заряженный арбалет: страх и злоба достигли предельного напряжения. Пока еще крестьяне подбадривали друг друга криками, но было ясно, что они немедленно всем скопом поддержат храбреца, который первым перейдет от слов к делу.

— Надо отвести разбойников в Ноттингем!

— Мы получим за них награду и сумеем расплатиться с новым сбором!

— Шериф обещал по пять шиллингов за голову каждого аутло!

— По пять шиллингов? — Робин Гуд неожиданно расхохотался.

Этот громкий смех прозвучал настолько дико, что толпа невольно примолкла. Локсли немедленно воспользовался затишьем.

— По пять шиллингов за голову каждого аутло? — сквозь смех повторил он, словно концовку смачного анекдота. — Могу поспорить, в аду шерифа ждет котел, предназначенный для самых отъявленных скупцов! Скажите-ка, сколько он платит за эль, который закупает для своих людей в Руттерфорде?

— Шиллинг за бочонок лучшего эля, тогда как ему цена полпени за пинту! — после недолгого молчания отозвался из толпы обиженный женский голос. — Больше он никогда не платил, норманнский скряга!

— Шиллинг за бочонок?! — ахнул Робин, возводя глаза к небесам. — И люди еще называют нас грабителями! Но мы-то всегда сполна платим за свою выпивку, верно?

Староста не ответил. Трудно быстро подобрать нужный ответ, когда тебе в грудь почти в упор целятся из лука. Зато стрелки во всю глотку поддержали своего вожака.

— Правильно, Робин! Мы всегда платим за выпивку и жратву!

— И платим намного щедрее шерифа, так?

— Святая правда! Пусть кто-нибудь попробует сказать, что это вранье!

— Значит, заплатим и за дохлых псов де Моллара, хотя их вонючие шкуры немногого стоят, — Локсли пренебрежительно пнул труп, лежащий у его ног.

Наступила секундная тишина, потом его товарищи дружно взревели:

— Правильно, Робин! Пусть все запомнят, что круговая порука шервудских стрелков стоит круговой поруки руттерфордских трусов!

— Но… Шериф притянет нас к ответу за… — пробормотал староста.

— Скажи-ка, Хокс, а разве вас притянули бы к ответу, если бы людей де Моллара задрал волк? — Робин вернул стрелу в колчан, вместо гнева в его голосе явственно зазвучало озорство.

Стоя над трупами убитых им людей, этот сумасшедший вознамерился теперь поразвлечься. Ему, видите ли, показалось мало сегодняшних развлечений!

— Волк — лесная тварь, — угрюмо буркнул староста. — За него никто не может быть в ответе.

— Но ведь и мы — лесные твари из Шервуда, разве не так?

— Так! Верно! — в восторге заорали стрелки. — Вали все на «волчьи головы», рив!

— Пусть ноттингемский палач попробует снести наши головы с плеч!

— Пусть шериф насадит их на городской палисад, как грозится, ха-ха!

— Клянусь Пресвятой Богородицей, первая же кудрявая овечка, которая забредет в Шервуд, будет острижена в вашу пользу! — во всеуслышание поклялся Робин Гуд. — А чтобы нам не так скучно было дожидаться этой овечки… В Руттерфорде ведь наверняка найдется еще пара бочонков эля? Превосходного эля, который варит вдова Хемлок?

Глава шестая

КРЕСТИНЫ

— Джоном Маленьким — эдакого молодца?!

Перезвать! — молвил Статли Вильям. —

Робингудова рать — вот и крестная мать,

Ну, а крестным отцом — буду сам.

…До сих пор говорок у дубов, у рябин,

Не забыла лесная тропа,

Пень — и тот не забыл, как сам храбрый Робин

Над младенцем читал за попа.

Ту молитву за ним, ноттингэмцы за ним,

Повторили за ним во весь глот.

Восприемный отец, статный Статли Вильям

Окрестил его тут эдак вот:

— Джоном Маленьким был ты до этого дня,

Нынче старому Джону — помин,

Ибо с этого дня вплоть до смертного дня

Стал ты Маленьким Джоном. Аминь.

Громогласным ура — раздалась бы гора! —

Был крестильный обряд завершен.

Стали пить-наливать, крошке росту желать:

— Постарайся, наш Маленький Джон!

Взял усердный Робин малыша-крепыша,

Вмиг раскутал и тут же одел

В изумрудный вельвет — так и лорд не одет! —

И вручил ему лук-самострел:

— Будешь метким стрелком, молодцом, как я сам,

Будешь службу зеленую несть,

Будешь жить, как в раю, пока в нашем краю

Кабаны и епископы есть.

«Робин Гуд и Маленький Джон»

(перевод М. Цветаевой)

Мы вышли из Руттерфорда с двумя бочонками превосходного эля вдовы Хемлок, но добрались до Шервудского леса только с одним. Устроив привал на полпути, лесные стрелки полностью опустошили меньший из бочонков.

Пусть англичане двенадцатого века и уступали в росте русским двадцать первого, зато их способность к выпивке равнялась способности последних… Ну, или почти равнялась. Все-таки эль — не спирт. Но даже жидкость из ячменя и хмеля, принятая внутрь в достаточных количествах, могла врезать по мозгам, как палка с железным наконечником.

Вскоре после того, как мы снова двинулись в путь, я отобрал оставшийся бочонок у Вилла Статли и Робина. Они то и дело принимались идти в разных направлениях, падали и роняли свою ношу. Мне стало ясно, что рано или поздно их обязательно придавит, и, когда они шлепнулись в очередной раз, я отнял у них бочонок и взвалил на плечо. Не скажу, чтобы меня самого не шатало… Но я хотя бы держался прямо… Хмм… Почти прямо.

— Жаль, здесь нет брата Тука, — цепляясь за плечо Робина, нетвердым голосом проговорил Вилл Статли. — Помните, как он недавно побился об заклад, что сможет в одиночку пронести полми… лмили… такой же бочонок?

— Еще бы! — фыркнул Робин. — И ведь пронес, святой выпивоха, чтоб ему лопнуть!

— Угу, пронес… После того, как вылакал из него половину! Вот бы посмотрел наш фриар, как Джон тащит эту штуку цели… ли… ли… ликом!..

— Он сказал бы тогда, что такого богатыря негоже звать Джоном Маленьким, — заявил Дик Бентли.

Он нес в охапке снятое со стражников барахло и, заглядевшись на меня, наступил на край волочащейся по земле кольчуги.

Я начал сомневаться, доберемся ли мы когда-нибудь до Шервудского леса.

— Святая правда! Брат Тук сказал бы, что Джона надо перекрестить! — Вилл Скарлет споткнулся о Дика и тоже полетел кувырком.

— А к чему нам брат Тук, чтобы перекрестить Джона? — вскричал Робин. — Я сам совершу над ним крестильный обряд не хуже любого попа!

Господи, эти парни когда-нибудь угомонятся?

— Правильно! — в восторге заорал Вилл Статли. — А я буду его крестным отцом!

Впереди зачернело что-то, что могло быть Шервудским лесом, но вполне могло быть и палисадом Ноттингема, на который шериф поклялся насадить головы лесных стрелков. Сумерки почти перешли в ночь, мне казалось, что мои спутники давно бредут по полям наугад, не очень-то заботясь о том, где закончится их путешествие.

Вздохнув, я переложил бочонок с правого плеча на левое.

— Вы сумасшедшие, парни, вы это знаете?

— Молчи, младенец! — гаркнуло сразу несколько голосов. — Ты еще не родился! Тебе еще рано агукать! Будешь пищать, когда мы окунем тебя в купель!

— Только попробуйте меня куда-нибудь окунуть! — пригрозил я. — Я сам вас тогда куда-нибудь окуну!..

…Но к тому времени, как мы оказались на лесной поляне, где Дикон с Кеннетом Беспалым дожаривали над костром поросенка, я уже не в состоянии был противиться воле большинства. А эти придурки загорелись мыслью меня окрестить и ни в какую не желали отступать от своей чумовой затеи.

Эль шумел у меня в голове так же громко, как ветер в вершинах древних дубов, и, в конце концов, я добровольно принял участие в общем веселье. Ладно, крестите, хрен с вами! Хоть горшком назовите, только в печку не ставьте! А «Маленький Джон» звучало ничуть не хуже, чем «Джон Маленький».

Я охотно помогал готовиться к крестильному обряду — до тех пор, пока с меня не начали сдирать одежду. Тут я заорал, что ни за что на свете не выряжусь в бабские колготки! Но под общий хохот и возгласы о том, какой же им попался крикливый младенец, меня все-таки раздели догола, и мой «восприемный отец» Вилл Статли набросил на меня плащ, прежде принадлежавший одному из людей де Моллара. Оставалось только надеяться, что суконная тряпка была липкой от варева вдовы Хемлок, а не от крови.

Потом меня щедро окропили элем, и Робин начал читать надо мной молитву, путая латинские и английские слова. Уж не помню точно, что он там нес, помню только, что это было ужасно смешно… Я хохотал, как полоумный, а еще громче ржали лесные стрелки. Оказалось, даже Дикон умеет смеяться!

Шутовская церемония завершилась торжественными словами Вилла Статли:

— Отныне раб Божий Джон Маленький… — Статли икнул, вызвав у нас новый приступ веселья. — Нарекается Маленьким Джоном!

— Ныне, присно и во веки веков, — некстати подхватил Робин Гуд.

— Аминь!!! — грянуло над поляной, кружки с элем поднялись к ночным небесам.

Я во весь голос тоже потребовал кружку — и немедленно ее получил.

— За Маленького Джона! — возгласил Робин Гуд. — Пусть рас… тет большим!

У нас уже почти не осталось сил смеяться.

— За грозу шервудских кабанов и забредающих в этот лес жирных овечек! — Вилл Статли, даром что был небольшого роста, доблестней всех сопротивлялся действию эля вдовы Хемлок и лучше других владел языком.

— Метких ему выстрелов и полных кошельков! — кружки без устали опрокидывались и наполнялись снова.

— Отдайте мои штаны! — громко потребовал я.

Разбойники не обратили никакого внимания на мое справедливое требование.

— За Маленького Джона! — возглашали они.

— За щедрое лето!

— За жирных оленей!

Не иначе как второй бочонок оказался бездонным!

Потому что мы еще сумели выпить за хороший урожай, за погибель сарацинов (тост Дикона Барсука), за освобождение Гроба Господня, за мир во всем мире (мой тост), за то, чтобы ноттингемский шериф подцепил проказу, за смерть всех лесников, за богатых путников на Великом Королевском Пути, за Пресвятую Деву Марию (тост Робина Локсли), за падение курса доллара (снова мой тост), за падение Иерусалима (опять-таки тост Барсука), за теплое лето…

И я совершенно не помню, когда же я получил назад свои штаны…

…Но все-таки я их получил, потому что проснулся уже в них. Хотя без носков, без рубашки и без кроссовок.

Солнце било мне в глаза, на деревьях надрывались птицы. Я лежал возле погасшего костра, завернувшись в плащ и положив голову на живот моего крестного отца Вилла Статли. Его рыжая шевелюра полыхала ярче еле тлеющего костра.

Упившиеся разбойники, распростершись вокруг кострища в причудливых позах, нарушали не менее причудливыми звуками перекличку птиц Шервудского леса.

Сейчас мне полагалось ущипнуть себя за локоть и во всеуслышание пожелать проснуться еще раз. Я не сделал ни того ни другого. С трудом выпутавшись из плаща, отыскал свои шмотки, надел рубашку, обулся и побрел с поляны в лес. По многим причинам мне хотелось побыть одному.

Наткнувшись шагов через сто на маленький ручей, я умылся и сел на поваленное дерево. В этом лесу было полно поваленных деревьев. Как будто никто не рубил их в Шервуде, предоставляя умирать от старости. Некоторые из здешних дубов имели в обхвате метров тридцать, их дупла вполне могли оказаться просторнее кухни в моей «хрущевке»…

— День добрый… Ау-у-эх!..

Я вскинул гудящую голову: рядом со мной, зевая, опустился на ствол Робин Локсли.

Видок у главаря разбойников был еще тот. Во взъерошенных русых волосах запутались листья березы, на щеке красовались грязные разводы, с лука, который он держал в опущенной руке, свисали зеленые веточки. Поставив лук между коленей, давясь зевотой, Локсли протирал кулаком глаза. Ни дать ни взять эльф с похмелья…

— Ну что? — наконец промямлил разбойник.

— Что — «ну что»?

— Как твоя голова? Вспомнил что-нибудь? Я молча уставился в ручей.

Локсли издал гулкий рычащий звук и энергично встряхнулся. Когда он снова заговорил, его голос звучал уже бодрее.

— Ну и эль варит вдова Хемлок, клянусь святым Кетбертом! У меня в башке как будто жужжит осиный рой…

Я кивнул — и тут же пожалел об этом. Робин верно подметил насчет роя… К тому же при малейшем движении головы осы начинали озверело кусаться.

— Клянусь, вчера за полночь я увидел на краю кружки Дика пляшущего лесного человечка! — пробормотал Робин.

— Ничем не могу помочь… Насчет пляшущих человечков обращайся на Бейкер-стрит к Шерлоку Холмсу…

— Что? Куда? К кому?

— А, неважно…

Я съехал с дерева на землю, выудил из ручья дубовый лист, налепил его себе на лоб и закрыл глаза.

— А ты, Джон, вчера все орал про какую-то ведьму с котом… И то и дело принимался болтать на чужом языке…

Я покосился на Робина из-под полуопущенных век. Локсли тоже сполз со ствола и теперь сидел, прислонившись к нему боком; ярко-голубые глаза главаря шервудских разбойников исследовали меня въедливей, чем карие глаза Дикона.

— Могу поклясться, то была не латынь. И не язык норманов. И не язык кельтов…

— Не помню, — я снова зажмурился. — Ничего не помню.

Он заткнулся, и несколько минут длилось блаженное молчание. Потом Робин пробормотал:

— Я не собирался бить тебя так уж сильно, Джон.

Ну что я мог ответить? Всю жизнь мечтал с утречка с похмелья утешать разбойника двенадцатого века, в котором вдруг проснулись угрызения совести.

Робин шевельнулся, зашуршав лиственным ковром, и заговорил снова:

— И что ты будешь делать, если так и не вспомнишь, куда шел через Шервудский лес?

— Наверное, останусь в Шервуде навсегда.

Я сказал это только для того, чтобы он отвязался… Мне совсем не хотелось думать, что я буду делать, если не сумею вернуться. Меньше всего мне хотелось думать сейчас об этом.

Но, кажется, Робин Гуд воспринял мой ответ совершенно серьезно. Во всяком случае, его голос зазвучал серьезнее, чем когда-либо:

— Джон, было бы здорово, если бы ты остался. Ты крепко дерешься, ты не побоялся с голыми руками напасть на четырех наемников шерифа, из тебя бы вышел отличный лесной стрелок. Но… если ты решишь остаться, ты и вправду можешь застрять в Шервуде навсегда.

Открыв глаза, я болезненно прищурился. Теперь Робин передвинулся так, что яркий солнечный свет окутывал его желтым плащом, не позволяя видеть лицо знаменитого разбойника. С огромной неохотой я поднял руку, заслоняясь ладонью от бьющих в глаза лучей… И обнаружил, что лицо Локсли не менее серьезно, чем его голос:

— Прошлой осенью, когда мы ограбили лондонского легата на Королевском Пути, шериф назначил за поимку каждого из нас пять шиллингов, как за голову волка. Могу поспорить, еще до дня Святого Петра[8] он поднимет цену вдвойне. Если ты останешься здесь, за твою шкуру тоже назначат награду. Ты станешь «волчьей головой», как и все мы. Да, сейчас наступает веселая пора, но зимой… Никто не знает, удастся ли нам пережить следующую зиму!

— А ведь ты наверняка не знаешь даже, удастся ли тебе пережить следующий день. Верно?

— Раз сам всемилостивейший король Ричард просит милостыню у английских землепашцев, дабы выкупиться из плена, — в голосе Локсли пробилось прежнее озорство, — в чем может быть уверен бедный лесной разбойник?

— Робин, — я сбросил со лба мокрый лист, — скажи честно — ты сумасшедший?

Он наклонил голову к плечу, словно собака, пытающаяся понять человеческую речь.

Без особой надежды я постарался растолковать ему свой вопрос… И очень удивился, когда он понял. Робин Гуд отрывисто засмеялся и вскочил на ноги, разметав опавшие листья, как будто моя глупость разом вылечила его от похмелья.

— Xxxa. А что за прок быть вольным стрелком, если ты будешь дрожать за свою шкуру, как какой-нибудь несчастный нормандский серв[9]? Джон, здесь, в Шервуде, живут те, кто не хочет носить на шее ошейник и лизать хозяйскую руку. Те, кому больше нравится быть вольным волком, которого травят и ловят, чем собакой на цепи, которую кормят и бьют. Не знаю, длинная у нас будет жизнь или короткая, но в этой жизни мы свободнее короля! Над королем стоит Римский Папа, а над нами — только эти дубы да небеса!

Робин Локсли обвел рукой зеленое царство вокруг.

Нет, этот парень вовсе не сумасшедший. Скорее всего, он и вправду не дотянет до старости, но он знает, на что идет.

Я снова прислонился затылком к стволу и пришлепнул на лоб новый мокрый лист.

— Не знаю, получится ли из меня стрелок… Ни разу в жизни не стрелял из лука.

Вожак разбойников уставился на меня так, словно я внезапно закукарекал.

— Ни разу в жиз… Джон, а ты уверен, что ты не сарацин?!

2

Глава седьмая

УТРО В ШЕРВУДСКОМ ЛЕСУ

Бедняки и бедолаги,

Презирая жизнь слуги,

И бездомные бродяги,

У кого одни долги,

Все, кто загнан, неприкаян,

В этот вольный лес бегут,

Потому что здесь хозяин

Славный парень — Робин Гуд!

…И живут да поживают

Всем запретам вопреки

И ничуть не унывают

Эти вольные стрелки, —

Спят, укрывшись звездным небом,

Мох под ребра подложив, —

Им, какой бы холод ни был —

Жив, и славно, если жив!

В. Высоцкий. «Баллада о вольных стрелках».

Я отпустил тетиву и не удержался от крепкого словца.

Опять!

Опять моя стрела чуть не разминулась с мишенью. А вот стрела Кеннета Беспалого воткнулась точно в центр набитого шерстью мешка, подвешенного к ветке вяза на другом краю поляны.

Черт, если Кеннет почти никогда не дает промаха, даже стреляя с левой руки, как же он стрелял до того, как палач отсек ему на правой руке большой, указательный и средний пальцы?! Обычно такая мера заставляла браконьера навсегда позабыть о луке, но на этот раз наказание не достигло цели.

Каждое утро Кеннет просыпался раньше других вольных стрелков и подвешивал к ветке мешок из дерюги, плотно набитый овечьей шерстью. Он отходил на другой конец поляны, просовывал искалеченную правую руку в привязанную к стержню лука ременную петлю, затягивал ремень зубами и с угрюмым упорством начинал тренироваться в стрельбе.

Я никак не мог взять в толк, зачем ему нужны такие тренировки. Кен и без того стрелял не хуже остальных шервудских парней, кроме Робина Гуда — но Робин в счет не шел. Вожак аутло как будто родился с луком в руках и на моей памяти ни разу не промахнулся по цели даже на полпальца. Уверен, он смог бы стрелять и под проливным дождем, и во время бури, и балансируя на раскачивающейся ветке, и даже стоя на голове… Вряд ли Кеннет Беспалый сумеет когда-нибудь добиться таких результатов.

Крестьяне в окрестных деревнях болтали, будто Робин Локсли — не сын Эллен Локсли из Халламшира, а подменыш; будто первенца Эллен похитила лесная нечисть, подбросив вместо него в колыбель свое дитя. И, дескать, рядом с подкидышем в колыбельке приемные родители обнаружили лук, из которого Робин начал стрелять чуть ли не в младенчестве.

Глядя на то, как Локсли стреляет сейчас, я почти готов был поверить в то, что он — подкинутый эльф.

А глядя на то, как стреляю я, наверняка каждый решил бы, что я — подкинутый тролль. Может быть, в России двадцать первого века мои успехи могли бы показаться вполне сносными, но в Англии двенадцатого…

— Проверь руку, — негромко бросил Кеннет Беспалый.

Ну конечно! Я снова забыл проверить прицел. Указание Кена запоздало, моя стрела опять чуть было не улетела «в белый свет», чтобы безвозвратно сгинуть в путанице кустарника. Хорошо, что все ребята еще спали, — иначе от хохота содрогнулся бы Великий Дуб. Не смеялся бы, может, только Робин.

Обычно вожак «волчьих голов» готов был громче всех веселиться по любому поводу, но надо мной подтрунивал реже других. Если бы я смог вообразить, будто у Локсли имеются, как говорят в двадцать первом веке, «комплексы», — я бы заподозрил, что в нем засел некий комплекс вины в отношении меня. Что, считая себя виновным в моей амнезии, Робин почитает своим долгом учить меня уму-разуму, наставлять и опекать.

Конечно, все это было лишь моими домыслами. Если у кого в здешнем мире и отсутствовали все и всяческие комплексы, так это у Робина Локсли.

Я медленно натянул тугую вощеную тетиву, не забыв подвигать стрелой вверх-вниз вдоль лука, чтобы точнее взять прицел. Результаты не замедлили сказаться: мне удалось «тяжело ранить» «болванчика»… В то время как стрела Кеннета опять воткнулась прямехонько в его «сердце».

Кеннет выдернул из мишени стрелы, и мы в ожесточенном молчании возобновили тренировку.

Самое тоскливое время в лесу — не ночь. Тоскливей всего здесь бывает на раннем рассвете, когда ночные твари уже спят, дневные еще не проснулись, а в голову беспорядочной толпой ломятся непрошеные мысли.

Первая мысль, которая неизменно приветствовала меня по пробуждении, была всегда одна и та же: неужели я застрял здесь навсегда? А след в след за ней обычно гарцевала вторая мысль: жутко подумать, что творится с матерью, если там, у нас, тоже прошло почти два месяца! А Матильда Деркач, недоделанная ведьма, сокращенный бухгалтер? Пытается ли она как-то исправить «несчастный случай на производстве»? Впрочем, если бы она что-нибудь могла сделать, она бы уже это сделала. А раз не делает — значит, не может. Значит, я и вправду основательно здесь увяз!

Кеннет Беспалый коротко одобрительно буркнул, когда моя стрела воткнулась в центр груди холщового бедолаги. Я не стал объяснять лесному стрелку, что целился сейчас не в тренировочного «болванчика», а в ведьму, которой суждено родиться через семьсот пятьдесят лет в далекой-предалекой стране…

А ну-ка, напряги мозги, студент-историк: что в этот момент происходит в России? Конец двенадцатого века… Тысяча сто девяносто третий год. Нашествие татаро-монголов уже началось? Или Ярослав Мудрый продолжает выдавать замуж своих многочисленных дочерей? Что у Ярослава было много дочек и что ни один современный ему европейский монарх не остался без свадебного подарка, я помнил не по учебникам, а по фильму «Ярославна — королева Франции».

«Барон Жермон поехал на войну!

Барон Жермон поехал на войну-у…

Его красавица-жена

Осталась ждать, едва жива

От грусти и печа-а-али…»

Пресвятая Дева Мария, увижу ли я еще когда-нибудь этот фильм? Увижу ли вообще экран телевизора или компьютера, побреюсь ли электробритвой, а не ножом, отмокну ли в нормальной ванне, а не в емкости, сшитой из оленьих шкур и наполненной горячим отваром полыни и дикой петрушки? Может, такой отвар и вправду отбивает человеческий запах, помогая скрадывать зверя, зато всякий раз после мытья я начинаю чувствовать себя диковинной помесью животного и растения — таким зверино-травяным ароматом от меня несет. Но самое ужасное ждет меня впереди, причем в очень недалеком будущем.

Что будет, когда я полностью истреплю свои джинсы?

Я уже вторую неделю носил камизу и котту — с тех пор, как моя рубашка окончательно проиграла в единоборстве с лесными колючками, — но мне становилось худо при мысли о том, что заменяет здешним жителям штаны… Ну неужели так трудно пришить две нормальные штанины к их кретинскому «брэ», который у нас в двадцать первом веке назвали бы просто женским поясом?!. Мои истрепанные джинсы пока что оправдывали нашитый на них славный лейбл «Levy's» — и все-таки вскорости явно должны были отправиться по стопам рубашки. И тогда не миновать мне напяливать эти чертовы «шоссы», больше всего смахивавшие на обычные шерстяные чулки…

— Пресвятая Дева, кто так натягивает тетиву?!

Громкий негодующий голос грянул мне в ухо, я подпрыгнул от неожиданности — и моя стрела улетела прямехонько «в молоко».

Локсли зашипел, как будто взял в рот слишком горячий кусок.

— Наконечник стрелы перед выстрелом должен касаться стержня, Малютка, сколько раз тебе повторять! Силенок, что ль, не хватает, чтобы как следует натянуть лук?

И с чего я взял, будто у Локсли в отношении меня имеется комплекс вины? Нет у этого типа ни комплексов, ни вины, ни элементарного чувства такта!

Совершенно бестактно отобрав у меня лук, Робин во весь голос принялся учить, как с ним обращаться… Я слышал его поучения уже как минимум две тысячи раз, но толку от них покамест было не больше, чем от лекций по гражданской обороне.

А на поляне, зевая и потягиваясь, уже появлялась остальная братва, и из дупла Великого Дуба выглянул заспанный монах Тук: фриар крутил головой и таращил глаза, напоминая разбуженную сову. Обычно Тук ночевал в своей «сторожке» у брода, но вчера, засидевшись с нами за полночь, не захотел возвращаться по темноте в Фаунтен Дол и устроился на ночлег в дупле, где мы обычно коптили туши оленей.

— Тук! Спускайся! — заорал Вилл Статли, встряхивая ярко-рыжими вихрами. — Тебе бы только дрыхнуть, ленивый плут! А кто будет спасать наши заблудшие души?

— Не будите — да не будимы будете! — сквозь зевоту пробормотал Тук и снова скрылся в дупле.

Он явно еще не совсем проснулся, раз не послал Вилла по-латыни. Ученость переполняла нашего фриара по самую макушку… Если только он и вправду был фриаром.

Никто из нас не знал, был ли Тук в самом деле монахом или привирал. Так же как никто не знал, учился ли он и впрямь в школах всеобщих искусств в Болонье, Саламанке и Париже.

Этот веселый, цветущий здоровяк пришел однажды в Ноттингем в потрепанной рясе, с тощей котомкой за спиной, поболтался по окрестным деревням, развлекая народ проповедями, чувствительными историями и непристойными песенками, забрел в Шервуд, заночевал в развалинах античного святилища возле брода… И остался там жить. И обитал в своей «сторожке» уже третий месяц, хотя то и дело грозился снова двинуться в дорогу, как и полагалось члену славного ордена епископа Голии.

Никто в Шервуде, а уж я тем более, слыхом не слыхивал про такого епископа, но наверняка этот Голия был неплохим мужиком, раз в его орден вступали парни вроде Тука. По словам Тука, члены его ордена, голиарды, или ваганты, были не просто голью, а голью перекатной и скитались по белу свету, припадая к источникам знаний в университетах всего христианского мира и черпая вдохновение в кабаках разных стран… Было бы очень жаль, если бы наш фриар однажды присоединился к своим странствующим собратьям, уйдя на поиски более веселых мест, чем Шервуд.

Но пока все угрозы Тука покинуть нас оставались всего лишь угрозами, и его гулкое «Pax vobiscum!»[10] каждый божий день открывало трапезы у подножия Великого Дуба.

«Волчьи головы» приняли бродячего монаха в свой круг так же просто, как приняли меня, — не особо донимая его вопросами и мирясь с привычкой голиарда мешать английские фразы с чужеземной речью. Точно так же аутло мирились с моим незнанием вещей, которые положено знать любому младенцу, или с ехидством Дика Бентли, или с ворчанием Дикона Барсука, или с молчаливой угрюмостью Кеннета Беспалого.

Кроме Барсука, который, по здешним меркам, считался стариком — ему уже перевалило за сорок, — и тридцатилетнего Кеннета, все разбойники Шервуда были веселыми, беспечными и молодыми, и кровь играла в них, словно хмель в дубовых бочках вдовы Хемлок. Под сенью королевского леса иногда вспыхивали ссоры, перепалки и даже драки, короткие и бурные, как весенняя гроза, но это не мешало нам оставаться волками одной стаи. И в то время как за пределами Шервуда вся «веселая Англия» притихла, придавленная чрезвычайным сбором на выкуп короля Ричарда, лесные беглецы осмеливались не только жить себе да поживать, но и жить весело! Многие добропорядочные обитатели Ноттингемшира уже давно забыли, что такое кусок мяса в супе, но «волчьи головы» чуть ли не каждый день ели королевских оленей, запивая их элем за здравие томящегося в плену царственного крестоносца.

Как ни странно, в этой тесной компании староанглийских уголовников я редко чувствовал себя чужим. Наверное, потому, что каждый в шайке лесных стрелков, так или иначе, выпадал из круга.

Беглец из Йоркшира Робин Локсли, «эльфий подкидыш», убивший в ссоре своего отчима; закоренелые браконьеры Кеннет Беспалый и Вилл Скарлет, наплевавшие на норманнские охотничьи законы; упрямец Дикон Барсук, приговоренный к смерти за убийство шерифского мытаря; бешеный рыжеволосый драчун Вилл Статли, проломивший голову королевскому судье; «черная овца» в семье, вор и конокрад Дик Бентли, в голодный год отважившийся на ограбление церкви; красавчик Аллан-э-Дэйл, с трудом избежавший тюрьмы за дерзкую песню, сочиненную про старого барона Роже… Аллан считал себя менестрелем и угощал нас, по меньшей мере, одной свежей песенкой в день. О, эти Аллановы песни! Но лесные стрелки сносили их так же добродушно, как мою более чем посредственную стрельбу из лука, латынь фриара или тягу к безрассудным эскападам Робина Локсли.

За полтора месяца, проведенных с Робином бок о бок, я успел понять две вещи: во-первых, этот парень — лидер от бога, а во-вторых — под его предводительством мы все плохо кончим.

До сих пор нам везло. Пресвятая Дева Мария, я просто не мог понять, почему нам так везет!

В середине июня мы ограбили конвой, везущий в Вестминстер деньги, собранные на выкуп короля. Только беспримерная наглость (или слепая удача) помогла нам успешно провернуть это дельце и даже обойтись при этом малой кровью. Троих наемников смели с седла стрелы, свистнувшие из зеленой путаницы листвы, одна из упряжных лошадей пала, и уцелевшие люди де Моллара поняли: стрелять в ответ по вязам и дубам — пустая затея. Справедливо рассудив, что вверенное их попечению сокровище не стоит лишней дырки в шкуре, норманы так резво пустились наутек, как будто решили без передышки чесать до самой «милой Франции». Одного из них мы все же перехватили, посадили на передок повозки, в которой место сундука с деньгами заняли стонущие и бранящиеся раненые, и отправили весь этот груз обратно в Ноттингем.

Хотел бы я знать, попало ли по назначению письмо, которое мы вручили вознице? На месте наемника я бы поостерегся передавать эту мессагу известному своей вспыльчивостью шерифу. И все-таки жаль, если благодарность шервудских аутло щедрому господину Певерилу не дошла до адресата: мы все вложили в это письмо массу хулиганского вдохновения, и брат Тук очень красиво начертал его на восковых дощечках на двух языках — французском и латыни.

Нет, думаю, дощечки все же попали в руки Вильяма Певерила, потому что на следующий день цена за голову каждого разбойника была поднята до пятнадцати шиллингов, тогда как за голову Робина Локсли, чье имя стояло первым под издевательским письмом, шериф пообещал все двадцать пять.

Эту новость принес нам взволнованный Мач — и немедленно угодил в песню об «ограблении века», которую как раз сочинял Аллан-э-Дэйл. Не дожидаясь, пока Аллан введет в сюжет и меня, я ретировался в обиталище брата Тука, а по возвращении узнал, что Локсли, Скарлет и Статли отправились развлекаться в ноттингемскую гостиницу «Путь в Иерусалим». Японский городовой, Пресвятая Дева Мария, как только шериф мог оценить их безмозглые головы так высоко?!

Однако парни не только принесли свои дорогостоящие тупые головы обратно, но и извлекли из этой вылазки немалую пользу. Они наткнулись в питейном заведении на слугу ньюстэдского аббата и накачивали его элем до тех пор, пока бедняга не разрыдался, как же ему не хочется покидать Ноттингем, где живут такие гостеприимные и щедрые люди! И почему его господину приспичило срочно возвращаться в обитель, да еще именно через Шервуд, где кишмя кишат кровожадные разбойники? А ну как бандиты пронюхают, что аббат везет с собой взысканный с ноттингемского констебля огромный долг?! И ведь скряга-аббат даже не пожелал нанять приличную охрану или хотя бы двинуться в обход через Хокнелл! Ему, видите ли, взбрело в голову завтра на рассвете быстренько проскользнуть в монастырь по южной тропе…

Скарлет, Робин и Статли поставили собутыльнику в утешение еще один кувшин эля и вернулись в Шервуд… А на следующий день к одному «ограблению века» прибавилось второе.

Кто бы мог подумать, что в пожитках Божьего слуги окажется столько добра! Видно, «чрезвычайный сбор» не истощил кошельки клириков так основательно, как кошельки мирян. Правда, аббат уверял с пеной у рта, что все это — имущество Господа, но монах Тук в блистательном философском диспуте опроверг его жалкие увертки. Разбитый в пух и прах красноречием фриара, деморализованный угрожающими взглядами Вилла Статли, Кеннета Беспалого и Дика Бентли, святой отец был окончательно оглоушен вежливым приглашением Робина Локсли разделить с нами обед.

Похоже, в ту пору аббат как раз сидел на диете, потому что едва ли что-нибудь съел, но все равно был вынужден заплатить за угощение золотым перстнем и массивной золотой цепью, при виде которой некоторые мои знакомые в двадцать первом веке скукожились бы от зависти. Мало того — по окончании трапезы преподобному отцу пришлось отслужить мессу для обчистивших его до нитки негодяев!

Такие приглашения на обед выловленных на дороге путников доставляли уйму удовольствия непритязательным до развлечений аутло. Кто только не пировал с нами в Шервуде! — но самой сумасшедшей, без сомнения, была пирушка, в которой участвовали королевские лесники.

Испокон века в деревне Папплвик на южной окраине леса и в деревушке Лакстон на северной жили лесные смотрители, в чьи обязанности входило вылавливать и истреблять в королевских охотничьих угодьях волков, браконьеров и объявленных вне закона беглецов. Чем лесники и занимались со времен Вильгельма Завоевателя, одновременно втихую стреляя дичь во вверенном их попечению заповеднике… «Что охраняешь — то и имеешь» — этот девиз оказался справедливым не только для России двадцать первого века…

Но вот недавно вековой традиции пришел конец.

Беспечно раздарив половину богатств ньюстэдского аббата жителям окрестных деревень, закатив пир горой для самого большого селения, лежащего в пределах Шервуда — Менсфилда, Робин весь следующий день промаялся ужасным похмельем, а под вечер объявил, что хочет истратить остатки «Господних денег» на святую цель: на примирение «псов» и «волков».

Мы долго хохотали над очередной шуточкой Локсли. Аллан даже начал сочинять на эту тему веселую дерри-даун[11], как вдруг выяснилось, что на сей раз Робин вовсе не шутил и уже послал двух менсфилдских мальчишек с приглашениями в Папплвик и в Лакстон.

Вот тут нам стало не до смеха. Сужу по себе — многим «волчьим головам» наверняка захотелось забиться в самую глухую чащобу, поближе к настоящим волкам, подальше от приглашенных Робином на обед сторожевых псов.

И все-таки в назначенное время, рыча, скалясь и огрызаясь друг на друга, мы приплелись на поляну Великого Дуба, чтобы «преломить хлеб» с девятнадцатью лесниками… Я был совершенно уверен, что свой следующий хлеб мы будем преломлять уже в ноттингемской тюрьме перед казнью — если вообще дотянем до тюрьмы.

Однако удача улыбнулась нам и здесь.

Лесные стражи и впрямь явились на поляну вооруженными до зубов, с возком, набитым мотками веревки и цепями, — но были просто раскатаны в тонкий блин предложением Локсли выплачивать им по десять шиллингов серебром ежемесячно. Шевеля губами, загибая пальцы, наши гости высчитали, сколько каждый из них сможет получить за год от живых и свободных аутло и сколько им перепадет от Вильяма Певерила за предание разбойников в руки закона… Короче говоря, щедрость Робина Гуда в очередной раз одержала решительную победу над скупостью шерифа.

Заключение сделки было спрыснуто бочонком самого лучшего эля, и впервые за сотню лет браконьеры вместе с лесниками уплели в королевском заповеднике матерого кабана, добродушно споря друг с другом о настораживании ловушек и о тонкостях псовой охоты…

— …Хей, ты что, заснул?! — Робин Локсли оторвал меня от воспоминаний, больно саданув локтем в бок. — Показываю в последний раз, Малютка, как надо натягивать тетиву!!

Я тяжело вздохнул:

— Ладно, показывай, только помедленней.

— Смотри! — кивнул Робин.

Очень медленно поднял лук — и послал две стрелы одну за другой так быстро, что первая из них еще не достигла цели, когда вслед за ней устремилась вторая, а третья тем временем легла на тетиву.

Но эта стрела так и не рванулась в полет: в туловище «болванчика» ударил арбалетный болт, и Робин в мгновение ока развернулся к зарослям, откуда был сделан выстрел.

Глава восьмая

ПСЫ И ВОЛКИ

Тут Робин взял свой верный лук

И связку длинных стрел

И, отойдя от лесников,

На них, смеясь, смотрел.

Вовсю смеясь, за разом раз

Спускал он тетиву,

И каждый раз один лесник

Валился на траву.

«Робин Гуд и лесники»

(перевод Игн. Ивановского)

Локсли тихо выругался, Вилл Скарлет и Дик кинулись к оружию, Вилл Статли, разводивший костер, схватился за толстый сук.

А я только сжал кулаки, когда из зарослей лещины стали выскальзывать люди с натянутыми луками — один, второй, третий, четвертый… Последним показался высокий чернобородый тип, прижимающий к плечу ложе охотничьего арбалета.

Сандерс Харпер, главный лесник Папплвика.

Только Харпер мог перезарядить арбалет так быстро, только он один мог так метко выстрелить с расстояния в сто шагов — именно столько отделяло нашу мишень от кустов на краю поляны.

Значит, удача наконец-то решила отправиться на поиски других, более рассудительных любимцев.

Я так и знал! Я так и знал, что все закончится чем-нибудь в этом роде!

— Опусти лук, Локсли, — с поганой ухмылочкой бросил Харпер. — Ты мне нужен живым, я не хочу портить твою шкуру!

Краем глаза я видел, как его товарищи медленно движутся вокруг поляны, держа лесных стрелков под прицелом, как Кеннет Беспалый отчаянно пытается просунуть искалеченную руку в привязанную к стержню лука петлю, как отрезанные от своих луков Скарлет и Дик берутся за ножи, а сидящий на поваленном дереве Аллан-э-Дэйл заслоняется арфой, словно щитом. Застывший рядом с Алланом смертельно бледный Дикон Барсук молча шевелил губами, должно быть, творя молитву.

Сколько раз я говорил: нужно оставлять кого-нибудь на стреме!!! Так ведь нет, Локсли должен был разыгрывать из себя самого крутого волка в здешнем лесу! Дескать, у меня две мокрухи, три побега, я три года на зоне миской брился, собаки мой след не берут — боятся…

Я невольно попятился, пытаясь уйти с линии прицела Рябого Руперта, лучшего папплвикского лучника. Но наконечник стрелы изуродованного оспой лесника был словно намагничен — если представить, что магнитом было мое сердце.

Кажется, скоро все мои проблемы разрешатся сами собой…

Если бы только Руперт стоял чуть ближе!.. Если бы он только отвлекся на пару секунд!..

Но на это нечего было надеяться, и я продолжал с бессильной яростью смотреть, как шестеро лесников медленно берут нас в кольцо.

Думаю, только слухи о невероятной меткости вожака разбойников удерживали королевских псов от немедленных действий. Робин по-прежнему натягивал тетиву, и все знали, что, даже смертельно раненный, он успеет выстрелить и почти наверняка попадет. Поэтому лесные смотрители ступали очень осторожно, старательно избегая резких движений.

Харпер, наконец, поравнялся с Великим Дубом и снова ухмыльнулся. Ухмылка получилась не слишком убедительной — наверное, потому, что Робин Гуд продолжал целиться ему в лицо.

— Пришел позавтракать с нами, Харпер? — любезно осведомился Локсли.

Вот улыбка Робина вышла такой широкой и добродушной, что я невольно почувствовал гордость за этого мерзавца, чье безрассудство наверняка будет стоить нам головы.

— Позавтракать? — фыркнул Харпер. — Я не ем тварей, принадлежащих королю!

— Несколько дней назад на этой самой поляне ты болтал совсем по-другому! — прошипел Статли.

Главный лесник опять ухмыльнулся, блеснув зубами сквозь курчавую бороду.

— С тех пор цена за ваши шкуры здорово выросла, волчары! Шериф пообещал по тридцать шиллингов за каждого живого аутло и по двадцать за мертвого. А за йоркширца он сулит пятьдесят шиллингов, если мы притащим его живьем. Опусти лук, Локсли, или я всажу тебе болт в колено и отволоку в Ноттингем, привязав к конскому хвосту!

— Шевельни пальцем — и получишь стрелу между глаз, — все с той же обаятельной улыбкой откликнулся Робин.

Он продолжал удерживать тугую тетиву, и руки его не дрожали, зато приклад арбалета все сильнее вдавливался в плечо лесника, показывая, что тот начинает уставать — как от тяжести оружия, так и от затянувшихся переговоров.

— В последний раз предлагаю, Локсли, — прорычал Харпер. — Сдайся, и я…

Никто так и не узнал, чем собирался прельстить главный лесник вожака аутло, чтобы тот добровольно сунул шею в петлю. Может, щедрыми заупокойными службами?

В поднебесье вдруг раздался душераздирающий вопль, и на голову Сандерсу Харперу свалился брат Тук.

Главный лесник, его оружие, доблестный фриар — все смешалось в одну живописную кучу, и Рябой Руперт невольно направил туда свой лук и взгляд. Именно такого подарка судьбы я и ждал!

Рванувшись вперед, я ударил ногой с разворотом, послав Руперта в сторону Статли. То, что в полете лесник принял в бок стрелу, которую его товарищ выпустил в Вилла, было чистейшей случайностью, а вовсе не моим хладнокровным расчетом.

Свистнувшая сбоку стрела царапнула мое плечо, но мне было некогда выяснять, кто ее пустил. Откуда ни возьмись у меня в руках оказался лук Рябого Руперта, и я врезал длинным тисовым стержнем по голове лесника, который прицелился в борющихся на земле Харпера и монаха.

Кто там говорил, будто я никогда не научусь пользоваться луком? Правда, он удара лопнула тетива, зато лесник упал, не вскрикнув!

Все произошло буквально в течение пяти-шести секунд. Едва Тук прыгнул на Харпера, как на поляне словно закрутился стремительный ураган, и, когда я развернулся на крик слева, готовый бить или защищаться, оказалось, что бить больше некого, да и защищаться не от кого.

Два лесника лежали навзничь в разных концах поляны, у одного стрела с серым оперением торчала из груди, у другого — из левого глаза.

Вилл Статли наклонился над третьим лесником, который с хрипом скреб ногами траву, обеими руками сжимая древко торчащей из кадыка стрелы. Вилл резко рванул раненого за волосы, отклонив его голову влево, и полоснул ножом по горлу под щетинистым подбородком.

Я отвернулся, борясь с тошнотой.

— Bene venebatur![12] — прокомментировал брат Тук.

Фриар уже стоял на ногах, сжимая охотничий арбалет: тяжелый болт так и остался в желобе, но с дуги капала кровь, а вместо затылка у растянувшегося на животе Сандерса Харпера было кровавое месиво.

— Пощадите!.. Богородицей молю… смилуйтесь!..

Скарлет и Дик с треском выломились из кустов, волоча последнего оставшегося в живых папплвикского лесника. Белобрысый парнишка, чем-то напоминающий Мача из Руттерфорда, с прискуливанием взывал то к Пресвятой Деве, то к своим конвоирам. Парня швырнули на колени рядом с поваленным буком, на который успел уже снова усесться Аллан-э-Дэйл, озабоченно осматривающий арфу. По лицу менестреля текла кровь, но его явно больше волновала целость инструмента, чем целость его кожи. Убедившись, что арфа не пострадала, Аллан подкрутил колки и принялся аккомпанировать молящему нытью лесника:

— Харпер сказал — дескать, чего ждать, пока награда уйдет к другим… Он сказал — все равно ваши головы скоро будут торчать на палисаде Ноттингема… Это он так сказал! А я, напротив…

— А ты, напротив, явился сюда, чтобы тоже стать вольным стрелком, так?

Парень, похоже, совсем спятил от страха, если принял злобную издевку Вилла Статли за чистую монету.

— Да, так! — с готовностью воскликнул он. — Я всегда хотел!.. Я всегда мечтал стать вольным стрелком, я ж говорил вам… Помните?

Вот теперь я вспомнил, как зовут сопляка, — Алек. Правильно, во время братания «волков» и «псов» мальчишка надрался вусмерть и начал кричать, что желает остаться с нами, чтобы тоже каждый день охотиться на «черного зверя»!

Алек продолжал ныть, и Аллан, наконец, подстроился под тональность его причитаний. Некоторое время они выступали вместе, но скоро менестрель прижал ладонью стонущие струны, а Алек вытянул шею, словно аист при виде коршуна.

Робин Локсли закончил срывать с трупов колчаны и направился к центру поляны, проверяя на ходу лук, прежде принадлежавший одному из стражей леса. Он не смотрел на стоящего на коленях лесника, но Алек весь подался к вожаку аутло и взял тоном выше:

— Господин! Клянусь небесами… Клянусь всеми святыми… Я буду служить вам верой-правдой!.. Клянусь Иоанном, Петром и Павлом…

— Ты уже клялся этими тремя апостолами. — Локсли пробежал пальцами по вощеной тетиве, осматривая ее так же придирчиво, как Аллан — струны своей арфы. — Всего два дня назад, на этой самой поляне. Помнишь?

— Я… Да, я… — парень съежился, осев на пятки. — Так ведь я же…

Робин Гуд оттянул и снова отпустил тетиву, которая пропела громче басовой струны потрепанной арфы менестреля. Алек умолк и затрясся, и я вдруг понял, что с меня хватит.

— Робин! Пускай он…

Слово «убирается» застряло у меня в глотке.

Робина Локсли отделяло от папплвикского лесника всего три шага — и ясеневая стрела пробила грудь мальчишки почти навылет, на полфута выйдя у него из-под лопатки. Тело медленно осело на траву, опустившись на бок так неторопливо, как будто парень прилег отдохнуть. Аллан слегка отодвинулся, когда голова мертвеца уткнулась ему в ногу.

Недолгое молчание первым нарушил фриар Тук.

— Vae victis![13] — пробормотал он, поднимая перед собой окровавленный арбалет, словно крест, и возводя глаза к небу.

К сожалению, я не знал по-латыни ничего, кроме «пуэр, соцер, веспер, генер», — поэтому нашел спасение в шестиэтажной русской брани.

Глава девятая

РОБИН ГУД И ВДОВА

— Что слышно, хозяйка, у вас в городке? —

Старуху спросил Робин Гуд.

— Я слышала, трое моих сыновей

Пред казнью священника ждут.

— Скажи мне, за что осудил их шериф,

За что, за какую вину:

Сожгли они церковь, убили попа,

У мужа отбили жену?

— Нет, сударь, они не виновны ни в чем.

За что же карает их суд?

За то, что они королевскую лань

Убили с тобой, Робин Гуд.

— Я помню тебя и твоих сыновей.

Давно я пред ними в долгу.

Клянусь головою, — сказал Робин Гуд, —

Тебе я в беде помогу!

«Робин Гуд и шериф»

(перевод С. Маршака)

В такой зябкий и мокрый день все лесные птицы примолкли, забившись в гнезда, и голос Робина Локсли прозвучал над Лисьим Яром почти в полной тишине:

— Нет. Я не сумасшедший, чтобы соваться сейчас в Ноттингем. Я не Господь Бог и не архангел, разбивающий оковы огненным мечом. Я не могу вызволить твоих сыновей из темницы.

Вдова Хемлок поднялась с колен — медленно и неловко, потому что ее суставы ныли от холодной влаги травы, и высвободила локоть из пятерни Маленького Джона, который помог ей подняться. Дождь, сыпавший с перерывами уже четвертый день, недавно стих, но все равно в лесу было немногим суше, чем на дне реки.

Нахохлившиеся под своими серо-зелеными плащами разбойники имели сейчас такой жалкий вид, что трудно было поверить, будто голова каждого из них оценена в немыслимую кучу денег. Даже половина того, что было обещано за одного из этих бродяг, сделала бы богачом любого жителя Руттерфорда… Или, скорее всего, сделала бы его покойником, позарься он на награду шерифа, как это уже случилось с шестерыми лесниками из Папплвика и с теми их товарищами, которые пытались отомстить за бойню на поляне Великого Дуба.

Почти весь июль в лесу шла ожесточенная, скрытая в глухих урочищах война аутло со стражами леса, а ко дню Святого Петра на старом кладбище Блидворса за церковью Святой Марии прибавилось семь новых могильных плит с вырезанными на них луками — мест последнего успокоения лесников. Восьмую могилу отмечал только большой камень, но разбойники заставили настоятеля церкви освятить ее так же, как остальные. Лесные стрелки выбрали для могилы Вилла Скарлета место под большими тисовыми деревьями, которые давали самые лучшие ветви для луков, и монах Тук после заупокойной службы пропел над простым надгробьем еще несколько псалмов, добавив к ним любимую песню Скарлета о пастушке Розамунде.

Смерть Скарлета и Тома Скотта, старейшины блидворских лесников, завершила войну «псов» и «волков». Теперь Шервудом почти всецело владели «волчьи головы», а десять шиллингов серебром, обещанные когда-то Робином Локсли каждому из королевских лесных стражей, достались семьям тех из них, кого похоронили за церковью Святой Марии. Выжившие удовольствовались половиной суммы, сочтя ее по-королевски щедрой платой.

Сам король наверняка снял бы своим продажным слугам головы с плеч, прознай об их сделке с бандитами, — но где он был сейчас, грозный владыка Англии, Нормандии, Анжу и Аквитании, Ричард Львиное Сердце? До сих пор бряцал цепями в темнице германского императора… Зато лучники Робина Гуда могли скрываться за каждым деревом, и их колчаны всегда были полны стрел, а мошна — серебра.

Великий Королевский Путь на Йорк никогда не пустел, и как ни разбрасывал странный главарь разбойников пенни и шиллинги по окрестным деревням, его казна не оскудевала.

Да, Робин Локсли и впрямь вел себя очень странно… Настолько странно, что многие считали его сумасшедшим. Святые угодники, по английским лесам и дорогам всегда шастали объявленные вне закона отчаявшиеся бродяги, лишившиеся домов вилланы, разоренные сокмены, беглые сервы! А когда новоиспеченный король Ричард принялся выколачивать из англичан деньги на крестовый поход, таких изгоев стало еще больше, и зачастую они сбивались в стаи, как волки в голодный год. Их банды были куда опаснее волчьих стай, и расправлялись с ними безжалостней, чем с волками: едва ли какая-нибудь из больших и мелких шаек, объявлявшихся за последний десяток лет в Ноттингемшире, сумела пережить хотя бы одну зиму… Но несколько аутло под предводительством йоркширца Робина Гуда хозяйничали в Шервуде уже второе лето, более того — вели себя так, будто являлись сюзеренами всей округи!

По правде сказать, еще никто из здешнего простого люда не знал таких щедрых сюзеренов — и таких веселых в придачу. Даже в церквах во время служб прихожане, хихикая, рассказывали теперь друг другу об очередной проделке лесных стрелков; не смеялись только жертвы этих проделок. Впрочем, среди них никогда не бывало тех, у кого бы отобрали последнее. Напротив, многие бедняки сумели справиться с чрезвычайным сбором только благодаря безрассудно щедрой шервудской шайке, поэтому разбойники не испытывали недостатка в доброжелателях, готовых оповестить их о «кудрявых овечках», собирающихся двинуться через лес.

«Раздай все, что у тебя есть, дабы войти в Царствие небесное», — возглашали все до единого проповедники, даже если сами и не думали так поступать. «Отбери все, что можешь, от одежи до жизни, чтобы выжить», — так поступали раньше все разбойничьи шайки. Но еще никто и никогда прежде не отбирал у одних, чтобы отдать другим. И еще никто из аутло не превращал свои ограбления в бесшабашные выходки, достойные беззаботных подростков, а не затравленных беглецов. К тому же эти беглецы с несказанной наглостью осмеливались называть себя «вольными», как будто во всем Ноттингемшире только висельники, обосновавшиеся в Шервуде, обладали истинной свободой! Ходили даже слухи, будто Робин Гуд объявил Шервудский лес свободным от норманской хартии[14], даровав право охотиться там любому, кто в силах держать лук.

Конечно, то были всего лишь слухи, но находилось немало простаков, готовых в них поверить. И все больше деревенских парней учились трубить в охотничьи рога, а все окрестные мальчишки вместо игры во взятие Иерусалима играли теперь в лесных аутло, стражников шерифа и наемников де Моллара; причем каждый сорванец желал быть только вольным стрелком, обводящим своих врагов вокруг пальца.

Пока что «волчьим головам» и вправду это удавалось.

Симон де Моллар еще не оправился от раны, нанесенной ему Робином Гудом, а его разноплеменная шваль — гасконцы, брабантцы, фламандцы — искала аутло в основном в питейных домах и под юбками местных женщин, потому люд по деревням все громче роптал, поминая «датский день»[15]. Шериф же Певерил, доведенный до остервенения тем, что во время его последнего тура[16] выборные от сотен не дали внятных показаний против разбойников, грозил самыми страшными карами за нарушение закона круговой поруки… Напрасно. Саксы явно готовы были поклясться не только на Евангелии, но и на Коране, что никогда не видели никого из шервудских висельников и едва ли что-либо слышали о них. Мир в Ноттингемшире как будто повернулся вокруг своей оси, если уж круговая порука «волчьих голов» значила теперь для людей гораздо больше той, которую предусматривали английские законы!

— Ты должен спасти моих сыновей, — вдова Хемлок в упор посмотрела на главаря разбойников, который не отрывал глаз от гусеницы, меряющей методичными шажками стержень его лука. — Это твоя вина, что их приговорили к смерти! Да разве раньше они осмелились бы поднять руку на королевского оленя?! Никогда! Они угодили в беду из-за тебя, йоркширец!

— Брось, твои парни сами виноваты, что влипли, — пожал плечами Вилл Статли. — Их прихватили у еще тепленького оленя — так чего же ты хочешь? Тот, кто суется в лес за олениной, должен быть попроворней, знаешь ли, да помнить, что брюхо любого стражника такое же мягкое, как у оленя…

Вдова Хемлок резко повернулась к Виллу, и рыжеволосый крепыш попятился от шагнувшей к нему худощавой седой женщины.

— Это вы виноваты в том, что моих сыновей завтра казнят!! — прошипела вдова, уперев руки в бока, и все аутло, с которыми она встречалась взглядом, невольно отводили глаза. Перед кошкой, защищающих своих детенышей, часто пасует даже самый храбрый пес. — Вы научили молодых дураков трубить в охотничьи рога! Вы подбили их стрелять королевскую дичь, как будто они — голубых кровей! Вы вопили, что норманы отбирают наше старинное право охотиться на тварей, которые принадлежат одному Господу Богу! И вот чем все это обернулось! Да разве мой муж позволил бы нашим оболтусам взять в руки лук?! Их лапы созданы для сохи, не для лука! Но Дерик давно мертв, а мои сыновья… — Вдова всхлипнула, но тут же сжала губы и сердито провела тыльной стороной ладони по мокрому лицу. Мокрому как от слез, так и от капающей с листьев воды. — Моих сыновей завтра повесят. У городских ворот уже возвели помост с виселицами, и все ноттингемцы придут завтра смотреть на казнь!..

Робин Локсли щелчком сбил гусеницу на траву, Тук возвел очи горе и принялся перебирать четки. Хемлок впервые видела беспутного монаха за подобным занятием — наверняка он отобрал четки у какого-нибудь своего собрата, шедшего через Шервудский лес. Маленький Джон неловко передернул могучими плечами, Дик Бентли по-крысиному ощерил зубы, Дикон ссутулился и повернулся к женщине спиной. Кеннет Беспалый хмуро смотрел на верхушки вязов, то и дело, поглаживая искалеченную руку — она, должно быть, дьявольски ныла в такой знобящий день.

Все разбойники молчали. И их молчание походило на долгие предсмертные судороги висельника.

Надежда погасла в глазах вдовы, в них полыхнула ярость.

— Вы спасете моих мальчиков — всех троих! — резкий голос женщины заставил встрепенуться какую-то пичугу в листве. — Вы не позволите палачу затянуть веревки на их шеях!

Локсли наконец поднял голову и посмотрел вдове в глаза.

— Да ты в своем уме, добрая женщина? — казалось, йоркширец не знал, что делать — засмеяться, выругаться или просто повернуться и нырнуть в зеленый омут леса. — Ты хочешь, чтобы мы вошли в Ноттингем, перебили наемников Моллара, ворвались в тюрьму, перерезали стражу шерифа и освободили твоих парней? Разве ты видишь здесь армию вооруженных до зубов рыцарей? — он обвел рукой шестерых нахохлившихся рядом с ним людей, каждый из которых явно хотел бы сейчас очутиться в каком-нибудь другом месте. — А может, нам заодно взять Иерусалим? А на обратном пути освободить короля Ричарда из темницы?..

— Если бы король Ричард был сейчас в Англии, Локсли, — голос вдовы Хемлок стал похож на скрип расщепленного дерева в дурную ночь, — ты забился бы в самую глубокую нору в этом лесу! Но король скоро вернется, и тогда вам несдобровать! Да, ты достаточно повеселился, йоркширец! Если ты и твои голодранцы не спасете Тома, Билла и Вольфа, вы сами кончите в петле, клянусь могилой моего отца! Никто в нашей округе больше не даст вам ни хлеба, ни эля, ни крова… А когда стражники и наемники начнут за вами настоящую охоту, уж я позабочусь, чтобы весь Руттерфорд, и Блидворс, и Папплвик, и Лакстон, и Менсфилд, и Эдвинстоун поучаствовали в травле! Да, клянусь Христом, который умер на кресте, никакие распроклятые лесные захоронки вас не спасут!

Еще никогда дубы Шервуда не слышали таких испепеляющих проклятий, какими вдова увенчала свои угрозы. Недаром ее покойный муж, бочар Хемлок, слыл первым богохульником Руттерфорда!

— Попридержи язык, ты… — Вилл Статли шагнул было к изрыгающей брань женщине, но замер под останавливающим взглядом Локсли.

Вдова Хемлок напоследок плюнула под ноги главарю разбойничьей шайки и, не оглядываясь, зашагала прочь от Лисьего Яра.

Она и сама не знала, зачем сюда явилась. На что надеялась, чего ждала? Но… Все ее молитвы Пресвятой Деве, все попытки упросить настоятеля церкви Святой Марии заступиться за сыновей перед шерифом, все мольбы позволить обратиться в королевский лондонский суд — ничего не помогло. И ее последней надеждой оставался шервудский разбойник, который, по слухам, был так же изворотлив, как и удачлив, и так же бесстрашен, как милостив к беднякам…

Теперь вдова убедилась в бредовости слухов о его чудесной помощи бедным и отчаявшимся людям. И, плетясь, нога за ногу под мелкими брызгами, сыплющимися с деревьев, она чувствовала себя не только отчаявшейся, но и пустой, как разбитый кувшин. Как будто аутло Шервуда ограбили ее до нитки, отобрав то, что было куда ценней всех сокровищ Константинополя и Иерусалима. Но что именно у нее только что отняли в придачу к последней надежде — вдова бочара и сама не могла бы сказать.

Странно… Невероятно. Просто невозможно! Неужели что-то могло иметь чуть ли не меньшую цену, чем жизнь ее сыновей?

— Как эта баба сумела нас отыскать? — проворчал Вилл Статли, стряхивая брызги с капюшона. И тут же сам ответил на свой вопрос: — Держу пари, запомнила тропинку, по которой Тук и ее сыновья притащили нам четыре бочонка эля в день праздника епископа Голии. Говорил же я, не надо было брать ее с собой! Эти женщины всегда все примечают и ложатся потом на след не хуже натасканного алана[17]…

— Не поминай мое имя всуе, — проворчал Аллан-э-Дэйл, прикрывая плащом свою арфу.

Разбойники брели сквозь заросли стрелолиста между дубами, и это было все равно, что переходить вброд ручей, потому что кое-где мокрая трава поднималась выше колена.

Брат Тук чихнул, звучно высморкался в два пальца и не менее звучно произнес:

— Да, угрозы почтенной вдовы не менее забористы, чем ее эль. К тому же — увы! — то были вовсе не пустые угрозы!

— Испугался визга спятившей старой чертовки? — обернулся к фриару Статли. — Боишься, что она и впрямь спустит на нас всех деревенских собак?

— Думаю, именно так она и поступит. Flamma fumo est proxima, где дым, там и огонь, братия мои!

— Провались ты в тартарары со своей латынью! — огрызнулся Дик Бентли. Четыре дня дождей не укротили ехидного характера бывшего вора, напротив, сделали его еще более ядовитым. — В такую собачью погоду самое время слушать латинскую заумь! Может, пропоешь еще парочку псалмов, если совсем перетрусил? Хха! А я знаю, чего ты боишься! Боишься, что не видать тебе больше эля вдовы Хемлок, лучшего пойла во всей округе!

— Я всегда смогу отыскать отличный эль в какой угодно округе, — возразил Тук. — Христианский мир велик, и, слава Господу, в нем повсюду ценят бодрящую влагу, — вагант тщетно попытался подобрать грязную мокрую полу рясы. — Да, бодрящую и вдохновляющую влагу, а не ту, от которой приключаются лихорадка, насморк и ревматизм. Несомненно, где-то существуют благословенные места, где по пятам монахов не рыщут злокорыстные стражники, где в спину служителям Господа не стреляют одержимые жаждой крови лесники, где еда не удирает от едоков со всех ног и где самая невинная прогулка в ближайшую деревню для удовлетворения скромнейших нужд не грозит обернуться для смиренного монаха скорой встречей с палачом…

— Ну, все, фриара повело на велеречие! — фыркнул Дик. — Сейчас он заболтает нас до смерти!

Зато Джон что-то совсем примолк. Эй, скажи что-нибудь! — Бентли ткнул в спину широкоплечего великана, который с самого рассвета не проронил ни слова.

Джон и раньше не был болтуном, но в последние дни на него, похоже, напала великая хандра. Теперь он открывал рот только для того, чтобы огрызнуться или выругаться — чаще всего на своем диковинном языке, которого не понимал даже Тук, свободно владевший дюжиной чужеземных наречий. И сейчас верзила как будто вовсе не услышал Дика.

За Маленького Джона жизнерадостно ответил Локсли:

— Оставь его, он все еще тоскует по своим штанам! Разве за несколько дней переживешь такую тяжелую потерю?

Вот теперь Джон резко обернулся и наградил йоркширца убийственным взглядом.

— Я бы их не потерял, если бы ты не затеял ту гонку через терновник!

— По нашему следу шли пять лесников и свора собак, так чего же ты от меня ждал? Чтобы я важно шествовал по Королевскому Пути? — возразил Робин. — Я просто не понимаю, чем ты так недоволен, Малютка! Царапины на шкуре заживут, зато ты, наконец, получил нормальную одежду вместо своих прежних смешных лохмотьев… А ведь Ури нелегко было подобрать шоссы по твоему размеру, да и мне они обошлись на два пенни дороже, чем следовало бы! Но разве я дождался благодарности? Нет, куда там! Который день слышу от тебя только попреки, жалобы и нытье!

Джон открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг совсем рядом раздался резкий вибрирующий визг, и из травяных зарослей выскочил черный, очень раздраженный подсвинок.

Брат Тук уловил краем глаза промельк черного тела справа и с криком: «Кабан!» шарахнулся в сторону. К несчастью, как раз в той стороне вышагивал по травянистому краю глубокой канавы Кеннет Беспалый, и фриар врезался в него. Кеннет вцепился в монаха, не удержался на ногах, и оба они покатились по склону, вопя и ругаясь на два голоса.

Остальные стрелки среагировали на случившееся одним биением сердца позже: при возгласе «Кабан!» Дикон и Аллан рванули к ближайшему дереву, а Вилл с Робином схватились за луки, забыв, что из-за мокрой погоды не натянули тетиву. Подсвинок же, довольный сумятицей, которую ему удалось внести в ряды двуногих, с диким хрюканьем ринулся в атаку.

Джон каким-то чудом сумел увернуться от несущихся на него полутораста фунтов свинины и приложил палкой по черному крутому боку. Удар был так силен, что хряк прокатился по мокрой траве с разрывающим барабанные перепонки визгом, врезался в ноги Виллу и послал того в бывший римский ров, навстречу карабкающимся вверх Туку и Кеннету. Сам подсвинок отчаянно барахтался, пытаясь встать, но его попытки привели лишь к тому, что он тоже перевалился через край.

В следующий миг Дик Бентли с воплем: «Мясо!» отбросил бесполезный лук и сиганул вдогонку за хряком, а Локсли с радостным боевым кличем не долго думая прыгнул следом за Диком.

Пятеро стрелков и громко негодующий хряк-подросток кубарем покатились по мокрому грязному склону, поросшему редкой травой. Визг, ругательства, смех и вопли сопровождали спуск до тех пор, пока его не остановил полусгнивший ствол на дне канавы.

Подсвинок смолк первым. Он лежал под Робином Локсли, сжимающим мертвой хваткой его шею, и только изредка полузадушено похрюкивал. Из людей последним замолчал Вилл, без передышки сыпавший ругательствами с тех пор, как «кабан» врезался ему под колени.

— Эй, как вы там? — осведомился Маленький Джон, заглядывая в ров. — Живы?

Он начал осторожно сползать вниз.

— Ты сбил меня с ног свиньей! — приподнявшись, прорычал Вилл.

— Свиньей? А разве это не кабан? — осведомился Джон, как будто это имело сейчас первостепенное значение.

Локсли захихикал, продолжая нежно обнимать свина за шею.

— Это не кабан! Это просто вонючий, мерзкий, наглый, шелудивый домашний подсвинок! — Статли повернулся, рассматривая животину, и ткнул пальцев в клеймо на выстриженном ухе. — Да к тому же принадлежащий злоязычной ведьме Хемлок! — Вилл разъяренно воззрился на Тука. — Ты, ты… горлопан ученый, какого дьявола ты начал орать: «Кабан!»?! Чему тебя учили в Оксфорде и Саламанке? Латинист драный, ты даже не можешь отличить домашнюю тварь от дикой!

— Теперь я и сам вижу, что это обычная домашняя скотина, contra spem[18], — не моргнув глазом, бодро заявил грязный с ног до головы монах. — Стало быть, руттерфордская ведьма наслала на меня наваждение, тьфу, тьфу, тьфу! И вполне вероятно, именно она и напустила на нас эту зверюгу!

— Зверюгу сожрем, а ведьме свернем шею! — Дик тщетно пытался вытряхнуть землю из взлохмаченных волос. — Хей, а где Аллан и Барсук, неужто до сих пор сидят на дереве? Лопни мои глаза, ведь у Дикона паслось полсотни таких тварей на выгоне в Эдвинстоуне, а он тоже принял эту скотину за кабана!

— Эффект толпы, — буркнул Джон, перешагнув через Кеннета и опустившись на полусгнившее бревно. — Стоит завопить одному — остальные тут же подхватывают. Будь нас сто человек, а не восемь, мы бы запросто смогли принять зайца за волка…

— Во, еще один умник! — заржал Бентли. — Ты, часом, не учился вместе с Туком в Саламанке?

— Подожди, что ты сказал про толпу? — Локсли перестал играть с ушами подсвинка и уставился на Маленького Джона.

— Эффект толпы, — недовольно ответил тот. — А что?

Робин рывком сел, и почуявший свободу подсвинок с визгом кинулся прочь по заросшему влажным мхом дну канавы.

— Куд-да?! — Дик попытался было перехватить улепетывающую тварь за заднюю ногу, но не успел. — Какого черта ты его отпустил, Робин?! Это же был наш обед!

— Пусть бежит, — рассеянно отозвался Локсли. — Может, вдова накормит нас сегодня обедом получше. Да еще в придачу выкатит нам бочонок первосортного эля…

— Хха! Само собой, выкатит — подлив туда сначала отравы! — снова захохотал Дик.

Но его смех стих, стоило ему взглянуть на Локсли. Вожак аутло улыбался мечтательной улыбкой, которая была хорошо знакома шервудским стрелкам.

— Нет дыма без огня, — пробормотал йоркширец и повернулся к Туку: — Скажи, братец, кроме латинской премудрости тебя чему-нибудь учили в Саламанке? Помнится, ты хвалился, будто знаешь лечебные травы не хуже любой деревенской знахарки… Это правда?

— Истинная правда и святая истина, поп scholae, sed vitae discimus[19], — важно подтвердил Тук. — А зачем тебе понадобились мои познания в травах? Неужели у тебя началась лихорадка от этой проклятущей мокротени?

— Нет, меня замучила бессонница, и мне позарез нужно сонное зелье, да такое, чтобы валило с ног! — Вожак «волчьих голов» быстро взглянул на Кеннета: — Кен, в экзекуторах у Певерила все еще ходит старый Губерт?

— Он самый, — пристроившийся рядом с Джоном беспалый аутло хмуро осматривал оперение стрел, порядком пострадавшее при падении. — А что?

— И его помощник по-прежнему трезвеет только по святым пятницам? — в голосе Робина Гуда зазвучали такие нотки, что все разбойники разом перестали ощупывать ушибы и уставились на своего главаря.

— Да, старого пьянчугу только могила исправит. — Кеннет подозрительно прищурился. — Эй, в чем дело, Робин? Ты же не… ты не собираешься сделать то, о чем просила вдова Хемлок?!

— А почему бы и нет? — Локсли поднял глаза к унылому серому небу, по его лицу все шире стала расползаться улыбка. — Разве вольные стрелки, гроза Ноттингемшира, шип в боку норманов, надежда всех честных саксов, могут допустить, чтобы вздернули трех сыновей несчастной вдовы? Трех молодцов, вся вина которых лишь в том, что они взяли принадлежащее им по стародавнему саксонскому праву?

— Да ты совсем спятил! — пискнул Аллан-э-Дэйл, только что спустившийся в ров вслед за смущенным Барсуком. — Хочешь сунуться в ноттингемскую тюрьму?! Вообразил себя Ричардом Львиное Сердце?!

— Ну, если бы у меня была удача его величества, я бы давно уже болтался в петле, — Робин кончил беседовать с небесами и удовлетворенно кивнул, прежде чем спуститься с них на грешную землю. — Кто стал бы собирать за меня выкуп, угоди я в темницу, верно? Нет, я не король, я всего лишь бедный беглец из Бернисделла… и я не собираюсь прорубаться сквозь стражу и брать штурмом тюрьму. Но если завтра Святая Дева Мария будет ко мне благосклонна, Аллан, ты вскоре пропоешь своей малютке Рози новую великолепную балладу!

Глава десятая

ПОЖАР

— О, снизойдите, добрый сэр,

До просьбы уст моих!

Что мне дадите, добрый сэр,

Коль вздерну всех троих?

— Во-первых, три обновки дам

С удалого плеча,

Еще — тринадцать пенсов дам

И званье палача.

— Я век свой не был палачом;

Мечта моих ночей:

Сто виселиц в моем саду —

И все для палачей!

…Был рога первый зов, как гром!

И — молнией к нему —

Сто Робингудовых людей

Предстало на холму.

…На виселице злой шериф

Висит. Пенька крепка.

Под виселицей, на лужку,

Танцуют три стрелка.

«Робин Гуд спасает трех стрелков»

(перевод М. Цветаевой)

Повозка, скрипя и колыхаясь, оставила позади тележку молочника, пару недовольно блеющих овец, с трудом разминулась с группой крестьян — и замерла перед возом с хворостом, стоящим почти поперек дороги. Две девушки в серых платьях, которые дремали у заднего бортика повозки, проснулись от толчка и завертели головами.

— Беата, почему мы остановились? — встревожено спросила одна другую, убирая под белое покрывало прядь русых волос.

— Похоже, здесь какой-то праздник! — сквозь зевоту отозвалась ее белокурая спутница. — Еще никогда не видела английских праздников, ужасно хочется посмотреть!

— Не похоже, чтобы это был праздник, — первая девушка боязливо осматривалась по сторонам. — Колокола не звонят, и… Посмотри, Ноттингем уже совсем близко! Неужели на его дорогах всегда так много людей?

Беата снова зевнула, потерла кулаком глаза и затараторила по-английски с дюжим саксом, который сидел на передке их повозки. Тот и сам расспрашивал всех и каждого, и наконец, белокурая девушка повернулась к подруге:

— Правда твоя, Мари, это не праздник. Том говорит — здесь собираются кого-то вешать, и, пока казнь не кончится, нам никак не проехать в город. А, по-моему, ему просто самому хочется поглазеть на повешение!

— А я не хочу смотреть на этот ужас! — замотала головой Мари. — Скажи ему — пусть едет вперед!

— Ну ты же знаешь, какой он, этот англичанин. Говори ему, не говори — уж если упрется, его нипочем не сдвинешь с места.

— Беата, пожалуйста!

Беата пожала плечами и снова заговорила с бородатым саксом, который после долгих препирательств махнул рукой, громким окриком вдохнул жизнь в смирную серую клячу и направил повозку вперед, к воротам Ноттингема.

Они продвигались очень медленно, а вскоре Тому и вовсе пришлось свернуть в поле, где было немного свободней, чем на дороге… совсем немного. Беата и Мари то и дело хватались за бортики и друг за друга, когда их раскачивающийся экипаж пробирался между телегами с сеном… между шныряющими по истоптанной траве собаками… между громко переговаривающимися людьми.

Англичане с таким любопытством глазели на двух девушек в серых платьях и в белых покрывалах, что было ясно — здесь еще никогда не видели бегинок.

Мари напрасно старалась не краснеть под этими взглядами и держаться так же уверенно, как ее спутница. Всю долгую дорогу от Руана она отчаянно старалась быть похожей на свою бойкую, самоуверенную подругу, однако это оказалось очень непросто. Когда ты единственная любимая дочка богатого суконщика, тебе гораздо легче держаться уверенно и бойко, чем когда ты…

Повозка накренилась, едва не задев тачку с хворостом, и остановилась.

Беата снова обрушила на возничего поток английских слов, и Мари поняла ответ еще до того, как услышала перевод:

— Том говорит — дальше никак не проехать, придется все-таки подождать!

Белокурую бегинку это, похоже, вовсе не огорчало, но Мари съежилась и втянула голову в плечи.

Уж лучше бы они остались на дороге, подальше от городского палисада… Подальше от помоста, над которым болтались три петли. А теперь их отделяли от этого жуткого сооружения какие-то полсотни шагов.

Примерно на таком же расстоянии за помостом высилась украшенная драпировками трибуна, где восседали богато одетые люди, а простые англичане в ожидании зрелища переговаривались, спорили из-за возвышений, на которые можно было взобраться, прикрикивали на собак, бранились… Господи Боже, здесь, как и в Руане, даже женщины пришли посмотреть на казнь!

Знатные дамы, сияя великолепными нарядами, украшали собой трибуну, а простолюдинки стояли или бродили в толпе, густеющей тем больше, чем ближе она была к эшафоту. Между взрослыми шмыгали дети, некоторые мужчины поднимали малышей на плечи, чтобы те могли посмотреть на знать.

Мари низко наклонила голову и опустила на лицо покрывало. Но легкая ткань не могла спасти ее от взглядов зевак, от чужеземного говора, делающегося все более неистовым и грубым, от тоскливого ожидания надвигающегося ужаса — и от болтовни Беаты, которая как ни в чем не бывало сыпала вопросами направо и налево. То, что вскоре ей предстояло смотреть на человеческую смерть, ничуть не обескураживало младшую бегинку.

— Том говорит, будут вешать трех братьев, прикончивших оленя в заповедном лесу! Помнишь разговоры о шайке Робина Гуда? Так вот, трое братьев вроде бы как спелись с этими разбойниками и вместе с ними уложили оленя… Но какие они все-таки наглые, английские крестьяне, разве у нас какой-нибудь виллан осмелился бы поднять руку на оленя герцога? Ой, Мари, погляди на того толстяка на трибуне — говорят, это сам шериф ноттингемский! Интересно, что за красавчик сидит рядом с ним? А, Том говорит, это констебль королевского замка! Мари, да погляди же! Как думаешь, отец Бертран представит нас констеблю? Заглянуть бы хоть разок в замок короля Ричарда… Ой, ведут, ведут!

Мари невольно вскинула голову на визг подруги, и все люди вокруг разом всколыхнулись и подались вперед.

Беата привстала в повозке на колени, с любопытством вытянув шею.

— Мари, погляди на этих бедняжек! Все-таки жестоко казнить молоденьких мальчиков за какого-то убитого оленя. Но, конечно, закон есть закон…

— Закон Господа — «не убий», — тихо возразила Мари.

Она только мельком взглянула на трех молодых парней, которых стражники вели по лестнице на помост, и снова низко опустила голову.

— А другой закон Господа — «не пожелай скота ближнего своего», — за Беатой всегда оставалось последнее слово. — А убить королевского оленя — еще хуже, чем украсть осла или вола! Ой, смотри-ка, кажется, те двое мужланов собираются драться!

Двое англичан неподалеку начали кричать друг на друга, угрожающе крутя палками — любимым оружием здешних крестьян. Белокурая бегинка вслушалась в слова, которыми осыпали друг друга спорщики, и пожала плечами.

— И ты еще твердишь, что англичане не сумасшедшие! Нет, ты только послушай! Вон тот, лохматый, как медведь, рычит, что второй проспорил ему три пенса, раз главарь разбойников не спас трех браконьеров от петли. А второй отвечает, что он не станет платить, покуда парней не вздернут, дескать, шервудский бандит еще покажет себя… Как будто этих бедняг может сейчас спасти что-то, кроме Божьего вмешательства! Ха! Но если они будут так долго возиться с приготовлениями, приговоренные помрут от старости, а не от петли!

— Беата! Неужели тебе не терпится увидеть, как повесят этих несчастных мальчиков?!

— Нет, просто я не люблю ждать! — заявила белокурая девушка, всматриваясь в помост и жадно ловя разговоры толпящихся вокруг англичан. — И раз уж их все равно приговорили к повешению — упокой, Господи, их бедные души! — так чего зря тянуть?

На помосте и впрямь длилась странная заминка. Мари не смотрела туда, но ясно слышала раздраженные крики стражников и нарастающий гомон толпы — озадаченный и взволнованный. Не в силах подавить нервную дрожь, девушка стянула на груди концы покрывала и вопросительно шепнула:

— Беата?..

— Клянусь Святой Бригиттой, они прошляпили палача! — громко воскликнула ее подруга.

— Что?!

— Подожди… — от возбуждения светловолосая девушка чуть не подскакивала в повозке. — Постой… Смотри!! — вскричала он, дернув Мари за плечо.

Русоволосая бегинка подняла голову и боязливо взглянула туда, куда Беата показывала пальцем.

Под трибуной ноттингемской знати появился оборванный старикашка и что-то быстро, громко заговорил, задрав седоволосую нечесаную голову. Стража хотела его оттащить, но шериф сделал знак, и старика оставили в покое. Нищий снова прокричал надтреснутым, дребезжащим голосом несколько фраз — наверное, смешных, потому что люди стали передавать друг другу его слова, по толпе прокатился хохот. Шериф коротко ответил, встал и бросил старикашке несколько монет.

Нищий проворно подобрал подачку, с поклонами попятился от трибуны, а потом повернулся к помосту и начал легко и быстро подниматься по ступенькам. Кто-то в толпе засвистел, кто-то заулюлюкал, кто-то заорал.

— Святая Бригитта, ну разве у нас в Руане могло такое случиться? — воскликнула Беата. — Представляешь — у них куда-то пропал палач! И вот теперь этот шустрый старикашка вызвался занять его место. Тот глупый сакс, который поставил на главаря бандитов, продул свое пари! Забавно, правда, что англичане готовы биться об заклад по любому случаю? Может, мне тоже о чем-нибудь поспорить? Ты не хочешь попробовать, Мари? Я ставлю полпенса на то, что старик успеет вздернуть всех троих прежде, чем я четыре раза прочитаю «Отче наш»!

— Беата!..

Мари низко опустила голову, зажала уши руками… Но даже сквозь прижатые ладони ее оглушил пронзительный вопль, раздавшийся со стороны помоста. На первый крик немедленно отозвался второй, и не успел он отзвучать, как Беата завопила по-французски то, что вокруг уже десяток людей выкрикивали по-английски:

— Пожар!!!

Голос Беаты Малло при испуге достигал поднебесных высот, — Тому пришлось изо всех сил натянуть вожжи, сдерживая прянувшую лошадь.

Мари швырнуло к заднему бортику, но почти сразу она привстала — и увидела, что рядом с трибуной бьются у коновязи перепуганные верховые кони… И что возле самого помоста поднимается густой черный дым. Она не успела разглядеть, что горит: дым затянул помост до верхних ступенек, а потом еще один панический крик раздался в другой стороне, где тоже взметнулась черная пелена.

— Пожар!!! — теперь кричали, казалось, все и отовсюду.

За дорогу от Дувра до Ноттингема Мари выучила три-четыре десятка английских слов, а вот теперь к ним прибавилось еще одно, которое звучало со всех сторон с исступлением, на какое способна только перепуганная толпа.

Беата тоже не переставала вопить, Мари с большим трудом подавляла желание присоединиться к ее крику… Особенно когда увидела, как справа, шагах в тридцати, густо задымила телега с сеном. Ветер погнал дым на них, вокруг началось настоящее светопреставление.

Люди бросились прочь, Мари едва успела схватить за талию Беату, которая попыталась выпрыгнуть из повозки.

— Горииим! Пустиии! — Беата рвалась из рук подруги, ее глаза были такими же безумными, как глаза пробегающих мимо англичан.

— Мы не горим! Успокойся! Тебя там затопчут! Почти оглохнув от визга Беаты, Мари что было сил прижимала ее к себе… Пока повозка не дернулась и они не повалились на дно.

Перепуганная лошадь протащила колымагу полсотни шагов сквозь паникующую толпу, где люди метались туда-сюда, сбивая друг друга с ног. Пытаясь повернуть клячу, Том сыпал словами, значения которых Мари, по счастью, не понимала; Беата вдруг заголосила что-то о нападении разбойников. А потом их накрыло душной периной дыма.

Девушки, кашляя, распластались на дне повозки. Беата больше не пыталась спрыгнуть, и Мари заставила себя приподняться на локте, чтобы понять, насколько далеко от них огонь.

Сперва она видела только мечущиеся рядом смутные фигуры, но, когда ветер на мгновение разогнал дым впереди, девушка рывком поднялась на колени. На помосте никого не было. Ни приговоренных, ни старика! Только три пустые петли на фоне серого неба…

— Мааа!!! — это слово звучало одинаково и на французском, и на английском.

Мари повернула голову на крик и увидела скорчившегося под ногами людей перепуганного малыша.

Бегинка перемахнула через бортик и очутилась рядом прежде, чем успела осознать, что делает. Она нагнулась, подхватила ребенка, но в этот миг ее толкнули, и она не удержалась на ногах. Упав на бок, Мари притянула к себе малыша, который крепко обхватил ее за шею. Где-то сверху опять завопила Беата, ребенок кашлял, тычась лицом в шею Мари.

Девушка отчаянно пыталась подняться, но ей не давали даже привстать на колени. Топочущие и топчущие ноги, пинки, слезы, текущие по лицу, разъедающий горло дым… Это было чистилище, полное ужаса и боли. Теперь Мари управлял уже не разум, а звериный страх, но она продолжала прикрывать собой ребенка. Девушка с криком забарахталась, из последних сил стараясь встать, понимая, что вот-вот потеряет сознание, и тогда — конец… Как вдруг ее подхватили под мышки, поставили на ноги и потащили сквозь дым.

Несколько раз Мари спотыкалась, чуть не падала, но ее спаситель крепко обнимал ее за талию, удивительно ловко пробиваясь сквозь толпу. В какой-то сумасшедший миг Мари померещилось, что ей помогает тот оборванный старик, который вызвался быть палачом. Она почти ничего не видела и, лишь когда в нее вцепилась плачущая Беата, поняла, что очутилась в своей повозке.

Наверное, за это время ветер переменился, дым отнесло в сторону, и Мари, вытерев слезы рукавом, наконец-то сумела взглянуть на своего спасителя. Да, то и вправду был седой старик, с физиономией черной, как у Вельзевула, — но на его перемазанном копотью лице светились совсем не старческие ярко-голубые глаза. Англичанин широко улыбнулся, что-то сказал и исчез прежде, чем девушка успела вымолвить слова благодарности.

Ребенок на ее коленях наконец-то заплакал, Мари принялась машинально покачивать малыша, глядя вслед затерявшемуся в толпе «старику». Какой-то горожанин вытаращенными глазами уставился туда же, словно и впрямь увидал самого Вельзевула.

— Робин Гуд здесь! — показывая пальцем, заорал он. — Держ…

Привстав, Том обрушил на затылок крикуна пудовый кулак, горожанин кулем свалился рядом с повозкой. Беата испуганно взвизгнула, но Мари, продолжая покачивать ребенка, свободной рукой быстро зажала подруге рот — на тот случай, если та тоже вздумает выкрикнуть имя главаря шервудских разбойников, которое в Ноттингемшире поминалось чаще, чем имя короля Ричарда.

Глава одиннадцатая

ШЕРВУД, ПРОСЕКА «КРОВЬ И ПОРЕЗЫ»

Между людьми, лишенными собственности, был тогда знаменит разбойник Робин Гуд, которого народ любил выставлять героем своих игр и театральных представлений и история которого, воспеваемая странствующими певцами, занимает англичан более других историй.

Вальтер Боуэр, XV век

Они встретились на пересечении двух лесных тропинок, и Катарине хватило единственного взгляда на отцовское лицо, чтобы направить коня на северо-запад, к Йорку.

Долгое время Ричард Ли и его дочь ехали молча, слушая беззаботную перекличку птиц и стрекотание белок. Лето перевалило за середину, дубы уже начали желтеть, опавшие листья шуршали под копытами коней печальным аккомпанементом мыслям двух людей, не замечающих красоты заповедного леса.

— Сколько тебе удалось достать, отец? — наконец спросила Катарина.

Ричард Ли проводил взглядом глупого зайца, сломя голову сиганувшего через тропу.

— Три шиллинга, — ответил он, когда зверек скрылся в кустах, и Катарина невольно рванула повод буланого жеребца.

Сокол, сидевший на ее левой руке, возмущенно хлопнул крыльями, недовольный такой резкой остановкой.

— Сколько?!

Ричард Ли коротко взглянул на дочь, проезжая мимо, и она поняла, что сокрушительный ответ вовсе не был шуткой. Впрочем, со времени возвращения отца она еще ни разу не слышала, чтобы тот шутил… А ведь раньше он заставлял хохотать даже Олифанта, который всегда был так же скуп на смех, как и на разговор.

— Три шиллинга, — сквозь зубы повторила Катарина, снова пристраиваясь рядом с Ричардом Ли. — Три… Они что же, решили подать тебе милостыню?! А что констебль, ведь он перед тобой в долгу?!..

— Даже если бы он задолжал мне деньги, вряд ли он смог бы вернуть их сейчас, после того как недавно расплатился с ньюстэдским аббатом, — бесстрастно проговорил рыцарь. — А долг благодарности в наше время и вовсе ничего не стоит.

Катарине далеко было до такого спокойствия, ее яростный вскрик опять встревожил сокола у нее на руке:

— Проклятье, ньюстэдскому аббату тоже не мешало бы вспомнить о благодарности! Или у служителей Господа память нынче такая же короткая, как у мирян?!..

— Не ругайся, — Ли бросил на девушку короткий взгляд, заставивший ее прикусить язык. — Бранью делу не поможешь. А твоя мать была бы недовольна, услышав, что ты произносишь такие слова.

Молчание Катарины продлилось всего до ближайшего поворота извилистой тропинки.

— Мама первая сказала бы этому зажравшемуся святоше, чего стоят его речи о благодетельной бедности и порочном богатстве!! Как же я рада, что ему не удалось воспользоваться выжатым из констебля долгом, что все его золото попало к шервудским грабителям! Дьявольщина, пусть уж лучше аутло прожрут и пропьют эти деньги, чем…

Катарина осеклась, а уголок рта Ричарда Ли слегка дернулся, впервые выдав намек на улыбку.

— Со своим конем ты справляешься легче, чем со своим языком, верно?

— Прости, отец, — пробормотала девушка, опуская голову.

Некоторое время они ехали молча.

— Похоже, шайка, которая обосновалась в этом лесу, не только грабит высших служителей церкви, но и вдохновляет бродячих виршеплетов, — наконец заговорил Ли. — В Хокнелле я слышал песню о том, как ньюстэдскому аббату пришлось отобедать в Шервуде с разбойниками, да еще в придачу отслужить для них мессу. И кто только придумывает слова для таких дерри-даун! Но после того, что сегодня произошло в Ноттингеме, я готов поверить в правдивость некоторых куплетов этой песни.

— А что сегодня произошло в Ноттингеме? — Катарина быстро посадила сокола на плечо. — Но сначала скажи — чем отговорился барон Певерил, отказываясь одолжить тебе денег? Небось плел байки о том, как груз для Винчестера попал в лапы к разбойникам, и причитал, что он теперь в немилости у Великого совета и почти разорен?..

Губы Ричарда Ли опять чуть заметно дрогнули, хотя загорелое до черноты лицо осталось невозмутимым.

— Барон Певерил не дал мне внятных объяснений. Сначала он был слишком занят, а позже на звуки, которые он издавал, отзывались все собаки в округе. Не думаю, что даже королевский гонец, явись он тогда в Ноттингем, смог бы добиться от шерифа связного ответа.

Катарина бросила на отца взгляд, в котором недоумение смешалось с любопытством.

— Наверняка вскоре глимены начнут горланить баллады и об этом, — флегматично продолжал Ричард Ли. — Пресвятая Богородица, могу представить слова их будущих песен!

Да что такое случилось в Ноттингеме, отец? — Катарина нетерпеливо заерзала в седле. — Олифант рассказывал только, что стражникам наконец-то удалось поймать трех браконьеров — удивительно, как люди шерифа еще осмеливаются входить в лес! — и барон Певерил не долго думая приговорил всех троих к смерти. А я бы на его месте отправила на виселицу в придачу и всех лесников, они наверняка получают от аутло откупного, продажные твари!..

Рыцарь поднял руку, останавливая ее гневную тираду.

— Дай тебе волю, ты бы отправила на виселицу половину графства… Ты дашь мне закончить рассказ?

— Да, отец. Извини.

Ричард Ли какое-то время смотрел на Катарину, улыбаясь своей чуть заметной улыбкой.

— Искра и сухой трут, огниво и кресало… Ты никогда не научишься сдерживаться, да? Так вот, барон Певерил и вправду решил вздернуть у ворот Ноттингема трех браконьеров в назидание другим, как вдруг выяснилось, что он остался без палача.

— Почему?

— Палача и его помощника нашли упившимися вусмерть, сперва все даже подумали, что они и впрямь мертвы. Де Моллар… — рыцарь сделал короткую паузу, пережидая, пока погаснет огонь, вспыхнувший в глазах его дочери при имени командира наемников, — де Моллар считает — их не просто напоили допьяна, им подлили в эль какого-то сонного зелья. Когда об этом сообщили шерифу, тот уже хотел отложить казнь, но из толпы внезапно появился оборванный, грязный, как Иов, старикашка и предложил свои услуги в качестве палача. Барон Певерил, похоже, вообразил, что старика послал ему сам Господь, и не долго думая нанял его за сходную плату. Новый палач уже принялся надевать на шею первому осужденному петлю, как вдруг от палисада повалил дым и кто-то выкликнул: «Пожар!» Говорят, дыма было предостаточно, в толпе началась паника, ноттингемцы повалили в город, чтобы убедиться в целости своих домов… А имевшие поля рядом с городом кинулись, наоборот, в другую сторону, — словом, какое-то время царила полная неразбериха… Когда же волнение улеглось, обнаружилось, что помост пуст, осужденные исчезли.

— Что?! Как?! Но стража, палач?!.

— Палач исчез вместе с тремя браконьерами. Что касается стражи… Наверное, стражники и наемники де Моллара до сих пор рвут друг другу глотки, выясняя, кто из них виноват…

Довольная улыбка на лице Катарины становилась все шире по мере того, как она слушала отцовский рассказ.

— И, похоже, шериф всерьез собрался указать на дверь командиру наемников, который второй год не может поймать жалкую горстку обнаглевших лесных бандитов. Когда я уходил, барон Певерил призывал на голову де Моллара все кары небесные, а тот стоял желтый, как пустынная лихорадка…

— Хотела бы я на это посмотреть! — мечтательно протянула Катарина. — Но почему шериф решил, что во всем виноваты лесные разбойники? Зачем грабителям рисковать головой, выручая трех сыновей вдовы? Много ли бедная женщина заплатит им за риск?

— Не знаю, почему они так поступили, но, без сомнения, все это затеял и выполнил Робин Гуд. Робин Локсли — так, кажется, его настоящее имя? И оно стояло на клочке пергамента, который нашли на помосте после того, как обнаружился побег. В своем послании разбойник советовал барону не тратить время на поиски беглецов, дескать, их все равно не найдут. Насколько я понял, шериф и раньше получал письма от главаря шервудских воров, во всяком случае, он ничуть не усомнился в подлинности записки. Вот почему Симону де Моллару приказано было убираться на все четыре стороны: он-де и его бездельники только и делают, что едят и пьют на деньги барона Певерила, который и так терпит огромные убытки из-за проклятых грабителей…

Веснушчатое лицо девушки внезапно вытянулось, с него сбежала улыбка.

— Деньги… да… Ох, отец, я не могу поверить, что тебе удалось достать всего лишь…

— В несчастье нет друзей, — глядя на засыпанную листьями тропу, негромко проговорил Ричард Ли. — Теперь нам остается только просить аббата Герфорда об отсрочке долга. Хотя на его согласие нет почти никакой надежды.

Катарина низко наклонила голову, чтобы проехать под нависшими над тропой ветвями вязов… И не подняла ее, оставив зеленую арку позади.

— Катарина, — мягко окликнул рыцарь. — Ты все сделала правильно. Не обратись ты за помощью к Йоркскому аббату, я бы все еще пребывал в сарацинском плену… — рыцарь помолчал, с трудом подбирая нужные слова. — Никто другой не хранил бы честь нашего рода лучше, чем ты, никто другой не справился бы с управлением манором лучше тебя. Не твоя вина, что я вернулся домой с пустыми, руками…

«И с такой же опустошенной душой», — мысленно закончил Ричард Ли.

Но, кинув еще один взгляд на порозовевшую от его слов веснушчатую девушку, покачал головой.

Нет. Пусть он нашел дома могилу жены и брата и разоренные, запустевшие земли, пусть оставил позади веру в благодарность сильных мира сего и даже веру в божественную справедливость, — пока у него есть дочь, его душа не уподобится сожженной солнцем земле палестинских пустынь.

— Поторопимся, — сказал он вслух, поворачивая направо. — К сумеркам нам надо добраться до Блидворса.

— Ты хочешь двинуться по Королевскому Пути? — Катарина придержала коня на развилке двух тропинок. — Но…

— Что?

— Как раз на большой дороге в Йорк чаще всего бесчинствуют лесные разбойники. Все давно стараются следовать на север обходными путями…

— Если грабители найдут в моих пожитках больше четырех пенсов, я скажу им спасибо, — бросил через плечо Ричард Ли. — Из того, что мне удалось занять, почти все ушло на лошадь. Поверь, у нас нет причин опасаться разбойников. К тому же, я слышал, Робин Гуд никогда не трогает женщин…

— Да пусть бы он только попробовал меня тронуть, подлый пес! — Катарина подхлестнула коня и рысью обогнала отца, направляясь к большой дороге на Йорк.

Ричард Ли впервые улыбнулся широко и открыто и пришпорил своего гнедого.

Глава двенадцатая

РОБИН ГУД И РИЧАРД ЛИ

Искал добычу Робин Гуд,

И вот лесной тропой

Проехал рыцарь на коне,

Как будто бы слепой.

Он не пришпоривал коня,

Поводьев не держал.

Печальней рыцарь через лес

Вовек не проезжал.

Его окликнул Робин Гуд:

«Эй, путник, в добрый час!

Сегодня ты у нас гостишь,

Обедаешь у нас».

«Маленькое деяние Робина Гуда». «Робин Гуд и Ричард Ли»

(перевод Игн. Ивановского)

— А какая была морда у шерифа, когда он повернул… нул… нулся к помосту! Ох, видели бы вы его… морду!..

Задыхающийся от смеха Дик Бентли скорчил ужасную рожу, перекосившись набок, и вороной конь, которого он вел под уздцы, негодующе взбрыкнул.

— Видел я его морду, — тоже смеясь, покрутил головой Локсли. — Но попадись ты с этим конем, мы все сейчас болтались бы на виселице!

— Ха, никогда! Думаешь, я поскупился на смолу и солому, когда расставлял телеги? Да сам дьявол не разглядел бы свой хвост в таком дыму. — Бентли нежно похлопал лоснящуюся шею вороного. — А шерифу нужно было лучше присматривать за своим красавцем, знаешь ли!..

Он снова захохотал, и все присоединились к его смеху, вновь и вновь вспоминая, как Робин чуть ли не пинками сгонял растерявшихся сыновей вдовы с помоста, как Тук и Аллан, впав в азарт, вопили на разные голоса сперва о пожаре, потом — о грабеже, а потом — и о лишении чести, как им громогласно вторила толпа, как стража металась в дыму туда-сюда в поисках супостатов…

Хохот разбойников внезапно прервало близкое, верещание сороки, и, когда из кустов вынырнул Маленький Джон, все луки уже были наготове, а фриар Тук держал у плеча арбалет, с которым в последнее время полюбил упражняться.

Джон, скрестив руки на груди, посмотрел на развеселую компанию с видом Святого Петра, обнаружившего у райских врат нескольких грешников, нагло затесавшихся в толпу праведников.

Пусть Малютка Джон так и не научился толком стрелять из лука, пусть он до сих пор путал кабаний след со следом домашней свиньи, зато он отлично преуспел в умении передвигаться бесшумно, иначе ему не удалось бы застать лесных стрелков почти врасплох.

— Хей, Джон! — Статли опустил лук. — Вам удалось раздобыть что-нибудь на обед? Шериф почему-то не пригласил нас в гости, а я дьявольски хочу жрать!

Замечание рыжего Вилла вызвало у разбойников новый взрыв хохота… Только выражение лица Маленького Джона осталось твердокаменно мрачным.

Он посмотрел сверху вниз на Робина Локсли, все еще обряженного в лохмотья и вытирающего слезы веселья льняными оческами, недавно служившими ему старческим седым париком; взглянул на Аллана-э-Дэйла, который уже убрал лук и пристроил на бедре арфу с явным намерением приняться за сочинение новой баллады; смерил ледяным взглядом хохочущих взахлеб Тука и Вилла Статли — и напоследок уставился на Дика Бентли, прислонившегося к боку великолепного вороного коня.

— Если хотите жрать, — тяжело выговорил Маленький Джон, — ступайте к Великому Дубу. Дикон и Кен, наверное, как раз дожаривают оленя, которого подстрелили для ваших поминок.

— Чего-чего? — Статли отлепился от Тука, на плече которого всхлипывал от смеха, и вытаращился на Джона. — Нет, вы только послушайте! Мало того, что он все проспал и нам пришлось самим вытаскивать из петли сыновей вдовы, так он уже нас и похоронил! И даже приготовился справлять по нам поминки!

— Я проспал, потому что меня никто не удосужился разбудить!!! — прорычал Джон.

— Ладно-ладно, — Локсли примиряюще хлопнул разъяренного верзилу по спине, — в следующий раз я тебя обязательно растолкаю. А сегодня утром ты так храпел, что…

Он вдруг смолк, и остальные аутло тоже мгновенно насторожили уши. «Волчьи головы» среагировали бы на такие звуки даже во сне, даже находясь в трехстах ярдах от их источника. А сейчас от мощеной дороги, служившей главным путем на Йорк, их отделяло не больше сотни шагов. И постукивание копыт по камням становилось все отчетливее и ближе.

Две лошади. Два всадника. Возможно, два владельца толстых кошельков, золотых цепей, драгоценных перстней и богатой одежды — всего того, что так и норовит сгубить душу христианина, становясь между ним и Царствием небесным. Бели, конечно, этот христианин — не разбойник, которому сам Господь велел поддерживать равновесие между бедными и богатыми.

Аутло обменялись быстрыми взглядами; Дик Бентли зажал ноздри коню, чтобы тот не заржал. Локсли засунул парик за ремень и проверил тетиву лука. Он впервые натянул ее после нескольких дождливых дней, да к тому же оставил оружие в кустах, отправляясь к воротам Ноттингема. Не слишком хорошо, но, если повезет, влажная пенька выдержит пару выстрелов.

— Перехватим их у поворота. Дик, привяжешь конягу здесь, а ты, Вилл… Джон, стой, куда ты?!

Маленький Джон уже нырял в чащу.

— Пришла моя очередь поразвлечься, — бросил, он через плечо. — А вы ступайте-ка обедать!

Да, ступайте обедать, а если вам покажется неинтересным просто чинно слопать подстреленного Кеннетом оленя, напроситесь и вправду на обед к шерифу ноттингемскому!

Мне же совсем расхотелось есть, хотя последние несколько дней я мечтал о горячей жратве еще отчаянней, чем о горячей ванне.

Кажется, я дошел до ручки.

Дурацкий азарт, с которым я сначала участвовал в проказах аутло, испарился в тот достопамятный день, когда Робин пристрелил пленного мальчишку и нам пришлось волочь шесть мертвых тел к палисаду Папплвика. А остатки азарта прикончил месяц жизни, больше похожей на жизнь диких зверей, чем людей, и увенчавшейся гибелью Вильяма Скарлета. Но даже смерть Вилла, прошитого стрелой Томаса Лики, не помешала остальным аутло с глупой гордостью по-прежнему величать себя «вольными стрелками» и находить в ограблениях повод для забавы. Похоже, парни и впрямь уверовали в сочиненную Робином Гудом сказочку о вольнолюбивых хозяевах Шервудского леса, и, думаю, он уверовал в нее сам.

Вольные стрелки, ха…

Целый месяц мы не рисковали вернуться на поляну Великого Дуба, не говоря уж о Фаунтен Доле. От рассвета до заката, а порой и по ночам мы выслеживали двуногую добычу или сами путали след, при каждом удобном случае валясь отоспаться в наспех сплетенных шалашах или просто под грудой лапника, где сбивались в тесную кучу в попытке сохранить тепло.

Я уже почти привык к тошнотворному звуку, с каким стрела ударяет в человеческое тело, но сам так и не научился стрелять из «засидки» в спину врагу и не научился спокойно подставлять свою спину под чужие стрелы или арбалетные болты.

Лесная война редко ведется лицом к лицу — да; на ней, как и на любой другой войне, приходится убивать — да, с этими доводами невозможно было поспорить, но глас рассудка помогал мне здесь не больше, чем объяснения Робина Гуда, как надо стрелять из лука. Мои руки упорно не желали проделывать движения, нужные для того, чтобы послать стрелу точно в цель, а моя натура так же упорно противилась охоте на двуногую дичь. Мало-мальски полезным я оказывался только в редких рукопашных схватках, вроде той, последней, в которой погиб Вилл… Оставалось лишь удивляться, что война с лесниками стоила нам всего одной жизни. Робин объяснял это покровительством Девы Марии — но почему тогда Богоматерь отказала в покровительстве Виллу Скарлету, который был ничем не хуже нас, оставшихся в живых?

И почему Богоматерь не дала нам передохнуть хотя бы пару деньков после того, как закончилась охота на человека?

Едва с лесниками был заключен мир, как зарядили дожди, и во всем лесу, казалось, не осталось ни единой охапки сухих сучьев. Вскоре мы окончательно забыли, что такое горячая пища, травяные ванны и бритье — но при всем при том Тук продолжал сыпать латынью и распевать вирши голиардов, Аллан все так же сочинял песенки для своей малютки Рози, Дик и Статли не утратили колкой задиристости, а Робин Локсли использовал любую возможность, чтобы поразвлечься… Матерь Божья, иногда рядом с этими парнями я чувствовал себя старше самых древних шервудских дубов! И мне частенько казалось, что, подобно этим дубам, я глубоко врос корнями в здешнюю землю и никогда уже отсюда не вырвусь, никогда не увижу ничего, кроме лесных зарослей или убогих соломенных кровель близлежащих деревень, не говоря уж о возвращении домой. Остальные «волчьи головы», может, и ловили кайф от подобной жизни, но для меня свобода, ограниченная Ретфордом на севере и дорогой на Ноттингем на юге, была просто ловушкой, капканом, западней!

Не-ет, больше так не могло продолжаться, мне нужно было срочно найти выход из этого тупика, пока из «волчьей головы» я не превратился в настоящего вервольфа, отрастив волчьи когти, шерсть и клыки!

— Женщина, — прошептал Локсли у меня за спиной.

Статли и Тук уже заняли позиции по другую сторону дороги: Вилл — в развилке дерева, удобно опершись спиной о изогнутую толстую ветку, чтобы в случае необходимости мгновенно выстрелить из лука; монах с арбалетом встал за толстым стволом. Дика я не видел, но знал, что тот засел на одном из дубов по эту сторону Королевского Пути и тоже держит наготове лук.

— Женщина, — повторил Робин Гуд, тронув меня за плечо.

— Сам вижу, — сквозь зубы отозвался я.

Йоркширец что, считал меня слепым?! Мы находились в двенадцатом веке, в конце концов, а не в двадцать первом, в котором женщин порой бывало трудно отличить от мужчин… и наоборот. К тому же эту всадницу я узнал бы даже в полутьме. Когда она выехала из-под раскинувшихся над дорогой старых вязов, ее рыжие волосы замерцали всеми переливами костра, и пестрый сокол все так же гордо восседал у нее на руке. Только теперь помимо сокола компанию Катарине Ли составлял не широкоплечий громила с арбалетом, а худощавый, коротко стриженный, дочерна загорелый тип в потрепанном плаще, без доспехов, но с длинным мечом у бедра.

Норман.

Эту гнусную породу я научился чуять издалека даже с подветренной стороны. Ненависть саксов к захватчикам, столетие назад вторгшимся в Англию во главе с Вильгельмом Бастардом и с тех пор володеющим и правящим здесь, пропитала, казалось, сам воздух этой страны… Глухая, упорная ненависть, которая так и не перегорела за сотню лет и при первом же удобном случае выплескивалась в ругательствах, в презрительном передразнивании гнусавого говора чужаков или просто в тяжелом взгляде исподлобья.

Да, норман. И к тому же рыцарь.

Эту породу я тоже не любил. «Стричь» проезжавших через лес железнолобых было хлопотным делом: их мозги, похоже, не помещались внутрь тесных шлемов, поэтому они брали с собой в дорогу только мышечные рефлексы на уровне «руби-коли». Такие типы зачастую не способны были прислушаться к доводам разума в виде стрелы, воткнувшейся под ноги коню, или даже к более веским доводам в виде стрелы, ударившей в луку седла. И все-таки я не поставил бы на имущество нормана даже бутылочной пробки, следуй он по дороге один, без спутницы.

— Пойдем, Джонни! — снова шепнул Робин Гуд, потянув меня за рукав.

Я до сих пор не понимал, вправду ли Локсли не трогает женщин оттого, что видит в душе каждой из них частицу души своей небесной заступницы — Богоматери, или говорит об этом только в шутку. Я вообще зачастую не понимал, когда йоркширец шутит, а когда говорит серьезно; и уж тем более не мог понять, на самом ли деле он верит, будто сама Дева Мария покровительствует его безумствам. Да сейчас меня это и не интересовало.

Вырвав рукав своей камизы из пальцев вожака аутло, я молча шагнул из-за дерева, чтобы заступить дорогу Катарине Ли.

Думаю, я выглядел довольно устрашающе: лохматый, небритый верзила с длинной палкой в руках, с охотничьим ножом за поясом и рогом на боку. Меня трудно было принять за свинопаса или бортника, каких немало шлялось по Шервудскому лесу, да и серо-зеленая одежда с капюшоном успела получить в здешних краях широкую известность. Даже большие вооруженные группы путников обычно останавливались, стоило посреди дороги возникнуть одному из вольных стрелков, потому что все знали — где один стрелок, там и остальные. А молва увеличивала численность шайки Робина Гуда чуть ли не каждый день. В последней дерри-даун, которую Аллан притащил из Лакстона, говорилось уже о двухстах отборных молодцах, явившихся во всеоружии по первому зову охотничьего рога Робина Локсли!

Катарина не могла не слышать хотя бы некоторые из этих песен, но ни она, ни ее спутник при моем появлении и не подумали остановиться. Рыцарь в сером плаще воззрился на меня с равнодушным спокойствием, словно на колдобину на дороге, а от взгляда Катарины, будь в лесу чуть посуше, могли бы вспыхнуть опавшие листья.

Кажется, они оба вознамерились проехать сквозь меня… Только такой наглости и не хватало, чтобы волчья шерсть, уже начавшая отрастать у меня на загривке, мгновенно встала дыбом.

Поудобнее перехватив шест, уголком глаза присматривая за рыцарским мечом, я шагнул вперед, чтобы сбить спесь с зазнавшейся парочки… Как вдруг понял, что из моего лексикона улетучились все подходящие вступления, кроме затрепанного до дыр «кошелек или жизнь». Черт, мне и раньше случалось проваливаться в словесный вакуум, причем часто в самый неподходящий момент — скажем, во время экзамена, — но еще никогда это не приключалось со мной так некстати! Из вихря крутящихся в голове беспорядочных фраз внезапно судорожно вырвалось «поможите, пожалуйста, мы сами не местные» — я едва успел удержать знакомый мотивчик на кончике языка… И, глядя прямо в глаза Катарине, громко выдал по-русски:

— Гоп-стоп! Мы подошли из-за угла… Норман и девушка разом остановили коней в пяти ярдах от меня.

— …гоп-стоп, ты много на себя взяла, — уже вполголоса машинально продолжил я — и порадовался, что меня вдруг повело на родной язык. Пусть лучше эти двое услышат от меня бессмысленную абракадабру, чем такую несусветную чушь!

Я и всадники молча взирали друг на друга до тех пор, пока за моей спиной не прозвучал медово-вкрадчивый голос:

— Добрые люди, не откажите в помощи бедному страннику, только что вернувшемуся из тяжких скитаний по чужбине!

Уловив заминку, на сцену выступил мастер грабительских увертюр и с места в карьер пустился в одну из своих вдохновенных импровизаций.

— Beati pauperes spiritu, — горестно проговорил Локсли, возникая рядом со мной. — Блаженны нищие духом, как говорит мой почтенный духовный наставник…

Из-за дерева, где прятался Тук, донеслось сдавленное хихиканье.

— …но нищета тела достойна не меньшего сожаления, чем нищета духа, не правда ли, люди добрые?

Облаченный в истрепанные лохмотья бедолага представлял собой одно сплошное смирение — ни дать ни взять виньетка к житиям святых…

Но Катарину не обманули слова лжепилигрима, а может, она просто была не из тех, кто подает нищим.

— Твое тело сейчас отправится в канаву, гнусный пес! — воскликнула она, трогая с места коня. — Убирайся с дороги, подо…

Но рыцарь поднял руку, и, к моему огромному удивлению, девушка не только послушно натянула поводья, но и замолчала. А норман проговорил спокойно и серьезно:

— Увы, мне нечем поделиться с тобой, путник. Я сам недавно вернулся с чужбины, и мой кошелек так же пуст, как и твой.

Я на всякий случай слегка передвинулся вправо, чтобы уйти с линии прицела Вилла Статли, но рыцарь так и не сделал попытки коснуться рукояти меча. Некоторое время он и Робин Гуд оценивающе смотрели друг на друга, потом Робин с улыбкой кивнул.

— Да, кошелек мой пуст, поэтому я, как птица, питаюсь от лесных щедрот. И раз ты тоже пребываешь в стесненных средствах, доблестный рыцарь, не разделишь ли со мной скромную трапезу? Не побрезгуйте моим гостеприимством и вы также, прекрасная госпожа!

— Да тебе делить трапезу с твоими вшами, бродяга, а не с… — взвизгнула прекрасная госпожа — но снова умолкла, повинуясь повелительному жесту рыцаря.

Почему Катарина так беспрекословно слушается этого типа, я понял только тогда, когда норман сдержанно ответил:

— Благодарю тебя за приглашение, добрый человек. Я и моя дочь с удовольствием разделим с тобой обед.

Глава тринадцатая

МАЛЕНЬКОЕ ДЕЯНИЕ РОБИНА ГУДА

Ни пенса денег не нашлось,

Гость вправду был бедняк,

И Робин Гуд его спросил:

«Но, рыцарь, как же так?»

«Ах, Робин Гуд, перед тобой

Несчастный Ричард Ли.

Вот-вот лишусь я навсегда

И крова, и земли.

Знай, если долг монастырю

Я ныне не верну,

То все имущество аббат

Возьмет в свою казну».

«Маленькое деяние Робина Гуда». «Робин Гуд и Ричард Ли»

(перевод Игн. Ивановского)

Все было почти как в старые добрые времена.

Ярко горел костер, в который в честь прибытия гостей подкинули побольше сучьев; на расстеленном на траве слегка влажном холсте Кеннет расставлял оловянные тарелки и кубки; Дик и Вилл ловко нарезали горячую оленину; Аллан-э-Дэйл тренькал на арфе и мычал себе под нос, а Тук сосредоточенно дегустировал эль из большого дубового бочонка.

Бочонок в наше отсутствие притащили на поляну три сына вдовы Хемлок, оставалось только надеяться, что обалдуи не навели на нас стражу и что у них хватит сообразительности больше не попасться в руки шерифу, отсидевшись у дальних родичей в Ланкашире.

— За вдову Хемлок и ее процветание! — Тук отпил из кубка и вытер рот рукавом.

— Где твои манеры, братец? — укорил Робин, перетягивая свои ужасные лохмотья широким охотничьим ремнем. — Сперва молитва, а уж потом — возлияние, забыл?

— И сперва, и потом, и вновь! — бодро заявил Тук. — Для возлияний всегда подходящее время!

Монах подкрепил свое мнение очередным вагантским шедевром:

— Не пугает нас кончина,

Есть покуда зернь и вина.

Бросим кости на удачу,

Чтобы стать вином богаче:

Выпьем раз за тех, кто узник,

Два — за тех, кто нам союзник,

Три, четыре — за крещеных,

Пять — за девок совращенных,

Шесть — за праведных покойников,

Семь — за всех лесных разбойников…[20]

Услышав про совращенных девок, Катарина бросила на фриара убийственный взгляд, а строчка про лесных разбойников заставила меня быстро посмотреть на Ричарда Ли.

С момента нашей встречи на дороге рыцарь сохранял индейскую невозмутимость, но я готов был дать на отсечение любую часть своего тела, что он прекрасно понимает, с кем свела его судьба. И все-таки Ли не только держал себя в руках, но и обуздывал порывы негодования своей аристократической дочурки. Интересно, в каком возрасте он ее породил? Для папаши такого взрослого чада он выглядел довольно молодым, я бы не дал ему больше тридцати пяти лет…

Нарезая свежий хлеб — еще одно подношение благодарной вдовы, — я напрасно старался подметить в светловолосом, дочерна загорелом нормане сходство с Катариной. Наверное, девчонка пошла в мать, как характером, так и внешностью. Даже скупые, выверенные жесты Ричарда Ли представляли собой полную противоположность резким движениям Катарины, а светло-серые глаза рыцаря отличались от ярко-синих глаз его дочери так же, как спокойное северное озеро отличается от бурного южного моря.

Катарина походила замашками скорее на своего сокола — только сними клобучок, и закогтит кого угодно! Но присутствие отца надевало на нее невидимый должик, и девушка изо всех сил пыталась сдерживаться, делая вид, что она одна на этой поляне и во всем лесу. Плохо же ей это удавалось! Парни, посмеиваясь, то и дело кивали на нашу гостью, с царственным негодованием восседающую на покрытом оленьей шкурой бревне, а потом комически возводили глаза к небу.

Приготовления к трапезе вскоре были закончены, все расселись по местам, кроме Вилла, который полез нести караульную службу на вершину Великого Дуба… Если последний месяц чему-то и научил аутло, то только этой небывалой для них прежде мере предосторожности.

Тук допил второй кубок эля и с самым серьезным видом затянул предобеденную молитву. На сей раз фриар не стал пересыпать ее перлами латинского красноречия, а как можно скорей перешел к заключительному:

— Благослови, Господи, нас и дары Твои, от которых по щедротам Твоим вкушать будем. Ради Христа Господа нашего, аминь!

— Аминь! — отозвался хор голосов…

И мы наконец приступили к своей первой за очень долгое время настоящей еде.

Похоже, Ричард Ли постился не меньше нашего — он пожирал оленину, как изголодавшийся волк, не забывая отдавать дань также хлебу, овощам и элю. После второго кубка норман присоединился к беседе, которую вели Робин, Тук и Дикон: речь шла о том, что пока называлось политикой, но очень скоро станет именоваться историей. А к двадцать первому веку превратится в ту ее часть, которая не дотягивает даже до планки «новой».

— Если бы нехристи вернули добром Гроб Господень, — привычно брюзжал Барсук, — и отдали бы нам древо Животворящего Креста, как обещал лживый Саладин, подлый убийца безоружных пленников…

— Саладин никогда не забывал своих обещаний, — перебил Ричард Ли. — А что до убийства безоружных пленников, где ему потягаться в этом с королем Ричардом, устроившим бойню под Акрой! Я сам видел, как три тысячи пленных мусульман в цепях были поставлены в виду лагеря султана и умерщвлены лишь потому, что Саладин задержался с выплатой выкупа. И чего добился Ричард этой резней? Только того, что в ответ мусульмане начали убивать пленных христиан…

— А древо Животворящего Креста было потеряно для нас навсегда! — пригорюнившись, подтвердил монах.

— Нееет, как только король Ричард освободится, он вышибет подлых нехристей из Иерусалима! — упрямо заявил Барсук.

— У Дикона в Птолемаиде[21] остался сын, — пояснил рыцарю Робин Гуд. — Дожидается, когда христианские вожди все-таки поведут войска на освобождение Святого Града.

Ли пожал плечами и с хрустом разгрыз головку дикого чеснока.

— Какие вожди? Французский король давно нашел себе другую добычу, вместе с принцем Джоном он отхватывает куски от французских владений Ричарда. Австрийский герцог тоже забыл свою ненависть к иноверцам ради ненависти к христианину, втоптавшему его знамя в грязь[22]. Возможность освободить Иерусалим уже давно похоронена среди раздоров христианских владык…

На другом конце импровизированного стола не обсуждали политику: там Аллан-э-Дэйл тренькал на арфе и что-то мычал с набитым ртом — наверное, сочинял балладу о своих сегодняшних подвигах. Кеннет Беспалый полез сменить Статли на его сторожевом посту, а усевшийся рядом с Алланом Вилл жадно набросился на еду, в то же время споря с Диком о достоинствах шерифского коня…

А я тем временем напрасно трепал себе нервы, пытаясь завязать беседу с Катариной. Девица начисто игнорировала все мои замечания и предложения положить ей еще оленины или хлеба, а в ответ на любой вопрос начинала демонстративно беседовать с соколом, привязанным к ветке возле ее плеча. И все же я раз за разом пытался расшевелить строптивую девчонку… снова и снова… и так и эдак… Пока наконец не признал свое поражение.

Дьявол, взять Акру наверняка было бы легче, чем пробиться сквозь стену неприступности, которой окружила себя дочь крестоносца!

Я выразил это на родном языке и с таким чувством, что все разговоры смолкли и все уставились на меня. Кроме Катарины, которая продолжала ворковать со своим пернатым дружком.

Робин подмигнул мне и ухмыльнулся.

— Не удивляйтесь загадочным речам Маленького Джона, — заявил он удивленно приподнявшему брови Ричарду Ли. — Высказывания этого человека бывают под стать его загадочной судьбе. Дело в том, что Джон появился в Шервудском лесу неизвестно откуда и не помнит ни племени своего, ни роду. Вероятно, виной тому — ранение в голову, которое он получил, хм… в одной жестокой битве. После этого он, увы, утратил память, хотя и не забыл родную речь. Но даже наш высокоученый монах не может понять язык, на котором изъясняется Джон. Порой мне кажется, Малютка и сам себя не понимает, — Робин проворно уклонился от пустого кубка, которым я в него запустил. — Думаю, он происходит из какого-нибудь знатного иноземного рода. Да, скорее всего, так и есть. Это сразу видно по его изысканным манерам, по его учтивому обхождению с дамами, по его…

— Ты у меня доболтаешься! — сквозь зубы пообещал я.

— …по его пристрастию к диковинным видам одежды, — не обратив внимания на угрозу, продолжал Локсли, пока остальные парни давились от смеха, а Ричард Ли изучал меня с задумчивым и серьезным видом.

— Он прав, не исключено, что Маленький Джон — переодетый принц, ставший жертвой печальных обстоятельств и гонений жестокой судьбы, — согласился Тук, тоже радуясь развлечению.

Фриар явно хотел подхватить тему и развить ее дальше, но, на мое счастье, вспомнил, что впереди нас ждет развлечение поинтереснее. Все едоки уже насытились, пора было переходить к десерту!

Монах переглянулся с Робином Гудом, благочестиво склонил голову и возгласил:

— За все Твои благодеяния благодарим Тебя, всемогущий Боже, живущий и царствующий во веки веков! Аминь.

— Аминь! — отозвались аутло — и небрежно сменили позы, чтобы мгновенно перейти к действию, если наш гость задумает выкинуть какую-нибудь глупость.

Я от души надеялся, что не задумает. За глупостями могла последовать кровь, а кровью я уже был сыт по горло.

— Да, Господи, благодарим тебя — и ждем, когда же вкусившие нашего хлеба-соли уделят что-нибудь лесным беглецам, — проговорил Робин.

Он уже стоял на ногах, держа в опущенной руке тисовый лук.

В наступившем вслед за тем многозначительном молчании Катарина выпрямилась еще больше и сильно побледнела.

Но рыцарь не торопясь осушил свой кубок, так же неспешно вытер пальцы хлебным мякишем и только тогда повернулся к Робину Гуду:

— Я ведь предупреждал тебя, хозяин, — в кошельке у меня пусто. А добра, которое ты найдешь в моей сумке, не хватит даже, чтобы оплатить выпитый мною эль. Конечно, ты можешь попытаться забрать наших коней, но вряд ли это окупит тебе хлопоты, да и лечение увечий нынче обходится дорого. — Ричард Ли вдруг сверкнул белозубой улыбкой. — Думаю, на сей раз ты промахнулся с выбором гостя, Робин Гуд.

— Он не лжет! — Дик Бентли к тому времени успел заглянуть в седельную сумку рыцаря. — На такое барахло вряд ли позарится даже старьевщик!

— Да как ты смеешь касаться наших вещей, смерд!.. — взвизгнула багровая от стыда и ярости Катарина.

— Оставь, Дик, — махнул рукой Робин. Сел, подумал и, хлопнув себя по коленям, вдруг разразился громким смехом. — Не-ет, все-таки я не прогадал!

Ну когда еще нам доводилось обедать в такой приятной компании?

— Никогда! — заверил Аллан-э-Дэйл, пощипывая струны арфы и томно глядя на Катарину.

— Никогда! — с энтузиазмом поддержал Тук. — Но, держу пари, рыцарь все-таки сумеет отплатить за гостеприимство. Например, пригласив нас на обед в свой замок Аннеслей!

Ричард Ли перестал улыбаться и встал.

— Боюсь, добрый фриар, ты проиграешь пари. Я вряд ли смогу отплатить вам услугой за услугу. Если через день я не отдам аббату Йоркского монастыря Святой Марии четыреста золотых, Аннеслей перейдет в собственность аббатства… А вы видели, какими сокровищами я располагаю.

На этот раз Катарина побагровела так, что исчезли все ее веснушки, и я невольно отвел глаза. Вся моя злость на упрямую девицу испарилась, осталась только жалость. Я внезапно обнаружил, что подсчитываю, на сколько потянет моя доля награбленного добра, но не успела эта мысль принять определенные очертания, как мои подсчеты прервал голос Робина Гуда:

— Четыре сотни золотых — большие деньги. Если я одолжу тебе такую сумму, сэр Ли, кто поручится, что ты мне ее вернешь?

Не только я, но и все остальные парни уставились на него, не веря своим ушам. Мы привыкли к безумствам главаря, но такого он еще не выкидывал никогда!

— Найди мне надежных поручителей, — Локсли снизу вверх посмотрел на Ричарда Ли, — и я одолжу тебе четыреста золотых под обычный процент.

Дикон Барсук с треском переломил сухую веточку — его чуть не скрутили судороги при мысли о том, что можно оказывать такие благодеяния ненавистному норману. Бентли и Вилл переглянулись в полном недоумении, Аллан-э-Дэйл чуть не намотал на палец струну арфы. Но все-таки шутник из Бернисделла имел над «волчьими головами» необъяснимую власть — никто из них не возразил вожаку, хотя лица всех аутло стали мрачнее грозового неба.

А загорелое лицо Ричарда Ли побледнело так, что его светлые волосы почти слились с кожей.

— Вряд ли я смогу найти поручителей, — очень медленно проговорил рыцарь. — Если тебе недостаточно моего слова, Локсли, я могу призвать в свидетели только апостолов Петра, Павла и Иоанна.

Робин покачал головой:

— Мне уже клялись именами этих апостолов — и клятва оказалась лживой. Я не хочу брать под сомнение твою честность, сэр рыцарь, но порядок есть порядок. Даже стоящий вне закона изгнанник должен его соблюдать… По мере сил. Итак, тебе придется отыскать поручителей получше.

— Тогда мне остается только взять в поручительницы Святую Деву Марию, — с горькой усмешкой бросил норман и повернулся, чтобы пойти к своему коню.

Катарина опередила отца, она уже посадила сокола на плечо и готовилась сесть в седло.

— Отлично, — кивнул Робин. — Под поручительство Девы Марии я без колебаний дал бы тебе и вдвое большую сумму.

— Мне… мне вполне хватит четырех сотен, — севшим голосом проговорил Ли, снова резко повернувшись к главарю разбойников.

— Что ж, четыреста — так четыреста. Но в придачу могу предложить тебе то, что еще ценнее денег. На дорогах сейчас неспокойно, а путь до Йорка неблизкий. Если Маленький Джон согласится отправиться с вами, мне не придется беспокоиться о сохранности моего золота… И о безопасности твоей прекрасной дочери, Ричард Ли.

В кронах вязов у дороги на Йорк гнездились сотни ворон — наших верных наводчиков и стражей. Вся эта крылатая братва дружно подняла немыслимый грай, как только Ричард Ли и Катарина выехали на большую дорогу. Мы с Робином остановились на прогалине в полусотне ярдов от Королевского Пути, и мне пришлось почти кричать, чтобы перекрыть птичий ор:

— Почему?!.

— …Почему я не растолкал тебя, когда мы отправлялись в Ноттингем? — Робин тоже повысил голос, но все-таки я едва его слышал. — Да ведь ты был уверен, что мы попадем сегодня на виселицу, так? А отправляться на опасное дело, не веря в успех, — верный способ в самом деле угодить в петлю!

Я покачал головой:

— Нет! Почему ты одолжил норману четыреста монет?

«И почему тебе приспичило, чтобы я отправился с ним?» — вот что интересовало меня еще больше, но вороны горланили не переставая, а Ричард Ли с Катариной уже давно нетерпеливо оглядывались на меня.

— А разве сам ты не желаешь прокатиться в Йорк? — ответил вопросом на вопрос Локсли, оставив мое первое «почему» без внимания. — К тому же вы с Катариной так мило беседовали, что было бы грех откладывать конец разговора на потом!

Робин держал под уздцы краденого коня и широко ухмылялся, оставив всю свою минутную серьезность на поляне Великого Дуба. Как вожак аутло сумел убедить Дика Бентли расстаться с вороным — было еще одной великой загадкой, но мне и впрямь не терпелось отправиться в путь, и я решил отложить разгадывание всех загадок на потом.

— Джон! Торопись! — громко крикнул Ричард Ли, заставив притихших было ворон разразиться неистовым крещендо.

— Ну, счастливого пути! — Робин придержал мне стремя, пока я садился в седло. — А если найдешь свою знатную родню, припомни бедных бродяг из Шервуда, ладно? — Он хлопнул по шее коня, повернулся и бесшумно растворился в зелени леса, избавив меня от необходимости ломать голову над прощальными словами.

Я не стал провожать взглядом главаря аутло, потому что провожать было уже некого, развернул вороного и быстрой рысью направился к большой дороге на Йорк.

3

Глава четырнадцатая

АББАТСТВО СВЯТОЙ МАРИИ, ЙОРК

«Плохой должник ты, Ричард Ли,

Не стоишь доброты.

В последний раз я говорю,

Что нищим станешь ты».

Тут рыцарь вынул кошелек

И ближе подошел.

Четыре сотни золотых

Он высыпал на стол.

Аббат от злости покраснел,

Заерзал, замычал.

Судья таращился на стол,

Дивился и молчал.

«Маленькое деяние Робина Гуда». «Робин Гуд и Ричард Ли»

(перевод Игн. Ивановского)

Мы придержали коней, глядя, как сокол кругами поднимается в небо. Катарина завороженно следила за полетом своей птицы, а я поглядывал то на сокола, то на его хозяйку.

Как я успел заметить в Йорке, английские знатные женщины носили чаще всего платья фиолетовых или золотистых тонов, ниспадающие до пят, с почти такими же длинными, расширяющимися от локтя рукавами. Но Катарина упорно одевалась только в ярко-красное, хотя этот цвет в сочетании с рыжими волосами делал ее похожей на плакат «При пожаре звоните 01». На постоялом дворе при въезде в город она сменила одно платье на другое, но и этот наряд был красным и мало соответствовал общепринятой моде — имел разрезы по бокам и узкие рукава, которые она заправила в поношенные охотничьи перчатки с раструбами. Ли проворчал что-то неодобрительное насчет ее распущенных волос, но Катарина, как ни странно, проигнорировала замечание отца…

И сейчас ее огненная грива развевалась по ветру, пока она напряженно следила за движениями сокола, не меньше переполненная охотничьим азартом, чем ее крылатый любимец.

Рыжеволосая девушка на буланом жеребце, над ней — чертящий круги в голубом небе сокол — да, это было красивое зрелище! Для всех, кроме голубя, на которого нацелился пернатый охотник.

Когда сокол ринулся вниз и закогтил свою жертву, Катарина издала дикий торжествующий вопль:

— Аххха!!!

Ричард Ли снова покачал головой, а я ухмыльнулся. Сегодня я слышал этот вытряхивающий из кожи клич уже второй раз. В первый раз он прозвучал еще более дико, потому что раздался не под открытым небом, а в чинно-строгом, просторном зале аббатства, где и шепот-то казался слишком громким.

— Я счастлив видеть вас в добром здравии, сэр Ричард! Мы все молились о вашем освобождении с того дня, как услышали печальную весть о событиях близ Яффы. Рад, что наши молитвы не пропали зря.

Ли склонился в глубоком поклоне, но я уловил в почтительности рыцаря скрытую издевку.

— Подумать только, а я-то возомнил, что обязан своим освобождением Святой Вере, — сокрушенно проговорил он. — И даже поклялся сразу по возвращении отправиться в Конк[23]! Если бы я знал, что мои избавители находятся так близко, я бы не давал столь опрометчивого обета.

Аббат Герфорд переглянулся с маячащей рядом с его креслом бесцветной тощей личностью, похожей на вампира после месячной голодовки. Сам повелитель аббатства Святой Марии имел цветущий вид и, в отличие от бледного мрачного упыря, излучал невыносимое благодушие, но дураком он явно не был: при насмешливых словах Ричарда Ли глаза прелата недовольно сощурились, между бровями пролегла резкая складка.

— Обеты в любом случае надлежит выполнять, — присматриваясь к посетителю, медленно проговорил аббат Герфорд. — Не правда ли, брат эконом?

— Истинная правда, — простуженным голосом подтвердил изголодавшийся вампир. — Выполнение обетов… и уплата долгов — святое дело!

— Мы всегда оказываем не только духовную, но и любую посильную помощь тем, кто сражается за Гроб Господень, — аббат скрестил руки на закрытой инкунабуле, от изучения которой его оторвал наш приход. — Сознавая мизерные результаты подобных усилий, я тем не менее не теряю надежды, что однажды церкви удастся замолить грехи мирян, из-за которых Господь отвернулся от своего воинства. Как известно, тело общества состоит из трех частей: духовенство — oratores, воины — bellatores и трудящиеся — laboratores. И пока грудь, oratores, молится, руки, bellatores, воюют, а ноги, laboratores, работают, общество пребывает в гармонии. Вот почему все мы должны…

— А к какой части тела вы бы отнесли разбойников, преподобный отец? — вдруг громко спросила Катарина.

Она наотрез отказалась от предложенного ей кресла и стояла, как и я, в нескольких шагах за спиной Ричарда Ли, поглаживая палочкой дремлющего на ее кулаке сокола. Следуя суровым наставлениям отца, Катарина вела себя в аббатстве тихо и смирно — как вдруг ее звонкий голос прервал плавную речь прелата, заставив того удивленно приподнять брови.

— Разбойники — гнусная язва на теле общества, — после паузы недовольно ответил аббат. — Дурное мясо, которое следует выжечь каленым железом! Загнившая плоть, требующая беспощадного отсечения!

Катарина стрельнула в меня быстрым ехидным взглядом. Нет, если кто здесь и был гнусной язвой, то определенно не я!

— Интересно, к какой части тела общества относятся злоязычные рыжие девицы? — вполголоса спросил я, уставившись в темный потолок.

— Я могу сказать, если пожелаешь, к какой части тела относятся неотесанные лесные дикари! — раздалось ответное яростное шипение.

Ричард Ли громко кашлянул, и мы замолчали, словно школьники, пойманные строгим учителем на болтовне.

— …Что ж, будем уповать на то, что однажды разбойники навсегда исчезнут с лица земли вместе с еретиками, — внушительно заявил аббат. — Увы, даже если такое когда-нибудь произойдет, этого будет недостаточно для достижения желанной гармонии. Полной гармонии общество достигнет лишь в том случае, если каждый из oratores, bellatores, laboratores будет в равной степени выполнять свой долг! Что возвращает нас к цели вашего визита, сэр Ричард. Итак, завтра истекает срок выплаты займа, который вместе с процентами за полгода составит четыре сотни фунтов. Брат эконом готов принять у вас эти деньги.

На губах бледного упыря впервые появилась слабая ухмылка, да и преподобный отец тоже коротко улыбнулся, выжидательно глядя на Ли.

Но куда было веселью кредиторов рыцаря до веселья его дочурки! Катарина вся светилась от злорадного предвкушения, ее веснушки сверкали в полутьме, как солнечные зайчики. Ха, разве такая мина была бы у рыжей язвы сейчас, не возьми я ее вчера на гоп-стоп на лесной дороге? Только из-за этого дочери крестоносца следовало бы быть со мной повежливее!..

Ухмылка Катарины стала еще шире, когда Ричард Ли кротко произнес:

— Я выехал из Ноттингемшира с намерением просить вас об отсрочке, преподобный отец.

— Отсрочке? — аббат Герфорд переглянулся с экономом, талантливо сделав вид, будто несказанно поражен и огорчен. — Но, сэр Ли, ведь в расписке ясно указан срок возвраты долга!..

— И указано, что в случае неуплаты суммы со всеми процентами ваши владения, включая замок Аннеслей, переходят в собственность аббатства Святой Марии, — заявил бледный вампир.

Он приподнял один из фолиантов, громоздящихся на столе, извлек из-под него кусок пергамента и продемонстрировал Ли — теперь с совершенно серьезным видом. Было ясно, что, в отличие от двух других участников этой сцены, брат эконом не обладает актерскими способностями.

— Здесь, в документе, сказано, что срок уплаты долга — день Святой Магдалины[24], который наступает завтра. И здесь ничего не говорится о возможной отсрочке, а, напротив, говорится, что, если семья Лине внесет долг с процентами до означенного дня, все ее имущество становится собственностью аббатства Святой Марии…

— Ex lege[25], — кивнул аббат. — Подумайте, сэр Ли, какой воцарится хаос, если в нынешнее смутное, беспокойное время даже церковь откажется следовать установленному порядку!

Ричард Ли слегка наклонил голову и смиренно произнес:

— Но если даже пастыри человеческих душ откажутся от милосердия, чего же тогда следует ожидать от мирян?

Я вдруг пожалел, что здесь нет Робина Гуда. Вот кто оценил бы по достоинству разыгрывающийся тут спектакль! Может, Ричард Ли собирается отдать свой долг в самый последний миг, с утренним звоном колоколов? Это было бы эффектнее всего! Да, неудивительно, что вожак шервудских аутло и рыцарь-норман так быстро нашли общий язык!

Однако аббат не стал затягивать развязку сцены до заутренней. То ли ему отказало чувство артистизма, то ли он спешил вернуться к изучению инкунабулы, а может, его смутил сияющий вид Катарины. Бросив на дочь Ричарда Ли очередной подозрительно-озадаченный взгляд, преподобный стукнул ладонью по столу и воскликнул:

— Довольно! Не испытывайте мое терпение, сэр рыцарь! Милосердие — и впрямь одна из главных христианских добродетелей, зато одним из главных грехов в наше время является неблагодарность. Да-да, неблагодарность и алчность! Не погрязни воинство крестоносцев в безудержной алчности, Господь не отвратил бы от него с презрением Свой взор и Святой Град давно был бы освобожден!

Я не видел лица Ричарда Ли, поэтому не мог сказать, почему аббат так внезапно смолк, побледнел и резко откинулся в кресле. Наступившая вслед за тем тишина была оглушающей, но короткой, а потом рыцарь сделал три шага вперед и вынул из-под плаща увесистый кожаный мешочек.

— Да, если бы такие святоши, как вы, присоединились к войску крестоносцев, Святой Град и впрямь уже принадлежал бы христианам! Вы просто-напросто купили бы Иерусалим — вместе со всеми его мечетями, христианскими святынями и еврейскими синагогами. Держите ваши деньги!

Рыцарь рывком растянул завязки кошеля и вышвырнул его содержимое на стол. Золотые монеты покатились между книг, посыпались на далматику аббата, бледный упырь рухнул на пол, подбирая упавшие на пол желтые кружочки. Аббат судорожно глотнул воздух — раз и другой, уставившись на золотое изобилие на столе. Наверняка земли Ричарда Ли стоили гораздо больше этой суммы, потому что у прелата был такой вид, словно его в брюхо лягнула лошадь. Еще раз с трудом втянув в себя воздух, преподобный отец выдохнул его вместе с фразой, которую я не так давно слышал от мерзкой богохульницы вдовы Хемлок.

Вот тут-то Катарина и издала пронзительный радостный вопль, заставивший задребезжать оконные витражи:

— Ахххха!!!

Глава пятнадцатая

СОКОЛИНАЯ ОХОТА

Говорят там и тут,

Что храбрец Робин Гуд,

Но и Джонни отчаянный малый,

Скатилок, и брат Тук,

И сын мельника Мач

Знамениты геройством немало.

«Робин Гуд и два попа»

(перевод Г. Блонского)

Катарина подъехала, показывая отцу окровавленного голубя и оживленно тараторя по-французски. Сокол на ее плече гордо встряхивал перьями и крутил головой, на которую еще не был надет клобучок.

Одобрительно взглянув на голубя, Ричард Ли заметил:

— Говори по-английски, Катарина. Невежливо разговаривать в присутствии Джона на языке, которого он не понимает.

Охотница вспыхнула и швырнула голубя в седельную сумку.

— Да он сам все время бормочет на каком-то непонятном языке! Как он недавно назвал органиструм? Ги-тей-ра? Да еще закричал это слово на всю площадь и начал тыкать пальцем в бродячего жонглера! Я чуть не умерла со стыда…

— Ах, вот как? — хмыкнул я. — Значит, издавать охотничьи кличи в аббатстве Святой Марии дозволено, а кричать под открытым небом — позор?

Ричард Ли слегка улыбнулся и, когда мы Катариной, продолжая переругиваться, двинулись бок о бок по дороге к близкому Шервуду, молча последовал за нами… По-моему, рыцаря от души забавляли наши перепалки.

Все дорогу до Йорка и обратно мы с Катариной то и дело сцеплялись, как два сокола, и, когда очередная свара заходила слишком далеко, владелец Аннеслея разнимал нас со сноровкой и невозмутимостью опытного сокольничего. К концу длинного пути он неплохо в этом поднаторел. Как ни странно, Ричард Ли с самого начала обращался со мной как с равным (неужели и впрямь поверил в болтовню Локсли о моем благородном происхождении?), зато его дочь никак не могла решить, как же ко мне следует относиться.

Я вел себя не как виллан — но и не как человек благородной крови; я говорил странные вещи, к тому же зачастую на странном языке; я не оказывал госпоже Ли тех знаков почтения, какие простолюдину надлежало оказывать леди; более того — я осмеливался обращаться с ней как равный с равной, хотя был всего-навсего жалким аутло, чью голову власти Ноттингемшира оценили в пятнадцать шиллингов! В мире, разделенном на oratores, bellatores и laboratores, для меня просто не находилось места, а я не собирался облегчать Катарине Ли сложную задачу моей классификации.

Зато рыжая язва теперь больше не игнорировала меня… Хотя упорно продолжала требовать пиетета. Упорно и безуспешно. Я вовсе не собирался носить шлейф платья высокорожденной наследницы Аннеслея.

Может, после удара по голове я и не помнил своих титулов, предков и званий; может, я и сидел в седле как паж-первогодок (представляю, что бы сказал мой тренер в Стрельно при виде этого седла!); может, я и не знал по-французски ничего, кроме «шерше ля фам» и «же не манж па сис жур»; может, я ни разу в жизни и не держал в руке меч — но я был вольным стрелком!

Как ни странно, я ощутил это в полной мере, только покинув Шервуд. Все здоровые части здешнего общества были связаны слишком многими условностями и обязанностями, — все, от сервов, падающих в ноги благородным господам, до благородных господ, подчиняющихся десяткам неписаных правил поведения. До сих пор я считал, что аутло заперты, как в тюрьме, в двадцати тысячах акрах своих зеленых владений, но во время недолгой поездки в Йорк понял: клетки тех, кто жил за пределами Шервуда, гораздо тесней.

Не скованный никакими обязанностями, которые сковывали все здоровые части здешнего общества, я смотрел, слушал, запоминал, мотал на ус и старался выжать из поездки максимум удовольствия. Держу пари, Катарина со мной не скучала. Если честно, я с ней тоже не скучал.

Рыжий беспокойный огонь, пылающий рядом, так и норовил меня обжечь, но я понемногу становился огнеупорным. А в какой бесподобный бушующий вулкан превратилась дочка Ли, когда на площади в Йорке я начал выторговывать у бродячего певца органиструм!

Эта тяжелая, громоздкая штука и впрямь напоминала гитару, хотя имела два резонаторных отверстия вместо одного и три струны вместо шести, — а в остальном поразительно смахивала на столь знакомый мне предмет из двадцать первого века. И я действительно не удержался от громкого радостного возгласа, увидев этот предмет в руках у глимена на площади Йорка.

Моя радость сильно поубавилась, когда я услышал, что именно горланит певец под свой гитароподобный инструмент.

Дурацкая баллада Аллана-э-Дэйла про Джолли Пиндера уже намозолила уши всем парням в Шервуде — а вот теперь ее распевали посреди главной площади Йорка! Ну почему, кровь Христова, все местные (и приезжие) девушки должны были знать о том, как некий Джолли Пиндер из Вейкфилда намял мне и Робину Гуду бока? Вообще-то мы просто не хотели ненароком поломать хрупкие кости девяностолетнего старца, стойко защищающего хозяйское добро, поэтому и ретировались, не надавав ему ответных тумаков… Однако в балладе о почтенном возрасте Джолли не говорилось ни слова, поэтому мы с Робином выглядели в ней полными идиотами!

Не дожидаясь, пока певец перейдет к последним, самым глупым куплетам баллады, я выторговал у него инструмент, и всю обратную дорогу до Шервуда органиструм тихо позвякивал у моего седла рядом с арбалетом, который одолжил мне братец Тук…

Что добавляло Катарине новые поводы для раздражения.

Во-первых, звяканье струн, видите ли, беспокоило ее драгоценного сокола; во-вторых, госпожа Ли не желала путешествовать в обществе человека, смахивающего на бродячего жонглера; в-третьих, органиструм считался инструментом плебеев; в-четвертых, слуха у меня было еще меньше, чем хороших манер!

Это последнее обвинение Катарина выдвинула, когда я взял «гитару» в руки и попробовал на ходу пару аккордов.

Я ответил на выпад рыжеволосой стервы широкой улыбкой.

Конечно, вряд ли мне удастся наладить органиструм под привычный строй шестиструнной гитары, но в небе звенят жаворонки, в ста шагах впереди живописно темнеют дубы Шервуда, рядом сверкает синими глазами девушка, которая теперь уделяет мне гораздо больше внимания, чем своему соколу, — словом, жизнь чертовски хороша!

— Джооооон!..

Истошный вопль известил, что жизнь сейчас хороша далеко не для всех.

Через заросшее бурьяном поле к дороге ко все лопатки чесал сын руттерфордского мельника Мач, а за ним по пятам скакали трое верховых.

Я среагировал без промедления, ударив пятками коня и послав его через канаву на заброшенный общинный выгон.

Мальчишка сломя голову мчался ко мне, но всадники быстро его догоняли. Лишь то, что выгон покрывала густая трава, в которой пряталось много камней и рытвин, не позволяло наемникам пустить коней вскачь, но и крупной рысью они почти настигли свою выбившуюся из сил добычу.

Вот Мач споткнулся, упал — и понял, что уже не успеет подняться.

— Джоон!.. — пискнул он, оглядываясь на нормана, который приготовился выдернуть из ножен меч.

— Стой, сучий потрох!!! — проревел я, направляя коня на остатки полуразвалившейся изгороди.

Месяцы, проведенные в обществе «волчьих голов», не прошли для меня даром, я даже не задумался, разумно ли нападать в одиночку на троих наемников. Я видел только одно: самому младшему из вольных стрелков придет конец, если я не потороплюсь!

Перебросив органиструм поперек седла, я вскинул заряженный арбалет и выстрелил. На таком расстоянии невозможно было промазать, болт ударил наемника в левую часть груди, пробив кольчугу, так и не дав норману времени выхватить меч.

А потом вороной конь, еще недавно принадлежавший шерифу ноттингемскому, перемахнул и через изгородь, и через скорчившегося возле нее мальчишку, и я оказался между Мачем и вторым наемником, вооруженным длинным копьем. У меня не было времени перезарядить арбалет — к тому моменту, как я бы это сделал, в меня уже всадили бы копье… Не было у меня и щита, зато имелся тяжелый массивный органиструм — и я использовал его, чтобы отклонить направленное на меня копье.

Дальний предок гитары не подвел: наконечник пробороздил толстую деку, не вонзившись мне в бок; а в следующий миг гнедой конь нормана и мой вороной столкнулись так, что затрещали подпруги. Я выпустил органиструм, обхватил нормана поперек туловища и что было сил ударил его лбом в переносицу под кольчужным капюшоном. Наемник обмяк и неудержимо пополз с седла. Мы вместе упали на землю, я оказался сверху, а под нами так и путались переплетенные струнами деревянные обломки инструмента.

Стукнув противника для верности ребром ладони по шее, я услышал испуганный вопль:

— Джон, берегись!!!

На секунду мне померещилось, что это кричит не Мач, а Катарина… Стала бы благородная девица волноваться о целости шкуры презренного аутло!

Я проворно скатился с не подающего признаков жизни врага и вскочил уже с его копьем в руке… Но тут же понял, что мне сейчас требуется не копье, а автомат Калашникова.

— Мач, беги!! — рявкнул я, пятясь перед всадником, который теснил меня к остаткам осиновой изгороди.

Краем глаза я видел, что скинутый с седла наемник, оказавшийся на редкость живучим, пытается встать.

— Эээ, еще один из шервудских голодранцев? — протянул возвышающийся надо мной верховой, поигрывая мечом. — Тем лучше, награда будет щедрее! Брось копье, волчара, и молись, чтобы я взял тебя живьем!

Пресвятая Богородица, на меня взирал сверху вниз Симон де Моллар собственной персоной! Значит, командир наемников все-таки залечил дырки в шкуре, которыми наградил его Робин, и лично вышел на тропу войны?

Как же, получишь ты меня живьем, гнусавый ублюдок, жди!

Я упал на одно колено и врезал копьем по бабкам лошади нормана, а сделав обратное движение, послал в аут очухавшегося было хозяина копья.

Много раз мы с шервудскими парнями спорили, сможет ли пеший вот эдак сбросить верхового с седла. Я утверждал, что может, — и теперь доказал свою правоту. Несчастный коняга с верещанием рухнул на колени; де Моллар выронил меч и, не удержавшись в седле, перелетел через лошадиную шею…

Как раз этот момент чертова кляча первого нормана выбрала, чтобы промчаться между изгородью и мной. Могучий толчок ее плеча сбил меня с ног, а мгновенье спустя на меня приземлился командир наемников.

Когда на тебя обрушиваются семьдесят килограммов, упакованных в твердое железо, поневоле на несколько секунд перестаешь дышать и соображать. С хрипом втянув в себя воздух, я мотнул головой и сквозь карусель разноцветных пятен перед глазами увидел стремительно опускающийся на меня длинный кинжал.

Лезвие почти ударило меня в лицо, но я перехватил руку де Моллара, извернулся, и мы поменялись местами. Может, норман и был натаскан на драку с применением холодного оружия, но он понятия не имел о борьбе в партере, поэтому вскоре я уже лежал на противнике боком, нажимая левым предплечьем ему на грудь. И все-таки мне здорово досталось при падении этого бугая… Каждый вдох отзывался болью в груди, поэтому, как я ни стискивал запястье де Моллара в попытках отвести лезвие, теперь направленное мне в горло снизу вверх, я никак не мог победить в этом отчаянном армрестлинге.

Мы сражались за кинжал, рыча русские и французские ругательства, как вдруг сверху раздалось хлопанье крыльев, резкий клекочущий крик, и на лицо нормана рухнула растрепанная пестрая фурия. Сокол Катарины пустил в ход одновременно когти и клюв, в мгновение ока превратив физиономию де Моллара в кровавые клочья.

С жутким криком командир наемников схватил терзающую его бестию, но тут рядом раздался еще один дикий неистовый клич, и тонкая рука, подхватив кинжал де Моллара, вонзила длинное лезвие в горло нормана над кольчужным воротником.

Несколько секунд спустя командир наемников был мертв, как буква закона, а потрепанный сокол с трудом взлетел и опустился на плечо своей хозяйки…

Я вскочил на ноги, озираясь в поисках остальных противников… Но о них можно было уже не беспокоиться.

Неподалеку перегнувшийся с лошади Ричард Ли вытаскивал свой меч из груди распростертого на спине наемника, Мач обшаривал карманы нормана, схлопотавшего арбалетную стрелу; за поясом мальчишки торчал окровавленный нож.

Убедившись, что мы остались победителями на поле боя, я повернулся к Катарине, которая поглаживала встрепанного сокола, но при этом смотрела на меня. Рыжие волосы девушки казались сейчас еще ярче по сравнению с ее мертвенно-бледным лицом, синие глаза потемнели до черноты.

— Джо-он… Ты цел? — странным, колеблющимся голосом спросила Катарина.

Я кивнул и шагнул к ней, боясь, что она потеряет сознание, — такой у нее был вид. Но дочь крестоносца не упала в обморок. Успокоив сокола, убедившись, что с ним и со мной все в порядке, она взглянула на распростертого у ее ног де Моллара — и плюнула на его труп.

Глава шестнадцатая

НОЧЬ БАНЬШИ

Вот так ночь! Ночь из ночей!

Вечная ночь за могилой.

Град и огонь и мерцанье свечей,

И Господь твою душу помилуй!

«Песня нищих»

(перевод С. Маршака)

— Выпей, — Кеннет Беспалый протянул Мачу жестяную кружку.

Сын мельника принял ее слегка дрожащими руками, осушил одним глотком и придвинулся ближе к огню. Он и так сидел, чуть ли не вплотную к костру, но мальчишку до сих пор трясло, хотя день был очень теплым.

— …Моллар орал так, что я услышал его аж с другого конца деревни, — отдышавшись, продолжил рассказ Мач. — Он вопил, что сдерет живьем кожу с мельникова щенка, если я не… не покажу ему, где прячутся шервудские ублюдки. Я хотел дунуть на старый выгон, но за мной увязалась проклятая соседская шавка… И норманские скоты меня увидели.

— С Молларом было только двое? — ломая в пальцах хворостинку, спросил Робин Гуд.

— Д-да… Раньше-то они заявлялись к нам большими компаниями, но, если начинали меня трепать, все соседи божились, что я никуда не отлучался из деревни аж со дня Святого Брендана[26]. Ну, тогда мне давали пару подзатыльников и отпускали… Только сейчас, похоже, Моллар и впрямь собрался вытряхнуть меня из шкуры, я сразу увидел, что он не шутит…

— Он наверняка не шутил, — Робин швырнул изломанную веточку в огонь. — Ли сказал — шериф дал командиру наемников пинка под зад. А вот если бы Моллар поймал наконец хоть одного из шервудских «волков», может, ему и удалось бы вернуть себе теплое место. Но теперь все его заботы закончились, и пусть черти подыщут ему в аду местечко еще пожарче!

— Свято место пусто не бывает, — хмуро проворчал Кеннет Беспалый. — Раз Моллар мертв, шериф начнет искать нового командира наемников. И как знать, кого он откопает? Может, мы еще добрым словом помянем гнусавого руанца, который только и знал, что шляться по питейным домам!

— А пока шериф отыщет головореза ему на смену, ублюдки-норманы будут рыскать по всей округе, как одичавшие псы без вожака…

Мач шмыгнул носом и встал, прервав мрачные пророчества Дикона.

— Мне пора возвращаться. Папаша взбесится, если я не вернусь к закату!

— Ты что, сдурел? Хочешь снова побегать наперегонки с наемниками? — воскликнул Вилл.

— Я должен быть дома до темноты, — упрямо блестя глазами из-под копны соломенных волос, заявил Мач. — Не то отец с меня шкуру спустит почище самого де Моллара!

— Ладно, иди, — нехотя кивнул Робин Гуд. — Но держи ухо востро и, если что, дуй обратно, понял?

Сын мельника кивнул, ухватил кусок хлеба из-под рук Барсука, который нарезал ковригу к ужину, и растворился в темнеющем лесу.

Локсли проводил его взглядом, встряхнулся и повернулся ко мне со знакомой бесовской улыбкой на губах.

— Ну а теперь расскажи поподробнее, Джон, как дочка рыцаря помогла тебе расправиться с де Молларом! Я-то думал — ты в случае чего защитишь благородную девицу, а на деле, значит, все вышло наоборот?

Я не купился на подковырки.

— Разрази меня гром, если я знаю, почему она так поступила! — честно и задумчиво откликнулся я. — Лучше ты объясни наконец — почему тебе приспичило отправить меня с нашими кредиторами в Йорк?

— Что ж тут непонятного? Я так и знал, что прогулка поможет тебе покорить сердце юной леди! «Девушка просто не сможет не влюбиться в такого видного парня, как наш Джон, — подумал я, — дай им только случай получше узнать друг друга!» И ведь так все и случилось, верно? Катарина без памяти в тебя влюбилась, иначе не рискнула бы ради тебя своим драгоценным соколом! Теперь остается лишь надеяться, что сэр Ли не станет препятствовать счастью единственной дочери. А когда вы с Катариной сыграете свадьбу, ты получишь в приданое замок Аннеслей… Неплохо будет завладеть такой берлогой, верно, парни? Уж оттуда нас не выкурят ни стражники шерифа, ни все его наемники!

Аутло, как всегда, с энтузиазмом поддержали треп Робина, ответив россыпью перченых шуточек…

Позволив им вволю строить планы насчет моей грядущей свадьбы, я лег на спину и уставился в темно-синее небо, на котором начали проступать первые звезды.

«Волчьи головы» могли веселиться сколько угодно, еще пару дней назад я сам бы расхохотался при одной мысли о возможности своей свадьбы с высокомерной дочерью крестоносца… Пару дней назад — но не сейчас. Сейчас я никак не мог избавиться от образа девушки с кинжалом в руке, глядящей на меня огромными испуганными глазами. Катарина без колебаний прирезала человека, чтобы меня защитить… И я чувствовал, что готов проделать ради нее то же самое, в любую секунду.

Разбойники хохотали, доцеживая из кружек остатки эля, но у меня на душе почему-то было темно и тревожно, как в лесу перед большой бурей.

Буря разразилась два дня спустя, и первые вести о ней принес Аллан-э-Дэйл, отправившийся в Блидворс навестить малютку Рози.

Мы как раз закончили ужин, и брат Тук завел одну из своих вечерних историй — на сей раз про ирландскую нечисть баньши, вестников беды. Понизив голос, монах рассказывал о том, как во время похода Генриха Второго на Зеленый остров баньши снялись с насиженных мест и последовали за английскими воинами, спалившими их родовые угодья. У себя в Ирландии баньши жили в терновых кустарниках, в Англии же разлетелись по дремучим лесам и до поры до времени вели себя тихо-смирно… До поры до времени, horribile dictum[27]! Потому что стоит им учуять близкую беду, как они принимаются носиться над лесами и над деревнями, срывать ветки с деревьев и крыши с домов и протяжно голосить, радуясь злосчастьям, надвигающимся на ненавистных англичан…

— Вот, слышите? — воздев палец к кронам деревьев, в которых шумел ветер, вопросил Тук. — Это воют проклятые кельтские баньши! Потому что грядет скверная ночь, предназначенная для скверных дел, и скоро кровь снова оросит многострадальную землю Мерсии[28]…

Не успел фриар договорить, как из кустов вылетело что-то встрепанное, топочущее, и Барсук заорал не своим голосом:

— Баньши!!!

Все аутло взметнулись на ноги, схватившись за оружие, я вскочил вместе с остальными…

Но почти сразу стало ясно, что это не баньши, а наш менестрель.

— Тьфу на тебя, напугал до смерти! — Барсук, держась за грудь, осел на прежнее место у костра. — Чтоб тебя перекорежило, сукин сын, чтоб на твоей арфе полопались все струны!

— Хей, в чем дело? — воскликнул Робин, выхватив свою кружку из-под ног Аллана. — За тобой гонятся наемники? Или кельтская нечисть?

— Шериф нашел… — уронив лук и шлепнувшись на землю между мной и Робином, судорожно выдохнул Аллан-э-Дэйл. — Он нашел-таки… того… кто будет… еще похуже нечисти!..

— Так. Хлебни и объясни толковее, — Локсли хлопнул Аллана по спине и подал ему спасенную кружку.

Залпом осушив ее, Аллан вытер рот и быстро заговорил:

— Шериф нашел нового командира наемников… Говорят, откуда-то с севера, кажется, из скоттов… Не из знатных, но, болтают, лучший стрелок в тамошних краях… И он…

— Лучший стрелок, вот как? — приподнял брови Робин Гуд.

— …и он сумасшедший! — выпалил Аллан.

— Лучший стрелок в своих краях, да еще сумасшедший… Это мне кое-кого напоминает, — хмыкнул я, и Локсли ткнул меня локтем под ребро.

А менестрель продолжал быстро выкладывать новости, и чем дольше он говорил, тем явственней в завывании ветра над лесом нам чудились зловещие стоны нечистой силы.

Кем бы ни был новый командир наемников Гай Гисборн — скоттом, норманом или саксом, — за два дня он развил такую деятельность, какая не снилась покойному де Моллару за все время его двухлетней службы.

— Он послал наемников во все деревни на востоке, даже в Эдвинстоун… Поручители сотен не указали, кто из тамошних людей состоит в сговоре с аутло, и тогда Гисборн велел схватить всех старости всех тех, кого он заподозрил в укрывательстве… Сказал, дескать, пусть арестованные жалуются хоть в Королевскую курию! Да только какие жалобы могут дойти до Лондона из ноттингемской тюрьмы?.. А потом он послал своих людей в Лакстон и Папплвик, потому как прослышал, что тамошние лесники подкуплены разбойниками…

Еще в самом начале рассказа Аллана Вилл Статли взобрался на вершину Великого Дуба, и не успел менестрель договорить, как сверху донесся крик моего крестного:

— Папплвик горит!

Мы вскочили, задрав головы к небу, по которому ветер гнал клочья темно-синих туч, то гася огромную луну, то снова ее открывая.

— Пресвятой Боже… — пробормотал Барсук, крестясь. — Этот скотт и вправду сумасшедший! Поджечь деревню, принадлежащую королю?

— Насколько я знаю тамошних лесников, они не позволят так просто запалить свои дома и поволочь себя на пытки, — бросил Робин Локсли, одним быстрым движением натягивая на лук тетиву. — Этой ночью у вице-графа поубавится наемников, ха!

— На западе тоже пожар! — проорал Вилл сквозь шум ветра в ветвях.

— Где? В Хокнелле? — с тревогой крикнул Кеннет.

— Нет! В Аннеслее!

Эти слова заставили меня подхватить лук и забросить за спину колчан, но Локсли удержал меня, не дав сорваться с места.

— Подожди! Где горит, Вилл?! В замке?!

— Нет! В деревне рядом!

— Да что там может гореть? — недоуменно вопросил Барсук. — Там и прежде-то было десятка три развалюх, а уж после того, как через Аннеслей в прошлом году пронесся мор…

— Где остался кто-то живой, уже есть чем поживиться, — мрачно проговорил Кеннет, тоже натягивая на лук тетиву. — Наверное, люди де Моллара… То бишь Гисборна… думают — Ли еще не вернулся из Йорка, а значит, никто не помешает им под шумок пограбить его вилланов…

Вырвав свой локоть из хватки Робина Гуда, я ринулся в сторону западной просеки. Мне необходимо было срочно убедиться, что в скверную ночь, предназначенную для скверных дел, в центре событий в Аннеслее не присутствует некая взбалмошная девица с волосами цвета дикого огня!

Миновав просеку, мы услышали сквозь шум терзаемых ветром веток и скрип стволов близкие вопли, похожие скорее на голоса нечистой силы, чем на голоса животных или людей. И все-таки это кричали люди. Продравшись сквозь осиновый подлесок, я увидел справа, в полумиле, черные зубцы замка Аннеслей, а прямо перед собой — деревушку, принадлежащую Ричарду Ли.

Напрасно Дикон недоумевал, что здесь может гореть. Горело все, от изгороди до соломенных крыш, на фоне полощущего по ветру огня чернели фигуры конников и тех, кто метался между пылающими домами. Жители деревни, которых в прошлом году пощадил мор, теперь напрасно искали спасения от мора в образе человеческом.

Шервудские «волки» остановились под прикрытием последних деревьев подлеска, изготовили луки к бою, однако все стрелы остались лежать на тетивах. Освещенные ярким огнем наемники представляли собой идеальные мишени, но ветер, дувший с северо-запада почти с ураганной силой, делал бесполезной любую стрельбу.

Даже Локсли не рисковал выстрелить в путаницу мелькающих впереди силуэтов — вожак аутло только бормотал проклятия, замерев с натянутым луком справа от меня, а слева, в пяти шагах, точно так же застыл Кеннет Беспалый. Других разбойников укрывала ночь, но я знал, что все они тоже здесь, связанные негласным законом шервудской круговой поруки. Последовав за мной, аутло подошли опасно близко к краю своего лесного убежища, но не рисковали переступить через этот край…

Я громко выругался по-русски, увидев, как один из норманов схватил за волосы вывернувшуюся из-за домов девушку, как начал затаскивать ее на седло. Даже ирландские баньши должны были содрогнуться от ее истошного визга!

Будь проклят этот чертов ветер!

Рывком согнув лук, я снял с него бесполезную сейчас тетиву. Без тетивы тисовый лук становился просто шестифутовой, почти прямой палкой, как раз тем оружием, которым я владел лучше всего…

Визг девушки внезапно стих, державший ее норман разжал руки и кулем повалился с седла. В то же мгновение другой наемник рухнул под копыта своей лошади, а третий, пеший, закрутился волчком, пытаясь дотянуться до воткнувшейся ему в спину стрелы.

Кто-то из вольных стрелков сумел поймать секундную передышку между двумя шквальными порывами, но потом ветер задул с новой силой, оставив аутло дожидаться следующей возможности сделать выстрел.

Буря ревела в вершинах деревьев, и вдруг ее шум заглушил яростный крик, перекрывший вопли людей и стоны баньши:

— Убирайтесь с моей земли!!!

Неизвестно откуда, словно сгустившись из дыма и огня, среди мародеров появились два всадника, один — вооруженный мечом, второй — бердышом.

Ричард Ли и Олифант.

Ближайший к Ли наемник упал с разрубленной головой, второй получил от Олифанта бердышом в грудь. Широкоплечий богатырь, следуя за крестоносцем, ревел саксонский боевой клич: «Белый дракон!!!» — так, что под мародерами приседали кони. Достигнув дороги, Ли и Олифант разделились: один поскакал направо, другой — налево, гоня перед собой растерявшихся наемников.

Однако громилам не понадобилось много времени, чтобы оправиться и перейти от бегства к обороне, а от обороны — к нападению. Ли и Олифант завязли в ожесточенных схватках далеко друг от друга, на помощь своему господину поспешили несколько вооружившихся вилами и цепами крестьян…

Я услышал знакомый тонкий боевой клич, и из-за горящего дома вылетела рыжая фурия на буланом коне.

— Катарина! — гаркнул Ли, парируя удары крутящихся вокруг него трех всадников. — Назад!

— Назад!!! — проорал Олифант, широко размахивая бердышом.

Ни один из этих криков не заставил дочь крестоносца притормозить даже на секунду. Катарина держала в руках арбалет и воспользовалась им так же быстро и без колебаний, как недавно сбросила сокола прямо на физиономию де Моллара. Она на всем скаку пронеслась между двумя наемниками, почти в упор всадив в одного из них арбалетный болт.

Развернув коня, Катарина принялась быстро перезаряжать оружие, но даже опытному арбалетчику на это требуется время. Слишком много времени! А второй норман уже устремился к девушке, занося для удара меч…

Однако я выскочил из подлеска в тот самый миг, когда увидел Катарину, и оказался рядом как раз вовремя, чтобы врезать негодяю палкой по колену. К счастью, норман не носил наколенников, поэтому мой удар наверняка раздробил ему коленную чашечку. Ублюдок с воплем развернулся от девушки ко мне, и я быстро сменил позицию, приготовившись нанести удар уже по его руке, сжимающей меч… Если, конечно, останусь жив.

Стремительно опускающийся на меня клинок со звоном столкнулся с другим клинком, я шарахнулся еще дальше, чтобы дать как можно больше места впавшему в боевое неистовство гнедому коню крестоносца. Ричард Ли парировал удар мародера и нанес контрудар; гнедой и вороной визжали, били копытами и пробовали кусаться… Но уже через минуту черный конь остался без седока — меч хозяина Аннеслея вонзился между пластинами бригандины наемника.

Ли яростно проорал по-французски какую-то фразу, в которой я уловил только слово «бастард». На его крик отозвался торжествующий рев Олифанта: богатырь гнался за удирающим врагом, потрясая окровавленной секирой. Ему не пришлось пустить свое грозное оружие в ход — стрела, прилетевшая в очередном затишье из темноты, угодила наемнику в бок, другая вонзилась в шею, превратив погоню за мародером в погоню за болтающимся в седле трупом.

А когда секунду спустя ветер опомнился и взвыл с новой силой, в горящей деревне уже не осталось живых врагов. Только кашляющие, покрытые копотью, задыхающиеся от жара и дыма уцелевшие жители Аннеслея… И победители, один из которых смотрел на меня с высоты седла, положив на бедро окровавленный меч.

— Ты храбрый человек, Джон, — проговорил Ричард Ли, вытирая черное лицо. — Но, думаю, тебе стоит поучиться владеть не только палкой, но и мечом.

Глава семнадцатая

В ДЕРЕВНЕ АННЕСЛЕЙ

Уверяю вас, единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного.

Е. Шварц. «Дракон»

Моросилка вскоре перешла в дождь, а дождь — в ливень, сделавший ненужной борьбу с огнем, пожирающим остатки деревни.

Как ни странно, в Аннеслее все-таки уцелело несколько домов, и я подвел под уздцы коня Катарины к самому дальнему из них. Легко спешившись, она скользнула внутрь, бросила хозяину хижины:

— Разожги очаг, Леофрик, и ступай. Крестьянин торопливо выполнил ее приказание, но уже на пороге его остановили словами:

— Отцу — ни слова, понял? Иди!

— Да, госпожа, — виллан с низким поклоном вывалился под дождь, прикрыв за собой дверь.

Великолепно!

Как небрежно блистательная владелица Аннеслея выставила за дверь хозяина дома, чтобы просушить влажные волосы у его очага! «Отцу ни слова», конечно, потому что Ричард Ли не одобрил бы эту остановку. Он велел дочери отправляться прямиком в замок, доверив проводить ее почему-то не Олифанту, а Маленькому Джону, — и вот теперь Джон не оправдал оказанного ему высокого доверия, охотно согласившись на предложение Катарины завернуть в дом Леофрика…

Если эта жалкая развалюха вообще заслуживала название дома.

В ее единственной комнате все было под стать обмазанному глиной каменному кругу, на котором потрескивала пара поленьев, — это сооружение изображало собою очаг. В его тусклом свете я с трудом разглядел сундук в углу, покрытый шкурой тюфяк у дальней стены, пару бочонков, от которых шла такая вонь, что не хотелось задумываться об их содержимом… Очаг давал больше дыма, чем жара и света, и волосы Катарины, на которых блестели капли воды, светились ярче вяло колышущегося пламени.

Я поставил у двери трофейный арбалет, который еще недавно принадлежал одному из наемников, и стряхнул воду с рукавов камизы.

— Что ты так смотришь? — осведомилась девушка, пропуская сквозь пальцы влажную рыжую гриву.

— Любуюсь твоей ослепительной красотой, госпожа, — не задумываясь, ответил я. — Равной только твоей доброте и великодушию!

Она немедленно ощетинилась.

— Отец прав — тебе не помешало бы поучиться работать мечом! А еще не помешало бы поучиться придерживать язык, разговаривая со знатной леди!

Прислонившись к косяку, я скрестил на груди руки.

— А тебе не помешало бы поучиться попроворнее перезаряжать арбалет, а, знатная леди?

— А тебе… — она вдруг спохватилась, осознав, что позволила втянуть себя в очередную перепалку, наносящую ущерб ее достоинству высокородной девицы… Девицы, вопреки приказанию отца не только остановившейся в вонючей хижине виллана, но и находящейся в ней наедине с разбойником из Шервуда.

Буря взвыла на тысячу голосов, баньши пронеслись над крышей хижины, угрожая сорвать ее и окатить нас потоками воды.

Оттолкнувшись от косяка, я двинулся к очагу и увидел, как Катарина напряглась и стиснула кулаки. Мне оказалось достаточно сделать несколько шагов, чтобы оказаться с ней рядом.

— И чему еще, по-твоему, мне не мешало бы поучиться?

— Тому, как… как…

Катарина знакомым строптивым движением вскинула подбородок, но внезапно в кои-то веки растеряла слова.

Я не дал ей собраться с мыслями — быстро обнял, притянул к себе, запутался пальцами в ее волосах… На короткое мгновение девушка застыла в кольце моих рук, напряглась, как будто собираясь вырваться, но вместо этого, наоборот, резко подалась мне навстречу, обняла за шею, приподнялась на цыпочки, и, когда наши губы сомкнулась, мы перестали слышать неистовство бушующих снаружи ветра и дождя.

Уже лежа на бугристом тюфяке на полу хижины, мы нетерпеливо избавлялись от одежды, понимая друг друга лучше, чем когда бы то ни было, — а нечисть снаружи негодующе выла и колотилась в мазаные стены. Но мне плевать было на возмущение нечистой силы. Скверная ночь, предназначенная для скверных дел, превращалась в самую удивительную ночь на свете.

Прошло немало времени, прежде чем мы поняли, что дождь снаружи утих, и почувствовали сквозняк, задувающий во все щели. Очаг почти погас, в нем светилось всего несколько углей, и я натянул на голые плечи Катарины шкуру, служившую нам одеялом. Волосы девушки отливали темным золотом в отблесках красных углей, она лежала, отвернувшись, но ее пальцы все еще были переплетены с моими.

— Я так тебя и не поблагодарил…

— За что? — она быстро повернулась ко мне, однако в темноте я не мог рассмотреть выражения ее лица.

За что? Теперь я мог бы поблагодарить ее за каждое из недавних, так быстро промчавшихся мгновений. Но я никогда не умел произносить выспренные речи, поэтому, прикоснувшись губами к ее плечу, сказал совсем другое:

— За то, что ты вмешалась в мою стычку с де Молларом. За то, что убила ради меня человека и…

«И рискнула своим драгоценным соколом», — хотел сказать я, но не договорил: Катарина вдруг резко приподнялась, вырвав свою руку из моей.

— Этого ублюдка? Я жалею только о том, что не могу убить его еще раз! И еще раз, и еще! Пускай я попаду в ад — Господь милостив, потому что Моллар отправился туда первым!

— Катарина…

— Да! Теперь ты знаешь, кто я, поэтому… поэтому можешь катиться туда же, куда и он!

Приподнявшись, она стала торопливо нашаривать одежду, но я обнял ее и потянул обратно. Она сопротивлялась — молча, отчаянно, но я все-таки победил и заставил ее снова лечь рядом.

— Успокойся… О чем ты говоришь — теперь я знаю, кто ты?

— Как будто сам не понимаешь! — полушепотом выкрикнула Катарина и опять попробовала высвободиться, но безуспешно.

Я успокоил ее — прикосновением губ и рук… На какое-то время мы опять забыли обо всем на свете… А когда наконец Катарина опустила голову мне на грудь, начиная дышать медленно и глубоко, приходя в себя после только что сотрясавшей ее дрожи, я почувствовал, как она вновь напрягается и готовится отодвинуться. Ну нет, я не собирался так просто ее отпускать! Поэтому спросил наобум, надеясь, что попаду в «яблочко»:

— Что тебе сделал Симон де Моллар? За что ты его так ненавидишь?

— За что?

Катарина яростно вскинулась, и на этот раз я не стал ее удерживать. Она сама опять легла рядом; отвернувшись, начала говорить… И чем дольше она говорила, тем больше ее голос напоминал голос баньши, такие в нем звучали ненависть и тоска.

Де Моллар, младший отпрыск обедневшего дворянского рода из окрестностей Руана, явился в Англию, готовый схватить удачу в любом виде, где бы и когда бы та ему ни подвернулась. Место командира наемников при скупом шерифе ноттингемском показалось ему слишком мелким даром судьбы, зато Аннеслей, пусть и захудавший без хозяина, мог стать очень неплохой добычей. Но еще важнее было родство с семьей, пустивший в Англии корни со времен Вильгельма Завоевателя: у Ричарда Ли имелись влиятельные родственники в Лондоне, и, если искусно воспользоваться этими связями… Де Моллар не сомневался в своих способностях и считал, что сумеет взлететь на самый верх, окажись у него только под ногой ступенька, от которой можно будет оттолкнуться.

Симон де Моллар не сомневался также, что Катарина Ли с радостью отдаст ему свою руку.

После того как через Ноттингемшир пронеслась горячка, оставив Аннеслей без мужчин (если не считать мужа кормилицы Катарины Олифанта, столь же преданного и сильного, сколь и тупого), после того как болезнь выкосила половину вилланов на землях манора, дочь пропавшего в Палестине крестоносца должна была с восторгом принять предложение любого мужчины, согласного мириться с ее мерзким характером и неказистой внешностью. Аннеслею позарез требовался хозяин, и Симон де Моллар великодушно предложил взять эту обязанность на себя.

Он не сомневался, что ему не откажут, — но ошибся. Едва оправившись от удивления, командир наемников повторил предложение — и снова получил отказ.

Третий отказ заставил де Моллара закусить удила. Он заявил, что рано или поздно, так или иначе, но добьется благосклонности Катарины! И это «рано или поздно» наступило, когда пришла весть о том, что Ричард Ли находится в плену и сарацины требуют за него выкуп в триста фунтов.

Триста фунтов! Да вытряси Катарина последний пенни из своих вилланов, продай она свое последнее платье, это не составило бы и четверти требуемой суммы! А Йоркская родня и родственники в Лондоне не торопились дать деньги на выкуп упрямца, который наперекор возражениям семьи взял в жены дочь саксонского фригольдера[29]. Только настоятель Йоркского аббатства Святой Марии, великодушно согласился дать в долг нужную сумму, однако потребовал в залог владения, принадлежавшие роду Ли уже больше века.

Но предложение Моллара не грозило семье Ли потерей Аннеслея. Командир наемников как будто ничего не собирался брать, он собирался только давать… А взамен трехсот фунтов, от которых зависела свобода и, может быть, жизнь Ричарда Ли, просил о сущем, по его словам, пустяке.

— …Он сказал, что достанет даже вдвое большую сумму, если я выйду за него замуж… — шепот Катарины прерывисто звучал возле моего плеча. — И я ответила, что согласна. Я выйду за него, если он даст деньги на выкуп отца. Но он сказал, что хочет немедленного доказательства мой любви, — последнее слово походило уже не на шепот, а на змеиное шипение. — Он сказал — раз я настаиваю, чтобы в брачном договоре говорилось об этих проклятых трехстах фунтах, ему тоже нужен залог. Дескать, он хочет знать, что я выхожу за него не только из-за денег. Я не знала, что делать. Человек, который принес весточку от отца, вот-вот должен был отправиться обратно в Святую Землю, а Моллар ни за что не хотел отдавать мне деньги и отказывался венчаться до тех пор, пока я не…

Я ясно представил себе эту битву двух характеров — дочери пленного крестоносца и командира наемников. Битву, не менее ожесточенную, чем недавняя битва с мародерами, и закончившуюся поражением обеих сторон.

Конечно, у Моллара не было денег, которые он обещал Катарине. Однако он не сомневался, что, дав «залог любви», дочка Ли все равно выйдет за него замуж, чтобы избежать позора. Без выкупа Ричард Ли, скорее всего, никогда не вернется домой, и командир наемников станет полным хозяином Аннеслея. Большинство девиц, оставшихся без защитников, так и поступили бы — из стыда, отчаяния, страха огласки…

Большинство, но не Катарина.

— Он получил от тебя, что хотел, а после заявил, что у него нет денег?

— Да, — прошептала она.

— И? — я знал, что ей нужно закончить рассказ, чтобы очистить рану от гноя.

— И тогда я поскакала в Йорк. Я гнала коня всю дорогу туда и обратно, но успела к сроку… А д-д-де Моллар…

Я крепче обнял ее, потому что ее вдруг заколотила дрожь.

— Он мертв, Катарина. Забудь о нем.

— Забыть?! — она резко приподнялась, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Забыть?!! Из-за него я попаду в ад. Из-за него на нашу семью лег позор. Из-за него… — она вдруг по-девчоночьи шмыгнула носом. — Из-за него я даже не постыдилась лечь с тобой, лесное отродье, потому что где одно пятно — там и второе!

Сперва я просто онемел от такого заявления, но моей ярости хватило только на короткий миг. Пока я не вспомнил, в каком веке нахожусь.

Здесь действовали другие правила и другие нравы. Здесь девушку, выходящую замуж, если она оказывалась «порочной», могли вышвырнуть за порог, как грязную тряпку, а в случае огласки позор ложился на весь ее род. Здесь недремлющая церковь объявляла ее прелюбодейкой и сулила на том свете еще более страшные кары, чем те, которые ожидали ее на этом. И Катарина верила в незыблемость этих правил.

— Значит, ты легла со мной только потому, что семь бед — один ответ? — мой вопрос невольно сочился горьким сарказмом, хотя я всем нутром чувствовал — нет, все было совсем не так.

«Порочная» дочь крестоносца, темное пятно на сияющей славе древнего рода Ли, легла на грязный тюфяк с бродягой-аутло вовсе не оттого, что ей нечего было терять. Так же как я взял ее не потому, что подвернулся удобный случай и мне нужна была женщина не меньше, чем ей — мужчина. В этой нищенской хижине мы не просто «занимались любовью», мы — любили…

Но Катарина не успела ответить на мой вопрос. Дверь внезапно распахнулась настежь, как под ударом ноги, и через порог шагнул Олифант. Широкоплечему саксу пришлось повернуться боком и отцепить рукоять своего бердыша от косяка, чтобы попасть в хижину, — а уже на следующем шаге он замер, молча уставившись на нас. А мы, привстав, воззрились на его силуэт, почти целиком заполнивший дверной проем.

Ошеломленное молчание длилось пару секунд, после чего от порога донесся утробный рык, и я, вскочив, приготовился к драке. Какого дьявола я оставил арбалет у входа? Если мне не удастся добраться до него, мои шансы в этой схватке будут невелики. Ха, всю жизнь мечтал драться, в чем мама родила с богатырем, облаченным в кольчугу и имеющим при себе бердыш!

Но на рык Олифанта почти сразу ответил тонкий вопль Катарины, которая тоже взвилась на ноги, прикрываясь шкурой:

— Убирайся отсюда! Вон! ВОН!!!!

Олифант шумно вдохнул, так же шумно выдохнул, словно готовящийся к атаке бык… Повернулся и стал протискиваться обратно за дверь.

— Я подожду снаружи, госпожа! — в этих словах содержалась потрясающая смесь почтительности и угрозы.

Было ясно, что Олифант и в самом деле будет ждать снаружи хоть до скончания века — или до тех пор, пока Ричард Ли сам не явится искать свою дочь.

Дверь за телохранителем Катарины с грохотом закрылась, и мы принялись торопливо одеваться, путая в темноте ее и мои предметы одежды и помогая друг другу затягивать тесемки и застегивать крючки.

К тому времени, как мы очутились на улице, мы уже опомнились от неожиданности.

— Хочешь поехать в замок? — спросил я Катарину.

— Н-нет.

Даже ее отваги не хватило, чтобы, как ни в чем не бывало продолжить путь в Аннеслей, но хватило, чтобы наотрез отказаться сесть на лошадь и пойти со мной рядом пешком, с непокорно поднятым подбородком.

Мне очень хотелось обнять ее за плечи, но я понимал: подобный жест может обернуться большой бедой не только для меня одного. Поэтому я соблюдал предложенную ею дистанцию, чувствуя спиной яростный взгляд Олифанта, который вел под уздцы буланого своей хозяйки. И все-таки, проходя мимо амбара, на обломках которого огонь продолжал ожесточенно бороться за жизнь, я не удержался — дернул Катарину за руку и ободряюще ей подмигнул. Она отвернулась, прикусив губы, пряча то ли их дрожь, то ли улыбку.

Дождь совсем прекратился, мы шли мимо сгоревших и полусгоревших развалин по липкой черной грязи. Ветер тоже почти утих, воздух был пропитан запахом мокрой гари и влажных листьев близкого леса, а вскоре до нас донеслись восхитительные ароматы жарящегося мяса.

Под чудом уцелевшим навесом был разложен большой костер, в который, похоже, пошло все, что еще оставалось в деревне несгоревшего и сухого. Над костром жарились две большие свиные туши, вокруг на чурбаках и бревнах сидели вольные стрелки — и Ричард Ли, за спиной которого сбились в темную кучу жители деревни: десятка три мужчин, женщин, испуганных молчаливых детей. Они пристроились, где попало, на каких-то мешках и рогожах, даже на земле; одна из женщин тихо плакала, покачивая обмякшее тело маленького ребенка. Кажется, скверная ночь стоила деревне как минимум одной жизни…

Но поодаль, у остатков сгоревшего дома, я с мрачной радостью заметил небрежно сваленные друг на друга трупы убитых наемников, которых было не меньше дюжины. Недешево же обошлась любителям ночных увеселений нынешняя пирушка!

Лишившиеся хозяев кони, привязанные к дальним столбам навеса, топтались и пофыркивали, но все равно сидящие у огня сперва услышали и только потом увидели наше приближение. Вольные стрелки взялись за луки и настороженно уставились в темноту, Ричард Ли положил ладонь на рукоять меча.

Когда мы с Катариной ступили на полотнище света, а вслед за нами показался Олифант, аутло мгновенно оценили картинку.

Барсук быстро перекрестился, Дик с Биллом длинно присвистнули, Робин красноречиво приподнял брови, Аллан-э-Дэйл благоговейно протянул: «Оооо!»

Это «оооо» с роковой неизбежностью предвещало грядущую балладу, и я хотел показать менестрелю кулак, но споткнулся, получив в спину могучий тычок Олифанта.

— Не делай так больше, — негромко, но веско проговорил я, обернувшись к богатырю.

Тот отвел глаза, что-то неразборчиво проворчал и потянул лошадь под уздцы к своему господину.

Катарина, по-прежнему с высоко поднятой головой, тоже прошагала на другую сторону костра и села рядом с отцом — олицетворение гордой, почти неземной отрешенности.

Ричард Ли долго молча смотрел на дочь, потом перевел пристальный взгляд на меня…

А я, опустившись на обгорелое бревно рядом с Локсли, боковым зрением уловил, как йоркширец небрежно потянул за перевязь колчана, приподняв его над плечом. То же самое проделали остальные стрелки, а Тук принялся задумчиво поглаживать ложе своего греховного оружия[30], уставившись куда-то поверх макушек деревьев притихшего леса.

Я сам держал арбалет под рукой, наблюдая за Ли и Олифантом: опустившись на колено за спиной хозяина, сакс что-то тихо загудел рыцарю в ухо. Ли несколько секунд слушал его с каменным лицом, потом бросил короткое приказание своим вилланам, и те поспешно встали и убрались прочь, растворившись во тьме между сгоревших хижин. Наконец телохранитель Катарины закончил бубнить и поднялся.

Наступившая вслед за тем томительная пауза тянулась до тех пор, пока хозяин Аннеслея не извлек из-за пояса кинжал и не потыкал острием в подрумянившуюся тушу.

— Мясо готово, — объявил он. — Жаль только, запивать его придется дождевой водой. Сейчас очень кстати пришелся бы бочонок вина или эля.

Мы пировали на пепелище, рядом с трупами убитых наемников, однако это не портило нам аппетита.

— Я опять перед вами в долгу, — обратился рыцарь к Робину Локсли. — А я всегда оплачиваю свои долги.

Вожак разбойников только пожал плечами. Он по-прежнему держал под рукой лук, что не мешало ему отдавать должное жареной свинине.

— Хотел бы я знать, что сейчас творится в Папплвике, — Робин хлебнул воды из уцелевшей кружки и передал ее Виллу. — И хотел бы я знать, скольких наемников Гай Гисборн не досчитается к утру!

— Сколько бы их нынче ни поубивали, Певерил всегда отыщет себе новых, — откликнулся верный своему ворчливому пессимизму Барсук. — Нет, если б король Ричард был здесь, он бы никогда не позволил людям шерифа жечь и грабить в Ноттингемшире, словно в варварской мусульманской стране!

Ричард Ли вытер руки о край плаща.

— Но короля Ричарда здесь нет. И неизвестно, когда он тут будет.

За спиной Ли вдруг возникла неуклюжая тень, неуверенно шагнула ближе, так и не решившись выступить на свет. Только по голосу я узнал виллана Леофрика, который робко спросил:

— Господин, это правда, что вы собираетесь в паломничество?

— Да, — не оборачиваясь, кивнул рыцарь. — Я дал обет, когда находился в плену. И вскоре отправлюсь в Конк, в аббатство Сент-Фуа.

— Но кто же тогда… — крестьянин умолк, однако все поняли его недовысказанный вопрос: кто защитит Аннеслей в случае нового нападения, если Ричарда Ли здесь не будет?

Жители деревни наверняка ждали возвращения своего господина так же нетерпеливо, как Барсук ждал возвращения Ричарда Львиное Сердце. «Вот приедет барин…» А теперь все их надежды пошли прахом. Ли вернулся из плена, растеряв всех соратников, на Аннеслей лег огромный долг, и, мало того, хозяин собирался снова бросить свои земли на произвол судьбы.

Катарина резко повернулась и прожгла Леофрика таким взглядом, что бедняга поспешно убрался от костра. Может, она напрасно подозревала крестьянина в доносительстве, Олифант вполне мог сам выследить хозяйку. По всему было видно, что дюжий сакс относится к своим обязанностям телохранителя с ревностностью породистого бультерьера.

— Да, скорей бы уж вернулся король Ричард! — вздохнул Дикон Барсук. — Не то Гисборн спалит всю округу, что твой уонтлейский дракон!

— На любого дракона можно найти управу, — проговорил Кеннет, дуя на слегка помятое оперение стрелы.

— Хочешь пристрелить нового командира наемников? — Тук брезгливо сунул нос в кружку с дождевой водой. — Ну, положим, тебе это удастся! Так шериф найдет еще одного командира, уже не из скоттов, а из самых диких ирландцев. Пристрелишь и его тоже? А вице-граф притащит кого-нибудь из людоедов-эфиопов…

— Лучший способ избавиться от драконов — это завести своего собственного, — прервал я расфантазировавшегося монаха.

Все с интересом уставились на меня.

— Да? И как ты предлагаешь это сделать? — осведомился Робин.

Я отобрал у Тука кружку, хлебнул и объяснил свою мысль. А когда закончил, смог насладиться невиданной прежде картиной — потерявшим дар речи Робином Гудом.

Вожак аутло глубоко вдохнул, резко выдохнул и только тогда обрел голос.

— Ты что, спятил?! Если шериф тебя узнает, ты угодишь в петлю, прежде чем успеешь перекреститься!

— Что-то не припомню, чтобы мы с Вильямом Певерилом когда-нибудь раньше встречались.

— Не он, так кто-нибудь из жителей Руттерфорда, Менсфилда, Блидворса тебя узнает! Трудно ли запомнить такого дылду? Да в первый же рыночный день кто-нибудь покажет на тебя пальцем и кликнет стражу…

— Ты взаправду спятил, Малютка! — поддержал Робина Вилл. — Интересно, как ты собираешься занять место Гая Гисборна? Он считается лучшим стрелком в своих краях, а ты за полсотни шагов не попадешь в Великий Дуб!

Вилл был отчасти прав, но с той стороны костра на меня смотрела Катарина, и я возразил с большей запальчивостью, чем собирался:

— А Симон де Моллар тоже был знаменитым стрелком?

— За Молларом стояло десять поколений рубак благородной крови! А место ему, говорят, выхлопотал констебль ноттингемского замка, который приходился ему дальней родней… Так что если хочешь заменить Гисборна, дело за малым — найди того, кто похлопочет за тебя перед вице-графом, ха! Скажи, Джонни, у тебя, случайно, нету знакомых в Лондоне или в Вестминстере? А может, твоя знатная родня…

— Зачем же искать так далеко? — вдруг перебил Вилла Ричард Ли. — Я сам могу представить Джона вице-графу.

Мы уставились на крестоносца, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. Я знал, что порой Ричард Ли может забавляться не хуже самого Робина Гуда, но… Под навесом наступила вопросительная тишина, и в этой тишине рыцарь договорил:

— Думаю, Вильям Певерил не откажет, если я попрошу его о месте командира наемников для своего зятя.

Глава восемнадцатая

СЭР РЕЙНОЛЬД ГРИНЛИФ

— Кто ты такой? — спросил шериф.

Ты крепок и плечист.

— Меня зовут, — ответил Джон, —

Рейнольд Зеленый Лист.

— Ступай, Рейнольд, служить ко мне,

Чем худо у меня?

Получишь двадцать золотых

И доброго коня.

И вот одет Малютка Джон

Шерифовым стрелком,

Но и теперь Малютка Джон

С изменой не знаком.

«Робин Гуд угощает шерифа»

(перевод Игн. Ивановского)

— Еще двое! — стражник приподнял рогожу, чтобы продемонстрировать груз на телеге. — Поневоле вспомнишь датский день, кровь Христова! Эдак скоро в округе не останется ни одного нормана, гасконца, фламандца… — глянув на Гая Гисборна, он быстро понизил голос: — Или скотта…

Новый командир наемников вперился в стражника темными немигающими глазами, и тот торопливо отвернулся, сделав вид, что разбирает вожжи. Тогда высокий скотт в плаще из конской шкуры перевел взгляд на двух верховых, сопровождавших телегу.

— Где их нашли?

— На дороге рядом с Эдвинстоуном, — норман смотрел только на свои руки в кольчужных рукавицах, скрещенные на луке седла.

— Лесные разбойники?

На этот вопрос Гисборна наемник вовсе не пожелал ответить, вместо него снова подал голос сидящий на передке телеги стражник.

— Кабы то были разбойники, дело обошлось бы парочкой аккуратно воткнутых стрел, — буркнул он. — А этих двоих, видать, разделали косами! Наверное, не всем в Эдвинстоуне понравилось, как наемники побаловались с тамошними девками позапрошлой ночью…

— Им еще меньше понравится, когда я вздерну на дыбу каждого второго! Я еще дознаюсь, чьих это рук дело! — рыкнул Гисборн.

Аланы Вильяма Певерила, и без того с ощетиненными загривками кружащие возле телеги, отозвались на его рык длинным утробным ворчаньем.

— Довольно! — шериф сделал знак слугам взять собак на сворку и подъехал вплотную к скотту. — Довольно! Ты и так уже похватал достаточно тех, кто подлежит только манориальному суду! Кроме того, погибли три лесника в Папплвике — а за них придется отвечать перед королем! Не говоря уж о том, что позапрошлая ночь обошлась мне в семнадцать убитых наемников, еще не отработавших свое жалованье… — Вильям Певерил бросил взгляд на телегу и поправился: — В девятнадцать. Ты обещал мне принести головы аутло на блюде — и где они? Хоть один из схваченных показал, где прячутся разбойники, где они хранят награбленное добро?

— Еще покажут, когда…

— В моем маноре сожжено двенадцать дворов, затоптан ребенок, убито пять голов свиней и четыре козы, — ледяным голосом перебил Гисборна Ричард Ли. — Я подам жалобу в Королевскую курию с подробным перечислением урона, нанесенного моим владениям. Так же собираются поступить барон Лекок, сэр Персиваль, сэр Бриан, приор Киркби… Твои наемники не обошли даже земли аббатства, скотт, вытоптав по пути в Аннеслей тамошние посевы ячменя.

— Я не посылал их в Аннеслей! И при чем здесь какой-то ячмень?! — Гисборн задрал голову, глядя на рыцаря, взирающего на него с высоты седла. Гнедая Ли не желала стоять спокойно, плясала и била крупом, заставляя нового командира наемников пятиться, чтобы не попасть под копыта. — Я охочусь за разбойниками, сэр рыцарь, а при загонной охоте не жалеют подлеска!..

— Мне плевать, за кем ты охотишься, Гисборн, — процедил Ричард Ли. — Но запомни — каждый, кто впредь переступит границы моего манора, будет убит, как бешеный волк! Пока еще никто не отнимал у Аннеслея иммунитета[31], дарованного его величеством Генрихом!

Гисборн приподнял верхнюю губу, точь-в-точь как это делали шерифские псы, и я тронул шпорой своего коня, чтобы подъехать ближе к отцу Катарины…

Верней, не своего коня, а коня Олифанта. Меч на моем поясе тоже принадлежал ему, а богатая суконная одежда, подбитая мехом, отыскалась в одном из сундуков, запрятанных в Волчьем Яру. Не иначе как ее шили по особому заказу, потому что она почти пришлась мне впору — хоть в ней и было немилосердно жарко.

Я находил некоторое злорадное утешение в том, что ноттингемский шериф наверняка потел еще больше в своей многослойной багряной одежде и тяжелом плаще. И в эдакой амуниции вице-граф ухитрялся охотиться!

Ричард Ли и я встретились с Вильямом Певерилом на дороге в Ноттингем, но едва успели поздравить его с добычей — кабаном-трехлетком — и завязать разговор, как за следующим поворотом увидали покрытую окровавленной рогожей телегу, а рядом с ней — нового командира наемников. Скотт пожинал плоды веселья своих ребят, малость зарвавшихся позапрошлой ночью.

Покуда шериф и Ли препирались с Гисборном, я успел, как следует рассмотреть здоровенного скотта и пришел к выводу, что этот тип куда опасней любого из свирепых шерифских псов. И приручен куда меньше любого из них. Непонятно, как наемники-норманы, почти все кичащиеся своей дворянской кровью, могли позволить командовать собой дикарю, облаченному в лошадиную шкуру?

Длинные черные лохмы Гисборна походили на конский хвост, свисающий с его капюшона, левую щеку скотта уродовал скверно заживший шрам. Шрам проходил через бровь, задевая верхнее веко, отчего казалось, что Гисборн все время угрожающе щурится.

— Вы имеете право защищать свои владения, сэр Ли, — хмуро согласился шериф. — Кровь Христова! Скоро вся Королевская курия будет завалена жалобами на нарушение иммунитета феодалов Ноттингемшира, за одну ночь я потерял больше людей, чем потерял бы при штурме ноттингемского замка, не говоря уж о том, что королевская охотничья усадьба в Эдвинстоуне только чудом избежала огня! Да, думаю, вы правы. Лучше доверить командование наемниками вашему зятю.

Гай Гисборн быстро взглянул на меня — и я пожалел, что у меня нет с собой арбалета.

— Вы хотите отдать командование наемниками этому… господину? — прошипел Гисборн. Шрам на его щеке побагровел, оба глаза превратились в узкие черные щелки. — Дьявольщина, да что может поделать против лесных разбойников возвратившийся из Святых Земель рубака?

— А что может поделать явившийся из диких земель стрелок? — высокомерно осведомился я. — Ах, да, я забыл — он умеет жечь мирные деревни! Только разбойники не живут в деревнях, они будут спокойно промышлять себе на лесных дорогах, даже если все окрестные селения превратятся в пепел!

— Разрази меня гром…

— Довольно! — шериф сделал знак слугам, и те подъехали к Гисборну, готовые схватить его по первому сигналу вице-графа. Рвущиеся со сворок псы, судя по всему, приготовились сделать то же самое. — Не забывай, кто ты такой и с кем говоришь, скотт! Лучше молись, чтобы я просто позволил тебе уйти, а не отослал в цепях в Лондон… Твоя безрассудная глупость уже обернулась для меня почти такими же убытками, как разбойничьи вылазки Робина Гуда!

С минуту Гисборн молча переводил взгляд с Вильяма Певерила на меня, с шерифа — на хозяина Аннеслея, потом тряхнул косматой головой.

— Х-х-хорошо. Будь по-вашему, — скотт повернулся, чтобы уйти, но, обернувшись через плечо, вперился в меня немигающим взглядом: — Когда-нибудь мы еще встретимся, сэр Рейнольд Гринлиф.

— Удачной охоты, Гисборн! — безмятежно пожелал я.

Разжалованный командир наемников поправил за плечом свой странный лук с двойным изгибом, развернулся и зашагал прочь через зеленое поле, к большой дороге на Йорк.

— Забавно будет, если в лесу его остановят разбойники, — заметил Ричард Ли. — Тогда он сможет подтвердить свою славу меткого стрелка. Хотя вряд ли кто-нибудь сумеет обойти в этом деле Локсли; я слышал, йоркширец попадает со ста шагов в ивовый прут.

— А я слышал, вы полностью покрыли свой долг аббатству Святой Марии, — шериф даже не стал провожать Гисборна взглядом, обратившись к более насущным вопросам. — Похоже, ваш зять не стеснен в средствах, э?

Я закусил губу, чтобы сдержать совершенно неуместную сейчас улыбку.

Глядя на Вильяма Певерила, я до сих пор с трудом мог поверить, что передо мной тот самый знаменитый шериф ноттингемский. Облачи вице-графа в другую одежду, замени его массивные золотые цепи с бубенчиками на более скромную золотую цепь с крестом — и он стал бы поразительно похож на некоторых моих знакомых из двадцать первого века, беспредельно гордящихся своим умением держаться на плаву в бурном житейском море. Похож не столько стандартной плотной комплекцией и круглым лицом с тремя подбородками, сколько всем обликом, выражающим гордое сознание собственной значимости.

— Я не из бедняков, это правда, — сдержанно ответил я. — Однако и жалованье командира наемников мне не помешает. Семейная жизнь требует расходов, сэр Певерил.

— Что ж, Бог троицу любит, — вздохнул шериф, сдвигая на затылок отороченную мехом шапку и вытирая пот со лба. — Надеюсь, поговорка себя оправдает и вы, сэр Гринлиф, сумеете сделать то, что не удалось сделать де Моллару и Гаю Гисборну!

Вот теперь я широко улыбнулся:

— Сумею, вице-граф. Не сомневайтесь!

Хотя стояло лето, осины уже оделись в багряную листву, и Шервуд светился тремя красками — зеленой, желтой и красной.

— Иногда удача ходит странными путями, — задумчиво проговорил Ричард Ли. — Кто бы мог подумать, что, проезжая через Шервудский лес, я встречу человека, который спасет меня от разорения?

И что разбойник, остановивший меня на большой дороге, станет мужем моей дочери?

Мы с рыцарем ехали бок о бок по Великому Королевскому Пути — тому самому, на котором я остановил Ли и Катарину несколько дней назад.

Хозяин Аннеслея отправлялся в паломничество в Конк так же, как недавно вернулся домой, — без слуг и вьючных лошадей, в потрепанном плаще и с единственным мечом на боку. От предложенных мною денег Ли наотрез отказался, и я не стал настаивать, хотя понятия не имел, как он доберется до Франции. Разве что возьмет в долг у кого-нибудь из родственников в Йорке.

— Да, судьба иногда делает такие же крутые выверты, как эта дорога, — согласился я. — Разве мог я подумать два дня назад, что стану сэром Гринлифом?

Это было не слишком вежливо — насмешничать по поводу такого святого события, как посвящение в рыцари, но мой скоропалительный переход из «язв на теле общества» в славное сословие bellatores до сих пор вызывал у меня улыбку. Если бы не опасение оскорбить отца невесты и не симпатия, которую вызывал у меня Ричард Ли, я вряд ли опустился бы на колени перед обнищавшим потомком Вильгельма Завоевателя…

Моя улыбка быстро слиняла, когда я подумал, что скажут Дик Бентли, Вилл и Робин, когда узнают, что я получил рыцарские шпоры. И какую песню наверняка сочинит на эту тему Аллан-э-Дэйл!

Ли бросил на меня быстрый взгляд.

— Скажи, Джон, ты действительно не помнишь, кто ты такой и откуда?

— Резонный вопрос к зятю, — после длинной паузы отозвался я. — Правда, несколько несвоевременный. Почему вы не спросили об этом до того, как мы с Катариной обвенчались?

Фриар Тук утверждал, что Йоркские евреи имеют скверную привычку отвечать вопросом на вопрос, и сейчас я поступил как типичный Йоркский еврей. Но Ли не стал настаивать на ответе.

— Я видел, как люди с тяжелыми ранами головы не могли потом вспомнить, кто они такие и откуда, — задумчиво проговорил он. — Я видел также, как их преследовали видения, как они начинали говорить на чужих языках. Ты, может быть, и не помнишь, кто ты… или не желаешь вспоминать, но я вижу — ты не из простых землепашцев. И ты очень странный человек.

— Вот почему вы решили, что я подойду Катарине? — улыбнулся я.

— Я решил это потому, что Аннеслею нужен хозяин, а моей дочери нужен защитник. Потому, что ты первый мужчина, на которого Катарина обратила внимание, хотя многие ее ровесницы уже замужем и имеют детей… — рыцарь запнулся, а потом добавил очень тихо: — Как бы сильно она ни согрешила, она поступила так из любви ко мне, и у меня не хватает духу ее обвинять.

— Если кого здесь и стоит обвинять, только Симона де Моллара, — заявил я. — А насчет Аннеслея не беспокойтесь. Пока я командую здешней сворой гончих псов, пожаров вокруг Ноттингема больше не будет.

Рыцарь промолчал, и наше молчание длилось до самой просеки «Кровь и порезы», где Ли придержал коня, дав сигнал к расставанию. Все, что требовалось обговорить и решить, было уже обговорено и решено, оставалось только обменяться прощальными словами… Но отец Катарины почему-то медлил, поглаживая шею коня.

— Счастливой дороги, — наконец сказал я. — Да хранит вас Господь!

Ли поднял глаза и кивнул:

— Да. Ждите меня к Михайлову дню. И еще… Рейнольд. Я знаю, ты не менее упрям, чем Катарина, но послушай моего совета — тебе лучше забыть, что ты был Маленьким Джоном. Тот, кто пытается скакать сразу на двух лошадях, рискует быть разорванным на части.

— Меня не так-то просто разорвать, — засмеялся я. — По возвращении вы застанете меня целым, обещаю!

Дик Бентли тяжело вздохнул, вручая мне повод вороного коня, на котором я совершил путешествие в Йорк и обратно.

— Передай мое нижайшее почтение шерифу. Проклятье, за такого коня я смог бы получить двадцать шиллингов, не меньше!

— Эти шиллинги вернутся к тебе с лихвой, — наставительно произнес Тук. — Помнишь, как сказано в Писании? Дающему да воздастся сторицею!

— Да? И сколько это будет — сторица от двадцати шиллингов? — непочтительно фыркнул Дик… Но в следующий миг на его губах заиграла злокозненная улыбка: — Ладно, в конце концов, я могу снова украсть этого жеребца! А ты, Джон, тогда сможешь опять вернуть его шерифу, за что Вильям Певерил полюбит тебя еще больше!

— Он еще больше меня полюбит, если я поймаю тебя на краже и повешу! — рявкнул я. — Робин, скажи этому идиоту — если он попробует подобраться к шерифским конюшням…

— Не извольте беспокоиться, сэр Гринлиф! — широко ухмыльнулся Локсли. — Хей, удачи тебе, Малютка! Заглядывай почаще в «Весельчака»!

Робин, Дик и фриар помахали мне на прощанье и скрылись в чаще, а я потянул за повод вороного коня Вильяма Певерила, направляясь к дороге на Ноттингем. Время уже давно перевалило за полдень, в городе меня ждала молодая жена — и многотрудные обязанности командира шерифских наемников.

Глава девятнадцатая

БИТВА ДРАКОНОВ

«Я имя славное ношу,

Гай Гисборн я зовусь,

разбойникам я грозный враг,

но ты, стрелок, не трусь».

…Тут меч ударился о меч,

пошел рубить сплеча,

и закружились по траве

два дюжих силача.

И целых три часа подряд

рубились что есть сил.

Но ни один из силачей

пощады не просил.

«Робин Гуд и Гай Гисборн»

(перевод Игн. Ивановского)

— Как. Ты. Меня. Назвал? — спросил Вилл Трент, задирая подбородок, чтобы взглянуть Огюсту в глаза.

Я торопливо выцедил из кружки остатки эля, хорошо зная, что последует за этим.

Разделявшие наемников и городскую стражу языковые и сословные барьеры начинали неудержимо шататься и падать, как только дело доходило до насущно важных вопросов. Таких, например, как пожива или женщины. И если обычно наемники-норманы и стражники-саксы демонстративно не понимали друг друга, то стоило пухленькой милашке, такой, как Молли Пай, одарить своим благосклонным вниманием одновременно представителя той и другой стороны, как стражники моментально начинали понимать французский язык, а наемники — английский. Может быть, потому, что в подобных случаях высказывания всегда сопровождались недвусмысленными жестами.

Вот и сейчас в ответ на жест и слова Огюста Пиррена Вилл Трент сделал такое телодвижение, что Молли ойкнула и отвернулась.

Высокий норман отпихнул ногой табурет, призвал на помощь все свое небогатое знание «хамского» языка саксов и во всеуслышание повторил, как он назвал Трента, да еще прибавил кое-что про мать стражника.

В наступившей вслед за тем тишине я поднялся и скользнул к выходу из гостиницы «Путь в Иерусалим». То, чему суждено было случиться в ближайшую минуту, должно было случиться в мое отсутствие.

На пороге я обернулся и обменялся быстрыми взглядами с Молли. Девчонка уже отступила к верхней ступеньке лестницы, ведущей в винные погреба, и с улыбкой подмигнула мне, прежде чем нырнуть в свое убежище.

Ей-богу, я проникался все большим уважением к маленькой белокурой шельме! За недолгое время нашего знакомства Молли вывела из строя больше стражников и наемников, чем сумел бы вывести сам Саладин. При этом у нее хватало ума всегда вовремя убраться с линии огня и выглядеть потом невинным ангелочком, ни сном ни духом не причастным к очередной драке распоясавшихся грубых солдафонов. Да, смышленая девчонка с лихвой отрабатывала каждый пенни, который я ей платил!

Уже очутившись в седле и направившись крупной рысью к городским воротам, я услышал позади страшный шум, словно в гостинице забесновался дракон, которому под хвост сыпанули перца. Сегодня в «Пути в Иерусалим» бражничали лучшие ноттингемские стражники — значит, для сопровождения епископской казны шерифу придется подыскать лучших из оставшихся. Если в чем я и мог довериться своим оглоедам, так это в их способности измолотить десяток стражников до желеобразного состояния. Но и упрямые саксы никогда не сдавались, пока были в силах сжимать кулаки, — потому я не сомневался, что сегодня в моем и без того поредевшем отряде обнаружится еще несколько зияющих дыр.

— По западной дороге? — озадаченно переспросил Кеннет. — С чего бы вдруг?

— Может, с того, что главный путь с некоторых пор прослыл самым небезопасным? — предположил я, разрезая жареного зайца. — Если Локсли не хочет, чтобы Королевский Путь совсем зарос травой, он должен на какое-то время оставить ее в покое.

Кеннет кивнул, протягивая руку за своей долей.

— Да, прежде чем остричь овцу, надо дать ей отрастить шерсть, твоя правда. И кто будет сопровождать святые денежки — стража? Наемники?

— На этот раз стража. Моим молодцам и без того будет чем заняться. Шериф сам назначил в охрану лучших людей, но что-то мне подсказывает — эти лучшие окажутся сегодня не в лучшей форме.

Аутло бросил быстрый взгляд на кусты, в которых зашебуршились птицы. Даже уплетая зайчатину, он продолжал держать правую руку в прикрепленной к луку петле, отправляя мясо в рот одной левой.

— Шериф, может, и дурак, — заметил Кен, — но, когда дело касается денег, он умеет соображать. Как долго ты еще сумеешь водить его за нос, Джон?

— Де Моллар стоил Певерилу не меньших убытков, но прокомандовал наемниками почти два года, — хмыкнул я. — А ведь он никогда не возвращал вице-графу его любимого скакуна! Так почему я должен продержаться меньше? Не беспокойся, когда я увижу, что терпение Певерила трещит по швам, я всегда смогу вернуться в Аннеслей.

Кеннет Беспалый опять стремительно обернулся, бросив руку к стреле, воткнутой в землю рядом. С тех пор как мы развели огонь на маленькой поляне, аутло проделывал такое уже раз десять.

— Хей, да что с тобой сегодня такое?

Кен проглотил остатки мяса, вернул стрелу в колчан и встал.

— Ладно. Я все понял. После полудня на западной тропе, четыре стражника.

— Угу. Все верно. Удачной охоты!

Кеннет всегда был молчаливее остальных «волчьих голов», поэтому я не ждал от него долгих прощаний. К моему удивлению, он вовсе не торопился уходить.

— Джон… — оглядевшись по сторонам, негромко проговорил беспалый разбойник. — В последние дни кто-то появился в Шервудском лесу.

Перестав жевать, я удивленно поднял на него глаза:

— Что? Кто?

— Если б я знал… Остальные парни думают — мне мерещится. Но я с двенадцати лет хожу на королевских оленей и знаю, когда мне дышат в спину. Кто-то за нами следит. Ты… это… держи ухо востро.

— Конечно, как всегда, — кивнул я. — А почему ты думаешь…

— В следующий раз встретимся в «Весельчаке», или передай весточку через Бена, — с этими словами Кен повернулся и исчез в кустах на краю поляны, даже не побеспокоив обосновавшихся там птиц.

Я озадаченно смотрел ему вслед.

Кеннет никогда не был фантазером вроде Тука или нашего менестреля и никогда не был склонен к веселым розыгрышам, как Локсли. К любому его предупреждению стоило отнестись серьезно, даже к такому расплывчато-неопределенному, как это.

Торопливо дожевав зайчатину, я встал и пошел к привязанному коню, чтобы достать из седельной сумки флягу.

В Шервуде всегда шлялось немало народа… помимо аутло. В пределах леса находилось несколько деревень, в том числе такая большая, как Менсфилд, и никакие лесные законы не могли воспрепятствовать тамошним крестьянам пользоваться шервудскими тропинками. Не говоря уж о лесниках, в обязанности которых входило присматривать за королевским заповедником — от его северных пределов, доходящих почти до Бернисделла, до южных, подступающих к Ноттингему. Но вряд ли лесники, наученные горьким опытом, пошли бы на новое нарушение договора с аутло… Да и Кеннет Беспалый был слишком опытен и хладнокровен, чтобы не распознать слежку какого-нибудь лесника, а тем более не в меру ретивого стражника или крестьянина.

Отхлебнув из фляги, я повернулся, чтобы залить костер остатками воды, — и замер.

Возле костра стоял Гай Гисборн, целясь в меня из лука.

— День добрый, доблестный рыцарь Грин лиф, — скотт слегка улыбнулся однобокой, стянутой шрамом улыбкой.

Мое оцепенение длилось всего одну секунду, на второй я бросил флягу и сделал рывок к висящему у седла арбалету… Стрела, пригвоздив рукав моей камизы к седлу, воткнулась в бок коню, и гнедой с пронзительным ржанием встал на дыбы. Плотная ткань не порвалась, зато сломалось древко; получив толчок в грудь, я с трудом сохранил равновесие, крутнулся и снова повернулся лицом к Гисборну.

Тот уже держал на тетиве следующую стрелу.

— Я обещал, что мы с тобой еще встретимся, доблестный рыцарь. Помнишь?

Я тоже выдал улыбку, надеясь, что она получится не такой кривобокой, как у бывшего командира наемников.

— Как же, отлично помню, скотт. А вот тебе лучше было бы забыть про свое обещание. В Шервудский лес запрещено входить с луком и стрелами, и теперь, как верный слуга закона, я должен тебя задержать и препроводить в тюрьму.

Гай Гисборн засмеялся медленным довольным смехом — так могла бы засмеяться кошка, наложившая лапу на мышь.

— Давай, попробуй! Отведи меня в Ноттингем. Если сможешь пошевелиться после того, как я покажу тебе, что такое настоящий стрелок. Что, передумал? Правильно!

Теперь, оказавшись со скоттом лицом к лицу, я увидел, что он не просто высок, а очень высок. Гисборн был ростом с меня и, пожалуй, даже пошире в плечах. По здешним меркам, он был настоящим великаном. И его искалеченная морда понравилась мне сейчас еще меньше, чем тогда, когда я глядел на нее с высоты седла.

— Брось болтать, Гисборн! Скажи лучше — что тебе надо?

Он сильнее прищурил пересеченный шрамом глаз.

— Что надо, спрашиваешь? Мне надо тебя прикончить. Но прежде я хочу перекинуться с тобой парой слов.

— Так говори.

«Говори, говори подольше, а пока ты будешь трепаться, я придумаю, как тебя достать…»

— В этих краях болтают, будто Локсли может расщепить одной стрелой другую с расстояния в пятьдесят шагов, — Гисборн сильней натянул тетиву, так что серое оперение коснулось его скулы. — Но я смог бы вогнать тебе в сердце три стрелы, прежде чем оно бы остановилось. Показать тебе по-настоящему меткую стрельбу, э, Маленький Джон?

Мне удалось не вздрогнуть, но, наверное, не удалось сохранить невозмутимое выражение лица, потому что Гисборн снова засмеялся:

— Да, М-маленький Джон, правая рука Робина Гуда! Так, кажется, тебя называют в балладах? Может, Аллан-э-Дэйл успеет сочинить еще одну балладу, про твою смерть, прежде чем его самого вздернут!

«Черт, а вот это совсем скверно. Кен был прав — у здешних деревьев завелись глаза и уши…»

— Сосунки! — презрительно бросил Гисборн. — Вообразили себя умнее и удачливее всех, да? Но только тупица вроде Певерила мог не догадаться, кто командует его наемниками!

— Не такой уж он тупица, раз выгнал тебя взашей…

Стрела, ударившая в оголовье меча, отскочила и оцарапала мне предплечье; качнувшись, я прикусил язык.

— Помолчи, сакс, — прищурив оба глаза, прошипел Гисборн. — Не то следующую стрелу я всажу тебе промеж ног!

Следующая стрела уже дожидалась своей очереди на туго натянутой тетиве, поэтому я удовольствовался кивком, удержавшись от замечания, что с такого расстояния и монах Тук мог бы щегольнуть меткой стрельбой.

— Ноттингемский шериф — законченный тупица! — после паузы повторил Гисборн. — Ему даже невдомек, отчего он лишился половины своих наемников с тех пор, как ими стал командовать Рейнольд Гринлиф из Холдернеса! Он даже не задумывался, почему всякая мелкая шушера теперь свободно проходит и проезжает через Шервудский лес, а вся крупная добыча попадает в лапы разбойникам!.. Чему ты улыбаешься, сакс?!

— Хм… Спасибо на добром слове. Только где уж мне до тебя! Я командую наемниками целый месяц, а ты сумел отправить на тот свет четверть отряда за каких-нибудь два дня…

Лук в руках Гая Гисборна дернулся, и я напрягся, прокляв свой язык. Не иначе как общение с Локсли пошло в ущерб моему рассудку!

Но скотт опять засмеялся и опустил оружие, хотя и не убрал стрелу с тетивы.

— Сопляк… Ты такой же крестоносец, как и уроженец Холдернеса, верно? Иначе ты бы знал…

— Знал бы — что?

— Мне ничего не стоило выследить вашу шайку, сосунки! Да только разве это может сравниться с рейдом через горящую деревню? С запахом дыма и крови? С визгом свиней и баб? Это… это все равно, что жрать мясо сырым, когда его можно поджарить!

— Ты — сумасшедший, скотт? — вырвалось у меня.

Гисборн весь затрясся от смеха, но лук в его опущенной руке не дрогнул.

— Считаешь меня дикарем, верно? Но хоть я и родился по ту сторону Твида, я учился в монастырской школе и даже умею читать и писать! Представь себе, да-да! А вот ты можешь хотя бы накарябать свое имя? А, Джон Литтл?

— Где уж мне, я едва-едва могу накарябать крест вместо подписи, — мне пришлось потрудиться, чтобы в моем голосе не прозвучало ни намека на иронию, а слышалось только благоговейное восхищение. — Да, наверное, шериф и впрямь дурак, раз не сумел оценить тебя по достоинству. Зато я готов заплатить тебе за…

Видно, мне не удалось взять нужный тон, потому что Гисборн снова прицелился мне в грудь.

— Заткнись! — гавкнул он. — Думаешь, меня можно купить, как любого королевского лесника? Нет, ублюдок, чтобы купить Гая Гисборна, не хватит всего награбленного вашей шайкой добра! И все, что мне нужно, я возьму сам, да, сам! А твоя голова, волчара, скоро будет красоваться на ноттингемском палисаде. Интересно, рыжая шлюха знала, за кого выходит замуж? Да уж наверняка знала! Хотелось бы мне посмотреть, как она…

Я кинулся на него, надеясь на везение больше, чем на внезапность и скорость.

И в каком-то смысле мне повезло.

Вместо того чтобы выстрелить, Гисборн вдруг выпустил лук и выхватил меч. Лезвие чиркнуло меня по левому плечу, мой удар не достиг цели, но я все-таки устоял на ногах.

— Вот! Вот чего не купишь ни за какие деньги, — свободной рукой скотт сорвал из-за спины колчан, отбросил его далеко в сторону. Сдернул с плеч плащ из конской шкуры и уронил на траву. — Я мог бы пристрелить тебя сразу, аутло, так что ты даже не понял бы, отчего сдох. А мог бы заставить тебя умирать долго, о-очень долго, аж пока у меня не кончились бы стрелы… Но это все равно, что жрать мясо сырым. А вот когда втыкаешь меч в тело врага и чувствуешь, как он входит все глубже… Такая жратва мне больше всего по вкусу! — он тихо засмеялся, его черные глаза отливали мутным угольным блеском. — Ну, покажи мне, Рейнольд Гринлиф, как ты владеешь рыцарским оружием!

Я уже держал меч в руке — и напал первым. Наши клинки столкнулись со стонущим звоном, Гисборн сделал быстрый прямой выпад, а когда я закрылся, крутанул финт и ударил. Мне удалось ускользнуть, мой контрудар был направлен в горло скотта, но тот с легкостью отбил его и отступил. И прежде, чем я успел опомниться, атаковал снова.

Весь последний месяц Олифант каждый день учил меня драться на мечах, гоняя так же свирепо, как я гонял своих оглоедов-наемников, и вот теперь пришло время проверить, насколько хорошо я усвоил его уроки.

— А ты не слабак, сакс! — ухмыльнулся Гисборн. Его очередной выпад, который я едва сумел отразить, отшвырнул меня назад, к костру.

— Ты тоже не заморыш, — выдохнул я. — Может, положим мечи и просто померяемся силой? Если, конечно, не трусишь…

Скотт только засмеялся и рванулся вперед. Лезвие его меча скользнуло вдоль моего клинка, однако я успел закрыться, зато следующий выпад Гисборна, направленный в бедро, почти достиг цели.

Меня швырнуло на спину, я едва сумел удержать меч. Несколько дюймов левее — и я угодил бы в костер. Но мне и без того было достаточно жарко.

Закусив губу, я мотнул головой и сквозь мешанину разноцветных пятен перед глазами увидел возникшего надо мной черноволосого верзилу.

— А ты не так уж плохо дрался, сосунок, — ухмыльнулся Гисборн. Его ухмылка становилась все шире, пока он заносил меч для последнего удара — медленно, словно нехотя. — Даже жаль, что все так быстро закон…

Зачерпнув горсть углей, я швырнул их в обезображенное лицо, и наши крики боли слились в один. Но вопль Гисборна перешел в булькающий хрип, когда я изо всех сил всадил ему меч под ребра. Выдернув клинок, я изготовился для второго удара… который уже не потребовался.

Скотт сделал несколько неверных шагов, повернулся и рухнул лицом в костер.

Перекатившись на бок, я вжался лицом в траву, но от запаха горелого мяса было никуда не уйти, и тошнота одержала надо мной решительную победу.

Потом я долго лежал на боку, зажимая ладонью рану на бедре, приводя дыхание в норму, чувствуя, как кровь из пореза на плече стекает у меня по груди вперемешку с потом. Наконец сел и засмеялся.

Может, Локсли прав: кто-то присматривает с небес за шервудскими аутло?

— Сэр Гринлиф? — стражники с открытыми ртами переводили взгляды с меня на завернутое в плащ тело, которое я вез поперек седла. Неудивительно, что они вытаращили глаза: мы с конем выглядели так, словно только что вырвались из жаркой битвы. — На вас напали?!.

— Заберите эту падаль! — прохрипел я.

Двое стражников поспешно выполнили приказание, кривясь от запаха паленой плоти, к которому я успел притерпеться за время долгого пути в Ноттингем. По дороге сюда мне дважды пришлось останавливаться, чтобы дать передышку коню, но все-таки он справился… И я тоже.

— Что случилось, сэр Гринлиф?

— Принесите чего-нибудь выпить, живо!

Мне мигом вынесли из караулки кружку с сидром. Осушив ее, я тронул шпорой окровавленный бок несчастного коняги и, проезжая под поднятой решеткой, бросил через плечо:

— Скажите шерифу, что я прикончил одного из лесных разбойников… Маленького Джона, правую руку Робина Гуда.

Глава двадцатая

ВОЛК МЕНЯЕТ ШКУРУ, НО НЕ ДУШУ

Джон Маленький задумал сам

Слугой шерифа быть,

Хотя жестоко замышлял

Шерифу отомстить.

Но он сказал: «Самим Христом

Поклясться я могу,

Шериф во мне всегда найдет

Хорошего слугу!»

«Маленькое деяние Робина Гуда». «Песнь третья»

(перевод Всев. Рождественского)

— Ты ведешь себя как безумец, — Катарина кончила накладывать повязку на мою обожженную ладонь и заглянула мне в глаза. — Рано или поздно это кончится бедой, Рейнольд, вот увидишь!

— Не беспокойся, все будет в порядке…

— В порядке? Как бы не так! — вместо мольбы в синих глазах теперь загорелся гнев. — Ты же всеми силами пытаешься сделать так, чтобы тебя убили! Посмотри на себя — на тебе живого места нет!

— Я не приглашал Гисборна на завтрак, он явился по собственному почину.

— Ничего подобного не случилось бы, если ты перестал бы якшаться с лесными разбойниками!

Я слегка передвинулся на подушках, чтобы лучше видеть Катарину, стоящую на коленях рядом с кроватью.

Моя жена далеко не в первый раз заводила подобные речи — и наверняка не в последний. Я наперед знал, что́ услышу, поэтому предпочитал не вникать в слова, а любоваться переливами каминного пламени в завитках рыжих волос. Чем я и занимался, пока Катарина с жаром убеждала меня, что благородному человеку не к лицу знаться со всяким сбродом; что если мне так хочется рисковать головой, лучше б я подождал пару лет, пока истечет срок мирного договора с сарацинами; что никакие разбойничьи деньги не окупят ей вдовства — а она обязательно станет вдовой, если я не позабуду дорогу в Шервудский лес!

На этой точке монолога я протянул руку, обхватил Катарину за талию и притянул к себе на кровать. Из дикого сокола не сделаешь домашнюю птицу, но я уже научился надевать на свою соколицу должик… а если требовалось — то и клобучок.

Оказавшись рядом со мной на огромной кровати под балдахином, Катарина сразу перестала бушевать. На некоторое время я позабыл о своих ранах, она — о своем предполагаемом скором вдовстве, как вдруг нас прервал громкий стук в дверь и громовой голос, от которого дрогнуло каминное пламя:

— Госпожа! Сэр Гринлиф!

— Когда-нибудь я его точно придушу, — пробормотал я, приподнимаясь на локте. — Чего тебе, Олифант?

— Вас требует к себе вице-граф, сэр Гринлиф!

— Передай вице-графу, что я при смерти!

Мой рявк отнюдь не приличествовал умирающему, однако куда ему было до трубного баса Олифанта…

— Шериф хочет немедленно вас видеть, сэр Гринлиф!

— Тогда передай ему, что я уже помер…

Катарина поспешно закрыла мне рот ладонью:

— Не говори так, накличешь беду!

Я с тяжелым вздохом сел, спустив ноги с кровати, и раздраженно зарычал. Все мои раны были просто царапинами, но нога и ладонь дьявольски болели даже после того, как я осушил кубок крепкого вина. Ничего, все могло быть гораздо хуже!

— В чем там дело, Олифант? Входи!

Богатырь вошел и встал у двери, скрестив руки на груди. Я вопросительно поднял брови:

— Ну, из-за чего такая спешка? Неужели шерифу так не терпится вручить мне награду за волчью голову?

Сакс фыркнул, однако его лицо осталось мрачнее мрачного.

— Не знаю насчет награды, сэр Гринлиф. Но я тут малость порасспрашивал слугу, которого прислал за вами вице-граф… Он оказался толковым парнем, да и слух у него, как у совы, а после того, как я хорошенько за него взялся, язык тоже заработал неплохо…

Я терпеливо вздохнул.

— Так что тебе наболтал этот языкастый?

Телохранитель Катарины поднял глаза к потолку.

— Он сказал — нынче утром какой-то придурковатый мальчишка всучил стражникам у ворот восковую табличку. Дескать, ему велено передать это для сэра Певерила. Стражники так и не дознались у дурня, кто ему дал эту галиматью, надавали сопляку пинков и прогнали, но церу все ж таки отнесли шерифу…

— Что еще за цера? — резко спросила Катарина, сидевшая рядом со мной на кровати. — Олифант, ты что, не можешь говорить быстрей?

Теперь сакс в упор уставился на меня.

— Слуга говорит, там было накарябано, будто сэр Гринлиф — один из аутло и он-де нарочно направил конвой на западную тропу, прямо в лапы разбойникам.

Я быстро встал и ухватился за резной столб, поддерживающий балдахин.

— Что?!!

— Так там было написано, — кивнул Олифант. — Слуга сказал — вроде бы как шериф ничуть в это не поверил. Но, наверное, решил: нет дыма без огня, и велел конвою отправляться по Королевскому Пути. А по западной тропе послал пустую повозку и дюжину переодетых наемников, чтобы, значит, прихватить разбойников, если те все-таки позарятся на поживу…

— Я знала! Я так и знала, что этим все закончится! — Катарина нервно сплела пальцы. — Ты понимаешь, что будет, если хоть одного из разбойников взяли живьем? Он же выдаст тебя со всеми потрохами, и тогда…

— Нет, — покачал головой Олифант. — Аутло и вправду напали на повозку, только никого из них взять не удалось. Вроде бы двух или трех подстрелили, но западная тропа — она ж проходит через самую чащу, так что разбойники унесли ноги и даже трупы своих товарищей… ежели кого из них и впрямь прикончили. А наемники потеряли двоих убитыми и троих тяжелоранеными, и среди уцелевших не нашлось охотников лезть в заросли, чтобы схлопотать стрелу в глаз.

Несколько секунд я молча стоял, прислонившись к столбу, потом похромал к двери. Олифант загудел о том, как был доволен вице-граф, когда узнал, что сэру Гринлифу удалось-таки прикончить одного из разбойников, — шериф пожелал даже самолично осмотреть труп знаменитого Маленького Джона… Я не особо вслушивался в его гудение.

Может, убийство себя самого и восстановит мою репутацию в глазах шерифа, но как я теперь посмотрю в глаза Локсли и другим вольным стрелкам?

Прихватив со скамьи перевязь с мечом, я шагнул за порог — а Гай Гисборн издевательски ухмыльнулся мне с того света.

«Тот, кто скачет сразу на двух конях, рискует быть разорванным на две части», — сказал Ричард Ли. Как видно, отец Катарины был прав.

Допив остатки воды из фляги, я вернул ее в седельную сумку и мельком взглянул на труп в железной клетке, болтающейся на столбе. Первые дни вокруг этой погани все время толпились зеваки, даже жители дальних деревень приходили взглянуть на останки «Маленького Джона»; потом страсти улеглись, и теперь компанию Гисборну составляло только воронье.

Но время близилось к закату, и вороны, с громким карканьем снявшись с места, полетели в сторону Шервуда… Который теперь был мертв и пуст, как расклеванные глазницы скотта.

Вот уже третий день я обшаривал все знакомые мне обиталища вольных стрелков, от «сторожки» Тука в Фаунтен Доле до поляны Великого Дуба, — однако шайка Локсли словно провалилась сквозь землю. Сегодня я опять наведался к Лысому Бену, хозяину питейного дома «Весельчак» в Блидворсе. Этот сообразительный малый целый месяц исправно служил связным между мной и аутло, а вот теперь как будто перестал понимать, о чем я толкую, и в ответ на мои расспросы только качал головой да разводил руками. Единственное, чего я под конец добился от хозяина «Весельчака», — это угрюмого бормотанья: «Возвращались бы вы лучше в Ноттингем, сэр Гринлиф. Если и дальше будете ездить по Шервуду, тем паче в одиночку, — кончите как те два наемника на западной тропе, помяните мои слова!»

Конечно, я мог бы потрясти Бена так, чтобы у него расшатались все зубы, но это не дало бы желаемых результатов. Легче было поймать ветер шапкой, чем найти вольных стрелков, если те не желали, чтобы их нашли. Похоже, Маленький Джон, чей труп сейчас висел в железной клетке на подъезде к Ноттингему, умер не только для Вильяма Певерила, но и для шервудских аутло…

Я сплюнул, выругался и пришпорил коня. Надо было успеть вернуться в Ноттингем прежде, чем городские ворота закроются на ночь, но завтра я собирался в Хокнелл, к сестре Кеннета Беспалого, — может, у нее удастся выведать то, что не удалось вызнать у Бена…

Так-так, кажется, не я один питаю пристрастие к поздним прогулкам!

Из ворот вырвались несколько всадников, почти сразу перешли с рыси на галоп — но резко остановились в нескольких ярдах от меня, давясь невнятной бранью. Развернув коня, я приветствовал своих оглоедов широкой улыбкой, словно ездить поперек дороги, а не вдоль было моим любимым делом.

— Вечер добрый! Собрались в самоволку, господа?

Наемники ответили глухим нестройным ропотом. За месяц, проведенный под моим командованием, они хорошо усвоили, что значит «самоволка», а также узнали, что такое учения в условиях, приближенных к боевым… и что бывает за пререкание с командиром. Треть отряда сочла получаемые от Вильяма Певерила деньги недостаточной компенсацией за подобную службу, ко дню Святого Петра в веригах в распоряжении вице-графа осталось только тридцать головорезов, и мне с трудом удалось доказать шерифу: мал золотник, да дорог!

А вот теперь часть этого золотника свирепо зыркала на меня и что-то невнятно бурчала. Среди пятерых самых отпетых мерзавцев, каких Франция выплевывала на берега Альбиона, я с удивлением увидел некоего замухрышку в потрепанном коричневом плаще, верхом на неказистой лошаденке.

— И куда это вы собрались на ночь глядя? — ласково осведомился я. — Да еще без дозволения командира?

Ударив пятками свою клячу, замухрышка вдруг рванулся ко мне:

— Сэр Гринлиф! Не иначе как вас послал сюда сам Господь!

Мой конь заплясал, возмущенный внезапным наскоком, а я вдруг узнал человечка в коричневом: не так давно тот приезжал к вице-графу вместе со священником эдвинстоунской церкви просить о пожертвовании на церковные расходы.

— Ба, Том Питкин! Что ты здесь делаешь, достопочтенный причетник? Решил бросить служение и записаться в наемники?

— Сэр Гринлиф, я знаю, где сейчас Робин Гуд! — выпалил причетник.

— Что?! Пьян ты, что ли? — я наклонился, вглядываясь в острое рябое лицо с редкой бородкой. — Что за ересь ты тут несешь?

— Клянусь Господом Богом нашим, который умер на кресте, — Питкин истово перекрестился. — Локсли задумал венчаться в нашей церкви в Эдвинстоуне, еще за полночь он нагрянул туда со всей своей оравой…

— Теперь я вижу — ты и вправду пьян. Главарь шервудских бандитов задумал венчаться? Расскажи это кому-нибудь другому!

— Господом Богом нашим и всеми Его апостолами, — причетник чуть не подпрыгивал в седле. — Локсли отвалил святому отцу пригоршню золота, чтобы тот согласился обвенчать его с беременной шлюхой! Это с бабой-то, которую не к алтарю бы, а к позорному столбу! Ей вот-вот рожать, а туда же — корчит из себя непорочную деву…

— Хорошо, не части, — перебил я, хотя мои мысли заскакали быстрее скороговорки Питкина. — Значит, ты явился в Ноттингем, чтобы заработать деньги за поимку Робина Гуда… И вы решили изловить всю шайку впятером? Шериф никогда не послал бы на такое дело всего пять человек!

— Вице-граф еще не вернулся из Ньюарка, сэр Гринлиф, но я как раз искал вас, когда эти господа… Когда они…

— Понятно, — я перевел взгляд с Питкина на наемников. — Чем меньше людей, тем большая каждому достанется награда за поимку разбойников, так?

Ворчание и красноречивые хмурые взгляды подтвердили правоту моих слов.

Я подумал еще три секунды и принял решение:

— Хорошо. Едем!

За пределами Шервуда горел багровый закат, но в лесу кое-где уже почти наступила ночь. Там, где деревья росли пореже, сквозь листву били красные лучи, однако над северной дорогой небо, словно грозовые тучи, закрывали лапы густого ельника.

Этот ельник идеально подходил для моих целей… И не только для моих.

Хотя я до сих пор знал по-французски едва ли три десятка слов, я успел достаточно изучить своих оглоедов, чтобы отлично понимать их взгляды и жесты. Следуя в десяти шагах за норманами, я наблюдал, как они перешептываются, время от времени быстро оглядываясь, — их нервные движения и напряжение, возраставшее с каждым шагом, говорили мне больше, чем любые слова. Поэтому, когда Жак Ришар, лучший стрелок отряда, резко развернулся и вскинул арбалет, я уже полностью приготовился к такому повороту событий.

Схватив за пояс трясущегося бок о бок со мной эдвинстоунского причетника, я вырвал его из седла, и свистнувший в полутьме болт угодил вовсе не в ту цель, для которой предназначался.

Питкин всего один раз дернулся, охнул и обмяк. В следующий миг я выпустил его, рявкнул самое мерзкое из всех известных мне французских ругательств и направил коня прочь с тропы, под разлапистые ели.

Собиравшиеся застать меня врасплох наемники сами были застигнуты врасплох этим внезапным маневром — только несколько секунд спустя до меня донесся многоголосый разочарованный рев. Еще один арбалетный болт свистнул мимо моего плеча, но в сумраке ельника, да еще на полном скаку даже Ришар не сумел бы как следует прицелиться.

Я боялся не того, что меня подстрелят в спину. Я боялся другого — слишком сильно оторваться от преследователей, которые хуже меня были знакомы с лесом. Время от времени я оборачивался и орал оскорбления на английском и французском, подогревая охотничий пыл норманов, не давая им заплутать. А когда впереди замаячил просвет, в последний раз оглянулся через плечо, свистнул и нырнул в широкий ров, склоны которого были здесь низкими и пологими. Но я знал, что дальше они резко повышаются, а ярдов через двести, за крутым поворотом, будет еще одно пологое место. К счастью, дождей не случалось уже давно, поэтому сухое дно рва шириной в двадцать шагов превратилось в неплохой ипподром.

Как только по звукам позади стало ясно, что вырвавшиеся из чащи наемники подняли коней в галоп, я сам постарался выжать из гнедого все, что можно.

— Стой, ублюдок! Стой, подлый сакс!

Но теперь я не собирался тратить время на то, чтобы отругиваться. Еще двадцать ярдов… Еще десять… Поворот!

Чуть не разорвав удилами губы коня, я направил его вправо, наискосок вверх по склону. Измученный скакун двигался судорожными рывками, путаясь в торчащих из земли корнях деревьев, вверху качалось красное небо, внизу все громче раздавался топот копыт. Слетев с седла, я потянул за поводья, помогая отчаянным усилиям взмыленного гнедого. Если мы не перевалим через край раньше, чем наемники вылетят из-за поворота, их арбалеты сделают из нас неплохой гуляш…

Последний рывок — и мы оказались наверху.

Я быстро повел коня прочь от края, но не успел сделать и пяти шагов, как топот внизу прервался оглушительным треском, и из оврага выхлестнули людские вопли, перемешанные с таким же диким лошадиным визгом.

Мне не нужно было заглядывать в ров, чтобы понять, что произошло. Спеша обогнать друг друга, пятеро всадников вырвались из-за поворота и на полном скаку влетели на тонкий настил из сухих ветвей, скрывавший глубокую яму со вкопанными на ее дне длинными заостренными кольями.

«Яма Вегеция». Королевские лесники правильно сделали, что заключили с аутло мир.

Отдающиеся от стен яра крики могли вывернуть наизнанку кого угодно, но я сам когда-то помогал готовить эту зверскую штуку и знал, что душераздирающие звуки вскоре смолкнут. Ловушка, описание которой великоученый фриар Тук вычитал у древнеримского литератора Вегеция, не предполагала долгой агонии. Даже закованный в броню конь, упав с порядочной высоты на часто вбитые шестифутовые колья, протянул бы не дольше пяти-шести секунд, — что уж тогда говорить о человеке!

Вряд ли у кого-нибудь из наемников был шанс вовремя остановиться, чтобы избежать смертельного падения, не говоря уж о том, чтобы выжить в мясорубке внизу, но, когда крики смолкли, я глубоко вздохнул и снял висящий у седла арбалет. Поправил на поясе прямоугольный колчан с болтами, сделал еще один глубокий вдох и начал медленно спускаться в ров.

Над Шервудом давно уже не бывало таких великолепных закатов. Ярко-красные, золотисто-желтые и карминные полосы полыхали буйным пожаром, земляная дорога казалась посыпанной желто-красным песком. За очередным поворотом на фоне закатных сполохов обрисовался темный силуэт деревянной церквушки, но я не стал торопить коня, который плелся усталым шагом. Опоздали мы или нет — в любом случае теперь не имело смысла спешить…

Знакомый свист и глухой стук заставили меня быстро натянуть поводья. Одна стрела воткнулась под ноги гнедому, вторая завибрировала в стволе ближайшего дерева.

— Хей! Это я, Джон Литтл! — я поднял руки, вглядываясь в деревья возле тропы.

Несколько мгновений лес хранил молчание, потом раздался легкий шорох, и передо мной возникли Дик Бентли и Кеннет Беспалый — оба с натянутыми луками, оба готовые выстрелить в любой момент.

— О-о-о! Посмотрите, кто к нам пожаловал! — Бентли скривил губы в самой мерзкой из своих ухмылок. — Сам Рейнольд Гринлиф! Командир наемников! Хозяин Аннеслея! А где же ваши люди, доблестный рыцарь? Прячутся в лесу?

Кеннет молча обрыскал взглядом просветы между деревьями и снова настороженно уставился на меня.

— Мои люди остались в «яме Вегеция» в Лисьем Яру, — коротко ответил я.

— Так яма сработала?!

Этот басовитый рык мог принадлежать только одной личности на свете, и сия личность выступила из-за дерева справа с арбалетом в руках и с широкой улыбкой на лице.

— Ловушка и вправду сработала?! — радостно повторил брат Тук. — Я же говорил — мудрость давно умерших древних поможет живым!

Голос фриара еще не успел отзвучать, как на пороге церкви появились Вилл Статли с перевязанной головой, обряженный в алый плащ Аллан-э-Дэйл и Робин Локсли в венке из плюща, — хоть они и выскочили из храма Божьего, все трое держали готовые к бою луки.

Монах продолжал радостно сиять, но остальные смотрели на меня так, словно в любой момент готовы были вцепиться мне в глотку.

— А где Барсук? — я торопливо обежал глазами шервудских «волков». — Он?.. — увидев шагнувшего на порог церкви Дикона с рукой на перевязи, я облегченно вздохнул и медленно спешился. — Он жив…

— Да, тебе следовало бы получше поднатаскать своих людишек, сэр Рррейнольд Гррринлиф! — наступая на меня, прорычал Вилл.

— Подожди, — Робин вдруг опустил лук и тронул моего крестного за плечо. — Дай ему сказать.

— Сказать?! Из-за него нас всех чуть не прикончили, а мы еще должны слушать его трепотню?!.. — рявкнул Статли.

Но я уже начал говорить, не дожидаясь, пока он заткнется, — а закончил свой рассказ среди всеобщего гробового молчания.

Первым нарушил тишину Робин Гуд:

— Ты уверен, что причетник мертв?

— У меня не было времени проверить, — коротко ответил я.

— Ладно, потом кто-нибудь позаботится об этом, а пока… — Локсли широко улыбнулся и протянул мне руку: — Добро пожаловать на мою свадьбу, Джон!

— Ха, а что я вам говорил! — воскликнул фриар. — Lupus pilum mutat, non mentem![32]

Брат Тук светился подобно полной луне, однако взгляды большинства лесных стрелков не потеряли своей настороженности.

— Я бы все-таки убрался отсюда, Робин, — буркнул Дик, трогая пальцем тетиву лука. — В Иствуде тоже есть церковь, священник которой любит золотишко не меньше здешнего…

— Нет. Мы сыграем свадьбу здесь и сейчас, — твердо заявил Локсли. — Марианна не отправится ни в какой Иствуд!

— Робин?

Быстро обернувшись, я увидел на пороге церкви маленькую кудрявую светловолосую девушку в таком же лиственном венке, какой красовался на голове Локсли.

Робин в два счета оказался у порога и подхватил девушку на руки.

— Джон, познакомься с моей невестой, Марианной. Марианна, это Маленький Джон.

Густо покраснев, невеста Робина Гуда подняла на меня голубые, как летнее небо, глаза.

Да, причетник был прав — ей уже подходило время рожать, но все равно она выглядела совсем девочкой. И, поймав взгляд, который бросил на свою невесту главарь аутло, я только сейчас до конца поверил — причетник не врал. Локсли действительно собирался сыграть сегодня свадьбу, даже если бы все стражники, наемники и аланы шерифа сорвались с цепи, чтобы этому помешать.

Глава двадцать первая

СВАДЬБА РОБИНА ГУДА

Пророчит осени приход

И выстрел в отдаленье,

И птицы взлет среди болот,

И вереска цветенье,

И рожь, бегущая волной,

Предвестье урожая,

И лес ночной, где под луной

Я о тебе скучаю.

…Так хорошо идти-брести

По скошенному лугу

И встретить месяц на пути,

Тесней прильнув друг к другу.

Как дождь весной — листве лесной,

Как осень — урожаю,

Так мне нужна лишь ты одна,

Подруга дорогая!

Роберт Бернс. «Конец лета»

(перевод С. Маршака)

Церемония длилась недолго и была скомканной и неловкой. Священник старался не смотреть на живот невесты, но на его лице было ясно написано, что он обо всем этом думает. Однако вокруг полукругом стояли молчаливые, не склонные к шуткам стрелки, и, бросая на них быстрые опасливые взгляды, святой отец задал все положенные вопросы, на которые Марианна отвечала очень тихо, не поднимая глаз.

Едва прозвучали последние слова обряда и жених с невестой обменялись поцелуями, Робин подхватил молодую жену на руки и понес к выходу из церкви.

Вилл Статли сунул священнику горсть монет, и все мы вывалились следом за молодыми из затхлого полумрака в полыхающий над Шервудом многоцветный закат.

Всю дорогу от церкви до Оленьей Лощины Робин нес Марианну на руках. Не только потому, что ей трудно было бы идти в таком положении, но и потому, что обе ее ноги оказались перевязаны полосами холста. Только на левую ногу поверх повязки был надет истрепанный кожаный башмачок, сквозь повязку на правой проступала засохшая кровь.

От моего предложения посадить девушку на коня Робин наотрез отказался и даже не позволил никому помочь ему нести жену.

Мы медленно двигались к одному из самых глухих урочищ Шервуда, то по звериным тропам, то по бездорожью, где я с трудом проводил коня в поводу, и, наконец, после нескольких коротких остановок, очутились на поляне, на краю которой стоял шалаш, а в центре потрескивал костер.

За огнем присматривал какой-то незнакомый мне кряжистый темноволосый парень; при нашем появлении он молча встал, так же молча поклонился и принялся деловито сворачивать разложенный на траве чистый холст. Под холстом оказалось прикрытое от росы угощение — нарезанное мясо, хлеб, горшочки с душистым медом, корзинки со сладким печеньем, кувшины с молоком, яблоки, миски с вареными грибами…

— Джон, это Вольф, сын Дикона, — объяснил мне Локсли, опуская Марианну на развернутую Биллом Статли медвежью шкуру. — Вольф, это Джон Литтл.

Значит, сын Барсука наконец-то вернулся из Палестины! Я мог бы догадаться, откуда он явился, по одному темному загару, похожему на загар Ричарда Ли. Парень носил вытертую кожаную рубаху с остатками металлических блях, которая когда-то была бригандиной; у его пояса висел короткий меч.

Не успели мы с Вольфом как следует поприветствовать друг друга, как вся компания расселась у костра — и начался свадебный пир.

На этом пиршестве не подавали таких замысловатых блюд, какие украшали столы вице-графа или констебля ноттингемского замка, но я не променял бы его ни на какое другое. Дик Бентли все еще подозрительно на меня косился, зато остальные начисто выкинули из головы инцидент с западной тропой, и время как будто вернулось вспять, к безмятежному началу лета. Словно я никогда и не становился командиром наемников шерифа, а просто наведался в Ноттингем для одной из безрассудных разбойничьих эскапад — и в тот же вечер возвратился в Шервуд.

Вольные стрелки заставили меня рассказать еще раз о схватке с Гисборном и «яме Вегеция», а потом пошли наперебой похваляться своими подвигами, вести о которых я получал в основном от «другой стороны» — от ограбленных толстосумов, являвшихся с жалобами в Ноттингем.

Марианна ела мало и говорила еще меньше, но отвечала кивком и улыбкой на каждый тост, провозглашавшийся в честь молодых. И какая же улыбка была у этой малышки! Словно обрызганная росой ромашка распускала навстречу солнцу свои лепестки…

Так пропел Аллан-э-Дэйл в балладе, исполненной в честь невесты, и, хотя наш доморощенный менестрель, как обычно, взял половину неверных нот, его пение впервые показалось мне прекрасным. Я даже удержался от желания спросить, у кого он свистнул такие замечательные слова.

Брат Тук тоже был нынче в ударе, он так и сыпал мудростью древних вперемешку с застольными песенками вагантов, каким-то образом ухитряясь при этом не выходить за пределы благопристойности. А Вилл с Диком удерживались от полушутейных запальчивых ссор, которыми раньше часто развлекались во время трапез… Сам же Локсли не сводил глаз со своей кудрявой малютки, — Пресвятая Богородица, уж если этот брак не будет благословенным, значит, браков, заключенных на небесах, вообще не существует!

Мы начали пировать под закатным небом, а закончили — уже за полночь, при свете костра.

Когда сгустилась тьма, стало ясно, что Марианна очень устала. Робин несколько раз склонялся к жене и что-то тихо говорил ей на ухо, и, наконец, рука в руке, молодые встали, чтобы напоследок поклониться всей честной компании. Фриар Тук произнес напутственный невероятно замысловатый тост, Локсли подхватил Марианну на руки и под веселые крики понес в дальний конец поляны, к полускрытому в ветвях ракитника шалашу, их брачному чертогу.

Да, Марианне осталось носить ребенка от силы месяц, а то и меньше, поэтому первая брачная ночь Робина не могла быть такой же бурной, какой была моя, но, провожая пару глазами, я вдруг слегка позавидовал главарю разбойников. Что бы сказала Катарина, предложи я ей жить со мной в шалаше? В далеком… будущем и в моем прошлом, в двадцать первом веке, Ленка часто шутила на этот счет: «С милым рай и в шалаше — если милый атташе»…

Тряхнув головой, я вернулся в настоящее, на поляну, где ярко горел костер, смеялись вольные стрелки и Аллан тихо бренчал на арфе.

Я и сам не сознавал, как мне всего этого недоставало. Кажется, я уже целую вечность не дышал полной грудью и не говорил на нормальном английском языке, не следя за каждым своим словом: даже дома мне все время приходилось помнить о глазах и ушах слуг. Весь последний месяц я наслаждался бурным медовым месяцем с Катариной, настоящей кроватью с грудой подушек, роскошью жизни под крышей — но мало-помалу начинал забывать о роскоши просто быть самим собой.

Я отодвинулся от огня, растянулся на мягкой траве и, улыбаясь ужасающим Алановым диссонансам, незаметно соскользнул в сон…

…А проснулся от крепкого толчка в плечо, на который ответил мгновенным прямым ударом прежде, чем успел открыть глаза.

— Крепко спишь и неточно бьешь, — с ухмылкой заметил увернувшийся Робин. — Отвык держать ухо востро за городскими стенами, э?

— Что?.. — я прищурился на лучи, выбивающиеся из-за вершин дубов, на спящих вокруг погасшего костра стрелков, потер лицо ладонью — и окончательно проснулся. — Чччерт! Мне давно пора быть на пути в Ноттингем! Если тех пятерых хватятся, пока меня не будет…

— Не беспокойся, — Робин надавил мне на плечо, помешав вскочить, и сам уселся рядом, — Кеннет с Биллом еще ночью наведались к яру, так что норманов никогда не найдут. Все решат — они убрались восвояси, как другие лодыри, которые не захотели служить под началом свирепого Рейнольда Гринлифа, — вожак аутло широко улыбнулся. — Причетника, может, и станут искать, но кто будет долго беспокоиться о такой мелкой шушере? Тебе повезло, что он больше никому не сболтнул, какое дело привело его в Ноттингем.

— Чем больше ловцов — тем меньше награда. Надеюсь, стражники у ворот меня не разглядели. Зато священник в эдвинстоунской церкви…

— Священник будет молчать, как немой, — Робин сунул в рот травинку. — Хоть он почему-то верит, что угодит в рай, он вовсе не торопится покинуть земную юдоль. Ты бы лучше подумал вот о чем, Джон: появись в Ноттингеме ньюстэдский аббат или кто-нибудь другой, кто знает тебя в лицо, — ты понимаешь, чем это для тебя пахнет?

Я только пожал плечами. Самым скверным в моей нынешней жизни был вовсе не риск нарваться на знакомца, это-то как раз придавало существованию Рейнольда Гринлифа острый привкус вызова. И дурацкая песня о смерти Маленького Джона, которую я услышал позавчера краем уха в Хокнелле, только позабавила меня. Но совсем не забавными казались мне взгляды, преследующие командира наемников и его людей во всех деревнях, где мы появлялись. И еще менее забавным был глухой ропот, а порой и камни, летящие нам вслед. Три дня ужаса, когда наемниками командовал Гай Гисборн, почти забылись, на месте сожженных домов успели отстроиться новые, однако ненависть к норманам не забывалась так легко. На моем гербе красовался белый дракон, но для нормальных людей белый дракон — то же самое, что черный: хищник есть хищник, гад есть гад… И даже в самом драконьем логове мне приходилось пускать в ход когти и зубы, чтобы не дать подмять себя другим чешуйчатым гадам; пусть я неплохо с этим справлялся, такая грызня вовсе не доставляла мне радости.

Только я понятия не имел, как рассказать обо всем этом Локсли, поэтому предпочел сменить тему:

— Лучше скажи, что ты собираешься делать, Робин? Твоя жена не может рожать и растить ребенка в лесу. Почему бы вам не поселиться у ее семьи, — кстати, откуда она родом?

— Из Йоркшира. Из той же деревни, что и я, — Робин выплюнул стебелек, лег на спину и уставился в небо. — Семья выгнала ее, потому что не желала, чтобы в их доме появилось на свет исчадие ада. Марианна пешком добралась от Локсли до Шервуда, теперь ее семья и ее дом здесь.

— Исчадие… — я на миг забыл, что нахожусь в двенадцатом веке.

— Да, — ровным голосом подтвердил Локсли. — Исчадие ада, отродье объявленного вне закона отцеубийцы… — рывком сев, он вдруг схватил меня за плечо: — Джон! Пойди в ноттингемскую церковь Святой Марии, заплати отцу Бертрану за молитвы! Он слишком хорошо меня знает, но я дам вдвое, вчетверо больше, чем мы вытрясли из кошелька святого отца прошлым летом! Его церковь — самая большая в округе, так пусть он хорошенько помолится за Марианну и за ребенка. Мы согрешили, но Дева Мария всегда была моей защитницей, может, она не отступится от нас и теперь…

Я смотрел на Робина Локсли, едва узнавая прежнего бесшабашного главаря аутло. Наверное, любовь может не только толкнуть человека на безрассудства, но и внушить ему невиданные прежде опасения — не за себя, а за того, кого он любит.

— Конечно, я все сделаю, Робин. Но послушай, любовь не может быть грехом!

— Незаконная любовь — грех, — с глубоким убеждением отозвался Локсли.

— Незаконная? — я невольно фыркнул. — И это говорит тот, кто живет вне закона?

Робин Гуд кинул на меня быстрый взгляд, и мне расхотелось смеяться.

— Моя жизнь немногого стоит, Джон. Мне и раньше приходилось нарушать шестую заповедь. Но Марианна…

Локсли не договорил, однако я понял его и без слов. Некоторое время мы молчали, потом вдруг меня осенила удачная мысль.

— Послушай, а почему бы вам с женой не поселиться в Аннеслее? Замок все равно пустует, там осталась только пара слуг. Вообще-то это старая развалина, но сейчас, когда Марианна вот-вот должна родить, лучше уж самый старый замок, чем самый новый шалаш.

На губах Робина стала медленно появляться хорошо знакомая мне улыбочка.

— Что? — не понял я.

— Да, видать, не зря я отправил тебя тогда в Йорк!

— Между прочим, ты так и не объяснил, зачем ты это сделал.

— Он еще спрашивает! — Локсли растянул рот чуть ли не до ушей. — Да стоило мне увидеть, как вы с Катариной поглядываете друг на друга, я сразу понял — вас нужно только подтолкнуть к алтарю. А уж когда ты станешь зятем Ричарда Ли, ты обязательно предложишь мне пожить в Аннеслее, и тогда я вволю пошарю по тамошним сундукам… Неужто я мог упустить случай поживиться фамильными драгоценностями потомка Вильгельма Завоевателя?

— Боюсь, ты разжился бы в Аннеслее только парой полудохлых от голода мышей, — засмеялся я. — Значит, принимаешь мое приглашение?

— Нет, — Локсли снова стал серьезным. — Даже в почти пустом замке слишком много посторонних глаз и ушей. Мы с Марианной устроимся в «сторожке» брата Тука, там у нас будет очаг и крыша над головой.

— Я не уверен, что в Фаунтен Доле вам будет безопаснее, чем…

— Сэр рыцарь!

То ли я и вправду отвык от лесной чуткости, то ли чересчур увлекся разговором, только внезапный голос за спиной застал меня врасплох. Взлетев на ноги, я схватился за меч — и выругался, увидев рядом Дикона и его сына.

— Мало мне шуточек Бентли, так еще ты задумал поупражняться в остроумии? — я бросил меч обратно в ножны. — Ну, давай, назови меня доблестным рыцарем Гринлифом и попроси разрешения облобызать мою правую шпору!

Дикон нерешительно затоптался на месте, подтолкнул своего отпрыска вперед… А тот вдруг опустился на одно колено, словно отнесся к моим словам совершенно серьезно.

— Сэр рыцарь, замолвите за меня словечко перед шерифом… Чтобы меня взяли в ваш отряд или хотя бы в стражники. Очень прошу, сэр Гринлиф…

— Похоже, вы оба спятили, — я перевел взгляд с загорелого хмурого парня на смущенного Барсука, с Барсука — на Локсли. — Дикон, ты ведь всегда мечтал выкупить вашу землю в Эдвинстоуне, когда твой сын вернется домой!

— Да… Ваша правда, сэр ры… Джон. Но Вольф…

Продолжая стоять на одном колене, парень еще ниже наклонил голову.

— Я не хочу пахать землю. Я хочу зарабатывать на жизнь мечом. Если вы замолвите за меня словечко перед шерифом, сэр рыцарь, я буду вечно вам благодарен.

В знатных домах Ноттингема мне не раз приходилось слышать разговоры о том, что каждый побывавший в крестовых походах саксонский мужик возвращается из Палестины, почитая себя чуть ли не Ричардом Кер де Лион. Дескать, крестьяне, подержав оружие в руках, начинают мнить себя воинами и не желают больше пачкаться в навозе. Похоже, эти разговоры не были лишены некоторых оснований.

— Встань, — недовольно проворчал я (сын Дикона проворно поднялся на ноги). — Вольф, я бы выполнил твою просьбу, но среди стражников есть уроженцы Эдвинстоуна, которые наверняка узнают тебя в лицо. Вряд ли вице-граф согласится взять в стражники сына шервудского аутло…

— Но ведь согласился же шериф сделать шервудского аутло командиром своих наемников? — очень серьезно заметил Локсли. — Все знают, как Вильям Певерил ценит и любит сэра Гринлифа! Шутка ли — вернуть вице-графу любимого коня, да в придачу уложить самого сильного из разбойников, знаменитого Маленького Джона! Неужели после таких подвигов шериф не уважит просьбу доблестного командира?

Увернувшись от моего замаха, йоркширец сам ткнул меня кулаком в плечо, и даже молчаливый Вольф не сдержал улыбки.

У костра Аллан-э-Дэйл провел рукой по струнам арфы, повернулся на другой бок и снова заснул. Тук поднес к губам пустую кружку, почмокал, но продолжал храпеть.

Я вдруг понял, как мне не хочется отсюда уходить…

Но Дикон уже подвел мне коня, а Робин Локсли хлопнул меня по спине:

— Удачи, Джон. Будь осторожен.

— Тебе тоже удачи. И много счастливых лет с Марианной!

Поморщившись от боли в ноге, я сел в седло и в последний раз оглядел поляну, где в шалаше спала молодая жена Робина Гуда, а вокруг прогоревшего костра в вольных позах дрыхли вольные стрелки… Махнув на прощание рукой, я развернул коня и медленно двинулся прочь в сопровождении Вольфа, вышагивающего возле моего стремени.

4

Глава двадцать вторая

РАСПЛАТА

Из леса вышел Робин Гуд

С дорожным посошком

И в шумный город Ноттингем

Отправился пешком.

Свернул он к церкви городской,

Вошел под гулкий свод,

И весь народ его узнал,

Но промолчал народ.

Стоял в толпе седой монах

(Да будет проклят он!),

Он тоже Робина узнал

И тихо вышел вон.

— …Не спи, шериф, вставай, шериф,

Бери свой длинный меч!

Мне Робин Гуда самого

Случилось подстеречь.

…Под гулкий свод вступил шериф,

Стрелки шагнули вслед.

«А жаль, — подумал Робин Гуд, —

Малютки Джона нет!»

…Всю церковь заняли стрелки,

Столпились во дворе

И Робин Гуда наконец

Связали в алтаре.

«Робин Гуд и коварный монах»

(перевод Игн. Ивановского)

Легкость, с которой мне удалось пристроить Вольфа в стражники, давала повод для определенных умозаключений. Конечно, не один и не два ноттингемца узнали сына Дикона в лицо, и все-таки шериф взял его на службу. Только круглый дурак не догадался бы, какую цель преследовал при этом Вильям Певерил.

По счастью, Вольф вовсе не был дураком. Его осторожность вполне соответствовала его волчьему имени, и никому не удавалось не только выследить его, когда он отправлялся на встречи с отцом, но и доказать, что такие встречи вообще бывают. Опять-таки к огромной удаче Вольфа, хозяин Эдвинстоуна, барон Лекок, обладал иммунитетом и держал в руках судьбу всех своих вилланов. До того момента, как выбранные от графства не доказывали, что один из крестьян барона — убийца, фальшивомонетчик или грабитель, сам шериф не имел права накладывать на подозреваемого карающую руку. Вообще-то восьмидесятилетнего барона больше всего заботил его артрит, но в то же время старый хрыч терпеть не мог, чтобы на его привилегии покушались даже такие влиятельные люди, как Вильям Певерил.

Однако я не имел подобного щита, поэтому в последние дни все серьезней подумывал о том, чтобы оставить службу и уехать в Аннеслей. До сих пор фортуна мне улыбалась, но с некоторых пор земля начала дрожать у меня под ногами. Маленькие камушки один за другим сползали под откос, норовя прихватить с собой камни побольше: цера Гисборна, западная тропа, исчезновение пяти наемников — полный обвал был уже только вопросом времени. Рано или поздно даже такой недалекий тип, как шериф, сумеет сложить воедино разрозненные части мозаики, и тогда Катарина получит полное право заявить: «Я говорила тебе, что все это плохо кончится!»

Я вышел из «Пути в Иерусалим», так и не узнав того, что хотел узнать, и не дослушав до конца очередную байку о похождениях Робина Гуда. Хотя на сей раз то был скорее рассказ о похождениях Марианны. Слухи о женитьбе главаря разбойников уже разошлись по всему Ноттингемширу, и горшечник из Хокнелла одарил всех желающих последним выпуском народных фантазий на эту тему: я узнал, что Марианна была дочерью барона Фицтуса из Йоркшира, а Робин Локсли — сыном графа Дэвида Хантингтона, что они обручились еще в детстве и что Марианна осталась верна своему жениху даже после того, как тот превратился из богатого наследника в беглеца-аутло. Девушка преданно ждала любимого, а когда отец стал принуждать ее к замужеству, переоделась в платье пажа и отправилась на поиски Робина в Шервуд. Там они и встретились, но Локсли не узнал свою невесту в мужской одежде, а Марианна не узнала его в наряде лесного стрелка. Главарь шервудских разбойников вызвал незнакомца на бой, они долго сражались на мечах, оба были ранены, и наконец Робин Гуд предложил смелому «юноше» присоединиться к его шайке. Вот тут-то, услышав голос возлюбленного, Марианна наконец-то его узнала, и тогда…

Не дослушав, что случилось «тогда», я забрал свой недопитый кувшин с сидром и вышел.

Н-да, байка, которую принес в Ноттингем болтливый горшечник, дала бы несколько очков форы самым глупым из баллад Аллана-э-Дэйла! За какого же идиота жители Хокнелла принимают Локсли? Только олигофрен мог бы не узнать свою невесту потому, что та вырядилась в мужское платье! Даже Пегас Аллана никогда не скакал по таким колдобинам…

Отхлебнув из кувшина, я свернул в безлюдный узкий переулок — и почти сразу наткнулся на Вольфа, лицо которого было вполне под стать моим хмурым мыслям. Молодой стражник огляделся по сторонам, убедился, что мы в переулке одни, и без предисловий вывалил на меня оглушающую новость:

— Марианна умерла.

Не знаю, каким чудом я сумел удержать в руках кувшин.

— Что?! Как?!

— Два дня назад, в родах. И отец говорит — Локсли сошел с ума.

Я на секунду закрыл глаза, пытаясь представить себе, что девочки в венке из плюща, которой мы недавно желали сто лет счастливой жизни, больше нет. При попытке представить еще более сумасшедшего Робина Гуда у меня отказало воображение.

— Отец говорит, Локсли обходит все церкви подряд и швыряет деньги на все алтари, — пробубнил Вольф, глядя мимо моего плеча. — А когда не молится, то пьет…

— Где похоронили Марианну? — спросил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— У церкви Святой Марии в Эдвинстоуне. Отец сказал — Локсли накупил столько свечей, сколько не зажигают даже при похоронах царственных особ, а тамошний священник сорвал голос, служа мессы за упокой души Марианны и ребенка. Йоркширец думает, что смерть жены и сына — наказание за его грех, и отец говорит, раз Богородица отступилась от Локсли, скоро им всем конец…

Из-за угла показалась пара бегинок, и Вольф быстро зашагал к площади, а я продолжил путь к дому. Кувшин у меня в руках был как будто налит свинцом, и такими же свинцово-тяжелыми были мои мысли.

Если еще не так давно Шервуд казался мне западней, то теперь Ноттингем превратился в западню куда хуже огромного леса. По здешним меркам, он считался большим городом — еще бы, почти три тысячи жителей! — однако мне он отчаянно жал в плечах, и дышать в нем становилось все трудней. Страдай я клаустрофобией, у меня уже начался бы острый приступ этой болезни; впрочем, я еще смогу заполучить боязнь замкнутого пространства, если попаду в одну из клеток ноттингемской тюрьмы.

Три дня подряд после того, как Вольф рассказал мне о смерти Марианны, я занимался тем, что лихорадочно «подчищал хвосты», готовясь объявить шерифу, что ему пора подыскивать себе очередного командира наемников. Это место, похоже, превращалось в периодически вакантное. Мне оставалось только повидаться с Лысым Беном, когда на дороге в Блидворс меня догнал всполошенный верховой: вице-граф приглашал сэра Гринлифа к обеду. Приглашение было таким настоятельным, что я завернул коня, полный самых мрачных предчувствий.

Я появился в доме шерифа уже после того, как слуга «протрубил воду»[33], и сразу понял — случилось нечто из ряда вон выходящее. Это было видно по всеобщему возбуждению, по взвинченным голосам, по слишком громким разговорам за столом, по тому, что сегодня здесь пили не обычный яблочный сидр, а крепкое вино, сдобренное драгоценными специями — имбирем и корицей. Чтобы прославившийся своей скупостью шериф расщедрился на такой кутеж, требовался чрезвычайный повод, и я заранее приготовился к чему угодно, в том числе к тому, что выйду отсюда уже в сопровождении стражи.

Все разговоры за столом, как всегда, велись по-французски, но не успел я занять свое место, как хозяин дома обратился ко мне на языке саксов:

— Ну, что вы скажете, сэр Гринлиф, о проклятых шервудских разбойниках? В последнее время их бесчинства перешли все границы! Вчера шайка Локсли напала на купцов на дороге из Ашфилда в Рейнвордс, убила охранника, купца и его жену… Впрочем, чего еще ожидать от безбожников, грабящих даже служителей церкви!

Я уже слышал о последнем ограблении и скрепя сердце смирился с мыслью, что это не пустые сплетни. Но — три трупа при обычном грабеже, больше того, одна из убитых — женщина! Похоже, Робин и впрямь сошел с ума…

— А вы уверены, сэр Певерил, что на южной дороге орудовала именно шайка Локсли? — медленно спросил я. — Может быть…

— Уверен ли я?! — фыркнул шериф, принимая из рук слуги очередной кубок. Было видно, что вице-граф начал пить еще до обеда и уже успел порядком набраться. — Еще бы не уверен! А еще я уверен в том, что нет смысла держать наемников, которым не под силу справиться с жалкой горсткой засевших в лесу недоносков… Кровь Христова! Де Моллар не мог сладить с разбойниками больше года, Гай Гисборн стоил мне больших убытков, чем шайка Локсли. Я подумал — может, соплеменнику бандитов повезет больше, может, он сумеет притащить мне головы негодяев? Но нет, мой новый командир наемников оказался таким же никчемным, как предыдущие!

За столом засмеялись и загомонили, а я сжал кубок так, что тонкое олово в моей ладони начало сминаться. Глубоко вдохнув, медленно выдохнув, я заставил себя расслабиться. Шериф явно только-только начал увертюру. И он вряд ли позвал меня за тем, чтобы выставить на посмешище перед гостями. Оставалось выяснить — зачем именно? Рано или поздно это обязательно выплыло бы на поверхность, но я предпочел разведку боем.

— Мне, конечно, далеко до Гая Гисборна и де Моллара, — я аккуратно поставил кубок на стол. — И мои люди не умеют попадать стрелой белке в глаз, как умеет Робин Гуд. Но среди них тоже попадаются неплохие стрелки — например, Огюст Пиррен или Жак Ришар…

— Ришар, этот подлый дезертир?

— Не знаю, дезертировал ли он. Возможно, он стал жертвой разбойников, подобно папплвикским лесникам… Но как раз перед своим исчезновением он придумал смелый план, как избавиться от шервудских бандитов. В ту пору его идея показалась мне безумной, а вот теперь я думаю — возможно, gravia graviorem curam exigunt pericula…[34]

— Вот уж не знал, что вы знаток латыни, сэр Гринлиф, — хмыкнул шериф, сделав щедрый глоток из собственного кубка. — Ну, поделитесь с нами этим смелым планом! Мои гости наверняка сгорают от нетерпения!

Смеешься? Хорошо, сейчас мы проверим твое чувство юмора!

— Ришар рассуждал так — разбойники живут в лесу… С этим не поспоришь, верно?

— Совершенно верно, — с ухмылкой подтвердил констебль, тоже отдавая дань душистому вину.

— Аутло неожиданно появляются из чащи и грабят несчастных путников, а потом снова скрываются за деревьями.

— Это тоже справедливо подмечено, — засмеялся сэр Персиваль из Ньюарка. — И что же дальше?

— Так вот, чтобы лишить аутло возможности неожиданно появляться из чащи, а потом скрываться в ней, Ришар предложил поджечь Шервудский лес.

За столом воцарилась ошеломленная тишина.

Все трезвые, полупьяные и совсем пьяные сотрапезники застыли с вытаращенными глазами и полуоткрытыми ртами, уставясь на меня, как на двуглавое чудище.

— Вы — предлагаете — поджечь — заповедный лес — принадлежащий — королю? — наконец нетвердым голосом произнес сэр Роже.

— Не я, а мой арбалетчик, но если как следует поразмыслить над его предложением… Возможно, он нашел не такое уж плохое решение проблемы. Нечто подобное, говорят, проделал великий полководец Александр, когда разрубил гордиев узел. Посудите сами: раз не будет чащи — у разбойников пропадет возможность в ней прятаться. Раз не станет деревьев — бандитам будет не из-за чего внезапно выскакивать и нападать на путников. Вряд ли они смогут скрываться среди обгорелых пней, а если даже попытаются, собаки господина Певерила наверняка…

— Шервудский лес принадлежит английским королям со времен Вильгельма Первого!!! — саданув кулаком по столу, гаркнул сэр Роже. — Никто не смеет без особого разрешения даже срубить там засохший куст, не говоря уж о том, чтобы… чтобы…

— Но ведь это не навсегда, — заверил я, воспользовавшись передышкой, во время которой констебль королевского замка судорожно запивал свое негодование, не найдя подходящих слов. — После того как с Робином Гудом и его бандой будет покончено, можно будет насадить новый лес, и к тому времени, как его величество вернется из плена, там уже снова зазеленеют…

Я оборвал фразу, поняв, что слегка зарвался и что мои последние слова вполне могут быть расценены как изменнические. Тем, кто желал освобождения Ричарда из плена, как и тем, кто этого вовсе не желал, полагалось делать вид, будто возвращение короля — дело самого ближайшего будущего. Приписать безумную идею покойному Ришару было нетрудно, однако за крамольные речи к ответу притянули бы меня, а не его. Все, чего я добивался, — это чтобы шериф с радостью освободил меня от службы, но вовсе не того, чтобы меня бросили в тюрьму по обвинению в государственной измене.

— Эгхххм! — шумно прокашлялся Вильям Певерил, первым нарушив затянувшееся молчание. — Благодарю вас за рвение, сэр Гринлиф. Когда король Ричард — да хранит его всеблагой Господь! — вернется из плена, я доложу ему, как рьяно вы желали очистить его заповедный лес от разбойников…

— Я только изложил предложение моего бывшего…

— Все равно, неважно! По счастью, теперь в таких крайних мерах нет нужды, потому что с шервудскими аутло и без того уже почти покончено.

Надеюсь, на моем лице было написано только безмерное удивление и ничего больше, когда я молча уставился на вице-графа.

— Да-да, сэр Гринлиф! То, что не удалось сделать вам и вашим наемникам, удалось сделать скромному служителю Божьему, отцу Бертрану…

Настоятель ноттингемской церкви Святой Марии с благостным видом опустил глаза.

— …Сегодня на рассвете Локсли явился в его церковь, и отец Бертран сумел послать за стражей, которая и схватила разбойника.

— Локсли явился в ноттингемскую церковь?! — громко вырвалось у меня. — Да он никак совсем сошел с ума!

— Наверняка сошел, если решил замолить свои грехи, — заметил констебль. — Как будто грехи этого негодяя можно как-то замолить!

— Христос милостив, — со вздохом проговорил святой отец, — возможно, он и простит главарю аутло его великие прегрешения, как простил грехи раскаявшегося разбойника, распятого вместе с Господом на Голгофе…

— Ладно-ладно! — махнул рукой шериф. — Вы сможете лично исповедовать мерзавца перед казнью, отец Бертран, если захотите, только вряд ли из этого выйдет толк! Ведь даже на исповеди Локсли не признался, где прячет награбленное, э?

— Не сказал ни единого слова! — печально покачал головой настоятель.

— Не сказал священнику — скажет палачу!!! — вице-граф грохнул кулаком по столу так, что на нем подпрыгнула посуда. — Он мне все выложит, сукин сын, я вытрясу из него награбленное до последнего пенни! Кровь Христова, мерзавец еще будет умолять, чтобы я высчитал с него проценты за полтора года!!!

Поймав свой качнувшийся кубок, я сделал глоток, чтобы промочить вдруг ставшее очень сухим горло.

— Значит, пока Локсли ничего не сказал?

— Ни единого слова, лесной ублюдок! — прорычал вице-граф. — Ну ничего, через день-другой он сам приведет меня к своим тайникам! Приведет и будет скулить, чтобы…

— А как же остальные разбойники, сэр Певерил? — пискнула жена сэра Персиваля.

Она была полукровкой, как и Катарина, дочерью саксонского тана из Хаксвелла. Плохо зная язык норманов, эта дама редко раскрывала рот, но сейчас задала на удивление здравый вопрос.

— Остальные разбойники без Локсли — ничто! — заявил шериф уже слегка заплетающимся языком. — Проклятый йоркширец был их головой, он держал их на сворке… А без него мы запросто переловим всех аутло! Выкурим их, как кроликов из нор…

Сэр Персиваль о чем-то спросил вице-графа по-французски, Певерил ответил гостю на том же языке… И дальнейшие разговоры потекли мимо меня, невнятные, как шум дождя.

Но я уже узнал все, что мне было нужно.

Шериф и сам не подозревал, насколько он был прав. Да, йоркширский беглец и впрямь «держал» всех остальных аутло, но не так, как предполагал Вильям Певерил. Локсли не был головой лесных отщепенцев, он был их душой — и их надеждой. Он дал им взамен отчаяния гордость и радость жизни… Вот почему Дикон, без сомнения, не ошибался, так же как не ошибался шериф ноттингемский. Без Робина Гуда всей шервудской шайке очень скоро придет конец, как пришел конец всем другим шайкам, разбойничавшим в здешнем лесу.

И если труп главаря шервудских разбойников через несколько дней будет вывешен в клетке рядом с трупом Гая Гисборна, — как знать, не лишится ли наше будущее одной из самых живучих и красивых легенд, какие подарило человечеству средневековье? Войдет ли Робин Гуд в историю, если погибнет уже сейчас? А если нет — каким станет мир без легенды о бескорыстном разбойнике, который грабил богатых и раздавал бедным?

Я быстро отмел все эти вопросы, так же как мысль о том, в силах ли я изменить будущее, или любые мои метания здесь заранее предопределены. Думать об этом было все равно, что ломать голову над извечной проблемой: что появилось раньше — курица или яйцо. Мне хватало забот в настоящем, чтобы беспокоиться еще и о грядущем…

Когда мой бокал показал дно, я уже знал, как поступлю.

— Ты не осмелишься это сделать!

— Осмелюсь. И сделаю.

— Нет! Если ты сейчас уйдешь, можешь никогда больше не возвращаться!

Я молча посмотрел на Катарину, засовывая за пояс сзади ножны с ножом. Мне больше нечего было сказать; мы и так успели швырнуть друг в друга словами, которые вряд ли когда-нибудь забудутся.

Но моя жена не считала, что сказано все, — она метнулась по комнате и встала между мной и дверью, дрожа от ярости и сжимая кулаки.

— Ты присягал служить шерифу ноттингемскому. И так-то ты держишь слово? Ты обещал отцу беречь и защищать меня. И так-то ты выполняешь свое обещание? Я всегда знала, что из простолюдина не сделаешь благородного человека, но никогда не думала, что вышла замуж за сумасшедшего! За идиота, готового рискнуть головой ради презренного аутло! Твоего Локсли давно уже пора было колесовать! Будь в тебе хоть капля порядочности, ты бы сам изловил это отродье, и тогда…

— И тогда твоему отцу не пришлось бы возвращать ему долг, так? — взяв Катарину за плечи, я осторожно отодвинул ее в сторону. — Мне пора идти. А тебе уже пора быть на дороге в Аннеслей.

Мне показалось, Катарина сейчас даст мне пощечину, но вместо этого она разразилась яростным криком, от которого заколебалось пламя свечей:

— Не хочу тебя больше знать, никогда, слышишь?!!

— Увидимся в Аннеслее, — с этими словами я плотно прикрыл за собой дверь.

Вздрогнул, услышав, как с другой стороны в нее что-то врезалось со звонким грохотом, и, не оглядываясь, быстро пошел к выходу.

Глава двадцать третья

В ЗАМКОВОЙ СКАЛЕ

Когда весь дом его уснул

И город спал во тьме,

Малютка Джон с мечом в руке

Отправился к тюрьме.

Тюремщик выбежал на стук

И стражей пригрозил,

Но Джон пронзил его мечом

И к стенке пригвоздил.

— Я сам тюремщик хоть куда! —

Малютка Джон сказал

И, Робин Гуда отыскав,

Веревки развязал.

«Робин Гуд и коварный монах»

(перевод Игн. Ивановского)

— Я не могу, сэр Гринлиф. Никак не могу… Это попросту невозможно!

— Подумай еще разок, — я скрестил руки на груди и сверху вниз посмотрел на Вольфа, всем своим видом давая понять, что разговор будет закончен только тогда, когда я получу правильный ответ.

До сих пор все ответы молодого стражника оказывались неправильными.

Парень облизнул губы, огляделся по сторонам и снова попробовал меня вразумить:

— Его держат даже не в городской тюрьме, а в пещерах под Замковой Скалой. В темнице выставлена тройная стража. Господин вице-граф сегодня сам провел там весь вечер, наблюдая за пыткой…

Я быстро взглянул на солнце, опускающееся за скалу.

— Локсли что-нибудь сказал?

— Ни словечка. Ни о том, где он прячет сокровища, ни о своих сообщниках. Вот почему, даже если вы сумеете до него добраться… — Вольф в который раз торопливо оглянулся, чтобы убедиться — мы по-прежнему одни в тупике между домами без окон. — Даже если вы сумеете до него добраться, из этого не выйдет толку. Локсли сейчас не сможет идти, не то что бежать. Сменившиеся со стражи парни говорили — теперь знаменитый разбойник не поднимет лук, даже если ему пообещают за это помилование, свободу и спасение души…

Вольф охнул, когда я вдруг схватил его за ворот и крепко прижал спиной к стене дома.

— А теперь послушай меня! — глядя ему в глаза, тихо проговорил я. — Ты покажешь мне вход в пещеры и объяснишь, как выбраться оттуда за городской палисад.

— Я не…

— Иначе вице-граф узнает, что отец рассказал тебе, где разбойники прячут награбленное добро!

Сын Дикона разинул рот.

— Но он мне ничего не рассказывал!..

— Объяснишь это шерифу, когда тебя вздернут на дыбу, — я отпустил парня и тряхнул за плечо, стараясь привести в чувство, — уж больно у того был ошарашенный вид. — Чтобы заполучить эти деньги, шериф наверняка наплюет даже на иммунитет барона Лекока!

Какое-то время Вольф продолжал ошеломленно таращиться на меня, пока его неторопливый ум не подсказал нужный аргумент.

— Но ведь я тоже могу рассказать, что вы…

— Давай, — я мотнул головой в сторону выхода из тупика. — Иди, расскажи всем, что я — Маленький Джон, «правая рука» Робина Гуда, как поется в балладах. Если очень постараешься, может, шериф тебе поверит. Тебя утешит, если я отправлюсь в пыточную вместе с тобой?

Вольф начал переминаться с ноги на ногу. Он делал это так долго, что мне захотелось снова схватить парня за ворот и как следует потрясти.

— Х-хорошо, — наконец пробормотал молодой стражник. — Я покажу вам вход в пещеры. Но поклянитесь Господом нашим, который умер на кресте, что не выдадите меня, когда вас схватят!

— Клянусь Христом и всеми его двенадцатью апостолами, — я поднял руку к небу. — Пойдем.

Толчком направив сына Дикона в нужном направлении и двинувшись следом, я подумал, что парень унаследовал не только неторопливость и рассудительность, но и честность своего отца. Он даже не сказал «если вас схватят». Он сказал «когда».

Больше века назад, проходя через Ноттингем, чтобы подавить восстание в Йорке, Вильгельм Завоеватель приказал своему сыну построить замок на возвышающейся над городом скале. Старые деревянные укрепления уже давно были заменены каменными, но Замковая Скала по-прежнему оставалась то жилищем, то тюрьмой для царствующих особ[35], а испещрявшие ее многочисленные пещеры служили норманским хозяевам города так же исправно, как прежде служили саксонским.

Никто не мог сказать, сколько всего насчитывалось под Ноттингемом этих пещер и соединяющих их ходов, но из века в век им находилось какое-нибудь применение. Там устраивали винные склады, темницы и пыточные камеры, казармы для стражи или просто кладовые. В городской тесноте ценился каждый дюйм, и самая старая гостиница в Англии, «Путь в Иерусалим», частично располагалась в одной из таких пещер у северного склона Замковой Скалы.

Но мы с Вольфом подошли к скале с другой стороны.

— Вот вход для стражи, — сын Дикона показал на большое отверстие, забранное решетчатой железной дверью. — Есть еще и другие выходы, говорят, один из них ведет в темницы прямо от подножия королевского замка… Но выходов за городскую стену я не знаю, клянусь!

— Ладно, верю. Когда сви́жусь с твоим отцом, передам ему от тебя привет, — хлопнув напоследок Вольфа по спине, я двинулся к указанному входу.

И в самом деле, откуда парню, выросшему в Эдвинстоуне, знать бесчисленные ходы, в которых путались даже старожилы Ноттингема? Может, среди этих старожилов и встречались настоящие знатоки каменного лабиринта, но мне некогда было их отлавливать. Поэтому я был благодарен Вольфу уже за то, что тот довольно толково описал путь к темницам. Моей ближайшей целью было теперь добраться до подземной тюрьмы, а там, как говаривал брат Тук, — audentes fortuna juvat![36]

Начало пути оказалось настолько легким, что я на каждом шагу ожидал подвоха от чересчур расщедрившейся судьбы.

И это Вольф называл «тройной стражей»?!

Может, стражников и вправду было втрое больше обычного, но на месте начальника караула я бы никогда не стал размещать их по двое в далеко отстоящих друг от друга изгибах каменных коридоров. Голоса переговаривающихся караульных служили мне путеводной нитью вдобавок к объяснениям сына Дикона, и я быстро проходил один пост за другим, оставляя позади бесчувственные тела тех, кто при виде меня сначала удивлялся, потом принимался задавать вопросы и уж только потом пытался меня остановить. Да, пока мне везло так, словно за мной присматривала сама Богородица!

Я в любую секунду готов был пустить в ход меч, но до сих пор ухитрялся обходиться без него, поэтому продвигался вперед не только быстро, но и тихо. Боковые ответвления коридора как нельзя лучше подходили для того, чтобы прятать в них выведенных из строя противников, связанных их же собственными поясами, с кляпами из одежды во рту. Следующая смена караула намечалась после заката, и к тому времени, как стражников найдут, я рассчитывал оставить за собой только затихающее эхо шагов…

Голоса впереди заставили меня притормозить. Я шел как можно осторожнее до тех пор, пока за очередным поворотом не замерцал свет, а голоса не приблизились настолько, что стало слышно каждое слово.

На этот раз болтали не двое, а как минимум пятеро. Один из них шепелявил и был предельно зол.

— Опять вше иж-жа этого ублюдка, штоб его черти как шледует припекли в аду! — ругался шепелявый. — В прошлый раж шериф чуть не швернул мне иж-жа него шею, теперь грожится вждернуть меня на дыбу, ешли негодяй не заговорит! Как будто это моя вина, што…

— Ха, не больно-то тебе хочется самому поболтаться на своей «деревянной лошадке», да, Губерт? — заржал один из собеседников.

Другой, настроенный не так весело, проворчал:

— На месте шерифа я бы не только дал старому негодяю по зубам, но и подвесил бы вверх ногами… Тоже мне, пыточных дел мастер, одного жалкого лесного доходягу не может разговорить!

— Портач, — согласился третий. — Торчи из-за него в сырости, от которой все кости ноют! Вот я бы развязал Локсли язык и без всех этих мудреных штучек…

— Порташ?! — возмутился шепелявый. — Ты бы ражвяжал ему яжык, Херворд?! Да мой прапрапрадед, ешли хочешь жнать, был экжекутором еще при короле Этельштане! И уж ты бы ражвяжал ему язык, конешно, — как тому воришке, которого в жапрошлом году приконшил, не доведя до караульной! А ну как Локсли жагнулся бы на дыбе, ш кого тогда был бы шпрош? Ш Губерта, конешно, ш кого же еще? А ну как ражбойник повредилша б головой и шериф так у него нишего б и не выжнал — кто бы тогда был порташом, я тя шпрашиваю?..

— Так шериф и без того ни хрена не вызнал! — захохотали стражники.

— Нишего, мержавец у меня еще вше-е-е рашкажет, — хмуро пообещал Губерт. — «Порташ»… Пытка — дело тонкое, штоб вы жнали! Это вам не трахнул девку, натянул одежу жадом наперед да пошел! Шериф ловил этого бандита с жапрошлого года, вот и мог бы подождать еще пару-другую деньков, пока я как шледует подраштрясу негодяя… А уж тогда пришла бы пора браться жа иглы, бич и клещи, тут бы у меня голубчик и жаговорил, не только жаговорил — жапел бы! Так нет, вше нынше торопятся, вшем нынше недошуг и невтерпеж. А мой дед говорил, в его время к ошновнои пытке приступали уже только пошле…

Я прервал воспоминания потомственного экзекутора на самом интересном месте, неожиданно показавшись из-за поворота.

Четверо стражников и палач воззрились на меня с деревянных топчанов, на которых сидели, развалясь, положив ноги на скамьи напротив.

— Сэр Гринлиф?…

Караульные еще решали, вставать им или не стоит, когда я уже оказался между ними — и с ходу вырубил того стражника, который выглядел самым крепким.

Он выглядел таким не больше трех секунд, пока не врезался спиной и головой в стену и не свалился мешком на пол. Спустя еще секунду компанию ему составил второй караульный, а оставшиеся схватились за мечи. Они сидели на противоположных скамьях и при выпаде едва не пропороли друг другу животы, когда я ушел назад. Было бы вовсе неплохо, если бы мои противники взаимоистребились, но визг и вопли раненых никак не входили в мои планы, поэтому я постарался послать этих парней вслед за товарищами как можно быстрее и тише.

Все-таки напрасно шериф ругал моих оглоедов — таких тормозных субъектов я бы в своем отряде не потерпел!

Добавив падающему караульному для верности кулаком по затылку, я повернулся к палачу и с облегчением увидел, что плешивый старикан как привстал, так и застыл с полуоткрытым ртом, не делая никаких попыток завопить или убежать.

— Молчишь? Молодец, — одобрил я, проворно связывая стражников. — Держи и дальше пасть на замке, здоровее будешь!

— А… — слабо вякнул палач — но тут же захлопнул рот под моим свирепым взглядом.

Закончив неприятную работу, я лизнул рассеченное в драке запястье и пробормотал короткую благодарственную молитву, с которой обычно обращался к Богородице Робин Гуд. Пока мне удивительно фартило; хоть бы эта удача продержалась еще пару часов!

— Ну, вот теперь можно побеседовать по душам, — обратился я к Губерту. — Для начала самый простой вопрос — где Локсли?

— Неправильный ответ. Спрашиваю еще раз: где Робин Гуд?

— У… Эээ…

Губерт мотнул головой в сторону темного прохода впереди.

— Хорошо, я знал, что ты можешь быть красноречивым, если захочешь. Где ключи от его камеры?

Я крепко пнул палача, и Губерт выплюнул застрявшие в глотке слова:

— Ключи у Херворда!

— Достань.

Сунув в руку палачу выдернутый из железного гнезда на стене факел, я приказал:

— Пошли. Двигайся тихо, дыши медленно, и, возможно, у тебя появится шанс подышать еще пару-другую лет.

Губерт продвигался вперед почти на цыпочках, высоко поднимая факел, зажатый в трясущейся руке. По-моему, палачу следовало бы иметь нервы покрепче, — но, может, потомственный экзекутор слишком хорошо знал, что такое боль, и ни в малейшей степени не хотел испытать ее на самом себе?

Желтое пламя освещало то глухие ноздреватые стены, то решетки, и наконец Губерт промямлил:

— Ш-шдеш…

При виде темной дыры, на которую он указал, я с трудом подавил желание докончить дело шерифа, выбив палачу последние зубы… Но Губерт по-прежнему был мне нужен, вместе с остатками его дикции, поэтому я просто толкнул его к стене, где тот поспешно сполз на пол. Быстро скрутив экзекутору руки, я вырвал факел, который Губерт продолжал преданно сжимать в кулаке, толкнул решетчатую дверь и шагнул в вонючую темноту маленькой клетушки.

Лежавший на полу человек никак не отреагировал на скрип решетки.

— Робин!

Я опустился на колени, наклонился над ним — и едва успел отшатнуться, когда Локсли с рычанием вскинулся и попытался вцепиться зубами мне в горло. Среагируй я чуть медленнее, ему бы это удалось. А так зубы шервудского «волка» впились мне в плечо и почти прокусили толстую кожаную куртку, но рычание Локсли перешло в крик, и он рухнул обратно на пол.

— Черт! — я невольно схватился за плечо. — Робин, это я, Джон!

Главарь аутло смотрел на меня неузнавающими глазами, с хрипом втягивая воздух сквозь оскаленные зубы.

— Эй, это Джон, успокойся!

Не добившись ответа, я бешено обернулся к двери:

— Губерт!!!

Палач тотчас возник передо мной — исполнительный и сутулый, словно Конек-Горбунок.

— Что ты с ним сделал?!

— Ни… нишшего, — трясясь, прошепелявил Губерт. — Нишего такого, клянуш! Т-только немножко потряш на дыбе!

Дыба…

Я был знаком с этой штукой только по фильмам и книгам, но примерно представлял, что она может сотворить с человеком. Вывихнутые в плечевых суставах руки… Разорванные связки…

«Теперь знаменитый разбойник не поднимет лук, даже если ему пообещают за это помилование, свободу и спасение души», — сказал Вольф.

Тогда мне было недосуг уточнять, что именно имеет в виду сын Дикона, а вот теперь я почувствовал, как у меня похолодело внутри, словно я проглотил галлон ледяной воды.

— Держи!

Не глядя сунув факел палачу, я осторожно распахнул разорванную камизу на груди Робина, готовый отпрянуть, если Локсли снова решит пустить в ход зубы. Но вожак аутло не шевелился, пока я с ужасом осматривал его распухшие, посиневшие плечи… Похоже, все силы узника уходили сейчас на то, чтобы дышать.

Я опять посмотрел на Губерта, и экзекутор шарахнулся под моим взглядом. Палач отлично навострился держать факел связанными руками — но стрелять из лука после того, как тебя «немножко потрясли на дыбе»… Да будь все проклято!!!

— Ты вправил ему плечи?

Мой вопрос явно оскорбил потомственного экзекутора.

— А как же, шэр Гринлиф! Как только кого шнимаеш ш дыбы, жавшегда первым делом надо…

У меня сейчас не было настроения выслушивать лекции по пыточному делу.

— Заткнись!

— Как шкажете, шэр Грин…

— Да не потеряй факел! Вставай, покажешь мне выход за городскую стену.

Только что палач, казалось, готов был подпрыгнуть выше головы, лишь бы мне угодить, но тут заискивающая улыбка сползла с его лица — и я понял, что начинаются очень большие проблемы.

— Что вытаращился? Вперед!

— Ш-шэр Гринлифф… Я не ж-жнаю выхода жа штену!

— Врешь! Раз твои предки жили здесь со времен саксонских королей, ты не можешь его не знать! Может, освежить тебе память?

Палач попытался перекреститься зажатым в кулаке факелом:

— Клянуш памятью отца и деда! Клянуш Гошподом нашим и двенадцатью апоштолами! Я не жнаю хода, о котором вы говорите! Никогда не шлыхивало таком! Клянуш Швятым Мэтью!

Я не знал, кто такой Святой Мэтью, но понял — Губерт говорит правду. Палач не знал выхода за городскую стену, и, возможно, такого выхода вовсе не существовало.

С тех пор как я стал командиром наемников, даже дома, наедине с собой, я старался не говорить по-русски. Подслушай меня кто-нибудь из слуг, пойди об этом сплетни, как я смог бы объяснить, отчего уроженец Холдернеса говорит на некоем загадочном языке? А вот сейчас я перестал разыгрывать из себя радистку Кэт и завернул такое многоэтажное ругательство, что до его чердака трудно было бы добраться без скоростного лифта.

— Д… Джон?

Этот тихий голос остановил меня на полуслове.

— Робин? — я наклонился к Локсли, вглядываясь в его лицо. — Ты меня узнаешь?

— К… как же тебя… не узнать… когда ты говоришь… такое… разве кто-нибудь еще… стал бы… нести… такую… тарабарщину…

Робин слегка шевельнулся, застонал, но его стон быстро перешел в английский эквивалент того, что я только что выдавал по-русски. Недостаток в этом языке нужных слов главарь шервудских аутло восполнял бешеной экспрессией, пока не замолчал, хрипло тяжело дыша.

Я вовремя удержал руку, которую опустил было на его плечо, — и снова обернулся к Губерту:

— Если ты не знаешь выхода из города, какие выходы ты вообще знаешь?

— Вход для шштражи… И еще два на вершину Жамковой Шшкалы, — старательно принялся перечислять палач. — И в гоштиницу «Путь в Иерушалим»… И еще нешколько поближости от нее… и…

— И?

— И… И в-вше…

— Тогда ты мне больше не нужен, — заключил я и стукнул палача по голове.

Тот ничком повалился на пол.

Отдернув ногу, в которую чуть не ткнулся факел, я справился с искушением добить экзекутора. Обнаружив пропажу узника, шериф расплатится с Губертом куда покруче: в некоторых отношениях скупой до мелочности сэр Певерил проявлял просто неслыханную щедрость.

— Давай убираться отсюда, — я как можно осторожнее положил руки Робина ему на грудь.

— Д… Джон, я не…

— У тебя здесь остались какие-то важные незаконченные дела?

— Я не…

Локсли задохнулся и замолчал, когда я поднял его на руки, перешагнул через палача и двинулся к выходу из клетки. Только в коридоре вожак «волчьих голов» снова подал голос:

— Что ты… делаешь?

— Вытаскиваю тебя отсюда. А ты что подумал?

— Ты… с… сумасшедший?

Я двигался почти в полной темноте, не видя теперь лица Робина, чему был только рад. Мне достаточно было слышать его дыхание, чтобы всерьез подумать — а не поступить ли с ним так же, как с Губертом, прежде чем отправиться дальше.

— Само собой, сумасшедший, — не стал отпираться я. — Помнишь, фриар Тук говорил — безумие заразительно? Наверное, он был прав.

Скорее всего, мне почудилось, будто сквозь скрип зубов прозвучал сдавленный смех.

Глава двадцать четвертая

«БОЖИЙ ДОМ»

Они успели до зари

В тревожной тишине

Пониже место отыскать

На городской стене.

Но вот запели петухи

Один другому в лад,

Стрелки тюремщика нашли,

Ударили в набат,

Скакал по городу шериф

Под грохот, шум и звон,

А Робин был уже в лесу,

И с ним — Малютка Джон.

«Робин Гуд и коварный монах»

(перевод Игн. Ивановского)

— Опусти меня… Я пойду сам…

Я опустил Локсли на землю, ничуть не сомневаясь, что тот не устоит на ногах, не говоря уж о том, чтобы идти. Мне просто нужно было немного передохнуть и, главное, решить, куда двинуться дальше.

Выход из пещер, освещенный закатным сиянием, маячил теперь в нескольких шагах впереди, вот-вот мог раздаться звук сигнального колокола[37], после чего явилась бы ночная стража… А я так и не нашел достойной замены моему рухнувшему плану выбраться из Ноттингема через подземные ходы. Теперь нашей единственной призрачной надеждой оставалось отыскать убежище где-нибудь в городе, чтобы пересидеть невероятную суматоху, которая поднимется, как только станет ясно, что Робин Гуд исчез.

Однако я не знал такого убежища.

Думай, думай, думай, болван!

Осторожно отпустив Локсли, я с удивлением убедился, что тот стоит на ногах, — качается, но стоит.

— У тебя есть в городе друзья? Кто-нибудь, у кого можно было бы спрятаться? — я приготовился поймать Робина, если тот все-таки вздумает рухнуть.

— Конечно, есть… сэр Р… Рейнольд Г… Гринлиф… Я слышал, он стал… командиром наемников… И, говорят… в большом фаворе… у шерифа…

Интересно, вися на дыбе, он тоже пытался шутить? Я обхватил Робина за талию, когда тот слишком опасно качнулся, и тряхнул головой, отгоняя воспоминание о последнем разговоре с Катариной.

— У командира наемников здесь больше нет дома. Да и самого командира наемников больше нет. Как только явится смена караула, Рейнольда Гринлифа начнут искать так же, как Робина Локсли. И его дом обыщут в первую очередь… Пошли!

— К… куда?

— Неважно. Не торчать же здесь в ожидании караульных!

Мы медленно двинулись к выходу, но уже на третьем шаге Робин забормотал:

— Джон… в… выбирайся из города… без меня… Вдвоем… нам… в… все равно не…

— Не болтай, береги силы. А если совсем не можешь молчать, лучше молись. Молись Богородице, чтобы она нам помогла.

— Б… бесполезно… теперь она не… Локсли споткнулся и со стоном выругался.

— Ладно, тогда ругайся, только не укладывай нас в гроб раньше времени. Кто говорил, что самый быстрый путь на виселицу — не верить в свою удачу?

Кажется, ко мне перешел прежний неисправимый оптимизм главаря аутло. А к Робину после смерти жены перешел мой прежний пессимизм.

Нет, я и вправду не собирался сдаваться до срока. Еще придет время поскулить, когда нас схватят и вздернут рядышком на дыбе Губерта… «Не «когда», а «если», — торопливо поправил я себя.

Но нас не схватят, дьявол! Зря нам, что ли, до сих пор везло, как будто мы родились в рубашках? Наверняка повезет и дальше… Да вот — уже везет! Окраинная улица, на которой мы очутились, была совсем пуста, что очень редко случалось в тесном, переполненном Ноттингеме.

Стараясь принять на себя как можно большую часть веса Робина, едва переставлявшего ноги, я впервые взглянул на него при ярком свете и поразился тому, как Локсли может говорить, а уж тем более стоять или идти. Он больше походил на труп, чем на живого человека.

У меня мелькнула мысль — а не вернуться ли в пещеры и не попытаться ли спрятаться там, но я отмел эту идиотскую идею и сосредоточился на домах, мимо которых мы тащились.

Я искал незапертый сарай, дровяной склад, заколоченную дверь, означающую, что жилище пустует, — любая крысиная нора сгодилась бы сейчас под убежище! Но ничего подобного не попадалось, а стоило нам поравняться с небольшим домиком, втиснутым между двумя домами повыше, как Локсли начал оседать на землю, теряя сознание.

Я усадил его рядом с дверью, над которой красовался крест.

— Робин?

Он что-то пробормотал, попробовал приподняться — и отключился в то мгновение, когда дверь приоткрылась.

Еще не разглядев, кто появился на пороге, я занес руку для удара и при виде девушки в сером платье и белом покрывале на голове с трудом удержал кулак.

Какое-то время она молча смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, потом перевела взгляд на Локсли, так же молча прижала ладонь ко рту…

И тут за углом улицы раздались приближающиеся голоса.

На миг позабыв про девушку, я приготовился к безнадежной схватке. На этот раз мне ни за что не удалось бы обойтись без шума и крика, а крик и шум означали для нас плен, пытки и смерть…

Я с трудом разжал руку на рукояти меча, когда незнакомка в белом покрывале вдруг дернула меня за рукав и движением головы указала на дверной проем за своей спиной.

Мне было некогда ни переспрашивать, ни благодарить; быстро подхватив Робина на руки, я внес его в дом, а девушка торопливо прикрыла за нами дверь.

Мы очутились в маленькой, очень скромно обставленной, но чистой комнатке, и я поколебался, прежде чем положить Локсли на кровать. Но наша спасительница повторила приглашающий жест, и я опустил свою ношу на светлое шерстяное одеяло и цветную подушку.

В головах кровати висело распятие, на противоположной стене — другое; я вспомнил о кресте над дверью дома и вдруг понял, где мы очутились.

То был бегинаж — «Божий дом», жилище бегинок.

Я всякого наслушался про этот странный полумирской-полумонашеский орден, основанный не так давно льежским священником Ламбертом ле Бегом. За какой-то десяток лет орден получил неслыханную популярность во Франции, Италии и Бельгии; там теперь жили сотни бегинок, но в Англии они появились совсем недавно и служили неиссякаемым объектом для пересудов. Все в Ноттингеме, кому не лень, болтали о двух подругах, приехавших из Руана и поселившихся вдвоем в маленьком домике на окраине. Говорили, что они кормятся подаянием и помогают страждущим в больницах при местных монастырях; но о подругах ходили и другие слухи, противоречившие их образу святых сподвижниц.

Я выбросил все эти сплетни из головы, когда девушка, откинув с головы покрывало, присела на постель рядом с Локсли.

Нетрудно было представить, что устроила бы Катарина, притащи я беглого вожака разбойников в наш дом и уложи его на нашу кровать! Даром что дом этот был снят не столько на жалованье командира наемников, сколько на долю в добыче шервудских аутло…

Русоволосая бегинка, конечно, не могла не понимать, какие неприятности грозят ей за укрывательство беглеца, но обитательницу «Божьего дома» в первую очередь тревожили увечья человека, которому она дала приют, а не собственная безопасность и не то, что грязная, лохматая голова аутло пачкает ее чистую подушку. Она пробежала пальцами по синякам на боку и груди Робина и принялась ощупывать его плечи. Какими бы осторожными ни были ее манипуляции, Локсли вздрогнул под ее руками, напрягся — и закричал.

Я быстро зажал ему рот, девушка нервно оглянулась на дверь.

— Тихо! — прошипел я, наклоняясь над Робином. — Все в порядке, она пытается тебе помочь! Не вопи!

Девушка уступила мне место на кровати, а сама поспешила к двери, некоторое время прислушивалась, потом щелкнула задвижкой и принялась рыться в сундуке в углу.

Увидев, что глаза Робина прояснились, я осторожно убрал ладонь, и Локсли жадно глотнул воздух.

— Где?..

— Мы в «Божьем доме».

— А?.. — обежав глазами комнату, он непонимающе уставился на меня.

— В жилище бегинок. Похоже, Богородица все-таки нам помогает.

Некоторое время Робин просто дышал, собираясь с силами для нового вопроса, но прежде, чем он успел его задать, девушка снова появилась возле кровати, держа в руке маленькую кружку.

— Думаю, тебе надо это выпить, — увидев сомнение в глазах Локсли, я добавил: — Я слышал, бегинки кое-что смыслят в лечении, и вряд ли она спрятала нас, чтобы отравить. Пей!

Я помог Робину приподняться и проглотить содержимое кружки, а потом бегинка ловко сунула ему в рот сложенный вчетверо кожаный ремень. Пока мы притягивали широкими повязками к груди его согнутые в локтях руки, Локсли глухо рычал, а как только был завязан последний узел и девушка выдернула у него из зубов искусанную кожу, выплюнул слово, которым давился все это время.

Я быстро взглянул на француженку, надеясь, что та не поняла смысла сказанного. С полминуты мы с девушкой молча смотрели друг на друга… И я внезапно понял, что даже не знаю, как ее зовут.

— Мари… Сэр Гринлиф, — тихо ответила она на мой вопрос.

Вот что значит маленький городок! Я наслушался всякой всячины про двух бегинок, а она знала, как зовут командира наемников.

— Меня зовут Джон Литтл, — твердо поправил я. — Маленький Джон. Может, ты слышала про такого?

По выражению глаз Мари я понял — слышала, и для собственного спокойствия не стал уточнять, в каких именно дурацких балладах ей встречалось мое имя.

— Я тебя… уже видел… — вдруг пробормотал Робин Локсли, мутными глазами вглядываясь в свою спасительницу. — Только… не припомню… где…

— На поле возле Ноттингема, — девушка положила ладонь ему на лоб. — В день, когда хотели казнить трех стрелков…

Она говорила по-английски медленно, с очень сильным акцентом.

— А… да… верно. Славный… тогда… получился… пожар…

Голос Локсли затерялся в звоне колоколов, донесшемся со стороны церкви Святой Марии.

Настало время честным людям гасить огни, страже — сменяться на своих постах, а шерифу — получить известие, что место вожака шервудских разбойников в подземной камере занял невезучий палач Губерт.

То была длинная ночь.

Вряд ли в Ноттингеме после заката и до рассвета спал хоть один человек, кроме того, который как раз и послужил причиной творившегося в городе светопреставления. Вскоре после того, как отзвучал сигнальный колокол, Локсли заснул так крепко, что я пару раз подносил руку к его лицу, чтобы проверить — дышит ли он. Мари явно дала ему какое-то сильное снотворное средство, зато сама ни на минуту не сомкнула глаз, сидя на стуле рядом с кроватью. Я пристроился напротив нее на полу, между нами горела свеча, а снаружи творилось нечто неописуемое.

Стоило отзвонить церковным колоколам, как опять поднялся трезвон, да такой, словно в город входили враги и звонари били в набат. Сквозь щели в ставнях было видно, как в доме напротив, несмотря на запрет, загорелись огни, тогда Мари и зажгла свечу — темное окно сейчас выглядело бы подозрительней освещенного.

Раздавшиеся на улице крики, топот, звон оружия заставили девушку испуганно съежиться.

Я успокаивающе ей улыбнулся, но невольно встал, когда на дверь соседнего дома обрушились тяжелые удары. Пока стражники переругивались с хозяевами, которые не желали их впускать, пока переворачивали дом вверх тормашками, я оставался на ногах, каждую секунду ожидая, что в дверь бегинажа тоже забарабанят рукоятями мечей.

Этого не случилось. Стражники обшарили еще три дома по этой улице, но, наверное, никому в голову не пришло искать беглого главаря бандитов в жилище бегинок. Наконец, нарушив все законы, предписывавшие хранить после заката тишину, люди шерифа отбыли дальше, оставив переулок за собой в состоянии шумного хаоса.

Никто из горожан и не подумал снова ложиться спать, и мы с Мари еще какое-то время молча вслушивались в то, что происходит на улице… Но нас заставила взметнуться на ноги не угроза снаружи, а громкий стук в дверь нашей комнаты.

Не видя лица повернувшейся к двери бегинки, я явственно чувствовал ее страх, быстро перерастающий в настоящую панику. Мари отозвалась на пронзительные оклики деланно сонным голосом, однако девушка по ту сторону двери не унималась, она настойчиво требовала, чтобы ее впустили! И когда она перешла от слов к делу, принявшись изо всех сил дергать за ручку, а ее вопли поднялись до опасных высот, Мари торопливо перекрестилась, подошла к двери и отодвинула засов.

Крикливая особа ворвалась в комнату с глиняным светильником в руке, но чуть не выронила его при виде меня.

Я стоял, слегка пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок, готовый на все, если ей вздумается поднять тревогу. Мой вид вряд ли мог успокоить взвинченную женщину; впрочем, какая девушка обрадовалась бы, обнаружив ночью в своем доме незнакомого мужчину, даже совсем мелкого и ручного с виду?

Растрепанная, заспанная белокурая девица несколько раз моргнула, с ужасом уставившись на меня, ее лицо исказилось, предвещая великий визг…

Мари схватила подругу за руку и что-то быстро заговорила, избавив меня от необходимости зажимать младшей бегинке рот. Глаза светловолосой метнулись от меня к Локсли, она еще сильней изменилась в лице. Мне показалось, прошла целая вечность, пока наконец белокурая особа не вышла из ступора и не ответила Мари, очень резко, почти срываясь на крик. Не обязательно было знать язык норманов, чтобы понять, о чем идет речь.

Младшая бегинка утверждала, что ее товарка сошла с ума, впустив в дом двух бандитов! Что беглецов ищут по всему городу и рано или поздно найдут, что она не желает отправляться в тюрьму за укрывательство главаря разбойников и его сообщника! Потому им следует немедленно, сейчас же кликнуть стражу!..

Мари пыталась успокоить подругу, которую называла Беатой, показывая на распятие и, наверное, взывая к милосердию… Какое там! При чем тут милосердие, при чем заповеди Господни, если за укрывательство разбойников им грозит страшная кара?! Аутло все равно поймают, так уж лучше сообщить о них властям и получить награду за поимку, чем…

Белокурая бегинка повернулась к порогу, но Мари остановила ее.

И вот тут я перестал понимать, что происходит.

Схватив Беату за рукав, Мари сказала что-то очень тихо, и уже после первых слов ее оппонентка отшатнулась так, словно ей ткнули спицей в глаз. Две девушки некоторое время молча смотрели друг на друга, а потом Беата принялась кричать. Она вопила, размахивая руками, в одной из которых был по-прежнему зажат светильник… И в мечущихся по комнате всплесках света и теней вдруг показалась мне очень похожей на Катарину. Тот же неистовый голос, почти срывающийся на визг, та же ярость в порывистых движениях, та же буря эмоций, готовая смести все на своем пути…

Однако эта буря не заставила Мари отступить.

Русоволосая девушка пользовалась каждой паузой в криках Беаты, чтобы вставить несколько негромких спокойных слов, каждое из которых действовало на ее подругу как удар плетью на норовистую кобылу.

С одной стороны — яростное испепеляющее пламя, с другой — тихий ровный огонь… Но огонь этот можно было загасить, только затоптав ногами; и наконец вторая бегинка выдохлась и умолкла, с трудом удерживая светильник в трясущейся руке.

Я не сводил глаз с двух француженок, завороженный развернувшейся передо мной битвой характеров, как вдруг раздавшийся за моей спиной очень неожиданный звук заставил меня обернуться. Робина, должно быть, разбудила бушующая в комнате ссора, некоторое время Локсли прислушивался к ней, гораздо лучше меня понимая язык норманов… А вот теперь тихо присвистнул.

Я наклонился к нему:

— О чем они говорят?

— Наша хозяйка… грозит белобрысой… если та выдаст нас… рассказать всем… про ее свидания с сыном здешнего ювелира… и про ее встречи с монахом-кармелитом… и про ночные бдения… в исповедальне отца Бертрана…

Я сам еле удержался от свиста.

Еще несколько секунд в комнате царила знобящая тишина… И наконец младшая девушка развернулась и вышла, саданув дверью так, что по стене прошуршало качнувшееся распятие.

Немного постояв у порога, Мари вернулась на прежнее место у кровати, тихо села, сложила на коленях руки, а несколько мгновений спустя до меня донеслись ее сдавленные всхлипывания.

Робин пробормотал что-то по-французски, она ответила, но уже на второй фразе Локсли снова провалился в сон.

В который раз я проклял свою лингвистическую бездарность. Те французские выражения и словечки, которые имелись в моем словаре, абсолютно не годились для разговора с молодой бегинкой, поэтому я обратился к ней по-английски:

— Твоя подруга не отправится звать стражу?

— Она… никому… не скажет… — Мари шмыгнула носом, вытерла ладонями слезы, подняла голову и заговорила чуть громче: — Завтра я повезу грязное белье… из больницы при монастыре кармелитов… прачке в Биллоу. Как всегда. Стражники знают…

Я сразу понял и резко привстал.

— Нет! Даже не думай об этом! Каждую повозку, покидающую Ноттингем, завтра будут обшаривать сверху донизу! Ты понимаешь, что тебе грозит, если?..

Мари коснулась моей руки, и я услышал в ее голосе те же интонации, какие звучали во время стычки с Беатой. Тихий и ровный огонь, но какой упорный! Русоволосая девушка уже приняла решение и не собиралась отступать от него ни на дюйм, какие бы доводы я ни приводил в споре. Она даже не собиралась со мной спорить, а просто утешила, прошептав:

— Господь милостив. Он поможет. Он обязательно нам поможет.

— Ты предупредил… Катарину… Что сегодня не будешь ночевать дома?.. — пробормотал Робин, когда я положил его на дно повозки, которую Мари подогнала к дверям бегинажа.

Далеко за полночь девушка дала Локсли остатки снотворного настоя, и этого хватило, чтобы продержать его в дремотном отупении до рассвета, но, когда в узкое окно просочились первые лучи, Робин очнулся настолько, что с полуслова понял замысел Мари. Заплетающимся языком йоркширец попытался высказать, что он об этом думает, однако его возражения встретили такой же спокойный отпор, как и мои. Мари ответила нам мягко, словно капризничающим детям, и отправилась в свою больницу при монастыре.

Беата ушла еще раньше. Перед рассветом я услышал, как хлопнула входная дверь, и не был уверен, что младшая бегинка не вернется вскоре в сопровождении стражи.

Нет, по здравому рассуждению, прятаться в бегинаже было так же рискованно, как попробовать выбраться из города. На улице, где каждый интересовался делами соседей не меньше, чем своими собственными, правда очень быстро выплыла бы наружу. Оставаясь здесь, мы подвергали Мари не меньшей опасности, чем следуя ее плану побега из города, а другого способа покинуть Ноттингем, кроме того, который предложила она, я просто не видел.

— Посмотрела бы на тебя сейчас… твоя жена, — выдохнул Локсли, когда я лег рядом с ним, подсунув руку ему под лопатки, чтобы смягчить неизбежные толчки. — Представляешь… что бы она… сказала?..

— Заглохни, — велел я — и заглох сам: мне на голову шлепнулся вонючий тюк с бельем.

Оставалось лишь надеяться, что в этих тюках, которыми заваливала нас Мари, были не гнойные повязки прокаженных и не постельное белье из-под больных чумой. Но сейчас Локсли и я пахли не намного лучше этих тряпок, а если нас схватят, мы все равно не успеем помереть от чумы…

Я поспешно оборвал эти дурацкие мысли. Черта с два нас схватят! Не для того нам до сих пор так удивительно везло, чтобы теперь наше везение закончилось в нескольких шагах от спасения и свободы!

Я никогда не считал себя верующим, но, когда телега тронулась с места, мысленно обратился к Пресвятой Деве. Небесная заступница, помоги нам — и девушке, правящей этой повозкой, ведь в случае неудачи ее не спасет принадлежность к ордену Ламберта ле Бега!

Вслушиваясь в возбужденную перекличку ноттингемцев, которые только и говорили, что о невероятном побеге главаря лесных разбойников, я держал правую руку на подбородке Локсли, готовясь в любой момент заглушить его возможный стон. По-моему, у него началась лихорадка, но он мертво молчал все время, пока нас трясло на кочках и ухабах немощеных улиц. Только один раз, после особенно сильного толчка, Робин вцепился зубами мне в палец — тогда пришел мой черед стиснуть челюсти.

Путешествие, которое заняло бы у меня при обычных обстоятельствах минут пять, растянулось как минимум на полтора века… На исходе которых впереди послышались громкие окрики, и повозка остановилась.

Мы достигли городских ворот, но не двигались дальше.

Кто-то въезжал сейчас в Ноттингем, кто-то настолько тупой и неповоротливый, что стражники сорвали голоса, поливая его отборными словами. Я бы с радостью присоединился к этой ругани, ведь нерасторопный идиот не давал нам стронуться с места, загораживая дорогу к свободе! Робин начал дрожать, я сильнее прижал ладонь к его лицу, не рискуя шевельнуть подсунутой под его спину затекшей левой рукой.

Прошла еще тысяча лет…

А на тысяча первом году телега того заторможенного типа проскрипела-таки мимо. Наша повозка дернулась, проехала пару ярдов и снова остановилась. Голос Мари пропал за криками стражников, не желавших слушать объяснений бегинки, куда она едет и зачем.

— Да хоть бы ты ехала к Господу Богу в рай! Приказано обыскивать все, что тащится из города! Все — от тележек угольщиков до тачек золотарей, поняла, сестрица?!

Мари заговорила снова, но ее опять перебил свирепый рявк:

— Сказано же — обыскивать все. Эй, ты, перерой эти вонючие тряпки!

Робин напрягся и перестал дышать, я приготовился к драке.

Мы были уже у самых ворот… Лес начинался меньше чем в полумиле отсюда… Если у караульных не окажется ни луков, ни арбалетов, может, нам все-таки удастся…

Яркий свет ударил меня по глазам, и я узнал нагнувшегося над повозкой стражника только по очерченному рассветным солнцем силуэту.

— Ну, чего застыл? — гаркнул начальственный голос. — Крысу увидал? Или бегинка и вправду спрятала в своей повозке Робина Гуда? Хххха!!

— Никого здесь нет! — Вольф торопливо опустил тюк, приподнял несколько других и громко крикнул: — Все чисто!

— Как же, чисто… Не забудь помыться после этой дряни! А ты езжай, шевелись, сестра, там вон еще повозка ждет, чтоб ей сгореть! Мало нам ночной беготни, так еще ройся теперь во всяком дерьме! Как будто в Ноттингеме найдется хоть один дурак, готовый рискнуть своей шеей из-за…

Голос затих вдали, заглушённый стуком и скрипом колес.

Мы покинули Ноттингем.

Все-таки на этом свете никогда не переведутся чудеса — и люди, которые их творят.

Глава двадцать пятая

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ШЕРВУД

— Увы! Я графов не видал,

И род не графский мой,

Я их поместья поджигал

Полуночной порой!..

Мое владенье —

Вдаль и вширь

В ночных лесах лежит,

Над ним кружится

Нетопырь,

И в нем сова кричит…

В. Скотт. «Разбойник»

(перевод Э. Багрицкого)

Спрыгнув на землю, я помог Мари сойти с повозки.

Здесь дорога разветвлялась: неширокая тропа сворачивала в Шервудский лес, второй, более торный путь уходил на юго-восток, к деревушке Биллоу.

Глядя на стоящую передо мной русоволосую девушку в сером платье, я искал, какими словами ее отблагодарить… Так и не найдя нужных, опустился на одно колено и поднес ее руку к губам.

Мари вздрогнула, отдернула руку, и я поспешно поднялся, пробормотав извинение. Все-таки рыцарские манеры успели порядком въесться в мою шкуру; но, может, бегинкам запрещалось принимать знаки внимания, которые оказывались только знатным дамам? Если бы я лучше знал французский язык, а она — английский…

— Мари, если когда-нибудь я смогу тебе пригодиться, — медленно проговорил я, — тебе достаточно будет послать весточку в любую из шервудских деревень — в Менсфилд, в Эдвинстоун, в Блидворс… И я приду.

Бегинка смутилась еще больше, наклонила голову, коснулась висящих на поясе четок.

— Я буду за вас молиться, — тихо сказала она. — Да хранит вас обоих Господь. Прощайте.

— Нет. До свидания. Мы еще обязательно увидимся, Мари!

Девушка вскинула на меня серые глаза, нерешительно улыбнулась и опустила на лицо покрывало.

— До свиданья…

Оперевшись на мою руку, она снова заняла место на передке.

— Да благословит тебя небо!

Я поднял Локсли с повозки, подождал, пока бегинка возьмет вожжи, и двинулся по северной тропе.

Почти сразу за моей спиной раздался удаляющийся скрип колес, но я заставил себя не оглядываться, и вскоре над нашими головами сомкнулись кроны древней чащи, принадлежащей английским королям со времен Вильгельма Завоевателя. Чащи, где никто никогда не посмеет устроить облаву на разбойников, не говоря уж о том, чтобы поджечь лес, как предлагал не в меру ретивый Жак Ришар, упокой Господи его душу. Да, руки коротки у Вильяма Певерила были выцарапать отсюда бывшего командира своих наемников и главаря аутло!

— Придется шерифу утешиться обществом старого Губерта, — проговорил я. — Надеюсь, эта парочка хорошо развлечет друг друга!

Робин не ответил. Он потерял сознание, как только мы выехали за городские ворота, и меня порядком тревожил его стремительно поднимающийся жар.

Добравшись до звериной тропы, я опустил Локсли на траву, чтобы немного передохнуть.

Йоркширец никогда не был крупного сложения, к тому же порядком отощал с тех пор, как мы виделись в последний раз, и все-таки тащить его на руках было нелегкой работой. Однако я не рисковал перебросить Робина через плечо, чтобы еще больше не повредить его искалеченные руки.

— Сейчас вытряхнем брата Тука из дупла, если он еще спит, и заставим умника-латиниста припомнить все, чему его учили в Саламанке, — я поднял Локсли и снова двинулся в путь. — Наверняка фриар разбирается не только в травах, которыми можно усыплять палачей. Он в два счета поставит тебя на ноги, вот уви…

— Стой!!!

Я замер как вкопанный не столько от самого приказа, сколько от интонации, с которой он прозвучал.

У поворота тропы стоял Дик Бентли с оттянутой к уху тетивой лука.

— Дик!..

Бентли ничем не показал, что меня узнает… А сам я с трудом узнал Вилла и Аллана, появившихся из кустов справа и слева. Они походили на леших, — на очень злых, заросших, свирепых леших. Даже наш всегда франтоватый менестрель щеголял многодневной щетиной и взлохмаченными волосами; но еще более дикими были взгляды и выражения лиц аутло.

Я медленно положил Робина под нацеленными на меня тремя стрелами. Так же осторожно выпрямился и с огромным облегчением увидел, что к Бентли, Аллану и Виллу присоединился Барсук: он тоже держал наготове оружие, но выглядел скорее озадаченным, чем свихнувшимся.

— Дикон! — окликнул я. — Тебе привет от Вольфа!

Звук моего голоса как будто встряхнул лесных стрелков, они быстро переглянулись. Четыре лука медленно опустились, и после секундного колебания Аллан-э-Дэйл стелющимися шагами подошел, чтобы наклониться над Робином Гудом.

Когда менестрель поднял глаза, в его лице наконец появилось нечто человеческое.

— Великий Боже, что с ним творили?

— Вздергивали на дыбу. Тук здесь или в Фаунтен Доле?

Теперь уже все стрелки стояли рядом, и Бентли глядел на меня так, словно подозревал, что я был ассистентом у палача. Он ощерил зубы, чтобы заговорить, но Вилл Статли его опередил.

— Фриар на поляне Великого Дуба, — сказал мой крестный. — Пойдем!

Он шагнул вперед и вбок, к хорошо известной мне оленьей тропе, и я, осторожно подняв Локсли, двинулся следом. Мне оставалось только надеяться, что нашего с Робином везения хватит на то, чтобы Дик не пустил мне в спину стрелу в полумиле от поляны Великого Дуба.

— Приподними его и держи покрепче, — велел Тук. — Что-то мне не нравится этот сустав, боюсь, он был вправлен по принципу festina lente[38]!

Я сделал, как сказал фриар, и тот склонился над Локсли, бормоча латинскую тарабарщину. По тому, что монах даже не трудился переводить свои замечания, было ясно, насколько он озабочен. Я как раз хотел потребовать, чтобы вагант говорил на нормальном английском, когда Робин заорал так, что эхо отдалось между дубов, и бешено рванулся из моей хватки.

— Тихо!!! — оглушительно грянул над другим моим ухом Тук. — Не дергайся, не то искалечишься еще больше!!! Дик, где ты там, ирод, сколько можно искать в лесу обычную деревяшку?!.. Теперь, Джон, можешь его отпустить.

Я положил Робина на траву, но Локсли дико заметался, и мне пришлось зажать его голову в ладонях, чтобы заставить посмотреть на меня.

— Джо-он?..

— Мы в Шервуде. Все в порядке! Мы дома…

С ветки слетел желтый лист, Локсли проследил за его полетом и снова прищурил на меня слезящиеся мутные глаза. Я пересел так, чтобы заслонить его от света, бьющего сквозь листву, и попытался успокоительно улыбнуться:

— Мы на поляне Великого Дуба, Робин.

— И мне придется над тобой как следует поработать. На-ка, закуси, — Тук поднес ко рту Локсли короткую палку, которую принес Дик. — Да помни — si gravis brevis, si longus levis[39]…

— Я смогу… снова стрелять? — перебил монаха йоркширец.

Он наконец-то вынырнул из отупения лихорадки и с напряженным ожиданием уставился на Тука.

Раньше фриар никогда не лез за словом в карман — ни за латинским, ни за английским, — но вот теперь впервые замешкался с ответом, облизнул губы и отвел глаза.

— Скажи, я смогу стрелять?! — Робин попробовал приподняться, но я сдержал его, положив ладонь на грудь.

— Конечно, сможешь! Зря я, что ли, тащил тебя в такую даль? А если не сможешь, никогда не поздно будет отволочь тебя обратно в Ноттингем!

Локсли открыл было рот для ответа, и Тук сразу проворно всунул ему деревяшку между зубов.

— Кусай! Primum vivere[40], а про стрельбу поговорим потом…

В ближайшие два дня и две ночи на поляне Великого Дуба никто больше не упоминал о стрельбе. Сейчас речь шла уже не о том, сможет ли бывший знаменитый стрелок когда-нибудь снова натянуть лук, а о том, выживет ли он вообще.

Лихорадка Робина быстро усиливалась, Тук подозревал гнойное воспаление суставов. Он накладывал на плечи Локсли компрессы из трав и натирал его мазью из арники; мы вливали Робину в рот бесчисленные целебные отвары, но это не очень-то помогало.

Фриар хотел, чтобы мы перенесли Локсли в античную развалюху в Фаунтен Доле, но я воспротивился этому. Там не было такой возможности нести дозор, как здесь, к тому же я сомневался, что Робин сможет выжить в доме, где умерла Марианна.

В бреду йоркширца постоянно звучало имя жены, а демоны вины и отчаяния заставляли его богохульствовать почище Дика Бентли. Никогда раньше я не слышал, чтобы Робин Гуд бросал упреки Богородице, и никогда раньше не слышал, чтобы он каялся в грехах.

Может, Барсук был прав — что-то сломалось в главаре аутло со смертью Марианны, и это было огромной бедой не только для самого Локсли. Умри Робин Гуд — и «веселые парни», как их называли в балладах и дерри-даун, превратятся просто в зверей, отчаянно дерущихся за выживание… Умелых, ловких, хитрых, но обреченных на гибель, потому что человек без надежды и радости жизни — мертв.

Сейчас, занятые заботами о своем вожаке, парни мало-помалу перестали походить на потерянную лесную нечисть. Уже по одному этому я мог представить, что́ происходило здесь после смерти жены Робина Гуда и что случится, если Локсли не выкарабкается. Кровь людей, убитых во время недавнего ограбления на дороге в Рейнвордс, будет далеко не последней кровью, напрасно пролитой в Шервудском лесу, если нам не удастся удержать душу Робина в теле.

Выбросив из головы всевозможные «если», я заставил себя думать только о сиюминутных делах. Слава богу, таких дел находилось сколько угодно!

Пока Вилл и Кеннет рыскали по округе в поисках нужных Туку целебных растений, Дик охотился, а Барсук собирал по окрестным деревням слухи и необходимые пожитки, я вымыл Локсли в нашей импровизированной ванне из звериных шкур, завернул его в одеяла и уложил на ложе из еловых лап рядом с жарким костром. Над костром булькали сразу несколько котелков с целебными травами, и я просидел рядом с Робином весь день и всю ночь, добросовестно выполняя предписания непризнанного светила Саламанки. Когда же меня начало качать от недосыпания, меня сменил сам Тук, а монаха сменил Дикон…

Следующие дни мы все спали только урывками. Дни и ночи размылись в одну бесконечную полосу, и я не сразу понял, что сейчас — рассвет или закат, когда меня разбудило бормотание Тука. Монах долдонил не медицинскую латынь… и не стишки вагантов. Он бубнил молитву, и, рывком сев, я повернулся к Робину. Локсли лежал рядом со мной неподвижно, как труп, но, слава богу, дышал.

— Если тебе приспичило дать кому-нибудь последнее духовное напутствие, поищи себе другую жертву! — хриплым спросонья голосом рявкнул я на Тука. — А еще лучше — следи за своим варевом, латинист!

Фриар умолк, со вздохом помешал в котелке и зачерпнул жестяной кружкой очередную порцию травяного чая.

После того как настой чуть остыл, я приподнял Робина и принялся вливать эту штуку ему в рот. Мне было ясно, почему Тук вспоминает не поэзию вагантов, не изречения древних, а слова отходной молитвы. Йоркширец не приходил в себя уже больше суток, и, хотя его жар спал, даже такой дилетант от медицины, как я, понимал: отсутствие лихорадки говорит о том, что организм отказывается бороться. Но — dum spiro, spero[41], — и если Тук забыл свой любимый афоризм, я его не забыл.

Влив в Робина последние капли лекарства, я начал менять компрессы на его плечах. Опухоли спали, и кровоподтеки стали меньше, но, как всегда во время этой процедуры, я не удержался от соответствующих комментариев.

— Дьявол, нужно было все-таки прикончить подлеца Губерта!

— За что же? — устало отозвался фриар, протягивая мне еще одну мокрую тряпку. — Губерт — потомственный экзекутор, он просто честно делает свою работу…

— Да, конечно, — поменяв компресс на втором плече Робина, я невольно взглянул на искалеченную руку Кена, спящего в обнимку с луком. — И он неплохо справляется со своим делом, что правда, то правда! Но все равно ненавижу палачей.

В двух шагах от нас с дуба мягко спрыгнул Дик Бентли, и Вилл молча встал, чтобы занять его место на сторожевом посту.

— Я тоже их ненавижу, — заявил Дик, присаживаясь к костру. — А еще больше ненавижу наемников!

— А тем более их командиров, да? — пробормотал я.

— Да! — с вызовом ответил Бентли. — И тех, кто женится на девках норманской крови!

— Дик… Прогуляйся до Йорка… Напеки там пирогов… И вернись… когда они остынут…

Мы с Бентли чуть ли не подпрыгнули, когда нашу перепалку вдруг прервал слабый голос Робина Гуда.

Главарь разбойников всегда останавливал такой присказкой грызню между шервудскими «волками», когда их стычки угрожали перейти в серьезную ссору. Уж не знаю, где йоркширец подцепил это присловье, но оно всегда неплохо срабатывало… Сработало и сейчас.

Все аутло, дремавшие вокруг костра, разом вскочили, фриар чуть не перевернул на себя котелок с кипящим отваром.

Только я остался сидеть, где сидел, с недоверчивой радостью уставившись на Локсли. Должно быть, я вконец отупел от усталости и недосыпа; лишь когда Робин слегка мне подмигнул, я стряхнул с себя ступор и широко улыбнулся в ответ…

— Хей! С добрым утром! Шевельнувшись, Локсли раздраженно зашипел:

— Какого дьявола вы накрутили на меня столько повязок? Снимите эту проклятущую дрянь!

— Даже не мечтай! — Тук со свирепой радостью взмахнул котелком. — Лучше я угощу тебя элем! Да таким, что за вторую кружку ты согласишься проходить в повязках аж до самого Михайлова дня!

— Не надо эля… — простонал Робин. — Мне нужно… наоборот…

— Без проблем, — хмыкнул я, откидывая его одеяла. — И повязки тебе здесь не помешают, ты, видно, забыл, что именно у тебя завязано и где!

В следующие несколько минут я убедился, что главарь аутло умеет виртуозно ругаться не только в бреду.

Когда я принес Робина обратно к костру, он уже порядком выдохся и молча вытерпел процедуру смены компрессов на плечах. Аутло, наверняка слышавшие самые громкие его пассажи, глазели на нас с широкими радостными ухмылками.

— Как, не надумал все-таки насчет эля, Робин? — спросил Тук.

— Потом… — пробормотал Локсли.

— А хочешь, я тебе спою? — Аллан-э-Дэйл уже успел откуда-то извлечь арфу. — Ты еще не слышал балладу о том, как ты, Маленький Джон и Вилл пытались ограбить трех бродячих торгов…

— Неееет!! — распахнув глаза, завопил Робин — и я с удивлением обнаружил, что кричу вместе с ним.

— Хорошо, хорошо, спою после, — согласился Аллан, на которого зарычали и зашикали со всех сторон.

— Надеюсь, это случится не раньше Михайлова дня, — проворчал Дик Бентли.

Но и к его лицу приклеилась такая же глуповато-радостная улыбка, какая красовалась на лицах всех остальных стрелков.

— Джон… — снова закрыв глаза, пробормотал Робин.

— Да?

— Помнишь… ты рассказывал про знатного ярла… род которого преследовала призрачная собака?..

Сперва я не понял, о чем он говорит, потом вспомнил. В начале лета я начал рассказывать стрелкам «Собаку Баскервилей», и пару вечеров подряд аутло, затаив дыхание, слушали эту еще никем не написанную историю… Но потом началась война с лесниками, потом зарядили дожди — а потом я покинул Шервуд, чтобы стать командиром наемников, и блистательная фантазия сэра Артура Конан Дойля так и осталась незаконченной.

— Конечно, помню, — я поправил на Робине одеяла.

— Ну… и что же случилось после того… как ярл Баскервиль похитил… дочь своего виллана?

Стрелки один за другим уселись у костра, Вилл отобрал у Тука единственную оставшуюся кружку и погрузил ее в котелок с элем. Все остальные сосуды были сейчас заняты разными целебными настоями и отварами, но аутло и раньше приходилось довольствоваться одной кружкой на всех.

— А случилось то, что девушка, которую похитил Хьюго Баскервиль, отважилась бежать из замка свирепого ярла, — я отхлебнул из кружки, сунутой мне в руку Барсуком, и передал ее Дику. — Пока похититель со своими дружками пировал в главном зале донжона, девушка вылезла из окна, спустилась по плющу на землю и побежала через пустынные болота к отчему дому…

Глава двадцать шестая

ЗАСАДА

— Ты знаешь Робина Гуда, Гек?

— Нет. А кто такой Робин Гуд?

— Один из величайших людей, когда-либо живших в Англии… ну, самый, самый лучший! Разбойник.

— Ишь ты, вот бы мне так! Кого же он грабил?

— Только епископов, да шерифов, да богачей, да королей. Бедных он не обижал. Бедных он любил и всегда делился с ними по совести.

— Вот, должно быть, хороший он был человек!

— Еще бы! Он был лучше и благороднее всех на земле. Теперь таких людей уже нет — правду тебе говорю! Привяжи Робину Гуду руку за спину — он другой рукой вздует кого хочешь… А из своего тисового лука он попадал за полторы мили в десятицентовую монетку.

— А что такое тисовый лук?

— Не знаю, какой-то такой лук, особенный… И если Робин Гуд попадал не в середину монетки, а в край, он садился и плакал. И, конечно, ругался.

Марк Твен. «Приключения Тома Сойера»

— Да чтоб все сгорело отсюда до Иерусалима! Дьявольщина, будь все проклято!!!

Робин швырнул лук на землю, продолжая сыпать ругательствами.

— Силенок не хватает, что ли, чтобы как следует натянуть лук? — осведомился я, копируя былые интонации самого Локсли, когда тот в начале лета поучал меня, как надо пользоваться луком.

Но в то же время боковым зрением я наблюдал за Робином, готовый отпрыгнуть, если тот попытается ударить меня ногой. Кулаком Локсли вряд ли сейчас смог бы поставить более или менее внушительный синяк, зато неплохо напрактиковался в пинках. А я за те дни, что Робин вообще не мог пользоваться руками, неплохо напрактиковался уворачиваться. В чем в чем, а в этом мы достигли немалых успехов, однако наши успехи в стрельбе оставляли желать лучшего.

Прошло уже дней десять с тех пор, как брат Тук разрешил йоркширцу снять повязки, и все-таки Локсли до сих пор не мог как следует согнуть лук. После нескольких выстрелов его руки начинали отчаянно дрожать, и от его ругательств листья на дубах жухли и опадали раньше срока.

Я, конечно, натягивал лук без труда, вот только результат от этого не становился лучше. И все же я не оставлял попыток, решив во что бы то ни стало обуздать непокорную палку с натянутой на нее навощенной пеньковой веревкой. Шервудских «волков» было слишком мало, чтобы они могли позволить себе терпеть в своей стае дармоеда; а вольный стрелок, не умеющий хорошо стрелять, был ничем не лучше беззубого волка.

Поправив кожаный щиток на предплечье, я прицелился в небольшой мешок с шерстью, подвешенный к ветке осины, — свою обычную мишень. Сейчас я мог с полным правом сказать, что стреляю не хуже самого Робина Гуда, но это не доставляло мне радости. Отнюдь. В последнее время мое настроение вполне соответствовало осенним пасмурным дням.

Все говорили, что в этом году осень выдалась на редкость теплой, и все же аутло уже подумывали о пристанище на зиму. Кеннет собирался провести зиму в Хокнелле, у сестры, Барсук — у дальних родичей в Дербишире; он звал с собой и Дика Бентли. Аллан заранее сочинял душераздирающие песни, готовясь к разлуке с Рози: менестрель отправлялся в предместье Йорка учиться музыке у глимена на покое. Нам оставалось только пожелать бедному старику дотянуть до весны — если, конечно, тот не был абсолютно глухим.

Самое лучшее местечко облюбовал себе, пожалуй, брат Тук. Он сдружился с веселым ключарем аббатства Киркби и намеревался провести зиму за кружкой отличного эля и хлебом с ветчиной из монастырских запасов, обсуждая богословские вопросы и труды мудрейшего Аристотеля.

Локсли ничего не говорил о своих планах на зиму. Главарь разбойников всегда шагал по жизни от поворота до поворота, но если раньше он шел по жизненной дороге так, словно за каждым поворотом его ожидал очередной подарок судьбы, то теперь он то ли вовсе не интересовался тем, что бросит ему под ноги судьба, то ли не ждал от нее ничего хорошего…

Я пустил стрелу, всадил ее на ладонь слева от предыдущей и пошел выдергивать все стрелы из мишени.

Когда я вернулся, Робин уже исчерпал запас ругательств и только с безмолвной ненавистью смотрел на свой лук.

— Я ставлю двадцать золотых,

Кладу на край стола,

Оленя за пятьсот шагов

Убьет моя стрела, —

пропел я куплет известной дерри-даун, снова прицеливаясь в мешок. —

Но не успел никто из них

Ни охнуть, ни моргнуть,

Как Робин за пятьсот шагов

Попал оленю в грудь![42]

А как насчет того, чтобы попасть в ту штуковину за тридцать шагов, а, Робин?

Локсли молча взглянул на меня, повесил лук через плечо и зашагал прочь.

Я медленно ослабил тетиву.

Небо было хмурым с самого утра, а теперь его еще больше затянули серые облака, и ветер трепал кроны деревьев, срывая с них красно-желтые листья.

Да, зима уже не за горами! Говорят, в иные годы в Ноттингемшире снегу выпадает по колено и выше. А в последние годы проклятой смуты Стефана и Матильды несколько жестоких зим подряд уничтожили половину яблоневых деревьев в графстве.

Над Лисьим Яром с громкими криками пролетела стая диких гусей, я заколебался, не попытать ли удачи, но здравый смысл одержал верх. Решив не тратить попусту стрелу, я вернул ее в колчан и пустился догонять Робина. Можно было поставить пять пенни против одного — он снова отправился в Блидворс.

Сегодня клиентуру «Весельчака» составляли трое почтенных местных старцев, молодой бочар с перевязанной ногой, громко жалующийся хозяину на тяжелую жизнь, и два незнакомых субъекта в дальнем углу. Почти все обитатели Блидворса, кроме самых маленьких детей, немощных и стариков, сейчас трудились на полях — вплоть до Михайлова дня каждый виллан обязан был работать на своего господина не по три дня в неделю, как обычно, а по пять.

Однако на хозяина «Весельчака», Лысого Бена, эта повинность не распространялась. Он зарабатывал достаточно, чтобы откупиться и от барщины, и от аверерта, ему даже не пришлось ломать голову, как уплатить разоривший половину Англии чрезвычайный сбор. Финансовые вопросы перестали тревожить Бена с тех пор, как в Шервуде обосновалась шайка Локсли, — теперь большую часть своих доходов этот шустрый тип получал не от торговли элем, а от торговли информацией и от сбыта награбленного шервудскими «волками» добра.

Такое сотрудничество было выгодным для обеих сторон. Владелец питейного заведения знал, казалось, обо всем, что происходило в Ноттингемшире от Раттингтона до Блиса: Блидворс лежал неподалеку от Королевского Пути, и в «Весельчаке» частыми гостями были не только местные жители, но и путники, желавшие промочить глотку или найти пристанище на ночь. В двенадцатом веке мало кому приходило в голову, что информация тоже может быть товаром, причем одним из самых ценных; но Лысый Бен с его идеальным нюхом на поживу хорошо это знал. И к тому же он имел достаточно осторожности и изворотливости, чтобы потратить нажитое, не обеспечив себе крупных неприятностей.

Едва перешагнув через порог «Весельчака», я отыскал глазами хозяина и насторожился при виде выражения его лица. В ответ на мои вопросительно приподнятые брови Бен чуть заметно кивнул на незнакомцев в углу, я быстро окинул их взглядом и согласился с оценкой лысого пройдохи.

Будь я один, я бы просто развернулся и вышел, однако Робин сейчас вряд ли обратил бы внимание даже на целый отряд стражников, расположись шерифские псы пировать в полутемной комнате «Весельчака». Не глядя ни вправо, ни влево, Локсли направился к ближайшему столу, прислонил к стене лук и шлепнулся на табурет.

— Эля! — коротко бросил он.

Бен безмолвно испарился. У бочара тоже хватило ума, чтобы не показать, что он нас знает; парень только пересел за стол к старикам и заныл еще громче, после каждой жалобы оглядываясь через плечо.

Старики не обращали на него внимания.

Мы тоже.

И все-таки зануда не унимался, не теряя надежды, что растроганный повествованием о его тяжелой жизни Робин Гуд швырнет ему пригоршню монет.

В бытность свою командиром наемников я наслушался самых невероятных рассказов о безмерной щедрости Локсли. И дня не проходило, чтобы в «Пути в Иерусалим» кто-нибудь не рассказал новую историю о том, как нищая старушка, или бедный виллан, или разорившийся сокмен разбогатели благодаря помощи Робина Гуда. С каждым днем размеры бескорыстного вспомоществования главаря разбойников росли, как трава на весеннем лугу, словно в Шервуде скрывалась настоящая пещера Али-бабы. Народная фантазия не желала считаться ни с логикой, ни со здравым смыслом; людям просто хотелось верить, что рядом с ними живет тот, кто вознаграждает хороших и наказывает дурных… Настоятель церкви Святой Марии жаловался, что его паства предпочитает надеяться на милость Робина Гуда, а не на милость Господа Бога.

Однако надеждам блидворского бочара сегодня не суждено было сбыться.

Не замечая ни его, ни его заунывных вздохов, главарь аутло смотрел на грубо оструганные доски стола перед собой, такой же отрешенно-понурый, как здешние старики.

Таким образом, на мою долю выпало бдеть за двоих — в который раз.

Не выпуская из поля зрения дорогу за распахнутой дверью, я время от времени поглядывал на двух типов в углу, и те тоже бросали быстрые взгляды в нашу сторону, понемногу прихлебывая из кружек.

Двое бородачей в коротких коттах с капюшонами, высоких наголенниках и мягких сапогах не походили ни на торговцев, ни на пилигримов, ни на крестьян, по одежде и снаряжению они скорее смахивали на охотников. Но в пределах королевского заповедника никто, кроме господ, стражи, наемников и лесников, не имел права носить луки и охотничьи ножи, даже собакам в здешних деревнях вырывали по три когтя на передних лапах, чтобы они не могли преследовать дичь…

Я взглянул на наши с Робином луки, прислоненные к стене, и ухмыльнулся забавной мысли. Может, подойти к этой парочке и потребовать ответа, по какому праву они шляются вооруженными по лесу, принадлежащему королю Ричарду? Я поправил у пояса меч, обмозговывая эту идею. Рейнольд Гринлиф был всецело за, однако Маленький Джон насмешливо утверждал, что выпивка не окупит разбитой посуды.

Словно услыхав мои мысли, бородачи дружно встали, подхватили оружие и вышли из «Весельчака». Я задумчиво посмотрел им вслед, все еще прикидывая, стоит ли их отпускать, когда меня отвлек громкий голос Лысого Бена.

— Самый лучший эль, бобы и свежий хлеб, — объявил хозяин, сгружая на стол все перечисленное. — А, они убрались… слава богу!

— Что за типы? — спросил я, в то время как Робин занялся кувшином.

— Не знаю, сэр… Джон, — испросив взглядом разрешения, Бен подсел к столу. — Они не шибко много болтали, сказали только, что хотят попытать удачу и попробовать наняться в стражники. Да только как засели тут, так и проторчали аж до полудня. Непохоже, чтобы они сильно рвались в Ноттингем…

— Есть какие-нибудь вести из города? — я принялся за бобы.

— Нет. Разве что… вчера шерифские люди опять оглашали здесь указ о награде за «волчьи головы».

Локсли, успевший опрокинуть кружку и налить себе вторую, громко засмеялся — неприятным безрадостным смехом, похожим на его прежний смех, как скрип засохшего дерева — на шум весенней листвы.

— Могу поспорить, за голову Джона опять пообещали вдвое меньше, чем за мою!

— Каков будет заклад? — живо поинтересовался хозяин «Весельчака».

— Да неужто шкура Малютки поднялась в цене? — сразу забыв о своем намерении поспорить, осведомился Робин.

Хозяин «Весельчака» энергично кивнул круглой лысой башкой.

— Теперь шериф обещает за Рейнольда Гринлифа столько же, сколько за Робина Локсли. И в придачу сулит помилование любому аутло Ноттингемшира, который поможет поймать хоть одного разбойника из шайки Робина Гуда…

— Надо же, какая щедрость, — я отобрал у Локсли кувшин, чтобы тоже плеснуть себе эля.

— Такая щедрость шерифа вовсе не к добру! — Робин снова разразился скрипучим смехом. — Если куры часто купаются в пыли, а Вильям Певерил перестает трястись над каждым пенни — жди жестокой зимы! Может, сдать тебя вице-графу, Джонни, и получить награду, пока цена не упала?

— Э-гхм… Вчера пришли вести из Аннеслея, — негромко проговорил Бен.

Я вскинул голову, забыв о еде.

— Ну?!

— Ричард Ли вернулся домой, вернулся с богатой добычей. Говорят, на турнире в Руане он вышиб из седла аж четырех рыцарей! Рыцарьки попались из богатых, так что Ли выручил за их коней и доспехи немалые деньги…

— Знач-чит, он сможет заплатить свой долг, отлично! — Локсли опять потянулся к кувшину.

— Забавно, — тихо проговорил я. — Вернуться из крестового похода нищим и разбогатеть, сражаясь со своими собратьями-христианами…

Я быстро отодвинулся от стола, когда мне на колени вдруг полился эль. Кувшин в руках Локсли ходил ходуном; темная жидкость текла мимо кружки, струйками сбегала со стола. Я хотел придержать кувшин, но не успел: Робин с проклятием саданул его о стену и, едва не сметя с табурета хозяина «Весельчака», выскочил из питейного дома.

— Господи Боже… — пробормотал побледневший Бен.

Бочар, глядя на глиняные осколки на полу, быстро крестился.

Старики дремали.

Я вычистил хлебом остатки бобов, встал и бросил на стол монеты за все, что мы съели, выпили и разбили. Шагнул в сторону и крепко взял бочара за ухо.

— Если вякнешь хоть слово о том, что здесь видел, — распрощаешься с языком. А может, и с ушами. Понял?

Молча, но предельно красноречиво парень изобразил, что понял.

Я вложил в его ладонь серебряную монету, кивком попрощался с Беном и вышел, прихватив оба лука — свой и Робина Гуда.

— Возьми свой лук. Я не нанимался к тебе в оруженосцы.

— Отстань! Он мне больше не нужен!

— Да?

— Да!

— В самом деле?

— Да! Да! Да! Эта чертова штука нужна мне, как безногому башмаки! А теперь оставь меня в покое, убирайся!

Локсли прибавил шагу, пытаясь уйти вперед, но оторваться от меня было не так-то просто. Тем более тому, чьи ноги коварно присоединились к саботажу рук. Лысый Бен всегда подавал нам самый лучший и самый забористый эль…

Робина занесло от одной стороны тропинки к другой, он почти врезался в терновый куст, но я подхватил его под локоть. Вместо благодарности я услышал крик боли и гнусное проклятие.

— Оставь меня в покое, верзила!!!

Удар в плечо был едва ощутимым и все же лишил меня остатков терпения.

— Ладно, как знаешь! Катись к дьяволу, обратно в питейный дом, куда захочешь! Или разбей башку о первое попавшееся дерево — все лучше, чем надираться до поросячьего визга от жалости к себе… Только подумай, каково Марианне смотреть на тебя сейчас с небес!

— Замолкни!!! — прорычал Робин, хватая меня за ворот.

Его руки тряслись, как у паралитика, выражение лица могло испугать кого угодно… Только не меня. Вместо того чтобы замолчать, я, наоборот, повысил голос:

— Твоя беда вовсе не в руках, Робин, черт тебя побери! И не в тугом луке! Она в твоей слабой душонке, парень! Пока жизнь стелилась тебе под ноги ровной дорожкой, ты шел себе да посвистывал, но как только начались ухабы…

— Заткнись!

— …ты споткнулся на первом из них, упал и не захотел потрудиться, чтобы встать!

— Заткнись!!!!!

— Уже заткнулся, пропади ты пропадом! Думаешь, мне нравится слушать твое нытье? Оставайся здесь и рыдай над своей несчастливой судьбой хоть до самого Судного дня! — я припечатал лук к груди Локсли. — Может, тебе посчастливится упиться до смерти раньше, чем ты снова попадешь в руки старого Губерта. Потому что больше я не стану вытаскивать тебя из тюрьмы!

Развернувшись, я быстро пошел по тропе обратно. В пылу спора мы совсем не обращали внимания, куда нас несет, и теперь, дойдя до поворота, я обернулся, чтобы определить, в которой стороне находится просека «Кровь и порезы»…

В тот же миг на мой затылок обрушился удар, и взорвавшаяся в голове огненная боль почти сразу сменилась глухой темнотой.

Сперва я почувствовал, как в мой череп вбивают раскаленный железный штырь, потом до меня донесся далекий крик, а уж потом нахлынули все прочие впечатления… Самым главным из которых было то, что я стою на коленях, меня держат за шиворот, не давая рухнуть лицом вниз, а к моему горлу прижимается холодное лезвие ножа.

Еще миг — и красный жаркий туман разорвался у меня перед глазами, словно раздернули занавес, и я увидел серое небо над верхушками деревьев… засыпанную желтыми листьями тропинку… и стоящего возле кустов терновника Робина Гуда с луком в руках.

Локсли застыл там, где я его оставил, ярдах в двадцати отсюда, но мне казалось, что он то приближается, то удаляется, то вдруг начинает расплываться, как акварель по мокрой бумаге… Прищурившись, я чуть мотнул головой, чтобы справиться с капризами зрения.

— Не дергайся, ублюдок! — нож сильнее врезался мне в кадык, боль от пореза отчасти прочистила мои затуманенные мозги.

Скосив глаза на руку, сжимающую нож, я узнал рукав отороченной рысьим мехом котты и понял, что влип по самые уши. Все же стоило разобраться с этими типами еще в «Весельчаке»…

— Отпустите его! — крикнул Робин.

Он держал стрелу на тетиве, но тетива не была натянута, и, когда мое зрение полностью вошло в фокус, я заметил, как дрожат его руки.

— Брось лук, калека! — грянул в ответ громкий голос над моей немилосердно гудящей головой. — Брось оружие, волчара, или мы перережем горло твоему дружку!

— Если вы это сделаете, вам обоим — конец! — яростно отозвался Локсли.

Ловец, который меня держал, засмеялся:

— Хвастай, хвастай! Все знают, что теперь ты не можешь попасть даже камнем в стену сарая! Так что бросай лук и топай сюда, парень! Ты стоишь на своих двоих только потому, что нам не больно-то охота тащить тебя в Ноттингем на загривке. Но будешь ерепениться — покалечим тебе ноги в придачу к рукам!

— Пристрели их, Робин! — прохрипел я.

— Давай, стреляй! — заржал второй, молчавший до сих пор, ублюдок. — Любопытственно будет глянуть, куда ты попадешь!

Нож исчез, но вцепившаяся в волосы рука рванула мою голову назад.

— Пристрели их!!! — взвыл я. — Ну!!!

Удар локтем — а потом, если повезет… Меч из моих ножен пропал, но можно было попытаться завладеть оружием того охотника за «волчьими головами», который сопел мне прямо в затылок… Нет. Наделать глупостей я всегда успею, только глупости, как и меткая стрельба, всегда были привилегией Робина Гуда…

Новый рывок за волосы был таким свирепым, что я не удержался от вскрика.

— В последний раз говорю, волчара, — топай сюда, не то мы отрежем ему оба уха!

— Робин!! — взревел я. — Стре…

Локсли выстрелил дважды так быстро, что я едва успел заметить, когда он выдернул из колчана вторую стрелу.

— …ляй!..

Пятерня на моих волосах разжалась, раздался дикий вопль, но надо мной просвистела третья стрела, и крик оборвался.

Я не стал оборачиваться. Сзади царила полная тишина, поэтому я просто прилег на бок и начал ждать, когда стремительно крутящийся по суживающейся спирали мир угомонится.

— Джон, ты живой?!

— Мгм…

Слегка дрожащие руки помогли мне сесть.

Кружение прекратилось, я осторожно ощупал затылок и ничуть не удивился огромной шишке и слипшимся от крови волосам. Потом оглянулся на тех, кому повезло сегодня меньше, чем мне.

Один бородач валялся на боку, в его теле торчали две стрелы — одна в груди, вторая в левом плече. Его подельщик лежал на спине, все еще сжимая в руке лук, обиженно пялясь в осеннее низкое небо. «Серый гусь» впился в его горло под подбородком, его собственная стрела так и осталась на луке.

Порядком бледный Локсли отпустил мои плечи и принялся массировать свои.

Стараясь не делать резких движений, я встал, поднял меч, вернул его в ножны и перебрался под большой ясень у края тропинки. Спустя несколько минут ко мне присоединился Робин, забравший с трупов все, что стоило забрать, в том числе солидных размеров флягу в ивовой оплетке.

Локсли вытащил зубами пробку, понюхал горлышко, плеснул жидкость на откромсанную от камизы ближайшего бородача тряпку и протянул мне. Я промокнул сначала порез на шее, потом — ссадину на затылке и тихо выругался. Японский городовой, это было куда больнее, чем сам удар! Однако после первого же глотка из трофейной фляги мне стало ясно — сия влага предназначалась для наружного применения, никак не для внутреннего.

И все же мы с Локсли некоторое время по очереди прихлебывали кошмарное яблочное вино, сидя под деревом и глядя на валяющиеся на тропинке трупы.

— Неплохие выстрелы, — наконец сказал я.

— К дьяволу в задницу такие выстрелы, — проворчал Робин. — С тридцати шагов можно было бы влепить этим олухам по стреле в каждый глаз!

— А по мне, так все вышло неплохо. Вряд ли я когда-нибудь научусь так стрелять.

— Ты слишком дергаешь кистью, когда отпускаешь тетиву. Сколько раз тебе говорить — тетива должна как будто перерезать пальцы…

— Чем все время бубнить одно и то же, лучше взял бы да показал.

— Я показывал тебе столько же раз, сколько объяснял!

— Ха! По-твоему, я могу разглядеть, как муха в полете машет крыльями?..

— Ладно, в следующий раз выстрелю так медленно, что ты захрапишь, прежде чем я пущу стрелу.

— Договорились.

Я протянул Локсли флягу, но тот отрицательно помотал головой. Тогда я сам сделал глоток, надеясь выбить клин клином. Когда желудок прожигает такая дрянь, становится уже не до боли в затылке.

Порыв ветра взметнул опавшие листья и покрыл трупы их пестрым узором.

Робин прерывисто вздохнул и нарушил затянувшееся молчание:

— Джон… Ты вправду думаешь, что Марианна сейчас?..

Я быстро взглянул на него, но Локсли смотрел только на серое небо над опаловыми переливами осеннего леса.

— Я не сомневаюсь, Робин. Если кто и заслужил блаженство в раю, так это она.

— Но… наш грех…

— Мария Магдалина грешила еще больше, помнишь? И Богородица тоже зачала вне брака.

— Не богохульствуй! — Локсли резко повернулся ко мне — но замер, услышав далекий звук рога. — Хей, слышишь?

— Да. Это Дик, — отбросив флягу, я начал вставать.

Боль в голове уменьшилась, разноцветные пятна больше не выплясывали перед глазами, и все же мне не очень хотелось резвиться. Зато Робин вскочил так бодро, словно не влил в себя с утра пол пинты эля, заполировав его скверным яблочным вином.

— Где это, на северной просеке? — спросил я.

— Нет, дальше, возле моста через ров, — главарь аутло сорвал с пояса рог и протрубил ответный сигнал. — Пошевеливайся, сэр Гринлиф, нельзя заставлять гостей ждать!

Глава двадцать седьмая

РОБИН ГУД И АББАТ

«Выходит, все мы бедняки,

Бедняк на бедняке?

Ну что ж, помолимся втроем

О толстом кошельке».

И на коленях два попа

Взвывали к небесам:

«Пошли нам, Боже, золотых,

А сколько, знаешь сам!»

Ломали руки два попа

И охали, молясь,

А Робин песни распевал,

Над оханьем смеясь.

Потом он крикнул двум попам:

«Ну, братья-бедняки,

Посмотрим, что послал Господь,

Проверим кошельки!»

И тут Господни чудеса

Свершились наяву:

Пятьсот блестящих золотых

Посыпались в траву.

«Робин Гуд молится Богу»

(перевод Игн. Ивановского)

— Похоже, в Шервуд залетела важная птица! — Робин чуть передвинулся, чтобы лучше рассмотреть людей на той стороне рва.

— Ты даже не представляешь, насколько важная, — хмыкнул я. — К нам пожаловало украшение сословия oratores!

Брат Тук навострил уши, услышав латинское словцо.

— Ты, что ли, знаешь этого попа, Джон?

— Еще бы. Еще бы мне не знать Йоркского аббата Герфорда!

— Гер… А, это тот оборотистый святоша, который чуть не оставил твоего тестя нищим? Да, знатного гостя послал нам сегодня Господь!..

— Или Пресвятая Дева Мария, — прошептал Локсли. — Думаю, Богородица решила, что пришел час уплаты денег, которые одолжил у нас Ричард Ли.

В глазах вожака аутло светилось прежнее вдохновенное хулиганство, и я не без сожаления повернул его лицом к суровой прозе жизни:

— И как ты собираешься стряхнуть с аббата этот долг, Робин? Преподобный отец не расстается с деньгами, если не рассчитывает получить под них хорошие проценты. А теперь посчитай его телохранителей и прикинь, во что нам может встать святое золотишко…

Локсли наклонил голову к плечу, задумчиво глядя на аббата, с помощью двух слуг слезающего с пегого мула, и на провожатых преподобного. Противоположная сторона рва была ниже нашей, поэтому мы отлично видели, сколько оружия понавешено на телохранителях Герфорда, — лично мне больше всего не понравились четыре арбалета.

— Десяток человек, — пробормотал рядом со мной фриар. — Но нам доводилось управляться и с десятком стражников, верно? А эти разжиревшие на церковных хлебах дармоеды ничего не смыслят в настоящей драке — in pace leones, in proelio cervi![43]

— Сие есть непреложная истина! — Локсли поправил за спиной колчан, и Дикон встревожено дернулся.

— Эй, Робин, мы ведь не поднимем руку на попа? Одно дело — стражники, другое дело — духовник…

— Да разве я когда-нибудь поднимал руку на служителей Господа, Дикон? — Локсли широко улыбнулся. — Наоборот, я собираюсь встретить преподобного отца с величайшим почетом… Но только его одного. Остальным гостям придется заглянуть в следующий раз!

Робин устремился вниз, ко рву, скользя между осинками и рябинами бесшумнее солнечного луча. Это послужило сигналом для остальных аутло.

Как всегда с полуслова поняв замысел главаря, Барсук, Вилл и Кеннет двинулись в разные стороны, чтобы занять удобные позиции для стрельбы, а брат Тук проверил, сколько болтов осталось в кожаной коробке на его поясе. По другую сторону Королевского Пути Дик Бентли, вальяжно развалившийся в развилке огромного дуба, взял одну стрелу в зубы, а другую наложил на тетиву.

Пожав плечами, я начал не спеша спускаться к дороге. Нас было шестеро против десятка до зубов вооруженных амбалов, но на нашей стороне было вернувшееся к Робину Гуду блистательное нахальство и неизменное покровительство Богородицы. Аллан как пить дать пожалеет, что пропустил нынешнюю заварушку!

Древние римляне оставили в наследство англичанам не только дорогу, связывающую Лондон и Йорк, но и пересекающий этот путь старый ров, который с двух сторон окаймляли подлесок и кусты, — идеальное место для засады. Однако узкий мост, переброшенный через ров, был не наследием римской старины, а самым что ни на есть новостроем. Власти Ноттингемшира много раз пытались возвести здесь нечто солидно-основательное, но все подобные попытки заканчивались неудачей. И все же узкий мост, снабженный перилами только с одной стороны, не был заброшенным, отнюдь! Ни один тролль не заботился о своем мосте так старательно, как шервудские «волки» заботились об этом, зная, что в конечном итоге их хлопоты окупятся с лихвой.

Заняв удобную позицию в зарослях лещины у дороги, я наблюдал, как двое телохранителей преподобного отца вступили на обтесанные бревна, как за ними осторожно двинулся сам аббат Герфорд. Первый слуга вел под уздцы хозяйского мула, второй подталкивал животное сзади, потому что пегий не слишком рвался вперед. Слуга, топавший сразу за аббатом, в любой момент готов был подхватить хозяина, если тот ненароком оступится.

Парень с мулом уже почти достиг нашего края рва, когда рядом с его рукой в перила ударила стрела. Слуга подпрыгнул с испуганным криком, и мул как будто только этого и ждал: взбрыкнув, он смел с моста своего поводыря и перешел с медленного шага на бодрую рысь. Над ушами пегого свистели стрелы, телохранители аббата в панике прыгали в ров, а сам преподобный, застыв на месте, выкрикивал то ругательства, то молитвы.

Спустя пару минут переправа и плацдарм на той стороне были практически очищены от врага.

Трое слуг, выкарабкавшись из рва, поспешили присоединиться к своим товарищам, чесанувшим под прикрытие деревьев; только арбалетчики, спрятавшись за лошадьми, принялись наугад стрелять туда, откуда прилетали «серые гуси». Но одновременно удерживать испуганных лошадей и перезаряжать арбалеты оказалось для них непосильной задачей. Вскоре одному из этих храбрецов стрела угодила в плечо, второму — в руку, и они мудро рассудили, что жизнь дороже доблести.

Напрасно аббат Герфорд угрожал своим слугам муками ада и ужасными карами на этом свете; последний неудавшийся представитель сословия bellatores вскоре скрылся в лесу, и преподобный отец остался один-одинешенек под градом летящих ниоткуда смертоносных стрел. Правда, ни один из «серых гусей» пока его не клюнул, но стоило аббату сделать шаг назад или вбок, как рядом с его ногой ударяла очередная стрела, и в конце концов наш гость уяснил смысл этих намеков. Несколько раз перекрестившись, втянув голову в плечи, аббат Герфорд стал продвигаться вперед.

Я уже поймал под уздцы его мула, а Робин, верный своему обещанию уважить почетного гостя, быстро побежал по мосту ему навстречу. Почтенный клирик не успел и охнуть, как уже оказался в седле своего скакуна, который рысил сквозь чащу в окружении ужасных лесных разбойников.

— Не смущайтесь, преподобный отец, чувствуйте себя как дома, — я подал руку аббату, помогая сползти с седла.

По дороге сюда аббат Герфорд немного оправился и больше не выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание, однако все еще был очень бледен.

Обежав глазами маленькую поляну, наш гость торопливо перекрестился.

— Всемогущий Боже, живущий и царствующий во веки веков…

— Благодарю Тебя за то, что в неизменной щедрости своей Ты послал нам утешение духовное и телесное, — подхватил Робин Гуд.

— О да! — закивал Тук, уткнув в бедро арбалет. — Богатого путника даждь нам днесь!

— Но я… я вовсе не богат! — аббат поспешно прикрыл правой рукой левую, сверкающую драгоценными перстнями, но ему пришлось тут же поменять руки, ибо на правой перстней было еще больше.

— Да неужто ростовщичество перестало давать хорошие барыши? — холодно осведомился я.

Физиономия аббата пошла пятнами, однако, выпятив грудь под белым шерстяным паллием[44], преподобный попытался принять надменный и твердый вид.

— Я уже когда-нибудь тебя видел, дерзец? — вопросил он, глядя на меня снизу вверх.

— Сомневаюсь… Грешники вроде меня редко захаживают в монастыри. Но вы наверняка слышали обо мне, преподобный отец. Я — Маленький Джон.

Аббат торопливо попятился, осеняя себя крестным знамением, к огромному удовольствию всех аутло.

— Маленький Джон?! Но… но этот мерзавец мертв! Ноттингемский вице-граф написал мне, что проклятому разбойнику пришел конец!

— Так оно и есть, — грустно подтвердил Робин Гуд. — Несколько дней назад Джон помер с голоду, вот только у нас нету денег, чтоб достойно его похоронить и отпеть. Потому наш товарищ и шляется до сих пор по лесу, пугая добрых людей… Ужасная участь, верно, преподобный отец?

— В-в-верно…

— И такая же печальная участь ждет нас всех, если вы не окажете нам посильную помощь. Вы же не допустите гибели христианских душ? Вспомоществование ньюстэдского аббата однажды помогло удержать наши души в теле, а теперь мы смиренно ждем такой же помощи от вас, преподобный отец.

Аббат Герфорд загнанно оглянулся. На лицах обступивших его разбойников он не узрел ни на полпенни смирения, зато ожидания увидел сколько угодно. Нетерпеливого и угрожающего.

— Но я… н-но…

— Вы хотите узнать, как мы дошли до столь бедственного положения? — сокрушенно вздохнул Робин Гуд. — Это печальная история, преподобный. Случилось так, что мы одолжили все наши сбережения некоему Ричарду Ли из Аннеслея, — может, вы слышали об этом рыцаре, прославившемся храбростью под Яффой и Акрой? Сражаясь за Гроб Господень, он попал в плен к сарацинам, и его дочь, бедняжка, заложила все имущество, чтобы выкупить отца. А когда Ричард Ли вернулся на родину, ни одна живая душа не захотела ссудить его деньгами. Только у нас, заблудших овец, бедственное положение крестоносца вызвало беспредельное сочувствие…

— И по сей день vivit sub pectore vulnus[45]! — скорбно вставил брат Тук.

— Ни один из нас не удержался от слез, слушая рассказ Ричарда Ли, — подтвердил я.

— Ревели, как быки, которым помешали покрыть корову, — кивнул Дик Бентли, снимая серебряные бубенчики с уздечки мула.

— Разве справедливо будет, рассудили мы, если воин, сражавшийся с нехристями во славу Господню, останется нищим? — прочувствованно продолжал Робин Гуд. — И мы отдали рыцарю все, что имели, — тем более что тот призвал в поручительницы Деву Марию, а уж вам-то, аббату монастыря Святой Марии, лучше всех должно быть известно, что надежнее поручительства Богоматери нет ни на земле, ни на небесах!

— In saecula saeculorum[46], — кивнул брат Тук, в то время как все остальные, кроме Барсука, Локсли и Йоркского аббата старались удержаться от смеха.

— In saecula s-saeculorum, да-да, — заикающимся эхом отозвался аббат. — Но, клянусь Господним престолом, сейчас я беден так же, как этот славный крестоносец! Нынешний год был трудным для монастыря… Неурожай, чрезвычайный сбор… Все это лишило нас даже тех скудных средств, которые прежде помогали нам сводить концы с концами. Та малость, что имеется у меня в кошельке, — вот и все, чем я располагаю, но и эти гроши я наскреб с трудом, чтобы раздать нищим в день Святого Михаила! Робин сокрушенно вздохнул, подняв глаза к грозящему дождем небу.

— Тогда нам всем остается только молиться. Вознесем же молитву Пресвятой Деве, чтобы она помогла нам вернуть одолженные рыцарю деньги и чтобы в вашем кошельке, преподобный отец, завелась пригоршня монет!

Аббат Герфорд открыл было рот, чтобы возразить, но Робин, Тук, Дикон и Кеннет уже молитвенно склонили головы, а я, глядя на клирика сверху вниз, начал задумчиво поглаживать рукоять меча.

— Эй, поп, ты что, позабыл слова? — Вилл Статли угрожающе нахмурился. — Может, тебе подсказать?

Подсказка не потребовалась: преподобный отец так быстро затараторил по-латыни, что в конце концов даже брат Тук отстал от его истовой скороговорки.

Молебен несколько затянулся, и, когда мне надоело сдерживать зевоту, я прервал его решительным:

— Аминь!

— Аминь, — тут же отозвался Тук, с облегчением поднимая голову.

— Аминь, аминь, аминь, — прозвучала благочестивая перекличка.

— Что ж, посмотрим, отозвались ли небеса на наши мольбы! — проговорил Робин Гуд. — Дик, будь другом, глянь, не появилось ли чего в сумках пресвятого отца…

Бентли только того и ждал. С дьявольской улыбкой он извлек из правой седельной сумки мула пухлый кожаный мешок и такой же, если не больший, вынул из левой сумки. Побагровевший аббат тихо выругался, а Тук в восторге взревел:

— Вот что значит вознесенная от всего сердца молитва!

— Да, здесь, пожалуй, найдется и на раздачу милостыни, и на поддержание жизни несчастных изгнанников, прозябающих в этом лесу! — радостно воскликнул Робин.

— И даже на похороны Малютки Джона, — взвесив в руках добычу, добавил Дик.

Я зловеще пообещал уступить ему место на погребальных дрогах, Робин же громко возблагодарил Небесную Деву за то, что та сторицей вернула нам одолженные Ричарду Ли золотые. А потом все аутло столпились вокруг Тука, который лучше всех умел пересчитывать деньги.

В двух кожаных кошелях оказалось в общей сложности триста фунтов золотом, и шумное веселье продолжалось до тех пор, пока с небес не сыпанул дождь. Единственным человеком на маленькой поляне, который не радовался и не прославлял щедрость Богоматери, был аббат Йоркского монастыря Святой Марии аббат Герфорд.

В угрюмом молчании пресвятой отец взгромоздился в седло, не поблагодарив Дикона, заботливо подавшего гостю оброненные четки. Вилл Статли облобызал руку аббата, попутно лишив его колец, а Робин, как истинно радушный хозяин, предложил проводить гостя. Поскольку возражений не последовало, я взял узду, больше не отягощенную серебряными побрякушками, и мы втроем двинулись к пересечению блидворской дороги и Королевского Пути… Вчетвером — если считать мула, который, радуясь тому, что его избавили от значительной части груза, то и дело норовил перейти с шага на игривую рысь.

Дождь еще не успел окончательно пробиться сквозь листву деревьев, когда мы вышли к перекрестку, и я бросил поводья понуро ссутулившемуся в седле аббату. Почему-то преподобный и не думал радоваться, что при дележе посланных Святой Марией денег ему досталось «для бедных» целых двадцать монет! У пегого мула была куда более правильная точка зрения на греховность золотого тельца, чем у его хозяина.

— Держитесь большой дороги, преподобный отец, она выведет вас прямиком к Ноттингему.

— Счастливого вам пути, да хранит вас Господь от разбойников, — душевно напутствовал Робин Гуд.

Наш гость подобрал поводья, но не трогался с места, потому что главарь аутло продолжал стоять перед его мулом, загораживая дорогу… Мы с аббатом Герфордом дружно вздрогнули, когда Локсли вдруг опустился на колени на мокрую опавшую листву.

— Благословите, преподобный отец!

Прелат испуганно уставился на разбойника, пытаясь разгадать, в чем тут подвох. Но Робин смиренно и терпеливо стоял на коленях под моросящим дождем в ожидании благословения, и, бросив на меня загнанный взгляд, аббат быстро благословил человека, который только что лишил его целого состояния.

Поднявшись, Локсли поцеловал его руку.

— Не поминайте лихом, преподобный отец!

То, что проворчал аббат Герфорд в ответ, не походило ни на латынь, ни на английский, ни на французский. Сгорбившись в седле, словно каждый миг ожидая получить стрелу в спину, аббат потрусил прочь, и мы не стали провожать его глазами — повернулись и двинулись в мокрый сумрак леса.

Нынешнюю ночь хорошо было бы провести в «Весельчаке» или в Руттерфорде, но после гостеприимства, которое мы только что оказали светочу сословия oratores, все возможные места пребывания аутло наверняка будут перетряхиваться несколько дней подряд.

— Смешно, — задумчиво пробормотал я. — Сегодня мы раздобыли столько денег, что могли бы купить целую деревню, но ночевать нам придется в шалаше… Может, даже на пустое брюхо.

— Да, такова тщета богатства, — Робин натянул на голову капюшон. — По всему видать, нынче выдастся суровая зима. Где ты собираешься зазимовать, Джон? В Аннеслее?

Я покачал головой:

— Нет. Об этом нечего и думать.

С тех пор как мы расстались с Катариной в Ноттингеме, я больше не видел ее. Все мои послания оставались без ответа, все «подлые разбойничьи» деньги, отправленные в Аннеслей, возвращались обратно, а в ответ на последнюю попытку увидеться и объясниться с женой Мач принес мне от Катарины такой ответ, что я понял — эта попытка была самой последней. Что ж, я почти научился не думать о мире, в котором родился и вырос, значит, смогу научиться не думать о Катарине. Это будет потрудней, чем выучиться стрелять из лука, но когда меня выносило на легкие и прямые пути?

— Если ты не собираешься в Аннеслей, тогда пойдем со мной в Йоркшир, в Локсли, — предложил Робин Гуд.

— Что? — я стер с лица капли дождя. — Ты хочешь, чтобы я зазимовал у тебя? Но что скажет твоя мать?

— Я не знаю даже, что она скажет при виде меня, а ты хочешь узнать, что будет, когда ты стукнешься башкой о ее притолоку! — засмеялся Робин. Его тон был самым беззаботным, но почему-то он отвернулся и пониже опустил капюшон на лицо. — Может, нас обоих не пустят и на порог. Но с такими деньгами мы всегда найдем где перезимовать, верно?

— Что верно, то верно, — кивнул я. — Ладно, договорились. Когда уходим?

Зима ударила внезапно, покрыв пожухлую траву серебристым налетом изморози. На коре Великого Дуба тоже поблескивал иней, и Дикон заботливо стер его рукавом с нижней ветки, прежде чем высыпать на обычное место хлебные крошки для белок и птиц. Последнее подношение обитателям Шервуда, которым предстояло здесь зазимовать.

Все аутло уже готовы были двинуться в дорогу; и те, чей путь лежал в деревню всего за пять миль отсюда, и те, кто уходил в другое графство, — все мы прощались с Шервудом до весны.

— Да хранит вас Господь, братия мои, — срывающимся басом проговорил монах Тук, обряженный в новую теплую рясу. — Да увижу я вас всех весной в полном здравии!

Фриар крепко обнял Локсли, потом меня, потом заставил жалобно задребезжать арфу Аллана… Аллан всхлипнул, обнимая в ответ своего соперника по музыкальному искусству. Дикон Барсук часто-часто крестил нас и бормотал, чтобы мы были осторожны, богохульник Дик Бентли несказанно меня удивил, вдруг крепко облапив и дружески стукнув по спине:

— Увидимся весной, Джон… Робин… Кеннет… Когда были сказаны все прощальные слова, мы в последний раз посмотрели на могучий дуб, дававший нам тень в жаркие дни, защищавший от дождя в прохладные, служивший нам и спальней, и дозорной вышкой, и кладовой. Весь Шервуд был для вольных стрелков родным домом, но английский дом обязательно должен иметь очаг, и наш очаг хранил этот лесной великан.

Бывай до весны, приятель!

Милостью судьбы, которая нас хранит, мы обязательно увидим тебя снова в наряде из свежей зеленой листвы, а пока пусть жители Ноттингемшира длинными зимними вечерами рассказывают истории о приключениях вольных стрелков. Можно дать на отсечение волчью голову — когда мы вернемся, баллад и историй прибудет!

5

Глава двадцать восьмая

МАРТ, ГОД 1194 ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

Подходит к виселице Вилл,

Врагами окружен.

И тут из ближнего куста

Встает Малютка Джон.

«Я вижу, Вилл собрался в рай,

Меня не захватив!

Уж это другу не к лицу,

Не правда ли, шериф?»

«Клянусь душой, — сказал шериф, —

Верзила мне знаком,

И я его в свою тюрьму

Отправлю прямиком!»

Но, разом к Виллу подскочив,

Рассек веревки Джон,

И у кого-то острый меч

Он вырвал из ножон.

Плечом к плечу, спиной к спине

Рубились Джон и Вилл,

А в это время Робин Гуд

На помощь к ним спешил.

«Робин Гуд освобождает Вилла Статли»

(перевод Игн. Ивановского)

Это было чистой воды невезением, вроде того, как вместе с медовухой иногда случается проглотить пчелу. А ведь день начался так отменно: за отличной ночью последовало восхитительное утро, когда ревнивый кожевник вломился в дом вдовы Хоуп, угрожая убить бродягу, которому она дала приют.

Что может быть лучше драки рано поутру? После нее даже самая жидкая гороховая похлебка охотнее лезет в глотку. Жаль только, что все закончилось слишком быстро, — кожевник оказался грозным лишь на словах. Вылетев в дверь спиной вперед, он прилег во дворе, тихий и молчаливый, а вдова наградила победителя от всех щедрот своей нежной души, крепкого тела и далеко не пустых кладовых. Вилл даже подумал — не остаться ли здесь еще на одну ночь? Но ограничился тем, что умял половину окорока и две миски бобов под чесночным соусом, прежде чем проститься со всхлипывающей хозяйкой и начавшим понемногу шевелиться кожевником и двинуться дальше на юг.

В питейном доме следующей деревушки подавали отличный эль — редкость по нынешним временам, — поэтому Вилл задержался здесь до полудня. Правда, каша там была дрянная, и Вилл без сожаления надел горшок овсянки на голову норману, ввалившемуся в питейный дом и с ходу прижавшему в углу перепуганную служанку. Здешние мужики словно только и ждали этого сигнала. Норманского подонка отходили на славу, все, что от него осталось, забросили на коня, и мальчишки погнали коня по дороге палками и камнями.

Вилл сполоснул руки в бочке с дождевой водой и в самом расчудесном настроении отправился дальше. Он уже подходил к Ретфорду, когда коварная судьба подсунула ему в медовуху пчелу.

Несколько знакомых вилланов, заравнивавших яму на дороге, при виде него сперва принялись креститься, а потом накинулись с расспросами. Из этих расспросов Вилл узнал, что он еще зимой был повешен сразу в двух местах — в Ноттингеме и в Ньюарке, что на виселице погиб и Кеннет Беспалый, а про Робина Гуда вообще нет ни слуху ни духу. Йоркширец как ушел осенью из Ноттингемшира, так и не возвращался, поговаривают, что его тоже вздернули, и вообще — скоро наступит конец света! Король Ричард принес присягу германскому императору, признав Англию леном империи, — если уж это не начало конца света, тогда чего тебе еще надо? Мало нам было французов, гасконцев, фламандцев, шастающих везде и всюду, как у себя дома, мало мытарей и людей принца Джона, вымогающих у честных людей последний фартинг, мало шерифских наемников и бандитов — так теперь прибавятся еще германцы! Ежели раньше хоть Робин Гуд не давал негодяям житья, то теперь на небе вовсе не останется ни просвета. А король Ричард, запродав нас германцам, видно, решил совсем не возвращаться в Англию, — может, отправился драться с французским королем, а может, обратно с сарацинами или еще с кем, да только в Англии он так и не появился, а шериф вместо того, чтобы разделаться с бандитами, от которых честным людям нету житья, любезничает с принцем Джоном, что ни день, то у них пирушка или охота — да и то сказать, что ж теперь не охотиться в Шервуде, раз там больше нет вольных стрелков и никто не всадит в тебя стрелу, как всадили когда-то в окаянного сынка Вильгельма Бастарда[47]…

Вилл присел на большой камень у дороги, дожидаясь передышки в этом потоке слов и наслаждаясь ярким солнцем и весенними запахами.

Вилланы продолжали галдеть, и именно из-за их галдежа Статли не услышал вовремя стука копыт. А может, оттого, что задремал под болтовню о конце света, в который ни на йоту не поверил… Так же, как не поверил в смерть Робина Локсли и Кеннета Беспалого. Позволит Робин себя повесить, как же! Скорее мир и вправду провалится в тартарары, чем отыщется тот, кто сумеет вздернуть вольного стрелка!

Вилл уже хотел сообщить об этом вилланам, когда из-за берез, одетых свежей ярко-зеленой листвой, выметнулись пятеро всадников.

Крестьяне шарахнулись кто куда, Статли вскочил и выхватил из колчана стрелу. Среди всадников он сразу узнал мерзавца, которому нахлобучил на башку горшок в питейном доме; перемазанный по уши ублюдок крикнул, показывая на Вилла, — и тут же свалился с седла с его стрелой в груди. Но в следующий миг на Статли налетели остальные бандиты, и его вторая стрела воткнулась в шею вставшей на дыбы лошади, а третья — в треугольный щит.

Вилл даже не заметил, кто и чем ударил его по голове, просто яркий солнечный день внезапно сменился беспросветной ночью.

Когда Вилл очнулся, он увидел, что дела пошли еще хуже.

Он лежал на спине, связанный по рукам и ногам, у него болело и ныло все, что только могло болеть и ныть, а на краю березовой рощи двое спешившихся всадников прилаживали к подходящей толстой ветке веревку с петлей.

Пожалуй, теперь самое время было поверить в близкий конец света, — но Вилл охотнее поверил бы в россказни Малютки Джона о том, что земля круглая. Он напрягся, подвигал скрученными за спиной руками, проверяя прочность узлов, и отчаянно огляделся по сторонам. Бывает, что и зайцу, вынутому из силков, удается проскользнуть между рук охотника, а уж чтобы шервудский «волк» не сумел вырваться из капкана!..

— Ха, он очухался! — над Биллом возник высокий прыщавый тип в ржавой кольчуге поверх длинной котты, с мечом у пояса.

— Отпустите меня, ублюдки, — прорычал Статли, убедившись, что с веревками нет никакой надежды совладать. — Чтоб ваших мамочек оттрахали дворовые псы!

— Живехонек, Робер! — через плечо прокричал прыщавый.

Его говор был говором чистейшего сакса, но тот, кто отозвался на его возглас, по-нормански выговаривал слова в нос:

— Хорошо. Ублюдок должен знать, что подыхает.

— Ты сдохнешь первым, урод! — перевернувшись на бок, Вилл уставился на белобрысого нормана, который сидел на камне, где еще недавно грелся на солнышке он сам.

Пинок под ребра заставил Статли щелкнуть зубами в напрасной попытке укусить прыщавого за ногу.

— Ну точно — один из шервудских волков! — нога в охотничьем сапоге надавила Статли на грудь. — Куси, волк, куси!

Вилл рвался, бился, рычал и богохульствовал до тех пор, пока мир снова не начал темнеть, а когда слегка распогодилось, сапог исчез с его груди, а рядом с прыщавым торчал белобрысый.

— Еще бы мне его не узнать! — наклонившись, норман уставился на Вилла полными злобы бледно-голубыми глазами. — Я видел этого рыжего в тот день, когда Локсли выкрал с эшафота трех сыновей старухи. И потом, в Руттерфорде, где их шайка гуляла на свадьбе младшего сына старосты. Тогда они от нас ускользнули, но теперь никакой Робин Гуд тебя не спасет, грязный сакс!

— Это мы еще посмотрим! — Статли возобновил бесполезную борьбу с веревкой.

Бесполезную еще и потому, что у него были связаны не только руки, но и ноги. Да даже если бы ему удалось освободиться, что бы это дало? Его враги были вооружены до зубов, при лошадях, к тому же торчали между Статли и лесом… Лесом, ха! Чахлой рощицей, в которой не затерялась бы даже белка!

— Но если он взаправду из шервудских разбойников, может, лучше отвезти его в Ноттингем живьем? — буркнул прыщавый, оглядываясь на дружков, которые уже приладили веревку к ветке березы и теперь пробовали ее на прочность. — За живого разбойника из банды Локсли шериф отвалит вдвое больше, чем за мертвого, к тому же Певерил обещал, что…

— Волочь его через полграфства, чтобы по дороге он мог сбежать? — норман взглянул на Вилла так, что тот впервые поверил в возможность конца света. — Этот сучий выродок прикончил Поля, и я сам надену ему на шею петлю! Прямо сейчас!

— Локсли убьет тебя и плюнет на твою могилу! — глядя в льдистые бледно-голубые глаза, прорычал Статли. — Если у тебя вообще будет могила, мразь!

— Ваш главарь давно уже пошел на корм воронам, — наклонившись, норман вытащил из-за пояса кинжал. — Так же как и ваш знаменитый силач, Маленький Джон. И твои кости, рыжий, скоро будут болтаться в клетке возле Ноттингема рядом с костями этого верзилы, но сперва… Сперва я выколю тебе оба глаза, откромсаю уши, а потом…

— Поосторожнее с ножом, а то, чего доброго, порежешься, Робер.

При звуке этого голоса норман резко выпрямился, а Вилл распахнул глаза, которые невольно зажмурил, когда острие кинжала приблизилось к его лицу. Статли посмотрел на шагающего к нему от рощи высокого широкоплечего человека с мечом на боку — и распахнул глаза еще шире.

— Сэр Гринлиф?! — белобрысый опустил кинжал.

— Здравствуй, Робер, — Маленький Джон слегка улыбнулся. — А я думал, вы с братом вернулись в Бретань. А вы, оказывается, решили осесть в Ноттингемшире, — он взглянул на мертвое тело, лежащее рядом с деревом, с нижней ветки которого свисала веревка с петлей, и приподнял бровь. — Твой братец скверно выглядит нынче. Трудный денек?

Вилл тихо выругался, яростно глядя на Малютку, который остановился в пяти шагах от белобрысого.

Джон лениво засунул большие пальцы за пояс, словно не замечая, что норман и его прыщавый приятель потянулись к рукоятям мечей, а двое других головорезов начали приближаться к непрошеному гостю сзади.

— Я всегда знал, что твоего братца рано или поздно прикончат, — задумчиво проговорил Малютка, — но никогда не думал, что его перед этим вымажут дерьмом…

— Берегись! — заорал Вилл, потому что бандит за спиной Джона взмахнул бердышом.

Почти одновременно норман бросился на «сэра Гринлифа» с кинжалом в одной руке и мечом с другой — и тогда Статли понял, что напрасно заподозрил своего крестника в слабоумии.

Малютка выхватил меч из ножен быстрее, чем, бывало, Робин Гуд выхватывал из колчана стрелу. Никогда раньше Вилл не видел, как Джон орудует дворянским оружием, зато не раз видел его в рукопашной драке — и, хоть убей, не мог понять, как такой огромный детина ухитряется двигаться с проворством летучей мыши.

Статли по достоинству оценил бы драчку, если б ему не пришлось наблюдать за ней со стороны. Скрученный по рукам и ногам, он мог помочь Джону только языком — и, надрывая глотку, чтобы перекрыть звон мечей, начал поносить противников Малютки, их матерей, их отцов и их домашний скот, с которым родичи бандитов состояли в самых близких отношениях… Виллу очень хотелось думать, что именно его громогласное сообщение о том, как был зачат покойный братец белобрысого, отвлекло мерзавца и помогло Джону рубануть нормана по ключице.

Перепрыгнув через воющего, крутящегося на земле врага, Малютка очутился рядом со Статли.

— Перевернись!

Не дожидаясь, пока Вилл это сделает, Маленький Джон бесцеремонно толкнул его ногой, перевернув на живот. Лезвие укусило предплечья Статли — раз, другой, он почувствовал, как веревки на руках подаются. Услышал над собой лязг столкнувшихся клинков, знакомый свист и крик боли — и откатился в сторону так быстро, как только мог.

Прыщавый рухнул лицом вниз со стрелой, торчащей между лопаток, все еще сжимая в руке меч, и Статли быстро посмотрел туда, откуда был сделан выстрел.

Ха! Ха! Ха!

Робин Гуд пробежал несколько ярдов в сторону, чтобы иметь лучший обзор, и снова вскинул лук.

Чертыхаясь от боли в руках, Вилл на четвереньках подполз к прыщавому, вырвал из его руки меч и начал перерезать веревку у себя на лодыжках, пока Джон всячески портил жизнь парням с бердышами, не давая им добраться ни до Статли, ни до коней. Южный ветер дул неровно, порывами, и все-таки следующий выстрел Локсли получился на славу — точно в лоб. Бандит наверняка не успел даже понять, отчего помер. Вилл почти избавился от веревки, когда увидел, что спешить больше нет нужды.

Извивающийся на земле норман получил стрелу в глаз, так что наконечник пробил ему затылок, с последним негодяем расправился Маленький Джон.

— Надо ж было так испортить хороший денек, — проворчал Джон, вытирая меч о рукав камизы мертвого парня. — И чего некоторым людям неймется?

— Денек и сейчас хорош! — Статли потрогал распухшую верхнюю губу, огромную шишку на лбу и принялся ощупывать ребра. — Отменно хорош! — заявил он, убедившись, что ребра помяты, но не сломаны.

Джон засмеялся, вложил меч в ножны, помог Статли подняться на ноги и сжал крестного в медвежьих объятьях, заставив того сдавленно охнуть. Подошедший Локсли влепил Виллу крепкий хлопок по спине, отчего Статли взвыл почти настоящим волком.

Но все равно денек был расчудесным, а всякие там шишки и синяки быстро заживут на волчьей шкуре!

— Хей, ну что я вам говорил? — бросил Вилл крестьянам из Ретфорда, которые появились на краю рощи, но не решались подойти ближе, с благоговением таращась на воскресшего Робина Гуда… на трупы бандитов… на Маленького Джона — или Рейнольда Гринлифа, кто их там разберет? — который выглядел живехоньким, как будто его кости не дотлевали в клетке у ноттингемских ворот… Может, они поторопились ожидать конца света?

— Что я вам говорил? — принимая из рук Робина Гуда свой лук, повторил Статли. — Не родился еще человек, который сможет повесить вольного стрелка!

Закинув за спину лук, прицепив к поясу ножны с кинжалом покойного нормана, Вилл помахал крестьянам и вместе с Робином и Джоном направился к Ретфорду, от которого рукой было подать до Шервудского леса.

Вилланы проводили стрелков взглядами до поворота дороги и только тогда поняли, что им досталось все барахло и даже лошади бандитов, с самого сретенья не дававших деревне житья, — шервудские аутло забрали лишь оружие и деньги.

А ведь денек и вправду был расчудесным!

Глава двадцать девятая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЬВА

Как нам известно, Ричард с самого отрочества был бунтарем, однако, сделавшись монархом, против которого могут бунтоваться другие, он вдруг понял, что бунтарство — это страшный грех, и в приступе благочестивого негодования покарал всех своих главных союзников в борьбе против отца. Никакой другой поступок Ричарда не мог бы лучше разоблачить его истинную натуру и вернее предостеречь льстецов и прихлебателей, доверяющих принцам с львиными сердцами.

Чарльз Диккенс. «История Англии»

Вскоре Ричард приказал вновь короновать себя в Винчестере. Он созвал Генеральный Совет в Ноттингеме и конфисковал все владения своего брата Джона, который упорно старался продлить его плен, вступив с этой целью в союз с королем Франции. Однако Ричард скоро простил Джона со следующими благородными словами: «Хотел бы я столь же легко забывать обиды, нанесенные мне братом, сколь легко он просит прощения».

Годсмит. «История Англии»

Меня разбудило вызывающе громкое цоканье, я нехотя разлепил веки и увидел, что у меня на груди восседает крупная белка. Белка воззрилась мне в глаза и — клянусь епископом Голией! — иронически подмигнула. Потом дернула хвостом, неспешно проскакала по мне и порскнула вверх по стволу дуба.

На этой поляне птицы и звери вели себя еще нахальнее, чем в остальных местах королевского заповедника, давно уяснив, что здесь их никто не тронет. В кустах орали зарянки; две сойки, сидя на краю бочонка, вырывали друг у дружки кусок хлеба.

Услышав звуки, непохожие на птичье-беличье верещание, я чуть повернул голову и обнаружил, что вместе с пернатыми и четвероногими обитателями леса в такую рань поднялся Барсук. Вчера мы легли полночь-заполночь — и нате вам: едва рассвело, а Дикон уже бродит по поляне, затянутой утренней дымкой, и бурчит что-то себе под нос, напоминая ворчливое привидение.

Приподнявшись на локте, я некоторое время наблюдал за ним, а потом вполголоса пропел:

— Тихо вокруг,

только не спит Барсук,

уши свои он повесил на сук

и тихо танцует вокруг!

Пам-пам-пам…

Дикон взглянул на меня, задрав брови, а когда я перевел этот шедевр на английский, посмотрел на меня еще более странно.

— Что ищешь? — спросил я сквозь зевок, убедившись, что еще не забыл великий и могучий русский язык.

— Да вот, тетива куда-то запропастилась… Я вчера ее прибрал и, хоть убей, не вспомню — куда!

— Возьми мою.

— У тебя ж нет лука, Джонни!

— Третьего дня еще был. Но дрянной, сломался после второго выстрела, когда мы с Робином повстречались с нехорошими парнями возле Итона, — порывшись за пазухой, я бросил Барсуку тряпицу с завернутой в нее тетивой.

— Небось опять стукнул кого-нибудь луком по голове? — спросил Дикон, поймав сверток.

— Само собой. Но уже после того, как он сломался.

Барсук, судя по всему, мне не поверил; натягивая тетиву, он ворчал, что, хоть я и умею драться мечом, палкой и кулаками, мне надо все ж таки выучиться и стрелять, иначе когда-нибудь дело кончится бедой, тем паче если я буду, как вчера, лезть один на четверых вооруженных негодяев…

— Это была психическая атака, — перебил я брюзжание Барсука.

— Психич… — Дикон покрутил головой. — Иногда ты как ввернешь замудреное словцо, Джон, прям похуже нашего фриара, ей-богу!

— Я не хотел, чтобы Робер пустил в ход кинжал, мерзавец слишком ловко умел с ним обращаться, — объяснил я. — Н-да, стоило бы прикончить обоих братцев после того, как они порезали парнишку в Хетерсейдже, а не просто избить их и вышвырнуть из отряда… Людям было бы меньше хлопот.

— Да что ж за времена такие нынче пошли, охо-хо, — вздохнул Дикон. — Саксы-фригольдеры заодно с бывшими наемниками-норманами грабят и убивают средь бела дня! Разве такое когда бывало со времен смуты Стефана и Матильды? Ничего, скоро вернется король Ричард, уж он-то наведет здесь порядок! Ох, пожалеет тогда шериф, что стакнулся с Джоном Безземельным!

— Это мы все тогда пожалеем, что шериф принял сторону принца Джона, пожалеем ab imo pectore[48], — подал голос брат Тук.

Фриар сел, душераздирающе зевая, шуганул птиц с бочонка и с надеждой сунул в него нос. Судя по выражению лица монаха, его надежда не оправдалась.

— Чего «пекторе»? — возмутился Барсук. — Никакое не пекторе, братец! Король живо приструнит негодяев, которые бог знает что вытворяли, пока он сражался за Гроб Господень!

— То-то и оно! — покрутил головой Тук. — Негодяев, которые охотились на его оленей, негодяев, которые не подчинялись правителю графства, негодяев, которые убивали стражников и даже заграбастали деньги, предназначенные на выкуп короля! Думаю, Ричард скорей спустил бы нам дюжину убийств, чем то, что мы покусились на королевские денежки! Гроб гробом, но наш государь всегда был охоч до золотишка; раз уж он поубивал три тысячи знатных сарацинов из-за того, что за бедняг не поторопились внести выкуп, нас, простых разбойников, он тем более не помилует…

— Ты болтаешь как изменник! — взъярился Барсук. — Вот пока ты набивал брюхо в Киркби, люди принца Джона шуровали по всей округе — а теперь ты хочешь, чтоб нами правил этот смутьян?

— Опять спорите? — сонно спросил Вилл, приподняв взлохмаченную рыжую голову. — Не надоело еще?

Нет, им не надоело. Если что и могло вывести из себя флегматичного Барсука, так это хула в адрес короля Ричарда, а фриар в своем монастыре, видно, успел отчаянно соскучиться по политическим спорам. Вскоре Дикон и Тук разгалделись почище двух соек, так что парням волей-неволей пришлось продирать глаза и подниматься.

Мы поплескались в протекавшем неподалеку ручье, возродили погасший за ночь огонь, принялись за еду — а эти двое все не унимались. То, что сегодняшний завтрак нам пришлось запивать чистой водой, настроило Тука на воинственный лад, а Дикон в пылу спора даже забыл, что собирался идти на охоту.

— Принц Джон, по крайней мере, знает английский язык! — доказывал фриар. — А Ричард рос в Аквитании, после правил Гасконью, для него Англия — просто дойная корова! Только корову-то добрые хозяева небось холят и берегут, а ему лишь бы выжать из нас побольше золотишка. И сколько ни дай, все ему мало! Сперва Ричард разорил англичан, собирая деньги на крестовый поход, даже церковные должности выставил на продажу, даже запродал с потрохами Шотландию[49], — а после пустил все собранные богатства по ветру! Да с такими деньгами, какие он собрал, можно было бы купить весь Иерусалим, и что же получили христиане в Палестине в результате его геройских подвигов? Ни-че-го! Еще тем из крестоносцев повезло, кто хотя бы вернулся домой, а не лег под крепостишкой Акрой, которую наш король осаждал столько времени, вместо того чтоб идти на Иерусалим! Да, повезло нам с государем — сперва состриг с англичан всю шерсть, после содрал и шкуру, а в благодарность отдал нас германскому императору! Неет, по мне уж лучше принц Джон. Пусть он отъявленный прощелыга, но он хотя бы живет в стране, которой собирается править, а не шастает черт-те где, изображая из себя сэра Ланселота Озерного и терпя неудачу за неудачей…

На этом месте задохнувшийся от негодования Дикон прервал поток красноречия фриара и снова принялся горячо обвинять Тука в измене. Остальные аутло, против обыкновения, молча уминали еду, почти не встревая в спор.

Я тоже помалкивал, напрасно пытаясь припомнить обстоятельства возвращения Ричарда Львиное Сердце из крестового похода. Хотя мне полагалось знать об этом лучше любого человека в стране, я сумел вспомнить только несколько эпизодов из читанного в детстве «Айвенго», да и их напрочь затмевал фильм, в котором целая армия вольных стрелков под предводительством Ричарда Львиное Сердце и Робина Гуда штурмует замок злодея Фрон де Бефа.

Половину моей доли запрятанных в Шервуде богатств я бы отдал сейчас за хороший учебник истории. Но, с другой стороны, даже в самом лучшем учебнике я не прочел бы о том, что случилось с разбойниками шайки Робина Гуда по возвращении Ричарда из крестового похода. К тому времени, как появятся такие книги, вольные стрелки превратятся в легенду, и лодыри-студенты вроде меня станут зевать над параграфом «Культура Англии XII–XIV веков», где в паре-тройке строчек будет упомянуто о герое народного фольклора Робине Гуде, жившем то ли в двенадцатом веке, то ли в тринадцатом, то ли в четырнадцатом, то ли в Йоркшире, то ли в Ноттингемшире, то ли в Шотландии… То ли не жившем вовсе, потому что был он всего лишь выдумкой какого-то глимена, сказочкой, которую подхватили и разукрасили все, кому не лень.

А я фольклорный элемент,

У меня есть документ!

Я могу отседа в ступе

Улететь в один момент…

Но нам отсюда некуда было деться, и мы с тревогой ожидали, что преподнесет нам неспокойная весна, наступившая вслед за жестокой зимой. Взбаламутив половину Англии, принц Джон улепетнул под крылышко своего союзника французского короля Филиппа-Августа, едва пришло известие об освобождении Ричарда… Но те, кого принц завлекал посулами освободить от непосильных поборов, озолотить, осчастливить навек, остались — и с трепетом ждали возвращения законного владыки.

Насколько я мог судить, мало кто из жителей Йоркшира и Ноттингемшира разделял наивную веру Барсука в то, что вернувшийся правитель наведет порядок в стране. Чего хорошего можно было ждать от короля-нормана, начавшего свое правление с большой крови[50], а потом просто исчезнувшего на долгие годы?

Я тоже не очень-то разделял Диконовы надежды. Прожив четверть века в России двадцатого — двадцать первого столетий, я привык не доверять никакой власти, тем более высшей, поэтому будущее представлялось мне в виде медленно надвигающейся тучи, готовой разразиться молниями и дождем.

Гроза началась спустя неделю после Дня Святого Иосифа[51].

Рано утром в небо на западе от Уоркшопа взвились десятки птиц — это к Ноттингему двигалось войско под командованием Ранульфа, графа Честера, и Дэвида, графа Хантингдона[52]. А к полудню вся округа притихла, перепуганная известием о том, что вице-граф Вильям Певерил отказался открыть ворота города посланникам законного короля.

Мы так никогда и не узнали, что же заставило Певерила совершить такой небывалый по своей глупости шаг. Неужто шериф не видел, как легли кости, чтобы ставить на заведомо проигравшего? Неужто он был настолько туп, что надеялся удержать город даже тогда, когда к войску присоединился сам Ричард Львиное Сердце?

Затаившись на краю леса, мы смотрели на военный лагерь, в который превратилось поле у стен Ноттингема, и гадали, чем обернется для шерифа его беспросветная глупость.

Как только Ричард, прибывший во главе небольшого отряда, возглавил осаду, занимательное действо превратилось в настоящее супершоу. Львиное Сердце нетрудно было разглядеть даже с расстояния в четверть мили: король сразу бросался в глаза, появлялся ли на коне или пешим, один или среди приближенных. Он раздавал команды направо и налево, наводил шорох среди нерасторопных, давал взбучку непонятливым, посылал туда-сюда конных гонцов и вообще вел себя так, будто он осаждает не город в Англии, а Иерусалим, и весь христианский мир, затаив дыхание, следит за его подвигами.

Гарнизон Ноттингема, судя по всему, лишь вяло отругивался в ответ на стрелы, которыми засыпали его осаждающие, да и этот обстрел то и дело прекращался, когда обе стороны вступали в переговоры.

Когда стемнело настолько, что видны были только горящие на поле костры да силуэт замка на скале, мы вернулись на поляну Великого Дуба — все, кроме Барсука, которого никто не смог заставить покинуть его наблюдательный пост за кустами боярышника.

Вялотекущая осада продолжалась весь следующий день, а поздно вечером город сдался. Войско втянулось в ворота, все костры погасли, и мы отправились восвояси, чтобы поужинать подстреленной Кеннетом оленихой и лечь спать.

Однако всю ночь кто-нибудь из аутло дежурил на вершине Великого Дуба, и на рассвете мы вернулись на поросший боярышником пригорок, желая убедиться, что Ноттингем не сметен с лица земли разгневанным королем. Вообще-то в этом жаждал убедиться Барсук, все остальные ни на полпенни не верили в такой кровавый исход… Зато по дороге к ноттингемскому перекрестку мы мечтательно обсуждали возможность того, что Вильяму Певерилу придется заплатить головой за глупую преданность принцу Джону.

Пробравшись сквозь кусты, мы увидели целый и невредимый город — во всяком случае, над ним не поднимались клубы дыма и не кружило голодное воронье.

А на полпути между Ноттингемом и лесом на одетых в яркую весеннюю листву больших вязах висели трупы. Десятки трупов, среди которых не видно было грузного тела в богатом красном наряде. Все мертвецы были облачены в простые серые котты, в плетеные кожаные доспехи, в бригандины…

Ричард Львиное Сердце не тронул зарвавшегося правителя города, но повесил весь гарнизон.

К вечеру трупов на деревьях еще прибавилось: услышав о продажности шервудских лесников, король Ричард без долгих разговоров приказал вздернуть каждого пятого.

Как только опустилась ночь, мы вышли из чащи, держа наготове луки, готовые в любой момент открыть стрельбу и отступить.

Однако импровизированные виселицы никто не охранял; королю явно было наплевать, что станется с телами казненных. Вместо воинов мы увидели в роще жителей нескольких окрестных деревень: молчаливые угрюмые мужчины двигались, словно призраки, между деревьев, вынимали мертвецов из петель и укладывали на стоящие возле рощи повозки. При виде нас эти люди схватились за дубинки, и мы тоже приготовились драться. Лесников повесили из-за того, что они получали деньги от шайки Локсли; если бы их родня захотела отомстить аутло за их смерть, в этом не было бы ничего удивительного…

Удивительным было другое: как только стало ясно, кто мы такие, отовсюду послышались едва ли не радостные возгласы.

Значит, крестьяне из Ретфорда не врали! Робин Гуд вернулся, а вместе с ним и Маленький Джон! И Кеннет Беспалый, и Вилл Статли оказались живы-здоровы, что бы там ни болтали об их смерти!

Думаю, если бы родичи погибших могли сейчас улыбаться, они улыбнулись бы. Я даже почувствовал себя неловко от всех этих похлопываний по плечу — и от того, что мы могли помочь столь немногим. Но кажется, мы помогали уже тем, что остались живы… Как же Робину Локсли удалось перевернуть все с ног на голову, если честные люди были так рады убедиться, что обосновавшиеся в их лесу разбойники благополучно пережили зиму!

Уложив тело Вольфа на одну из повозок, мы помогли снять тела других повешенных. Почти все ноттингемские стражники были из местных жителей, но и трупы тех, кто не имел в Ноттингемшире родни, положили на телеги, чтобы достойно похоронить.

Ни одного наемника среди казненных я не увидел. То ли они не пожелали рисковать своими шеями в таком неверном деле, то ли король пощадил их, как пощадил графа Вильяма Певерила.

Мы не повезли Вольфа в Эдвинстоун, а похоронили в Папплвике, между давно умершей сестрой Барсука, женой здешнего кузнеца, и молодым лесником Адамом Коултом.

Когда-то папплвикские лесники воевали с аутло не на жизнь, а на смерть, но теперь «псы» и «волки» стояли бок о бок в холодных предрассветных сумерках, слушая речитатив священника и причитания женщин над свежими могилами.

Брат Тук держал руку на плече Барсука, что-то тихо нашептывая ему на ухо, но Дикон ничем не показывал, что слышит голос фриара. Хоть бы наш красноречивый монах нашел нужные слова! Мне самому было трудно не только говорить с Диконом, но и встречаться с ним глазами. Дьявол, и зачем я только помог Вольфу сделаться стражником!

Заупокойная служба закончилась последним протяжным «Аминь!», и мы молча двинулись к лесу… Но через несколько шагов остановились, когда нас почти бегом догнал старший брат молодого Адама, Стивен Коулт.

— Я ухожу с вами! — заявил он. И в ответ на удивленные взгляды с вызовом добавил: — Я беру след не хуже любой ищейки и стреляю без промаха!

Робин, прищурившись, посмотрел в глаза высокому черноволосому парню.

— Я помню тебя, Стив. Прошлым летом ты всадил стрелу в дерево рядом с моим ухом. Такое не скоро забудешь!

— А твоя стрела оставила мне на память вот это, — задрав рукав, Коулт продемонстрировал длинный шрам на предплечье. — Такое тем паче трудно забыть.

— В тебя стрелял не я, а Вилл Скарлет. После моего выстрела ты бы уже не встал!

Коулт только фыркнул:

— Я и раньше смог бы обставить тебя на одной стреле из десяти, йоркширец, а уж теперь…

— Теперь? — нахмурился Робин.

— Ну да, теперь, после твоей свиданки со старым Губертом. Могу побиться об заклад — я побью тебя на все три стрелы!

Даже Дикон вскинул голову от такой безмерной наглости, Вилл и Дик угрожающе шагнули к молодому леснику, и я приготовился разнимать драку.

Но Локсли после короткого молчания только пробормотал:

— Посмотрим, — и снова зашагал к просеке.

Глава тридцатая

ОХОТА

Давно заметил Робин Гуд,

Что дело не к добру,

Когда шериф зовет стрелков

На честную игру.

Мол, кто в далекую мишень

Вернее угодит,

Того серебряной стрелой

Шериф и наградит.

«Ну что ж, — подумал Робин Гуд, —

Одна игра не в счет.

Шериф готовит западню,

Посмотрим, чья возьмет».

«Робин Гуд, Ричард Ли и шериф»

(перевод Игн. Ивановского)

Аллан упал на живот рядом с ключом и принялся пить так, как будто собирался выхлебать его досуха. Потом перевернулся на спину, вытер рот кулаком, но остался лежать. Ну и видок у него был — как будто он обежал вокруг всего Ноттингемшира, а не явился из Блидворса!

— Я принес вам пожрать, — пробормотал менестрель. — Там, в мешке…

Фриар покопался в заплечном мешке Аллана и извлек из него две ковриги хлеба. Пару дней назад Тук первым скривился бы, предложи ему кто-нибудь такую послушническую трапезу, но сейчас жадно набросился на угощение.

Мы уплетали хлеб, прислушиваясь к далеким звукам рога.

Ричард Львиное Сердце, король Англии, Нормандии и Анжу, с раннего утра охотился в Шервудском лесу с таким же шумом и размахом, с каким осаждал Ноттингем. В последнее время лай собак и трубные звуки раздавались где-то возле Эдвинстоуна, но мы в любой момент готовы были вскочить и кинуться к болотам, если гон подойдет ближе.

Все четвероногие, двуногие и пернатые обитатели Шервуда сегодня с рассвета улетали, спасались, прятались, а вместе с ними убегали аутло. По дороге сюда мы несколько десятков ярдов мчались по узкой лощине чуть ли не бок о бок со стаей волков, в то время как справа от нас сквозь кусты ломились кабаны, не обращая внимания на нас и наших серых тезок.

Вырвавшись из редколесья близ Менсфилда, мы укрылись в густых дебрях за Лидгеттом, где искали спасения и другие лесные твари. Довольно долго все было тихо, но вот теперь до нас опять доносились звуки далекого гона.

Никто из аутло даже не подумал схватиться за лук, когда неподалеку желтой молнией промелькнула олениха. Что толку стрелять, раз мы все равно не сможем развести костер и поджарить мясо? Да и негоже убивать тех, кто вместе с тобой спасается от лесного пожара или от королевской охоты, — все едино.

Больше всего мы опасались собак — если бы шерифские аланы наткнулись на нас и подняли лай, а вслед за ними подоспели бы охотники…

Аланы шерифа нас не отыскали, зато неведомо как нашел Аллан-э-Дэйл. После похорон лесников менестрель отправился в Блидворс повидаться с Рози, и, судя по его истерзанному виду, побывка оказалась не из приятных.

— Может, тебе стоило пересидеть заварушку в Блидворсе? — буркнул я, вслушиваясь в далекий собачий лай.

Аллан только фыркнул:

— Да я оттуда еле ноги унес! По всей округе шастают солдаты короля и наемники шерифа. Узнай меня кто-нибудь из людей Певерила — и я уже беседовал бы с палачом!

К лаю присоединился рев большого охотничьего рога, Мач вскочил и начал быстро карабкаться на возвышающийся над нашим логовом старый дуб.

— Ничего, все это не продлится долго! — со вздохом утешил Тук. — Ричард не дурак, чтобы терять понапрасну время в Ноттингеме, еще день-другой — и он отправится в Лондон, вот увидите…

— Может, и отправится, да только вряд ли через день или через два, — Аллан наконец сел, вытирая рукавом мокрое лицо, — послезавтра шериф устраивает в честь короля большой праздник. Говорят, там будет турнир и состязания лучников, — менестрель посмотрел на Робина Гуда, который дремал, привалившись спиной к стволу. — За победу в состязании обещана небывалая награда — стрела из чистого серебра. Похоже, на такую награду многие клюнут, даже двое парней из Блидворса собираются показать свою меткость…

Робин открыл глаза и посмотрел на Аллана, и у меня екнуло под ложечкой от этого взгляда, но тут с дерева наполовину слез, наполовину рухнул всполошенный Мач.

— Они чешут сюда!!! В полумиле отсюда… на прогалине — всадники!

Подхватив оружие, мы взвились на ноги, кинулись на другую сторону ручья — и не сразу заметили, что одного из нас не хватает.

— Дикон! — Робин Гуд, уже прыгнувший на тот берег, сиганул обратно. — Вставай, оглох, что ли?!

Барсук покачал опущенной головой, продолжая медленно ломать хлеб и отправлять кусочки в рот.

— Я слишком стар, чтобы эдак гонять по всему лесу. Да и негоже бегать от законного государя. Я останусь здесь. Подожду…

— Подождешь — чего? — воскликнул Робин. Барсук не ответил, и Локсли нагнулся над ним.

— Даже не вздумай! — схватив Дикона за локоть, Робин рывком поднял его на ноги. — Пошли!!!

Думаю, Барсука привел в чувство именно этот рывок и этот яростный крик, а не раздавшаяся на ближнем холме перекличка рогов. Слизнув с ладони последние крошки, Дикон тоже закинул лук за плечо, и мы бросились на север, к считавшимся гиблыми, но теперь спасительным оллертоновским болотам.

— Ты ведь сам знаешь, что это ловушка, Робин, — проговорил Кеннет Беспалый, наблюдая за монахом, который смешивал в глиняной плошке зелье из полудюжины компонентов со вдохновенным видом алхимика, работающего над созданием философского камня.

— Может быть, — пожал плечами Локсли, тщательно натирая воском тетиву.

— «Может быть»?! — Кеннет хлопнул себя искалеченной рукой по колену. — Да я готов поставить на кон спасение своей души — шериф заманивает тебя в западню! И на кой тебе сдалась серебряная стрела? Из того только серебра, что запрятано у нас за ретфордским перекрестком, можно было бы отлить десяток стрел…

Осекшись, Кен быстро взглянул на Стивена Коулта. Бывший лесник пробыл с нами слишком недолго, чтобы болтать при нем о захоронках с добычей; Кеннет, видно, здорово вышел из себя, если изменил своей обычной осторожности.

Но Коулт как будто не услышал слов, за которые многое бы отдал шериф ноттингемский. Он тоже возился с луком, и Мач смотрел на его приготовления с негодующей завистью. Остальные аутло до сих пор отсыпались после вчерашнего трудного дня и не менее беспокойной ночи.

— Это западня, — помолчав, упрямо повторил Кеннет. — Шериф привабливает тебя на серебряную стрелу, как оленя!

— Волка можно привабить, да трудно взять, — Робин не поднимал глаз от лука. — Пускай Певерил попробует удержать меня в ловушке, когда я добуду приз!..

— Это мы еще посмотрим, кто его добудет! — заявил Стив Коулт.

Робин Гуд быстро взглянул на него.

— Посмотрим, — с этими словами он вернулся к заботам о тетиве.

— Ты сошел с ума, — безнадежно пробормотал Кеннет. — Вконец спятил! Из-за какого-то куска серебра…

Я смотрел на приготовления Локсли, даже не пытаясь воззвать к его здравому смыслу. Потому что знал: дело здесь вовсе не в серебряной стреле и не в том, чтобы отколоть очередную веселую шутку, еще раз обведя костлявую вокруг пальца, — хотя Робин ценил такие приключения не меньше добычи, которую мы получали в результате наших сумасшедших эскапад. Главным для Локсли было и впрямь выиграть в состязании лучников и доказать всем, а в первую очередь самому себе, что он все еще самый меткий стрелок Ноттингемшира.

Наверное, я единственный из «волчьих голов» понимал, почему Робин так рвется принять участие в состязании.

Всю зиму главарь вольных стрелков неистово пытался вернуть себе прежнее мастерство — день за днем, неделю за неделей, иногда на таком морозе, что лопалась тетива и сдавала древесина лука. Порой мне казалось, что в результате своих усилий он, наоборот, останется калекой на всю жизнь, но я придерживал подобные мысли при себе, занятый обузданием собственного непокорного лука. Нет хуже времени для тренировок в стрельбе, чем зима; но чем ближе дело подходило к весне, тем вернее мои стрелы попадали в цель — и тем быстрее Робин оставлял меня позади. К марту я достиг уровня среднего лучника, Локсли же почти вернул себе былую хватку…

Почти.

И я прекрасно видел, что это самое почти не дает ему покоя. Проще сражаться с тугим, непослушным луком, чем с бесенятами внутри себя. Лучше бы Стивену Коулту было не бросать вызов Робину Гуду, усомнившись в его теперешней меткости. Молодой лесник поступил так без всякой задней мысли, просто из запальчивого самолюбия, но все равно — напрасно он заявил, будто сможет побить Робина на трех стрелах из десяти.

И вот теперь Локсли готовился к завтрашнему испытанию так серьезно, как не готовился ни к одному из своих прежних безумств.

Мне не нравилась эта его серьезность; мне не нравилось, что он заклинился на желании пойти на праздник в одиночку.

После бурного обсуждения, едва не перешедшего в драку, было решено, что с Робином отправится Стив Коулт, — лесник-ренегат тоже хотел во что бы то ни стало принять участие в состязании, к тому же слухи о его дезертирстве вряд ли успели дойти до шерифа. Но все остальные вольные стрелки должны были ждать своего главаря на краю леса, тут Робин уперся всеми четырьмя лапами и настоял-таки на своем…

Такое невиданное здравомыслие шефа нашей преступной группировки тоже не пришлось мне по душе.

— …Ну-с, все готово! — объявил Тук, отложив палочку, которой размешивал в плошке странную смесь. — Сейчас вы увидите, на что способны талант, знание природы и умелые руки! Иди сюда, Робин, сядь вот тут, где чуток посветлее!

Локсли отложил лук, с некоторой опаской приблизился к фриару и опустился перед ним на колени.

Нынче ночью, уже под утро, мы оставили болота и перебрались в чащу за Моном, где стук топоров в последний раз раздавался не иначе как во времена Вильгельма Завоевателя. Даже сейчас, в марте, листва здесь была такой густой, что только самым настырным лучам удавалось пробиться ниже подлеска. Тук бесцеремонно подвигал Робина туда-сюда, наконец остался доволен освещением и потянулся за своей плошкой, пристроив под рукой две другие.

— Я собираюсь превзойти самого себя, — заявил фриар. — Могу пообещать, Робин: после того как я над тобой поработаю, родная мать не узнает тебя и не пустит на порог!

Я слегка вздрогнул, но Локсли молча закрыл глаза, позволив монаху вдохновенно приняться за дело.

Конечно, Тук и не подозревал, что последнюю фразу ему следовало бы сказать в прошедшем времени, а не в будущем, — Эллен из Халламшира уже не пустила сына на порог, хотя прекрасно его узнала.

Я никогда этого не понимал и вряд ли когда-нибудь пойму. А если честно, и не хочу понимать!

Робин обронил про своего отчима едва ли десяток слов, но по тому, что говорили о покойном в деревне, было ясно: любой женщине стоило бы радоваться избавлению от такого мужа. Однако Эллен не радовалась; по-моему, она давно уже позабыла, как это делается. Жизнь безнадежно пригнула ее к земле, потушила искры в глазах и приучила говорить полушепотом. Даже когда она сказала Робину, что никогда не простит ему убийство мужа, и захлопнула перед нами дверь, в ее глазах было больше усталой безнадежности, чем ярости.

Почти все обитатели маленькой деревушки Локсли в чем-то походили на мать Робина. Никто из здешних крестьян не ждал от будущего ничего хорошего, однако никто и не пытался ничего изменить: день прошел — и слава Богу. Они пахали землю и сеяли ячмень и овес, следуя традиционному порядку чередования посевов, принятому их прапрапрадедами; они отдавали львиную часть урожая господину и, ненавидя его тихой упорной ненавистью, не смели пикнуть, если тот требовал еще больше; они даже помыслить не могли поднять руку на принадлежащих графу оленей, которые приходили пастись на их полях. Вильгельм Завоеватель когда-то страшно расправился с восставшим Йоркширом, превратив это графство почти в пустыню; за сотню лет раны затянулись, ужас бушевавшей здесь резни поблек — зато как будто навсегда остался жить в душах жителей этой деревушки.

Я вздохнул с облегчением, когда мы с Локсли оставили дом товарища его детства и двинули дальше на юг. Пресвятая Богородица, как только Робин сумел продержаться здесь так долго? Откуда в нем взялись этот жизнерадостный бунтарский дух и решимость махнуть через флажки, раз он родился и рос среди живых мертвецов?

На этот вопрос у жителей Локсли имелся совершенно точный ответ: отцом Робина был всемогущий граф Дэвид Хантингдон. Двадцать с лишним лет назад он явился на охоту в Бернисделл и мимоходом обратил внимание на Эллен, дочь виллана Фоллиота, которая считалась тогда первой красоткой Халламшира. В Робине текла поганая норманская кровь — вот почему мальчишка начал с того, что поднял руку на господских оленей, а кончил тем, что пробил голову отчима и рванул в бега!

Что ж, такую версию гораздо легче было принять, чем ту, которая называла Робина Гуда подкидышем лесной нечисти.

Я никогда не спрашивал Локсли, верно ли, что граф Хантингдон его отец. Раз Робин не допекал меня вопросами, кто я такой и откуда, значит, и я должен был принимать товарища таким, каков он есть.

Даже когда это бывало очень и очень непросто…

— Ну? Кто скажет теперь, что я не гений? — воскликнул Тук, разом вернув меня из зимнего Бернисделла в весенний Шервуд.

Клянусь Святым Мэтью, я чуть не схватился за меч при виде незнакомого субъекта, сидящего напротив монаха!

Увидев мою реакцию, фриар горделиво улыбнулся:

— Ага, что я вам говорил? Если тебя завтра кто-нибудь узнает, Робин, можешь надавать мне пинков под зад!

— Договорились, — отозвался смуглый чужак голосом Локсли, подмигнул, ухмыльнулся — и сразу сделался очень даже узнаваемым.

И все же Тук постарался на славу! Разве что немного переборщил с коричневой краской. Такой загар был сейчас не по сезону, а загар «а-ля крестоносец» уже начал выходить из моды. Зато к остальному трудно было придраться: Робин выглядел теперь на добрый десяток лет старше, к тому же Тук наградил его впечатляющим шрамом на лбу и превратил его прямые русые волосы во всклокоченные черные патлы, напоминающие шевелюру Дика Бентли.

Мач и Коулт, крутясь вокруг главаря аутло, восторженно уверяли, что ни за что не узнали бы его, повстречай ненароком на дороге! Мач попытался дотронуться до лба Робина, но Тук шлепнул его по руке и рявкнул:

— Дай краске подсохнуть, нехристь! Не трожь!

— Надеюсь, потом оно отмоется? — Локсли поднес руку к лицу — и тоже получил звучный шлепок.

— Не трожь, кому говорю! Само собой, отмоется… Особенно если хорошенько потрешь физиономию песочком.

— Сам потри себе чего-нибудь, братец! Что за дрянью ты намазал мне волосы?

— Ну, басмы у меня под рукой не нашлось, потому пришлось довольствоваться тем, что есть… Надеюсь, завтра не будет дождя!

— Робин, — негромко проговорил я. — Это самоубийство.

— Что? — рассеянно отозвался он, пытаясь разглядеть прядь своих волос.

— Ты задумал сунуть голову в капкан и выдернуть зубами наживку.

Робин хмыкнул, потянулся и встал.

— Пожалуй, посплю немного… А потом сходим в Руттерфорд, э, Джон? Купим у мамаши Хемлок эля, чтобы было чем отпраздновать победу.

Я некоторое время молча смотрел на него, потом оттолкнулся плечом от дерева, к которому прислонялся все это время, и подошел к монаху.

— Ладно. Сходим. Что, Тук, сумеешь превзойти самого себя еще разок? Только постарайся сделать из меня что-нибудь симпатичное, а не такое пугало, в какое ты превратил Робина!

Когда я опустился на траву перед фриаром, парни вытаращились на меня так, словно монах уже разрисовал меня под чудовище Франкенштейна… или под Гая Гисборна.

Первым пришел в себя Робин Гуд и неуверенно хохотнул:

— Джон, ты спятил? Даже если тебя выкрасить под эфиопа, тебя любой узнает по росту! Ххха, да тебе нужно оттяпать ноги до колен, чтобы…

— А тебе нужно перестать скалить зубы.

— А?

— Если хочешь остаться завтра неузнанным, постарайся не ухмыляться, не то тебя любой за полмили узнает по улыбке.

Увидев, что я без всяких розыгрышей собираюсь отдаться на милость фриара, Робин и вправду мгновенно перестал улыбаться.

— Джон. Даже не мечтай отправиться завтра на праздник.

— Боишься, что я отобью у тебя серебряную стрелу?

А что, это было бы забавно — сразиться в меткости с самим Робином Гудом… Но положи я и впрямь глаз на серебряную стрелу, черта с два я бы ее получил. Конечно, за зиму мне удалось неплохо поднатореть в стрельбе, и все-таки любой из аутло до сих пор обошел бы меня на двух стрелах из десяти. Ничего удивительного: парни учились стрелять с сопливого детства, а я — без недели год; но даже если бы у меня за плечами было лет двадцать тренировки, мне нипочем не сравняться с человеком, которого природа наградила таким же талантом к стрельбе, как Паганини — к игре на скрипке.

— Не бойся, я не собираюсь с тобой состязаться. Просто соскучился по шерифу, мечтаю его повидать…

— А уж как Певерил соскучился по тебе, не сомневаюсь! — сквозь зубы проговорил Кеннет Беспалый.

— Соскучился вдвойне — и как по Маленькому Джону, и как по Рейнольду Гринлифу, — вздохнул Тук, беря плошку с остатками коричневой краски.

— Даже не вздумай мазать его этой штукой! — рявкнул Робин. — А ты, Джон, выкинь дурь из головы, слышишь?!

Я открыл прижмуренные было глаза и посмотрел на Локсли:

— Если в разных там дурацких дерри-даун я называю тебя господином, Робин, это еще не значит, что ты и впрямь мой господин и я должен слушаться твоих приказов!

Глава тридцать первая

СЕРЕБРЯНАЯ СТРЕЛА

Достойно спорили стрелки,

Хоть спор бывал и крут,

Но всех вернее попадал

Отважный Робин Гуд.

Ему достался весь почет,

Весь шум со всех сторон,

Когда стрелу из серебра

В награду принял он.

«Робин Гуд, Ричард Ли и шериф»,

(перевод Игн. Ивановского)

Аллан ошибся — из жителей Ноттингемшира в состязании решили принять участие только два сокмена из Дарлтона, а из Папплвика и Лакстона никто даже не явился на праздник. Почти все претенденты на серебряную стрелу оказались лучниками, пришедшими из Йоркшира и Честерфилда с Дэвидом Хантингдоном и его зятем Ранульфом; таких набралось около двух дюжин.

Я намеренно опоздал на главное шоу и появился на поле у Ноттингема уже тогда, когда на опустевшем ристалище шли приготовления к стрельбе. Судя по болтовне вокруг, я не много потерял. Все ноттингемширцы говорили, что турнир нынче получился не ахти, не в пример тому, который шериф давал осенью в честь приезда принца Джона. Еще бы, тот праздник готовился не меньше двух недель, и герольды успели объездить все соседние графства, объявляя повсюду о предстоящем действе, а нынче сюда явились только те местные господа, которые жили не дальше Хокнелла, остальные просто не успели откликнуться на скоропалительное приглашение вице-графа.

Вообще-то, и близживущая знать явилась не вся — Ричарда Ли, например, я нигде не увидел, и среди женщин на трибуне не было Катарины. Слава богу!

Простой люд нынче тоже не сказать чтобы валом валил на праздник. Что мне нравилось в англичанах двенадцатого века — это их способность самозабвенно радоваться самым простым забавам. В их тяжелой жизни находилось не так уж много поводов для веселья, и они пользовались любым удобным случаем, чтобы, как будут говорить много веков спустя и в другой стране, «оттянуться во весь рост». Сейчас, казалось, повод для этого был самый что ни на есть святой — возвращение законного короля, но я что-то не увидел вокруг восторженного ликования. Что ж, сам король немало поспособствовал тому, чтобы во многих домах Ноттингема и его окрестностей в этот день не радовались, а горевали.

Я заметил еще, что среди собравшегося на поле люда почти не было женщин — к большому разочарованию солдат. Воины выражали свою обиду так красноречиво, что становилось ясно, почему местные жители предпочли сегодня оставить жен, сестер и подружек дома.

Медленно перемещаясь туда-сюда вместе с другими праздношатающимися и не забывая посильнее сутулиться, я высматривал то, что хотел высмотреть, пока наконец не очутился ярдах в тридцати от трибуны знати, на которой восседал Ричард Львиное Сердце. Сейчас мне было не до исторических изысканий, и все же я не смог удержаться — отыскал удобное местечко для обзора и как следует рассмотрел короля-рыцаря, воспетого многими восторженными романистами.

Увы, сколько я ни всматривался, мне не удалось углядеть в постриженном по французской моде здоровяке с длинными усами и небольшой бородкой ничего необыкновенного, кроме разве что выражения лица. Такой всесокрушающей, повергающей в прах самоуверенности я никогда не видал даже на физиономии Вильяма Певерила. Окруженный приближенными и верхушкой местной знати, Ричард слушал роскошно разряженного менестреля, который, не сводя с повелителя обожающих глаз, проникновенно пел по-французски под аккомпанемент позолоченной арфы. Я поставил бы шесть шиллингов против двух, что в затейливо аранжированном шлягере воспевается доблесть короля-рыцаря, это было ясно видно по горделивому выражению лица Ричарда Львиное Сердце.

Как только певец замолчал, все наперебой принялись выражать свое восхищение, а больше всех старался шериф ноттингемский. Правда, восхищались только те, кто находился на украшенной яркой драпировкой трибуне, для большинства же людей, собравшихся внизу, пение на французском было просто мелодичной абракадаброй. Поэтому глазевшие на знать ноттингемширцы говорили вовсе не об искусстве менестреля, а о том, сколько может стоить такая арфа, или о том, который из восседающих рядом с королем незнакомых дворян — Дэвид Хантингдон, отец Робина Гуда.

Наконец один из явившихся с Хантингдоном солдат снисходительно растолковал местным олухам, «который он», и его слова сразу стали передаваться из уст в уста, пока не обежали всю толпу. Видя устремленные на него отовсюду взгляды и даже тычущие пальцы, седой мрачный воин в кольчуге под алым плащом нахмурился еще больше, а король не смог скрыть своего удивления. Вильям Певерил, который маячил за спиной Ричарда назойливым фамильным привидением, торопливо сунулся с объяснениями; выслушав его, король и граф Хантингдон потемнели, как ельник под дождем.

Менестрель тем временем подкрутил струны арфы, приготовившись начать новую песню, но тут за дальним концом внешнего барьера послышались призывные пиликающие звуки, и многие зрители потянулись туда.

Это предоставило мне возможность убраться подальше от трибуны. «Из большинства» — таков был сегодня мой девиз, поэтому я присоединился к многочисленным зевакам, окружившим старого глимена. Старик наигрывал на кротте — диковинной помеси скрипки и арфы, а когда решил, что вокруг собралось достаточно народу, извлек смычком из струн особенно будоражащий вопль и начал петь.

После первого же куплета слушатели притихли. Надтреснутый тенорок глимена, конечно, нельзя было сравнить с хорошо поставленным голосом королевского менестреля, да и обшарпанный инструмент старикана время от времени давал «петуха», зато он пел на чистейшем саксонском, и не что-нибудь, а новую песню про Робина Гуда! Во всяком случае, я еще не слышал такой баллады. И мне оч-чень интересно было узнать подробности того, как мы с Робином спасли Вилла Статли, покрошили на куски десятерых норманов и обратили в бегство всех остальных. Если старик узнал об этом случае от ретфордских крестьян, воображение у тех работало будь здоров!

Но молодцы не стали ждать,

Когда настанет срок, —

От Робин Гуда и стрелков

Пустились наутек.

Виль Статли закричал им: «Стой!

Проститься вы должны.

Вам больше Гуда не встречать

В лесах родной страны».

— …Не думал я, — промолвил Виль, —

Что из лесных долин

Джон Маленький сюда придет

И ты, мой господин.

Теперь опять свободен я,

Враги мои бегут,

За все благодарю тебя,

Веселый Робин Гуд![53]

Что ж, по сравнению с некоторыми другими подобными шедеврами эта песня была еще не из самых худших.

Остальные слушатели, не такие придирчивые, как я, и вовсе не заметили в ней недостатков — Робин Гуд победил, добро восторжествовало, зло оказалось наказанным, чего еще можно было ожидать от хорошей баллады?

Как только певец замолк, его засыпали монетами и требованиями спеть еще. А пока старик подбирал деньги с травы, местные жители и солдаты из Йоркшира чуть не подрались, поспорив о том, чей Робин Локсли, если, родившись в Йоркшире, он ушел разбойничать в Шервуд? Здешние крестьяне доказывали, что Робин — их и только их, йоркширцы были с ними решительно не согласны. Спор чуть было не перешел в потасовку, но едва старик провел смычком по струнам, как все затихли, снова обратившись в слух. На этот раз глимен затянул не героическую, а комическую песню — о том, как Робин отправился торговать горшками на Кружевной рынок Ноттингема и как даже ухитрился продать несколько горшков жене шерифа.

Все споры были забыты, и чужаки, и ноттингемширцы дружно ревели от смеха, подталкивая друг друга локтями… А громче многих других хохотал всклокоченный черноволосый тип со шрамом на лбу. Он так веселился, что мне пришлось украдкой показать ему кулак; весельчак хлопнул себя ладонью по губам и сразу посерьезнел.

Баллада еще не была окончена, когда над полем грянул надсадный рев большого рога, возвещающий о начале состязаний. Он прозвучал раз, и другой, и третий, но никто из слушателей не двинулся с места, пока старик не пропел об очередном триумфе Робина Гуда, о том, как разбойник посрамил шерифа, опустошил кошелек вице-графа и раздал золото окрестным беднякам.

Только после этого ублаготворенный люд наградил певца с почти робингудовской щедростью и потянулся к ристалищу, где тем временем были установлены деревянные мишени с нарисованными на них черными кругами.

В первом туре состязаний участвовали двадцать четыре стрелка, из которых только дюжина сумела попасть во внутренний круг мишени. Наверняка результаты оказались бы лучше, если бы не южный ветер, налетавший непредсказуемыми порывами и мешавший стрелкам как следует показать свою меткость.

Второй тур продлился дольше, чем первый, — наверное, потому, что в него вошли самые опытные лучники, делавшие все, чтобы перехитрить коварный ветер. Некоторые так долго выжидали перед выстрелом, что соскучившиеся зрители принимались свистеть, орать и всячески подзадоривать их; или же спрашивать, не хотят ли стрелки побриться, не то у них скоро вырастет борода до колен; или интересоваться, где живут их подружки, — дескать, надо сходить и утешить бедняжек, ведь тем уже не судьба дождаться своих нерасторопных дружков! Один из лучников, выведенный из себя насмешками, в конце концов заспешил и влепил стрелу в самый край мишени, зато остальные попали во внутренний круг, за что были вознаграждены одобрительными криками и правом участвовать в следующем туре.

Цветочки кончились, начались ягодки.

Разрисованные доски отодвинули на пятнадцать ярдов — теперь приготовившихся к новому испытанию лучников отделяло от мишеней сто десять шагов.

Среди шестерых счастливцев, удостоившихся чести быть поименованными перед самим королем, оказались: йоркширские лучники Вилл Голден из Донкастера, Джон Линдсей из Халифакса и Адальберт Дир из Викфилда, лучник из Честерфилда Сэм Райен, лесник из Папплвика Стивен Коулт и шурин Коулта Арнольд Форест из Дерби.

Выкликнув имена шести самых метких стрелков, маршал турнира оглянулся на шерифа, и я увидел, что Певерил всматривается в шестерых претендентов на серебряную стрелу так, как будто хочет разглядеть не только их физиономии, но и души. Я снова начал глубоко дышать только тогда, когда шериф разочарованно кивнул маршалу, который тут же дал сигнал начинать.

На этот раз лучники выжидали еще дольше — расстояние для прицельной стрельбы было слишком велико, чтобы спешить. Они стреляли по трое, каждый в свою мишень, и из первой тройки попал в цель только Джон Линдсей.

Зрители, столпившиеся за барьером, шумели все громче и азартнее, зато на трибуне мало кто интересовался состязанием — кроме, конечно, Вильяма Певерила. Шериф вертелся так, словно в штаны ему заползла змея, и то и дело вытирал пот со лба. Король громко беседовал с Дэвидом Хантингдоном, менестрель налаживал струны арфы, немногочисленные дамы в задрапированной розовой и синей тканью отдельной части трибуны тараторили и кокетливо поглядывали на приезжих рыцарей.

Но даже эти болтуньи замолчали, когда вторая тройка заняла место первой: пока Стивен Коулт и Адальберт Дир смазывали салом перчатки, Арнольд Форест успел пустить стрелу, угодив точно в центр мишени. Толпа встретила такой поразительный успех удивленными криками, а шериф встрепенулся, словно охотник при звуках призывного собачьего лая, и впился взглядом в меткого стрелка.

Дьявол, ну почему этому типу обязательно нужно выпендриваться? Он что, не мог хотя бы для виду потянуть время? Куда там, ему обязательно надо пустить пыль в глаза! Пресвятая Богородица, дай нам только выбраться отсюда, уж я намылю холку несносному пижону, плевать, что он на восемьсот с гаком лет старше меня!

— Хорошо стреляешь, Форест из Дерби! — обратился маршал турнира к загорелому лучнику.

— Да разве ж я посмел бы плохо стрелять перед лицом самого великого государя из всех, какие появлялись в Англии со времен Альберта Великого! — серьезно ответил Форест, отвешивая поклоны в сторону трибуны. — Я бы посрамил свою родню, выстрели хоть чуток похуже!

Это представление заставило меня скрежетнуть зубами, и все-таки уже не в первый раз я подумал о том, какую блестящую театральную карьеру смог бы сделать Робин Гуд, родись он на несколько веков позже. Парень явно был не только лучником от бога, но и потрясающим актером, а сейчас он играл свою звездную роль. Конечно, грим фриара немало способствовал успеху, но изменилось не одно лицо Робина Локсли; его манеры, голос, выговор, — казалось, сама душа его стала другой, когда он сделался метким, но простоватым лучником из Дербишира.

Настолько простоватым, что он до последнего торчал в Птолемаиде, дожидаясь возвращения короля Ричарда Львиное Сердце, чтобы отправиться под его знаменами брать Иерусалим.

Об этом Форест словоохотливо поведал маршалу турнира, пересыпая речь проклятиями в адрес поганого короля Филиппа-Августа и растреклятого принца Джона, которые всеми силами старались продлить плен Ричарда и лишить Англию ее законного короля, а христиан в Палестине — их единственной надежды! В свою трескотню Форест то и дело вплетал пожелания всем приспешникам изменника-принца гореть в аду — и шериф, без того с трудом пытавшийся сохранить хорошую мину при плохой игре, то краснел, то бледнел, то зеленел. Как он, должно быть, сейчас жалел о своей затее с поимкой Робина Гуда! Хотя ему-то лучше многих других должно было быть известно: кто роет Локсли яму, сам в нее попадет.

Констебль Роже перевел королю слова лучника из Дерби, и Ричард наградил болтуна снисходительным кивком. Этот знак внимания от «надежды всех христиан» вырвал у Фореста такой оглушительный вопль: «Да здравствует славный король Ричард!», что его соперники, как раз изготовившиеся стрелять, едва удержали стрелы на тетиве.

«Не переиграй… — мысленно простонал я. — Не зарывайся, знай меру, балбес!»

К счастью, самомнение Ричарда не знало меры: король не углядел в восторге лучника никакой насмешки… А тут Стивен Коулт наконец сделал выстрел, и почти сразу вслед за ним выстрелил Дир, что определило второго финалиста. Им стал стрелок из Йоркшира, который, как и Форест, попал в середину внутреннего круга мишени. Стрела же Стивена Коулта угодила ближе к краю, и лесник с угрюмым видом покинул ристалище, не ответив на многословные утешения Арнольда Фореста. Я в двадцатый раз за сегодняшний день мысленно пожелал Робину придержать болтливый язык: если бывший лесник решит, что над ним издеваются, и во всеуслышание отречется от родственных уз со своим чересчур метким и чересчур говорливым шурином…

На этом месте я сердито оборвал свои мысли.

Коулт был с нами без году неделю, но с той минуты, как он стал одним из «волчьих голов», он заслуживал такого же доверия, как и все остальные шервудские аутло. Сила вольных стрелков заключалась в их единстве, в нашей стае все всегда стояли друг за друга и полностью друг другу доверяли — может быть, потому нас оставалось так мало. Не раз и не два Локсли давал от ворот поворот тем, кто пытался присоединиться к шервудской шайке; иногда аутло бывали единодушны в своем нежелании иметь дело с очередным претендентом в вольные стрелки, иногда не понимали, чем парень не приглянулся Робину, но никогда не оспаривали решение вожака. Все знали: у Локсли на людей особый нюх, поэтому, если Робин принял Коулта, значит, папплвикский лесник стоил того.

Под звуки рога маршал торжественно возвестил о начале последней схватки.

Форест и Дир натянули перчатки и внимательно осмотрели тетиву своих луков; Дир пустил былинку по ветру, чтобы узнать его направление.

— Давай, Адди! Покажи этому уроду, как нужно стрелять! — закричали в толпе.

Конечно, все воины Хантингдона желали победы своему земляку, а тип из Дербишира был чужаком как для них, так и для местных жителей, поэтому Фореста поддержали всего несколько ободряющих голосов. В любом сборище всегда найдутся люди, которые по каким-то причинам ставят на аутсайдера. Мне волей-неволей приходилось держать рот на замке, зато Коулт рявкнул, что его шурин сам покажет кому угодно, как надо стрелять! Похоже, он и вправду был хорошим парнем, этот бывший королевский «пес».

На сей раз обоим лучникам предстояло стрелять по одной мишени, и тот из них, кто попал бы ближе к центру, стал бы победителем.

В прежних турах Форест всегда пускал стрелу быстрее всех соперников, но теперь он тоже не торопился. Тщательно смазал салом перчатку на правой руке, поправил наплечник на левой и оценивающе посмотрел на мишень.

Не сводя глаз с Локсли и в то же время умудряясь держать в поле зрения трибуну, я увидел, как Робин поднял руку, чтобы потереть плечо… и как совсем было приунывший шериф встрепенулся, жадно впившись в него глазами. Нет, дьявольщина, только не это!

Закусив губу, я потянулся к луку, висевшему у меня за спиной. Вот он — шанс попасть в историю, о котором я вовсе не мечтал. Но если дела примут крутой оборот, другой возможности вырваться отсюда, кроме как угрожая жизни «великого короля», я не видел. Вполне возможно, что и это не сработает, однако пусть шериф даже не мечтает просто-напросто схватить нас за шкирки и посадить в мешок! Лучше уж быть изрубленным на куски, чем попасть живьем в лапы старому Губерту…

Продолжая растирать плечо, Робин скользнул взглядом по толпе, встретился со мной глазами и поспешно бросил руку вниз. Надеюсь, он успел увидеть не только мой свирепый оскал, но и мое ободряющее подмигивание; каким-то образом я ухитрился совместить то и другое.

С точки зрения здравого смысла мне полагалось бы желать Локсли проигрыша, но мой здравый смысл давным-давно уполз на самые дальние позиции, а занявший его место авантюризм вдохновенно орал: «Банзай!» Брат Тук был абсолютно прав — безумие заразительно. Я доказывал это уже одним своим присутствием здесь.

Шериф наконец перестал изображать из себя гончую, сделавшую стойку на дичь, и я с огромным облегчением вернул лук за спину. Если мы вырвемся отсюда живыми, я буду поить Тука всю следующую неделю… Нет, весь следующий месяц!

Дир наконец выстрелил, и над полем пронесся радостный вопль йоркширцев: их земляк угодил прямехонько в центр мишени. При таком ветре и на таком расстоянии достижение лучника из Викфилда можно было считать настоящим подвигом.

Отовсюду посыпался град насмешек и предложений не валять дурака, состязаясь с земляком самого Робина Гуда, когда Арнольд Форест тоже поднял лук.

Но шум на поле мгновенно смолк, как только лучник из Дерби пустил стрелу. Разговоры на трибуне прекратились, королевский менестрель, давно со скучающим видом терзавший струны, забыл взять новый аккорд, помощники маршала, наплевав на свое достоинство, наперегонки кинулись к мишени.

Сняв доску с треноги, они потащили ее начальнику, и, когда мишень проносили вдоль барьера, люди лезли друг другу на плечи, чтобы лучше разглядеть торчащие из нее стрелы. Над полем снова поднялся гомон, который все крепчал по мере того, как зрители убеждались — стрела Фореста с серым гусиным оперением воткнулась впритык к своей соседке, чье оперение было выкрашено в синий цвет.

Такой невероятный успех привлек внимание самого короля: отвлекшись от беседы с Хантингдоном, Ричард что-то проговорил по-французски.

— Государь спрашивает тебя, лучник, под чьим началом ты служил в Палестине, — быстро перевел констебль Роже.

Уже в который раз я перестал дышать, но Робин, отвесив глубокий поклон в сторону трибуны, отвечал так же словоохотливо, как прежде:

— Я был лучником у сэра Эдвина По, да упокоит Господь его душу — потому как мой господин возьми да помри от горячки еще по пути в Святую Землю, вот почти все мои товарищи и завернули домой, а я в ту пору оказался совсем без денег, черт меня дернул сыграть на корабле в кости с одним прохиндеем, и он обчистил меня до нитки, чтобы ему бесенята поджарили пятки, так что мне не на что было даже вернуться назад, да и не для того я принимал крест, чтобы, значит, возвращаться домой не солоно хлебавши, не повидав чудес Иерусалима, где, говорят, больше золота, чем было в старопрежние времена в сокровищнице царя Соломона, который, по слухам, мог заткнуть за пояс всех евреев Йорка и Лондона…

Форест сделал глубокий вдох и приготовился снова нырнуть в свой рассказ, но констебль, давно уже бросивший попытки перевести королю его скороговорку, сделал болтуну знак замолчать и сказал:

— Государь говорит: если ты докажешь свою меткость следующим выстрелом, он сделает тебя королевским лучником с жалованьем в три марки золотом в год.

Три марки золотом? То бишь один фунт. Может, это и показалось бы богатством какому-нибудь бедному виллану, владеющему одной виргатой земли, но для стрелка такая плата была более чем скромной. Тем более для стрелка, который содержал на жалованье всех королевских лесников Ноттингемшира, платя им гораздо щедрей, чем король только что предложил платить ему самому!

Но Арнольд Форест встретил предложение Ричарда Львиное Сердце взрывом такой неистовой благодарности, как будто государь спас его от неминуемой голодной смерти. Глядя, как Робин кладет бесчисленные поклоны, слушая, как он восхваляет доброту великого короля, я опять начал кусать губы от злости. Неужели он не может удержаться от представления даже сейчас, когда всего один неверный шаг отделяет нас от фола?

«Не выпендривайся, придурок! Выигрывай свою поганую стрелу, и сматываемся поскорее!»

Я резко вздрогнул, когда мне на плечо положили руку, обернулся — и встретился взглядом со Стивеном Коултом.

— Уходи отсюда, Стив, — тихо сказал я.

— А? Но вы…

— Мы — следом за тобой. Подожди в роще, ладно? Иди!

Кивнув, Коулт начал пробираться сквозь толпу. Он был немногословен, этот парень, и отделывался от тех, кто пытался расспросить его насчет поразительно меткого шурина из Дерби, короткими односложными ответами. Скоро Стив пропал из виду, и я снова переключился на то, что происходит на ристалище. Мне стало жарко, когда я увидел, что там происходит.

Мишень опять передвигали на новое место, и помощники маршала уходили с ней все дальше. Только дошагав чуть ли не до самого дальнего конца турнирного поля, они под удивленный гул толпы установили наконец треногу и водрузили на нее раскрашенную доску. Пресвятая Богородица, сто пятьдесят шагов! Такое расстояние было далеко не предельным для навесной стрельбы, но считалось почти немыслимым для прицельной.

Если раньше вокруг меня заключали пари, который из лучников попадет ближе к центру внутреннего круга, то теперь там бились об заклад, сумеют ли Форест или Дир попасть хотя бы во внешний круг. И желающих ставить на такое находилось совсем немного.

— А уж в середку мишени на таком расстоянии смог бы попасть разве что Робин Гуд!

Мне показалось, лучник из Викфилда готов отказаться от испытания, но потом, не желая выставлять себя на посмешище перед королем и своим господином, Хантингдоном, Дир все же начал готовиться к выстрелу. Вместе с ним готовился к испытанию и Арнольд Форест. Он снял с лука поработавшую тетиву и надел новую, перебрал чуть ли не все свои стрелы, наконец облюбовал одну, наложил на тетиву, медленно поднял лук… И тут же его опустил.

На мгновение перестав пригибаться, я взглянул через головы стоящих впереди и увидел, что у Локсли дрожат руки. Дьявол, только этого нам не хватало!

Йоркширцы кричали все оглушительней, подзадоривая земляка; над полем качался рев, похожий на рев самого большого рога — олифанта. И наконец, стоя в идеальной стойке лучника — левая нога выставлена вперед, плечи развернуты, — Дир отпустил натянутую тетиву.

Многоголосый вопль восторга наверняка донесся даже до Шервуда: стрела Адальберта Дира попала в центр мишени! Лучшего результата невозможно было желать, и йоркширский лучник огляделся с победоносной улыбкой на лице.

Его противнику оставалось только собрать манатки и покинуть ристалище, но, к удивлению многих, Форест этого не сделал. Как будто можно было надеяться переплюнуть такой выстрел! Да, видно, здорово парню приспичило стать королевским стрелком, раз он решил все же попытать счастья! А может, он просто дурачок, может, болтун из Дерби малость спятил, когда сарацины рубанули его по лбу?

Я сам с удовольствием дал бы в лоб всем тем, кто вел вокруг меня подобные разговоры. Чем бы это для нас ни обернулось, Робин должен был выиграть серебряную стрелу!

У меня пересохло во рту, когда я увидел, что Локсли снял с тетивы стрелу и воткнул ее в землю. Он обвел взглядом ревущую, хохочущую толпу, запрокинул голову, посмотрел на небо и быстро перекрестился.

Вот теперь это была не игра.

Выстрел Адальберта Дира можно было расценить как чудо, и, чтобы затмить это чудо, требовалась помощь высших сил.

Форест кончил творить безмолвную молитву, выдернул стрелу из земли, снова наложил ее на тетиву, прицелился — и замер под бурей криков, свиста и хохота, удерживая у щеки серое оперение. Секунду, другую, третью… Потом выстрелил. И тогда оглушительный шум сменился мертвой тишиной.

При полном молчании, удивительном для такого большого скопления людей, помощники маршала бегом бросились к мишени, сорвали ее с треноги, трусцой вернулись к трибуне — и король, шериф и все прочие зрители узрели настоящее чудо.

Стрела Фореста вонзилась в стрелу Дира, расщепив ее вдоль на две лучинки.

Глава тридцать вторая

ПОГОНЯ

Но дал шериф условный знак.

Раздался рев рогов,

И очутился Робин Гуд

В двойном кольце врагов.

…Пробились вольные стрелки,

Двойной прорвали круг

И вместе, дружною гурьбой,

Перебежали луг.

Тут ранен был Малютка Джон.

Колено как в огне.

Не мог ни пешим он идти,

Ни ехать на коне.

«Не раз, бывало, Робин Гуд,

Сражались мы вдвоем.

Шерифу в лапы ты меня

Не отдавай живьем.

Ты для меня свой честный меч

Достанешь из ножон,

Пусть от него приму я смерть!» —

Сказал Малютка Джон.

«Ну нет, — ответил Робин Гуд. —

Тебе придется жить,

Хоть обещай к моим ногам

Всю Англию сложить!»

«Робин, Гуд, Ричард Ли и шериф»

(перевод Игн. Ивановского)

Если бы я был способен на такое великодушие, я бы пожалел Вильяма Певерила. Вице-граф Ноттингема бросил все попытки сделать хорошую мину при плохой игре и сидел с видом больного зомби, пока под рев рога и крики очнувшегося люда маршал подносил Арнольду Форесту драгоценную стрелу. Приняв приз, Форест высоко поднял его, давая рассмотреть серебряную стрелу всем и каждому.

Ричард Львиное Сердце взглянул на шерифа с убийственной иронией и отпустил какую-то реплику, заставившую захохотать окружение короля и вконец изничтожившую несчастного вице-графа.

Неподалеку от трибуны давно уже топтались в нетерпеливом ожидании три десятка наемников, и больше всего я боялся, что Певерил в любом случае отдаст своим «псам» приказ схватить победителя состязания, по принципу: береженого Бог бережет. Вполне возможно, вице-граф так бы и поступил, если бы не страх вконец облажаться перед королем. Схватить человека, которого государь только что соблаговолил принять к себе на службу, и убедиться, что подозрения ложны? Положение Вильяма Певерил, а было слишком шатким, чтобы он решился на такой рискованный шаг.

На ристалище между тем вынесли добротную кожаную перевязь, надев которую Форест еще раз громко восславил щедрость великого короля. Ответив своему новоиспеченному стрелку небрежным кивком, Ричард встал, чтобы покинуть праздник. Все приближенные короля последовали его примеру, за ними начала покидать трибуну и местная знать.

Пока оруженосцы и слуги подводили господам коней, простые зрители продолжали толковать о только что случившемся диве. Многие, крестясь, говорили, что надо бы попросить отца Бертрана окропить Фореста святой водой, потому — обычные люди так стрелять не могут. Может, лучник из Дерби одержим дьяволом? Или… Ну как он и есть сам дьявол?

Только полдюжины храбрецов осмелились подойти к победителю, чтобы поздравить его, а заодно рассмотреть поближе серебряную стрелу. Арнольд Форест охотно давал потрогать свой приз, но ни на миг не выпускал его из рук — и даже в эти минуты наивысшего торжества помнил о том, чтобы не улыбаться. Поэтому вид у него был не столько торжествующий, сколько измученный.

Ничего, нам бы только очутиться в Шервуде, а уж там мы отпразднуем победу на всю катушку! Вчера мы с Робином Гудом притащили из Руттерфорда два бочонка лучшего эля, а Вилл с Кеннетом взялись раздобыть к выпивке роскошное угощение.

Я снова рискнул ненадолго выпрямиться, встретился с Локсли глазами и быстро мотнул головой в сторону северной дороги. За несколько секунд мы обменялись безмолвными посланиями и полностью согласились друг с другом. Близился конец вечеринки, пора было уходить — как мы и условились заранее — поодиночке.

Опять запиликала кротта, и я зашагал на ее звуки вместе с заядлыми меломанами, которых здесь было хоть отбавляй.

Какую же великолепную балладу сочинят глимены о сегодняшнем состязании, как только правда о нем выплывет наружу! А Робин уж позаботится, чтобы весть о том, кто получил серебряную стрелу, обязательно дошла до шерифа.

«Напьюсь, — подумал я, глядя на орудующего смычком глимена, но, почти не слыша, о чем он поет. — Обязательно напьюсь сегодня так, что чертям тошно станет!»

У меня уже сводило спину от того, что я все время сутулился, руки ныли так, как будто я сам только что без продыху стрелял из самого тугого лука. Надо было притащить из Руттерфорда не два бочонка эля, а три!

Я отделился от внимающей певцу публики, прошел еще ярдов двадцать и обернулся поверить, как сзади идут дела.

Локсли понемногу продвигался к краю поля; кое-кто из ноттингемширцев тоже решил покинуть праздник и зашагал к дороге или наискосок через поля; немногочисленные повозки ухитрились сбиться у короткой стороны барьера, образовав небольшую пробку.

Напоминая самому себе улитку, как горбом, так и скоростью, я нога за ногу потащился к рощице на полпути между Шервудом и Ноттингемом. Только сейчас мне пришло в голову, что я выбрал неудачное место для встречи со Стивом: не стоило заставлять парня ждать там, где повесили его брата.

— Проклятье, да где же он? — прорычал Коулт, расхаживая взад-вперед между деревьев.

— Не беспокойся, явится, как только кончит раздавать автографы.

— А?

Бывший лесник остановился и удивленно заморгал — еще бы, он не знал меня так хорошо, как другие аутло, и еще не привык к моим диковинным выражениям.

Я сидел, прислонившись спиной к стволу, подавляя желание присоединиться к суетливому мельтешению Стива. Вот было бы смешно, если б мы оба начали метаться туда-сюда, как наскипидаренные.

— Робин теперь — королевский стрелок, — проговорил я, вглядываясь в каждого человека, движущегося в нашу сторону. Таких становилось все больше и больше: наверное, многие заспешили по домам раньше срока, чтобы поразить родню рассказом о творившихся сегодня на празднике чудесах. — Шериф не осмелится схватить твоего шурина, чтобы проверить, нет ли под его загаром волчьей шкуры.

— Тогда где ж он, чтоб его разорвало?..

— Да вон он, легок на помине, — я выпрямился, увидев невысокую легкую фигуру, появившуюся из-за повозок. — Я же говорил тебе, что…

Стив вдруг сдавленно охнул, люди на поле бросились в разные стороны, уступая дорогу трем десяткам всадников, галопом прорвавшихся сквозь толпу.

Робин оглянулся, мгновенно оценил ситуацию и сбросил с плеча лук. Наемники не успели одолеть и двадцати ярдов, как Локсли показал во всем блеске, на что он способен.

Шерифским псам стоило бы подумать дважды и трижды, прежде чем пускаться в погоню за человеком, только что продемонстрировавшим почти колдовскую меткость в стрельбе. Но слуги оказались не намного умней своего господина, и теперь им пришлось почувствовать на собственной шкуре, что серебряная стрела досталась победителю состязания по праву. Стрелы Робина смели с седел двух преследователей прежде, чем кто-нибудь из них успел пустить в ход арбалет; третьего врага Локсли достал, уже стоя под градом арбалетных болтов. Но наемники стреляли с седла во время галопа, и ни один из выстрелов не попал в цель.

Когда арбалетчики принялись перезаряжать оружие, Робин повернулся и бросился бежать.

Я удержал Стива, рванувшегося было из-за деревьев ему навстречу. Выскочи мы из рощи, это не только лишило бы нас прикрытия, но и показало бы противникам, что нас всего двое. Поэтому я не позволил Коулту сделать то, что до боли хотелось сделать мне самому; но едва наемники приблизились на расстояние, достаточное для навесной стрельбы, мы со Стивом сделали все, чтобы прикрыть отступление Робина Гуда. Бывшему леснику удавалось бить из лука в таком темпе, что в воздухе порой одновременно оказывались четыре стрелы, я отставал от него всего на одну стрелу.

Если бы дело происходило в балладе, враги давно бы уже пустились наутек от «Робин Гуда и стрелков», но в жизни они только придержали коней, не желая нарваться на засаду.

Однако и эта задержка оказалась спасительной для Локсли.

В колчане Коулта оставалась всего одна стрела, когда Робин на полном ходу ворвался в рощу, хлопнул меня по плечу и без остановки почесал дальше. Мы со Стивом закинули луки за спину и последовали примеру чемпиона.

Как хорошо, что я не взял с собой меч! Черта с два я развил бы приличную скорость с этой железякой на боку. Я и без того отставал от Стивена шагов на пять, а от Робина — на все десять. Локсли бегал так же хорошо, как и стрелял, и я подумал, что надо бы подбросить шерифу мысль ввести в следующие соревнования двоеборье: стрельба из лука с последующим бегом на длинную дистанцию. Робин Гуд наверняка заткнет соперников за пояс на каждом из двух этапов.

Меня отделяла от Шервуда какая-то сотня ярдов, а мои подельщики были к лесу еще того ближе, как вдруг Стив вскрикнул, споткнулся и рухнул плашмя. Мгновением позже я оказался рядом, перевернул его на спину и дико выругался, увидев кровь, заливающую его лицо.

Я потряс Стива за плечи, но тот не шевелился, и тогда я повернулся к преследователям, которые мчались к нам размашистым галопом. Их осталась всего дюжина… нет, чертова дюжина — тринадцатый ублюдок приотстал, перезаряжая арбалет. Но именно в него я и прицелился, выхватив из колчана Стива последнюю стрелу. Я и не подозревал, что мой собственный запас иссяк, пока, вскинув привычным жестом руку к правому плечу, не нащупал за ним пустоту. Ногой перевернув Коулта на бок, я выпрямился уже с его стрелой на тетиве.

Шиповидный наконечник пробил бригандину арбалетчика, тот с воплем откинулся назад и все же, прежде чем рухнуть с седла, успел сделать выстрел.

Мне показалось, что меня в бедро лягнула лошадь. Боль была дикой, останавливающей дыхание, весь мир взорвался оранжево-красными клочьями, потом потемнел. Из-под меня как будто рывком выдернули землю, должно быть, на несколько секунд я потерял сознание… А когда очнулся, левую ногу по-прежнему разрывала нестерпимая боль, а ко мне, зверски оскалившись, шел облаченный в кольчугу громила с занесенным наискось мечом.

Я попытался подняться и не смог. Все вокруг то вставало на дыбы, то падало навзничь, то начинало расплываться, земля качалась от стука копыт, дрожала от пронзительного конского ржания, от оглушительных человеческих воплей… Сквозь которые слышался знакомый свист. Посмотрев вверх, я увидел на фоне серого неба целую стаю стрел — значит, парни все-таки нашли время устроить нам торжественную встречу!

С момента падения Стива прошла, должно быть, всего минута, но для меня это время растянулось, как капля густой патоки. В левое предплечье наступавшего на меня нормана воткнулась стрела, другая царапнула его руку, сжимавшую меч, и все-таки наемник продолжал шагать, а я все никак не мог нашарить рядом что-нибудь, чем можно было бы защититься…

Лезвие начало падать, но тут с рыком разъяренного зверя между мной и норманом возник Робин Локсли. Колчан за его спиной тоже был пуст, он сжимал в руке охотничий нож, и сила его неистового прыжка заставила наемника пошатнуться.

Идиот!!! Нападать с ножом на воина в кольчуге и шлеме!!!

Только то, что наемник был оглушен падением с лошади, да еще внезапность бешеной атаки аутло помешали ему достать Локсли мечом во время прыжка. И все же силы шерифского пса и главаря разбойников были неравные. Робин с диким криком раз за разом пытался вонзить клинок норману в лицо, но лезвие ножа натыкалось на обтянутую кольчугой вскинутую левую руку врага, скользило по железным звеньям. В своей неистовой ярости Локсли подставлял незащищенную голову под удар меча, и его противник не мог не воспользоваться этим.

Но я тем временем нашарил рядом лук и, опираясь на него, кое-как сумел встать. Меня хватило на один-единственный шаг да на то, чтобы садануть луком по руке с мечом, сбив его движение; на большее я оказался не способен, не смог даже удержаться на ногах после удара, не смог даже правильно упасть. Не задев Локсли, клинок перерубил пополам двухдюймовый тисовый стержень и резанул меня по плечу. Я успел еще удивиться, почему почувствовал только толчок, а не боль, вслед за чем провалился в ничто.

Помогая Робину уложить Джона на траву, Вилл непрерывно сыпал проклятьями. Он был единственным из аутло, у кого еще хватало сил ругаться, остальные выдохлись больше мили назад.

— Сделай что-нибудь! — Локсли окровавленной рукой схватил Тука за рясу на груди. — Он истечет кровью, сделай что-нибудь!

Фриар попытался туже затянуть импровизированную повязку, состряпанную из располосованного на куски плаща Аллана-э-Дэйла, но это не помогло. Толстая ткань, которой была обмотана левая рука Джона выше локтя, насквозь пропиталась кровью.

Тук выпрямился, вытирая пот со лба.

— Надо прижечь рану. Иначе…

Аутло, переглянувшись, вскочили и начали рыскать в поисках хвороста для костра; рядом с Джоном остались только Робин Локсли да монах… И Стивен Коулт, который смотрел на своих новых товарищей как на безумцев. Разводить огонь, когда по пятам идет погоня, — они просто спятили!

Стив покрутил перевязанной головой, глядя на человека, над которым хлопотал фриар. Джон ни разу не приходил в себя, пока аутло продирались сквозь лес, по очереди неся его на плечах. Тащить такого верзилу было нелегким делом даже для здоровяка Тука или крепыша Вилла Статли, а уж как справлялся с этим Робин, Коулт и вовсе не мог понять. Но как-то справлялся и последние четверть мили нес Джона почти без передышки.

Теперь Стив почти готов был поверить слухам, что Робин Локсли — сумасшедший. Сумасшедший или одержимый. Только одержимый смог бы добраться по пересеченному каналами молодому лесу почти до Хокнелла, все время, держась на несколько шагов впереди погони. И только сумасшедший мог на что-то надеяться, когда за ними по пятам шло, чуть ли не целое войско.

Но безумец их вел или одержимый — Локсли было не под силу сделать своих людей невидимыми и сделаться невидимым самому. Преследователи отжимали беглецов к востоку от Великого Королевского Пути, от самых густых дебрей, да и вряд ли самая дикая чаща могла бы сейчас их спасти. Уже то было чудом, что им удалось добраться так далеко с полумертвецом на плечах, оставляя за собой кровавый след.

Стивен притронулся к повязке у себя на голове и посмотрел на пальцы. Рана все еще дьявольски болела, но кровь остановилась — чего нельзя было сказать о ранах Маленького Джона.

Аутло уже набросали рядом порядочную кучу хвороста и теперь сноровисто разводили огонь. Ха! А почему бы заодно и не пообедать? Самое время заниматься такими вещами, когда смерть отстает от тебя всего на три полета стрелы!

Коулт откашлялся и наконец решился произнести то, что давно уже хотел сказать:

— Надо оставить Джона здесь. Если мы потащим его и дальше, нам всем конец, но если хорошенько его спрятать и как следует запутать след, тогда, может…

Дик Бентли отшвырнул ветку, которой хотел поправить сучья в костре, и с рычанием схватил Стива за грудки:

— Пикни еще слово о том, чтобы бросить Малютку, и я спрячу тебя, ублюдок, да так, что никто не найдет!..

— Дик!

Подчиняясь окрику Робина Гуда, Бентли нехотя выпустил Стива. Но Коулт предпочел бы сейчас иметь дело со всей шайкой «волчьих голов», чем с ее вожаком. Глаза Локсли были куда страшней, чем глаза Дика, Стив невольно подался назад под его взглядом. По дороге сюда им пришлось перебраться через вытекающий из Трента канал, и все беглецы промокли насквозь; маскировка Локсли растеклась коричневыми полосами, что придавало ему еще более жуткий вид. Да, именно так и должен был выглядеть одержимый бесом!

— Беги. Спасайся, — глядя в упор на Коулта, Локсли мотнул подбородком на восток. — Путай следы!

Стив на всякий случай отодвинулся еще дальше, но главарь разбойников уже отвернулся от него.

Йоркширец посмотрел на монаха, зубами развязывающего тугой узел на повязке Джона; на Кеннета и Дикона, деловито раздувающих огонь; на Мача, в изнеможении свернувшегося на боку у костра, — опустил плечи и провел рукавом по лицу, размазывая краску и грязь.

— Тук… Мы недалеко от Киркби. Может, твой дружок-ключарь не откажется тебя укрыть? Кеннет, до Хокнелла всего полмили. А оттуда рукой подать до Руттерфорда…

Монах выплюнул пропитанную кровью ткань и послал Локсли куда дальше Киркби.

Кеннет даже не посмотрел на вожака, а Мач испуганно привскочил, отрицательно мотая головой.

— Что еще придумаешь, Робин?! — рявкнул Вилл. — Да и по деревням сейчас не отсидишься: уж коли начался большой гон, их прочешут, как овечью шерсть! А подыхать в компании все веселее…

— Satis eloquentiae, sapientiae parum[54], — перебил Тук. — Хватит болтать! Аллан, Дикон, придержите Джона. Робин, возьми его руку!

Аутло быстро сделали, как сказал им фриар, и Стивен отвернулся, когда монах вытащил из костра раскаленную головню.

Глава тридцать третья

ДОЛГ

На замок набрели стрелки.

Был мал, но прочен он

И свежевыкопанным рвом

Надежно окружен.

Жил в этом замке Ричард Ли.

Ему в тяжелый час

Помог деньгами Робин Гуд,

От разоренья спас.

Он в замок Робина впустил

И весь его отряд.

«Добро пожаловать, друзья!

Таким гостям я рад.

Поднимем мост, закроем вход,

И ваш потерян след.

Я щедрым пиром отплачу

За ваш лесной обед».

Они уселись пировать

И ели от души,

А поутру отряд стрелков

Исчез в лесной глуши.

«Робин Гуд, Ричард Ли и шериф»

(перевод Игн. Ивановского)

— Опять королевская охота? — Ричард Ли, нахмурясь, посмотрел на Олифанта. — Я-то думал, Ричард и его люди развлекаются сегодня на празднике. Или после турнира они напоследок решили еще раз распугать всю дичь отсюда до Ретфорда?

— Кликнуть башенного сторожа? — спросил Олифант.

— Нет. Вряд ли в Ноттингемшир вторглись французы или сарацины. Пускай себе старый лентяй дрыхнет, но, — Ли похлопал по шее вороную кобылу, — если сэра Бриана опять понесло охотиться на моих полях, мне придется с ним как следует потолковать.

Олифант кивнул и придержал господину стремя. Потом сел на своего каурого и гаркнул соплякам дворовых слуг, чтобы те убирались с дороги. После того как Ли взял в замок полдюжины вилланов да еще нанял в Биллоу каменщиков, жизнь здесь пошла куда веселее, но теперь все время нужно было глядеть под ноги — не то, не ровен час, придавишь кого из мелюзги.

Дети с криком разбежались, не слишком напуганные грозным рыком Олифанта, и сакс вслед за хозяином Аннеслея неспешной рысью направился к воротам. Впервые за пятнадцать лет внешняя подъемная решетка и мост через ров были починены и приведены в порядок, осталось только наполнить ров водой, и тогда снаружи замок будет выглядеть почти так, как он выглядел при старом Вильгельме, деде Ричарда Ли. Хм… Пока только снаружи.

— Они спустили собак! — крикнул Вилл Статли. — Робин!

Локсли на мгновение остановился, но тут же снова двинулся вперед, согнувшись в три погибели под тяжестью своей ноши и все же кое-как ухитряясь переставлять ноги. Он еще раньше Вилла услышал лай собак и рев рогов, но надеялся, что ему померещилось. Хотя — померещилось или нет, какая разница? Он все равно должен идти. Что бы ни пыталось помешать его продвижению — корни деревьев, ухабы, кусты, монах Тук, время от времени что-то орущий ему в ухо, сводящая плечи боль, — он должен был шагать, во что бы то ни ста…

Робин споткнулся, но устоял на ногах и даже не уронил Джона. Тук заорал еще громче, дергая его за руку; Локсли зарычал сквозь стиснутые зубы и впервые за последнюю сотню шагов поднял голову.

Он плохо видел сквозь стекающие в глаза пот и грязь, но вовремя изменил направление, заковыляв по краю глубокого рва, вместо того чтобы шагнуть через край. Чертов монах продолжал его тормошить, и Локсли очень хотелось пнуть фриара, но тогда он бы точно потерял равновесие и вряд ли бы уже сумел подняться.

Скрипнув зубами, Робин наконец посмотрел туда, куда показывал Тук, — и увидел мост, переброшенный через ров, вдоль которого они тащились. Смутно отметил, что по ту сторону рва тянется замковая стена… А перед мостом увидел двух верховых.

Локсли остановился на несколько биений сердца, потом снова двинулся вперед. Лай собак, крики близкой погони заставили его из последних сил передвигать непослушные дрожащие ноги. К тому же он понял, в чьи владения их занесло.

Ричард Ли с удивлением смотрел на кучку бродяг, четверо из которых держали луки, один был обряжен в монашескую рясу, а еще один тащил на плечах то ли раненого, то ли мертвеца.

Первым Ли узнал Тука — монах остался самым узнаваемым из всех. После разглядел перепачканные грязью огненные волосы Вилла Статли и, наконец, понял, кем был тот доходяга, который нес на плечах другого… И — кем был этот другой.

Робин Локсли, шатаясь, сделал еще несколько шагов и почти упал. Монах и беспалый разбойник бросились ему на помощь, не позволив своему вожаку рухнуть и уронить Джона.

Олифант громко выругался, Ли выпустил рукоять меча, за которую схватился при виде страхолюдных бродяг.

— Ли!! — взвыл Локсли, глядя на рыцаря сквозь пряди мокрых грязных волос. — Ты мой должник!..

За старыми тополями на ближней дороге протрубил рог, на его зов откликнулись голос другого рога и басовитый лай собак, идущих по горячему следу.

Разбойники сбились вокруг своего главаря. Трое из них приготовились стрелять в преследователей, едва те вырвутся из-за деревьев, но рыжий дьявол Вилл прицелился в Ричарда Ли. Увидев краем глаза, что Олифант взялся за арбалет, Ли остановил его коротким жестом.

— Ты мой должник!.. — снова хрипло прокричал Локсли — в его голосе смешались ярость и мольба, но ярости было гораздо больше.

Рыцарь тронул шпорой лошадь и шагом поехал к аутло.

Честно говоря, хозяин Аннеслея жалел, что не взял с собой щит. Все разбойники выглядели законченными безумцами, в них трудно было узнать тех весельчаков, с которыми он пировал прошлым летом на лесной поляне. Рыжий явно приготовился всадить в него стрелу при первом неосторожном движении, от остальных тоже можно было ожидать чего угодно… И даже разбойники, у которых не было луков, при его приближении взялись за ножи. С ножом на рыцаря в кольчуге может броситься только сумасшедший, но в шайке Робина Гуда других и не водилось, — поэтому, как Ричарду Ли ни хотелось перейти на рысь, он подъехал очень медленно и так же медленно нагнулся, чтобы снять Джона с плеч Робина Гуда и затащить на спину кобылы.

Локсли сделал попытку удержать обмякшее тело, которое нес на плечах, словно убитого оленя, но монах — по-видимому, единственный в этой банде сохранивший остатки разума — помог Ли взвалить Маленького Джона поперек холки лошади.

Теперь, когда ему больше не нужно было держать товарища, Робин рухнул на колени. И в тот же миг из-за деревьев на дорогу у рва с лаем выметнулось шесть огромных псов.

Круто завернув кобылу, Ли быстро поехал по подъемному мосту, гадая, труп он везет или живого человека. Олифант галопом обогнал господина, оглушительно ревя приказания слугам, которые испуганно таращились на них из открытых ворот замка.

Тук и Дикон подняли Локсли на ноги, и разбойники поспешили за всадниками. Они по-прежнему держали наготове оружие, никто из них не был уверен, что не придется пустить его в ход против обитателей замка, но беглецам оставалось только положиться на великодушное гостеприимство рыцаря в надежде, что оно не окажется западней.

Вслед за собаками из леса появились верховые; при виде добычи, которая так долго ускользала от них, они с воплями поскакали по краю рва наперегонки со сворой.

«Взять разбойников живыми или мертвыми!» — кричал Вильям Певерил, когда стало известно, какую бойню устроили его людям лесные бандиты. Но король приказал: «Взять живыми и невредимыми!» — а Ричард Львиное Сердце не прощал невыполнения своих приказов. Если воины хотели заполучить разбойников более или менее целыми, им стоило поторопиться и опередить королевских аланов-мясников, натасканных как на четвероногую, так и на двуногую добычу.

— Господи Боже, Пресвятая Богородица, — просипел Дикон, пытаясь бежать и спотыкаясь на каждом шагу. — Шевелись, Мач!..

Псы уже домчали до моста, всадники ненамного от них отстали, но решетка в воротах замка опускалась все быстрей. Выстрелив наугад в сторону преследователей, Вилл Статли толкнул Мача под железные зубья и нырнул под них сам.

Три биения сердца спустя решетка с лязгом опустилась на камень, и собаки с разгона ткнулись в преграду, отделившую их от вожделенной добычи. Аланы захлебывались рыком, выли, лезли друг другу на спины и пытались содрать намордники о решетку, но еще сильней бесились верховые, поливая хозяина замка саксонской и французской бранью.

— Открывай! Именем короля Ричарда! Подними решетку, ублюдок!

Направляясь через двор к внутренним воротам с дохлым разбойником поперек седла, хозяин замка даже не соизволил повернуть головы.

За рыцаря ответили аутло — издевательскими жестами, свистом, улюлюканьем, мерзкой бранью… А кроме того, стрелами, которые погнали верховых и псов на ту сторону рва. У преследователей не нашлось времени ответить тем же: мост начал быстро подниматься и вскоре скрыл из виду обнаглевших разбойников.

Открыв глаза, я решил, что нахожусь в тюрьме. Вместо неба надо мной нависал низкий каменный потолок, пересеченный единственным красным лучом, от камня исходил знобящий холод. Нас схватили и бросили в подземелья Замковой Скалы или в ноттингемскую тюрьму, да уж лучше б…

— Джон, ты очнулся?!

С трудом повернув голову на знакомый голос, я вгляделся в наклонившегося надо мной человека.

— Тук?..

— Слава богу! — воскликнул монах. — Я уж начал думать — не скажу что!

В тусклом красноватом свете я почти не видел лица фриара, но Тук говорил странно радостным тоном, от которого у меня полегчало на душе. Может, наши дела не так уж плохи?

— Где?.. — просипел я.

Мой язык напоминал кусок сухого трута, я сам с трудом расслышал свой хрип, однако Тук понял меня с полуслова.

— Мы в гостях у твоего тестя, — монах торопливо наполнил из кувшина большую кружку и приподнял мою голову. — Пей, из тебя вытекло столько крови, что тебе теперь надо пить галлонами!

В кружке был, конечно, не галлон, но никак не меньше полупинты подсоленной воды с вином, от которой разило медом, и я жадно выдул все, прежде чем недоверчиво выдохнуть:

— У Ли?..

— Да, а разве у тебя есть еще какой-нибудь тесть?

Значит, мы не в тюрьме, слава тебе, Господи… Даже режущая боль в ноге и в плече как будто поутихла при этом радостном известии. Но я чувствовал такую слабость, что едва мог держать глаза открытыми; вот только прежде, чем уснуть, я должен был узнать еще кое-что…

— Остальные?..

— Все целехоньки, Джон, — голос монаха то приближался, то уплывал. — Ну, кроме Стива… Но и ему повезло, как незаконнорожденному. На четверть дюйма ниже — и парню бы конец, а так ему только содрало кусок кожи с башки да оглушило малость…

Фриар говорил еще что-то, но меня уже унесло в звенящую пустоту.

Когда я снова очнулся, луч на потолке погас, а рядом разговаривали двое. Нет, трое… Ричард Ли, Катарина, — а третий голос, который я не сразу узнал, принадлежал Робину Локсли.

— Он говорил, что это самоубийство. Предупреждал меня, что все это скверно кончится. Но я не захотел слушать…

— Ну, Джон еще не мертв, — спокойно заметил Ричард Ли. — Да и ты тоже.

— Я знаю Хантингдона, он не отступится, пока не получит свое. Значит, все «волчьи головы» — мертвецы. А может, король захочет получить в придачу и ваши головы тоже…

— Это правда, что ты незаконнорожденный сын Хантингдона? — резко перебила Катарина.

Во время затянувшегося молчания я пытался разглядеть стоявших возле моей кровати людей, но видел только их смутные силуэты. Комнату освещала единственная глиняная лампа, у которой лучше получалось вонять, чем гореть, и все-таки здесь было жарко… Очень жарко.

— Я не знаю своего отца, — ответ Локсли прозвучал без злости, без вызова, вообще без интонаций. — Говорят, меня подкинула лесная нечисть.

— Не иначе! — фыркнула Катарина. — Потому тебе и место только в лесу, разбойник! Да и этому негодяю Джону — тоже!

— Я тоже рад тебя видеть, дорогая, — пробормотал я.

Катарина вздрогнула, Локсли быстро наклонился ко мне:

— Джон?..

— Потушите чертову жаровню, — прохрипел я. — И… что вы тут сейчас говорили про Хантингдона?

— Дэвид Хантингдон осадил Аннеслей, — ответил Ричард Ли.

Я не сразу понял, что он сказал… У меня сейчас что-то было туговато с соображением… Потом до меня дошло, и я попробовал приподняться, о чем немедленно пожалел. Уж не знаю, каким чудом мне удалось удержаться от крика, но прошло несколько секунд, прежде чем я смог разжать зубы.

— Аннеслей осажден?!

— Да. Король требует выдачи разбойников — и, конечно, награбленных ими богатств.

Как ни хреново мне было, я фыркнул. Уж конечно, богатства интересовали Ричарда Львиное Сердце не меньше, чем наши головы! Если то, что рассказывал об английском правителе Тук, было правдой. А я верил фриару больше, чем целой дюжине маститых романистов.

— И?..

— Что — «и»? — переспросил Ричард Ли.

— Что вы ответили… на требование государя?..

— Пусть придут и возьмут, — реплика моего тестя прозвучала в лучших традициях спартанцев.

Я помолчал, переваривая его слова, потом пробормотал:

— А королю обязательно нужно и то и другое? И «волчьи головы», и их добро? Или… Или?..

Катарина засмеялась, ее смех резанул меня почти как боль от ран.

— Думаешь откупиться, Маленький Джон? Не выйдет!..

— Катарина! — одернул Ричард Ли.

— Отец? — Она бунтарски вскинула голову.

— Уже поздно. Ступай к себе.

— А разве место женщины не рядом с ее мужем?

— Катарина. Пойдем, — не дожидаясь ответа, Ричард Ли повернулся и вышел.

Моя жена заколебалась, но все-таки последовала за отцом, и я не успел ее остановить. Может, оно и к лучшему. Сейчас я с трудом мог связать пару простейших фраз, где уж мне было выяснять отношения с рыжей чертовкой, с которой было непросто даже в самые счастливые наши дни… Но после ее ухода в комнате стало куда темней.

Я не помнил этой небольшой комнатушки с низкой кроватью, с единственным узким окном и сундуком в углу; впрочем, мне не так часто приходилось бывать в Аннеслее, чтобы обследовать все здешние апартаменты, похожие на выбитые в скале катакомбы. Кроме сундука я увидел пару грубых табуретов, оленью шкуру на полу, а вот жаровни нигде не углядел… И все-таки прежний холод теперь сменился дьявольской жарой, даром, что я лежал под одеялами совсем раздетый.

— Хочешь пить? — Локсли взял с сундука глиняный кувшин.

— Да. Но сначала… найди какую-нибудь другую посудину… пустую.

Робин мгновенно усек, наверное, потому, что мы все это уже проходили после его близкого знакомства с Губертом, когда он вообще не мог двигать руками. К счастью, я владел хотя бы правой, что малость упрощало ситуацию.

Управившись со всеми проблемами, мы некоторое время отдыхали, я — скрежеща зубами на кровати, Локсли — сидя рядом с моим лежбищем на полу. Что-то он сегодня был на редкость неразговорчивым.

— Насколько… скверно? — наконец прошептал я.

— Тук вытащил у тебя из ноги болт и зашил рану на плече, — глухо отозвался Локсли. — Он говорит, кости целы, но…

— Я не об этом… я об осаде… Неужели Ричард Ли надеется удержать замок?..

Если все английские города, кроме Ноттингема, распахнули ворота законному правителю, да и Ноттингем продержался в осаде всего два дня, на что мог рассчитывать владелец маленького обветшавшего замка? Даже будь здесь достаточно припасов и оружия, будь Аннеслей как следует укреплен, надеяться его отстоять значило надеяться на невозможное. Раз у короля хватило упрямства два года осаждать маленькую палестинскую крепостишку Акру, он тем более не отступится от владений своего непокорного вассала!

Мне не удалось уложить эти сумбурные мысли в более или менее связные фразы, но Робин снова ухватил на лету.

— Король завтра утром отбывает в Лондон, а оттуда — в Винчестер, — пробормотал он. — Тук оказался прав… Ричарду не терпится снова возложить на себя английскую корону, потому от имени короля говорит граф Хантингдон. Он требует выдать нас, иначе грозится разметать замок по камешку… Ли послал его в преисподнюю. Бес знает, на что надеется твой тесть. Хантингдон отступится от своего не раньше, чем король помирится и расцелуется с принцем Джоном, но Ли сказал — плен научил его не терять надежду, пока не кончится жизнь.

— Не понимаю, почему Ли вообще впустил нас в замок… Кстати, как… я здесь оказался?..

— Мы тебя приволокли.

— А?! — повернув голову, я уставился на лицо Робина, исполосованное следами плохо смытой краски. Черт, он скверно выглядел, почти так же скверно, как я себя чувствовал. — Брось пудрить мне мозги!.. Вы не протащили бы такого кабана, как я, даже четверть мили… А уж тем более…

В ответ Локсли просто прислонился к стене и уснул.

Вот так. Кажется, я пропустил много интересного… Но… если парни в самом деле сумели доволочь меня на хребте от Ноттингема досюда, почему бы Аннеслею не выдержать осаду? Небываемое бывает… Небываемое бывает… Может, король Ричард забудет про нас и мы останемся живы?..

А ведь на месте Ли любой другой выкинул бы нашу развеселую компанию к чертовой матери… И в первую очередь — меня, негодяя, сделавшего его дочь соломенной вдовой… Помнится, Ли когда-то сказал, что я очень странный человек. Что ж, если так, все вместе мы составляем неплохую семейку! Понятно, в кого Катарина уродилась крепким орешком… Я все-таки обязательно должен поговорить с ней… когда проснусь…

Может, кто-нибудь погасит наконец эту проклятущую жаровню?!!

Глава тридцать четвертая

В ОСАДЕ

Героям должно и в беде являть отвагу,

На свете нет невзгод, чтоб не вели ко благу.

Удача новая придет к нам за уроном:

Мы потеряли то, что было обреченным.

Герои гордые,

Воспряньте духом. Почто в уныние впадаем?

Давайте вновь сберемся с силой

и счастья попытаем.

Сперфогель

(перевод И. Исаевой)

— Давай, еще разок! Да навались, задохлик! — рявкнул Олифант, упираясь плечом в рукоять деревянного барабана.

Кузнец нажал изо всех сил, и строптивый механизм подался. Колесо закрутилось, разматывая толстую цепь, внутренняя решетка пошла вниз — с ужасным скрежетом, судорожными рывками, но все-таки пошла, и вскоре ее нижний край уткнулся в камень.

Выпрямившись, Олифант вытер пот со лба.

— Ты хорошо потрудился, — похвалил кузнеца Ричард Ли. — И даже успел к рассвету. Ступай отдыхать.

Кузнец, поклонившись, устало захромал прочь, а Олифант взглянул на светлеющее небо и буркнул:

— Пойду, пожалуй, проверю северную башню. Посмотрю, не уснул ли Кевин.

— Кевина недавно сменил Локсли.

— А, — сакс остановился на полушаге, — тогда ладно. Уж этот-то негодяй не уснет.

«И не промахнется, если кто-нибудь решит сунуться в ров», — подумал Ли.

Будь у него еще хотя бы два десятка таких стрелков, он смог бы удерживать замок долго, очень долго… Аж до тех пор, пока у них не кончилась бы вода. То есть еще дня три-четыре.

Хозяин Аннеслея тоже взглянул на рассветное небо — чистое, без единого облачка.

Вчера осаждавшие предприняли несколько попыток добраться до стен, таща на себе осадные лестницы; одна из лестниц до сих пор валялась поперек рва, хотя трупы тех, кто погиб во время вылазок, уже забрали. К вечеру люди Хантингдона совсем перестали подставляться под выстрелы защитников замка, благо йоркширцам не потребовалось даже строить заграждения — сразу же за рвом начинался лес.

Скорее всего, Хантингдон не знал, сколько людей защищает Аннеслей, и не хотел рисковать впустую. Может, поверил слухам о разбойничающих вместе с Робином Гудом сотнях молодцев, каждый из которых мог в одиночку справиться с двадцатью противниками? Зато графу ничего не стоило разузнать, что колодец в замке иссяк семь лет тому назад и что с тех пор воду сюда возят из Вороньего ключа. Правда, оставались еще дождевые бочки и каменная цистерна, однако погода держалась отвратительно ясная, и если в ближайшее время не случится дождя, уже через пару дней защитникам Аннеслея станет нечем поить животных, а потом останутся без воды и люди.

Одно хорошо — в луках и стрелах пока не было недостатка. В отличных луках из лучшего испанского тиса, в стрелах с оперением из маховых перьев дикого гуся. Ли хотел подарить их разбойникам, когда станет возвращать деньги, одолженные ему шайкой Локсли прошлым летом. Он собирался вернуть долг день в день и в придачу преподнести своим спасителям оружие, какого не купишь в окрестностях Ноттингема. Мог ли он подумать, придирчиво выбирая стрелы у лучшего оружейника Ливерпуля, что они полетят не в королевских оленей, а в осадивших Аннеслей земляков Робина Гуда? И что его спасители станут, наоборот…

Ричард Ли пожал плечами, отгоняя эти мысли. Никогда не знаешь заранее, что преподнесет тебе судьба.

Он отправился в Святые Земли в надежде разбогатеть — и вернулся оттуда нищим. Он не смог получить помощь даже от ближайших родственников — но получил ее от разбойника, который остановил его на большой дороге, чтобы ограбить. Он выдал свою дочь, обесчещенную потомком старинного французского рода, за другого разбойника, посвятил того в рыцари — и его зять бросил жену, замок и земли, чтобы спасти товарища из тюрьмы. Он отправился в паломничество, дрался на турнире, заработал славу и деньги, пустил деньги в оборот, нажил больше, чем промотали его дед и отец вместе взятые, наконец-то начал восстанавливать Аннеслей — и тут ему на голову свалились кредиторы, требуя уплаты долга, да под самый высокий процент. А вот теперь у него, вероятно, вскоре не останется ни денег, ни замка, ни земли; о нем пойдет слава, как о сообщнике аутло, — ему еще повезет, если он выживет и сумеет уберечь Катарину.

Ричард Ли снова пожал плечами.

Когда твоя жизнь то и дело дает такие крутые повороты, стоит ли гадать, что она преподнесет в следующий миг? Нужно просто крепко держаться в седле, быть готовым ко всему и не жалеть о потерях…

Олифант удивленно посмотрел на господина, услышав его тихий смех.

Сейчас в Аннеслее смеялись разве что «веселые парни» Робина Гуда, да и у тех оскал давно уже походил на волчий. Вчера выдался хлопотливый денек, у них едва хватило сил, чтобы удержать оборону на всех шести башнях, когда после полудня атаки пошли одна за другой. Покамест это были только пробные вылазки, проверка слабых мест и боевого запала защитников замка, но если бы Хантингдон решил, что игра стоит свеч, он мог бы начать и кое-что посерьезней. И тогда им вряд ли помогла бы хваленая меткость лесных стрелков, хоть эти парни и в самом деле стреляли как дьяволы…

К вечеру они все едва держались на ногах и больше не орали оскорбления и насмешки засевшим в лесу врагам. Только дети в замке продолжали галдеть, словно стая скворцов, взбудораженные происходящим. Они путались под ногами взрослых, спорили, чья очередь относить еду или воду на стену вольным стрелкам, а уж за право отнести флягу или новую связку стрел «самому Робину Гуду» готовы были кинуться в драку.

Но теперь внутренняя решетка наконец-то была починена, значит, можно будет выпустить баб с детьми, и тогда сразу станет меньше хлопот…

Вот, едва рассвело, а один пострел уже на ногах, легок на помине!

— Эй! — гаркнул Олифант. — А ну, подь сюда!

Сынишка кузнеца, во весь дух мчавшийся по двору, замер при этом оглушительном рявке, потом подбежал на зов. Он низко поклонился господину и Олифанту, но его ноги нетерпеливо выплясывали на месте, порываясь продолжить бег.

— Опять разогнался на стену? — Олифант упер кулаки в бока. — Сейчас как возьму тебя за шкирку да как скину с этой стены прямо в ров, коли тебе не терпится сломать шею!

— Меня послал брат Тук, господин Ли… господин Олифант, — задыхаясь, выпалил мальчуган. — Он велел сбегать за Робином Гудом… сказать, что Маленький Джон помирает!

Тим съежился, когда Ричард Ли быстро шагнул к нему, но хозяин Аннеслея только взял его за подбородок, испытующе заглянул в глаза и бросил:

— Беги!

Мальчишка не заставил упрашивать себя дважды.

Пока остальные вольные стрелки держали оборону на стенах, Маленький Джон вел собственный бой — а вот теперь, несмотря на все свое упрямство, значит, проигрывал битву.

— Может, позвать Мадлен? — задумчиво пробормотал Ли.

— Эту ведьму? — хмыкнул Олифант. — Да какой с нее прок?

— Она не ведьма. Бедная женщина не виновата, что у нее родинки на лбу, и уж тем более не виновата в том, за что ее хотели побить камнями. Конечно, Тук — ученый человек, но Мадлен, я слышал, спасала не только безнадежно больную скотину, но и безнадежно больных людей…

— Угу. То-то в ее деревушке передохла половина стада, — сакс наблюдал за тем, как мальчишка, раскинув руки, осторожно идет по доске, перекинутой через разрыв в стене. Обычно через такие пропасти, уходящие вниз до самого двора, перебрасывались подъемные мосты, но в Аннеслее их по большей части заменяли обыкновенные доски. Хорошо хоть, за зиму удалось починить западную часть стены, но вот привести в порядок тамошнюю угловую башню каменщики так и не успели… И вряд ли теперь уже когда-нибудь это сделают.

— Оно, конечно, вашему зятю не повредит, если над ним пошепчет французская ведьм… знахарка, — согласился Олифант. — Только по мне — уж лучше бы Джону помереть при монахе, пусть он у них и не разбери-поймешь какой монах, а не при колдунье, которая как посмотрит, так кишки завязываются в узел…

Ричард Ли молча повернулся к разговорившемуся саксу, и тот умолк на полуслове. Иногда от взгляда хозяина Аннеслея кишки завязывались в узел почище, чем от взгляда ведьмы из Лонжюмо.

По счастью, Ли отвлекся, услышав наверху звонкий голос Тима: мальчишка уже бежал по стене обратно, да только где ему было поспеть за Локсли, который опередил его на два десятка шагов.

Рыцарь невольно вздрогнул, когда Робин Гуд помчался по перекинутой над пропастью узкой доске так же стремительно, как по широкому каменному парапету. Олифант бешено выругался, но Локсли уже прыгал вниз через три ступеньки по каменной лестнице, прильнувшей к стене, и вскоре оказался во дворе. Главарь разбойников был без колчана, без лука и при виде хозяина замка и его оруженосца даже не притормозил.

— Олифант, смени меня! — на бегу крикнул он.

Богатырь проводил наглеца ошарашенным взглядом.

— Он… он мне приказывает! — прорычал сакс, напугав Тима, который замер на верху лестницы. — Это лесное отродье распоряжается здесь так, как будто замок принадлежит ему! Как будто я — его серв! Да чтоб мне!..

— Олифант, смени Локсли, — велел Ричард Ли. — Я сам схожу за Мадлен.

Ли издалека услышал голос дочери и нахмурился, разобрав, какие она выкрикивает слова. Когда рыцарь шагнул в комнату, Катарина замолчала, но всего на один миг. Она потрясала кулаком над головой Робина Гуда, который стоял на коленях у постели Джона, и вид у нее был такой, как будто она приготовилась ударить вожака аутло.

— Это ты во всем виноват, мерзавец! Это из-за тебя он стал разбойником! И из-за тебя вернулся к своей беззаконной жизни! Уж лучше бы тебя вздернули прошлым летом, негодяй, тогда Джон сейчас был бы цел! Я бы сама надела тебе петлю на шею, сын шлюхи, отродье инкуба!!!

Локсли никак не отозвался на поток оскорблений, даже не поднял головы, за него тихо подал голос сам Джон:

— Катарина… не надо…

— Не надо — что?! — взвыла она.

— Он тут… ни при чем…

Ричард Ли тронул за плечо монаха, устало сгорбившегося на табурете в ногах кровати; Тук обернулся и встал.

— Ну? — тихо спросил Ли.

— Я ничего не могу поделать… рана на ноге слишком глубокая, с ее заражением не справиться огнем, — пробормотал Тук. — И в Аннеслее нет снадобий, которые мне нужны… Но даже будь мы сейчас в лесу, в такое время года черта с два отыщешь нужные травы, — фриар, сглотнув, провел ладонью по заросшему щетиной лицу. — Да и с ними, боюсь…

— Ты такой же лекарь, как и монах! — заявила Катарина, отвернувшись от Локсли и обличительно ткнув пальцем в сторону Тука.

— Умолкни! — резко велел дочери Ли. Катарина вздрогнула и замолчала.

В наступившей тишине фриар тихо проговорил:

— Когда я учился в Болонье, я несколько раз видел ампутации. Но сам еще никогда…

— Нет!!! — Джон вскинул голову, уставившись на фриара мутными бешеными глазами. — Только притронься ко мне… и я сверну тебе шею!..

Эта вспышка как будто отняла у него остатки сил, он снова рухнул на подушки и вцепился зубами в одеяло, чтобы заглушить стон.

Локсли схватил его за плечо:

— Джон! Продержись до темноты, слышишь?! Как только стемнеет, я спущусь с западной башни и отправлюсь в Ноттингем к Питу Линкусу, у него есть снадобья от чего угодно… И какие хочешь амулеты… и даже кусочки мощей Святого Патрика… Дьявол, нет, лучше я притащу сюда самого медика в придачу к его травам, даже если мне придется связать его и сунуть в мешок!

— Не сходи с ума… — прошептал Джон и хотел стукнуть Локсли кулаком в грудь, но потерял сознание, едва приподняв руку.

— Джон!!!

Посмотрев на Робина Гуда, Ричард Ли подумал, что просьба его зятя запоздала. Локсли уже спятил, он и в самом деле попытается спуститься со стены, может, даже не дожидаясь заката. Надо бы повнимательней присматривать за вожаком вольных стрелков, как бы его самого не пришлось связывать и засовывать в мешок…

Ли обернулся к женщине, которую привел с собой:

— Ты сможешь что-нибудь сделать?

Мадлен не очень решительно кивнула, шагнула вперед, но остановилась, когда нагнувшаяся над раненым Катарина разразилась издевательским смехом:

— Отлично! Сперва над ним колдовал монах-самозванец, теперь будет завывать знахарка-шарлатанка!

— Ты предпочитаешь просто смотреть, как твой муж умирает? — холодно осведомился Ли.

Катарина открыла было рот, наверное, собираясь выкрикнуть, что этот разбойник ей не муж, но сжала задрожавшие губы и отступила. Отойдя на два шага, она волчицей уставилась на Мадлен, которая примостилась на краю кровати и что-то неразборчиво забормотала.

— Ne noceas, si juvare non potes[55], — вздохнул монах. — Я полагаю, если это не поможет Джону, то и не повредит…

Ричард Ли тоже так думал, и все же решил для верности после побрызгать раненого святой водой. Плевать, что церковь неодобрительно относится к знахарским обрядам, но кто знает, как относится к ним Господь? А Джону незачем портить отношения с Господом, если ему и впрямь суждено вскоре предстать перед Его судом…

Продолжая бормотать, Мадлен открыла маленькую коробочку, которую принесла с собой, встала и бросила щепотку порошка на огонь глиняной лампы. Вверх взвилось облачко ароматного зеленого дыма, наполнив комнату запахом мяты. Рыцарь, разбойник и монах вздрогнули и дружно перекрестились, Катарина крепче сжала кулаки.

Снова присев на постели, Мадлен начала делать странные жесты над головой раненого — и в этот миг в комнату ворвались Вилл, Дик Бентли, Барсук и Аллан-э-Дэйл. Ли сердито посмотрел на аутло, покинувших свои сторожевые посты, но ничего не сказал. Он знал, что разбойники оставили кого-нибудь себе на подмену; и хотя одного вольного стрелка не заменила бы и дюжина аннеслейских вилланов, что могло удержать шервудских «волков» на стенах, если один из них готовился распрощаться с жизнью? Ричард Ли уже убедился, как крепко привязаны лесные парни к своему «Малютке Джону», и молча посторонился, чтобы они могли взглянуть на товарища.

Дикон чихнул от крепко пахнущего зеленого дымка, несколько раз быстро перекрестился, и другие аутло последовали его примеру при виде творящегося над раненым непонятного обряда. Только Дик Бентли сделал непочтительный жест и сплюнул — он ни на полпени не верил во всякие там заговоры.

— Откуда вы выкопали эту бабу и что она делает с Джоном? Отпевает его, что ль? Малютке еще не хватало, чтоб над ним гнусавили всякие французские чертовки, да уж лучше бы…

Джон вдруг открыл глаза, и Бентли заткнулся на полуслове.

Маленький Джон посмотрел на склонившуюся над ним женщину, моргнул, сощурился, еще раз моргнул… И вдруг, вскинувшись, с диким воплем схватил ее за горло.

Даже Ли шарахнулся от неожиданности, Катарина испуганно вскрикнула, а Аллан-э-Дэйл чуть не вывалился в дверь спиной вперед.

Локсли вцепился в руки Джона, пытаясь их разжать.

— Джон, успокойся! Что ты делаешь, перестань!..

Хватка Джона ослабла, Тук оттащил его хрипящую жертву подальше от кровати, где Мадлен подхватил Ричард Ли.

— Кажись, эта ведьма нашептала что-то не то! — гаркнул оправившийся от неожиданности Дик. — Ну, если Малютка сейчас покроется шерстью или у него вырастут рога, стоит сбросить французскую мерзавку со стены, даже без помела!..

Слова Бентли прибавили шума и крика — Катарина, похоже, приняла замечание насчет рогов на свой счет.

Локсли продолжал утихомиривать Джона, который все вопил что-то на своем диковинном языке, порываясь привстать.

— Да говори же по-английски, черт! — взмолился наконец Робин Гуд, силой удерживая товарища на постели.

— Я убью эту ведьму!!! — прокричал Джон, рухнул на подушки и яростно обложил еще какого-то кота, мешая саксонские и чужеземные слова.

Вытащив кашляющую Мадлен в коридор, Ричард Ли подумал, что идея насчет святой воды была очень даже неплоха… Кстати, на всякий случай стоит покропить ею и «ведьму из Лонжюмо», — хорошо, что в день Святого Иосифа он привез целый кувшин святой воды из ноттингемской церкви Святой Марии…

Ли забыл все свои сомнения и бегом бросился к наружной галерее, услышав сквозь вопли Джона далекие приглушенные крики: «A l'asalt! A l'asalt!»[56]

Глава тридцать пятая

КОШЕЛЕК ИЛИ ЖИЗНЬ!

Еще он заковал в цепи казначея своего покойного предшественника и держал его в темнице до тех пор, пока тот не открыл ему королевскую сокровищницу и собственный кошелек в придачу. Так что Ричард, львиное у него было сердце или не львиное, безусловно, отхватил себе львиную долю богатств злосчастного казначея.

«История Англии» Чарльз Диккенс.

Да, задал я парням жару!

Мало того, что они, как проклятые, обороняли Аннеслей, им еще приходилось возиться со мной.

Для меня-то это время пролетело быстро, не скажу, чтобы счастливо, но незаметно. Во всяком случае, я очень смутно мог припомнить события последних дней.

Иногда сквозь жар и боль пробивались голоса тех, кто находился рядом, или тех, кого здесь быть никак не могло, от кого меня отделяло сейчас еще большее расстояние, чем от антиподов… Порой в одном из громких голосов я узнавал свой собственный и удивлялся тому, что говорю на каком-то странном языке. Потом приходил в себя настолько, что понимал — это же русский! — выдавал несколько связных фраз «на человеческом» и снова проваливался в бред.

Да, толку от меня в эти дни было не больше, чем от недойной коровы. Каждый раз, когда ко мне возвращалась способность воспринимать окружающее, я видел рядом кого-нибудь из вольных стрелков или Катарину, иногда даже Ричарда Ли, но однажды, очнувшись, увидел над собой незнакомое и в то же время очень знакомое лицо. У наклонившейся надо мной черноволосой полной женщины были две родинки над левой бровью, карие глаза, и все-таки я вряд ли бы ее узнал, ведь она была лет на двадцать моложе, чем тогда, когда колдовала надо мной в затененной, пахнущей мятой комнате… Да, я вряд ли бы узнал ее, если бы не запах. Аромат мяты наполнял воздух, в полумраке колыхался зеленоватый дым, и память ударила в меня арбалетным болтом.

Уж не знаю, откуда у меня взялись силы ухватить Матильду Деркач за горло, во весь голос требуя, чтобы она прекратила свои чертовы штучки, иначе я!.. К счастью, Робин оторвал меня от бедняги, прежде чем я успел ее основательно придушить, а потом колдунья исчезла в лучших колдовских традициях, а вместе с ней исчезло все остальное…

…И когда меня разбудил просочившийся в окно яркий солнечный свет, Локсли обрадовал меня сообщением, что я провалялся в ауте почти сутки, а со времени нашего появления в Аннеслее прошло четыре полных дня.

Хлопотливых, мягко выражаясь, дня.

Робин мало говорил о том, что им пришлось выдержать, пока я пролеживал бока и нес чепуху на двух языках, но если Аннеслей до сих пор не был взят, значит, мои товарищи хорошо потрудились. Уже потом я узнал, что как раз в тот момент, когда я развлекался удушением ведьм, Хантингдон сымитировал штурм замка у воротной башни, чтобы его люди под шумок взобрались на полуразрушенную западную стену — и им это почти удалось.

Почти.

И опять, пока девять вольных стрелков, две дюжины слуг и вилланов да Ричард Ли со своим оруженосцем отбивали атаку четырех сотен воинов, я валялся в постели — бревно бревном. Вот кого стоило бы придушить, а вовсе не несчастную француженку, которая была похожа на Матильду Деркач только родинками, да пристрастием к запаху мяты, да уверенностью в том, что в их роду от матери к дочери передается способность к «ведовству».

Черта с два ей помогла хваленая способность, когда ее хотели побить камнями, обвинив в падеже скота! Если бы тогда через Лонжюмо не проезжал Ричард Ли, Мадлен наверняка пришел бы конец. Но невезенье этой женщины было просто хроническим: найдя убежище в Аннеслее, она чуть не отправилась на тот свет от рук громилы из шайки Робина Гуда. Между прочим, в тот момент ей тоже хрена лысого помогло наследственное «ведовство»! Не разожми Локсли вовремя мои лапы, все могло бы закончиться очень печально; а так Мадлен отделалась только испугом и синяками на шее… Я же, провалявшись трупом до следующего полудня, очнулся если уж не здоровым, то хотя бы скорее живым, чем мертвым.

Как сказал Тук, contraria contrariis curantur, то бишь противоположное лечится противоположным. У нас в России про такую ситуацию сказали бы наоборот: клин клином вышибают, сильная встряска — это как раз то, что мне требовалось, чтобы перестать валять дурака.

Между прочим, Тук тоже мог бы получить встряску похуже меня или Мадлен, попадись он мне под горячую руку со своими разговорами об ампутации. Теперь фриар больше не заикался об этом, а снова во весь голос распевал вагантские песни, из чего я сделал вывод, что мои дела пошли на поправку.

Если бы то же самое можно было сказать о делах в замке…

Скоро я узнал, что в Аннеслее кончается вода и что ночью Ричард Ли выпустил женщин и детей, а вместе с ними — каменщиков из Биллоу. Ли пытался уговорить уйти вместе с другими и Катарину, но у той на этот счет, как всегда, было свое мнение, и она сумела его отстоять.

Я еще не встречал другой такой упрямицы, как моя жена. Чуть-чуть оклемавшись, я попробовал поговорить с ней по душам — в результате чего получил еще одну встряску. Стоило мне поблагодарить ее за заботу, как она вспыхнула, словно сухостой от удара молнии, и из ее слов я понял, что во время бреда болтал не только на русском языке.

— Я ухаживала за тобой, чтобы ты поскорей поправился и убрался из Аннеслея! — заявила Катарина. — Твоя бегинка наверняка ждет тебя не дождется! Вот уж подходящая парочка — аутло и дочь совращенной монашки!

В ее глазах кроме гнева я увидел обиду и жгучую ревность, но она выбрала неправильные слова, неправильный тон и неправильный объект для своих нападок. Я никогда никому не позволил бы так говорить о Мари, даже Катарине.

Мы с бегинкой встречались всего три раза — дважды в прошлом году и один раз этой весной. Сразу после возвращения из Йоркшира я принялся дежурить у дороги возле Биллоу и на третий день подкараулил-таки Мари, едущую на своей повозке из Ноттингема. Проводив девушку до деревни, я дождался, пока она отправится обратно, снова примостился рядом с ней на передке и с трудом заставил себя слезть почти у самых городских ворот.

Я всякий раз улыбался, вспоминая об этой поездке.

Мари теперь гораздо лучше говорила по-английски, а я всю зиму пытался овладеть французским так же упорно, как учился стрелять из лука. Не скажу, чтобы мы смогли от души поболтать, но теперь я понимал почти все ее слова, а она понимала меня. И я бы не возражал, если б дорога от Биллоу до Ноттингема заняла не полчаса, а несколько дней.

Мне показалось, Мари тоже была рада моей компании, несколько раз я даже заставил ее рассмеяться. Однако она все равно оставалась застенчивой и чуть печальной и наотрез отказалась принять ожерелье, которое я купил для нее на ярмарке в Йорке…

— Можешь ругать меня, сколько хочешь, Катарина, — сквозь зубы проговорил я, — тебе и твоему отцу и вправду перепало от меня забот. Но никогда не говори дурно о Мари в моем присутствии, слышишь?!

— Значит, это правда! — крикнула Катарина, топнув ногой. — Правда то, что болтают везде и всюду о проклятой бегинке!

— Я не хочу знать, что о ней болтают!!! — гаркнул я, привстав.

Резкое движение прошило меня болью, я снова повалился на подушки, крепко стиснув зубы. Все-таки семейные скандалы требуют отменного здоровья, а я пока что был жалким доходягой… Потому очень обрадовался, когда в комнату ввалился Локсли — заросший, усталый, засыпающий на ходу.

Сменяясь с поста на стене, Робин всегда приходил сюда отсыпаться, прочно обжив оленью шкуру на полу. Я не возражал — с ним мне было проще, чем с кем бы то ни было, — а сейчас его появление и вовсе пришлось как нельзя более кстати. Правда, Катарина так не считала.

— Я присмотрю за ним, госпожа, идите, — пробормотал Робин, ставя в углу свой лук.

Катарина просто онемела от такой наглости: простолюдин-аутло, из милости получивший приют в замке, жалкий беглец, только благодаря великодушию ее отца избежавший виселицы, отпускает ее из комнаты мужа, словно какую-нибудь служанку!!!

Пока она приходила в себя, Локсли уже развалился на шкуре.

Мне показалось, Катарина сейчас пнет главаря разбойников или устроит с ним спарринг в партере, но она вовремя вспомнила о своем достоинстве высокородной дамы.

— Да, ты нашел себе подходящую компанию, сэр Рейнольд Гринлиф! — глядя на растянувшегося на полу грязного оборванца, с холодным презрением отчеканила она. — Видно, каждому свое. Зря отец надеялся, посвящая тебя в рыцари, что ты выберешь путь благородного человека. Подумать только, он считал, что когда-нибудь ты так же прославишь нашу семью, как доблестный Жофруа Ли! Отец ошибся, ты такой же презренный разбойник, как и твой Локсли. И даже если Господь помилует тебя на сей раз, рано или поздно тебя ждет петля или ты подохнешь где-нибудь в лесу, как дикий зверь! Все вы, аутло, кончите бесславной смертью. И никто никогда тебя не вспомнит, Маленький Джон, так же, как никто никогда не вспомнит Робина Гуда…

Катарина никак не ожидала, что я прерву ее речь оглушительным хохотом. О, дьявол, смеяться было больно, очень больно! — и все-таки я никак не мог остановиться. Даже убийственный взгляд, которым наградила меня жена перед тем, как выбежать из комнаты, не смог меня унять. Самым смешным было то, что я понятия не имел, кто такой Жофруа Ли! И почти не сомневался, что этого не знает никто из профессуры питерского истфака.

Ну разве не забавно? На такие выкрутасы способна только госпожа История! Благородный рыцарь, слава которого, по мнению его современников и ближайших потомков, не померкнет в веках, оказывается начисто забытым, а память о «презренном разбойнике» перешагивает через рубеж тысячелетий, и его имя становится таким же знаменитым, как имя Иисуса Христа!

— Джон, ты что, спятил? — осведомился «презренный разбойник», приподнимаясь на локте.

Мой смех перешел в стон, и Робин, вскочив, взял с сундука кружку с водой:

— На-ка, хлебни!

Я отпил воды и наконец сумел отдышаться.

— Робин… ты знаешь, кто такой Жофруа Ли?

— Кто-то из рода твоей жены, может, его основатель… Вот тебе и полагается его знать, а я, что ли, обязан помнить всех норманских головорезов? — Робин поставил кружку обратно и проверил чистоту моих повязок. — Прошла дурь? Тебе что-нибудь нужно?

— Да… Нет… Все нормально, спасибо.

— Тогда перестань ржать, как лошадь, и спи!

Легко ему было давать такие советы! Но наконец боль в ноге и плече слегка приутихла, и я в самом деле сумел задремать.

Ненадолго.

В окно било полуденное солнце, когда в комнату ворвался один из слуг и истошно выкрикнул:

— Господин Локсли!

Робин взвился на ноги, чуть не сбросив с сундука кружку с драгоценной водой, и прыгнул за своим луком.

— Опять началось? — Он быстро натянул тетиву.

— Нет! — глаза парня были круглыми и ошалелыми. — Они подняли белый щит! Требуют, чтоб их впустили в замок! Сам Хантингдон хочет явиться сюда, чтобы потолковать!

Локсли тряхнул головой и провел ладонью по лицу.

— Сэр Ли велел, чтобы вы шли к воротам! Прямо сейчас!

— Хватит вопить, — Робин уже без спешки проверил наконечники на рогах лука. — Кто сейчас на стенах?

— Кевин, Пит Бодкин, Хромой Годвин, а из ваших стрелков — Дикон, Мач, менестрель и Коулт.

— Понятно. Том, смени Дикона и скажи Гаральду — пусть подменит Стива. Я сейчас приду.

— Да, господин Локсли! — парень вылетел из комнаты.

— Они слушаются тебя не хуже, чем самого Ли, — заметил я, с усилием садясь. — Где моя одежда?

— А? — Робин удивленно посмотрел на меня, потом нахмурился: — Джон, вряд ли тебе стоит…

— Меня уже тошнит от этой комнаты и этой кровати, — перебил я. — А Хантингдона наверняка тошнит от осады Аннеслея. Не знаю, что он задумал, но чувствую — он жалует сюда не на кубок вина.

По лицу Робина было видно, что здесь он со мной согласен.

— Толку от меня сейчас немного, знаю, но я хочу быть у ворот вместе со всеми, когда явится граф. Как бы ни повернулось дело, не желаю ждать своей судьбы в этой каменной дыре.

Локсли задумчиво покусал губу и кивнул:

— Хорошо. Сейчас принесу твои шмотки.

Моя собственная одежда, видно, оказалась в плачевном состоянии, потому что половина шмоток, которые приволок мне Робин, принадлежала Олифанту. Я не стал спрашивать, одолжил он их с разрешения владельца или без оного.

Робин подставил мне плечо, я вцепился в него, кое-как поднялся и шагнул. Поскрипел зубами и снова шагнул. И еще раз. Лиха беда начало!

Плевать, что при каждом шаге меня простреливала дикая боль, — я справлялся, хотя Локсли и приходилось нелегко.

Устраивая через каждые два десятка шагов небольшую передышку, мы спустились по лестнице, и я впервые за пять дней шагнул из донжона на солнечный свет… У меня заслезились глаза, таким он был ярким.

За последний год мне чаще приходилось спать под открытым небом, чем под крышей, я давно уже к этому привык и больше не скучал по потолку над головой, по подушке и по кровати. Наоборот, за последние дни я отчаянно соскучился по свежему воздуху, по облакам и по запаху нагретой солнцем травы. Ну, или, на худой конец, по грязному двору замка, где меня хотя бы не стискивали со всех сторон холодные каменные стены.

Мы спустились по крутой деревянной лестнице во внутренний двор, и Робину пришлось усадить меня на нижнюю ступеньку, чтобы дать чуть-чуть отдышаться. Потом мы снова двинулись в путь и, пройдя через распахнутые ворота, оказались во внешней части двора, забитой хозяйственными постройками.

Здесь бродили куры, шастали клокастые тощие собаки, и не успел я прохромать пары шагов, как нас с Робином окружили вольные стрелки — заросшие, измученные, свирепые… и веселые.

Вот уж не думал, что мой вид может сейчас кого-то взбодрить! Парни сгрудились вокруг меня с радостными криками, Вилл и Аллан в приступе энтузиазма все порывались похлопать меня по спине, а Барсук даже попытался обнять, но Локсли злобно на них огрызнулся и помог мне опуститься на колоду возле одного из сараев.

Да, силен я, раз меня приходится оберегать от дружеских приветствий!

Прислонившись спиной к нагретым доскам, я спросил:

— А где Ли?

— Твой тесть решил сам подняться на крышу донжона, посмотреть, не затевает ли чего Хантингдон, — объяснил Тук.

— Ясное дело, затевает! — оскалился Статли. — Он не отвалит, пока не получит наши головы и наше добро! Я так вообще не стал бы впускать его в замок, а уж если впустил бы, то…

— Хантингдон поднял белый щит, — непонятно, как Ричард Ли, на котором было боевое облачение, включая длинную кольчугу с капюшоном и металлические поножи, ухитрился появиться рядом почти бесшумно. — Поэтому мы его впустим и выслушаем все, что он захочет сказать. Только выслушаем, — посмотрев на Вилла, многозначительно подчеркнул рыцарь.

— Само собой! — осклабился Вилл, поглаживая лук.

У всех парней было такое же отличное оружие из испанского тиса, какое появилось у Локсли, только Тук остался верен своему пристрастию к арбалетам.

И пришлось же мне потрудиться, чтобы убедить монаха, что ему не к лицу встречать парламентера с греховным оружием в руках! Но в конце концов я все же его убедил, и, когда заскрипела, поднимаясь, наружная решетка, я сидел напротив нее с арбалетом фриара на правом колене. С оружием я чувствовал себя не таким никчемным — и все-таки вполне понимал парней, которые предусмотрительно встали так, чтобы не получить от меня ненароком в спину арбалетный болт. Поднять арбалет одной рукой я бы сумел без труда, но вот как следует прицелиться было сейчас проблематично.

Снаружи протрубил рожок, Олифант и трое дюжих слуг потянули за цепи, опускающие подъемный мост. Все аутло быстро поправили за спиной колчаны и в последний раз проверили луки. Тук скромно оперся на длинную палку с железными наконечниками, носить которую монашеской братии не возбранялось.

Ричард Ли, стоя впереди всех на неширокой мощеной части двора, терпеливо ждал, пока Олифант и слуги расшевелят сперва внешнюю, а потом внутреннюю решетки. Последняя поднималась целую вечность, судорожными короткими рывками, но наконец все же поднялась, и под ней шагом проехал всадник на вороной лошади — без копья, без щита, только при мече.

Я сразу узнал его по мрачно-гордому лицу, по гербу, вышитому на сюрко: к нам и вправду пожаловал граф Дэвид Хантингдон собственной персоной. Два месяца, проведенные в шкуре благородного сэра Гринлифа, помогли мне достаточно изучить эту породу, чтобы понять — то, что предводитель осаждающих явился в замок один, говорило либо о его стремлении щегольнуть своей храбростью, либо о желании выказать презрение к противнику.

Скорее всего, второе, потому что граф ответил на приветствие Ричарда Ли с ледяной вежливостью и отказался сойти с коня, когда Олифант подошел, чтобы принять у него поводья.

Пожав плечами, сакс отступил и прислонился спиной к большому деревянному барабану, на который наматывалась удерживавшая решетку цепь.

— Должно быть, вы очень спешите, раз не желаете даже спешиться, граф Хантингдон, — Ричарду Ли почти удалось перещеголять в высокомерии могущественного йоркширского лорда. — Я готов выслушать то, что вы хотите сказать.

Хантингдон обвел глазами людей, собравшихся, чтобы его встретить, и я быстро выпрямился, приняв как можно более бравый вид. Разве не видно — я просто присел погреться на солнышке с арбалетом на колене, а повязки ношу так, для форсу?

Задержавшись взглядом на каждом из стрелков не дольше, чем на рыжей кошке, разгуливающей по краю сарая, Дэвид Хантингдон снова уставился на хозяина замка.

— Я прибыл сюда, чтобы в последний раз воззвать к вашему благоразумию, сэр Ли, — тяжело проговорил он. — Выдайте объявленных вне закона воров, которых вы у себя укрыли, или дайте моим людям войти и забрать аутло. Я делаю это предложение в последний раз. Если вы опять ответите отказом, ваш замок будет сметен с лица земли, владения будут конфискованы, иммунная грамота, дарованная Аннеслею королем Генрихом, будет отнята. И если дойдет до штурма, я не поручусь низа вашу жизнь, ни за жизнь вашей дочери. Так стоит ли рисковать всем, что у вас есть, чтобы спасти от заслуженного наказания подлых воров, грабителей, душегубов?

Ричард Ли поднял руку, унимая ропот аутло.

— А, так вы явились только затем, чтобы повторить свои угрозы, — со скучающим видом пожал плечами он. — Тогда вам придется выслушать прежний ответ. Придите и возьмите! Но пока вам не удалось это сделать, верно? Сколько вы уже потеряли людей — три десятка? Четыре? Пять? Вы потеряете еще больше, коли решитесь на штурм, я обещаю.

— Как бы ему заодно не потерять и свою тупую башку! — гаркнул Вилл. — Будь уверен, Хантингдон, у нас хватит стрел и камней для тебя и твоих ублюдков, хоть бы вы проторчали тут до самого Судного дня!

— Хватит и еще останется! — подхватил Дик.

На сей раз Ричард Ли не пытался утихомирить разбойников, полагая, видимо, что разговор окончен, и еще с минуту йоркширский граф выслушивал насмешки аутло, глядя на гриву коня, ни единым жестом не выдавая своего гнева.

— Кажется, графу Хантингдону больше нечего сказать! — крикнул наконец Ричард Ли, унимая разошедшихся лесных парней.

— Вам мне и вправду больше нечего сказать, сэр Ли. — Хантингдон поднял голову. — Теперь я хочу говорить с человеком по имени Робин Локсли.

Вольные стрелки сразу умолкли.

— Есть среди вас тот, кто носит это имя? Робин Локсли, сын Эллен из Халламшира?

— Я — Робин Локсли, — вожак аутло, стоявший слева от остальных, шагнул вперед.

Хантингдон слегка повернулся в седле, чтобы получше его рассмотреть, и я вдруг понял, почему многие жители йоркширских деревень начинали заикаться при одном упоминании имени своего господина. На меня подобное выражение лица: «А что это за жалкое насекомое?» — не действовало, но Робин слегка вздрогнул. Неудивительно — страх, который вбивают в тебя с колыбели, трудно вытряхнуть из души полностью и навсегда.

— Ты — главарь шервудских разбойников? — граф медленно оглядел небритого, грязного стрелка.

Вот уже второй день в Аннеслее никто не мылся, вся вода использовалась только для питья… И для промывания ран, чтоб мне сдохнуть!

Вопрос Хантингдона был задан с интонацией, прозвучавшей оскорбительнее всех недавних насмешек вольных стрелков, и шервудские «волки» немедленно снова ощетинились.

Робин дернул плечом и сдержанно ответил:

— Да, это я.

Дэвид Хантингдон кивнул, продолжая мерить его взглядом с ног до головы.

— У меня есть для тебя предложение.

Вот теперь стало совсем тихо — спрыгни сейчас рыжая кошка с крыши сарая, мы бы услышали, как ее лапы касаются камней двора.

— Предложение? — Локсли оперся на лук.

— Ты вернешь награбленное, до последнего пенни, — а я не отошлю тебя в Лондон и не отдам шерифу, а буду судить в Йоркшире. Могу дать слово — мой суд будет милостив, очень милостив. — Хантингдон наклонился вперед. — Клянусь Иоанном, Петром и Павлом, ты получишь жизнь и свободу, разбойник. Теперь решай, стоит ли накопленное тобой добро того, чтобы за него умирать.

Выпрямившись, граф принялся молча ждать ответа Робина Гуда, и все остальные тоже молчали, не сводя глаз с главаря вольных стрелков.

Наконец Робин Гуд тихо спросил:

— А мои люди?

— Что? — приподнял брови Хантингдон.

— Если я отдам вам добычу, что будет с моими людьми?

— С «твоими людьми»? — неподражаемым тоном переспросил граф. — С этим отребьем? — скользнув взглядом по аутло, он пожал плечами. — Они будут отправлены в Лондон, согласно воле государя, и там их наверняка приговорят к повешению за истребление королевских оленей, разбой и грабеж. Тебе дьявольски повезло, Локсли, что ты — мой виллан и подлежишь манориальному суду!

Переступив с ноги на ногу, Робин потер ладонью лицо.

Аутло безмолвно ждали, ждал и Дэвид Хантингдон, мало-помалу начиная проявлять признаки нетерпения.

— Ну? Что ты решил? — наконец спросил он. Локсли поднял голову и глубоко вздохнул.

— Я отдам вам добычу. Всю, до последнего пенни, — он поднял руку, унимая пробежавший среди «волчьих голов» говорок. — Но вы взамен должны будете поклясться на распятии, что дадите уйти всем вольным стрелкам и что не причините зла и ущерба владениям Ричарда Ли, ему самому и его семейству.

Граф наклонился в седле, вглядываясь в Робина Гуда.

— У тебя еще хватает наглости ставить условия, пес? Не испытывай моего терпения, Локсли! Иначе вместо королевского суда тебя ждет суд шерифа и свидание с его экзекутором, с которым, как я знаю, ты уже хорошо знаком! Только теперь ты не отделаешься так легко!

Робин вздрогнул, стиснув лук.

— Молись, чтобы я не взял свое предложение назад! — крикнул Хантингдон, и его лошадь нервно затанцевала.

Локсли попятился, но тут же остановился.

— Или вы дадите свободу всем вольным стрелкам — или не получите ни фартинга, — тихо проговорил он. И добавил уже с откровенной издевкой, передразнивая недавние слова графа: — Решайте, стоят ли «волчьи головы» того, чтобы не выполнить приказ Ричарда и явиться к королю с пустыми руками.

— Ты!..

Хантингдон, закусив губу, замолчал, однако выражение его лица стоило целого залпа ругательств. Наконец граф медленно выдохнул и овладел собой.

— Ты еще вспомнишь наш разговор, смерд. Ты отказался от манориального суда, так не рассчитывай на королевский. Тобой займется ноттингемский вице-граф, который ждет не дождется, когда снова сможет взять за глотку главаря шервудских негодяев! Уж на этот раз Певерил выжмет из тебя жизнь по капле, будь уверен! — Хантингдон отвернулся от Робина Гуда и вдруг вперился взглядом в меня: — А еще я премного наслышан от Вильяма Певерила о сэре Рейнольде Гринлифе.

Граф тронул шпорой кобылу, но Локсли прыгнул ему наперерез, и все другие вольные стрелки сбились плечо к плечу между мной и Хантингдоном.

Еще не хватало, чтобы парни меня защищали! Может, сейчас я и не сумел бы свалить Хантингдона вместе с лошадью, зато язык у меня, слава богу, работал как надо.

— Когда увидитесь с Вильямом Певерилом, передайте ему от меня привет, — широко улыбнулся я. — Скажите, что мое сердце тоже рыдает в разлуке.

Впервые на лице графа Хантингдона появилось озадаченное выражение. Он пытался понять, кто я такой — благородный человек или простолюдин? Не ему первому приходилось ломать голову над этой загадкой.

— Я не глашатай, чтобы передавать что-либо вице-графу, — наконец медленно произнес он. — Но если вы, сэр Гринлиф, сделаете то, от чего отказался Локсли…

— То вы будете судить меня милостивым манориальным судом?..

— …то вы сохраните себе жизнь, и не в вашем положении требовать большего!

Я откинул голову, прислонившись затылком к стене сарая, и рассмеялся — не вымученным смехом, а от души. Общение с Робином Гудом научило меня, помимо всего прочего, тому, что в любой самой отчаянной ситуации можно углядеть что-то смешное и что, пока человек способен смеяться, он еще не мертв.

— Похоже, слова «Кошелек или жизнь!» перестали быть кличем разбойников с большой дороги, — сквозь смех проговорил я. — И сделались девизом йоркширского графа! Может, изобразите эти слова на своем щите, а, Дэвид Хантингдон?

Хантингдон побагровел, его рука рванулась к рукояти меча.

— Скоро вы пожалеете о своей теперешней наглости — вы все! Если в Аннеслее осталось вино или эль, напейтесь хорошенько, потому что это будет последняя выпивка в вашей жизни! А то, что вы не долакаете, вечером допьют мои люди!

6

Глава тридцать шестая

ЗАЛОГ

Ныне повсюду на свете

Великая милость монете.

Ныне деньгою велики

Цари и мирские владыки.

…Деньги — святыня имущих

И обетование ждущих.

…Деньги из знатных и важных

Делают тварей продажных.

Денег желая, правитель

Становится сущий грабитель.

Безымянный вагант «Обличение денег»

(перевод М. Гаспарова)

В мой сон ворвался звук рожка, и мне захотелось свернуть шею тому, кто в него дудит. Разлепив веки, я не сразу сообразил, где я… Потом понял.

Я лежал на солнцепеке возле сарая, у которого встречал высокородного графа Хантингдона, меня укрывал толстый суконный плащ, подстилкой мне служил второй. Попытавшись выпутаться из этого логова, я зарычал от боли, и кто-то помог мне сесть…

Брат Тук. Монах осмотрел мои повязки, озабоченно качая головой.

— В честь чего музыка? — я нетерпеливо отбросил руку фриара.

Не успел Тук ответить, как рядом появился Локсли, опустившись передо мной на одно колено.

— Они почти заполнили ров у западной стены, — мрачно сообщил он.

Вот теперь я вспомнил все.

Сразу же после отбытия Хантингдона осаждающие начали заваливать и без того мелкий ров напротив полуразрушенной западной стены вязанками хвороста, связками еловых веток, и мы поняли, что они готовятся к решительному штурму. Хуже всего — переправу наводили в основном не йоркширцы, а жители соседних деревень, среди которых были и крестьяне Аннеслея. Хантингдон решил проблему потерь в живой силе грубо и просто: вместо того чтобы рисковать своими людьми, он согнал на работы всех, до кого смог дотянуться, вернее, всех, подпадающих под юрисдикцию шерифа. И в придачу — вилланов непокорного Ричарда Ли. Аутло разглядели со стен своих знакомых из Хокнелла, Иствуда, Билборо, даже нескольких лесников из Папплвика. Еще никогда на люд Ноттингемшира не возлагали такой необычной рабочей повинности!

Ричард Ли, понаблюдав за приготовлениями к штурму, мрачно предрек, что будет дальше. Поверх хвороста и веток навалят сбитые в настилы доски, и тогда придет черед воинов Хантингдона. Они ринутся к стене с осадными лестницами, и вряд ли у защитников замка хватит сил, чтобы отбить их атаку, особенно если Хантингдон заготовил достаточно тарчей[57] и если перед штурмом он решит обстрелять Аннеслей стрелами, обмотанными горящей паклей. Внутри замковых стен было достаточно деревянных строений, чтобы начался большой пожар, тушить который будет некому и нечем.

Осаждающие имели на своей стороне все преимущества: сколько угодно воды, сколько угодно леса, множество людей для черных работ… Хантингдон явно не хотел рисковать без крайней надобности своими йоркширцами, у него было не так уж много воинов, но и имеющихся с лихвой хватит, если им удастся взобраться на стену. А на этот раз, скорее всего, им это удастся.

Словом, я выбрал самый подходящий момент, чтобы уснуть.

— Выпей, — Робин протянул мне флягу.

Там оказалось всего несколько глотков, и я решил не спрашивать, есть ли в Аннеслее еще вода. Если это было все, что у нас осталось, экономить такую малость все равно не имело смысла.

Солнце перевалило через зенит, денек выдался на редкость теплый и тихий. На дворе пахло навозом, сеном, близким лесом — Шервуд находился всего в сотне ярдов отсюда… И в то же время оставался недосягаемым, как обратная сторона луны.

Забрав у меня флягу, Робин опустился рядом со мной на плащ. С другой стороны пристроился фриар, удобно опершись спиной о стену сарая. Помолчал и начал напевать, сперва вполголоса, а потом все громче:

Свечи яркие горят,

дуют музыканты:

То свершают свой обряд

вольные ваганты.

Стены ходят ходуном,

пробки — вон из бочек!

Хорошо запить вином

лакомый кусочек!

Жизнь на свете хороша,

коль душа свободна,

А свободная душа

Господу угодна.

Не прогневайся, Господь!

Это справедливо,

Чтобы немощную плоть

укрепляло пиво…

Следующий куплет я помнил и тихо подтянул, хотя петь было чертовски больно:

Но до гробовой доски

в ордене вагантов

Презирают щегольски

разодетых франтов.

Не помеха драный плащ,

чтоб пленять красоток,

А иной плясун блестящ

даже без подметок…

Робин, фыркнув, присоединился к нашему пению:

К тем, кто бос, и к тем, кто гол,

будем благосклонны:

На двоих — один камзол,

даже панталоны!

Но какая благодать,

не жалея денег,

Другу милому отдать

свой последний пфенниг![58]

— Хей! — я вдруг окончательно проснулся. — Насчет пфеннига. Хотелось бы знать, что больше мечтает заполучить Хантингдон — наши головы или наши денежки?

— Он сказал, что возьмет и то и другое, — Робин снова сделался хмурым, как страдающий подагрой филин. — Так он и поступит.

— Н-да, у Ричарда всегда были дырявые руки, когда дело касалось денег, и непомерная жадность, — вздохнул фриар. — Раз Хантингдон действует по приказу короля, ему, конечно, важней всего получить наше золотишко. Только ведь здесь где одно — там и другое. Не сомневайся, Джонни, граф постарается сграбастать живыми хотя бы нескольких вольных стрелков, чтобы палач дознался, где наши захоронки. Не перерывать же миля за милей весь заповедный королевский лес, эдак можно будет искать до Второго пришествия…

— Ну, тогда… — я сделал глубокий вдох и сморщился от боли. — Тогда мне пришла в голову одна мыслишка.

Тук и Робин быстро посмотрели на меня, я почувствовал на себе любопытные взгляды товарищей, хотя глядел не на них, а на верхушку воротной башни.

— Какая мыслишка, Джонни?

— Нет живых аутло — нет и их добра, верно? Интересно будет посмотреть, как поступит Хантингдон, если узнает, что в случае штурма ему не достанется живым ни один разбойник. Надеюсь, в замке найдется клочок пергамента и чернила, а ты, фриар, сумеешь изложить мою мысль с присущим тебе красноречием?

Конечно, Тук сумел, и вскоре Робин уже приматывал кусочек выделанной телячьей кожи к древку стрелы. Весть о нашей затее быстро разнеслась по замку, во дворе собрались почти все слуги и все вольные стрелки, не дежурившие на стенах; пришел и Ричард Ли.

— Насколько я знаю Хантингдона, он стремится выполнить приказания короля, но не желает нести из-за этого слишком большие потери, — задумчиво проговорил мой тесть. — К тому же он наверняка сейчас торопится в Лондон, потому порядком бесится, что ему пришлось увязнуть под Аннеслеем. А если пойдет хороший дождь, осада и вовсе может затянуться, вот почему граф пытался сторговаться с вами. Раз он даже не начал строить таран или беффру[59], значит, он рассчитывает на короткий решительный штурм, но возьми он замок ценой большой крови, что бы это ему дало, кроме необходимости набирать новую дружину? Обойтись без кровопролития ему, конечно, было бы выгодней всего… Так что теперь все зависит от его благоразумия и от того, чего король жаждет больше — денег или расправы.

— Это мы скоро узнаем, — пробормотал я и заглушил зевок.

Меня все время тянуло в сон, но я старался не обращать внимания на слабость, боль и шум в голове. Не время было сосредоточиваться на таких пустяках, когда вокруг имелось сколько угодно дел поважнее.

Полуприкрыв глаза, я смотрел, как Локсли заканчивает свои приготовления, как поднимается по лестнице на стену и выпускает стрелу в небо. Она взлетела по крутой дуге, пошла вниз и исчезла из виду.

Теперь оставалось только ждать.

И ждать пришлось недолго.

Вскоре на сигнал рога за воротной башней отозвался другой, и по лицу вернувшегося Робина стало ясно — дела плохи. Видать, у Хантингдона нашелся под рукой грамотей, быстро прочитавший графу наше послание, и оно оказало эффект камня, брошенного в осиное гнездо.

— Что ж, они в любом случае скоро пошли бы на приступ, — философски проговорил Ричард Ли. — Пора собирать людей, Олифант.

— И тем не менее contra spem spero[60]! — снова пристроившись рядом со мной, Тук затянул другую вагантскую песню:

Я кочующий школяр…

На меня судьбина

Свой обрушила удар,

что твоя дубина.

Не для суетной тщеты,

не для развлеченья —

Из-за горькой нищеты

бросил я ученье.

На осеннем холоду,

лихорадкой мучим,

В драном плащике бреду

под дождем колючим.

В церковь хлынула толпа,

долго длится месса.

Только слушаю попа

я без интереса.

Подари, святой отец,

мне свою сутану,

И тогда я наконец

мерзнуть перестану.

А за душеньку твою

я поставлю свечку,

Чтоб Господь тебе в раю

подыскал местечко…[61]

— Фриар, — Дикон, уже некоторое время топтавшийся рядом, прервал пение ваганта нерешительно и даже робко. У Барсука был такой вид, как будто он обращался не к старому товарищу, а к незнакомцу.

— Чего тебе, Дикон? — приподнял брови Тук.

— Я… того… Может, после у нас уже не будет времени… так, значит, хорошо бы…

— Не будет времени для чего?

— Ну, для того, чтобы… чтобы…

— По-моему, у тебя хотят попросить духовного напутствия, брат Тук, — сказал я озадаченному монаху.

— А?! — Тук заморгал на Барсука. — Дикон… Ты вправду, что ль? Но я н-не…

Вот теперь наш красноречивый фриар начал мямлить и заикаться. Только если Тук выбрал этот момент, чтобы признаться, что он — не настоящий монах, время для этого было самое неподходящее. Вслед за Диконом к фриару приблизился Кеннет, за Кеннетом — Стив Коулт, потом — Мач, а за вольными стрелками потянулись слуги Ричарда Ли.

— Лучше окажи парням эту небольшую услугу, — вполголоса посоветовал я ваганту. — От тебя ж не убудет, верно? А у них станет легче на душе…

Тук посмотрел на меня, на собравшихся перед ним людей, длинно вздохнул и встал.

— Что ж, если кто-нибудь найдет мне крест…

Крест изготовили из двух связанных стрел, вручили Туку, и люди один за другим начали опускаться перед ним на колени на грязные камни двора.

Дикон Барсук, Мач… Кеннет Беспалый… Стив Коулт… Аллан-э-Дэйл…

Робин Локсли коснулся моего плеча и вопросительно поднял брови, но я покачал головой. Если бы он помог мне встать на колени, я, скорее всего, потерял бы сознание, нарушив всю торжественность момента. Даже когда я сидел, на меня временами накатывала предобморочная одурь, и мне вовсе не хотелось свалять дурака при всем честном народе.

Робин вздохнул, отошел от меня и опустился рядом со Стивом. Справа от главаря аутло встал на колени Олифант, рядом с Олифантом — аннеслейский кузнец, а рядом с кузнецом — Вилл Статли.

— Эх, не успел я завести капеллана! — буркнул Ричард Ли, тоже становясь на колени перед обряженным в монашескую рясу разбойником из шайки Робина Гуда.

Я едва поверил глазам, когда Катарина, появившаяся неизвестно откуда, опустилась бок о бок с отцом на камни двора. К ней присоединились ее служанки и даже «ведьма из Лонжюмо» — бледная, испуганная, очевидно вовсе не надеющаяся в грядущей заварушке на помощь своей наследственной «ведовской» силы.

Вольные стрелки, господа и слуги Аннеслея склонили головы перед фриаром, который забормотал по-латыни, и не распрямлялись до тех пор, пока брат Тук не произнес серьезнее и торжественнее, чем когда-либо:

— Да пребудет мир с вами, чада мои!

«Чада» поднялись на ноги, и почти сразу за воротами опять загорланил рожок, а оставшийся на стене Дик Бентли завопил:

— Хантингдон едет сюда!

На этот раз йоркширский лорд явился в сопровождении двух рыцарей, решив почтить нас посольством посолидней. Вид у графа был уже не холодно-высокомерный, а разъяренный, его приветствие Ричарду Ли походило на сдавленный рык, а взгляд, которым он обвел аутло, пытаясь понять, вправду ли те собираются привести в исполнение свою угрозу или блефуют, заставил меня улыбнуться.

Пусть я и не смог бы сейчас провести простейший майе-гири, но мне все-таки удалось выбить графа из седла!

— Вы не сделаете этого! — гаркнул наконец Хантингдон. — У вас не достанет на такое духу!..

— Проверьте, — предложил я.

Робин Локсли сделал шаг вперед.

— Нам ведь все равно конец, верно? Тот, кто не погибнет при штурме, угодит на виселицу, а перед этим нас будет рвать на куски палач, выспрашивая, где лежит наше золотишко…

— Награбленное, пес, а не ваше!!! — крикнул один из явившихся с Хантингдоном рыцарей.

Локсли как будто не услышал его крика.

— …уж лучше быстрая смерть на воле, и да смилостивится над нами Господь! — твердо договорил он.

— Никто над вами не смилостивится, ублюдки, — зловеще предрек Хантингдон. — Гореть вам в аду, мерзавцы, без отпевания, без погребения, без…

— Может быть. Но даже из пекла я с радостью полюбуюсь, как вы явитесь к Ричарду Львиное Сердце с пустыми руками, — подбоченившись, перебил Робин Гуд. Он стоял ко мне спиной, я не видел его лица, но по голосу Локсли отлично представил хорошо знакомую мне улыбочку вожака «волчьих голов». — Шутка ли, положить при осаде столько людей, а заполучить в награду десяток дохлых разбойников!

Аутло громко захохотали, как будто речь шла не об их будущих трупах. Однако Хантингдон и его спутники были начисто лишены чувства юмора.

Граф с проклятием дал шпоры кобыле, Робин еле успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под копыта. В ту же секунду на Хантингдона и его сотоварищей нацелилось полдюжины стрел, и они начали отступать, заставляя своих коней пятиться к решетке… Которая перекрыла выход, как только они въехали во двор.

Робин Гуд крикнул, приказывая опустить луки, и к тому времени, как аутло послушались главаря, граф уже овладел собой.

— Будь на то моя воля, я бы взял вас мертвыми, коли вы не хотите сдаваться живыми, — кусая губы, бросил он. — А ваше презренное золото оставил бы лежать в земле. Но приказание короля должно быть исполнено…

Подбоченившись, Локсли выжидательно склонил голову набок.

«Погоди праздновать! Он еще не закончил!»

— …поэтому мне придется сделать то, что… то, что… — Дэвид Хантингдон замолчал, подавившись словами о своей капитуляции.

Когда молчание затянулось, ему на помощь пришел Ричард Ли, невозмутимо проговорив:

— Сделать то, что подсказывает вам благоразумие?

Уж не знаю, что смешного углядели парни в реплике нашего хозяина, но над двором грянул очередной залп хохота.

— Подождите!

Мой голос прозвучал очень тихо по сравнению со смеховым шквалом, и все же аутло услышали меня и перестали смеяться.

— Подождите… Граф Хантингдон еще не договорил.

Вместо благодарности за поддержку Хантингдон одарил меня яростным взглядом — уж не догадался ли он, кому был обязан ультиматумом, загнавшим его в тупик?

— Это будет безумием — просто взять и дать аутло уйти! — воскликнул один из явившихся с графом рыцарей, юнец в блестящем панцире под длинным белым плащом. — Можно ли ждать от преступников, что они выполнят условия договора?

— Точно! Стоит разбойникам очутиться на свободе — и ищи ветра в поле, — подхватил второй спутник Хантингдона, постарше. — То есть ищи в лесу аутло!

— Не судите по себе, — заявил я сквозь шум, снова взметнувшийся над двором. — Если вы выполните свою часть договора — мы выполним свою.

— Мы можем поклясться в том на распятии, — прибавил Робин Локсли.

— Чего стоит клятва воров, мошенников, бандитов! — фыркнул блестящий юнец — чем едва не накликал на себя и своих товарищей большие неприятности.

Когда Робин наконец успокоил возмущенно вопящих стрелков, Хантингдон проскрежетал:

— Я требую залога того, что вы в самом деле вернете добычу.

— И какого же именно залога вы хотите? — поинтересовался Тук.

— Я дам вам уйти — ладно. Но ваш главарь, Робин Локсли, должен будет отправиться со мной, и его голова станет порукой, что вы не солжете.

Молчание упало на двор, потом взорвалось бурей криков, и рыцарские кони нервно заплясали, а их седоки схватились за мечи.

— Войте сколько угодно, псы, все будет так, как я сказал! — рявкнул Хантингдон.

— Сам ты пес! — Статли перехватил обеими руками лук, как дубинку. — А что ты скажешь, норман, если мы сейчас возьмем в заложники тебя и твою свору?!

— Вилл! — Робин Гуд поднял руки. — Кеннет, Аллан, тише! Дик! Назад!

Ворча и огрызаясь, разбойники слегка приутихли, и Робин снова повернулся к графу:

— Если я отправлюсь с вами, вы снимете осаду?

— Да.

— И… Вы вернете мне свободу, когда получите наши деньги?

— Да.

— Поклянитесь в этом Богородицей! — потребовал Локсли.

Мне приходилось удивляться наивности Робина столько же раз, сколько приходилось удивляться его хитроумной изобретательности. Далеко не для всех клятва именем Пресвятой Девы Марии была такой же священной, как для вожака аутло, но, с другой стороны, — даже составь мы письменный договор, кто мог бы поручиться, что при первом удобном случае граф не пустит его по ветру?

Не зная, что здесь можно предпринять, я молча наблюдал, как Хантингдон вслед за Робином Локсли повторяет слова клятвы… Как вольные стрелки, в свою очередь, клянутся вернуть награбленное добро в обмен на жизнь и свободу своего главаря… Как Локсли снимает из-за спины колчан и вместе с луком протягивает его Кеннету Беспалому.

Каким-то образом я сумел встать, держась за стену сарая, и Робин Гуд с вымученной улыбкой махнул мне рукой, прежде чем повернуться к Хантингдону.

— Я готов.

Слуги уже подняли решетку, и Локсли зашагал к ней между двумя спутниками графа. Слишком медленно зашагал, по мнению Хантингдона: граф наклонился и толкнул главаря разбойников в спину, так что Робин едва удержался на ногах. Тогда я обрел голос:

— Хантингдон!!

Тот обернулся на мой рявк.

— Когда мы явимся с выкупом, Локсли нужен будет нам целым и невредимым, — хрипло, угрожающе проговорил я. — Ты меня понял?

Некоторое время мы смотрели друг на друга, потом Хантингдон кивнул и медленной рысью двинулся к выходу. Трое верховых и Робин Гуд исчезли в каменном коридоре между двумя решетками, и полминуты спустя скрип подъемного моста возвестил о том, что они покинули Аннеслей.

Глава тридцать седьмая

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ СБОР

Когда я отправился в церковь, то, к изумлению моему, увидел, что она заперта; я послал за ключом и ждал его на паперти более часа; наконец ко мне подошел какой-то человек и сказал: «Сэр, мы сегодня не можем слушать вашу проповедь, потому что празднуем день Робина Гуда, все наши прихожане в лесу, и вы напрасно стали бы ожидать их».

Епископ Латимер, середина XVI века

— …Кроме того, двадцать локтей парчи… И тридцать локтей сукна… И столько же льняного Дамаска…

— Он спятил! То сукно и тот дамаск уже год, как запроданы Йоркскому портному!

— …и три бочонка лучшего бордосского вина, каждый бочонок вместимостью тридцать галлонов, отнятые у купца Джереми Питта…

— Вранье! Мы забрали тогда всего два бочонка! И где они теперь? Может, Хантингдон думает, мы храним их на память о жирном купчине?

— …и, наконец, семь мешков гороха, отнятые у помощника эконома Ньюстэдского аббатства.

— Не брали мы никакого гороха!!! — от рева аутло раскричались вороны на зубцах замковой стены.

Я молчал, зная, что орать бесполезно. Нас взяли за глотку и будут трясти до тех пор, пока не вытрясут все до последнего пенни. То, что мы забирали на лесных дорогах в течение двух лет, и то, чего мы в глаза не видали, — все это значилось в списке, представленном Хантингдону шерифом ноттингемским. Подумать только, служа у вице-графа командиром наемников, я и не подозревал о существовании подобного списка. Мне и в голову не приходило, что казначей шерифа учитывает нашу добычу скрупулезнее, чем учитываем ее мы сами. И что в то время, как Робин и другие вольные стрелки беспечно расшвыривают награбленное, в Ноттингеме составляется реестр их доходов, куда включается и многое из того, что вовсе не лежало на совести «волчьих голов». Как, например, семь мешков гороха, по словам эконома Ньюстэдского аббатства, отнятые у него негодяями-аутло.

— Я знаю, что мы не брали никакого гороха. — Тук поднял глаза от листа пергамента. — Я ж все время обретался с вами, помните? Но попробуйте-ка доказать, что помощник эконома сбыл кому-нибудь этот горох или по пьянке свалил его в ручей! Так что теперь нам придется расплачиваться за каждого вора и растратчика в округе, ничего не попишешь…

— Да пошел Хантингдон в…

— Погоди, Вилл, — остановил я крестного, приготовившегося к длинному залпу ругательств. — Пусть фриар выложит все до конца. Давай подводи черту, Тук, — во что нам встанут чужие растраты и наши собственные подвиги?

— Хантингдон не требует, чтобы мы вернули прошлогодний горох или полусгнившее сукно. — Тук устало перевернул пергаментный лист. — Он сказал, что не собирается торговать всякой дрянью — потому мы должны заплатить ему деньгами за все добро, которое было украдено шервудскими разбойниками со дня Святого Марка одна тысяча сто девяносто второго года от Рождества Христова до нынешнего дня. Что, согласно подсчетам шерифского казначея, составляет сумму… — брат Тук остановился и сделал глубокий вдох, а мы все, наоборот, перестали дышать, — составляет сумму в девятьсот девяносто семь фунтов шесть шиллингов и шесть пенсов.

Во дворе замка Аннеслей воцарилась мертвая тишина.

Сумма, которую назвал брат Тук, шандарахнула нас, как удар окованного железом тарана. Но главный удар ожидал нас впереди.

— Хантингдон требует, — фриар откашлялся, прежде чем продолжить, — требует, чтобы мы уплатили ему означенную сумму в течение трех дней, иначе он отдаст Робина ноттингемскому шерифу. Певерил готов купить Робина Гуда за полторы тысячи фунтов, половину выплатив сразу, а остальное — до конца года. Хантингдон говорит, если мы не вручим ему выкуп до заката третьего дня, он сдаст Робина шерифу и мы никогда больше не увидим своего главаря.

Вот теперь монах закончил и принялся медленно сворачивать пергамент.

Аутло, собравшиеся во дворе замка Ли, молчали, молчал и сам хозяин Аннеслея, сидя на перевернутом бочонке с мрачно скрещенными на груди руками. Только Катарина, стоя рядом с отцом, открыто сияла, и, чтобы не видеть ее торжествующей улыбки, я снова повернулся к брату Туку:

— И кое-кто еще называет разбойниками нас… Фриар, на сколько потянет наше добро?

— Я уже подсчитал, — монах опустился рядом со мной на скамью. — В звонком металле у нас имеется триста девяносто шесть фунтов шесть шиллингов. Зима стала нам недешево, братия мои.

— А сундуки с добром в Волчьем Яру? — тупо спросил Дикон Барсук.

— Даже если удастся загнать их за три дня, в лучшем случае это даст еще фунтов шесть-семь, — таким же тусклым голосом сообщил монах.

— То есть у нас есть меньше половины того, что требует Хантингдон. — Я прикрыл глаза, но тут же снова открыл их, услышав голос Ричарда Ли:

— Вы забыли — я должен вам четыре сотни.

Не успел никто из вольных стрелков ответить, как вмешалась Катарина:

— Отец! Мало того, что ты рисковал Аннеслеем, своей жизнью и милостью короля ради этих грабителей, ты еще собираешься давать деньги на выкуп их главаря?! Да его следовало казнить уже давным-давно! Если шериф наконец-то его вздернет, это будет лучшим деянием Вильяма Певерила!

Аутло глухо заворчали; только то, что Катарина была моей женой, удержало их от более энергичного выражения негодования.

— Катарина. — Ричард Ли по-прежнему говорил очень спокойно, но нехорошо прищурился, взглянув на дочь. — Я помню, как ты возмущалась, услышав песню лондонского менестреля о великодушном поступке Ричарда Львиное Сердце, выкупившего из дамасской тюрьмы Вильгельма де Прателя[62].

— А разве я была неправа? — воскликнула Катарина. — Король отдал десять пленных эмиров за придворного рыцаря, но не дал ни единого золотого из своей огромной военной добычи на выкуп других пленных христиан! Что с того, что ты спас Ричарду жизнь в Арсурской битве? Король и пальцем не пошевелил, чтобы тебе помочь, наверное, потому, что ты не называл его по тридцать раз на дню «великим»! Ричард раскошеливается только тогда, когда рядом стоит менестрель, готовый воспеть его великодушие, а если нет — он становится скупее аббата Герфорда и безжалостней дикаря Гисборна…

— Да, я хорошо узнал чужую неблагодарность. И потому всегда расплачиваюсь со своими долгами, — отвернувшись от ярко-пунцовой Катарины, Ли посмотрел на меня. — Но даже вкупе с моим долгом нам не хватает более ста фунтов до той суммы, которую требует граф Хантингдон.

— Вы ничего нам не должны, сэр Ли, — тихо проговорил я. — Все долги были оплачены и закрыты в тот миг, когда вы впустили нас в замок. Но — спасибо. Мы вернем эти деньги сполна, как только…

— А еще сотни у вас нету, сэр рыцарь? — простодушно спросил Барсук. — Нам самим ни в жизнь не раздобыть за три дня такую кучу деньжищ!

Ли не оскорбили эти слова, но он медленно покачал головой:

— Я могу найти еще фунтов десять, а если продам то, что можно быстро продать, примерно столько же… В лучшем случае.

— Как ты думаешь, Хантингдон не согласится продлить нам срок? — спросил я Тука.

Монах ответил не задумываясь:

— Никоим образом. Я уж пытался растолковать жадному мерзавцу, что в Шервуде нет дубов, на которых росли бы золотые желуди, но он не пожелал меня слушать. Вынь да положь ему без малого тысячу фунтов к закату третьего дня, иначе… Иначе он получит эти деньги если не от нас, так от шерифа ноттингемского.

Добыть за три дня сумму, составляющую годовой доход среднего монастыря… Пресвятая Богородица, пошли нам какого-нибудь толстосума, да поскорее!

— Я бы все-таки предпочел забрать Локсли прямо сейчас, граф Хантингдон, — шериф с сомнением посмотрел на бревенчатый дом, крытый тесом, — единственное более или менее солидное строение в окружении жалких домишек с соломенными крышами. — Вы просто не знаете, на что способен этот негодяй. Если он удерет, мы оба останемся внакладе, так что лучше…

— Никуда ваш разбойник не денется, — пренебрежительно бросил Хантингдон, спешиваясь у дома старосты деревушки Биллоу.

У бывшего дома старосты, теперь превратившегося в тюрьму, которую охраняли четверо угрюмых йоркширских лучников. При виде Хантингдона и шерифа караульные встали со скамьи у стены, один из них молча отодвинул засов. Слуги Хантингдона и вице-графа занялись конями своих господ, а Певерил вслед за йоркширским лордом нетерпеливо шагнул в полумрак крошечной передней, откуда были выброшены все вещи.

— Через пару дней получите своего Локсли в целости и сохранности, — небрежно пообещал Хантингдон. — А пока за ним присмотрят мои стрелки. Здесь, конечно, не казематы Замковой Скалы, но могу поспорить — отсюда аутло не сбежит!

Закусив губу при столь откровенной насмешке, шериф вошел в следующую комнату, побольше, но такую же пустую, с единственным узким окном, прорубленным в дальней стене.

Под этим окном на земляном полу лежал человек, второй год подряд опустошавший сундуки Вильяма Певерила, ради которого шериф теперь собирался выпотрошить их сам. Но даже если бы Хантингдон потребовал за своего пленника не двести фунтов, а вдвое больше, ноттингемский вице-граф уплатил бы, не торгуясь, — такая покупка стоила почти любых затрат!

Уже одно только выражение лица Локсли, когда негодяй увидел, кто вошел в комнату, стоило никак не меньше пяти фунтов золотом!

Главарь разбойников неуклюже сел, и Вильям Певерил с удовлетворением убедился, что руки Робина Гуда скручены в запястьях прочным сыромятным ремнем, а его ноги так же надежно связаны в лодыжках.

— Ну, убедились, что главарь аутло никуда не исчез? — осведомился Хантингдон. — Через пару дней сможете его забрать… Да не забудьте прихватить большой отряд охраны и кандалы покрепче, когда явитесь за шервудским зверем, не то, не ровен час, опять сбежит! А еще лучше соорудите для него железную клетку и перевезите в Ноттингем, как перевозят пойманных волков…

На сей раз Вильям Певерил просто не обратил внимания на издевку, наслаждаясь смятением в глазах Робина Гуда.

— Вы только отдайте мерзавца мне, граф Хантингдон, а уж я найду, как доставить его в Ноттингем! — не отрывая жадного взгляда от пленника, заявил шериф.

— Я уже сказал — заберете его через два дня, когда заплатите пару сотен, — холодно отозвался Хантингдон.

— Я смог бы заплатить эти деньги уже нынче к вечеру!

— Через два дня, — повторил граф, не обращая внимания на побелевшее лицо Локсли и на краску негодования на щеках Вильяма Певерила.

— Да неужто вы думаете, аутло и впрямь наберут тысячу фунтов? — фыркнул шериф. — Это ж десятая часть того, что германский император запросил за английского короля! А выкуп за Ричарда собирали по всей Англии почти целый год…

— Помнится, вы сами расписывали, как искусны шервудские бандиты в добывании денег, — пожал плечами Хантингдон. — А послушать всяких там голодранцев-глименов, так здешние аутло и вовсе владеют сокровищами, перед которыми ничто все сокровища Византии. И разбойники, похоже, готовы выпотрошить себя живьем, лишь бы заполучить обратно своего главаря, — граф мельком взглянул на пленника, который после нескольких попыток сумел подняться на ноги. — Впрочем, даже если они не соберут полностью всю тысячу, мне уже будет что вручить королю…

— А вместе с моими двумя сотнями будет, что оставить себе, так? — буркнул Вильям Певерил.

Шериф слегка вздрогнул, когда Хантингдон уперся в него пристальным взглядом.

— Скажите спасибо, что я не запросил с вас втрое больше, — сквозь зубы проговорил граф. — Ведь это из-за вашей беспомощности аутло перебили столько моих людей!

— Вы ведь поклялись Богородицей… Вы поклялись на распятии, что вернете мне свободу, когда получите выкуп! — хрипло сказал Робин Гуд.

— Я не обязан держать клятву, данную всякой мрази, — отрезал Хантингдон и повернулся, чтобы уйти.

Шериф, однако, не последовал за ним, а, кривя губы в ухмылке, шагнул к пленнику:

— Ничего, Локсли, тебе не будет скучно в ноттингемской тюрьме! По крайней мере, денек-другой ты сможешь веселиться там в компании своих «веселых парней»… Пока граф Хантингдон не заберет остальных разбойников в Лондон.

— Что?!

— Да неужели ты думаешь, мы не доберемся до вашего логова по золотой ниточке? Пусть только кто-нибудь из аутло явится сюда с деньгами, уж на этот-то раз…

— Пойдемте, сэр Певерил! — нетерпеливо бросил через плечо Хантингдон. — Не тратьте время на разговоры с этой швалью…

Локсли с рычанием рванулся к шерифу, вцепился связанными руками в его одежду и ударил его лбом в лицо. Главный страж закона не удержался на ногах, вместе с пленным разбойником рухнул на пол, и очутившийся сверху аутло тут же вцепился зубами в его щеку.

Вице-граф заверещал, как попавший в ловушку кролик, на его крик в комнату ворвались слуги и караульные. Но прежде, чем они успели вмешаться, Хантингдон саданул ногой по ребрам взбесившегося шервудского «волка», сбросив его с шерифа. Второй удар пришелся разбойнику в лицо, а потом слуги Вильяма Певерила схватили пленника и отшвырнули к стене.

— Хватит! — рявкнул Хантингдон.

Опустил ладонь на плечо вице-графа, который вскочил с кинжалом в руке, и сделал знак йоркширцам оттащить от Локсли впавших в раж слуг. Шериф дрожащими пальцами трогал разорванную щеку и гнусно ругался.

— Я удавлю тебя твоими собственными кишками, ублюдок! Я сожгу тебя живьем!.. Я!..

— Хватит, — повторил Хантингдон. — Делайте с ним все, что захотите, — но через два дня.

— Это вы будете гореть в адском пламени, лжецы! — сплюнул Локсли вместе с кровью из разбитых губ.

Дэвид Хантингдон вышел, не обернувшись, за ним последовали давящийся ругательствами Вильям Певерил и лучники. Последними комнату покинули слуги, и младший из них невольно прибавил шагу, услышав донесшийся сзади хриплый протяжный вой.

— Волк, ну чистый волчара, — вполголоса пробормотал он. — И зубы у него прям как у волка!

Но никакой волк не смог бы разразиться такими ругательствами и богохульствами, какие послышались вслед за воем, — можно было подумать, что в доме старосты беснуется осатаневший вервольф.

— Не хватает еще двадцати четырех фунтов пяти шиллингов, — Тук устало потер шею. — Да ниспошлет их нам Богородица до завтрашнего вечера!

— Чует мое сердце, даже если нам удастся вовремя собрать выкуп, выцарапать Робина из лап Хантингдона будет не так-то просто, — проворчал Кеннет, правя на оселке наконечник стрелы. — Я не дал бы и сломанной стрелы за клятву графа!

При этих словах Кена я поперхнулся горьким травяным отваром, который с отвращением цедил из большой кружки.

— Стрела… Постойте, а где стрела?

— Что? — Кеннет непонимающе взглянул на стрелу, над которой трудился, потом — на меня.

— Да не эта! Серебряная стрела, приз Локсли! Куда она подевалась?

Кеннет Беспалый, Тук, Дикон и Стивен Коулт запереглядывались с порядком ошарашенным видом.

— Кажись, Робин отдал ее Туку, перед тем как взвалить тебя на загривок, Джонни, — наконец неуверенно сказал Кен.

— Ничего он мне не отдавал, — замотал головой Тук. — Точно помню — я видел стрелу у Дикона, когда мы перебирались через канал!

— Угу, мне сунул ее Мач, но потом я отдал ее Стиву! — отперся Дикон.

— Отдал, — растерянно кивнул Стив. — Но я… я…

— Ты — что? — вопросил фриар, наклоняясь к Коулту и упираясь кулаками в колени.

— Я сунул ее в первое попавшееся дупло.

— А?!!!

— Да если б то была настоящая стрела, я бы пихнул ее в колчан, но кой толк мне тогда был от увесистого куска серебра?! — огрызнулся Коулт.

— Зато сейчас от него был бы толк! — гневно гаркнул монах.

— Подожди, братец, — остановил я возмущенного фриара, приготовившегося к длинной тираде. — Стив, ты хоть помнишь, где именно оставил стрелу?

— Я же сказал — в первом попавшемся дупле! Где-то за Оленьим Логом.

— Так иди и ищи!!! — в один голос рявкнули Дикон, Кен и Тук.

Коулт встал, закинул лук и колчан за спину и поспешил к воротам, соединяющим внутренний и внешний дворы замка Аннеслей.

— Просто поверить не могу! — хлопнув себя по коленям, воскликнул вагант. — Мы тут пересчитываем каждый полупенни, но ухитрились забыть про стрелу из чистого серебра!

— Зато я теперь могу поверить во все что угодно, — задумчиво отозвался я.

Пока остальные вольные стрелки потрошили шервудские захоронки и стаскивали их содержимое в Аннеслей, я поневоле торчал в замке, вокруг которого теперь не кишели люди Хантингдона, но дорога к которому тем не менее не пустовала, и благоговейно наблюдал за тем, что фриар назвал mysterium magnam[63].

Уж не знаю, каким образом по округе так быстро разнеслась весть о пленении Робина Гуда, но почти сразу после того, как с Аннеслея была снята осада, к замку потянулись жители ближних и дальних сел, неся полупенни, пенсы, а порой и полусоверены. Приходили знакомые и незнакомые, иногда с деньгами, собранными со всей деревни, иногда с единственной припрятанной на черный день монетой, а то и просто с кувшином эля, как явилась вдова Хемлок.

К полудню второго дня поток добровольных пожертвований сильно возрос, ручейки мелких монеток стали понемногу сливаться в шиллинги и фунты.

Это и вправду было настоящее «великое чудо». Люди расставались с деньгами, не рассчитывая когда-нибудь получить их назад, отдавая последние сбережения — на что? На то, чтобы выкупить грабителя, разбойника с большой дороги! Да понимал ли Робин, как ему удалось вывернуть наизнанку освященный временем миропорядок? Нет, он наверняка даже не задумывался об этом, беспечно расшвыривая награбленные деньги, которые давали теперь такие щедрые всходы.

Однако к Аннеслею приходили не только те, кому перепало от щедрот Локсли, но и те, кто никогда в глаза не видел главаря вольных стрелков, зная его только по песням да байкам. Сама жизнь Робина Гуда напоминала вдохновенную веселую песню, и люди, видно, не хотели жить в мире, в котором эта песня перестанет звучать.

По сути дела, в Ноттингемшире сейчас шел еще один чрезвычайный сбор, вроде того, который собирался в прошлом году на выкуп короля. Однако между этими двумя сборами была огромная разница: деньги на выкуп «преступника номер один» уплачивались добровольно и охотно — и потому в десятки раз быстрее.

Богатство и слава — вот чего жаждал Львиное Сердце больше всего, на добывание чего потратил львиную долю своих недюжинных сил. Что ж, стараниями его менестрелей и придворных летописцев королю и вправду суждено было войти в легенду. А Робин Локсли просто жил себе, как жил, и его легенда нашла его сама… Именно потому, что этот парень осмеливался жить, как хотел.

— Джонни…

Я вздрогнул, почувствовав на своем плече тяжелую ладонь. Я что, ухитрился опять задремать?

— Ты бы лег, а? — озабоченно проговорил наклонившийся ко мне Тук. — Проводить тебя в комнату?

— Еще чего! Я в полном порядке.

— Да уж, конечно! — с сомнением пробормотал вагант.

— Тело устать не может, устает только дух, — одарил я фриара изречением своего каратистского гуру. — Давай лучше подумаем, как завтра всучить выкуп Хантингдону, уцелеть самим и заполучить Робина одним куском… Я тоже ни на полпени не верю йоркширскому графу.

Глава тридцать восьмая

ЛОВУШКА

И во веки веков, и во все времена

Трус, предатель всегда презираем,

Враг есть враг, и война все равно

есть война,

И темница тесна, и свобода нужна,

И всегда на нее уповаем…

В. Высоцкий. «Баллада о времени»

Возле самой ограды Биллоу Мари снова остановили — на этот раз не йоркширские лучники, а двое наемников-норманов. Без лишних слов воины спешились и запрыгнули в ее повозку; один из них вырвал у Мари вожжи, второй начал рыться в тюках с бельем и, не найдя ничего подозрительного, схватил девушку за плечо:

— А может, ты прячешь что-нибудь эдакое у себя под платьем, чтобы передать пленнику, э, монашка?

Проворная рука скользнула за вырез платья Мари, она отчаянно закричала, вырываясь, понимая, что ей не справиться с негодяем.

Норман разочарованно выругался и отодвинулся, когда резкий голос сверху гаркнул:

— Что здесь такое?!

— Эта монашка едет в деревню и не хочет заворачивать! — буркнул наемник.

Седой рыцарь в длинной кольчуге, прикрывающей бока его коня, пристально посмотрел на дрожащую бегинку, потом — на двух воинов, которые отвели глаза под его взглядом.

— Господин Певерил велел не пропускать в Биллоу никого чужого, граф Хантингдон! — поспешно объяснил второй наемник.

— В Биллоу сейчас хозяин не Певерил, а я! — рявкнул Хантингдон. — Шериф что же, думает, мне не под силу уследить за единственным жалким аутло?

— Вице-граф велел…

— Мне плевать, что велел вице-граф!!! — лошадь, впряженная в повозку, прянула от гневного крика йоркширского владыки. — Я скорее доверил бы сторожить главаря бандитов этой монахине, чем вам! Убирайтесь, да скажите Певерилу, что до завтрашнего вечера я не желаю больше видеть в Биллоу ни его негодяев, ни его самого!

Ворча под нос, но не смея огрызаться громко, наемники спрыгнули с повозки, сели на коней и повернули прочь от деревенского палисада.

— А тебе что понадобилось в деревне? — Хантингдон впился в бегинку таким взглядом, что та судорожно свела на груди концы белого покрывала.

Запинаясь и путаясь, Мари стала объяснять, зачем она едет в деревню, но почти сразу граф прервал ее нетерпеливым взмахом руки:

— Езжай! Навряд ли ты собираешься вывезти пресловутого Робина Гуда в своей повозке, — девушка вскинула на него перепуганные серые глаза, и Хантингдон невольно ухмыльнулся. Хм, а под дурацкой монашеской одеждой тоже могут скрываться недурные красотки!

Пустив лошадь шагом рядом с повозкой, граф принялся внимательно рассматривать русоволосую монашку, наслаждаясь ее смятением от столь бесцеремонного разглядывания. Он был уверен, что девица будет молча ежиться под его взглядом, но не осмелится подать голос, и был немало удивлен, когда бегинка вдруг тихо спросила:

— Значит, это правда, господин граф, что в Биллоу содержится под стражей знаменитый разбойник Робин Гуд?

— Вы все в Ноттингемшире просто с ума посходили из-за Робина Гуда! — раздраженно проговорил Хантингдон. — У себя в Бернисделле я вешал таких воров по десятку на одном дереве, а тут с главарем аутло носятся так, как будто он нечто большее, чем грязный обнаглевший смерд! Ладно бы еще простолюдины распевали о нем свои дурацкие песенки, но когда правитель графства велит изготовить ради разбойника стрелу из чистого серебра… — йоркширский лорд замолчал, поняв, что говорит сам с собой, а это делает его гнев слегка смешным.

Хантингдону уже надоело любоваться на белую накидку бегинки, под которой не видно было лица, когда девица опускала голову, и он подумал — не сорвать ли осточертевший кусок ткани? — но потом ему пришла в голову другая мысль.

— Хочешь полюбоваться на своего Робина Гуда? Ну так и есть — при этих словах глупая девчонка сразу вскинула голову.

— Ладно, так и быть, позволю тебе на него посмотреть. Тогда по возвращении в Ноттингем ты сможешь передать шерифу, что его драгоценный аутло никуда не сбежал, а тихо-смирно дожидается, пока вице-граф явится за ним со звериной клеткой!

Йоркширские лучники, сидевшие на скамье у дома старосты, поднялись при виде Хантингдона, и один из них принял лошадь графа, а другой протянул руку, чтобы помочь Мари сойти с повозки.

— Как шервудский волк, никого больше не загрыз? — спросил Хантингдон и, получив короткий отрицательный ответ, нетерпеливо бросил бегинке, нерешительно остановившейся посреди двора: — Ну, чего ждешь?

Презирая себя за то, что ей никак не удается справиться с дрожью, Мари торопливо последовала за Хантингдоном в душную полутьму.

Войдя в дальнюю комнату, граф остановился и скрестил на груди руки.

— Вот, полюбуйся на прославленного «вольного стрелка»! Кровь Христова, да я не дал бы за такое добро и пары шиллингов, а уж платить за него тысячу фунтов или хотя бы две сотни… Похоже, тут, в Ноттингемшире, собрались дураки со всей Англии!

Человек, скорчившийся на истоптанном полу у стены, поднял голову, и Мари тихо вскрикнула при виде его лица. Но не маска из засохшей крови, синяки и отеки от побоев делали узника почти неузнаваемым, а взгляд. Когда в прошлом году Робин Локсли, истерзанный пытками, чуть живой, скрывался у нее в бегинаже, Мари не видела в его глазах такого отчаяния, какое было в них сейчас.

Увидев бегинку, Робин Гуд быстро сел. Пресвятая Богородица, его руки!

— Давай, упроси сестрицу помолиться за твою пропащую душу, — фыркнул Хантингдон, видя, что разбойник не сводит глаз с монашенки. — Хотя, по мне, такая мразь не стоит ничьих молитв!

— Лучше ты попроси, чтобы она заступилась за тебя перед Господом, клятвопреступник, — тихо отозвался Локсли, вытирая связанными руками землю с лица.

— Пожалуйста, граф! — взмолилась Мари. — Вы не можете держать его вот так! Прошу, снимите с него ремни…

Хантингдон раздраженно обернулся к ней.

— Этот негодяй еще должен сказать спасибо, что я не подвесил его вверх ногами, — отрубил он. — А я не сделал этого только потому, что и Певерил должен получить за свои две сотни какое-то удовольствие!

Мари сама не знала, как у нее достало духу сделать то, что она сделала потом. От ужаса у нее подрагивали колени, но бегинка в несколько шагов пересекла маленькую комнату, по пути вытащив кинжал из-за пояса Хантингдона, и, прежде чем тот успел ее остановить, опустилась на колени рядом с Робином Локсли.

— Ты!..

Но девушка уже рассекла ремень на запястьях аутло.

В следующий миг стальная рука сжала ее плечо, другая вырвала у нее кинжал, и Мари очутилась лицом к лицу с разъяренным графом, грубо вздернувшим ее на ноги.

— Да как ты смеешь?!!

Съежившаяся бегинка и граф Хантингдон несколько мгновений смотрели друг на друга, потом йоркширский владыка осклабился, ощупывая лицо Мари глазами, как рукой.

— А ты не такая уж скромная пташка, как я погляжу! Пожалуй, стоит к тебе присмотреться получше — ну, как под этим уродливым тряпьем отыщется кой-что интересное, э?..

— Хан… тинг… дон… — простонал Локсли, корчась на полу.

Не каждая пытка, придуманная профессиональным палачом, могла сравниться с болью в руках, с которых внезапно сняли тугие путы.

Хантингдон брезгливо оттолкнул аутло ногой, и бегинка, воспользовавшись тем, что граф ослабил хватку, присела рядом с Локсли и начала растирать его распухшие руки.

На мгновение лица монашенки и разбойника почти соприкоснулись.

— Скажи парням — это ловушка… — чуть слышно выдохнул Робин Гуд.

Больше он ничего не успел сказать: Хантингдон вздернул бегинку на ноги так грубо, что Мари не удержалась от крика.

— Здесь тебе не монастырская богадельня! — йоркширский лорд встряхнул девушку, впившись пальцами в ее плечи. — Я привел тебя сюда не затем, чтобы ты нянчилась с лесным волком!

— Пустите! — взмолилась Мари.

— Гореть… тебе… в аду, мразь!

Локсли, привстав, толкнул Хантингдона плечом, тот невольно выпустил Мари и оперся рукой о стену.

«Уходи!» — выговорил одними губами Робин Гуд, но бегинка поняла его так ясно, как если бы он выкрикнул это в полный голос.

Метнувшись к выходу, она обернулась у самого порога и поймала взгляд пленника, которого осыпал ударами взбешенный йоркширский граф.

— Пожалуйста!!! — вскрикнул Робин Гуд. Мари поняла его вопль и его взгляд: то была не просьба о заступничестве, вовсе нет, — и, быстро кивнув, девушка выбежала из комнаты.

— Девятьсот девяносто фунтов шесть шиллингов и пять пенсов… и шесть пенсов… и семь пенсов… и восемь пенсов… и девять пенсов…

— Никогда не догадаетесь, кто пожертвовал эти деньги! — прервал Дик Бентли монотонный бубнеж брата Тука, швырнув на откинутую крышку сундука пригоршню мелочи. — Джон, помнишь бродячих торговцев, которых вы с Робином и Биллом пытались ограбить в прошлом году? Так эти торгаши сейчас облили меня слезами с ног до головы, вспоминая тогдашнюю славную драчку и то, как вы потом вместе пировали в «Весельчаке». Сдается мне, они до сих пор не протрезвели, раз им даже понравилась баллада, которую сочинил про них Аллан… Что? — спросил Дик, наконец, заметив, каким взглядом воткнулся в него монах.

— Ничего!!! — рявкнул фриар. — Кроме того, что уже я по второму разу пересчитываю деньги, а ты опять сбил меня со счету, сукин сын, чтоб тебя поимел шелудивый козел…

— Что за слова, а еще интеллигентный человек! — хмыкнул я. — Брось мучиться с подсчетом, братец, и без того видно, что здесь даже больше тысячи.

— А я не собираюсь отдавать Хантингдону ни единого лишнего полупенни! Уж лучше я пожертвую остаток какому-нибудь нищему собрату-монаху, чем…

— Э, чуть не забыл! — хлопнул себя по лбу Дик. — Там за замковым рвом болтается еще какая-то монахиня…

— Неужто на выкуп Робина начали жертвовать деньги даже монастыри? — Тук возвел очи к небесам. — Неиссякаемы чудеса Господни!

— Не, про пожертвования она ничего не сказала, сказала только — ей непременно нужно повидаться с Маленьким Джоном.

— Со мной? — удивленно переспросил я. — А как она выглядит?

— Молодая, в сером платье, в белой накидке…

Я быстро встал, но тут же снова повалился на скамью.

— Приведи ее, Дик!

— Эй, ты уверен? Ты ж вроде как раздумал помирать, так зачем тебе монахиня…

Бентли увернулся от кружки, которой я в него запустил, и, хихикая, пошел к воротам.

— Джон, это правда, что, пока вы зимовали в Йоркшире, Робин окрутил кирклейскую монахиню? — спросил Мач.

Я заметил, как дремлющий на солнышке Аллан-э-Дэйл встрепенулся и навострил уши. Еще бы, такой сюжет для очередной баллады!

— Нет, — серьезно ответил я. — Это монахиня его окрутила.

— И? — Аллан перебрался ко мне на скамью.

— Расспроси его самого при встрече, ладно?

— Брось, Джонни, ты ж наверняка…

Менестрель, охнув, смолк, когда я тяжело навалился на его плечо, чтобы встать навстречу вошедшей во двор бегинке.

— Мари!

Она вскинула голову и побежала ко мне, распугивая кур и заставляя взлаивать собак.

— Мари… — повторил я, улыбаясь, как идиот. — Как я рад тебя видеть!

Девушка окинула испуганным взглядом мои повязки, перевела огромные серые глаза на мое лицо и выпалила:

— Робин Гуд просил передать, что это ловушка!

— Выпей, милая! — Тук протянул Мари оловянный кубок, но я перехватил подношение.

— Фриар! Я просил дать Мари воды, а не эля!

— Я думал, ты оговорился, — бесстыдно заявил монах.

Дикон поднес бегинке кружку с водой, та приняла ее слегка дрожащими руками. В неведомо который раз за последние несколько дней я пожелал Хантингдону провалиться в преисподнюю — и чтоб мне сдохнуть в объятьях старого Губерта, если я не помогу графу туда попасть!

Похоже, Мари догадалась о моих кровожадных мыслях, я понял это по ее лицу.

— Все будет в порядке! — с улыбкой поспешил заверить я. — Все будет в полном порядке… Для всех, кроме Дэвида Хантингдона.

— Значит, мерзавец задумал продать Робина шерифу за две сотни фунтов, вот как? — в присутствии Мари фриар старался следить за своим языком и, лишенный возможности как следует отвести душу, чуть не дымился от возмущения. — Вот ведь auri sacra fames[64]! А мне-то сказал, что Певерил пообещал ему за Локсли полторы тысячи. Да, негодяй мог бы заткнуть за пояс любого сверхлживого торгаша! Не удивлюсь, если и шериф не получит от него то, за что собирается заплатить!..

— Само собой, не получит, — напомнил я. — Потому что это получим мы. Остается решить — как.

Во время последующего бурного обсуждения было выдвинуто много идей разной степени безумия, как-то: взять в заложники Хантингдона или шерифа; отбить Робина по дороге в Ноттингем; устроить в Биллоу огненную потеху вроде той, которую вольные стрелки устроили, спасая сыновей вдовы Хемлок… Наконец мы выдохлись и приумолкли. Было ясно, что каждый из этих планов обеспечит груду трупов, но, скорее всего, не достигнет намеченной цели.

— Я был как-то раз с мамашей Хемлок в доме старосты Биллоу, — в конце концов нарушил молчание Мач. — Он стоит всего в сотне ярдов от околицы, и полы в нем сплошь земляные. Вот если б у Робина был нож…

— Pia desideria[65], — вздохнул Тук. — То бишь если бы да кабы…

— А что за дела у вдовы Хемлок с тамошним старостой? — поинтересовался я.

— У нее сестра замужем за младшим старостиным сынком, — парень явно удивился, что я не знаком с родственными связями самой популярной жительницы Руттерфорда. — Мамаша Хемлок посылает семейству старосты на каждый праздник пару-другую бочонков эля, а раз ее сыновья до сих пор в Ланкашире, она и запрягла на день Святого Мартина меня…

— Хей!

Мне в голову пришла одна идея, которую стоило сперва обдумать, а уж потом изложить вслух, — но вырвавшийся у меня возглас заставил вольных стрелков и Мари посмотреть на меня с любопытством и надеждой.

— Что — «хей», Джонни? — поинтересовался брат Тук.

— Я просто подумал… Никому из нас нечего и мечтать пробраться в Биллоу, раз людей Хантингдона там теперь больше, чем местных жителей. Но почему бы не…

— Что эта тварь здесь делает?!!

Мари вздрогнула, я резко обернулся. Возле лестницы донжона стояла Катарина, устремив на сидящую рядом со мной бегинку разъяренный взгляд.

— Как она посмела сюда явиться?!

В глазах Катарины трепетали синие сполохи, кое-кто из вольных стрелков даже поежился при виде ярости хозяйки Аннеслея… Но на меня эта бушующая стихия оказала противоположное воздействие.

Я встал, придерживаясь за спинку скамьи, и закрыл от Катарины испуганно вскочившую Мари.

— Не смей называть эту девушку такими словами, — негромко проговорил я.

— Ты притаскиваешь сюда свою шлюху и еще смеешь указывать, как мне ее называть?! Не забывай — ты находишься в замке моего отца!..

Вот теперь Катарина зашла чересчур далеко, ступив на тропинку, с которой не было возврата.

Я удержал бегинку, рванувшуюся было к воротам, ласково положив ей руку на плечо.

— Ты права, — сказал я хозяйке Аннеслея. — Мы слишком загостились.

Пунцовое лицо Катарины резко побледнело.

— Таким, как я, самое место в лесу. Так что пора и честь знать!

Глава тридцать девятая

ОСВОБОЖДЕНИЕ

В деревне парень был рожден,

Но день, когда родился он,

В календари не занесен.

Кому был нужен Робин?

…Зато отметил календарь,

Что был такой-то государь,

И в щели дома дул январь,

Когда родился Робин.

Разжав младенческий кулак,

Гадалка говорила так:

— Мальчишка будет не дурак,

Пускай зовется Робин!

Немало ждет его обид,

Но сердцем все он победит,

Парнишка будет знаменит,

Семью прославит Робин.

Роберт Бернс. «Робин»

(перевод С. Маршака)

Красный свет, сочащийся в прорубленное под потолком крошечное окно, начал меркнуть: вечер готовился перейти в ночь. Может, в последнюю ночь, когда он сможет услышать совиный крик и шум ветра, гуляющего по кровле. В казематы Замковой Скалы не доносится ни то ни другое, а если не произойдет чуда, следующую ночь он проведет в этом каменном аду… И хорошо еще, если в одиночестве! Пресвятая Богородица, пусть он один поплатится за свое безрассудство, а не утащит за собой остальных вольных стрелков!

Локсли скрипнул зубами, уткнувшись головой в связанные предплечья. На сей раз ему накрутили на руки сразу несколько ремней, и он напрасно провел весь остаток дня и весь вечер пытаясь перегрызть хоть один. Его земляки хорошо потрудились, связывая его, хотя и делали это без особого восторга. Да и что он стал бы делать, если бы все-таки справился с путами? В окно, под которым он лежал, протиснулась бы только кошка, выкопать голыми руками лаз под стеной ему было бы вряд ли под силу. Но именно этим Робин и собирался заняться, как только сладит с ремнями. А он должен был с ними сладить, у него просто не оставалось выбора.

Локсли поднял голову и снова занялся ремнем, не обращая внимания на боль, при каждом движении простреливавшую грудь и бока… Как вдруг что-то ударило его по плечу.

Он вздрогнул и инстинктивно откатился от стены. Приподнялся, сжав зубы, пытаясь разглядеть, что это было, и увидел, как в окно протиснулся и упал на пол еще один предмет… Темный матерчатый сверток.

— Эй… — очень тихо окликнул он. — Эээй?..

Замер, навострив уши, пытаясь уловить какой-нибудь отклик, но услышал только быстрые удаляющиеся шаги.

Локсли торопливо подобрался к стене, чтобы посмотреть, что ему послали милостивые небеса.

На полу лежал большой нож, из тех, которыми пользуются хозяйки и мясники. Остро наточенный, длинный, прекрасный нож!

Локсли кое-как сумел ухватить его пальцами связанных рук, с трудом заклинил деревянную рукоять в щели между бревнами и начал перепиливать ремни на предплечьях.

Он работал лихорадочно, остервенело, не давая себе ни малейшей передышки, пока наконец последний из ремней не подался и не упал с рук.

Боль от крови, прихлынувшей к кистям, задержала Локсли всего на несколько мгновений. Выдернув нож, он быстро разделался с путами на ногах и занялся свертком.

Схватив его, Робин увидел того, чего никак не ожидал увидеть: женское грубошерстное платье и плащ с капюшоном — привычную одежду крестьянок и горожанок победней…

— Чтоб мне сгореть, — прошептал Локсли, вертя в руках неожиданный подарок. — Что за чертовщина?

Он задрал голову к окну, как будто надеялся получить оттуда ответ на свой вопрос, потом пожал плечами и торопливо перебрался в самый темный угол. Вонзив нож в плотно утрамбованную землю, Робин подумал, что, даже если бы ему прислали шкуру дьявола с рогами и хвостом, он с радостью вырядился бы в нее ради того, чтобы вырваться на свободу.

Стена, под которой он копал, показалась ему толще стены вокруг замка Аннеслей, но в конце концов последний земляной пласт подался, и протянутую вперед руку с ножом окатил прохладный ветерок. Робин с трудом сдержал желание в несколько движений довершить работу и глотнуть полной грудью весенний воздух. Сейчас ему полагалось быть благоразумным и предусмотрительным, как никогда, поэтому, пятясь, он вернулся в комнату и долго-долго прислушивался. Все было тихо, только продолжала ухать сова да где-то неподалеку лениво гавкала собака.

Робин натянул платье, перехватив его в талии самым длинным куском ремня, и засунул за ремень сзади нож. Свернул плащ в тугой узел и, пропихивая узел перед собой, начал протискиваться в подкоп.

Он выбрался наружу и поднялся на колени, прислушиваясь и озираясь. Похоже, все было спокойно.

Локсли быстро встал, вытряхнул землю из волос, надел плащ с капюшоном и бесшумными стелющимися шагами пошел к ограде. Бодрящий ветер, пахнущий свежей листвой, пьянил получше самого крепкого эля, но настоящая свобода ждала его впереди, в темноте теплой апрельской ночи. Подобрав длинную юбку, Робин огляделся еще раз и перелез через забор.

Ему удалось добраться до конца деревни, ни разу не нарвавшись на неприятную встречу. Все жители Биллоу сидели сейчас по домам, сторожа свое добро; время от времени ему попадались навстречу йоркширские лучники, но никто из них не остановил бедно одетую женщину, с тихими причитаниями семенившую по деревенской улице. Жена углежога Оттера вышла из дому в этакую пору вовсе не для того, чтобы прогуляться перед сном, но чтобы занять у соседки немного сыра. Если ее муженьку приспичило на ночь глядя получить хлеба с сыром, лучше было ему не перечить, не то этот зверь мог исколошматить ее еще похуже, чем уже излупил!

Робин все больше проникался сочувствием к своей несчастливой судьбе, с каждым шагом его пожелания растреклятому пьянчуге провалиться в пекло становились все красноречивей… Но, добравшись до последнего дома, он умолк и принялся соображать, что делать дальше. Жена углежога Оттера не могла шастать за полночь в поисках сыра за пределами деревни, даже если в ее доме бушевал изнывающий по сыру уонтлейский дракон. А впереди, в темноте, которая так заманчиво предлагала укрытие и свободу, было столько же риска наткнуться на людей Хантингдона, сколько в самом Биллоу.

Робин быстро сбросил плащ и платье и, мурлыча йоркширскую песню о глупом мельнике, не спеша захромал по дороге. Тот, кто только что намял бока двум здоровенным деревенским остолопам, имел право быть в хорошем настроении, несмотря на то, что ему тоже порядком перепало в стычке. В следующий раз здешние идиоты не станут заступать ему дорогу, оберегая прелести своей сопливой сестренки!

Это почти сработало.

Один раз Локсли пришлось приостановиться и перекинуться парой слов с земляками, но те охотно проглотили его историю, не особенно вдаваясь в подробности драки, которая превратила физиономию «Вилла Голдена» в перепеченный хлеб.

Робин отошел от деревни на четверть мили, оставив позади Биллоу и лагерь Хантингдона, и уже приготовился рвануть на север через поля, когда услышал впереди конский топот.

Он невольно замер, потом снова двинулся вперед. Поблизости не было никакого укрытия, и нечего было даже надеяться пешком удрать от всадников, поэтому оставалось рассчитывать на везение и наглость.

Но на сей раз его не спасло первое и не выручило второе.

Один из верховых громко, повелительно крикнул, и Локсли застонал, узнав голос Хантингдона. То ли граф тоже его узнал, несмотря на темноту, то ли просто заподозрил неладное, но он дал шпоры коню и перешел с быстрой рыси на галоп.

Выхватив нож, Робин пробормотал короткую молитву, которая была немедленно услышана.

Хантингдон, дернувшись, рухнул с коня, за ним свалился другой рыцарь, потом — один из слуг.

Разбойники бесшумно, как духи, поднялись из укрытой травой ложбинки, их стрелы посыпались дождем, и темнота не мешала им находить цель. Смазанные жиром шиловидные наконечники легко пробивали кольчуги и бригандины, никто из маленького отряда не успел даже как следует крикнуть, как все уже было кончено, только раненая лошадь дико ржала, дергаясь на дороге в предсмертных судорогах.

Кеннет подбежал к несчастному животному и добил его, всадив стрелу в голову почти в упор. Дик точно так же поступил с одним из еще живых рыцарей, а потом кинулся ловить уцелевших лошадей, крикнув Мачу, чтобы тот помогал.

Но Мач, соблазненный кинжалом на поясе Хантингдона, потянулся к роскошному оружию… Однако граф его опередил.

Мач с криком отшатнулся, зажимая рассеченное предплечье, в следующий миг рядом оказался Вилл Статли и резко заломил раненому руку, заставив того выронить кинжал.

— Все никак не угомонишься, пес? — прошипел Вилл.

Наклонился, ухватил стонущего врага за волосы и уставился ему в лицо:

— Лучше бы ты вел с нами честную игру, сучий выкидыш!

Статли подобрал кинжал и рывком развернул голову графа влево.

— Передай привет Иуде, когда окажешься в аду!

Кто-то перехватил руку Статли, не дав ему полоснуть Хантингдона по горлу. Вилл зарычал, вырвался — и тут же опустил занесенный кинжал.

— Не надо, — тихо сказал Локсли.

— Робин, тебя что, слишком сильно шандарахнули по башке? Ты хочешь оставить этого клятвопреступника в живых?!

— Да… Брось!

Статли заколебался, но послушался.

— Надеюсь, ты все-таки сдохнешь, урод! — плюнув на Хантингдона, он откромсал кусок от его плаща и повернулся к Мачу.

Робин помог Статли обмотать предплечье парня и закрепить повязку; сын мельника то ругался, то бормотал, что все это пустяки.

— Уж конечно, могло бы быть и хуже! — согласился Дик, подводя двух пойманных лошадей. — Ты мог бы схлопотать кинжал в брюхо через свою жадность! Давайте, сматываемся отсюда, поживее!

Вилл с Кеннетом привели оставшихся коней, Кен подсадил Мача на одного из них.

— Правильно говорит фриар: кто слишком жадничает, тот рискует потерять все, — буркнул беспалый аутло.

Мач оскалил зубы, но смолчал. Он знал, что товарищи правы: он и вправду пострадал «через свою жадность», ему еще повезло, что он не кончил как Дэвид Хантингдон, валяющийся в ночи на деревенской дороге с двумя стрелами в плече.

Локсли тоже пришлось помочь забраться на коня, последним запрыгнул в седло Вилл, и под его лихой свист лошади рванули через поля.

— Отстань… — сердито пробормотал я, когда меня тронули за плечо.

Ей-богу, брат Тук просто напрашивался, чтобы его убили! Если он опять будит меня только затем, чтобы напоить очередным кошмарным травяным настоем, клянусь епископом Голией, я волью это зелье в его глотку!

— Джон… Парни вернулись!

— А?!

Я рывком сел и закрутил головой:

— Где… Оооо!

Это «Оооо!» вырвалось у меня при виде физиономии Робина Гуда — даже в слабом свете нарождающейся зари она выглядела бесподобно! Не говоря уж о том, что перепачканное землей лицо и руки Локсли делали его похожим на вампира, только что прорывшегося из могилы.

Поднявшись с помощью палки на ноги, я прислонился к дереву и с улыбкой смотрел, как Робин, прихрамывая, идет к нам через прогалину. Потом быстро окинул взглядом других стрелков — слава богу, все были здесь и, кажется, целы-невредимы… Кроме Мача, рука которого была обмотана куском окровавленной ткани.

Фриар мигом усадил парня у костра и принялся сматывать повязку, свирепо подавляя все его попытки сопротивления.

А остальные вольные стрелки тем временем столпились передо мной и принялись наперебой рассказывать о парилке, которую они устроили Хантингдону и его людям. Причем рассказ Аллана, который вместе со Стивом и Барсуком караулил с другой стороны деревни и пропустил основные события, оказался интереснее всех прочих.

Вот только главный виновник торжества почему-то глухо молчал, и, наконец, я даже встревожился, уж не отшибли ли ему мозги?

Устав подпирать спиной дерево, я шевельнулся, чтобы снова сесть, и тут что-то укололо меня в бок. Хей, чуть было не забыл! Ну, сейчас я его взбодрю!

Вытащив заткнутую за ремень серебряную стрелу, я протянул ее Локсли:

— У нас есть для тебя кое-что. Держи свой приз, вольный ворошиловский стрелок!

— Vivat! Vivat! — гаркнул от костра брат Тук, и все «волчьи головы» разразились приветственными криками.

Взяв у меня стрелу, Робин тупо уставился на нее — по-прежнему молча.

— Эй! — я начал всерьез беспокоиться. — Скажи что-нибудь, черт побери!

Но то, что сказал Локсли, застало меня врасплох.

— Пойду искупаюсь, — Робин отдал стрелу Дику и исчез в лесу — бесшумно, как настоящий вампир.

Я нашел его на берегу ручья, на том месте, куда мы обычно ходили купаться, ошиваясь в Фаунтен Доле. Продраться сквозь густой ольховник, удерживая тюк с одеждой в той же руке, что и палку, оказалось для меня нелегкой задачей, я наверняка наделал при этом шуму больше, чем стельная корова, потому что Локсли встретил меня на краю зарослей. Я отдал ему свою ношу, доплелся до поросшего мягкой травой сухого пятачка на берегу и улегся, бормоча сквозь зубы разные недостойные интеллигентного разбойника слова.

— Какого черта ты притащился? — гостеприимно осведомился Робин, швыряя мне тюк.

— Принес тебе одежду, — я положил голову на эту мягкую подушку. — Или ты собирался после купания снова вырядиться в свой грязный вурдалачий саван? А может, решил стать нудистом и побегать по лесу голышом?

Локсли не поинтересовался, кто такие нудисты. Он молча отошел на пару шагов и сел спиной ко мне, лицом к ручью, переливающемуся под рассветным солнцем, розовым, золотым и красным.

Если бы не густой ольховник, отсюда можно было бы увидеть мост, на котором мы с Робином так здорово подрались почти год тому назад. После той драчки физиономия Локсли выглядела почти как сейчас, но тогда он был гораздо веселее!

— Ты не позволил Виллу прикончить Хантингдона потому, что граф — твой отец? — без предисловий спросил я.

Не оборачиваясь, он кивнул.

— Одно дело называться «отцеубийцей» из-за того, что на твоих руках кровь отчима. А другое…

Убедившись, что Робин не собирается заканчивать фразу, я снова заговорил:

— Хантингдон с легкой душой отправил бы на тот свет всех вольных стрелков, а тебя — в первую очередь. Он сам виноват в том, что получил. Если бы не его лживость и жадность…

— Если бы не мое окаянное безрассудство, тебе не всадили бы в ногу болт и не рубанули бы мечом по плечу, а Мача… — Робин снова умолк, не договорив.

— Да-да-да! А если бы я не был таким дылдой, то не стукался бы о притолоки во всех питейных домах.

— Что? — он, наконец, обернулся и удивленно взглянул на меня.

— Ты точно так же ничего не можешь поделать со своим безрассудством, как я — со своим высоким ростом. Нет, можно, конечно, пригнуться, — я сел, невольно потирая шею при воспоминании о своих попытках слиться с толпой на состязании лучников, — но долго так не протянешь, чума и холера! К тому же, черт знает почему, но… ты нужен людям таким, какой ты есть. Будь ты рассудительным, степенным, благоразумным, вряд ли люд Ноттингемшира стал жертвовать бы деньги на твой выкуп, а вдова Хемлок не отдала бы тебе свое лучшее платье.

— Че-го?!

— То, что слышал, — я принялся неторопливо рассказывать о событиях последних дней, а Робин слушал меня, не перебивая.

— Мамаша Хемлок сможет купить себе хоть дюжину платьев! — истово поклялся он, когда я кончил. — Каких угодно, хоть расшитых золотом сверху донизу!

— А она сказала, что сама перед тобой в неоплатном долгу, — сообщил я. — Кстати, то же самое твердили и многие другие из тех, кто приносил к замку Ли фартинги, полупенни и пенсы. Вот уж не могу понять, чем такой безрассудный идиот мог приглянуться такому множеству людей?

Локсли сощурился, в его глазах блеснул прежний огонек.

— А я не могу понять, как Ричард Ли позволил вам тихо-мирно покинуть Аннеслей с такой кучей денег, после того как ты дал отставку его дочурке!

Робин отодвинулся, уворачиваясь от подзатыльника, который я попытался ему влепить, и сказал уже совсем другим тоном:

— Похоже, я многим задолжал за последние дни. Завтра первым делом наведаюсь в Руттерфорд, а потом — в Блис.

— Да куда спешить, мы же… Постой, а кого ты хочешь навестить в Блисе?

— Эдвина Рода.

— Хромого жестянщика?

— Да. Могу поклясться, он узнал меня во время состязания, этот тип всегда был не в меру остроглазым. Должно быть, гаденыш не рискнул подобраться к шерифу, пока я был рядом, но потом… Ничего, скоро он точно узнает, как много можно получить за донос!

— Думаешь, он того стоит?

— Стоит, — закрыв на том вопрос о жестянщике, Робин Гуд принялся быстро раздеваться. — А все-таки Катарина была права! — задумчиво пробормотал он. — Все мы, «волчьи головы», помрем звериной смертью. А если бы ты остался в Аннеслее, Джонни, ты смог бы добиться гораздо большего. Может, получил бы прощение короля, стал бы знаменитым рыцарем, просла…

— Не знаю, какой смертью мы помрем, надеюсь не узнать этого еще очень долго, — перебил я, — но что до «просла» — никакому рыцарю нас в этом не обойти.

— Хей, ты, часом, не бредишь? С чего ты взял?

— Я… я просто знаю это, и все. Поверь мне на слово.

— Как я могу верить на слово парню, который утверждает, что Земля круглая? — засмеялся Робин и, скинув с себя последнюю тряпку, прыгнул в ручей.

Встав по пояс в воде, он помотал мокрыми волосами и проорал:

— Если бы Земля была круглой, Джон, вода бы давно с нее стекла и на месте этого ручья было бы сухое русло! Это понимает даже такой безрассудный идиот, как я!

Глава сороковая

И СНОВА МЕСЯЦ МАЙ

— Увы! Драгуном не был я,

Мне чужд солдатский строй:

Казарма вольная моя —

Сырой простор лесной…

Я песням у дроздов учусь

В передрассветный час,

В боярышник лисицей мчусь —

От вражьих скрыться глаз…

…Она поет:

— Брэнгельских рощ

Что может быть милей?

Там по ветвям стекает дождь,

Там прядает ручей!

О, счастье — прах,

И гибель — прах,

Но мой закон — любить…

И я хочу

В лесах, в лесах

Вдвоем с Эдвином жить!..

В. Скотт. «Разбойник»

(перевод Э. Багрицкого)

— Госпожа, я всего лишь гадалка и знахарка, а не убийца! И я не сильна в приворотных чарах…

— Если ты ослушаешься моего приказа, тебя бросят в темницу донжона. Подумай хорошенько, прежде чем снова ответить «нет»!

— Чего вы хотите, госпожа?

— Я уже сказала, чего я хочу, — голос Катарины был очень спокойным, но под этим спокойствием бушевала ярость, в любой момент готовая вспыхнуть ярким огнем. — Ты должна уничтожить мерзкую тварь, окрутившую моего мужа, и вернуть мне любовь Джона!

Несколько мгновений Катарина Ли и Мадлен смотрели друг другу в глаза… А потом колдунья, в роду которой было пятнадцать поколений знахарей, гадалок, колдунов, опустилась на колени перед хозяйкой Аннеслея.

— Помилуйте, госпожа!

— Будешь просить о милости крыс в темнице, если не сделаешь, что я тебе велю. Пока отец в Лондоне, ты в моей власти, и я не стану цацкаться с тобой, как он! Клянусь, я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты появилась в Аннеслее!

Мадлен уже горько о нем жалела.

— Я не могу убить бегинку, госпожа Катарина, клянусь, — съежившись, пробормотала она. — Но… я могу попробовать вернуть вам сэра Джона…

Прищуренные глаза Катарины стали похожи на два куска режущего синего льда; знахарка до крови прикусила губу, чтобы выдержать этот взгляд.

— Хорошо, так и быть, с бегинкой я разберусь сама, — наконец бросила Катарина. — Но мне не надо, чтобы ты попробовала вернуть Джона. Мне надо, чтобы ты это сделала. Даю тебе сроку до майского дня. Ступай, готовь свои зелья!

— Вставайте! — гаркнул я, барабаня жестяной кружкой по донышку котелка. — Подъе-е-ем!!!

Мне ответил нестройный хор ругательств, стонов и пожеланий провалиться в тартарары. Разбойники упорно не желали расставаться со сном, даром, что солнечные блики уже играли на их лицах, заставляя морщиться и закутываться по уши в плащи.

— Солнце встало! — не унимался я. — Птицы поют! В Руттерфорде уже открывают бочки с элем!

Мой последний возглас наконец-то пробудил одного из сонных красавцев — брат Тук приподнял голову, пробормотал: «In vino feritas»[66], — и снова захрапел.

— Тебе видней! — согласился я.

Вчера монах побился об заклад с Алланом, кто из них знает больше любовных песен. Со стороны менестреля было большой ошибкой заключать такое пари, и, конечно, его разбили в пух и прах. Аллан честно поставил победителю проигранный заклад — десятигалонный бочонок эля, а к нему мы прикупили еще один, чтобы прийти в себя после длившегося полдня певческого состязания.

Неудивительно, что теперь парням было никак не продрать глаза!

Я-то ограничился всего парой кружек, потому что собирался сегодня в Руттерфорд, праздновать майский день. То есть мы все туда собирались, но похоже было, что мне придется отправляться одному. Я бы ничего против этого не имел, да только мне не хотелось оставлять без стражи поляну, полную безмятежно дрыхнущих разбойников.

Откашлявшись, я попробовал по-другому:

— Вставайте! В Шервуде король Ричард!

— А хоть бы сарацины! — рявкнул Вилл Статли, переворачиваясь на другой бок. — Чего тебе неймется?

— Ты разве не знаешь — у Джона сегодня свидание! — хихикнул Робин, показывая глаз из-под плаща.

— Робин! — рявкнул я.

— Иначе черта с два Малютка поднялся бы в такую рань!..

— Ррробин!

— Почему, как ты думаешь, он нацепил дворянскую одежу и опоясался мечом? — явив второй голубой глаз, Робин с улыбочкой оглядел меня с ног до головы: — Хорош, хорош! Перед таким молодцем не устоит ни одна красотка, даже бе…

Я угрожающе шагнул к нему, и Локсли поспешно зажал ладонями рот.

Я прикусил губу, стараясь не улыбаться. Очень трудно было злиться на Робина, когда тот принимался дурачиться, как школьник, к тому же то, о чем он трепался, давно уже не было секретом для вольных стрелков.

— Ты еще вырежь на Великом Дубе: «Ваня плюс Маша равняется любовь», — проворчал я, поправляя на поясе меч. — Ладно, не говорите потом, что я не пытался вас разбудить! Счастливо вам проспать праздник, я пошел!

Локсли уже проснулся настолько, что я с легким сердцем мог оставить свой сторожевой пост — и, насвистывая, зашагал прочь с поляны.

— Джон, захватил бы ты все-таки лук! — крикнул мне вслед Робин Гуд.

Не оборачиваясь, я махнул рукой. Я шел на праздник, не на грабеж, и не собирался обвешиваться оружием с ног до головы; а если мне придется провожать Мари до Ноттингема, лук вкупе с высоким ростом засветит меня, как татуировка на лбу «Век Шервуда не видать!».

Утро и вправду было великолепным, как раз таким, какое требовалось для майского дня.

Миновав руттерфордские поля, я двинулся по тропинке через старое пастбище, полное весенних цветов, обещавшее летом и осенью щедрый урожай лекарственных трав для всех деревенских знахарок. За минувший год я научился разбираться в том, что цветет, растет и зеленеет, лучше, чем за всю предыдущую жизнь… Да и не только в этом.

Досадно, что теперь мне приходилось заново овладевать луком, но брат Тук говорил — рука у меня будет как новенькая и хромота бесследно пройдет.

Она уже проходила, раз я одолел расстояние от поляны Великого Дуба до южной дороги, ни разу не остановившись.

Впрочем, даже если бы я был изрублен с ног до головы, я бы все равно явился нынче в Руттерфорд, потому что сегодня туда должна была прийти Мари. В первый раз она согласилась пойти со мной на праздник, и я многого ждал от этого дня. Я уже почти уговорил бегинку покинуть Ноттингем, где она жила после отъезда Беаты совсем одна, и поселиться у мамаши Хемлок: в Руттерфорде-то никто не посмеет тыкать в нее пальцем, повторяя грязные сплетни ее бывшей подруги, а если найдется такой идиот — он у меня быстренько поумнеет! И если Мари будет жить здесь, мы сможем видеться очень часто…

Я улыбнулся, вспоминая детский восторг в ее глазах, когда пару дней назад в Оленьем Логе мы смотрели на пестрых оленей, плывущих через прогалину по мокрой от росы высокой траве. Подумать только — эта девушка еще никогда не видела оленей и ни разу не встречала рассвет в лесу!

Мари сказала, что этот день был лучшим в ее жизни, и я собирался позаботиться о том, чтобы подобных дней у нее было как можно больше. Правда, она так и не позволила себя поцеловать… Но тут я не собирался торопить события. Мари — не Катарина, и я приготовился ждать столько, сколько потребуется, чтобы когда-нибудь назвать эту девушку своей женой. Ей-богу, она стоила любого ожидания!

Конечно, чтобы пожениться, нам придется преодолеть немало трудностей. Мне непросто будет снова стать холостым, а еще труднее будет Мари покинуть орден ле Бега. Но я не сомневался — мы преодолеем все ухабы. Теперь я знал о жизни бегинки достаточно, чтобы понять: если она согласится стать женой беглеца-аутло, для нее такая перемена будет только к лучшему.

Сегодня я спрошу у Мари, отважится ли она сойти со своей одинокой темной тропинки, чтобы пойти по моей — пусть опасной и извилистой, но веселой. Я не сомневался, что у нее хватит на это отваги: даже среди вольных стрелков было трудно найти такую бесстрашную душу, какая досталась боязливой с виду сероглазой девушке из Руана. И вряд ли можно найти лучший день для крутого поворота, чем полный весеннего безумия майский праздник!

Забавно, что ровно год назад, день в день, моя жизнь тоже дала крутой поворот, круче некуда. Всего лишь год — но за это недолгое время я врос в здешнюю землю так прочно, как будто жил тут всегда…

Я заслонил глаза от солнца, пытаясь разглядеть всадника, проехавшего через поле по тропинке вдалеке. Вскоре он скрылся в буковой роще, на какой-то миг мне показалось, что то была Мадлен, но я наверняка ошибся: что могла делать на празднике в Руттерфорде «ведьма из Лонжюмо»?

Вот уж с кем я бы никогда больше не хотел пересечься на жизненной дорожке, так это с ней. Не то чтобы я питал к ней особую неприязнь, но я уже убедился на собственной шкуре — ведьма, не умеющая толком колдовать, опаснее ребенка с пулеметом, и вовсе не жаждал повторения печального опыта.

Хотя… Таким ли уж он был печальным, мой опыт? Я понятия не имел, что преподнесет мне завтрашний день; награда за мою голову росла, как весенняя трава; на моей шкуре красовалось полным-полно шрамов, и все-таки я не собирался жаловаться на судьбу. А если сегодня Мари ответит мне согласием — ей-богу, на радостях я пошлю Вильяму Певерилу букет самых шикарных роз! Последние несколько дней шервудские аутло вели себя настолько тихо, что шериф, наверное, успел соскучиться по нашим знакам внимания…

Пронзительный крик, донесшийся из-за рощи, заставил меня замереть. Всего на одну секунду, потому что в следующем крике я узнал голос Мари.

Мадлен привязала лошадь к деревенской ограде и огляделась, ища укромное местечко, где она могла бы дождаться появления сэра Гринлифа. Госпожа Катарина утверждала, что сегодня ее муж обязательно должен появиться в Руттерфорде, и знахарка надеялась, что занятые праздничными хлопотами и развлечениями местные жители не обратят на нее большого внимания.

Она ошиблась. Здешние крестьяне вытаращились на нее так, как будто она прилетела на помеле, а не приехала верхом на лошади. Гомоня на своем варварском языке и показывая на нее пальцами, англичане начали приближаться, один за другим в знахарку полетели вопросы, на которые они могла ответить только заискивающей улыбкой. Улыбка не помогла; руттерфордцы продолжали галдеть, все больше ярясь на ее молчание, а когда Мадлен ответила по-французски, стало еще хуже.

Кто-то из мальчишек уже швырнул в нее камнем, и Мадлен в ужасе закрыла лицо руками, но рядом с ней вдруг прозвучал чей-то увещевающий голос, и шум начал стихать.

Знахарка рискнула опустить руки, повернула голову — и увидела рядом с собой девушку, о смерти которой неистово мечтала госпожа Катарина. Русоволосая бегинка что-то горячо говорила жителям Руттерфорда, те возражали, но уже не так разъяренно. Потом рядом с девушкой появилась высокая пожилая крестьянка, которая окатила земляков потоком возмущенных слов, и толпа начала быстро разламываться на части, как тающий лед на весенней реке. Вскоре все руттерфордцы вернулись к накрыванию столов, к откупориванию бочонков, к разжиганию майских костров, а женщина, ласково кивнув бегинке, тоже отправилась по своим делам.

Тогда бегинка смущенно посмотрела на незнакомку и спросила:

— Вы заблудились?

А Мадлен-то думала, что как следует, приготовилась к сегодняшнему испытанию! Но оказывается, она была вовсе не готова к тому, чтобы, глядя в ясные серые глаза соперницы Катарины Ли, ответить на такой простой вопрос.

— Я… Нет… Я не заблудилась… — наконец пробормотала она.

— Просто женщину не часто увидишь в чужой деревне одну, без провожатых, — покраснев, объяснила девушка. — Поэтому я и подумала, что, может быть, вы…

Мадлен приготовилась выпалить заранее заготовленное объяснение, но не успела.

Из-за крайних домов появилась дюжина всадников, сверкающих кольчугами и доспехами, в одном из них знахарка узнала йоркширского графа, осаждавшего замок Ли, и предчувствие надвигающейся опасности хлестнуло ее по лицу колючей метелью.

Она метнулась к роще, а после этого все произошло очень быстро. Рыцари галопом поскакали на разбежавшихся руттерфордских крестьян, бегинка тоже бросилась под защиту деревьев, но верховые окружили ее, взяв в тесное кольцо.

Из-за прикрытия буков Мадлен смотрела, как граф Хантингдон спешился — медленно и неловко, потому что его левая рука висела на перевязи, и сорвал с головы Мари белую накидку.

Больше всего на свете Мадлен хотелось очутиться сейчас где-нибудь далеко от Руттерфорда, но она не могла сбежать, не выполнив приказ госпожи Катарины. Сегодня истекал последний день отпущенного ей срока, и, если она вернется в Аннеслей ни с чем, ее почти наверняка бросят в ужасную подземную темницу донжона. Значит, она должна дождаться сэра Гринлифа, даже если все силы ада вырвутся на волю!

А это, кажется, вот-вот должно было случиться.

Хантингдон ухватил бегинку за волосы, Мари громко закричала, раз и другой, на ее крики отозвался угрожающий ропот крестьян и негодующий вопль той женщины, которая помогала Мари урезонивать толпу. Кое-кто из руттерфордцев взялся за палки с железными наконечниками, кое-кто потянулся к оловянным кувшинам на столах.

Прижавшись боком к шершавой коре бука, знахарка закрыла глаза, но быстро распахнула их, услышав рядом яростный рев:

— Отпусти ее, мразь!!!

Я орал на двух языках, стараясь как можно быстрей сократить расстояние между собой и Хантингдоном, и, наверное, сумел чувствительно зацепить мерзавца: граф отпустил Мари и с перекошенной физиономией развернулся ко мне.

— Джооон!!! Бегиии!!! — Мари попыталась проскользнуть между двух коней, но ее отбросили назад.

Я и так почти бежал, только не туда, куда она хотела, и в пяти-шести шагах от Хантингдона выхватил меч.

— Ну давай, покажи, что ты храбр не только с беззащитными девушками! Боишься, трус?!

— Я не дерусь с простолюдинами, — презрительно бросил Хантингдон, но в его голосе не было особой уверенности.

— Зато я дерусь, — и я бегло прошелся по родословной графа, повторив сплетни, услышанные в прошлом году в доме шерифа.

Ага!!! Ну, вот я тебя и достал, сучий хвост!!!

Увидев, что граф Хантингдон тоже выхватил меч, Мадлен подумала — может быть, сейчас все ее беды закончатся сами собой. Если йоркширский лорд убьет сэра Гринлифа, ей уже не придется выполнять приказание госпожи Катарины… А она до сих пор сильно сомневалась, что сумеет его выполнить.

И все же… все же…

Мадлен нащупала под плащом мешочек, вытащила оттуда флакон, зажала его в руке и шаг за шагом стала продвигаться туда, где сакс и норман сошлись в смертельной схватке.

Псы-рыцари, по счастью, отвлеклись на нашу драку, и Мари удалось-таки вырваться из их круга. У меня захолонуло сердце, потому что она сразу бросилась ко мне, но тут я с огромным облегчением увидел, что мамаша Хемлок перехватила Мари и оттащила туда, где ее сразу тесно окружили другие крестьяне… Не очень надежная защита, но сейчас я был благодарен и за такую.

Еще я успел заметить, как двое деревенских мальчишек дунули к роще; авось они поторопят вольных стрелков, которые должны были сейчас уже шагать к Руттерфорду.

Я не сомневался, что убью Хантингдона, но даже сама Дева Мария не поможет мне потом справиться с дюжиной его прихлебателей, вооруженных до зубов, в кольчугах и шлемах. Хорошо еще, что сам Хантингдон не носил кольчуги, — наверное, он еще не настолько оправился от ран, чтобы таскать на себе этакую тяжесть.

И все же он неплохо действовал — для инвалида. Сам я плевать хотел на боль в ноге и в плече, ничто не могло помешать мне прикончить этого подонка!

Мы дрались, рыча английские и французские ругательства, опрокидывая попадающиеся на пути скамьи и корзины с посудой. Я старался оттеснить графа туда, где горели майские костры, подальше от руттерфордцев, следящих за нашим поединком… подальше от Мари. Пока мне это удавалось. Последний десяток ярдов Хантингдон непрерывно пятился, с трудом отражая мои удары, ни разу не сумев перейти в контратаку, и я ухмыльнулся, увидев на его лице крупные капли пота…

Но вскоре мне самому пришлось быстро вытереть мокрый лоб — потому что справа и слева от нас теперь полыхал огонь.

Мы вошли в узкое пространство между двумя кострами, и ярко-красный отсвет вспыхнул на клинке, нацеленном мне в лицо. Я отразил удар, мечи столкнулись, выбив быстрые искры.

Я был гораздо сильнее графа, но и опыт тоже кое-что значил. Его следующий выпад чуть было меня не достал, но только чуть — кончик его меча лишь полоснул меня по предплечью, когда я ушел вбок… Моя кровь с шипением брызнула на угли костра, и не успел Хантингдон восстановить равновесие, как я воткнул клинок ему в грудь по самую рукоять.

Он выронил оружие, вцепился обеими руками в торчащее из его груди лезвие, и я располосовал ему ладони, с силой выдернув меч. Моя ненависть к этому человеку угасла в тот самый миг, когда он грянулся о землю: хотя граф еще дышал, он был уже покойником… Но у меня были большие шансы вскоре присоединиться к нему: удивленные возгласы за моей спиной сменились стуком копыт.

Я обернулся, сжимая скользкую от крови рукоять меча. Дружки Хантингдона, следившие за нашей схваткой в полной уверенности, что граф прикончит «простолюдина», теперь рысили ко мне, и было ясно, что ни один из них не собирается по-рыцарски сходиться со мной в поединке на мечах. Десять тысяч мечей я бы отдал сейчас за единственный лук и за колчан, полный стрел!..

Что ж, сегодняшний день явно был днем исполнения самых заветных желаний.

Не успел я переступить через Хантингдона, готовясь к безнадежной схватке, как одна из рыцарских лошадей вдруг повалилась на бок, другая понесла, лишившись всадника, выбитого стрелой из седла, — и на краю буковой рощи появились мой крестный и Робин Локсли. У Робина было два лука: его собственный — в руках, мой — за спиной, и, выпустив еще одну стрелу, он побежал ко мне.

Вилл осы́пал всадников не только стрелами, но и забористыми ругательствами; все это вместе взятое заставило почти всех рыцарей повернуть коней к новому врагу. Однако четверо продолжали двигаться в мою сторону, и я бросил меч в ножны, чтобы рвануть навстречу Робину…

Но почти сразу столкнулся с Мадлен. Я не заметил, откуда здесь взялась «колдунья из Лонжюмо»; как полагается истинной ведьме, она как будто сгустилась из воздуха и, выдернув что-то из-под плаща, швырнула в огонь…

Лишь на короткий миг я увидел ее белое испуганное лицо, а потом дым костра окрасился в ядовито-зеленый цвет, и земля исчезла у меня из-под ног… А вслед за тем исчезло все остальное.

Я падал.

Я падал в зеленую жаркую пустоту, пропахшую запахом мяты, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь и остановить свое падение.

Глава сорок первая

ВОЗВРАЩЕНИЕ… И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я ухватился за нечто взвизгнувшее и теплое, и мы вместе рухнули на ковер, украшенный двумя драконами — синим и красным.

Истошный визг ударил меня по ушам, я отпустил Мадлен, которую крепко держал за плечи… На визг француженки эхом отозвался другой, я быстро сел и разогнал ладонью рассеивающийся зеленый дым.

На нас с ужасом смотрела Матильда Деркач, зажав под мышкой толстого желтоглазого кота. Кот был угольно-черным.

Я огляделся по сторонам так, как будто попал на другую планету, а не в комнату старого фонда моего родного Питера.

Похоже, в этой комнате ничего не изменилось с тех пор, как я ее покинул. Те же самые магические причиндалы на столе; кресло, в котором я сидел, повернутое под тем же углом к столу; ароматические фитили в глиняных подставках, не прогоревшие даже до половины… Но не столько все это, сколько необъяснимая внутренняя уверенность подсказывала мне: я отсутствовал в этой комнате и в этом времени всего несколько мгновений — хотя там, куда забросила меня Матильда Деркач, прошел без малого год.

И сейчас там…

Вспомнив, что происходило в Руттерфорде в тот миг, когда я его покинул, я взметнулся на ноги, заставив обеих недоделанных колдуний снова истерически взвизгнуть. На сей раз на их визг заунывно отозвался кот, пытаясь вырваться из-под мышки у хозяйки.

Я прервал эти звуки оглушительным:

— Цыц!!!

Как ни странно, заткнулись не только обе женщины, но и котяра, и вся троица испуганно уставилась на меня. У Мадлен сейчас было больше, чем когда-либо, причин пугаться, но и испуг в глазах Матильды Деркач был вполне объясним. Бедняга еще не успела оправиться от потрясения, вызванного исчезновением клиента, — как вдруг он мало того, что появляется снова, так еще падает на ее ковер в обнимку с диковинно одетой истеричкой, сам обряженный черт-те во что, да еще с волосами, отросшими до плеч, да еще с мечом у пояса, да еще весь в крови!

То, что у меня из пореза на предплечье продолжает капать кровь, я понял только, заметив красные пятна на ковре, но извиняться за беспорядок не стал — мне было не до правил хорошего тона.

— Отправляй меня обратно!!! — взревел я, не зная, к какой колдунье обращаться, и переводя взгляд с одной на другую. — Быстррро!!!

Мадлен несколько раз перекрестилась, Матильда Деркач побелела и закатила глаза, похоже, намереваясь упасть в обморок. Кот, воспользовавшись тем, что хозяйская хватка ослабла, отчаянно засучил лапами, вырвался, шлепнулся на пол и хотел дать деру, но я поймал его за шиворот, а второй рукой подхватил под локоть его хозяйку.

— Никуда вы не денетесь, пока не исправите то, что натворили!!! И мне плевать, как вы это сделаете, — отправляйте меня обратно, иначе…

Матильда только молча открывала и закрывала рот, с ужасом глядя на меня, но Мадлен, по-прежнему сидевшая на ковре, вякнула что-то по французски, и я вдруг понял, что ору не на своем родном языке, а на том, который стал мне родным за минувший год.

Борясь с паникой, я заставил себя прислушаться к лопотанию Мадлен: заикаясь, француженка объясняла, что, наверное, из-за того, что моя кровь пролилась в огонь костра, и получилось совсем не то, что требовала от нее госпожа Катарина… Упоминание о жене отвлекло меня лишь на пару секунд.

С Катариной я разберусь по возвращении, а сейчас самое главное — вернуться, да как можно скорее!!!

Сделав глубокий вдох, я заставил себя заговорить спокойнее:

— Хорошо. Тебе нужна моя кровь? Бери, ради бога, хоть два галлона, — я повернулся от Мадлен к Матильде Деркач и перешел с французского на русский: — А тебе что нужно? Денег? Держи! — я кинул кота на кресло, вытащил из кошеля у пояса все, что у меня с собой было, — горсть мелкого серебра и два золотых соверена — и швырнул их на стол. Матильда, вздрогнув, уставилась на деньги так же обалдело, как перед этим таращилась на меня. — Можешь взять в придачу и это, — вслед за золотом и серебром я бросил на стол роскошный охотничий нож восточной работы, бывшую собственность барона Кертиса. — А теперь возвращайте меня в Руттерфорд! Быстро! А если вы этого не сделаете, я сниму с вас шкуру этим ножом — со всех троих!

Робин Локсли споткнулся, но не замедлил бега, когда над одним из костров вдруг взметнулся зеленый дым. Наоборот, он припустил еще быстрей, перепрыгнул через костер, за которым только что стояли Джон и ведьма из Лонжюмо… Но ни Малютки, ни чертовой ведьмы теперь здесь не было, и у потрясенного Робина вырвалось короткое ругательство.

При виде трупа Хантингдона он быстро перекрестился, а больше у него ни на что не хватило времени: четверо рыцарей, которые разогнались было к Маленькому Джону, придержали коней лишь на несколько мгновений, когда тот внезапно исчез. А теперь снова скакали к кострам, прикрываясь щитами, приготовившись вместо шкуры одного разбойника заполучить шкуру другого.

Локсли выхватил из колчана стрелу, вскинул лук и прицелился в того железнолобого, который скакал впереди. Если ему повезет, он успеет разделаться с двумя врагами, а если очень повезет — то и с тремя, прежде чем…

— …Шевелитесь, — сквозь зубы проговорил я. — Быстрее, черт!

Я, как заведенный, твердил это на трех языках — русском, английском и французском, заставляя горе-колдуний суетливо метаться вокруг стола. Хотя Матильда и Мадлен объяснялись в основном жестами, они удивительно быстро нашли общий профессиональный язык и даже успели поспорить о правильном расположении магического шара… Хоть бы у них получилось, Матерь Божья!!!

Рассуждая здраво, мне вовсе некуда было спешить — если у них получится вернуть меня обратно, прошедшее здесь время не должно иметь значения для течения времени там… Но сейчас я не был способен рассуждать здраво и рычал от нетерпения, с трудом подавляя желание вскочить с кресла и вмешаться в судорожные попытки камлания в четыре руки.

Кот, свернувшись в кресле напротив, неодобрительно смотрел на меня.

Пока я не получу требуемое, никто не покинет эту комнату, даже сукин кот!

Я объявил об этом на двух языках и ясно видел: у Мадлен не возникло ни малейших сомнений, что от успеха или неуспеха колдовства зависит ее жизнь. Ее уверенность явно передалась и Матильде Деркач, и та суетилась у стола почище своей коллеги из двенадцатого века, пока я ерзал во втором кресле, теребя липкую рукоять меча.

— Поторопитесь!!! — рявкнул я, заставив кота дезертировать под стол.

Два дрожащих голоса на русском и старофранцузском заверили, что они делают все возможное, а котяра раздраженно зашипел из-под фиолетовой бахромы скатерти.

Статли уже приготовился метнуться в рощу, где у него был хоть какой-то шанс затеряться и спастись от мечей йоркширских мясников, когда рядом с ним появились Кеннет, Аллан и Мач — и дела пошли куда веселей. Ни кольчуги, ни пластинчатые доспехи не смогли защитить своих обладателей от посыпавшихся на них стрел, и атака захлебнулась в ржании гибнущих лошадей и проклятиях всадников… Но ни один из аутло не осмелился выстрелить туда, где между двух майских костров Робин Локсли схватился с последним противником, который хотя и потерял лошадь, но не утратил ни меча, ни боевого запала. Проклиная боковой ветер и дым, Статли беспомощно смотрел, как Локсли едва сумел уклониться от удара мечом, перерубившим пополам его лук, как выпрямился с мечом Хантингдона в руке, чтобы встретить следующий выпад. Куда, черт побери, подевался Джон, который только что был там?!.

— Быстрее!..

Я крикнул это, наверное, в двадцатый раз, и Мадлен в очередной раз бросила щепотку порошка в жестянку, в которой дымил пропитанный кровью кусок ткани, откромсанный от моего рукава. Колдуньи занимались подобной ерундой уже целую вечность, но добились только того, что вся комната провоняла запахом жженой тряпки и мяты. Может, для достижения нужного результата им не хватало главного катализатора, который сработал в прошлый раз, — кота? Тот как раз высунулся из-под скатерти — легок на помине, — и я уже хотел схватить этот желтоглазый кото-лизатор за шкирку и швырнуть на стол, в качестве последнего средства, как вдруг знакомое ощущение падения заставило меня инстинктивно вцепиться в подлокотники кресла…

Которые исчезли еще раньше, чем комната задрожала, расплылась и начала таять в зеленом дымке.

Не знаю, что там сделали горе-колдуньи, но у них получилось!!!

И только в эти короткие мгновения я осознал до конца, что могу больше никогда не увидеть ни этой комнаты, ни всего лежащего за ее пределами мира. Что я променял «светлое будущее» на «темное прошлое» и, если не найду вторую блистательную колдунью-неумеху вроде Мадлен, могу остаться там навсегда. Будь у меня время как следует все обдумать, я, может быть, многое бы вспомнил и о многом бы пожалел, но все произошло так быстро, что я успел только понадеяться, что ведьмы не переборщат и я не окажусь где-нибудь в Древнем Египте…

…Я рухнул между двумя кострами, едва не уткнувшись носом в труп Хантингдона. Нет, я не только попал туда, куда надо, но, кажется, даже не опоздал! Мне было некогда оценивать это чудо, равнозначное по вероятности падению метеорита в заданном месте и в заданное время.

Я был уже на ногах с мечом в руке — и едва успел парировать удар, направленный в грудь Робину Локсли.

Не знаю, кто при этом испытал больший шок — сам Робин или его противник. Рыцарь отшатнулся со сдавленным воплем, а Робин, сжимавший меч Хантингдона, дико уставился на меня.

— Ты где был?! — крикнул он.

— Пиво пил! — это вырвалось у меня как последний привет того мира, который я только что покинул…

А в этом мире было порядком жарко, не только от майских костров, но и от того, что мой противник очухался и напал снова, не дав мне перевести дух после всего пережитого.

Но от буковой рощи к нам на помощь уже спешили вольные стрелки, и я слышал, как Мари громко выкрикивает мое имя…

Я был дома.

С возвращением, Маленький Джон!

Примечания

1

Вино веселит сердце человека (лат.).

2

Налог, равный 1/10 стоимости всего имущества. Впервые его потребовал со всего населения Англии Генрих II Плантагенет, собирая деньги на крестовый поход.

3

Outlow — человек, объявленный вне закона (англ.).

4

Идите сюда и послушайте, джентльмены, это будет чудесная баллада, я расскажу вам о добром йомене, которого звали Робин Гуд. Робин был самым гордым из аутло, который когда-либо ходил по земле, таких отважных аутло, как он, вы уже никогда не найдете. («Маленькое деяние Робина Гуда, Песнь первая»).

5

Со времен норманского завоевания королевские чиновники, управляющие графствами, — шерифы — стали называться вице-графами.

6

Гужевая повинность.

7

Чтобы обезопасить себя от мести саксов, норманы вместо личного поручительства за убийство французских выходцев установили ответственность сотен или десятин. Она получила в простонародье название franr-pladge (круговая порука).

8

Пятое августа.

9

Раб.

10

Мир вам (лат.).

11

Старинная английская хоровая песня.

12

Хорошо поохотился! (лат.)

13

Горе побежденному! (лат.)

14

Имеется в виду Лесная хартия, по которой после норманнского завоевания Англии почти все леса были объявлены королевской собственностью. Генрих II специальной Лесной ассизой сделал шестьдесят лесов королевскими заповедниками — в их число входил и Шервуд.

15

В начале XI века, при Этельреде Неразумном, все датчане, жившие в Англии, были перерезаны в один день.

16

Так называемый «тур шерифа», во время которого управитель графства объезжал свои владения для расследования гражданских и уголовных дел, проводился два раза в году.

17

Порода охотничьих собак.

18

Вопреки ожиданию (лат.).

19

Не для школы, но для жизни учимся (лат.).

20

Стихи неизвестного ваганта, перевод М. Гаспарова.

21

Сен-Жан-д'Акра.

22

При взятии Акры Ричард Львиное Сердце сорвал и бросил на землю знамя австрийского герцога Леопольда, первым водрузившего свой стяг на стенах.

23

Город в графстве Руэрг (теперь — департамент Авейрон), где находилось знаменитое аббатство Сент-Фуа (Св. Веры). Святая Вера считалась покровительницей узников и пленных, они приносили ей обеты и посвящали свои оковы после освобождения.

24

22 июля.

25

По закону (лат.).

26

16 мая.

27

Страшно произнести (лат.).

28

До норманнского завоевания Ноттингемшир входил в состав королевства Мерсия.

29

Лично свободный, зависимый от лорда владелец земли, плативший ренту.

30

В 1139 г. Латеранский собор назвал арбалеты «оружием, ненавистным Богу и недостойным для христиан», разрешив применять их только против неверных. Что не помешало Ричарду I вооружить арбалетами свое войско и применять их в том числе при взятии христианского Кипра.

31

Здесь: право феодала самому чинить суд над своими крестьянами.

32

Волк меняет шкуру, а не душу! (лат.)

33

Сигнал мыть руки и садиться за стол.

34

Серьезные опасности требуют еще более серьезного лечения (лат.).

35

Некоторое время Генрих II держал в заключении в ноттингемском замке свою жену Элеонор Аквитанскую.

36

Смелым судьба помогает (лат.).

37

Со времен норманского завоевания после заката было положено ударять в колокол — по этому сигналу в домах должны были гасить огни.

38

Поспешай не спеша (лат.).

39

Если (боль) мучительная, она не продолжительна, если продолжительна, то и не мучительна (лат.).

40

Прежде всего — жизнь (лат.).

41

Пока дышу, надеюсь (лат.).

42

«Робин Гуд и лесники» (перевод Игн. Ивановского).

43

Во время мира — львы, в сражении — олени (лат.).

44

Белый шерстяной круг, к которому подшивались две вертикально спадавшие ленты, украшенный пятью вышитыми красным и черным крестами; привилегию носить его имели архиепископы и некоторые епископы, а также аббаты крупных монастырей.

45

Живет в груди рана (лат.).

46

Во веки веков (лат.).

47

Сын Вильгельма Завоевателя, Вильгельм Рыжий, прославившийся своей жестокостью и произволом, погиб на охоте от руки неизвестного.

48

От всей души (лат.).

49

Собирая деньги на крестовый поход, Ричард I освободил короля Шотландии от вассальной присяги за сумму в 6666 фунтов.

50

Коронация Ричарда I сопровождалась страшными еврейскими погромами в Лондоне, Йорке и других местах.

51

19 марта.

52

Характер реально существовавшего графа Дэвида Хантингдона и его взаимоотношения с Робином Локсли автору неизвестны.

53

Перевод Всев. Рождественского.

54

Много красноречия, мало мудрости (лат.).

55

Не навреди, если не можешь помочь (лат.).

56

«На приступ!» (франц.)

57

Большие деревянные щиты.

58

Стихи неизвестного ваганта, перевод Л. Гинзбурга.

59

Большое осадное орудие на колесах в три этажа, с которого перекидывалась площадка на стену осаждаемой крепости.

60

Надеюсь вопреки ожиданию (лат.).

61

Стихи неизвестного ваганта, перевод Л. Гинзбурга.

62

«Во время пребывания христианской армии в Яффе Ричард едва не попался в руки мусульман. Однажды, охотясь на полях саронских, он прилег отдохнуть под деревом и заснул. Вдруг он был разбужен криками своих товарищей, завидевших приближающийся отряд сарацин. Английский король вскакивает на лошадь и приготовляется к битве; вскоре неприятель окружает его и теснит; Ричарду становится трудно бороться с многочисленным неприятелем. Ему угрожала неминуемая опасность, но в это время один из рыцарей его свиты по имени Вильгельм де Пратель восклицает на мусульманском языке: «Я — король! Пощадите жизнь мою!» Великодушного воина берут в плен, а Ричард, обязанный, таким образом, своим спасением преданности французского рыцаря, успевает добраться до Яффы, где христианское войско с ужасом приняло весть об опасности, которой подвергался король. Вильгельм де Пратель между тем был отведен в дамасскую тюрьму. Ричард впоследствии не находил, что он заплатил слишком дорого за свободу своего верного рыцаря, возвратив Саладину десять его эмиров, взятых в плен крестоносцами» (Г. Мишо. «История крестовых походов»).

63

Великое чудо (лат.).

64

Проклятая жажда золота (лат.).

65

Благие пожелания, заветные мечты (лат.).

66

В вине дикость (лат.). Перефразированное «In vino veritas» — «В вине истина».

Content

Анна Овчинникова
Друг и лейтенант Робина Гуда

1

Глава первая НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С ЭКСТРАСЕНСАМИ!

Глава вторая УРА ИЛИ КАРАУЛ?

Глава третья ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПОГАНЫЙ САРАЦИН

Глава четвертая ВЕСЕЛЫЙ МЕСЯЦ МАЙ

Глава пятая КРУГОВАЯ ПОРУКА

Глава шестая КРЕСТИНЫ

2

Глава седьмая УТРО В ШЕРВУДСКОМ ЛЕСУ

Глава восьмая ПСЫ И ВОЛКИ

Глава девятая РОБИН ГУД И ВДОВА

Глава десятая ПОЖАР

Глава одиннадцатая ШЕРВУД, ПРОСЕКА «КРОВЬ И ПОРЕЗЫ»

Глава двенадцатая РОБИН ГУД И РИЧАРД ЛИ

Глава тринадцатая МАЛЕНЬКОЕ ДЕЯНИЕ РОБИНА ГУДА

3

Глава четырнадцатая АББАТСТВО СВЯТОЙ МАРИИ, ЙОРК

Глава пятнадцатая СОКОЛИНАЯ ОХОТА

Глава шестнадцатая НОЧЬ БАНЬШИ

Глава семнадцатая В ДЕРЕВНЕ АННЕСЛЕЙ

Глава восемнадцатая СЭР РЕЙНОЛЬД ГРИНЛИФ

Глава девятнадцатая БИТВА ДРАКОНОВ

Глава двадцатая ВОЛК МЕНЯЕТ ШКУРУ, НО НЕ ДУШУ

Глава двадцать первая СВАДЬБА РОБИНА ГУДА

4

Глава двадцать вторая РАСПЛАТА

Глава двадцать третья В ЗАМКОВОЙ СКАЛЕ

Глава двадцать четвертая «БОЖИЙ ДОМ»

Глава двадцать пятая ВОЗВРАЩЕНИЕ В ШЕРВУД

Глава двадцать шестая ЗАСАДА

Глава двадцать седьмая РОБИН ГУД И АББАТ

5

Глава двадцать восьмая МАРТ, ГОД 1194 ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

Глава двадцать девятая ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЬВА

Глава тридцатая ОХОТА

Глава тридцать первая СЕРЕБРЯНАЯ СТРЕЛА

Глава тридцать вторая ПОГОНЯ

Глава тридцать третья ДОЛГ

Глава тридцать четвертая В ОСАДЕ

Глава тридцать пятая КОШЕЛЕК ИЛИ ЖИЗНЬ!

6

Глава тридцать шестая ЗАЛОГ

Глава тридцать седьмая ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ СБОР

Глава тридцать восьмая ЛОВУШКА

Глава тридцать девятая ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава сороковая И СНОВА МЕСЯЦ МАЙ

Глава сорок первая ВОЗВРАЩЕНИЕ… И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Примечания