Валерий Киселёв

Легенды «Вымпела». Разведка специального назначения

Ю.И. Дроздов о книге Валерия Киселёва «Легенды “Вымпела”»

Уважаемый Валерий Юрьевич!

Я внимательно прочитал Вашу рукопись, озаглавленную «Легенды “Вымпела”». Наше с Вами прошлое, несмотря на пролетевшие годы, живо и по-прежнему волнует каждого из участников описанных Вами событий.

Всё это заставило меня познакомить с Вашей работой сотрудника «Намакона» М.В. Зарубину, жизнь отца которой была тесно связана не только со всем, что имело отношение к «Вымпелу», но и с процессом его создания и существования. Её реакцию на Ваш благородный труд, я полагаю, Вы сочтёте необходимым предпослать Вашей книге.

Как бы то ни было, и какие бы ошибки мы ни совершали, офицеры подразделения «Вымпел» своим отношением к порученному им делу подтверждали пожелание Ю.В. Андропова: «…чтобы равных им в мире не было…»

Я думаю, что мысли, изложенные Маргаритой Зарубиной, являются реакцией первого читателя Вашей книги, которые привлекут внимание к ней множества других читателей.

Дроздов Ю.И.,

генерал-майор в отставке, начальник управления «С»

ПГУ КГБ СССР 1979–1991 гг.

Маргарита Зарубина о книге «Легенды “Вымпела”»

Есть книги, которые хочется читать долго, внимательно, откладывая в сторону, чтобы задумываться о своей жизни, предаваться воспоминаниям, мечтать о будущем. Перевернута последняя страница рукописи именно такой книги.

О спецподразделении «Вымпел» сейчас уже написано немало. Нисколько не умаляя достоинств и не сомневаясь в достоверности изложения других авторов таких публикаций, хочется отметить вот что: книга Валерия Юрьевича Киселёва – прежде всего о любви, дружбе, верности. Да-да, не надо удивляться. Человека можно научить очень многому: можно развить его интеллект, натренировать тело, заставить преодолевать физические нагрузки, только заставить любить нельзя. Любовь к Родине – чувство врождённое, впитанное с материнским молоком и дарованное человеку как самый главный оберег на века. Именно о таких людях, получивших этот божественный подарок, идёт речь в этой книге. Поэтому, на мой взгляд, предназначена она для очень широкого круга читателей: для поживших и ведавших радость, горе, беду, для молодых ребят и девушек, которые начинают свой путь и выбирают дорогу в будущее. Совсем не обязательно, что все, кто прочитают эту книгу, пойдут по стопам автора, это ещё нужно заслужить. Родине нужны и другие герои.

Так вот, могло ли существовать и активно действовать такое суперподразделение как «Вымпел» только на основе интеллектуальных способностей, хорошего образования, физических данных? Конечно нет. Главное – дух, идея, братство, дружба, долг перед Родиной и, конечно, любовь! К родителям, жёнам, детям, друзьям. Вера в то, что только ты и твои надёжные соратники выполнят задачи, поставленные Родиной, безупречно. «Вымпел» и есть такое братство! Рассказывая о создании и деятельности этого подразделения, о своих товарищах и командирах, Валерий Юрьевич Киселёв стремится донести до читателя то, что можно не увидеть, увлёкшись «техническими» деталями спецподготовки бойцов спецназа. Безусловно, для читателя невероятно интересен процесс подготовки специалистов такого высочайшего класса. Но ведь это не учебник по спецподготовке, а книга, полная размышлений о смысле жизни, предназначении человека на Земле. Поэтому как нельзя лучше легли в канву этой повести те притчи, которые вы найдёте на её страницах.

Сила спецподразделения «Вымпел» – это сила думающая, самостоятельно мыслящая, принимающая очень порой непростые решения, причём правильные, а иногда и единственно возможные. Сила совестливая, ведь примеров этой высшей чести и совести много: события у Белого дома, Тбилиси, Баку. Пересказывать содержание главы о событиях в Тбилиси и особенно в Баку нет смысла, читайте сами и делайте выводы тоже сами. С большей достоверностью и очевидностью того, что там происходило, вряд ли можно ещё где-то узнать, ведь Валерий Кисёлев был непосредственным участником тех событий.

Эта книга должна быть в каждом доме, в каждом военном училище, в каждом кадетском корпусе. Молодые ребята должны знать, что не зря надели погоны, а девчонки не зря связали свою жизнь с молодыми офицерами, не зря родили им детей, своим любимым, единственным и таким нужным своей Родине.

Прочтут ли эту книгу люди, выбранные нашим народом себе в руководители, большой вопрос. А обязаны, чтобы не заигрываться в больших боссов и больше никогда не совершать роковых ошибок! Родина, как и мать, одна!

Так что читайте и думайте, господа!

Маргарита Зарубина

Посвящения

Эта книга посвящается:

• офицерам спецназа нашей Родины, проливавшим кровь и пот при выполнении боевых заданий на всех континентах Земного шара, спасая жизни совершенно незнакомых людей любых национальностей и вероисповеданий, совершенно не задумываясь при этом о сохранении своих жизней;

• сегодняшним ветеранам Отдельного учебного центра КГБ СССР и преподавателям Курсов усовершенствования офицерского состава, благодаря которым выковывалось боевое и оперативное мастерство подразделения «Вымпел»;

• нашему создателю, беспристрастному заботливому Отцу подразделения, руководителю нелегальной разведки ПГУ КГБ СССР генерал-майору Юрию Ивановичу Дроздову;

• командирам «Вымпела», строгим и душевным, справедливым и беспристрастным, которых мы любили и уважали за их профессионализм и за то, что они сохранили наши жизни: капитану первого ранга Герою Советского Союза Эвальду Григорьевичу Козлову, контр-адмиралу Владимиру Александровичу Хмелеву, полковнику Борису Петровичу Бескову, генерал-лейтенанту Дмитрию Михайловичу Герасимову;

• вдовам и детям погибших солдат и офицеров спецназа;

• памяти безвременно ушедших из жизни, ещё таких молодых и энергичных, боевых товарищей, стоя перед могилами которых у автора рождался замысел этой книги;

• участникам ветеранского движения «Вымпела», «Альфы», ГРУ ГШ МО России, «Витязя», «Руси», ОМСНа, благодаря которым ветераны в строю снова и жизнь их сегодня приобрела новый смысл;

• всем тем, кто словом и делом сегодня поддерживает наших повзрослевших детей, которые готовы отдавать свои жизни так же, как и мы, за непустое, имеющее великий смысл слово – Россия.

Пролог

Предчувствие весны

Всё, что я напишу,

я посвящаю своей жене Татьяне,

потому что без неё моя жизнь

ничего бы не стоила.

Посвящается матерям и жёнам,

которые умеют ждать и любить.

Отцам, братьям и друзьям,

которые верят в нас.

Родине, в которую верим мы!

Аромат черёмухи был настолько сладким и терпким, что от него кружилась голова. Соловьи в эту ночь словно пели свои лучшие песни. Душу переполняла радость от наслаждения жизнью.

Был месяц май. Темнота глубокой ночи усиливалась светом электрических фонарей, и асфальтированные дорожки, ведущие к уютно расположенным корпусам, выглядели, как лунные тропинки. Лес, такой добрый и ласковый, защищал нас от всех невзгод.

Самая окраина Балашихи на Горьковском шоссе и этот удивительный лес давно уже стали нашим единственным, родным домом. В этот предутренний час я стоял среди своих новых друзей и от души наслаждался их бесконечными рассказами. С любовью и нежностью я, как преданная собака, пытался ловить их взгляды. Я был переполнен братскими и дружескими чувствами и был готов совершить ради каждого из них любой, даже самый немыслимый поступок…

Сила сознания и энергия молодости – самые мощные движущие силы человека, сметающие на Земле любые преграды, будоражили в тот момент всех нас.

Душа была полна этой весной, её запахами и звуками. Чувства каждого из нас усиливались смехом десяти молодых, здоровых и безмерно счастливых людей. Мы стояли кружком, наслаждались трелями соловьёв и вдыхали свежесть этого утра.

Моё ощущение, что я нахожусь среди славных и удивительных парней, нельзя было переоценить. Я чувствовал почти физически, как у меня за спиной растут и расправляются крылья. Статные, подтянутые, такие простые и независимые, с красивыми лицами и умными, весёлыми глазами, – всё в моих друзьях завораживало меня. Офицеры элитного, совершенно секретного подразделения самого мощного государства в мире, – вот в кругу каких людей я находился.

Многие из них уже были награждены боевыми орденами, успели побывать в очень непростых ситуациях и, несмотря на свою молодость, доказали не только свою смелость, находчивость и мужество, но и великую мудрость.

Один из них рассказывал о том, как они удирали от засады «духов» в Афганистане. Произошло это пару месяцев назад.

– Кстати, убегать при опасности – это такая же боевая задача, как и догонять, – говорил он с воодушевлением. – И то, и другое надо делать стремительно…

Кто-то вставил свою фразу:

– Признак депрессии – это чувство безнадежности… Убежать, пропасть, испариться от противника – это не только реализация чувства самосохранения, но и способ достижения своей цели: исчезнуть для того, чтобы вернуться, когда противник не ждёт…

– И… бежать надо совсем не из-за того, что мы боимся противника, – уже с железными нотками в голосе проговорил первый, – а потому, что мы ценим и любим друг друга…

Мы на мгновение замолчали, осмысливая всю глубину сказанных слов…

Но, как оказывается, сегодня нас ждала ещё и премудрая притча, поведанная нашим товарищем. Он обвёл нас взглядом и заговорил:

– А вот сказочная история о том, как и почему человек должен понять своё предназначение, а если получится – увидеть свою исключительность…

* * *

В последнее время наука стала развиваться так быстро, что происходящее в мире завертелось настолько, что не поймёшь, где правда, а где – вымысел.

Создали учёные некую «пушку», которая могла на другие планеты, преодолевая за мгновения миллионы световых лет, запускать мысль. Мысль, как известно, не имеет ни границ, ни веса… и скоростью обладает наивысшей. «Пушка» её захватывала и, направляя в нужную сторону, придавала ещё большую скорость. А к этой мысли учёные сумели прикрепить человеческий ген-хромосому. Выбрали именно хромосому, потому что «по-другому» и быть не могло. Ведь действительно: «Что есть более ценное на Земле, если не Человек?» Именно он, человек, есть высшая точка развития и Природы, и Божественных проявлений, и даже – Космического сознания. А человеческая хромосома – это и есть закодированная информация о человеке и обо всём, происходящем на Земле… Поэтому и решили послать её, как лучший образец природы Земли, как то, Единственное, которое должно доказать обитателям Вселенной, что на нашей планете всё хорошо и с нами можно и безопасно общаться…

А что могло ещё предложить человечество? Ведь пока само оно не смогло разобраться: «…кто же более всего имеет отношение к его возникновению?» Не имея ответа, устраивающего всех, человек чаще и мечется среди трёх составляющих: Бог, Космос и Природа… Так уж мы устроены сегодня: занимаемся наукой, боимся Бога и мечтаем о Космосе, а затем – придумываем такие сказки, смешивая всё, и верим в них, как в правду!

Планету для эксперимента, конечно, учёные выбрали похожую на Землю, но находившуюся так далеко, что даже в телескоп всем остальным её было не видно. Только они, эти особенные учёные, с единственной станции высоко в горах специально созданным для этого случая «квантовым телескопом»[1] и могли следить за тем, что произошло с человеческой мыслью и человеческим геном-хромосомой на той, далёкой планете…

Не терпелось им понять, можно ли на чужой планете, где никто не подсказывает, кем и каким стать, осознать своё предназначение? А учёным и обычным людям, наконец, ответить на вопрос: «Имеется ли Предназначение Человека и существует ли его Исключительность?» Требовалось, наконец, разобраться, кто в создании и человека и его сознания играет первостепенную роль?

Та планета тоже оказалась совсем непростой. Хотя, если посмотреть вокруг, разве есть в мире хоть одна простая, обыкновенная планета? Разве существует в космосе ненужная планета, без которой можно было бы прожить? Ведь не зря говорят, что Вселенная – это живой организм, поэтому она, Вселенная, сродни человеческому телу… Попробуйте найти в теле человека простую, ненужную деталь… Что это? Желудок? Лёгкие? И, конечно, тем более, не сердце и не мозг. Каждый орган – не «запчасть», а – самое нужное и дорогое… Поэтому и планет лишних и ненужных не бывает, тем более она, та планета, была выбрана особенными и талантливыми учёными. Оказалось, они были людьми самыми знающими и умудрёнными опытом.

Кто-то из них назвал этот ген Алёшей… Не могут наши люди без сентиментальностей и романтики. Красиво назвали. Целую эпоху победителей большой войны с фашизмом в имя это вложили. Именно после появления такого имени всё и началось… У сказки появилась душа!

Планета, – не планета явилась тому причиной, – всё же далеко не видно, но только выстрел из пушки попал в некий «кувшин» знаний, находившийся там, в далёком космосе. Видно, та планета сплошь была усеяна такими «кувшинами», своеобразными хранилищами информации… Вот бы соединить наши две планеты! Чтобы наши благие и правильные мысли ещё и правильными знаниями вдруг наполнились… А то ведь у нас как?

– А как у нас? – спросите вы.

– Да всё как-то не так, как в сказке! Слушайте и не перебивайте. А то улечу на ту планету и вам ничего не расскажу…

– А мы и без вашей планеты знаем, как у нас… Мыслей и идей много, а нужных знаний – нет. Вот мы постоянно и создаём себе трудности, не зная и не понимая, что к чему, лезем, куда не попадя, а затем – успешно эти трудности преодолеваем. Причём, заметьте: всегда успешно… Правда, бывают нюансы.

– Вот и представьте себе без этих нюансов, что хорошо было бы соединить однажды две планеты: одну нашу, где столько много людей, и другую, где так много их кувшинов и нужных нам знаний, в единое пространство… Тогда всё закрутилось бы и завертелось бы на пользу всем!

А тем временем хромосома на той планете окунулась в кувшин с таким огромным количеством информации, что, если бы усвоила её всю, то человек, созданный из этой хромосомы, стал бы… страшно даже подумать, умнее и сильнее всех, сразу вместе взятых… Поэтому не случайно в кувшине, кроме огромного количества информации, было ещё и Равновесие. Это была такая своеобразная система «защиты» планеты. Именно Равновесие и прикрепляет именно к этой, а не к какой-то другой хромосоме выделенные знания. Конечно, планета не скупится и даёт много, даже очень много! Одарила знаниями и Алёшу. Нанизала на хромосому и то, и это, и другого добавила, в общем, постаралась и сделала из него Человека. Особенного Человека! Но в том-то всё и дело: всё это происходило не на Земле, а там, на далёкой планете. Там нет ничего похожего на нашу жизнь. Голая, пустая местность без животных и растений, там нет картин природы, которыми возможно было бы любоваться. Там нет шума воды и щебетания птиц, которые было бы приятно слушать. Там не происходило ничего особенного, что могло бы вызывать у Алёши чувства. Планета была так далека, что именно из-за её удалённости и скрытности даже и названия у неё не было… Наверное, поэтому и Алёша получился столь одарённый, умный, сильный и так далее… И – исключительный!

На самом деле это здесь, на Земле, мы сами, по крайней мере, через предков своих, выбираем то, что приобретут наши хромосомы, а через них – и дети наши. Мы сами отвечаем за то, какими будут наши потомки. А там, на планете, в кувшине Сознания, Знаний и Равновесия «варится бульон» намного более концентрированный и независимый, чем на Земле. Ещё бы! А зачем тогда было бы учёным трудиться над этим и придумывать какую-то «пушку», если такая же «пушка» есть у каждого мужчины здесь?

Правда здесь, на Земле, надо бы поотрывать эти «пушки» многим, чтобы не совали, куда попало, и не перемешивали свои знания с чужими, и не мешали бы человечеству создавать лучших своих детей. Ведь желания у всех родителей «сотворить» своих потомков одинаковые, а вот возможности, на самом-то деле, – очень разные. Из-за этой неразберихи: кому же доверить родить или зачать, – у нас, на Земле, все запутались и стали иногда превращаться из прежде любящих друг друга мужчин и женщин в чужих, ненавидящих друг друга существ. Женщины захотели быть такими же сильными и независимыми, как мужчины, правда, слава богу, не все – очень малая часть из них. А мужчины предпочитают выглядеть, как женщина. Хвала Природе, совсем немногие.

Вышел там, на далёкой планете, из кувшина Знаний, – Алёша, такой весь красивый, умный, но… как оказалось, никому не нужный!

– Почему это не нужный? Такой умный и… не нужный?

– А что, у нас все умные – нужные? Нет. У нас нужные только те, которые в нужном месте оказались и на нужных «дочках» женились…

– Эко ты куда гнёшь! Это же другая планета?

– Вот именно: другая, и дочек туда пока по блату, слава богу, никто не запускал… Но никому не нужным он оказался по другой причине… Потому что он был один! Он даже существовал просто так – сам по себе. Даже зеркала нет, посмотреться не во что. Тем более, сравнить себя ему было не с кем… Хорош ты или плох? Как определить?

А в жизни очень важно сравнение. Именно в сравнении с кем-то пропадает одиночество.

Но все человеческие наши сравнения всегда превращаются в соревнования…

– Социалистические? – спросите вы.

– Наверное, нет… В метафизические! Например, не с чем сравнить то зло, которое может произойти. Пока событие не произошло, нет волны возмущения от последствий неблаговидного поступка, который пока ещё готовится. Не находит у нас понимания тот человек, который предотвратил зло, потому что нам не с чем сравнить последствия. И не странно, что мы с большим рвением осуждаем видимого человека, совершившего поступок, кажущийся нам неблагородным, и не задумываемся о приближении того самого зла, которое оказывается для нас невидимым, и потому – как будто бы нас не касающимся. И нет возможности задуматься, насколько далеко мы отстоим от своих собственных несчастий, когда уничтожаем своих пророков… Мы даже не можем представить масштабы возможных бедствий без слов пророка, удержавшего нас от непродуманного поступка. Не ощущая зла, мы не можем познать Добра, поэтому и пророк для нас «так себе» – просто человек, который сказал чего-то и… а мог бы и промолчать.

О Добре я и не говорю. Человеку, существующему в одиночестве, задумываться о Добре нет причин, потому что без сравнения познать его тем более невозможно! Потому что, если ты совершаешь какие-либо действия для самого себя, ни Добром, ни злом это быть не может…

– Не согласны! – закричите вы разом, возражая. И обязательно скажете: – Даже если он в одиночестве, он видит охоту хищников на лань, слышит её крик, видит её гибель от зубов, и это не может не тронуть – потому что совесть заложена в хромосомы – это божественное начало в человеке. А человек совершает много губительных поступков против себя: пьет водку – это зло, прожигает время, и это – зло, это вред. Главный враг человека – это он сам!

– Но только тогда, – возражаю вам я, – когда это происходит в окружении чего-то, например, людей, природы и т. д. А если мысли твои существуют только вокруг своей единственной и неповторимой персоны, эти мысли ни плохими, ни хорошими назвать нельзя. Задумайтесь: если всё это есть только в твоём сознании, то совершить зло по отношению к себе – ты не можешь. Как его себе представить? Ты пьёшь напиток, вредный для здоровья (читай – водку), так ты, «батенька», просто дурак, не обладающий знаниями, что это вредно… Кстати, а это действительно вредно? Но правильно на сто процентов вы говорите: «Главный враг человека – это он сам». Но вред, который он причиняет себе, – это не зло. Это – его глупость, происходящая от невежества… То же самое и о Добре. Что может сделать человек для себя доброго? Заняться зарядкой. Пить молоко. Лечь спать вовремя…

Ни зло, ни Добро на той, пустынной планете не совершаются человеком по отношению к самому себе. Алёша в одиночестве на планете! Добро возможно сотворить только, ТОЛЬКО по отношению к кому-то живому и одушевлённому, хотя бы… к насекомому. Хорошо, согласен, даже – к неодушевлённому, например, к природе, или воде, наконец… Тем более по отношению к другому человеку! То же самое и в отношении «производства» зла! Оно возможно только по отношению к кому-то или чему-то… По отношению к себе? Нет! Невозможно!

Образ чужой планеты в сказке – аллегория одиночества, которая помогает нам осознать это… Машины по производству зла не существует. Эта машина – в голове у человека. И голова эта работает только в направлении себе подобного! Почему? Эх, если бы это знать! Но ответ на это «почему» – сюжет для другой истории… Я его пока не знаю.

Но вернёмся к сказке. Живёт-поживает там Алёша, – умный, красивый и такой особенный, и исключительный. Но, несмотря на свою уникальность, совершенно не нужный. Наверное, он – счастливый, но не знает этого, потому что сравнить своё состояние ни с чем не может… Даже страданий нет… А страдания – это есть сама суть души человеческой!

– А как же его знания, которые ему даны, почерпнутые из кувшина на той планете? – спросите вы. – Вот именно знания и подсказывают ему: что-то не так… Зачем его так испытывают? Хотя на самом-то деле для чего и кого нужны знания одинокого человека? Он получил знания по всем направлениям, и он мог увидеть, как работает организм, и рассказать, как устроена вселенная. Но… знания, которыми не с кем поделиться, в конце концов становятся неважными. На самом деле получается так, что такие знания и не нужны. Оказывается, все знания, которые могли бы пригодиться, должны использоваться не только для себя, но для кого-то ещё, другого… Или даже для другой, не такой, как ты… Значит, что? Главное, это – не сходство, а – различие! Всё становится нужным и интересным только тогда, когда есть противоположности и различия.

Твоя исключительность бессмысленна – если ты одинок и никому не нужен. Исключительность твоя проявляется, если хоть кем-то востребована…

И учёные у нас на земле ни одного полезного вывода сделать не могут… Ходит там Алёша, весь такой правильный, и делает какие-то дела: спит, познаёт новое и… скучает, а главное: не понимает, почему. За всё время эксперимента, а он уже длился довольно долго, Алёша ни одного поступка не совершил. Действия есть, а поступков – нет!

– А как же в таком случае его Предназначение? Может, в этом и есть его Исключительность? – опять спросите вы.

Предназначение Алёши как раз и было в том, чтобы ответить на эти вопросы. Его отправили на ту планету ради того, чтобы нам стало понятно, для чего мы с вами стоим не на той, а на этой планете, именно здесь, на этой дороге.

Я для Вас специально эту сказку придумал, чтобы Вы поняли, для чего Вы здесь…

– Да! И чего мы стóим!

– СтоИм, стóим – это только в русском языке два одинаковых слова, с разными ударениями, могут быть такими разными по смыслу и такими нужными, дополняющими друг друга… Именно эти два слова скрываются в сути и смысле этого вопроса…

Учёные, осуществляя эксперимент, отослали с помощью пушки мысль, а сами не могли докопаться до простейшей мысли и ответить на очень важный для себя вопрос. Только позднее задумались: какой была Та мысль? При всей своей учёности мы до сих пор не знаем, каким же образом в очень «светлой» и образованной голове рождаются «чёрные» и непотребные человеческому сознанию мысли и превращаются в убогие и разрушительные идеи? И почему бывает наоборот, когда в никчёмной, по нашему мнению, «грязной» голове появляется гениальная, здравомыслящая идея о том, как спасти не всего лишь какого-то там никому не нужного котёнка, а – Всё Человечество? Хотя никому не нужных котят на Земле не существует. Если он – живой, значит, кому-то он принесёт маленькое и очень необходимое счастье… Если бы кто-то из живущих на Земле мог бы ответить на этот вопрос… Наверное, сразу же жизнь на нашей планете изменилась – на прогнозируемую и безопасную. А пока этого не произошло, мы вынуждены, глядя в глаза друг другу, опасаться и не доверять… Не могли понять и учёные, а сам-то Алёша – плохой или хороший? Ведь ни одного поступка он пока не совершил. Прошло много времени, а он только созерцает, ест и спит. Каков же он, плох или хорош? Какое же устроить ему испытание, чтобы определить, кого те учёные вырастили с помощью своего эксперимента? Некому дать оценку, что происходит?

– Почему же некому? А мы с вами?.. Мы ведь – тоже участники эксперимента. Если всё, происходящее на Земле с нами, очень целесообразно, то есть смысл происходящего там, на другой планете? Ведь это происходит без нас! А вообще-то вопрос: а на нашей планете происходящее без нас имеет смысл? Без нас и без нашего осмысления?

– Да. Глубоко вы заглядываете и основательно мыслите, потому что там Человек под именем Алёша защищает себя от происходящего вокруг. И видит он, и понимает, что если на той планете появляется какое-либо Горе, то в противовес ему должно образоваться хотя бы некоторое количество Счастья. Эти знания из кувшина он как раз и почерпнул. Он знал точно, что должен сохраниться баланс. Природа, Земля, Космос, Бог выплеснут противоположную энергию в противовес происходящему… Но ведь там нет наших понятий: Бог, Природа и Космос. Эти определения имеются только в сознании человека. Вряд ли в голове даже близкой к человеку обезьяны найдется место для Космоса, Бога или теории Дарвина… Там, на далёкой планете, есть только одинокий человек Алёша. Значит, только он и противостоит приходящему злу. Там он становится единственным, кто способен это сделать. Он удерживает энергетическое равновесие целой планеты! Но это всего лишь его знания. Поскольку на той планете зло всё время отсутствовало, и даже ни разу не возникало, поэтому его готовность для совершения геройского поступка потенциально имеется, а вот самого действия, перехода потенциальной энергии в кинетическую – нет!

На той планете – так! Но хочется, чтобы и на нашей Земле всё происходящее было рационально и продумано. Но не может быть, чтобы это происходящее зависело только от наших с вами знаний и представлений. Ведь на Земле это просто так и есть… Возьмите хотя бы очень известные явления в природе. Например, появление однодневных личинок мух на одном из водоёмов Европы. Удивительное явление природы: в момент выкармливания птенцов ласточек, когда они наиболее нуждаются в белковой пище, вдруг в реке, окружающей места гнездовий ласточек, и только там, рождается огромное количество мух-однодневок, спасающих своей жизнью жизни птенцов ласточек. Длится это всего лишь несколько дней в году и именно в момент появления ласточкиного потомства. А вспомните появление гнуса и мошки при «скатывании» малька горбуши на нашем Дальнем Востоке… Это – такое же удивительное явление природы: появление потомства горбуши в верховьях рек совпадает по времени с появлением таёжной мошкары-гнуса, который, погибая, плотным слоем ложится на поверхность рек, тем самым обеспечивая корм и жизнь подрастающей молоди рыб. После того как малёк «скатывается» в океан, гнуса в тайге становится в десяток раз меньше. Все эти синхронные явления – защитные меры для того, чтобы не погибло Творение природы, Бога, Космоса на этой Земле… чтобы не произошло беды с человечеством… чтобы предотвратить гибель Земли.

На нашей планете – да! А там, на еле заметной и удалённой? Оказалось, что там, на той планете, нет зла! Оказалось, там некому его творить. Нет человека – нет последствий его деятельности, Алёша – не в счёт, он – эталон. Добро и зло – это следствия размышлений и действий человека. Изолированный человек не может творить для себя Добро, также он не может чинить сам себе зло. Всё это человек делает в окружении таких же, как он сам, и, как ни удивительно, «ради» других! Невозможно бороться со злом, если его не существует в природе… Неужели тогда борьба со злом превращается в борьбу между людьми? Человек творит зло – значит, надо ликвидировать то, что его производит!

– Так что же дальше произошло с Алёшей на той далёкой планете? Ведь тогда его пребывание там, в отсутствие других людей, стало бессмысленным? Или…

– Да, учёные продолжали сомневаться, спорить, совещаться, и тут один самый талантливый придумал: «Дайте ему цель, ради которой ему придётся до изнеможения работать и, если потребуется, даже – умереть! К этой цели он должен будет идти через страдания и какие-то потери… И если наш Алёша пройдёт это, то мы…

– Нет! Это ничего для нас не даст. И мы ничего нового не узнаем. Нам не с чем сравнивать. Да и какие потери могут быть у одинокого человека, не имеющего ничего? Мы не понимаем, какое воздействие другая планета оказывает на человека. Можно ли сформировать лучшие человеческие качества только с помощью знаний, не требуя от испытуемого ничего большего?

– Зато мы хорошо знаем, как на человека воздействует наша планета и наше общество!

– Правильно! – согласились все, – надо вернуть Алёшу обратно и испытать его на планете Земля. Он наиболее «чист» для эксперимента и новой жизни на Земле.

Так появился на Земле Алёша с планеты Чудес.

Но вернулся он для того, чтобы помочь нам разобраться не в нём, а – в себе! Кстати, именно после этого решения появилось и имя этой планеты. Планету назвали София, что в переводе с греческого означает «мудрость». Если там – кладези знаний и мудрости вселенской, то и имя ей – достойное…

Вы, конечно, на разные голоса будете возражать:

– Бог уже присылал своего сына на Землю… Ничего, кроме войн и противоречий, из этого пока не вышло!

– Кроме того, Природа и Дарвин тоже не смогли убедить человечество жить в гармонии и признать права животного мира и его равноценность с человечеством!

– А Космос – вообще молчит!

– Может, ты загнул? «Алёша с планеты Чудес». Это – слишком пафосно или даже: абстрактно…

– Может, и слишком… Но если в душе каждого из нас будет существовать осознание того, что если не ты ответишь на этот вопрос, то – кто? Тогда и будет ясен смысл, для чего мы здесь, и смысл «эксперимента учёных с Алёшей». Тогда станет понятно, что же произошло с Алёшей…

– Вот именно… Что произошло? Что может человек в одиночестве?

Знания, которые, как основа, были заложены ему в сознание, заключались в следующем: он точно знал, что должен проявить себя через волю свою на пользу той задачи, ради которой он рождён. И если человек сможет жить так и проявить себя так, как он задумал, значит, он уже находится в команде с Высшими силами… В команде с Богом!

– А почему не с Космосом или с Природой?

– А как по-другому Высшим силам проявить через поступки человека свои возможности? Природа этого сделать не может… слишком долго раскачивается. В природе – пока произойдут эволюционные изменения, всё давно свершится… С Космосом вообще непонятно… Он у нас «холодный и безмолвный»… Мы пока не умеем с ним разговаривать. Мы туда: «Алло-о!» А оттуда – ничего…

Так вот, я переношу вопрос на нас с вами: «Как человеку проявить своё предназначение через свою волю и свои знания? Как через свои поступки проявить волю своего отца и учителя? Кто должен доказать, что только ты был в состоянии выдержать экзамен жизни и сдать его? И волю Всевышнего, или Космоса, или Природы донести до человечества, как Ты это понял. Но задумайтесь прежде, разве может только природа послать мух на пропитание птенцам?

– Вопрос один: для чего это делается?

– Для чего это делается?.. Неужели вам не хватает намёков? – Ответ один. Это нужно только для тебя самого… И появление человека с планеты Чудес задумано специально для Вас.

Поэтому и эксперимент с Алёшей становится таким важным и нужным, что без него, а вернее, без понимания того, что же с ним произойдёт здесь, на Земле, – жить уже невозможно. По крайней мере, для нас с вами…

– Да, и для всех других тоже невозможно жить без представления, что произойдёт…

– Так вот, продолжим. Переместили Алешу на Землю и окунули в нашу действительность. Живи, разбирайся, где, что, чью сторону принять, за кого свою особенную силу применить. Где зло, которое надо уничтожить? Где Добро, защищать которое призвана нормальная часть человечества? И с какой стороны эта нормальная часть человечества стоит? Не ошибись, Алёша, встань на нужную сторону! А то снесёшь силушкой своей и знаниями могучими не тех, и опять человечество в недоумении и развале останется…

А нам пока приходится каждый день выбор делать. Правда, борьба наша не столь всеобъемлюще важная, но… для нас – Великая. Каждый день уклоняемся мы от поступков бесчестных и совершаем хорошие дела для всех, окружающих нас. С трудом получается у нас не сорваться на этом пути. Поэтому и ждём такого подкрепления, как Исключительный Человек с далёкой планеты.

И нам в эту команду попасть надо. Мы-то точно знаем, с какой стороны зло. А фактор Веры в правое дело – важнее мощи любого оружия. А если с помощью знаний учителей наших мы приобретём и умение, и их опыт, то силой будем обладать несокрушимой.

Конечно, только так! Алеша, как воин, точно понимал, что предназначение сильного – тянуть за собой остальных… Не наслаждаться своей мощью, а применить силу, данную тебе во благо, за друзей своих и против врагов общих…

И наши с вами устремления – быть здесь и теперь, в этом особенном месте Земли, и есть реальный противовес тому, что где-то что-то происходит без нашего с вами ведома. Наше решение – противовес той силе зла, которая уже сформировалась.

Мы нужны планете Земля как Удерживающие баланс. Как мощный противовес на мировых весах Добра и зла… Но теперь мы знаем точно: не вообще зло… А зло, родившееся в конкретных головах наших врагов! И как бы пафосно это ни звучало, это – правда.

Но на то эта история и сказочная, что всё дальнейшее произошло не так, как мы хотели. И даже не так, как предполагали учёные…

А всё потому, что та далёкая планета – очень мудрая, Алёша, Особенная, да и наша Земля – не такая простая и обыкновенная. А как же по-другому?

Ведь именно Земля, а не что-то другое выбрана для жизни Человека…

Кто выбрал?

Бог? Природа? Космос?

Алёша не стал ни с кем воевать и не принял ни одну из сторон видимого Добра… Он не воевал с нашим противником и никого не убивал. Он не наказывал за грехи и ошибки. Он не обратил внимания ни на наши споры о том, кто более прав в истории государств и религий. Для него оказалось не важным различие в расах, национальностях, сословиях. Он даже не обратил внимания ни на кровопролитные войны, ни на бессмысленные смерти ради придуманных кем-то задач. Он сказал:

«Это лишь причины всего, что вы создали… Чтобы победить зло, измените себя. Но… – ни я, ни вы сами не в состоянии сделать этого…»

И он начал… обучать детей! Всех детей – и наших, и тех, других!..

Не случайно говорят: «Чтобы окончательно победить врага, недостаточно разгромить его в бою, уничтожив главные силы. Недостаточно захватить в плен всех генералов и начальников. Недостаточно овладеть территорией противника и недостаточно подавить силой волю врага… Пока ты не изменишь мысли детей врага, не перепишешь или не уничтожишь историю противника, всегда будут прорастать корни чужих для тебя идей…»

Ради этой миссии он и был рождён и обучен на другой планете. Окунувшись именно в нужный кувшин, Алёша приобрёл свою Исключительность.

Как оказывается, на нашей планете недостаточно понимают, что только через детей наших мы можем прийти к всеобщей гармонии. А мы… все мы уже испорчены сегодняшним днём и никогда не станем другими. Для нас доблесть воина, смерть в бою – высшее удовлетворение, что не зря прожита жизнь. Для нас предназначение воина – в том, чтобы сражаться во имя страны, семьи и Бога… И подменить смысл этого понятия чем-то другим ради другой цели – уже невозможно. Мы сразу же считаем, что нас кто-то стремится предать и обмануть. И правильно считаем! Мы так воспитаны.

Поэтому и действия Алёши из страны Чудес станут понятными даже не нам и, наверное, не теперь. Дети наши, если смогут впитать и пронести эти знания, будут допущены к пониманию этой истины… Но мы должны заложить для этого основу нашей веры.

Обучи детей так, чтобы в поступках их существовало только Добро!

Мы ещё не знаем и не понимаем, что Справедливость, проверенная моралью и временем, становится по-настоящему понятной только следующим поколениям… И это – не всегда победа над территорией и вражескими войсками, и даже – не победа над их идеями.

Сегодня существует единственный народ, который благодаря своей уникальной многонациональности сумел впитать в себя всё самое ценное на Земле. Потому что этот народ превратил духовную ценность в национальную идею. Даже религия в помыслах этого народа – нечто особенное. Но ближе этого народа к Богу нет! Нет и другого такого народа, который был бы так органично связан с природой своей земли… Даже Космос его принял к себе первым.

И только благодаря этому у нашего народа произошёл настоящий рывок в развитии, движении вперёд…

Хотя, к сожалению, у этого народа сражения за Родину и Бога, и даже за Семью были всегда скрыты за бравурной идеологией. Кто только за многовековую историю не пытался помешать ему?

Этот народ на протяжении всей своей истории никогда и никого не провоцировал и поэтому всегда двигался вперёд. Его, как огромного дикого медведя, постоянно дёргали за щетину и за хвост. Он не огрызался по пустякам, но и спуску не давал. Но в этой жизни – чем больше провокаций, тем быстрее изменяется и совершенствуется общество. Наверное, поэтому терпение и этого народа на пределе краха! И нет народа, более загадочного и непонятного… попрекаемого и унижаемого. Но Великого и Отзывчивого…

Этот народ – «всем Брат»!

А в детях этого народа всегда существует неистребимая жажда познания. И сколько, и как они будут утолять эту жажду, зависит от того, какую «корону» Вы наденете им на голову. «Корону» от Бога, от Природы или – Космический венец. И неправда, что дети должны быть свободными в выборе. Это враги наши желают нашим детям «свободы», чтобы занять места в их головах. Для своих детей они такой свободы не допускают. Это – ваш выбор сегодня. Хочешь знаний – получи их, не хочешь – живи без них. Но не претендуй на выводы! Не злись по причине того, что истина не открывается тебе. Не горюй, что жизнь твоя не наполняется смыслом твоего предназначения и исключительностью. Потому что без своих учителей – Бога, Природы и Космоса – ты – ничто.

Алёша из страны Чудес своими поступками смог бы добиться многого. Поскольку это – сказка, то и финал в ней – самый красивый. Но в нашей жизни, когда необходимо взять на себя ответственность за судьбу всего мира, придётся сделать это не сказочному герою Алёше, а нам, стоящим на этой и пока, к сожалению, грешной, но очень любимой нами Земле.

Если вы готовы быть сами Особенными и Исключительными, то вы – в правильном месте. Если нет… то для вас это – только сказка…

* * *

– Сколько тебе лететь? – вдруг неожиданно спросил меня кто-то, почти не прерывая предыдущий разговор.

– От Москвы до Хабаровска – почти 9 часов. Пересадка, дозаправка и ещё 2 часа 40 минут до места, – очень чётко, не раздумывая, ответил я.

– Если дорога – то длинная, если жена – то красавица… – то ли подытожил, то ли, начиная новый разговор, балагурил Саша Фролов. Он, как и я, приехал сюда с Сахалина, и ему сейчас очень хотелось поехать со мной…

– А если жизнь, то с приключениями, – размышляя, проговорил он.

Смех затих, а мы все уставились на него, ожидая продолжения. Среди нас он был один из самых авторитетных. В свои неполные тридцать лет уже успел повоевать в Афганистане, был награждён орденом Боевого Красного Знамени. Он в совершенстве владел японским и английским языками. Прекрасный опер, который всегда подмечал события и говорил, что называется, «в точку», Шура, так звали его друзья, вызывал уважение. Его умные серые глаза обвели стоявших вокруг…

– Обязательно передавай привет «Цветку», скажи, что мы ждём его, – закончил он.

Большинство из собеседников знали «Цветка». На оперативных курсах он учился под фамилией Царёв, хотя настоящая его фамилия была Цветков. А в Афганистане, при штурме дворца Амина, он получил очень серьёзные ранения: три пули в живот и двадцать семь осколочных ранений по всему телу, от ног до головы. Только благодаря своему могучему организму и очень здоровому сердцу он выкарабкался. Учитель по образованию, прекрасно владеющий английским и немецким языками, в подлиннике читающий Шекспира и Байрона, и при этом очень сдержанный, воспитанный и умный человек. Он был всегда там, где наиболее опасно. С действий его подгруппы началась операция «Шторм 333» в Афганистане…

Сначала его выбрали как снайпера, чтобы сделать очень важный, единственный выстрел, который должен был изменить всё. «Цветок» был действующим мастером спорта по биатлону и пулевой стрельбе. И лучше его вряд ли кто-то нажал бы на спусковой крючок. Получив на складе новенькую, промасленную снайперскую винтовку, он очень долго колдовал над ней, что-то подгоняя, подтачивая и прилаживая под себя. Потом взял два «цинка»[2] патронов и уехал с несколькими помощниками в пустыню. Он провёл там один изнурительный день. А когда вернулся, был уверенный и довольный. Но после того, как он пролежал много дней то в кустах рядом с каким-то туалетом, держа под прицелом снайперской винтовки выход из дворца, где должен был появиться Амин, то на крыше какого-то заброшенного здания, в Москве решили изменить ход операции.

Там, на Сахалине, я был заместителем Володи Цветкова. А когда он находился в командировках, даже командовал оперативно-боевым отрядом «Набат». Мы здесь, в Балашихе, особенно те, которые знали Володю поближе, ждали его прибытия во вновь созданное подразделение. Всем нам нужны были его опыт, уверенность и спокойствие.

Сегодня я возвращался на остров, чтобы забрать вещи и навсегда связать свою жизнь с «Вымпелом» – группой специального назначения КГБ СССР.

Я был безмерно рад и счастлив и другого пути в жизни не хотел. Окружающая природа, лес, пение соловьёв и близость друзей лишь усиливали эту уверенность. В воздухе витали ароматы весны…

Для меня эта сказка была понятна, и свой путь я знал уже точно…

Часть первая

Прораб Савинцев и другие рабочие спецназа

Посвящается

Александру Ивановичу Лазаренко

В разведке, в отличие от других профессий, есть одна, верно, не всеми замечаемая черта – наслаждение мыслью… Понимать, думать, разрабатывать непростые интеллектуальные комбинации и – побеждать! Это может быть сродни только лишь сложным умственным наукам, таким, как математика. Близко к этому стоят и логические игры. Разведка в этом ряду – на почётном высшем уровне.

Какая замечательная фаза игры, например, в шахматах, – размышление. Лицо у игрока бесстрастное и спокойное, а в глубине черепной коробки прорабатываются десятки или даже сотни вариантов… И вот игрок делает свой ход. Комбинация продумана и представлена для разгадывания.

Разведчик, сделав «свой ход», в отличие от проигравшего шахматиста, рискует иногда жизнями сотен людей, а выигрывая, «без права на славу»[3], имеет, кроме результата, удовольствие от мысли, что сродни удовлетворению великого гроссмейстера или учёного.

Наслаждение мыслью! Как сделать так, чтобы эта потребность в человеке стала необходимостью? Тогда такой человек – именно тот, кто нужен этой профессии… Для разведки найти честного, умного, преданного, да ещё с тем огромным перечнем требований, которые стоят при подборе подходящего молодого сотрудника, – задача очень непростая.

Именно такого молодого парня, два года назад окончившего военное училище, и вёл кадровик по коридорам Комитета государственной безопасности на площади Дзержинского в кабинет одного из руководителей спецотдела ПГУ[4]. Шла середина семидесятых годов… Пожалуй, самый расцвет сил Советского государства и спецслужб.

Выше среднего роста, быковатая шея и стриженый затылок выдавали в нём профессионального военного, несмотря на хорошо сшитый совершенно новый гражданский костюм. Решительный открытый взгляд, уверенность в движениях, сила и энергия молодого тела и пытливого ума – всё говорило о том, что парень попал туда, куда надо…

Зашли в кабинет. Их встретил невысокого роста офицер. Кабинет, не очень большой, с окнами, выходящими на памятник Дзержинскому, и огромный стол, без единой бумаги на нём, были, если не брать во внимание само место, очень обыкновенными. У молодого человека было такое ощущение, что в кабинете только что закончилась генеральная уборка и ни одной лишней вещи здесь не осталось. Чувствовалась выработанная привычка: не оставлять ничего лишнего на столе, если кто-то зашёл в кабинет: свой или малознакомый сотрудник из другого подразделения. Ничем не примечательное, даже незапоминающееся лицо хозяина кабинета выхватило из памяти их предыдущую встречу…

– Старший лейтенант… – представился офицер, назвав фамилию и, не выдержав, задал вопрос: – Мы встречались? Ваше лицо мне знакомо…

– Вы имеете в виду это? – и хозяин кабинета, доброжелательно улыбаясь, вытащил из глубины стола как будто бы заранее приготовленное любительское фото. На фотографии были изображены группа курсантов последнего курса десантного училища и двое людей в штатском – посередине. Это было три года назад, на показных, закрытых для всех остальных, занятиях, когда приезжал министр госбезопасности Германии, как раз он и был тем, одним из гражданских на фото. Кто был второй человек, никто не знал. И вот теперь перед десантником был его второй, старый знакомец.

«Вот это да, – думал молодой офицер. – Ничего себе разведка! Такая глубина проведения проверки нового сотрудника… Неужели и министр из ГДР приезжал посмотреть на меня?»

Действительно, к подбору кадров в это подразделение относились по-особенному. Молодого сотрудника здесь начинали уважать ещё до того, как он переступал порог ведомства. Готовились к встрече с молодёжью так же обстоятельно, как и к встрече маститого ветерана. Молодой лейтенант навсегда проникся этим, да так сильно и глубоко, что за минуту превратился из лихого вояки-десантника в уравновешенного и думающего опера. Некоторым не хватает на эту трансформацию и всей жизни, а другим – достаточно и нескольких мгновений. И для него, молодого человека, это стало наукой на всю жизнь, если даже такие руководители, как в этом кабинете, никогда не позволяли себе пренебрежительно отнестись к равному, а тем более к младшему офицеру. Так как же должен вести себя ты сам?

– Садитесь, Пётр Евгеньевич. Разговор у нас с вами сегодня будет долгий, – и, отпустив кадровика, представился. – Я замначальника спецотдела при ПГУ, Лазаренко Александр Иванович. В прошлом – я тоже десантник, а здесь работаю уже двенадцать лет… Разговор у нас с вами будет обстоятельный и серьёзный. Начнём с истории, – хозяин кабинета, расхаживая вдоль стола, стал рассказывать: – Отдел, в который мы вас берём работать, является особым подразделением даже для Первого главного управления. Этот отдел – выходец из бюро по диверсионной работе за границей. На нём, в своё время, лежали и специальные задания внутри Советского Союза. Подразделение сохранило все свои важнейшие функции на случай начала боевых действий… Вы понимаете – на случай войны! Сейчас вокруг границ нашей страны располагается более пятисот крупных и средних военных баз НАТО. Я не беру в учёт мелкие… Каждая из них – непосредственный, опасный противник, в том числе нашего подразделения. Спецотдел, обратите внимание, при ПГУ. Это означает, что подразделение функционирует как отдельная, особенная служба, имея свою агентуру, явочные квартиры. И даже боевые подразделения и учебные заведения.

Почему?.. Потому, что противник очень серьёзен. А задача противодействия поставлена руководством страны. Силами наших нелегалов-боевиков должны быть нанесены неожиданные и эффективные удары по стратегическим объектам врага. Кроме всего, не исключается физическое устранение ключевых фигур в военно-политическом управлении противника.

Наши старшие товарищи уже к середине пятидесятых годов, всего лишь через десять лет после кровопролитнейшей войны, в этом подразделении имели в своём распоряжении агентов, которые могли проникнуть на военные базы и объекты практически любой страны НАТО. Сегодня вам повезло, потому что с некоторыми из них предстоит работать вместе. Это – элита разведки…

Лазаренко присел за стол, внимательно всматриваясь в глаза Петра. Что в них, кроме удивления от такой информации? Присутствует ли растерянность? Как бы не хотелось ошибиться в этом юном офицере… Взгляд Александра Ивановича из-под густых бровей пронизывал до костей. Умные серые глаза смотрели с пониманием, было ясно, что каждое его слово доходит до цели. Помедлив, он продолжил:

– Серьёзное внимание в этот период и позднее уделялось нашим отделом укреплению оперативных позиций на стратегических объектах противника… Подготовке специальных кадров нелегалов и спецагентов, а также созданию соответствующих прикрытий в капиталистических странах для осуществления спецакций.

К сожалению, уже не тайна, могу сказать вам, – именно наше подразделение ликвидировало самых опасных врагов государства за границей. Правда, через некоторое время, после соответствующих решений Политбюро, ЦК КПСС запретил проведение таких специальных акций. У нас это не является средством реализации международной политики…

Сегодня отдел нацелен на сбор информации о военно-стратегических объектах НАТО и некоторых других стран, откуда могла бы возникнуть непосредственная угроза СССР. Сотрудники нашего подразделения отрабатывают так называемые «комплексы», существующие вокруг наших границ и представляющие опасность в случае войны… Такой объект подвергается полной «обработке». Изучается его защита и оборона, выявляются уязвимые места, внедряется агентура, подбираются подходы и создаются условия для его уничтожения оперативно-боевой группой.

Идёт подготовка Отдельной бригады особого назначения. Это тоже задача нашего отдела. Под нашим кураторством действует КУОС[5]. Эти названия вы, как военный, ранее не слышали?! Потому, что это – подразделения КГБ, это – спецназ государственной безопасности. Например, КУОС, созданные в 1969 году, явились одними из первых спецназов современности. Немцы, израильтяне и другие задумались об этом после 1972 года, когда произошёл захват заложников на Мюнхенской олимпиаде. Тем более наша ОБОН создана намного раньше.

Я рассказываю вам это так подробно, потому что вы должны охватить своим пониманием всю «шахматную доску», тогда будет ясна ваша задача… Необходимость повышения конспирации в деятельности спецназа и наличие ряда предателей-перебежчиков привели к тому, что сегодня спецотдел «спрятан» в Управлении «С» ПГУ. Но важнейшим предназначением остаётся подготовка условий для выполнения разведчикам-нелегалам специальных задач оперативно-боевыми группами… Всё направленно на это. ОБОН – спецназ разведки… Пока это – кадрированное подразделение[6]… Я бы его назвал разведка специального назначения.

Бригада выделена в самостоятельную часть. Численность составляет 4500 человек, это и есть спецрезерв внешней разведки. Основная задача ОБОН определяется конкретно: подготовка и проведение в особый период, а при необходимости – и в мирное время активных разведывательных и диверсионных операций против объектов главного противника с целью дезорганизации его работы. В целях обеспечения условий для проведения боевых операций заблаговременно создаются опорные пункты на территории противника, подбираются площадки для заброски десантов, как воздушных, так и морских, места базирования. Приобретаются необходимые образцы оружия, спецсредства, экипировка, снаряжение. Основные направления в подготовке: агентурная разведка, визуальное наблюдение, наружное наблюдение, оперативная установка, легендирование, документирование, нелегальные каналы переброски. Офицеры спецрезерва должны иметь устойчивые знания по оперативному физическому проникновению на объекты, которые имеют особый статус, знать особенности физической, технической защиты этих объектов и способы её преодоления, в том числе знания и умения по минированию, организации диверсии, обезвреживанию взрывных устройств иностранного производства, а также самодельных зарядов.

Молодой офицер не переставал удивляться тому объёму знаний, которыми оперировал будущий начальник, и строгой логике в изложении важной информации. А Лазаренко продолжал говорить, как профессор академии, прочно укладывая кирпич за кирпичом этой малоизвестной даже в КГБ крепости. «Да, – думал Пётр, – много времени и сил потратил полковник, чтобы систематизировать эту методику и так убедительно и весомо говорить о ней». А тем временем хозяин кабинета продолжал:

– Кроме того, эти офицеры должны прекрасно владеть рукопашным боем, отечественным и иностранным стрелковым оружием, специальным вооружением. Управлять различными видами транспорта, в том числе в экстремальных условиях. А ещё знать средства связи, шифровальную технику. Я уже не говорю о том, что они должны иметь и специальные военные знания, например, те, которыми владеете вы, уважаемый Пётр Евгеньевич! Полевое базирование, методы выживания в экстремальных условиях, преодоление естественных и искусственных преград, подбор площадок десантирования вертолётов и самолётов малой авиации, способы обеспечения безопасности групп и отдельных исполнителей на территории боевых действий…

Пётр заволновался, как на экзамене, оценивая, насколько этим критериям соответствуют его собственные знания, полученные в военном училище. Вообще-то на курсе он был одним из лучших…

– Сегодня, – продолжал Александр Иванович, – после возникновения такого явления, как международный терроризм, и создания в мире сил специальных операций[7], необходимо также знать тактику действий террористических и экстремистских группировок, методов деятельности сил специальных операций. То есть знать и антитеррористический курс.

Есть ещё много других аспектов знаний, но, безусловно, без морально-волевой и психологической подготовки к действиям в автономном режиме таким людям не обойтись. Не буду вас утомлять сейчас деталями, скажу лишь о том, что очень серьёзная и нужная работа вам предстоит. Это – определённое кураторство над спецрезервом, конечно, вместе со старшими товарищами. Вы должны знать, что отдельная бригада особого назначения имеет не только полигоны на всех географических широтах, но и свой центр подготовки в Подмосковье.

Сейчас мы ищем возможность доложить руководству о необходимости создания постоянно действующего штатного подразделения. Уже невозможно, когда есть только курсы и периодические, хоть и плановые сборы, дать командирам спецгрупп устойчивые знания и навыки по многим специальным дисциплинам. Требуется, чтобы занятия с ними были постоянными. Такие навыки, как в подводной, альпинистской, минной подготовке, должны поддерживаться постоянно. Надо сказать, что, по нашему мнению, происходить это будет на базе КУОС. Сегодня именно эти преподаватели сами являются боевыми офицерами и наиболее подготовленными командирами спецгрупп. Курсы, хотя они и называются учебными, – и есть подразделение спецназа. Преподаватели, практически все, проходят курс воздушно-десантной и горной подготовки наравне со слушателями и участвуют в тактических комплексных занятиях и учениях. Это хорошо подготовленная боевая единица.

Я вам уже говорил, что в 1969 году, а точнее сказать, с 1966 года, в связи с возникшей необходимостью иметь подготовленный резерв оперативного состава КГБ для выполнения специальных задач за рубежом в особый период и постоянной подготовкой ОБОН, были созданы Курсы усовершенствования офицерского состава, и, чтобы это навсегда осталось у вас в голове, не только как учебное подразделение… Первыми преподавателями КУОС стали люди с большим опытом боевых действий войны и спецопераций. В Прибалтике и на Украине. Каждый из них – это «гроссмейстер» спецназа…

Разговор длился около двух часов. В кабинет пришёл лейтенант-десантник, а вышел – офицер разведки специального назначения.

Пётр был в возбуждении от встречи. Много времени тому назад, когда первый раз зашёл разговор о службе в разведке, он даже не представлял, что всё это станет теперь так серьёзно и важно. Важно даже не только для его жизни, а важно для безопасности страны. Он стал очень нужным «винтиком в механизме государства». А ещё его распирало от гордости, что у него теперь такой начальник. Лазаренко произвёл на него впечатление даже большее, чем его прежний кумир и любимец всех десантников, дядя Вася Маргелов[8].

– Какая у этого разведчика память, умение увлекать задачей, эрудиция и такт по отношению к подчинённому… Он, именно он, Александр Иванович, продумает и объяснит, что делать дальше. И так важны эта мудрость и знания: опыт фронтовика, дипломата, умудрённого житейской смекалкой человека и информированного разведчика, что авторитет произнесённого им слова становился выше томов учебной литературы любого классика. Рядом с ним сложнейшая работа всегда получится, – размышлял молодой опер и знал: наставник не даст ошибиться, и теперь я – член этой семьи, всё обязательно получится и у меня.

Кто бы ни приписывал в последующем какие-то заслуги себе, внутри каждый из них, его подчинённых, знал, что был всего лишь инструментом того великого механизма, которым он – Лазаренко, умный и мудрый, – руководил. И в каждом его поступке был замысел, но не каждый понимал его тогда, да и сейчас тоже!

Ни один солдат после победы всей армии в бою не скажет: «Мы победили, благодаря мне… Если бы не мой манёвр и не мой геройский поступок, полководец проиграл бы…» Тем более не подумает так умный офицер-разведчик! В этот период система КГБ была самая совершенная и продуманная, обеспеченная коллективом сотрудников с высоким уровнем интеллекта. И в этой системе свою, пока небольшую роль стал играть и старший лейтенант Пётр Евгеньевич…

А ещё через некоторое время он получил от руководства задачу. От серьёзности услышанного и невероятности предстоящего задания у него в голове поначалу стали происходить странные вещи… К этому ощущению молодому десантнику надо было ещё привыкнуть. Ему казалось, что он зачитался фантастикой и детективами.

Приказ был таков: «подготовить спецгруппу для освобождения из концентрационного лагеря “Tress Alamos”[9] на территории Чили не просто кого-то, а… самого Луиса Корвалана», который только что получил Ленинскую премию мира, был Генеральным секретарём Коммунистической партии Чили и арестован после переворота в стране… Провёл в заключении уже больше трёх лет.

Собрались на совещание. Стали обсуждать.

Старшие товарищи планировали саму операцию, изучали детали, способствующие проникновению в страну. Они же готовили агентуру. Петру поручили подобрать боевую группу, способную выполнить эту задачу. С большими усилиями, проехав полстраны, не смыкая сутками глаз, молодой старший лейтенант из многотысячного спецрезерва смог подобрать… всего шесть человек. В готовности, чтобы было и знание языка, и особенностей чужой страны, и необходимые специальные оперативные знания, и нужные боевые и физические кондиции, – больше таких в стране не было. Уже вместе с ветеранами, жалуясь на ситуацию, Пётр услышал от опытных разведчиков: «Давно надо было создать постоянно действующее специальное подразделение. Ежедневно, из месяца в месяц, из года в год заниматься с людьми, а пока – из спецрезерва можем взять лишь преданных, но не всегда достаточно подготовленных офицеров…»

– Это риск провала операции и бессмысленная потеря людей, – говорил Лазаренко. – Но главное, – расшифровка наших действий, а это недопустимо…

На самом заключительном этапе подготовки спецоперации правительства СССР и Чили при посредничестве Швейцарии и США договорились об обмене Корвалана на советского диссидента Владимира Буковского. У инициаторов операции, что называется, отлегло от сердца. Но…

В любом случае этот опыт теперь принёс и значительный положительный результат. Стали набрасывать варианты штатных групп и подразделения в целом. Разведка этого периода была самой консервативной системой. Консервативнее её была, наверное, только сама Коммунистическая партия. Старые разведчики, чтобы решить какую-либо задачу, продумывали её даже не десятки, а сотни раз, поэтому и результат был всегда очень высокий. Если бы не участившиеся случаи измен и предательства, то советскую разведку, со стороны противника, вообще «укусить» было бы нечем.

– Получается, что сейчас, чтобы выполнить схожую задачу, – спрашивал у своих наставников Петр, – мы каждый раз будем «высунув язык» искать исполнителей? Надо иметь что-то постоянное…

Все до одного в кабинетах управления «С» были такого же мнения. А Александр Иванович продолжал «ковать» факты и события «за». При возможности вставлял своё слово о специальном подразделении на уровне зампредов КГБ. А так – все молчали, обсуждать перспективы любого дела, особенно в этом управлении, даже с соседом, сидящим за рабочим столом рядом, было не принято… Обсуждать это могли только очень посвящённые люди.

Определяющую роль сыграл Юрий Иванович Дроздов[10]. Он, начав работу в Управлении, сразу же стал единомышленником и поддержал своего зама. Но докладывать о своих мыслях тоже пока не спешил. Взвешивал, обдумывал, сравнивал. На одном из закрытых совещаний отдела сказал: «Без штатного подразделения нам будет сложно…» И эта его позиция всех воодушевила и прибавила сил и энергии в подготовке предварительных, особой важности, документов. Подтолкнуло всех – и спецназовцев, и руководство страны – к окончательному решению начало событий в Афганистане. Это явилось своеобразным катализатором, и по вопросу – как поступать – решение было только одно: создавать!

Американцы в этот период очень «активничали» на юге, и если бы наши не опередили их буквально на пару месяцев в Афганистане, а может даже недель, то вводить ограниченный контингент уже бы не пришлось. Добавилось бы ещё с десяток военных баз, только уже на самой границе, теперь и с юга… Самым грамотно действующим и профессиональным оказался созданный КГБ отряд «Зенит». Именно он получил правильные разведывательные задачи и сумел подготовить операцию по смене режима. Возглавляли отряд в основном преподаватели КУОС. И первая, и последующая фазы операции прошли успешно. Дроздову и Лазаренко было о чём докладывать. За свой спецрезерв стыдно не было. В этот раз Дроздов высказал руководству КГБ предложение о создании штатного подразделения…

Доклад приняли, даже похвалили, но председатель КГБ[11] и начальник разведки пока молчали. Шло время. Первичная эйфория после декабрьских событий прошла. Смена власти в Афганистане ни к чему хорошему не привела. Советническая деятельность наших партийных и хозяйственных деятелей на первом этапе была нужна и полезна афганскому народу, но после активного вмешательства в виде военной помощи несогласным из народа американцев и других «заботливых друзей» превратилась в процесс бесполезный. Одни строили, другие взрывали. Одни учили, другие оболванивали и запугивали. Расхлёбывать внутри страны под названием Афганистан вмешательство доброхотов пришлось армии и КГБ. И не Советский Союз организовал войну… Нам же пришлось пожинать плоды. Была ли это спланированная акция США, тогда никто не понял. Прозрение пришло значительно позже.

Правительство направило в Афганистан стотысячный «ограниченный военный контингент». Правил войны с партизанами, которые противостояли Советской армии, не существовало, поэтому армейцы и гонялись за «духами»[12] без особых успехов. Неслучайно это слово подменило афганское «душман», «духами» прозвали партизан, наверное, из-за эфемерности и схожести с призраками. Дух – это сущность не материальная, а поскольку не материальная, то и воевать не с кем! Поэтому докладов и стрельбы много, а результат практически нулевой. Командирам пришлось тяжело: нет линии фронта, атаковать некого. Вышел на поединок, а противник не явился. Но тебя атакует всегда и в любом месте, защищаться приходится везде. Получалось так: где ты находишься, там и линия обороны. Такой огромной территории обороны ещё не было. Не оказалось и тыла, фронт везде: и спереди, и сзади, бой мог завязаться и днём, и особенно ночью… Имелся опыт борьбы с басмачеством в Средней Азии и националистическим движением в Прибалтике, Западной Украине и совсем чуть-чуть – на Кавказе. Но всем этим владели только люди из госбезопасности. И опять на первый план выходит спецотдел Лазаренко и Управление Дроздова.

– Началась полномасштабная война, – говорил Андропов собравшимся у него в кабинете Дроздову и Лазаренко. – Собирайте своих спецрезервистов, ОБОН… Сколько их у вас? Пять тысяч? И – вперёд, в Афганистан.

Заговорил Александр Иванович:

– Товарищ председатель, это невозможно…

– Не понимаю?!

– Общее количество – четыре с половиной тысячи офицеров. Это так! Но эти спецподразделения подготовлены и на разные климатические условия, и на разные страны. Например, у нас есть отряд чукчей, лучше которых для действий за пределами арктического круга и не найти. Есть сибиряки, таёжники, подводники, специалисты для действий в крупных современных городах… И так далее. Для большинства из них Афганские горы и пустыни – смерть…

– Но у нас достаточное количество спецрезервистов из Среднеазиатских и Кавказских республик, – подхватил разговор Дроздов. – Из Таджикистана – достаточное количество знающих язык… Мы сможем подготовить отряд… Но он будет по численности… около тысячи человек.

– Нам необходимо создавать штатное подразделение. И постоянно готовить людей для таких целей, – добавил Лазаренко.

– Да не от случая к случаю и под задачу, а ежедневно, по всем видам подготовки, – тоже вставил реплику Дроздов. – Я вам докладывал об этом в декабре, после штурма «Тадж-Бек»[13]. Помните? При всём успехе операции людей для дальнейших полномасштабных действий в стране у нас больше нет…

– Да, да…

– Кроме того, откомандировав весь спецрезерв в Афганистан на длительное время, мы оголим территориальные подразделения. Там некому будет работать… А это – самые работоспособные оперработники по «первой» линии[14].

– Нам надо обязательно переломить ход войны в Афганистане, – прервал Дроздова Андропов. – Судя по информации, которую докладывают мне, положение становится с каждым днём всё хуже. Если так будет продолжаться, то мы потеряем эту страну и получим ещё огромные людские потери. У нас нет другого варианта, как только бросить туда лучшие силы… Я согласен, не надо посылать в горы арктический отряд, таёжников и так далее… Короче, разбирайтесь! В кратчайшие сроки отряд должен выдвинуться на помощь. Надо организовать советническую деятельность по организации из числа местных, схожих с нашими, подразделений, и научить их самих воевать за свою власть… Необходимо включиться в разведку и помочь в проведении войсковых операций. Об этом нас просит и министр обороны, и политбюро. Людей – беречь! И ещё… – Юрий Владимирович снял очки и стал устало щурить глаза, – просто воевать и бороться с армией противника – это дело сороковой армии и Министерства обороны. И всё же помните: наше дело не войсковое, а оперативно-специальное… Вы должны заняться добычей информации, разведкой, изучением связей и тому подобное… По нашей информации, вы её знаете, уже десятки инструкторов из США, Великобритании начали работу в Пакистане и Иране, готовятся базы и лагеря для подготовки мятежных войск. Нам нужны подтверждающие данные деятельности вражеских спецслужб. Попробуйте захватить инструктора. И – конкретные операции против главарей и активных участников. Готовьте планы командировки и списки личного состава…

Вышли из приёмной и молча дошли до кабинета Юрия Ивановича. Молча выпили по стакану чая и только после этого, проанализировав внутри себя и сказанное, и услышанное, Дроздов сказал:

– А ты знаешь, главное он всё же услышал… О необходимости создания штатного подразделения… Разведки специального назначения.

– Согласен. Уверен, через некоторое время он заговорит с вами об этом…

По прошествии нескольких недель Александр Иванович уехал в Афганистан во главе отряда «Каскад» – такое оперативное прикрытие получила эта боевая группа КГБ. Между собой это название быстро прижилось там – «за речкой»[15]. «Каскадёров» была тысяча человек… И единственно возможным претендентом из огромного числа кандидатов на роль руководителя спецотряда был Лазаренко. Правда, первоначально на эту должность намечался другой человек.

Офицерам повезло. Командиром стал тот, кто лучше других сознавал, что такое спецрезерв, знал изнутри их возможности и уровень знаний и подготовки, знал тактику борьбы против повстанческих сил. Статус, который начальник ПГУ придал Александру Ивановичу, был весьма высок. По крайней мере, генералы, командующие войсками в Афганистане, не могли затыкать «каскадёрами» дырки и списывать свои промахи на КГБ – Лазаренко этого сделать не позволил бы.

Благодаря усилиям Дроздова и Лазаренко отряд «Каскад» стал уникальной силой специального назначения, так как наиболее соответствовал характеру войны в Афганистане. Офицеры спецподразделения были в основном готовы к тактике партизанской войны противника и в целом знали, что ей противопоставить. Так, освоившись с обстановкой, «каскадёры» за сравнительно короткий срок смогли не только правильно и объективно оценивать, что случилось «вчера», но и с большей долей вероятности прогнозировать предстоящие события. Знания страноведческого, национально-психологического пласта партизанской тактики «душманов» часто помогали предвидеть, как поведёт себя противник завтра.

Команды «Каскада» дислоцировались в восьми провинциях Афганистана, так называемых «зонах ответственности». В отдельные периоды до семидесяти процентов территорий, находящихся в зоне ответственности, были под контролем противника. Таким образом, офицеры жили практически на вражеской территории.

Основными задачами «Каскада», которые поставил начальник Внешней разведки КГБ Владимир Крючков, были: оказание помощи в создании органов безопасности на местах, организация агентурно-оперативной работы против бандформирований, организация и проведение специальных мероприятий против наиболее агрессивных противников афганского народного режима. Позднее появилась и дополнительная задача, когда «Каскаду» был передан в оперативное подчинение отряд спецназначения МВД «Кобальт». Это ещё шестьсот сотрудников со своим кругом задач. «Каскад» числился отдельной воинской частью, и по приказу командарма весь личный состав отряда был поставлен на довольствие в сороковой армии. «Каскад» стал поставлять армейцам точные, проверенные сведения о бандформированиях, неоднократно проводились совместные операции. В конце концов, то, что называется координацией и взаимодействием, стало нормой жизни в деятельности двух боевых единиц. При этом негласно действовал принцип: «Каждый делает своё дело, и сообща куётся победа».

Что собой представлял противник? Его отряды называли по-разному, в зависимости от меняющейся конъюнктуры, политических веяний и тактических замыслов: вооружённая контрреволюция, бандформирования, вооружённая оппозиция. Сороковая армия, численность которой в разное время колебалась от ста до ста двадцати тысяч человек, искусством ведения войны в горной пустынной местности, к сожалению, не владела, точнее, овладевала этим искусством в процессе борьбы. Сильной стороной армии были точечные бомбо-штурмовые удары, артиллерийские обстрелы и прямые боестолкновения, от которых противник практически всегда уходил. Армии противостояли мятежные силы, по различным оценкам насчитывающие от ста пятидесяти до двухсот тысяч человек, объединённых приблизительно в одну тысячу пятьсот бандгрупп. Активно работали американские, арабские и другие инструкторы. Примерно сто двадцать лагерей, центров подготовки в Пакистане и восемнадцать – на территории Ирана. Только в Пакистане этой подготовкой занимались более ста офицеров, сорок полковников и десять генералов из армии США. Работали американские научно-исследовательские институты, анализировали прошлые войны, которые велись в горно-пустынной местности. Более полутысячи караванов с оружием и спецтехникой ежегодно шли к базам противника. По оценкам нашей разведки, ежегодно в лагерях по подготовке проходили курс обучения более ста тысяч новобранцев. Применялись новшества в тактических приёмах, разрабатывались новые способы ведения боевых действий. Широко среди вооружённых сил оппозиции было распространено учебное пособие «150 вопросов и ответов для отрядов моджахедов[16]». В нём досконально и скрупулёзно, с точки зрения и науки, и практики, рассматривалось, где и как воевать против советских войск. Всё это являлось частью специальной программы «тактика вооружённых формирований противника партизанского типа». И всё это было разработано применительно к региону действий, характеру вооружения, укладу жизни, религии, изолированности народных масс. Противник был весьма серьёзным. Первоначальная вера местного населения в русских, как в хорошего доброго соседа, очень быстро улетучилась. Днём большинство крестьян, улыбаясь, были за преобразования в жизни, а ночью стреляли в спину. Всё это, усиленное восточной хитростью и коварством, превращалось в непреодолимые факторы. Опасными врагами стали даже дети-подростки. Проверить искренность оперативных источников было практически невозможно. В основу мероприятий по проверке и закреплению агентуры были положены кровь, жизнь людей и деньги. Политическая основа для вербовок здесь практически не годилась. Срабатывал единственный метод – «метод соучастия». Возможностей для успешной работы практически не было. Для войны – всё просто: враг – везде… Для оперативной работы, разведки, сбора и проверки информации – худших условий представить невозможно.

Но командовал каскадёрами генерал Лазаренко, неимоверные усилия прилагали Дроздов и сотни офицеров спецназа, находящихся в командировке, как сильный, слаженный механизм, переламывали день за днём ситуацию в сторону победы. Александр Иванович практически уже не вылезал из Афганистана, один «Каскад» менял другой, опытных, профессиональных, знающих работу разведчиков катастрофически не хватало… Сам Дроздов, тоже постоянно мотаясь по провинциям, прилагал максимальные усилия и открыто убеждал руководство, что без штатного подразделения уже не обойтись и, наконец, получив добро от Андропова, Юрий Иванович стал подбирать исполнителя. Им стал Евгений Александрович Савинцев.

* * *

Тот майский день Евгений Александрович помнил поминутно. День, который круто повернул ещё раз его и без того изменчивую судьбу.

Утром, когда он уже был одет, жена Светлана протянула на выбор два галстука:

– Синий или серый? – спросила она.

Не говоря ни слова, он взял серый, подарив взамен улыбку, и уверенно повязал галстук. Белоснежная рубашка была накрахмалена и приятно пахла свежестью весеннего утра. Костюм немецкого производства фирмы «Quelly»[17] сидел на его стройной фигуре как влитой. В свои 56 лет полковник Савинцев выглядел как заправский спортсмен. Сильная, крепкая для рукопожатия рука и утончённое, интеллигентное лицо выдавали в нём человека недюжинных способностей. Проницательные серые глаза блестели огнем и любовью к жизни.

Жена обняла его, поцеловала и пожелала хорошего дня. Эта традиция в семье была неизменна. Супруга всегда вставала раньше. Готовила завтрак, помогала собраться на работу и целовала. Светлана была не просто его половиной, жена для него была значительно бóльшим. Всё, чего он достиг в своей жизни, это, огромной частью, – её заслуга. В её любви, поддержке и понимании он черпал те силы, которыми сейчас светились его умные глаза.

До площади Дзержинского на метро он добрался быстро. Народу в эти утренние часы было немного. Яркие солнечные лучи на зданиях грандиозной площади и монументе Дзержинского вселяли уверенность в хорошем дне.

Попав в кабинеты кадровиков, полковник долго выслушивал высказывания начальства о проблемах, которые возникли после предательства одного из сотрудников Первого Главного управления лично для него. Перебежчик в числе других назвал и его фамилию, как одного из основных разведчиков КГБ. Двадцать лет работы в Германии давно уже сделали его одной из важных фигур в сфере безопасности нашей страны. Прекрасный немецкий язык и активная работа принесли государству немало пользы. Савинцев не просто «отсиживал» на порученной линии – он энергично искал связи, вербовал, получал информацию и умело использовал её для углубления позиций разведки. Это был уже готовый резидент для любой из стран Европы, если бы не предательство. Да и сам Евгений Александрович хорошо понимал, что противник теперь, в случае его командировки в любую из стран мира, не выпустит его из поля зрения ни на минуту. А это уже не работа, можно подставить других. Кадровики предложили заняться подготовкой нелегальной агентуры. Работа нужная и ответственная. Люди нуждаются в опыте такого человека.

С такими мыслями Савинцев шёл по замысловатым коридорам здания КГБ, когда услышал знакомый голос:

– Женя, привет!

Вплотную перед ним стоял его старый друг Юрий Иванович Дроздов. Фронтовик, генерал. Начальник нелегальной разведки Советского Союза, подразделения, имеющего особый статус даже в системе самой секретной службы страны.

Пожали руки, похлопали друг друга по плечу. Они знали друг друга не только по работе: Савинцев не раз выполнял задания ведомства Дроздова и добывал очень полезную информацию по спецподразделениям Англии, Израиля, США. Они общались и семьями. Дроздов хорошо знал и жену полковника, и его двух сыновей. Генерал отлично знал и то, что Светлана Александровна – жена Савинцева, свободно владея немецким языком, была незаменимой помощницей и спутницей полковника во всех его рабочих поездках…

И тут Дроздов произнес ключевую фразу, эти слова Евгений Александрович запомнил навсегда:

– Ну что, военное дело не забыл?

Лицо Дроздова выражало искренность и поддержку. Его высокая стройная фигура с большой лысой головой, ладно посаженной на внушительных размеров плечи, чуть откинувшись назад, медленно двинулась по коридору. Юрий Иванович предложил полковнику пройтись вместе. Руками генерал перехватил за спиной папку. Светлый костюм сидел безупречно. Лоб огромных размеров, по системе оценки Ломброзо[18], свидетельствовал, что в его черепе объём серого вещества был намного больше, чем у обычного человека. Савинцев знал, что Дроздов никогда ничего случайно не говорит и не делает, он слишком занятой человек. И тут его осенило, что в этом коридоре генерал появился неслучайно. Савинцев понял: «Он меня искал…»

– Юра, ну ты же знаешь, я заканчивал артиллерийское училище ещё во время войны. Потом воевал… как кадровый офицер, потом…

– Конечно знаю, Женя… – прервал Юрий Иванович, – пойдём-ка, поговорим. Ты мне нужен!

И, приобняв полковника за плечи, увлёк за собой.

За большим столом в кабинете Дроздов сел напротив Савинцева. Помощник принес чай в металлических красивых подстаканниках. Отхлебнули по глотку ароматного напитка, и Юрий Иванович начал говорить:

– В декабре провели операцию в Афганистане… – Помолчав мгновение, продолжил: – Точнее, завершающий этап – в декабре. Подготовка же длилась долго. Операция хорошая. Наш спецрезерв сработал профессионально. Но в подборе кадров помучались, для операции даже группу «Альфа» задействовали, более того, пришлось откомандировывать наших офицеров из территориальных подразделений, тех, которые до этого прошли специальные курсы, – генерал сделал глоток чая.

Савинцев пока не понимал, куда клонит его товарищ, и внутренне весь напрягся. Юрий Иванович продолжил:

– Обстановку в мире знаешь не хуже меня, ты сам всё время на передовой… этой самой обстановки, – Дроздов пристально с лукавой искоркой в глазах всмотрелся в лицо полковника. – Таких ситуаций в мире может быть немало. Есть идея: создать подразделение, которое всегда бы было под рукой. Это должны быть люди, которые смогут решать любую задачу за пределами нашей страны. Спецназ КГБ! Элита, сосредоточившая в себе знание о стране возможного использования, естественно, с отменным иностранным языком. Оперативные, очень, очень… – Юрий Иванович повторил это слово дважды, – грамотные работники и, кроме того, имеющие профессиональное военное образование. Я уже не говорю о прекрасной физической форме…

Дроздов потянулся через стол и достал из своей папки лист бумаги. Положил перед собой и еще раз пристально посмотрел в глаза своего друга… Неслучайна была эта встреча в коридоре. Обладая уникальным аналитическим умом, генерал перебирал уже долгое время в голове, кто из офицеров ПГУ сможет осилить сложнейшую задачу? Он уже встречался с Андроповым. В аналитической записке, которую он сам лично готовил после операции «Шторм 333»[19] и докладывал Председателю КГБ, было главное: «необходимо создать спецподразделение КГБ СССР для работы за рубежом». Андропов понял идею мгновенно, оценил и только сказал: «Делай! Но чтобы они были лучшими!»

Дроздов подвинул белый чистый лист бумаги ближе к полковнику.

– Вот что мы имеем, – сказал он, конечно, подразумевая, что всё начинается с чистого листа. – Я изучил ещё раз материалы, которые ты готовил для нашего Управления по спецподразделениям США, Израиля, Англии, ФРГ. У нас есть документы и по другим странам.

Они вместе, не сговариваясь, подняли стаканы и хлебнули уже остывающий чай. И только потом Савинцев позволил себе задать вопрос:

– Какова численность подразделения?

Дроздов потянулся через стол за ручкой, достал одну, повертел её в руках, бросил, как почему-то не подходящую, и достал понравившуюся. Потом постучал обратным концом по столу и вывел цифру – пять тысяч человек. Это была первая запись, с которой началось формирование подразделения.

– Подготовку создания подразделения и само предназначение спецназа надо хорошенько зашифровать, – продолжил Юрий Иванович. – Подумай, как. А сейчас начнёшь подготовку проекта Постановления Политбюро ЦК КПСС[20] и Совета Министров о создании спецназа КГБ для действий за рубежом. Работа серьёзная – учесть надо всё…

Это звучало уже как приказ, и Евгений Александрович подтянулся и как-то автоматически выпрямился на стуле.

Они говорили ещё очень долго, обсуждая детали. На чистом листе написали: «40 БТРов»[21]. Юрий Иванович рассказал о разговоре с Андроповым, о его понимании и поддержке, – именно это сильнее всего воодушевило полковника: «Это нужно стране!» Он готов был начать работу сразу же.

В этот день домой Евгений Александрович приехал чуть раньше обычного. В его глазах горел азарт. Жена, Светлана Александровна, накрыла на стол и, понимая своего мужа, ничего не спрашивала. Она чувствовала, что произошло что-то необычное. Рядом за столом сидели сыновья. Стали обсуждать, куда поехать в отпуск. Полковник понимал, что, подготовив Постановление Политбюро, он получит передышку, пока этот проект будет ходить по инстанциям, у него появится месяца два свободного времени, и поэтому принял активное участие в планировании отпуска. Старинный товарищ, начальник Карельского управления КГБ, давно приглашал его с семьей провести отпуск летом на голубых озерах Карелии. Не отдыхал уже давно, тем более вместе с детьми… Сейчас всё складывалось как нельзя лучше. Вечером возился с сыновьями, у младшего проверял уроки, а со старшим, тоже ещё учеником, просто беседовал, что называется, «по душам», долго выслушивая его и изредка вставляя свои суждения. Разговор затянулся допоздна, пока жена не отправила всех спать.

Утром Савинцев сидел уже на новом рабочем месте за большим столом, обложившись справочной литературой, начиная готовить «рыбу» постановления. Заходил Дроздов, чтобы оценить, как старый друг устроился на новом рабочем месте. Работа началась…

Теперь полковник ходил по инстанциям, встречался с людьми, выслушивал пожелания оперработников, разведчиков по различным направлениям, кадровиков, военных. Часто встречался с ветеранами разведки, сидел с ними на скамеечках в сквериках или в каких-нибудь кафе и слушал, слушал, слушал. Никто из них не понимал, куда клонит и чего же хочет на самом деле Савинцев. Говорили просто о жизни. Его авторитет, а чаще всего просто дружба с ним открывали любые сердца.

И однажды, уютно устроившись в одном из многочисленных кафе центра Москвы, Евгений Александрович услышал от своего товарища, старого чекиста, историю, которая в дальнейшей работе Савинцева приобрела очень важное значение. Нещадно дымя папиросой и проникшись темой о создании уникального спецназа, старый чекист заговорил:

* * *

– Я тебе, как своему старому другу, расскажу одну историю… Но ты в неё особенно и не верь. Главное в ней – не череда событий, а идея, которая «укутывает» эту историю, хотя и сами события несут в себе глубокий смысл. Здесь важно всё, от начала действий до внезапного конца… Ты вникни в суть. Пойми: то, что ты разглядишь за словами, и есть самое главное… Может быть, тебе как раз это нужно? В свою очередь мне рассказывали об этом мои старшие, очень информированные товарищи и, знаешь, тоже хитро улыбались. Почему? Ведь поверить в происходящее нельзя. Но для чего-то они рассказывали мне об этом? Может, ждали и знали, что кому-то это понадобится, может, и появилась вместе с твоей персоной та причина, по которой тогда они и придумали эту историю? Если это так, тогда ты и будешь проводником смысла разведки специального назначения. Я запомнил слово в слово всё, что они говорили мне раньше. Речь пойдёт об отряде разведчиков специального назначения. Назывался он… Ну, да ладно, дело не в названии…

– Я слышал о нём! Так неужели он всё же был на самом деле?

– Да, был такой отряд! О нём и сегодня никто не знает. Лишь единицы очень посвящённых людей пересказывают эту историю из уст в уста, и то только своим проверенным товарищам.

Где-то уже в середине 42-го года в самый разгар, именно в тот момент, когда наступал перелом в Великой Отечественной войне, был подготовлен очень небольшой отряд диверсантов-разведчиков, который работал в самом сердце фашистской Германии в Берлине. Готовил этот отряд Илья Григорьевич Старинов[22] и несколько его доверенных учеников-профессионалов.

Рассказывают о том, что Сталин в это время стал человеком, который с нашествием фашистов изменил своё отношение ко многим вещам. Чего стоит только его решение перед битвой под Москвой облететь на самолёте вокруг Москвы с иконой «Казанской Божьей Матери»… Да, да, это он дал такую команду: совершить своеобразный крестный ход на воздушном судне. Казалось бы, Сталин, истинный коммунист, материалист и… всё же обратился во имя грядущей Победы за помощью к божественным силам… В это же время Сталин вытаскивает «из забытья» и многих людей, которые ранее были неприятны или неугодны вождю. Отношение к Старинову у Сталина почему-то тоже было негативным. Видно, кто-то постарался, чтобы опорочить этого человека. Но необходимость использовать для созидания Победы любые возможности заставила Верховного Главнокомандующего обратиться к опыту и этого человека. И это тоже произошло в самый трудный час для страны.

Старинова вызвали в кабинет Главнокомандующего. Была глубокая ночь, окна в кабинете Сталина плотно занавешены, лишь на письменном рабочем столе горела настольная лампа. Илья Григорьевич долго стоял по стойке «смирно» у дверей, пока хозяин кабинета что-то дописывал, сидя за столом. Потом Сталин поднял голову и, прищурившись со света в темноту, проговорил, как будто бы только что заметил посетителя.

– Ну, что же вы там стоите? Проходите, присаживайтесь… товарищ Старинов.

У Сталина была привычка подолгу задерживать человека у дверей кабинета, чтобы у того появилось чувство, будто бы его не замечают. Тем самым он давал посетителю возможность порешать задачу на тему «Зачем вызвали?», и чем серьёзнее должен был быть разговор, – тем пауза могла быть дольше. Волнение каждого входящего в кабинет наполняло хозяина отданной энергией посетителя. Сталин, как вампир, питался этими страхами и эмоциями. Кроме того, при помощи этой паузы он обострял значимость момента начала разговора. Всякий, кто бывал у него хоть раз в кабинете, первые слова Сталина запоминал на всю жизнь. Могли стираться детали середины разговора, но начало… Из-за чудовищного напряжения от этого ожидания – не забывалось никогда.

Полковник прошёл и присел на стул, находящийся недалеко от письменного стола. В руках у него ничего не было. В приёмной Поскрёбышев[23] отобрал у него папку с рабочей тетрадью и карандашами, красным и синим. Поэтому, не зная, куда деть руки, Старинов по-ученически положил их на колени.

– Как ваши ледовые походы через Таганрогский залив? – спросил Сталин.

Илья Григорьевич стал рассказывать о том, как была осуществлена операция по выводу из строя автомагистрали Мариуполь – Ростов-на-Дону, удивляясь вопросу Главнокомандующего: «Ведь это, по меркам войны, было уже давно…» Сталин сел напротив полковника и стал внимательно смотреть ему в лицо. Было понятно, что его интересовал не Таганрогский залив. Он просто продолжал думать о своём и изучать говорившего… Что было в этом испытывающем взгляде вождя? Какой вопрос для себя решал он? Больше всего в людях он ценил преданность себе и идеалам коммунизма. Не всегда ставя на первое место профессионализм, он прекрасно понимал, что серьёзные дела могут решить только специалисты. Даже преданность не позволяет исполнителю выполнить хорошо задачу, если он не обладает нужными, специфическими знаниями. А этот полковник – человек-профессионал. Чего только стоит его самозахватывающаяся поездная мина, которую он применил в Испании, выведя из строя необходимый для «франкистов» железнодорожный тоннель более, чем на семь суток[24]. Сталин о Старинове знал всё. Из глубины своего кабинета он внимательно изучал этого человека. Он знал даже то, что на него уже неоднократно писали представления на высшую награду, и знал, что до Президиума Верховного Совета СССР эти представления ни разу не дошли[25]… Но – в эти «процессы» не вмешивался…

– Товарищ «Рудольфо»[26]… – прервал Сталин Старинова на полуслове. «Надо же – он даже знает мой испанский псевдоним», – мелькнуло в голове у полковника. – Как вы думаете, подразделение диверсантов-разведчиков, которое призвано ну, например, решить очень серьёзную задачу в тылу противника, в очень глубоком тылу, для исхода войны – имеет стратегическое, оперативное или тактическое значение?

Старинов даже вздрогнул от неожиданности такого вопроса. Дело в том, что Илья Григорьевич последние несколько месяцев именно об этом и думал, находясь на различных направлениях фронта. Да, он больше сейчас занимался подготовкой всяческих взрывных устройств, противопоездных мин, тактикой «рельсовой войны», тактикой противодействия наших партизан карательным подразделениям вермахта, но… думал он о спецподразделениях разведчиков. Они, эти подразделения, по убеждению полковника, должны были после соответствующей подготовки выполнять задачи и оперативные, и тактические, и даже – стратегические. Партизаны – это хорошо, патриотично, но… это – не профессионалы. В войне основную нагрузку несут профессионально подготовленные люди, и только они смогут выполнять самые сложные задачи.

Старинов был уверен, что при создании подобных подразделений наряду с такими войсками, как мощные танковые подразделения и авиация… специальные диверсионные войска (тогда другого названия ещё не было) могут стать даже подразделениями стратегического назначения…

Поэтому он сказал:

– Я считаю, вплоть до стратегического значения. Несомненно, если в распоряжении командующего фронтом будут такие силы, он сможет решать оперативные и тактические задачи.

– Вы не переоцениваете роль подразделения разведчиков? – спросил Сталин, опять внимательно вглядываясь в лицо полковника… Старинов молчал, чувствуя, что это всего лишь часть вопроса… – Может ли группа диверсантов-людей быть опаснее мощной бомбы или эсминца, атакующего береговые укрепления? Даже наши «Катюши» уничтожают целые площади с врагами и далеко за линией фронта… А тут – всего несколько человек с автоматами… Ну, товарищ полковник, я ещё соглашусь, что разведчик нелегал или агент влияния может решать очень серьёзные задачи. А чтобы разведчики-диверсанты решали стратегические задачи…

– Товарищ Сталин, – уловив, что хозяин кабинета остановился, полковник продолжил: – Я не имею в виду подразделение прифронтовой разведки. Эти офицеры и солдаты каждый день рискуют жизнями, переходя линию фронта, «таскают языков» и дают в основном информацию для командования местного масштаба: где и как расположена линия обороны… И только иногда – тактического значения: какие новые подразделения противника прибывают на фронт и так далее. Чем дальше разведчики уходят за линию фронта, тем информация, которую они собирают, становится обширнее. Это – во-первых. Во-вторых, о подборе и подготовке таких разведчиков. Сегодня в прифронтовую разведку отбираются обычные, просто уже повоевавшие солдаты. Да, это мужественные, смелые люди, имеющие опыт выживать на войне, физически сильные, но… не более того. Для разведчиков-диверсантов необходимы дополнительные специальные знания. И готовить их надо отдельно и целенаправленно. В тылу противника или, тем более, в стране противника это должны быть люди, знающие язык и умеющие вести оперативную работу. И, в-третьих, задачи, которые им будут ставиться, – стратегические. От уничтожения определённых объектов и некоторых лиц будет зависеть исход войны или, как минимум, сам ход боевых действий, – тогда такие подразделения превращаются в стратегические. Это должны быть подразделения разведки специального назначения. Своеобразное знамя, стяг советских войск. Самые подготовленные, самые преданные и самые лучшие… – Полковник замолк, переводя от напряжения дыхание.

– У нас ведётся такая работа, – заговорил Сталин, – товарищи Берия и Абакумов[27] докладывают, что такие группы постоянно забрасываются в тыл противника… В чём ваши будут другими?

– Я хочу сказать только о том, что таких групп мало, и при изменении общей доктрины ВС они должны стать стратегической силой, и готовить их надо более тщательно. Да, они такие же. Но – они другие! Сейчас отбираются спортсмены, которых учат стрелять и взрывать. Большая часть этих отрядов выживает от нескольких дней до нескольких недель. А наши должны быть подготовлены так, чтобы выживали в любых самых сложных условиях. Они будут незаметны для всех, потому что владеют приёмами оперативной маскировки и знанием специальной разведывательной науки. По сути, это не должны быть офицеры с боевыми навыками, – это должны быть оперработники с умением боевых офицеров. Главное оружие этих людей – это знания, опыт и интеллект.

Сегодняшняя война – это не только мощь и сила техники и мудрость полководца, но и – знания и находчивость солдат. Если солдат найдёт выход из затруднительного положения, то он принесёт славу и полководцу…

– Изменение доктрины? – спросил Главнокомандующий.

– Некоторые дополнения к доктрине… – сказал полковник.

– Я разрешу вам попробовать сделать это на примере экспериментального подразделения, – сказал Сталин. – Подберите и подготовьте людей. Пусть это будет самый боеспособный и неуловимый отряд, которому любая задача будет под силу. Пусть это будет отряд будущего. Каждый из офицеров должен знать и уметь всё. Я согласен, что интеллект – это главное оружие такого отряда. Как вы говорите: «Знамя будущих войск»? Хорошо… Этот стяг мы должны водрузить во всём мире… ну – это позднее, а первоначально – на могиле гитлеровского фашизма. И мы переломим хребет этой гадине! – резанул хозяин кабинета последнюю фразу.

Сталин встал из-за своего стола. Встал следом за ним и Старинов. Подойдя к полковнику, вождь взял его под руку и, будто бы прогуливаясь, повёл к входной двери. Кабинет был огромный, а шли они очень медленно… за это время Сталин успел сказать:

– Для всех вы будете продолжать работу, которой занимаетесь в организации штабов партизанского движения и «рельсовой войной». Но начните готовить отряд. На полный цикл вместе с подбором могу дать только… семь месяцев. Берия выделит вам человека от государственной безопасности. Вашего куратора. Замыкаться будете на него. Об этой работе никому больше не говорите… Желаю всего хорошего.

Сталин повернулся и пошёл к своему рабочему столу. Старинов вышел в приёмную, где Поскрёбышев вернул полковнику его папку, сказав при этом:

– Мне поручено организовать вашу встречу с комиссаром госбезопасности товарищем Абакумовым. Вот адрес, где он сейчас находится, машина ждёт внизу у подъезда, – и, как бы подражая Сталину, произнёс:

– Желаю всего хорошего.

* * *

Началась кропотливая работа по подготовке спецотряда.

Первоначально подобрали пятнадцать человек. Хорошие, знающие работу оперработники. Молодые, крепкие, спортивные. Каждый – со знанием немецкого языка. Многие, кроме немецкого, владели и каким-либо вторым европейским языком. А двое – вообще уникумы: знали ещё и польский, румынский, чешский языки и даже итальянский.

Старинов практически не спал, успевая работать и в штабе партизан, которым к тому времени руководил легендарный маршал Клим Ворошилов, и «выжимал все соки» из своей спецгруппы. В этот период Илье Григорьевичу было всего сорок два года. Как известно, мужчина в этом возрасте находится на пике своего расцвета и физических сил и ума, и любому молодому может дать фору.

В группе были специально подобраны две девушки. Они полностью подходили всем тем параметрам, по которым подбирались мужчины. Необходимость присутствия женщины во время проведения разведки и маскировка тоже были учтены.

Сталин был сам лучшим руководителем резидентов и разведчиков. Его ум и проницательность позволяли любую группу вести к цели. В данном случае именно он был тайным покровителем и идеи, и подготовки.

Конечно, по поручению Сталина руководил операцией не кто иной, как Лаврентий Берия. И без его власти, влияния и профессионализма мало чего получилось бы… Под его неусыпным оком шла глубочайшая проработка и самой подготовки, и разработки операции…

– Я тебе точно могу сказать, – вдруг отвлёкся рассказчик от повествования, – несправедливо, что Хрущёв Лаврентия Павловича вот так… раз – и расстрелял. Человека, сделавшего больше для мощи нашего государства, найти сложно. И сегодня враги по любому поводу цепляют его, потому что до сих пор панически боятся. Боятся, потому что на хитрость он отвечал хитростью, на жестокость – жестокостью, а это как раз ставится ему в вину. Более талантливого руководителя на уровне оперативного мастерства в нашей стране не было. Без него у нас до сих пор не было бы атомной бомбы. Без него мы не смогли бы противостоять так умело и искусно фашистскому абверу. Без него реальные враги советской власти задушили бы эту власть, несмотря на армию и флот. И он как нельзя лучше понимал значение и необходимость таких подразделений, о котором я рассказываю…

Любой солдат в армии, если захочет генерал, может стать и защитником народа, и его полицейским усмирителем. Вспомнить хотя бы Суворова: и против внешнего врага успешно повоевал, и заодно бунты крестьян и казаков усмирял. И по приказу матушки императрицы нещадно вешал: «Власть не любит, когда ей перечат…» А виноваты всегда – исполнители. Берия был исполнителем. Дай бог, чтобы не наступило время, когда такой спецназ будут кидать против своего народа с сапёрными лопатками и какими-нибудь специальными дубинками…

Ну, да вернёмся к нашему спецотряду. Идеологию отряда складывали и Сталин, и Берия. Как-то в беседе со Стариновым Берия сказал: «Война относительно скоротечна. Год, пять, даже десять лет войны – это ничто по меркам истории… Цель войны – долговечна! В памяти поколений останутся цели и проигравших, и победивших. Так вот, спецназ разведчиков – это и есть сверхзадача, которая должна будет обеспечить достижение правильной конечной цели! Это подразделение должно будет уйти вместе с проигравшим войну фашизмом в другое измерение. И там продолжать влиять на них и побеждать. Как бы мы ни старались, Красная армия не сможет уничтожить всех до одного врагов. Большинство из них разбегутся и скроются в расположении наших “друзей”. С ними навсегда должны остаться наши люди…»

Понятно было, что Лаврентий Павлович нёс идею Сталина. Он не мог ослушаться ни одного его приказа и оставить без внимания даже его намёка или какого-либо пожелания. Видно было, что Старинов, по какой-то неведомой причине, не нравится Берии… но ослушаться Вождя, тем более – с замыслом создания группы, которого пока никто так до конца и не понимал, – он не смел. Сталин, за несколько дней перед памятным разговором с полковником, когда говорил о нём Берии, особенно подчеркнул: «Про него говорят, что очень ершистый, с гонором, всё время оспаривает приказы… даже генералов… Хотя в отношении баз для партизанского движения он был прав…[28] Этот полковник сегодня лучше других знает, как готовить диверсантов. Его опыт – бесценен. Берегите его и обеспечьте, чтобы тренировки этой разведгруппы проводились, даже если немцы будут опять у стен Москвы».

Потом Сталин помолчал и спросил:

– Лаврентий, а что ты думаешь о той рельсовой войне, которую сейчас так активно развернул штаб Партизанского движения?

– Она позволяет сковать силы противника у него в тылу. Рельсовая война не даёт проводить необходимую передислокацию войск, что облегчает нашим военачальникам принимать правильные решения…

– Да… А вот Старинов предлагает несколько другой вариант рельсовой войны.

– ?..

– Он говорит, что взрывать рельсы надо только под двигающимися эшелонами противника, а не просто рельсы. Он считает, что нельзя тратить взрывчатку впустую. Надо наносить максимальный урон врагу… Опять этот полковник не согласен с генералами. А ты как думаешь, он прав?

– Нет! На территории врага должно всё быть уничтожено.

– Вообще-то – это наша территория. Ну ладно… Смотри! Береги его.

В середине сорок третьего года отряд в составе двенадцати человек был готов. Времени на подготовку было затрачено больше запланированного. Произошло это в основном из-за длительности выстраивания той суперзадачи, которую вынашивал Сталин.

А Сталин определил: немцы создавали оружие возмездия. Задача группы была проникнуть внутрь этой системы и не позволить до окончания войны такое оружие получить…

Много тогда произошло событий, связанных с этой группой. Всё было настолько засекречено и неправдоподобно и обросло такими легендами, что сегодня в это никто не верит. Точно знаю только то, что эта задача была выполнена. И могу сказать, что Берия в последующем, при разработке советской атомной бомбы, в основном использовал информацию именно от членов этой группы. Она, эта группа, по заданию СССР позднее ушла на Запад от немцев вместе с физиками-ядерщиками. Знаю и то, что большая часть немецких учёных, которые создавали атомное оружие, ликвидированы нашими разведчиками специального назначения. Если бы группа этого не сделала, то возможно, в апреле или мае 1945 года первые атомные бомбы были взорваны на территории Советского Союза!..

Интересна по своей необычности и даже мистичности судьба самой группы разведчиков специального назначения…

После того как окружными путями они были заброшены в центр Рейха и проникли в определённую нужную лабораторию… Они стали обладать какими-то удивительными особенными качествами. Произошло ли это от того особенного обучения, которому они подверглись в процессе подготовки по замыслу Старинова и Берии, или от грандиозности поставленной задачи, я не знаю, но… Будучи материалистами по своей сути, мы с тобой даже не можем предположить, что это возможно. Но, рассказывают, это стало известно из допросов захваченных нами пленных немецких физиков: часть людей в этой лаборатории, которые, по всей видимости, и были членами нашей группы, обладала сверхспособностями. Например, проходить сквозь стены, становиться невидимыми, когда это надо, уворачиваться от пуль, видеть и слышать на таких расстояниях, которые не подвластны обычному человеку, телепатия… И напоследок, буквально на глазах у тех, кого допрашивали наши, группа растворилась в пространстве и переместилась в какое-то другое измерение… Те немцы, которые это видели, клянутся, что это было именно так. Они говорят: «Эти двенадцать сначала были окутаны неким сиянием, излучаемым каждым в отдельности, и непонятно, откуда исходил этот свет. А затем их фигуры стали подниматься вверх и таять, как дымка утреннего тумана с появлением солнца. Потом они пропали…»

Наверное, это мечта любого спецподразделения, обладать такими свойствами. Эта группа умеет делать такое… Она пропадает и появляется, как «летучий голландец» из ниоткуда, ей подвластны любые пространства и расстояния, они могут появляться в то время, когда их не ждут, они способны решить любую задачу, потому что они – разведка специального назначения! И она до сих пор существует в нашем мире… Единственно, я не могу найти ответа на вопрос, кто ей управляет. И кому она служит…

– Но ни Сталина, ни Берии уже нет. Они мертвы. Жив только Старинов! Он?

– Не уверен. Его после заброски группы опять стали задвигать на второстепенные роли. Наша победа в войне уже ни у кого не вызывала сомнения, и очередное представление его к высшей награде, поданное от штаба партизанских войск, осталось опять без внимания. А Берия сразу же после заброски группы больше не разрешал ему руководить своими людьми и держать с ними связь… Сталин его больше ни разу не вызвал…

– Так всё же, тот отряд ещё существует?

– Наверное, всё-таки нет. Наверное, его и не было… Но как хотелось бы, чтобы такие, особенные по своим качествам и способностям подразделения существовали и защищали нашу страну. Это, действительно, – подразделения стратегического назначения. Ведь у нас есть такие уникальные офицеры, из которых возможно сформировать даже не одну, а множество групп. Может быть, поэтому ты затеял этот разговор?

– Может быть…

* * *

Так тогда закончился разговор, а Савинцев не мог отделаться от ощущения, что люди из того легендарного, прямо-таки сказочного, отряда находятся где-то совсем рядом. Как будто они готовы включиться в сегодняшнюю работу и помочь сделать так, чтобы действительно отряд стал лучшим. И всё остальное, происходящее в подготовке документации, оттачивании замысла группы, было не случайным. Нет, мистика здесь ни при чём: был хорошо продуманный прагматизм умелого профессионала.

Евгений Александрович понимал, что даже название этого подразделения должно быть яркое и звучное, как говорится, «на века». Возникли образы и слова «Стяг», «Знамя», а поскольку работа за границей – «Дозор», но всё как-то не нравилось, не подходило. Не было чёткости, а самое главное – души в этих названиях. Постепенно, как бы сам по себе возник гордый образ – «Вымпел». Ни с каким морским событием Савинцев тогда это слово не связывал. Он просто посчитал, что именно это слово имеет свою душу. И звучало здорово! Группа специального назначения «Вымпел» для действия за рубежом как символ мощи и силы нашего государства, водруженный над любым дворцом противника.

Долго вырисовывалась «легенда». Явилось понимание, что это должен быть некий учебный центр, в который будут под предлогом «для обучения» прибывать отовсюду офицеры и, по версии для всех непосвященных, просто учиться оперативному и военному искусству.

В конце июля 1981 года проект постановления был готов. Дроздов исправлял, дополнял, уточнял, но работой был доволен.

Савинцев пребывал в полной уверенности – отпуск он себе заслужил. По распоряжению Дроздова он сдал документы для сбора подписей членов политбюро. Зная, что Брежнев[29] в Крыму на отдыхе, остальные партийные лидеры, в связи с летним периодом, тоже не все в Москве, смело стал собирать чемоданы… Через пару дней, 25 июля, пришел с рапортом на отпуск. Кадровик покрутил в руках его рапорт и, улыбаясь, спросил:

– Ты куда это собрался? – И, не дождавшись ответа, протянул уже готовое постановление, подписанное всеми членами политбюро и нужными лицами Совмина…

Савинцев опешил… Он понял, как эта его работа последних месяцев была важна для страны. Только сейчас Евгений Александрович окончательно осознал, насколько всё это является срочным и нужным для государства. Руководители партии ни минуту не сомневались, когда принимали такое решение и подписывали постановление. Это было стратегическим решением. Они думали о будущем…

Да, спецназ КГБ для действий за рубежом формально создан 19 августа приказом Андропова, а реально – 25 июля 1981 года постановлением Политбюро ЦК КПСС. Ну а задуман был за долгие месяцы до этого уникальными по глубине мышления людьми – руководителями нелегальной разведки СССР Лазаренко и Дроздовым. Для рождения элиты специальной разведки «Вымпела» родители были достойные.

Евгений Александрович взял постановление даже не читая: текст он знал наизусть. Положил в папку и пошел к генералу.

– Ну что, Женя, – сказал Юрий Иванович, – начинаем готовить приказ председателя… Надо не упустить ни одной детали: финансы, штатная расстановка, место дислокации… Да и много ещё чего. Работа кропотливая, требует доскональной проработки, – Юрий Иванович помолчал и добавил: – Любая неточность сегодня создаст большие проблемы в последующем…

И опять, сидя за своим рабочим столом, полковник пункт за пунктом обдумывал и набрасывал проект уже ведомственного приказа о создании спецподразделения КГБ.

Позвонила по городскому телефону жена:

– Как дела, Женя? Мы с детьми всё собрали. Когда выезжаем?

Савинцев недолго объяснял, что у него поехать… не получается. Светлана знала своего мужа очень хорошо и прекрасно понимала, что работа у него была на первом месте. Обвинять не стала, наоборот, поддержала, только сказав:

– Надо так надо. Отдохнем в следующий раз… – и, вздохнув, положила трубку.

Полковник походил по кабинету, попереживал: «Как же я мало уделяю времени семье… Да и дети растут, вижу только тогда, когда спят… Поздно прихожу, рано ухожу… Плохо это…» Долго смотрел в окно, но мысли постепенно опять вернулись к работе.

Проект приказа был подготовлен за пару дней. Основные его пункты в голове Савинцева выстроились уже давно. Пошли согласования. Звонил сам, звонил и он сам, звонил и Дроздов. Договаривались о встречах с теми начальниками КГБ, от которых зависели деньги, люди, штаты, место дислокации. Начальник хозяйственного управления предложил разместить отдельный учебный центр во Владимире. Другое, секретное название, уже не употреблялось, а если и говорили «Вымпел» – спецподразделение за рубежом, то только среди очень посвященных.

– Да что вы! – стал возражать Савинцев. – Это никак не возможно!

– Евгений Александрович, – убеждал хозяйственник, – только что закончили строительство нового здания территориального управления. Вам будет там хорошо… Короче, другой территории нет!

– Как я буду доставлять для обучения офицеров-преподавателей из Москвы? – горячился полковник. – Да и какие расходы по командировочным для них, – уже начал хитрить Савинцев. – Нет, это не лучший вариант. – Даже этому большому генералу он не мог назвать основную причину: это подразделение должно быть, что называется, «под рукой» у председателя КГБ и руководства страны. Да и настоящие задачи подразделения озвучить он тоже не мог…

Через день полковник приехал в Балашиху, на двадцать пятый километр Горьковского шоссе. По документам Центрального аппарата прошёл на территорию учебных подразделений Высшей школы КГБ. Этот объект он знал хорошо, но приехал, чтобы ещё раз оценить исходные данные. Долго бродил по дорожкам один, размышлял: «Здесь будет располагаться личный состав, здесь – спортзал, там можно разместить бронетранспортеры, хорошую столовую, классы для подготовки и актовый зал для лекций и общих собраний. От Москвы – недалеко… Но главное – здесь располагались преподаватели курсов усовершенствования Высшей школы КГБ. Это – основные учителя будущего “Вымпела”»… В этот раз со старыми своими друзьями здесь, в Балашихе, не стал даже встречаться: «Надо всё обдумать…» И уехал. Посоветовавшись с генералом, подготовил обоснованное предложение и пошел к начальнику Высшей школы КГБ. И дотошно, как умелый дипломат-разведчик, стал объяснять ему значимость отдельного учебного центра и преимущества для школы после передачи этой территории новому подразделению:

– Вам неудобно и очень накладно содержать эту территорию вдали от Москвы, – говорил полковник, внимательно наблюдая за начальником школы, – даже по ежедневной необходимости обеспечения охраны территории… – Савинцев знал, что караул для охраны ежедневно ездил из Москвы в Балашиху. – Не ставить же нам вопрос о помещении на Хавской[30] (это центр Москвы), – уже ва-банк пошел полковник…

– Хорошо, хорошо, – наконец сказал хозяин кабинета. – Я согласен. Только примите всё согласно описи по актам…

Так появился дом, в котором мы потом жили. Ключи к этому дому были «изготовлены» полковником Савинцевым. В кабинете начальника Управления кадров Савинцев провел не один день. Здесь решались вопросы по штатной расстановке.

– Да вы что! Начальник отдела какого-то учебного центра, – говорил кадровик, – имеет должностной оклад такой же, как в Центральном аппарате?! Нет, это ни в какие ворота не лезет! Да ещё собаки!.. А ещё и год за полтора…

Не мог Савинцев рассказывать все задумки и суть задачи. Секретность подразделения была настолько велика, что «легенда» учебного центра стала обузой на ногах. Чтобы пробить эти стены, опытный оперработник, имеющий только двадцатилетний стаж работы в Германии и более десятилетний опыт работы с националистами на Украине, фронтовик, ещё и ещё раз обращался к своим боевым друзьям. Они подсказывали верные решения.

Когда верстались штаты, Савинцев поставил предельное звание по должности начальнику центра: генерал-майор, замы и начальники отдела – полковники. Хотя статус спецподразделения позволял вплоть до начальников отдела сделать предельные звания – генералов. Ведь и численность отделов была под стать территориальному управлению… Была и поддержка высшего руководства… Но Евгений Александрович – из другой касты… Потом, уже через некоторое время, тот же кадровик в том же самом кабинете сказал:

– Хорошо, мы назначаем вас заместителем начальника этого отдела…

– Какого отдела? – изумился Савинцев.

– Ну, чего вы там создаете?

– Отдельный учебный центр КГБ СССР, товарищ генерал-полковник, – подсказал его заместитель, находящийся здесь же на совещании.

– Ну, вот этого учебного центра…

Савинцев про себя еще раз подумал: «Да, не все понимают, что мы делаем…» – а вслух сказал:

– Спасибо! Доверие оправдаю!

На выходе из пятого подъезда в здании КГБ он случайно столкнулся с Эвальдом Козловым. Савинцев знал его хорошо, он тоже работал в управлении Дроздова. Знал и то, что Эвальд – участник операции в Афганистане, получил во время штурма дворца ранение и за эту операцию удостоен звания Героя Советского Союза. Евгений Александрович, в пределах допустимого, поделился, чем он сегодня занимается…

– Я тоже хочу… – только и сказал Козлов.

– Ну, эти вопросы не ко мне…

На том и расстались. Через несколько месяцев Эвальд Козлов, Герой Советского Союза, был назначен начальником отдельного учебного центра. Его воинское звание, капитан 1-го ранга, потом породило ещё одну легенду о морском происхождении «Вымпела», которую, конечно, рассказывали друг другу по секрету…

Приказ Андропова о создании группы «Вымпел» для действий за рубежом был подписан 19 августа 1981 года. Для всех это был – Отдельный учебный центр Комитета государственной безопасности. Так появился день рождения подразделения с местом дислокации в Балашихе. Так «рабочие спецназа», от лейтенанта-десантника до полковников-фронтовиков, преподавателей КУОС, генералов Лазаренко и Дроздова и многих офицеров разведки, как пчёлы, несли строительный материал в копилку создания штатного подразделения разведки специального назначения. Талантливый «прораб» Савинцев мастерски возвёл это уникальное сооружение под названием «Вымпел».

Теперь тем, кого отберут служить в этом подразделении, ничего не остаётся, как стать лучшими! С такими родителями и невозможно быть другими…

Часть вторая

Главный подъезд, или Один день из жизни ОУЦ[31]

Посвящается преподавателям КУОСа

Преподаватель обвёл нас взглядом и произнёс: «Человек – единственное существо в живом мире, которое осознанно преодолевает страх. Человек, и только он, получает от страха… удовольствие! Он сам ищет, где можно испытать страх…»

Мы сидели в уютном классе на третьем этаже добротного кирпичного здания, где располагались учебно-методические кабинеты курсов усовершенствования офицерского состава КГБ и ловили каждое слово этого умудрённого опытом человека. За окном шёл дождь. Начало осени… Тёплое и ласковое бабье лето как-то незаметно превратилось в плаксивую, со своими «слезами-дождями», старую, невыносимую старуху-осень.

С одной стороны этого дома располагался штаб самого секретного подразделения – «Вымпел». А сбоку, с торца – был вход в учебные кабинеты. Перед крыльцом, за небольшой асфальтированной дорожкой, стояли большие сосны, под ними было место с особенной энергетикой. Здесь были грибницы, которые когда-то из обычной домашней лейки поливал сам Григорий Иванович Бояринов, первый Герой Советского Союза, погибший в 1979 году при штурме дворца Амина в Афганистане.

Сегодня мы, молодые офицеры спецназа, заботливо орошаемые учителями, уже последователями Григория Ивановича, из «лейки» опыта и мудрости, неслучайно считали этот вход самым главным в этом доме, да и, наверное, в нашей жизни…

– Страх – это океан, который мы переплываем, – с пафосом произнес кто-то из нас, – но в нём порой штормит…

Полковник длинным взглядом обвёл говорящего, где-то на уровне пояса, и продолжил: «Страх перед неизвестностью – самое древнее эмоциональное чувство. Учёные говорят, что у человека есть всего два вида врожденного страха: страх высоты, который проявляется с шести месяцев у ребёнка, и страх разлуки… Все остальные страхи приобретённые или, так сказать, воспитанные. Мы боимся непредсказуемых объектов и событий. Чтобы победить страх, необходимо направить его в область рационального мышления. Но главное – люди, пережившие вместе страх, испытавшие общий страх, стремятся в общую команду… Вот почему группа спецназа, попавшая в какую-либо заварушку и прошедшая совместно какие-либо испытания, причем реальные, является наиболее подготовленной».

Мне сразу представились реальные люди, действующие в реальной стране. Я думал о том, что они, прошедшие вместе страх, рисковавшие вместе, превращаются в спаянную, надёжную команду. Как хотелось быть именно таким и вместе с такими. Тот же Бояринов шёл в свой последний бой со своими «сынками», ни капли не сомневаясь в справедливости принятого им решения: быть вместе. В свои пятьдесят восемь лет, имея опыт человека, прошедшего Великую Отечественную войну, от руководителя операции он услышал: «Вы всё, что нужно, сделали: научили, подготовили. Молодые сами выполнят задачу. Вам не надо участвовать в штурме дворца Амина…» Но надо знать Григория Ивановича – без него могли бы быть совершенно другие, бóльшие потери. И он был там, рядом со своими учениками. Только поступок подтверждает слово…

Преподаватель продолжал:

– И только рискуя, ты проверяешь, на что способен. Рискуя вместе – вы становитесь ближе. Поэтому вся наша подготовка: прыжки с самолёта, погружение под лёд с аквалангами, скалолазание и, естественно, боевые операции – это объединяющие факторы.

– Бесстрашие опасно для команды… – прозвучала реплика.

У нас вообще диалоги и беседы на занятиях поощрялись. Особенно на занятиях, на которых требовалось сопереживание и включение эмоций. Кроме того, это было и особенностью методики нашего преподавателя.

– И ваше бесстрашие, и ваша способность испытывать страх – уже проверены кадровиками на пути, когда вы шли сюда. – Полковник присел на край преподавательского стола. – Сегодня мы должны избавить вас от факторов, которые надо преодолеть, чтобы выжить… Тренировки – в самых различных условиях. Нам нужны мужественные люди, те, которые могут преодолеть страх. Поэтому мы будем заглядывать вам в глаза в любых самых сложных ситуациях, в которые мы вас поставим. И то, что мы увидим в ваших глазах, и ваши действия позднее подскажут нам, чего вы стоите.

– Мы согласны… – Слова эти прозвучали даже глупо, и в воздухе повисло какое-то неловкое, стыдливое молчание.

– Согласного судьба ведет, несогласного – тащит, – подводя итог, произнёс полковник. – Мы отбираем людей, способных действовать и индивидуально, и в группе…

То, что происходило в этот момент в моей голове и с моими чувствами, оценить невозможно. Мысли ураганом носились в сознании, перескакивая с континента на континент, из президентских кабинетов – в наш класс, ещё раз оценивая, где я и с кем я. Хотелось впитывать каждое слово. Хотелось быть нужным и оправдать те усилия, которые предпринимали наши учителя. Как они этого добьются? Надо пронаблюдать, как изменятся люди в течение подготовки…

А преподаватель продолжал:

– У большинства офицеров, научившихся выполнять сложнейшие задачи, появляется чувство самоуважения, которое уже не пропадёт никогда в течение всей оставшейся жизни.

Все свои последующие годы я знал: эти люди действительно стали другими во многих отношениях. Мы представляли себе, что в рядах органов КГБ всегда были распространены парапсихологические знания, магические методики, предназначенные для управления и людьми и обществом. Неужели это предстоит и нам? Как произойдёт это чудо? Они, наши учителя, сумели зарядить нас великой потребностью стать ими – разведчиками специального назначения. Причём ни слова не говорилось ни о партии, ни о социализме… Звучали другие, более вечные категории. И это становилось нашей потребностью: Мужчина, Воин, Профессионал!

Как раз именно сегодня нам раздали листы с оперативной обстановкой в далёкой стране. И мы стали играть в игры не про нас, но с нашим участием.

А преподаватель, как обычно, сняв военный китель и бережно повесив его на спинку стула, сказал:

– Пока отложите в сторону оперативную обстановку и послушайте вводную. В республике Афганистан во время несения караульной службы часовому на аэродроме показались то ли тени, то ли какие-то движения около самолётов… Довольно опытный сержант стал делать всё согласно Уставу караульной службы. Окликнул, сделал предупредительный выстрел вверх… ну, как полагается, и сделал выстрел в сторону теней… – Полковник помолчал, походил между столов и далее проговорил: – Попал в боезапас, который был в штабелях рядом с одним из самолётов. Пуля попала именно во взрыватель бомбы…

– Захочешь так сделать – не попадёшь, – сказал кто-то из нас.

– Да, «ворошиловские стрелки»[32] там служат. С ума сойти, – стали поддакивать остальные.

– От взрыва и последующего пожара были полностью уничтожены три МиГа и несколько афганских вертолётов… Сержанта арестовали, и началось расследование, – полковник испытывающим взглядом обвёл аудиторию, – а теперь почитайте оперативную обстановку в районе этого ЧП, это аэродром в городе Кандагар. И я хотел бы послушать ваши предложения, что бы вы, как оперработники, предложили, исходя из сложившейся ситуации?

После длительного бурного обсуждения, горячих уверений некоторых, что сержант – враг, предатель, не мог он случайно попасть в бомбу, надо искать следы диверсии… И спокойствия других, пока не очень понимающих, что же от них хочет услышать опытный преподаватель. Полковник сказал:

– Поскольку это невыдуманная история, значит, у меня есть абсолютно точная информация о происходящем после взрыва на аэродроме… Но прежде попытайтесь найти правильный ход. Только тогда вы станете понимать необходимость, извините, вашей головы. Думайте. Забудьте о сержанте. Есть главное. Уничтожен аэродром! Что вы, как разведчики, из этого можете вынести?

Все заинтригованно молчали.

– Может, попробовать использовать взрывы, как диверсию противника, и развернуть агитационную работу среди местного населения? – предложил кто-то из нас.

– Вы что, в политработники решили переквалифицироваться? – с долей иронии спросил преподаватель, – но первая часть идеи – уже правильная…

Мы вчитывались в оперативную обстановку, пытаясь там найти подсказку. Но кроме многочисленных банд, где шли перечисления фамилий главарей и акций, которые они совершили за последнее время, и сведений о потерях наших войск ничего не видели, поэтому идей больше не возникало.

– Вспомните понятие «оперативная комбинация»… что из этого необходимо вынести? – не успокаивался полковник.

– Довести до всех, что это была диверсия… А потом заслать в интересующую нас банду своего агента, как будто бы это он взорвал аэродром? – предложил самый смелый из нас.

И когда он сказал это, все мы поняли, как рядом армейская неудача стоит с удачей умного разведчика. Каждый даже подумал: «Это есть именно и моя мысль, как близок я от неё был…» А преподаватель удовлетворённо хмыкнул и стал развивать уже нашу общую идею:

– В любом произошедшем событии вы сможете найти нужное разведывательное решение. Живите с этим, думайте об этом, спите и просыпайтесь с этим. Станьте активными игроками всегда и везде.

А теперь я расскажу вам, как всё происходило на самом деле…

Итак, после произошедшего чрезвычайного происшествия в Кандагар прибыл Лазаренко. Командир «Каскада», выслушав местное начальство авиаполка, сразу же предложил отпустить сержанта, даже наградить его, и первым рейсом, как героя, отправить в Союз.

– Так рождаются герои! – сказал кто-то с последней парты.

– Да! Солдату повезло, – продолжил полковник, – но слушайте дальше… До местного населения очень осторожно довести, что ночью на аэродроме была совершена диверсия и потери очень большие. Группе бандитов удалось уйти… Командир авиаполка, не понимая, что ему предлагают, категорически отказался дезинформировать своё руководство. Пришлось звонить заместителю начальника Генштаба СССР, и Лазаренко доложил ему складывающийся у него оперативный замысел. И лишь после этого были даны соответствующие распоряжения.

А теперь – главное! Как произвести подбор и подготовку агентуры?.. В Кандагаре с помощью ХАД[33] «каскадёры» подобрали старшего лейтенанта местной госбезопасности и двух его агентов. Началась кропотливая оперативная и специальная подготовка, которая длилась один месяц…

– Месяц – это очень мало, – заговорили одни.

– Месяц для войны – это много, – стали возражать другие.

Полковник послушал препирательства и спокойно сказал:

– Давайте-ка я вам приведу примеры из Великой Отечественной войны: в этом самом месте, где вы сегодня проходите обучение, была школа партизан-диверсантов. Отсюда на фронт, после специальной подготовки, были отправлены тысячи офицеров и солдат. Здесь учились Константин Заслонов, Зоя Космодемьянская и многие другие. На горьком военном опыте сделали выводы. При подготовке диверсантов в первый месяц боевых действий погибали практически все. Чудом выживали единицы. При подготовке в течение двух-трёх месяцев в живых оставалось больше сорока процентов. При шестимесячной ежедневной усиленной работе преподавательского состава со слушателями в живых оставались до семидесяти процентов диверсантов, которые в последующем прошли до конца войны, с успехом воюя и побеждая. Каждый дополнительный день подготовки спецназовца – это дополнительный день жизни на войне… А если говорить о месяце подготовки агентов в Афганистане, конечно, этого мало… Но времени больше не было. Там идёт полномасштабная война, и, наверное, она на самом пике событий. Посмотрите ту же оперативную сводку…

Нашу весёлость и игривость как рукой сняло. Серьёзность происходящего стала явью перед нами. Здесь нет игрушек, оловянных солдатиков и пластмассовых танков. Преподаватели – сами фронтовики или в большинстве уже прошедшие Афганистан – несли за нас ответственность не по журналу с оценками, а перед нашими родителями, жёнами и детьми. Серьёзность их личной подготовки к каждому из занятий с нами была уникальной. Только потом, намного позднее, я вдруг понял, что каждый день работы с нами забирал у них несколько дней жизни. Их напряжение, незаметное тогда для нас, ответственность и шквал эмоций, которые они пытались прятать от слушателей, чтобы самим не сорваться, была, – работой на износ. А сами в это же время писали рапорта, чтобы уехать в Афганистан, а позднее – в Мозамбик, Анголу, Никарагуа. И только потом, позднее, когда мы прошли весь курс и выживания, и мастерства, и мудрости, мы увидели, что практически потерь – погибших и раненых среди нас не было! И это заслуга не наша, что мы такие везучие и опытные. Это заслуга – только их…

– За этот месяц, – продолжал полковник, – афганских агентов научили, как выплавлять из бомбы тротил и как делать заряды. Ночью они совершали с каскадёрами походы на территорию охраняемого аэропорта. Зубрили легенды, как и почему именно они начали свою войну с неверными. Тренировались, как вести разведку и как обеспечить свою безопасность. Словом, готовилось событие, которое на языке разведчиков называется «оперативное внедрение». Была со всеми деталями отрепетирована «диверсия» на аэродроме, которую якобы совершила эта группа…

Особая изобретательность была проявлена на этапе операции внедрения. Двух агентов направили в одну из интересующих нас банд, а лейтенанта – в другую, наиболее активную и яростную… – Преподаватель опять прошёлся среди столов.

Мы с интересом ждали, что же он скажет дальше?

– Ну и что? – спросите вы. Что тут особенного… А особенным является то, что мы сразу же навязали игру по своим правилам. Каждый из них рассказал историю о том, как прогремели взрывы. Как они готовили втроём эту операцию. Как, уходя от преследования, прорываясь к границе, опасаясь советских войск, разделились и потерялись. Когда началась детальная проверка… А поверьте мне, их «гестапо» работает ничуть не хуже немецкого, а иногда убеждаешься, что и лучше. Это очень серьёзный и опасный противник и, в отличие от фашистов, он намного лучше законспирирован. Они не ходят в красивой чёрной форме, как эсэсовцы, их не видно, но они – везде. Опасность вашей доверительной беседы не с тем… присутствует всегда. Началась детальная проверка: как выплавляли тол, как ставили заряды, какими маршрутами двигались, чтобы провести акцию?

Легенды были проработаны тщательно и детально. Всё подтверждалось даже слухами из Кандагара. За поимку организаторов взрыва ХАД объявил большое денежное вознаграждение. А после того, когда в другой банде появился третий подельник, местная «безпека»[34] поверила окончательно. Мастерство состояло в том, что были правильно просчитаны все шаги и вопросы контрразведки противника, которая якобы сама набрела на подтверждающие сведения. Всем троим поверили. В итоге их наградили и стали возить по бандам и лагерям подготовки в Пакистане, где они делились «опытом спецакции».

– Да, – опять зашевелились мы. – Большего успеха и пожелать нельзя…

– Успех получился благодаря оперативной смекалке, – поддержал нас полковник. – Вот так случайную неудачу опытный разведчик заставил работать в свою пользу и получил определённую выгоду. Ни минуты не сомневайтесь, что и у вас получится. Побольше оперативного творчества и тщательности в проработке деталей операции. Детали становятся наиболее важным звеном в ходе самой операции.

– Да разве возможно всё продумать? – зашумел класс.

– Пошла работа, – как бы не обращая на нас внимания, говорил преподаватель. – Собирали сведения, грамотный старший лейтенант всё записывал и через тайники передавал информацию в центр. Система мест для закладки тайников, разработанная «каскадёрами», действовала безотказно. И это надо было продумать заранее… Вопросник, которые агенты знали наизусть, теперь был наполнен ответами. И это тоже надо было продумать заранее. Вот и решайте, много ли месяц на подготовку или мало?

Группа ещё долго обсуждала все хитрости именно этой конкретной операции, как неожиданно, минут через десять, преподаватель прервал всех словами, которые стали для нас холодным душем, опять изменив наше настроение на очень серьёзное:

– Как в христианстве, так и в мусульманстве есть такое очень важное таинство: исповедь… В одном из разговоров с муллой агент рассказал о том, что на самом деле он не взрывал аэродром… Ровно через несколько часов всех арестовали, пытали и тут же предали суду шариата… Вот так, неожиданно, закончилась операция, начавшаяся с нелепой оплошности часового, – полковник опять стал прохаживаться среди столов уже в полной тишине. Мы все молчали, переживая за случившееся, как за свой провал… Преподаватель, как будто чувствуя наши мысли, сказал:

– Да, да! Это была именно ошибка оперработника. Недостаточно проинструктировали… Как прекрасно разработали операцию. И… не учли религиозный фактор.

– С агентом надо проводить времени не меньше, чем со своим родным ребёнком, – заговорил один из слушателей. Это был уже опытный опер из территориального управления. – Именно такой контингент очень быстро отвыкает от того воздействия, которое оказывает на него разведчик… Если не проговорить с ним обо всём, вплоть до того, как общаться с Богом…

– Правильно! – похвалил его наш профессор. – Запретных тем здесь нет. Видите, не стали обсуждать с агентами эту часть их жизни, подумали, что некорректно лезть в эту тему, и… потеряли доверенных, верных людей.

Эти два часа занятий пролетели, как всегда, незаметно. Нам часто не хватало времени, чтобы задать все свои последние и, как нам казалось, самые важные и нужные вопросы.

Выходя из кабинета, многие, окружив преподавателя, продолжали обсуждение, рассказывали какие-то известные им примеры, пытаясь продолжить уже закончившийся урок. Полковник, польщённый вниманием и понимающий, что эти два часа прошли для нас не зря, был явно удовлетворён, но всё же попросил нас не опаздывать на следующие занятия.

Группа помчалась на следующую пару, голова была ещё где-то там в Кандагаре, а ноги несли к спортзалу.

Следующим предметом была физическая подготовка.

* * *

Занятия по физо были одними из самых любимых нами. Ну, во-первых, все были спортсменами, а ещё – это было необходимо для здоровья… Но здесь мы занимались не просто упражнениями для мышц, здесь была философия выживания! Когда голова твоя по какой-то причине не сработала, мышцы должны были тебя спасти… Как говорили наши профессора от спецназа: «Не умеете думать, придётся быстрее бегать и лучше драться». Мы, правда, потом несколько переделали эту фразу: «Кто лучше всех дерётся, тот хуже всех думает…»

Погода после прекратившегося дождя была подходящая, чтобы побегать, и даже засветило солнышко. Александр Иванович Долматов, наш преподаватель и кумир, построил группу перед спортзалом, совсем рядом с полосой препятствий, очень дружелюбно и по-отечески наставлял нас на физические нагрузки:

– Вы – мужчины! Вы – спецназовцы! – энергично размахивая рукой, говорил он. – И не важно, кто вы! Боксёры, самбисты или лыжники… Вы – бойцы! Если не знаете приемы рукопашного боя, тогда должны, как зверь, сблизиться с противником и вцепиться ему в горло. Грызи, души, бей… Всему, чему нужно, – я вас научу. Вы должны быть здоровы и никогда не унывать. Для здоровья – утром выпил стакан чистой воды, для перистальтики… желудок должен работать, и – на зарядочку: выносливость – прежде всего. – Он перевёл дыхание, заряжая всех нас своей неистощимой энергией, и выдал свою, вошедшую потом в поговорку фразу:

– Первое упражнение спецназа – это бег! Поэтому – одели бронежилеты и побежали. Бежать надо так, чтобы вас никто никогда не мог догнать! Умри, но беги. А вот если вас догонят – тогда начинается рукопашный бой. Этому я вас научу позднее. А теперь на-ле-во! – скомандовал он, – и бегом – марш!

Мы повернулись и, поначалу ещё весёлые, подталкивая друг друга, устремились вперёд. Эти минут сорок просто «бегом» назвать было нельзя. И спиной – назад, и – с товарищем на плечах, и – на корточках, и даже – ползком, по-пластунски, бег продолжался под ободряющие выкрики Долматова, который всё это время двигался с нами. Бегать просто – это хорошо, а вот с напарником на плечах – занятие, выматывающее невыносимо…

Методика нашего учителя и заключалась в том, что уставший, измотанный человек в экстремальной ситуации сможет выполнить только тот приём, который для него физиологически самый удобный. И преподаватель не тратил ни своего, ни нашего времени на бесполезные объяснения и ненужные удары ногами в голову. В то же самое время Александр Иванович успевал с нами и шутить, и вести очень серьёзные разговоры. Порой из них мы узнавали для себя больше, чем на занятиях по страноведению или оперативной психологии.

– Безопасность общества зависит от воина, – говорил он, показывая какой-либо новый приём. Долматов подкреплял физические действия силой слов и эмоцией профессионала, подтверждающего своё действие философской фразой: «Сила воина зависит от Чести, затем превращающейся в Доблесть», потому что это – уже производная поступка, а честь впитывается с молоком матери и любовью отца… – Он ещё и ещё раз повторял приём и вдалбливал истины, без которых нам не жить. – Значит, безопасность общества напрямую зависит от семьи. И если сегодня общество не будет думать о семье – завтра это общество будет кормить армию врага. Семья для офицера спецназа – это… это – всё. Это единственное, что у вас останется, когда ничего уже не будет… Только женщина – жена сможет помочь вам. И только женщина, жена может уничтожить вас, низвести до ничтожества… Любите своих жён. Станьте им верными, не слушайте свои инстинкты, которые ниже пояса…

Большинство наших жён были именно такие. Эти святые женщины умели ждать, умели не задавать лишних вопросов, умели оставаться красивыми и желанными для своих мужей. Их преданность и любовь были всегда нам необходимы. И как важно, что именно это нам говорил Долматов. После кабульских событий, в которых участвовал и сам Александр Иванович, все напевали песню: «За выучку хорошую Долматову – ура!», и жены были благодарны ему, что и он в том числе сохранил жизни их мужей.

И совершенно неожиданно, отвечая на вопрос: «А как наши учителя сделают из нас тех… особенных и неповторимых?» Я понял, вернее, я это знал и раньше, или мне казалось, что я знал, а теперь усвоил как истину для себя и уже в этом никогда больше не сомневался!.. Они говорили: «Делай, как я!», «Будь, как я!», «Думай, как я!», «Живи, как я!» Многие из них произносили одну и ту же фразу, может быть, разными словами, разными интонациями – в классах, у костра, на городских занятиях, да мало ли где ещё за эти долгие и счастливые для нас месяцы, но смысл до нас всех доходил один. Они смотрели на нас своими мудрыми и светлыми глазами и знали, что мы их понимаем:

«Умение совершать поступок начинается у ребёнка с подражания взрослым, и как ведет себя в жизни отец или мать, какие поступки они совершают, в огромном своём большинстве повторят их дети».

Наши учителя – именно они и есть наши родители, и все секреты методики в том, что мы с ними – одной крови! Если бы они рассказали нам лишь самое-самое главное, то всё оставшееся недосказанным мы почувствовали бы и поняли. Мы, как хорошие музыкальные инструменты, были настроены в унисон. Да, это была преподавательская элита, к нашему счастью, собранная в одном месте.

Наши учителя – по всем своим показателям – люди уникальные. Занятия, которые они проводили, – это кладезь мудрости и профессионализма. Каждый из них умел рассказывать, казалось бы, о сухих, обыкновенных вещах языком поэта, рисуя образы, навсегда вошедшие в нашу жизнь. Остались в памяти такие слова:

– Не бойтесь, или, точнее, научитесь не бояться ничего. Опасность, которая нас подстерегает, страшна до тех пор, пока она неизвестна. А как только она ясна – мобилизуйте все свои силы на борьбу с ней. Здесь уже не до переживаний. Поэтому делайте вывод: страх – это неизвестность. А то, что неизвестно, это ещё не есть реальность (по крайней мере, пока). А если хотя бы пока это нереальность – значит, это неопасно. Это – только эмоции и чувства. Потому что это – только в твоей голове. Научись управлять эмоциями и подавлять чувства. И изучай это неизвестное без дрожи в коленях и с чёткостью своего тренированного мышления. Тогда реальность, которую ты встретишь, окажется для тебя пустяком.

Александр Иванович, сам тоже тяжело переводя дыхание, ведь он не отставал от нас, успевал пояснять, что и для чего мы делаем, при этом рассказывая истории из жизни и воспитывая нас не только «через ноги». Он говорил: «В момент, когда ваше тело занято, голова – свободна настолько, что вы запомните на всю жизнь то, что я вам буду внушать. Не переживайте, мужчины, все мои мысли – хорошие и очень нужные для вас. Вы сейчас находитесь в состоянии стресса от всего свалившегося на вас здесь…

Но знайте: стресс – это не то, что окружает нас… Это то, как мы реагируем на происходящее! Это так же, как в фильмах ужасов. Я попробую описать это…

Музыка трагически звучит из динамиков с переходом ярких, громких звуковых волн – почти до шёпота. Что-то должно произойти… Показывают длинный-длинный, почти бесконечный коридор. Показывают томительное движение по нему. Ты напряжён до предела. Не дай бог, кто-то коснётся в такой момент твоего плеча… Ты вздрогнешь всем телом, как будто бы провалился в бездонное пространство, потому что ты ждёшь чего-то неизвестного. Ты сжат, как пружина. Не дай бог, она разожмётся неконтролируемо… Порушит все твои эмоции и чувства. Произойдёт сильнейший стресс. Ты ждёшь!.. Взрыв музыки резок… Ты вздрагиваешь, и на экране показывается ужасная морда (или ещё что-то). Ты уже видишь конкретное нечто, и пик эмоций проходит… Ты расслабился… Потому что уже известно, что это. И потому даже это “ужасное” уже не страшит тебя.

Убегающий испытывает немалый страх, пока его догоняют смертельные враги, а когда он попал им в руки – страх исчезает. Если для него возникает возможность борьбы, в такой момент он в состоянии совершить невероятные вещи. Почему? Да потому, что пока бежал, страх парализовал мысли и чувства. А когда молния ужаса уже ударила по тебе, и степень опасности стала более-менее понятна, и страх больше не сковывает тебя своими липкими лапами, и мысли возвращаются в обезумевшую было голову, и силы возвращаются в мышцы твои… Вот уже и сам ты в этот момент становишься опасным для преследователя.

Истина, повторяемая сотнями великих и обычных людей, остаётся непререкаемой: Ожидание смерти страшнее самой смерти.

Научись перевоплощать страх в интенсивную деятельность. Так надо воспитывать свои эмоции и чувства. В страхе ты сжимаешься, как пружина, опасное раскрытие которой может разрушить многое. Страх – это одно из проявлений инстинкта самосохранения».

Долматов остановил нас, уже измотанных, но всё же настойчиво слушающих и готовых к выполнению любой команды. Встали в пары и стали отрабатывать атаку.

– Атака должна быть как взрыв! – терпеливо пояснял Александр Иванович. – Один, максимум два-три удара. Они – как взрыв. Проводите разрушительную для противника короткую серию ударов и уходите. Движение должно начинаться, как будто бы вас подорвали на мине. Сам взорвался и вложил в это стремительное действие всю оставшуюся энергию. Вы сами – это взрыв. Приём и – всё… Или убегать дальше, или переход, и такой же неожиданный взрыв со следующим противником…

И одновременно с этим преподаватель продолжал говорить совсем другое, философское:

– В мыслительных процессах человека обязательно должна присутствовать проблема Добра и Зла. Тогда появится осмысление любого своего действия. Это – своеобразная точка отсчёта… При такой постановке у человека не должно возникать сомнения – прыгать в воду или нет, когда видишь тонущего. Не должно возникать сомнения – встать на защиту слабого или когда оскорбляют женщину… Не должно вызывать сомнения и дело, которым вы занимаетесь. Вы – Мужчины!

После таких слов нам казалось, что мы становились и выше, и сильнее, и готовы были снести любую преграду…

После занятий с профессором рукопашного боя мы были возбуждены и ещё больше влюблены в жизнь. Занятия закончились, а мы не отходили от Долматова, который рассказывал нам:

– И ещё один дар, очень необходимый для сильного человека. Это дар Молчания!

Слушая Александра Ивановича, беспрерывно говорившего уже два часа, мы заулыбались.

– Ко мне это сейчас не относится! – увидев наши смеющиеся глаза, сказал преподаватель. – Я провожу занятия… – И стал развивать мысль: – Когда вокруг тебя все безостановочно болтают и рассказывают обо всех своих тайнах и переживаниях, и всё становится известно всем о каждом, «научись преждевременно не говорить о важном и сокровенном». Но не молчи в это время, не замыкайся в себе. Говори обо всём и много, о всяких мелочах, о том, что происходит где-то и с кем-то. Научись свои рассказы делать удивительно интересными и увлекательными. Но… помни: излишняя откровенность о себе и своих близких может привести только к печальным или очень печальным последствиям. А в критические моменты действия должны опережать слово.

Изучая психологию личностей «сильных мира сего», обратите внимание, товарищи спецназовцы! – продолжал Долматов, – не я вам это говорю, а классики и учёные. Именно эти светлые головы учат, что молчаливость и сдержанность определяются как одни из наиболее сильных черт личности. Умение молчать, по меткому выражению Дейла Карнеги[35], встречается у людей гораздо реже, чем любые другие таланты. Но умение молчать – это не только сильная черта характера, но и сверхмощное оружие борьбы.

И ещё одно очень важное качество: умение слушать. Ибо умеющий слушать – всегда сильнее не умеющего слушать и всегда его побеждает. Это даже не умение, а талант! Одна только способность выслушать собеседника выводит человека в разряд выдающихся личностей. К сожалению, среди людей это умение встречается крайне редко. Важно слушать, не просто делая вид, что ты внимателен, а действительно быть внимательным и понимать собеседника, вникать в его слова и только после этого постараться задуматься о том, о чём он говорит. После чего говорить самому… Для вас, как для оперативных работников, – это жизненно важно.

Александр Иванович смолк и отправил нас на обед.

* * *

После обеда у нас появилось немного свободного времени. Собирались возле нашего Первого корпуса, где были кабинеты и даже спальные места. Многие жили прямо здесь, в этом здании. Поэтому и после окончания рабочего времени никуда никто не спешил. Всё и всегда происходило вокруг этого дома.

Послеобеденное затишье в ОУЦе всегда было чем-то особенным. Стояли группками по четыре-пять человек. Кто-то пробегал куда-то спеша, кто-то вёл неспешные разговоры. Форма одежды была здесь самой разнообразной. Некоторые после своих занятий были одеты в форму спецназа, кто-то – в спортивную, стояли офицеры в форме всех родов войск, среди них был даже один моряк – капитан третьего ранга. Не знаю деталей, но все его звали «Матроскин». Людей в «гражданке» было, конечно, значительно больше. В одной из групп, наиболее многочисленной, стоял человек в форме лётчика гражданской авиации. Высокий, статный. Форма была ему явно к лицу. Особенно бросалась в глаза короткая орденская планка – орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Это был Володя Зверев. За тяжёлый массивный подбородок и фигуру, схожую с французским артистом, все его звали «Бельмондо». Это прозвище приклеилось к нему ещё и за то, что был кумиром среди женщин. Умный, рассудительный и очень справедливый по жизни человек. Стоя на осеннем, уже неярком солнышке, он в своём кругу вёл разговор, к которому я тоже присоединился.

– Доблесть человеческая! Люди чести! Что же это? Кого мы обманываем, называя недостойного этими словами? – рассуждал Зверев. – Вольтер говорил, что труд спасает от трех главных зол – скуки, нужды и порока. Но когда у человека появляются результаты труда – деньги и пропадает нужда, очень важно, чтобы безделье не стало синонимом скуки и другом порока. Значение поступка – в самом поступке, а не в его результате – это православный постулат, по которому надо учиться жить…

– Это примерно то, что ты делаешь, подавая нищему милостыню, – поддержал эти слова Сергей Панасенко. – Ты это делаешь для спасения своей души, а если «нищий» притворяется и обманывает тебя (в смысле, он богаче дающего), то это – его беда. Этот результат не должен печалить Человека, совершающего Поступок!

Зверев с пониманием и поддержкой посмотрел на Сергея: «Молодец!» – и, уже обращаясь к своему другу Анатолию Лесняку, спросил:

– Твой подчинённый? Самых лучших себе забираешь…

Они оба – и Лесняк, и Зверев – были командирами групп. Сейчас для них было очень важное и ответственное время: подбор и боевое сколачивание групп. Сами опытные оперработники, прошедшие серьёзную школу – территориального управления и Афганистан. У руководства Центра на них и была особая надежда. Кроме того, на них была возложена ответственность за своих подчинённых. Хотя молодого офицера Сергея Панасенко, несмотря на его молодость, неопытным и зелёным назвать было нельзя, но по возрасту он был почти самым молодым. Сергей только что приехал из Афганистана. Он не был в «Каскаде», а служил в мотоманевренной группе пограничных войск. Был командиром сапёрного взвода. Уже навидался и наелся войны, смертей и несправедливости. Поэтому Сергей был с уже определённо устоявшимися жизненными позициями, нетерпим к фальши и лжи, но очень вспыльчив и горяч. К своему командиру, Анатолию Лесняку, он относился с уважением, которое граничило с безрассудной исполнительностью. Было ощущение, что если бы Лесняк дал команду молодому офицеру проломить стену, Сергей, не задумываясь, разбежался бы и снёс всё на своём пути или разбился бы напрочь. Но Панасенко был тоже не простым человеком и разбиваться, конечно, безрассудно не стал бы. При его появлении в подразделении среди нас ходили непроверенные слухи: якобы что в Афгане за какой-то очень смелый и профессиональный поступок его представляли к званию Героя Советского Союза, но за неудержимо вспыльчивый характер, связанный часто с поиском правды и справедливости, награждение отложили. Сам Сергей об этом молчал… В коллектив он вписался сразу. Было видно, как Панасенко горел в своей любви и преданности спецназу, как не терпелось ему познать премудрости оперативного мастерства и стать профессиональным разведчиком. Поэтому и его отношение к таким, как Лесняк и Зверев, было особенным. А Бельмондо продолжал:

– Удачливые, известные и богатые – это не главное… Важнее, чтобы твоё окружение имело честные намерения и совершало поступки, за которые нормальному человеку не стыдно. Поэтому утверждение «цель оправдывает средства» – ужасно! Человек, идущий к своей цели через головы и души окружающих, наверное, станет благополучным, а поэтому – признанным обществом. Но останется ли он Человеком, в нашем с вами понимании этого слова?

Вопрос был, конечно, риторическим. Ответ у всех у нас был один… «Даже здесь, – вдруг подумалось мне, – наши старшие товарищи – командиры продолжают вести серьёзные разговоры, как бы проверяя нас, молодых…» Повернув голову, неожиданно для себя я заметил в соседней компании Шуру Фролова, своего сахалинского друга, и поспешил к нему. Здесь вели разговор на другую тему:

– Это были правила подлинно рыцарские, – говорил собеседник Фролова, Лёша Коржавин, – наверное, в самом начале – римские и, как мы представляем, – славянские… Смысл моих слов заключается в том, что истинно побеждённым считать можно только того, кого победили не хитростью и коварством, а в честной борьбе – лицом к лицу.

– Ты хочешь сказать, что можно ценить победу лишь тогда, когда сумел сломить мужество врага? – спросил его Фролов.

– Конечно! В последнее же время всё больше ценится хитрость. Сегодня это называют военным искусством.

– Но, безусловно, и глуп и плох сегодня тот, кто в момент перемирия не ждет нападения, – вмешался в разговор Юра Телюк и, помолчав, как-то очень серьёзно добавил:

– Наверное, уже отжили традиции наших древних предков, которые заключались в том, чтобы побеждать доблестью. Не хитростью и засадами, не ночными схватками, не притворным бегством и не неожиданным ударом по неприятелю…

Я жил в одной комнате с Юрой. Знал его ещё очень плохо, но именно эти слова вдруг раскрыли его для меня как человека не только мудрого, но и искренне честного. Я с уважением смотрел на него, всем своим видом говоря: «Это мой сосед по кубрику»!

– Наши обычаи не имеют ничего общего с правилами иных времён, и поэтому о победах многих можно сказать так: «Да, ты – велик, но лишь по сравнению с такими же другими, а не по сравнению с собой, прежним, – когда ты совершал свои настоящие подвиги», – закончил мысль Алексей Коржавин.

– Ну ты, Чифтон, загнул, – не до конца понимая последнюю фразу, сказал Шура. – Ты где это вычитал? Я всегда говорил: там, во Франции, вам мозги полностью расплавили…

Алексей Коржавин, весельчак и любимец всех, душа любой компании, рассказчик от Бога, действительно закончил университет в Сорбонне. Свободно говорил на французском и немецком языках, знание которых не помешало ему попасть на целый год в Афганистан. После проведения ряда успешных мероприятий даже сумел заработать медаль «За отвагу», главный афганский орден после Красной Звезды. Все Алексея звали Чифтон. Это производное от английского шеф – chif, а далее сокращённо по-русски, уменьшительное «шефчик».

– Надо читать Шиллера, дорогой Шура! – с улыбкой стал пояснять Коржавин. И было непонятно, говорит он правду или только что придумал сказанную фразу и выдал её «из Шиллера». – Ты уясни главное… Ты – прежний, сильнее себя сегодняшнего…

Фролов продолжал, впрочем, как и все мы, с непониманием и уже поднимающимся раздражением то ли от своей недогадливости, то ли от заблудившегося в своих же словах Чифтона. Ни того, ни другого признавать не хотелось.

– Твоя большая сила не в тебе самом, а в силе твоих предков… Понял? – заключил Лёша, дружески похлопывая своего друга Шуру по плечу.

– А-а, так бы сразу и сказал, что сила человека в единении со своими предками. Против этого никто и не спорит, – согласился Фролов, а все вокруг тоже закивали головами. Дослушав ещё одну историю, я заспешил на следующие занятия. После обеда все занимались иностранными языками. В классе, совсем маленьком помещении на первом этаже рядом с дежуркой, уже начал собираться народ. В этой группе нас – всего шесть человек, изучающих испанский язык.

С преподавателями иностранного языка нам повезло: лучшие из лучших, отобранные мудрой рукой кадровиков, после окончания Института иностранных языков имени Мориса Тореза. Нашего звали на испанский манер – Sergio. Обычно он говорил с нами только на испанском языке. На уроках – вообще ни одного слова на русском.

– Сегодня мы подключаемся к новой методике, – зайдя в кабинет, неожиданно для нас по-русски стал говорить преподаватель. Удивившись от услышанного, мы даже несколько растерялись, не увидев у него ни учебников, ни плакатов, которые обычно он заносил в класс перед уроком. – Нам необходимо перейти в другую аудиторию, – от произнесённого слова «аудитория» наше изумление возросло потому, что наши классы аудиториями мог назвать только очень оптимистичный человек.

Но все молча и послушно последовали за Sergio, как оказалось, всего-то в соседний кабинет. Оказывается, наш учитель всю первую половину дня посвятил подготовке этой самой «аудитории». В помещении, которое было в два раза больше предыдущего, были плотно занавешены окна, тускло горела настольная лампа за единственным, как мы поняли, преподавательским столом, и стояли шесть разного сорта кресел. Sergio, видно, собирал их по всему корпусу и, пока мы были на других занятиях, перетащил их сюда. Так была создана максимальная обстановка уюта и возможного расслабления. Ему необходимо было сделать всё возможное, чтобы мы, все его ученики, которые в большинстве-то своём были старше его, как можно быстрее выучили язык. В такой ситуации бездельничать и «сачковать» нам было стыдно.

Он усадил учеников в кресла и повелительным тоном заговорил:

– Расслабьтесь и закройте глаза… Вы очень устали и хотите спать.

После таких слов, по крайней мере у меня, сон отшибло напрочь. «Что это он задумал?» – крутилось в моей голове, и я весь напрягся. Да, каждый день подготовки приносил сюрпризы.

– Вы сейчас впадёте в гипнотический сон, – продолжал наш Sergio, – а я вам буду читать тексты на испанском языке, чтобы вы, включая подсознание и скрытые возможности организма, изучали язык… Веки ваши становятся тяжёлыми, всё тело расслаблено, и вы уноситесь вдаль…

Час глубокого безмятежного сна прошёл для нас как одно мгновение. Уставшее после хорошей физической «долматовской» нагрузки тело не сопротивлялось. Сон был крепок и безмятежен. Где-то вдалеке звучал голос Sergio. Когда он медленно вывел нас из «гипнотического сна», мне было страшно неудобно, но ничего из прочитанного им я не помнил. «Неужели я такой тупой к языкам, что ничего не запомнил? – думал я. – Как неудобно. Ведь Sergio так искренне старался…»

Но это занятие на меня произвело большее впечатление, чем, наверное, ожидал наш учитель. Когда закончился урок и после совещаний в отделе, я даже не пошёл на ужин, остался в своём классе и засел за испанский. Сидел и зубрил те тексты, которые должен был слышать во сне. Но… увы! Спал я крепко, как было приказано, а голоса преподавателя, как ни старался, так и не слышал. Но усилия Sergio не прошли даром. Он, молодой человек, дал мне такой огромный посыл-мотивацию для изучения языка, что недооценить это невозможно. Полночи я сидел в своём «кубрике» и бормотал вслух испанские глаголы, числа и слова, периодически взбадривая их магнитофонными записями с текстами, который наговорил кто-то из носителей языка. Когда я уставал, изматываясь от испанских выражений, включал музыку и опять, для полного погружения в язык, – слушал кубинские песни. Некоторое время назад кто-то мне сказал: «Знание иностранного языка приходит после того, когда ты начнёшь понимать смысл услышанных тобою на этом языке песен…» Вот я и старался, и мстил себе и за конфуз с гипнотическим сном, и за слабую силу воли, которую всё пытался в себе воспитывать. Каждый раз, включая испанские песни, я пытался понять, знаю я язык или ещё нет. Но жизнелюбивые песни категорически были для меня пока только красивой музыкой… И снова до изнеможения зубрёжка текста. Так я и уснул на панцирной железной кровати, проведя насыщенный день своего становления разведчика специального назначения.

Сегодня я отдал бы многое, чтобы прожить этот день ещё раз!

* * *

Ночь прошла спокойно. Солнце начинало пробиваться от горизонта вверх, уже раскрашивая яркими пятнами асфальт перед Первым корпусом. Я вместе с товарищами, живущими на объекте, стоял на крыльце этого удивительного двухэтажного исторического здания и с нетерпением ждал нового рабочего дня.

Ко мне подошёл мой близкий приятель Юра Подлесный. Это был особенный и удивительный человек. Мы сдружились с ним как-то быстро и окончательно. Часто разговаривали на темы, не имеющие отношения к службе, но вместе с тем у него всегда звучала мысль о выстраивании нашего правильного отношения к жизни. Он как бы исподволь мне говорил, каким надо быть. Юра не любил рассказывать истории о своей прежней работе, хотя поведать ему было о чём. Он был профессиональным водолазом. Что касается аквалангов и погружений под воду, так в этом он разбирался лучше всех из нас. Руководство Центра поручило ему сделать из ОУЦменов специалистов экстра-класса. И он этим жил, организовав сначала лёгкую водолазную подготовку, а затем, с уже отобранными офицерами, занятия по углублению знаний о жизни под водой. Как-то зимой мы с ним даже опускались под лёд на одном из подмосковных озёр. Это ощущение подлёдного погружения для меня осталось самым сильным по тому стрессу, который я когда-либо испытывал. После того ледяного «рая» и «ада», вместе взятых (в чём я так и не смог до сих пор разобраться), меня тянуло к этому человеку, как магнитом, да и Подлесный относился ко мне с нескрываемой симпатией. Он явно выбрал меня своим учеником и последователем. Юра отвёл меня в сторону и сказал:

– Я вчера заходил к тебе вечером, но ты был так занят своим испанским, что я не решился тебя отвлекать.

Для кого-то Подлесный был странным человеком, я же, по крайней мере мне так казалось, его понимал. Раньше он служил в морской пехоте, и побывав во многих странах, что называется, «нырял» и с китами, и с черепахами…

И вдруг Юра начал говорить. Наверное, этот разговор был подготовлен им ещё вчера, и всю ночь он прожил вместе с ним. Поэтому глаза его горели огнём, неведомым мне ранее, и лицо было такое одухотворённое, что перебивать я его не решался. А после первых слов понял: «Это – не просто трёп…»

* * *

У каждого из нас возникает момент, когда ты приближаешься к той черте, после которой ничего не будет… Всё! И ты, такой вечный и любимый, уже стоишь на краю… Жизнь пролетела, как мгновенье.

Если представить, хотя бы попробовать представить, о чём думает человек перед смертью, попытаться узнать эти мысли… то тогда при жизни мы смогли бы ответить на очень многие вопросы.

Утром, проснувшись, принимаешь душ, завтракаешь, целуя детей, убегаешь на работу… А потом, в середине дня, – катастрофа, авария, удар молнии, или повстречается дурак, стрельнувший, взорвавший или уронивший с крыши кирпич. И вот тебя, через несколько часов после пробуждения утром, такого счастливого и вечного, уже – нет! Что думал человек в эти часы перед чертой, которая подвела итог всему под сделанным и несделанным? Было ли у человека, уходящего сегодня утром, какое-то предчувствие, хоть какая-та капля тревоги? Мог ли он в этот день, отказавшись от всего нужного и важного, просто остаться дома?

Вы скажете: «Это – судьба!» Каждому уготовано своё… Вдруг когда-то внезапно рухнет мост, на котором собрались люди? Но тогда и это обрушение тоже должно произойти неслучайно… И только неслучайно! Может быть, судьба долго и настойчиво и каждого по отдельности неслучайно вела именно на этот мост… И привела именно в это время! Все здесь, на мосту, в это мгновение собраны провидением! А если это так, то судьба должна подготовить душу к этой черте? Если, конечно, она – «не злодейка». И она же, кроме того, должна дать человеку какой-то сигнал или тревоги, или сигнал счастья?

Если нас кто-то ведёт, то пусть хоть раз отнесётся к нам с уважением…

Никто и никогда на этот вопрос не ответит. Тот, кто жив, этого ещё не прошёл. Тот, который перешагнул черту, рассказать уже не сможет…

И никто не знает, как далеко ты отстоишь от перехода в другое состояние… Потому что именно это расстояние и есть самое удивительное проявление жизни. И не имея знаний об этой черте – человек счастлив.

Кто-то из великих и умных сказал: «Рождаясь, человек знает точно только одно: что он умрёт. Всё остальное ему неведомо, он не знает, как будет проходить его жизнь…» Он не знает, будет ли он богат и здоров, любим или жить в ненависти, счастлив в семье или мучиться каждый день. Всё это по-своему – открытия, которые предстоит совершить только самому человеку. Он сам ответит на вопросы: почему? Зачем? И ради чего? А пока он знает лишишь только то – что жизнь конечна!

Как же это удивительно и странно, что человек, рождённый с таким множеством инстинктов, обладает всего лишь одним знанием.

А если ещё вдуматься в то, что, обучаясь всю жизнь, человек получает знания, которые все до одного являются сомнительными! Мы уже даже уверены, что со временем каждая аксиома, принятая ранее великим умом, вдруг превращается в абсурд или начинает иметь обратную величину… Это касается и науки, и человеческих отношений. Незыблемо только одно – первоначальное знание о смерти. Что же это такое? Постоянное и неотвратимое?

Не знаю, кто, зачем и как позволил мне заглянуть за эту черту? Но я обязан рассказать о том, что я знаю точно!

Я видел, как это происходит!..

А может, мне это кажется? И я не знаю этого… Но…

Судить вам.

Некое видение, наваждение поглотило меня. Переварило. Наполнило ощущениями и эмоциями и заставляет говорить об этом. Приказывает поделиться, наверное, с уверенностью, что никто в это не поверит. Правильно! И не верьте! Но всё же – послушайте.

Совсем недавно произошло это в океане при одном из моих погружений под воду. Я давно и с большим удовольствием занимаюсь подводным плаванием и при любой возможности ныряю с аквалангом.

Вода. Глубины морей и озёр, как это тянет к себе… Неотвратимое наваждение. Рождаясь из воды, на восемьдесят процентов состоя из воды и будучи не в состоянии жить без воды, человек испытывает несказанное удовольствие при погружении с аквалангом в морские просторы.

О суше человеку известно многое… Меньше всего он знает об океане, поэтому, наверное, и больше всего – мечтает о нём.

Не умея летать по воздуху над землёй, человек умеет «парить в воде», наслаждаясь своей силой и мощью. Плотность воды держит его, как птицу в воздушном потоке. Он летит! Вода вокруг него и вода в его теле поддерживает в гармонии с самим собой и неизвестной до сих пор природой преодоления пространства и времени. Только здесь под водой, более чем в другом месте, он может ощутить силу единения с природой, а может, и с чем-то непознанным! От этих ощущений и от красот подводного мира остаётся впечатление, что ничто несравнимо с пребыванием в мире воды.

Вода морских глубин – это колыбель жизни, отсюда вышла биологическая плоть. Но вода океана – это и смерть, одно неверное движение человека под водой, и ничто его не спасёт…

Вода внутри тела и вода вокруг – это и привело меня к Черте и позволило за неё заглянуть…

Подтолкнуло к этому и то, что, когда я был ещё совсем ребёнком и мне было примерно лет пять, я утонул… Правда, меня спасли и откачали, но вода того огромного фонтана, в котором я тогда так неудачно искупался, наверное, из меня никогда до конца и не выйдет… Может быть, именно поэтому погружение на глубину тридцать-сорок метров с аквалангом и полёт в пространстве красоты и величия океана однажды и отключило мне сознание…

И я поплыл дальше уже в каком-то своём, неведомом, и как мне казалось, внутреннем мире, но это уже был мир Пространства и Времени. Вместе с тем всё было настолько ощущаемым и реальным, что я хорошо запомнил происходящее.

Как буревестник, умеющий часами парить в небе, даже не взмахнув крыльями, я летел в океанском просторе, пронизывая простор и вечность. Тело моё было расслаблено. А ум и сознание, наоборот, обостренны и живы. Красоты моря и огромное незнакомое небо-океан с искрами необычайных небесных звёзд слились в одном неповторимом пейзаже. Я знал, что именно в этот момент меня кто-то переводит через некую черту. Большего покоя и блаженства я ранее никогда не чувствовал.

Единственная мысль была в голове: «Если умирать – такое блаженство, то почему никто не торопится это сделать? А-а! Просто они не знают этого… Ведь за этой Чертой – Неведомое!»

В этом плавном и вместе с тем стремительном парении со мной разговаривал кто-то, кого я не видел. Но большего Друга и Учителя, по своим ощущениям, я не встречал. Я испытывал к Нему полнейшее доверие и был наполнен умиротворённостью. Его голос звучал и снаружи, и внутри меня и вёл, вёл за собой… А я шёл, вернее парил за ним – счастливый, вдохновенный и уверенный в том, что другого пути и быть не может.

Мы добрались с моим Провожатым до какого-то определённого места, в котором было уютно и очень надёжно, и стали беседовать. Вернее, говорил Он, а я, расплываясь в счастливой улыбке, – слушал. Каждое его слово входило в меня, как будто бы это была моя собственная мысль. Но странное дело, – самих слов не существовало… это был разговор на каком-то телепатическом уровне. Всё, о чём я думал раньше, то, чего боялся в мыслях, считая их какими-то неверными и даже крамольными по отношению к происходящему со мной, звучали сейчас как непререкаемая Истина.

«Неужели я умер? – пронеслось у меня в голове – Так почему я этого не заметил? Почему ничего не произошло? Не произошло ни утром, когда, нежась в кровати, я обнимал жену, ни на берегу, когда мы укладывали в лодку снаряжение? Не произошло это и тогда, когда подставив лицо ласковому солнцу, под гул мотора я рассматривал белокрылых чаек. И после, когда нежная и вечная вода окутала тело при прыжке с борта катера?..»

Размышляя над этим, я довольно комфортно расположился в какой-то очереди, которая была для меня ощутима и даже, вдруг, стала понятна её цель, но ни одного человека рядом я не видел. Я ощущал присутствие многих живых существ и по бокам от меня, и спереди, и сзади. Это было некое единое биологическое поле…

Но… Вот открытие! Почему сейчас я не вижу никого рядом?.. Я понял! «В этом огромном мире, окружённом со всех сторон людьми, я – одинок!»

Это особенно ощущалось в той очереди, где все рядом, и – ни одного на самом деле нет. Так, наверное, происходит и в реальной жизни? Мы, окружённые близкими, друзьями, просто живущими вокруг, – одиноки. Бесконечно одиноки… Одиноки в пространстве и во времени. А самое главное – одиноки в поисках себя самого. Даже высказывания самых близких тебе людей, их советы, помощь, оказанная от души или из чувства долга, воспитанного кем-то ранее, доходит до твоего сознания с корректирующими элементами твоего собственного восприятия. И приходит понимание того, что чаще всего в сути сказанного ты согласен, а в частностях – нет. А позже, когда начинаешь разбираться в мелочах, убеждаешься, что твоя-то суть – другая. О чём бы и когда бы с тобой ни говорили, ты всегда мыслишь и думаешь иначе. Лишь из-за того, что ты – существо общественное, ты киваешь головой, соглашаешься, дабы не было конфликта… Да из-за чего спорить? С тобой говорит всего лишь человек, который тоже находится в поисках Истины. Нашёл он её или нет, независимо от его авторитета, ты знать не можешь… Даже если он её нашёл, это – не твоя история. Поэтому и возражать, и горячиться – смысла нет. А если НЕ нашёл – то тем более это – несущественно. Именно этот момент как раз и подтверждает Великое и Глубочайшее одиночество каждого человека среди людей.

Живут все вместе, а умирает человек в Одиночестве!

Почему же данное открытие происходит лишь за чертой? Что, разве это не было известно мне раньше? Разве не ощущал ты при жизни отсутствие понимания, нужной поддержки и искреннего, не показного, именно искреннего сострадания? Кем бы ты ни был: большим и важным или обыкновенным человеком, – тобой пользуются ВСЕ, выжимая из тебя побольше и стараясь отдать поменьше. Все! И далёкие от тебя, и близкие… Этот закон «утечки внутренних сил и эмоций», оказывается, не имеет ничего общего с известным законом «о сохранении энергии». Вроде бы энергия и тут, и там. Энергия души, эмоций и чувств, а равно и твоих ощущений не учитывается известными научными открытиями и подтверждает, что нет постоянных знаний человечества на сегодняшний день, которые через какое-то время не будут низвергнуты и разрушены.

Нет смысла спорить о правильности теории Дарвина или божественного происхождения. И другие теории, и ещё десяток следующих, наверное, так же придуманных, грядущих на смену нынешним – будут так же разрушены и осмеяны… Точно так же, как мы, сегодняшние, иронизируем над великими открытиями учёных древности: о трёх китах и слонах, на которых держится Земля. О Зевсе и Атлантах, подпирающих небо. Или алхимиках, которые превращали свинец в золото. На уровне знаний тех лет – это были величайшие умы. Придёт время, и божественная теория сотворения мира и эволюция Дарвина будут всего лишь красивыми мифами далёкого прошлого… Наши потомки будут зачитываться этими неповторимыми сказками и любить их, как мы любим сегодняшние мифы о Геракле и Одиссее…

И эта крамольная, по всем нашим канонам, мысль исчезла из головы и стала аксиомой. А потом, как оказалось – очень НЕ неожиданной и простой.

В этой очереди не было границ, но справа от меня чувствовалась какая-то притягивающая сила. А вот впереди, куда я направлялся, понимая цель, и нисколько не сопротивлялся этому, потому что меня несло туда подводное течение, находилась та огромная энергетическая сила: стремления всех до одного людей и всех до одной религий. Там было сосредоточение счастья и горя всех без исключения живших, живущих и даже ещё не рождённых на этой Земле. Там же находилась и часть меня самого и всей моей предыдущей жизни. Удивительно, но при всём при этом я не спешил туда. Я вообще не стремился попасть туда. То ли я был ещё не готов, то ли я боялся каких-то, уже понятных для меня вопросов.

Странно, но всё происходящее не волновало меня. Мне никто и ни в чём не препятствовал. Я даже мог повернуть назад и вернуться… Но при этом я испытывал такое удивительное безразличное блаженство, что что-либо предпринимать, противодействовать ощущению, к которому всю жизнь стремился, было просто нереально. Я медленно стал смещаться в сторону и наконец увидел то, что было с краю. Это оказалась бездонная пропасть, не имеющая границ ни слева, ни справа, ни вдали. Только край, на котором я и застыл, растерявшись от великолепия открывшейся картины.

Сияние серебряных, неярких, успокаивающих лучей исходило из бездны. Полосы магического света завораживали, некоторые из них были ближе, некоторые дальше. Но каждая из них и все вместе они представляли картину, ранее никогда не виданную мною на Земле.

Я блаженствовал на краю. И вдруг понял: «То, куда меня несло течение, к разговору с Кем-то, это всего лишь мои исходные и приобретённые знания. А на самом деле – ни с кем сейчас разговаривать не нужно. И все мы двигались куда-то туда, представляя, что для «последнего разговора», – только из-за своего незнания… Мы просто не представляли себе, что может быть по-другому. Здесь, оказывается, в этом течении, в озере наших душ, нет – ни праведных, ни грешных. Никто с нами не собирается ни разговаривать, ни судить нас, ни призывать к ответу. За этой чертой нет ни плохой стороны, ни хорошей. Есть единая, одинаковая для всех нас, очень неодинаковых, граница, за которой мы уже сами все всё знаем. И здесь мы все – равные…

Страха не было. Да и не было и других чувств, кроме смирения и умиротворения.

Мне захотелось прыгнуть в эту бездну. Я хорошо понимал, что более безопасного поступка, чтобы прыгнуть в бездонную пропасть, не существует. Даже более опасно прыгнуть на Земле с маленькой табуретки, потому что возможно подвернуть ногу или удариться… а здесь!.. Никакой опасности! Если в пропасти нет дна, до которого ты никогда, никогда не долетишь, значит, и никогда, никогда не ударишься. Более безопасного прыжка и вообразить себе невозможно.

Я представил, что этот последний прыжок должен быть красивым… и, оттолкнувшись от несуществующего берега, сложил своё невидимое тело «ласточкой» и полетел…

Если кто-либо в своей жизни прыгал с парашютом или хотя бы катался на качелях, – он поймёт меня. Это состояние полёта-невесомости, когда ты падаешь вниз и паришь какие-то мгновенья в воздухе, мало с чем можно сравнить по ощущениям… Замирание сердца и восторг полёта…

Вот почему человек приходит на Землю без крыльев и не может летать и парить в небе, как птица, и испытывать чувство невесомости. Это для того, чтобы ярче и более неповторимым стало ощущение полёта за чертой. Вечного полёта за чертой!

Даже на качелях, русских горках, парашютах и самолётах в человеке всегда чувство радости от полёта сопряжено с чувством страха об успешном завершении. И именно это не даёт возможности раскрыться всем чувствам полностью. Здесь же было не так…

Нарастающая скорость и блаженство в полёте, состояние и невесомости и одновременно стремительности движения, захватило меня так, что больше ни о чём думать не хотелось…

Промелькнула лишь единственная мысль: «Самые счастливые на Земле – это птицы. Они умеют летать при жизни…»

Сколько времени я летел и находился за чертой, я не знаю. Мне казалось, что очень долго. Шли минуты, часы, годы. Они слились для меня в вечность…

Когда я поднялся на борт лодки, ужас и тревога людей, находящихся со мной на погружении, были огромны. Оказывается, я находился под водой более пяти часов. Человек, который был со мной в паре при погружении, как-то незаметно и неожиданно потерял меня. Сначала он подумал, что по какой-то причине я поднялся наверх. Затем, сам поднявшись на поверхность и увидев, что меня нет, он заволновался и организовал поиски. Ныряли и искали все, но безрезультатно…

Воздуха в моём акваланге было всего минут на сорок, и уже после всех расчётов по времени, что воздух закончился, мои друзья продолжали активно прочёсывать пространство под водой. Хорошо, что на нашей лодке было несколько запасных аквалангов, полностью забитых воздухом. По прошествии нескольких часов поисков все уныло сидели в покачивающемся на волнах большом катере и молчали, не решаясь уехать с этого места…

И вдруг, неожиданно для всех, совсем рядом с лодкой появилась моя голова! Когда я, под удивлённые и непонимающие взгляды вскарабкался на борт, проверили воздух в моих баллонах… В них ещё был запас минут на двадцать! Самые опытные аквалангисты посчитали, что произошла какая-то неполадка с оборудованием и компрессор закачал необычайно большой резерв воздуха, но большинство сказали, что это – чушь, такого быть не может… Но факт оставался фактом: я был под водой более пяти часов.

На все расспросы о самочувствии и своём ощущении я отвечал абсолютно спокойно. Я вообще не понимал, что за переживания охватили моих друзей: «Ведь меня не было всего-то несколько минут…» – думал я.

О своём необычайном пребывании за чертой я в этот момент и не размышлял и никому ничего не сказал… Осмысление произошло позже, когда я сложил воедино все события, произошедшие со мной в то утро и день. У меня появилась уверенность в том, что я знаю что-то, чего ещё не знают другие.

Да, я был там – за чертой!

И следующий мой переход будет очень прост. К такому полёту я готов.

* * *

Пока Юра говорил, а я внимательно слушал его, в моей голове пронеслась вся моя жизнь, и я даже почувствовал эту черту, за которой был мой товарищ. Для меня не стоял вопрос – опровергать случившееся с ним. Могло такое быть или нет – это не главное. Когда он успел познать это? Ведь каждый из нас приходит к таким или похожим мыслям, но это происходит значительно позднее. А он? В принципе, ещё молодой человек, а мудрости уже на несколько жизней. Какое счастье, что эту историю я узнал в свои тридцать лет. Может, это позволит мне жить с уверенностью, что эта черта не будет тяготеть надо мной в минуты опасности и принятия решений, от которых будет зависеть выбор, и между жизнью и смертью в том числе?

Пришли первые автобусы. Приехавшие большой дружной толпой шли к крыльцу нашего дома и останавливались кто покурить, кто подышать воздухом, а кто пообщаться… Вообще перед началом работы это стало определённой традицией. И продолжалось всего-то десять-пятнадцать минут, потому что автобусы приходили немного раньше. До начала занятий или совещаний было ещё немного времени, и эта встреча каждое утро у Первого корпуса была важной частью нашей повседневной жизни. Потом даже встречи ветеранов мы стали называть: «Встречи друзей у Первого корпуса». Коллектив разделялся на небольшие группы, где по несколько человек, где и побольше. В каждом кружке появлялся заводила-рассказчик, который «травил» очередную историю. С утра предпочитали юмор. Рассказ сопровождался взрывами смеха и прибаутками. На лице у каждого сияла радостная улыбка. Счастье и удовольствие от жизни присутствовали в душе каждого из нас.

Вновь прибывшие тянулись от КПП по живописной аллее в сторону корпуса. Когда они подходили, на лицах их тоже уже играла улыбка. Они обходили всех по кругу, обязательно здороваясь со всеми за руку, многие по-родственному обнимались. Было ощущение, что не виделись месяцами, хотя расстались всего лишь вчера вечером. Вообще отношения между всеми были очень слаженные, в этом месте всех по-особенному накрывала любовь. Мы любили друг друга по-настоящему, по-мужски, по-братски. Мы не завидовали и не предавали друг друга.

Это место встречи у Первого корпуса было намолено, как в церкви, лучшими чувствами и доброй энергетикой отношений офицеров спецназа, многими-многими днями, месяцами и годами. Даже если когда-то ты оказывался здесь один, чувствовалась какая-то неземная энергия, наполняющая это место: тебя захватывало чувство, которое может вместить только дружба и любовь всех этих очень неординарных людей.

И потом, многие годы спустя, когда по необъяснимым для всех нас причинам этот корпус разрушили… Я потерял нечто большее, чем просто дом. Это – моя альма-матер[36]. Это – моя Церковь, со своими святыми и очень личными иконами. Я не просил спрашивать у меня разрешения, чтобы снести это здание… Да и кто я такой, чтобы со мной об этом говорить… Но чувство осталось такое, что меня обманули и предали, и лишили чего-то очень важного, без чего мне сегодня очень плохо… Наверное, для меня моя Родина начиналась и в этом месте тоже.

По дороге на аллее появился Виталий Николаевич Кириченко, один из начальников боевого отдела. У него собственный автомобиль – беленькие «жигули», купленный после командировки в Афганистан, на котором он и приезжал чуть позднее автобусов. А ещё позднее полковник тоже поселился на объекте, в одном из финских домиков. Его появление в наших рядах вызвало оживление. Мы уважали этого человека…

– Добрый вечер, господа офицеры! – добродушно, на старинный лад обращаясь к нам «господа», громко проговорил Кириченко, нажимая на слово «вечер». Он вообще высказывался чётко и громко, подчёркивая, что никого не боится, не стесняется, что каждое слово его имеет вес.

Стояло утро, сияло яркое осеннее солнышко. На небе сегодня – ни облачка, и настроение было у каждого приподнятое и радостное. А чего грустить? И кто-то весело ответил:

– Виталий Николаевич, какой же вечер? День только начинается… – И общество с недоумением взирало на грузную фигуру начальника. Правда, все до одного знали, что ответ будет особенным…

– А я когда вас вижу, у меня в глазах темно становится, – с выражением произнёс полковник.

Раздался гром хохота, а затем пошли рукопожатия по кругу и хлопанье друг друга по плечу. Но с Виталием Николаевичем такой фамильярности никто себе не позволял, лишь с уважением пожимали протянутую руку.

Он был полноват для спецназовца, хотя его физическим данным мог бы позавидовать любой. Ни в лесу, ни в полях и болотах, и даже в горах он никогда не выходил из боевого порядка, за это его считали своим, и это всем нравилось. Его отдел был пока наименее укомплектован. Людей только подбирали, но два десятка его подчинённых гордились своим начальником за весёлый и доброжелательный характер и справедливость в принятии решений. Его опыт оперативного работника и человеческая, житейская мудрость устраивали и командиров центра и подчинённых. Виталий Николаевич долго проработал на оперативной работе и сам напросился в командировку в Афганистан. О том, как проходила командировка, не рассказывал, но мы поняли, что достаточно успешно, когда увидели на его кителе несколько серьёзных боевых наград. Далеко не все знали тогда, что полковник был единственным сыном одного из высокопоставленных партийных деятелей Советского государства, первого секретаря Крымского обкома партии. Его отец, личный друг Брежнева и многих влиятельных членов политбюро, мог бы легко устроить сына служить на любую должность. Но тот сам напросился на войну, а затем – в спецназ, в Балашиху. Узнав об этом, мы зауважали его ещё больше. Тогда мы ещё не отдавали себе отчёта, какие же страсти и эмоции, оказывается, окружали наше подразделение. Попасть служить в «Вымпел», особенно на первом этапе, было очень престижно и непросто.

Позднее у меня был разговор с Виталием Николаевичем. По каким-то делам я зашёл к нему в финский домик, и он поведал мне тогда, в длинном приятельском разговоре, такие вещи, которые потом для меня часто были определяющими.

– В нашем обществе, – говорил Кириченко, – в последнее время стали говорить: «Не интересует процесс, что ты и как делаешь, покажи результат». По большому счету, и я придерживаюсь этого. С точки зрения логики и жизни – правильно, но со стороны души, с точки зрения духовности – ущербно. Значение намерения человека – важнее результата! Кто более чист душою?

Будет или не будет желаемый результат, очень часто зависит от случая или удачи, а не от человека. С кем тебе общаться и с кем тебе будет комфортнее строить свои отношения – как раз и есть показатель того, кто есть Ты…

Он говорил об этом с таким убеждением, что я поверил ему раз и навсегда. Вот и в дальнейшем я строил свои отношения только с теми, с кем мне было комфортно. Это были достойные люди, и я изо всех сил тянулся к ним…

Часть третья

Бой затих у взорванного моста. Повесть о событиях в Афганистане в декабре 1979 года

Посвящается Владимиру Цветкову,

Валерию Розину, Льву Королькову —

моим командирам и старшим товарищам

по «Вымпелу»,

без которых я не состоялся бы как человек,

гражданин и офицер спецназа.

«Если где-то гром далёкий грянет,

в неизвестность улетят они…»[37]

В подъезд Володя зашёл с тяжёлым сердцем. Сейчас для него наступит та тягостная минута, когда он позвонит в дверь своей квартиры и ему придётся сказать жене и дочке, что он опять уезжает в командировку. Командировку, которая может продлиться очень долго… А лишь вчера всей семьёй обсудили планы, как будут встречать новый, 1980 год. Ну, жена, Галка, поймёт, а дочурка будет расстроена и, наверное, расплачется, ведь она ещё такая маленькая…

Володя стал медленно подниматься по плохо освещённой лестнице общего подъезда стандартной пятиэтажки. А в голове всплывал недавний разговор с начальником управления. Генерал сказал, обращаясь к двум сидящим перед ним офицерам, ему и второму Володе, оперу второго отдела, капитану Румянцеву:

– Получена срочная шифротелеграмма из Центра. Приказано вас двоих срочно откомандировать… – Начальник почему-то на этой фразе посмотрел в окно, как будто бы там была подсказка, медленно снова повернулся к ним лицом и продолжил: – в Москву. Прибыть в город Балашиха… на курсы усовершенствования офицерского состава. Для всех, даже для жён, вы едете на подготовку к Олимпиаде. Повторяю, для всех вы едете готовить мероприятия по безопасности Олимпийских игр… Но для вас отдельно скажу… – генерал опять замолчал и, встав из-за стола, пересел поближе к офицерам и проговорил: – Вам предстоит поездка в Афганистан.

Дверь квартиры открылась, и семья, встречая мужа и папу с работы, возбуждённо засуетилась, заговорила, забегала. Дочка жалась к папе, нежно его обнимая. Сказать об отъезде сразу не получилось – язык не поворачивался. Не хватило духу вот так, сразу оборвать эти счастливые минуты общения с семьёй… Сели за обеденный столик на кухне. Жена суетилась, подкладывая ему в тарелку еду, и рассказывала о своих делах на работе. Дочка, Катюха, всё пыталась показать рисунок, который она нарисовала специально для папы. А в его мыслях опять крутилось всё вокруг отъезда. То, что придётся поехать в Афганистан, Володя знал уже давно и без пояснения генерала. Недавно закончив КУОС, он, конечно, перезванивался с друзьями, с которыми вместе учился. А они делились информацией между собой, тоже по секрету… То один из них, то другой рассказывал, что происходит вокруг этой жаркой экзотической страны. Кто-то уже летом уехал туда. Некоторые и сейчас оставались там, кто-то неделю назад вернулся. Там, у «южного соседа», что-то происходило серьёзное, и куосовцы, особенно те, которые недавно закончили учёбу, были, что называется, на острие событий…

– Галочка! – обратился Володя к жене, – ну вот… завтра… – И мужчина замялся, проглотив последние слова…

Жена села к нему на колени, нежно обняв за шею. Дочурка как раз в это время убежала в свою комнату, уже было пора ей спать.

– Ну что ты, милый! Завтра будет завтра… И так будет всегда. Может, тебе ещё борщёчку? – И она, не поднимаясь, дотянулась до плиты. Крохотная кухня позволяла, не вставая со стула, из-за стола дотянуться практически до любого угла. Жена взяла кастрюлю, собираясь подлить ещё ароматного русского борща.

– Нет, нет. Спасибо… Завтра я уезжаю в Москву, – наконец выговорил Володя.

– Ну и хорошо. Ты же скоро вернёшься? Зефир своим девочкам привезёшь…

– Нет, Галка, я, наверное, надолго… – И он быстро-быстро заговорил, объясняя цель поездки: – Посылают готовиться к Олимпиаде. Ты же понимаешь, приезжают гости со всего мира, десятки тысяч человек. Надо решать вопросы безопасности, а я – работник КГБ, всё же спортсмен, знаю английский…

У жены, которая собиралась подлить в уже приготовленную тарелку борщ, как-то невольно и расслабленно опустились руки, и тарелка со стуком опустилась на стол. Галина поднялась с колен мужа, пряча глаза, и проговорила с уверенностью и горечью:

– Тебя посылают не на Олимпиаду.

– Ну откуда ты… такое придумала? Конечно, на Олимпиаду, – и Володя, пытаясь обнять жену, целовал её в шею и плечо, – Москва, Олимпийские игры. А видела, какой олимпийский символ придумали?.. Медвежонок с поясом из олимпийских колец…

– Володенька, скажи, ведь всё же будет хорошо?

Галина повернулась к мужу и прижалась к нему всем телом.

А Володя думал: «Да, какие же мы наивные, мужики, если считаем, что можно обмануть любящую женщину. Чёрт возьми, как они могут это чувствовать?!»

Потом вместе собирали большую спортивную сумку, говорили всю ночь, пили на кухне чай и опять говорили, а рано утром пришла машина… Он поцеловал ещё спящую дочку, ушёл, плотно закрыв за собой дверь. А жена долго стояла, упершись лбом в дверь, беззвучно плача… Она ненавидела весь мир за то, что у неё, совсем молодой, сильной и красивой женщины, забирают её любовь и будущее.

Это утро на Сахалине было холодное и какое-то грустное. Я уже стоял у подъезда Володиного дома, поджидая его, чтобы отвезти в аэропорт. Вчера вечером мы договорились, что я выпрошу в управлении транспорт, – мне было разрешено ездить за рулём закреплённой за мной машины, – и рано утром буду ждать рядом с домом. Подняться наверх за вещами я не решился. Несмотря на нашу разницу в возрасте и положении, он всё же был уже старший «опер» и опытный работник, а я – совсем «зелёный» (но не потому что пограничник, а потому что молодой), мы сошлись и подружились. Володя, будучи командиром группы «Набат»[38], настоял, чтобы заместителем у него стал я, и подготовку отряда в последнее время мы уже проводили вместе. В свою очередь я взял над ним «шефство», если, конечно, так можно выразиться по отношении к старшему товарищу, – подтянуть его по рукопашному бою. Эта подготовка пошла на пользу всем. На последних летних соревнованиях Дальнего Востока по служебному многоборью[39] мы заняли с ним командное первое место. Я шутя говорил ему: «При демонстрации приёмов ты, главное, делай страшное лицо человека, готового на всё, – а всё остальное, в смысле приём, я сделаю за тебя сам…»

Пожав Володе руку, когда он появился из подъезда, и перехватив у него сумку, я стал садиться в машину. Неожиданно сзади нас появилась чёрная «Волга». Номера начальника управления КГБ на всегда чистой, сияющей машине знали не только мы, но, наверное, и весь город.

– Генерал приехал… – предположил я.

Но это оказался Румянцев, второй Володя, командированный тоже… «на Олимпиаду». Генерал, оказывается, позаботился и послал свою личную машину проводить обоих офицеров. Я расстроился, но всё же настоял, что всё равно поеду провожать их в аэропорт, и двинулся в путь следом за генеральской «Волгой». Мой товарищ и командир по «Набату», конечно, сидел рядом со мной. Более ценного пассажира я и не мечтал сейчас везти… А мне так надо было сказать ему всего лишь одну фразу…

– Ты представляешь, – сказал Володя, не давая мне произнести заветные слова, – она мне говорит: «А зачем ты на Олимпиаду какую-то спортивную сумку берёшь, а не чемодан?»

– Да всё она, конечно, понимает… – сказал я. В управлении я занимался, по своим функциональным обязанностям, спецрезервом, и мне положено было знать об истинной цели командировки…

– Володь! Ну, ты в отношении меня там тоже словечко замолви… Я тоже готов. Ты же знаешь: я всё могу… – наконец я высказал то, о чём думал всю ночь.

– Скажу, скажу… Самому бы понять, что будет…

Самолёт загрузился быстро и улетел, больше сотни счастливых людей направлялись в столицу нашей Родины Москву. Среди них были и те двое, которые, в отличие от всех, летели в неизвестность. Какие чувства суждено им испытать во время пути до этой точки? А я ещё долго стоял, рассматривая ту часть неба, где уже минут десять назад скрылся самолёт. Я, конечно, мог догадаться, что в эти дни такие же самолёты, а где-то поезда, везут ещё десятки таких же парней для выполнения задания, которого они пока не знают. Я жалел только об одном: «Почему меня нет с ними?»

Балашиха встретила ребят холодной, но солнечной погодой. Из аэропорта добирались сюда на автобусе, потом на метро, а затем – опять на автобусе. На КПП, проверяя документы и командировочные удостоверения, столпилось сразу несколько человек. Среди них были незнакомые люди. Одного из них Володя приметил ещё на выходе из метро. Яркие, горящие глаза, спортивная фигура и старый, видавший виды чемоданчик. И только на КПП протянули друг другу руки, до конца поняв, что цель командировки у них – одна, и пока прапорщик искал в списке фамилии и что-то отмечал в своих бумагах, успели перекинуться несколькими словами:

– Юра, из Новосибирска… – сказал его новый товарищ.

– Ого! А мы оба – из Южно-Сахалинска…

В штабе, выслушав доклады о прибытии, их отправили отдыхать, объявив, что общее совещание для всех прибывших завтра, в девять.

На крыльце Первого, родного, корпуса, в котором ещё совсем недавно каждый из куосовцев прожил многие месяцы учёбы, стояла большая компания офицеров. Началось братание, обнимание, вспыхнули воспоминания.

– Представляете, – говорил один из них, остальные внимательно слушали, – начальник отдела, получив команду от генерала, собрал весь отдел, а нас в подразделении всё же тридцать два человека оперсостава, и говорит: «Я вас, товарищи офицеры, обманывать не буду, скажу честно – пришла команда из Москвы откомандировать одного сотрудника в Афганистан… Я не могу никому приказать поехать. Командировка может быть и опасной и… Короче, желающие есть?»

Представляете, – с гордостью продолжал рассказчик, – встали все до одного! Начальник ещё фразу не успел закончить, а весь отдел встал и стоит… Ну, он, конечно, не просто опешил, а растерялся и спрашивает: «Интересно, а я с кем останусь работать?» Побежал, конечно, к генералу, говорит: «Они все готовы ехать! Кого отправлять?» Хорошо, в телеграмме приписка была: «…не ниже начальника отделения». А отделений у нас всего четыре. А я только что КУОС закончил, я об этом и начальнику отдела сказал: «Зачем тогда учили?» Короче, настоял… Вот теперь вместе с вами… – Это был Женя Григорьев из Камчатского управления.

Он особо обнялся с сахалинцами. Хотя живут друг от друга на тысячу километров, но всё равно называют себя земляками-дальневосточниками. Женя повёл друзей к себе в комнату, предлагая, как землякам, жить вместе.

Вечером приоделись и большой компанией пошли в излюбленное место всех куосовцев, в ресторан «Радуга». Официантки и постоянный «контингент» там всем нашим офицерам давно были хорошо известны и рады, поэтому с местами, где бы сесть, хорошо поужинать и поговорить, проблем никогда не было. Даже если зал был полон, из подсобки всегда притаскивали дополнительный стол и устраивали праздник. К концу вечера за этим столом собирались уже и поварихи, и часть обслуживающего персонала. Офицеры умели гулять красиво. Да и деньги платили щедро… Между собой это заведение кто-то окрестил «Бычий глаз». Почему? Уже никто не мог вспомнить. Может быть, однажды кто-то принял на грудь столько, что глаза у него стали похожими на глаза разъярённого быка, после чего и появилось такое название, ибо каждый пришедший туда мог заполучить такой «глаз», конечно, в зависимости от количества выпитого. Случались в ресторане и драки, в основном между местными подвыпившими компаниями и офицерами с «двадцать пятого километра»[40]. Несмотря на всю секретность и зашифрованность, все местные знали, что там учатся какие-то «дяденьки-шпионы». В основном в этих потасовках брали верх наши, но были и исключения. Если кто-то на следующий день на занятиях был с «фингалом» под глазом, то он обязательно получал дополнительную нагрузку по физо. Объяснения, что на него, «типа, свалился чемодан со шкафа», во внимание не принимались. Поэтому он учился или побеждать, или не попадать в неприятные ситуации. Через какое-то время драки с местными прекратились, ввиду полной победы «двадцать пятого километра», и в ресторане воцарился мир и покой.

Приезд новых «шпионов» поджидали всегда и женщины… И всегда даже с надеждой выйти замуж за какого-нибудь офицера-холостяка. В этом им, конечно, везло меньше, потому что любой офицер, выехавший за последний светофор своего родного города, считается холостяком, а в командировках, конечно, каждый безбожно врал, что именно его сердце ещё свободно… Как говорил потом об этой ситуации «Бельмондо» – так звали одного из завсегдатаев ресторана того времени – Володю Зверева: «Ваша любовь к официантке сразу же улетучится, как только свою ненаглядную жёнушку увидите. Всё происходит от того, что хмель бьёт в голову, а бес – в ребро… Ибо явно, что это не только хмель…»

Сидя в зале ресторана, народ сегодня расслаблялся по полной, а поскольку многие учились на КУОСе в разные годы, а вот так, вместе, встретились впервые, у каждого учебного потока была своя особенная история, и сейчас было самое время рассказать её другим, блеснув ораторским искусством. Среди собравшихся было много таких, которые умели говорить не хуже любого артиста:

– А у нас, а у нас что было! – перебивая всех, говорил один из них, Виктор, обращаясь к Володе. – Как-то после драки в «Бычке» вызвали милицию и еле всех утихомирили. Доложили дежурному по объекту… Тот, естественно, доложил Бояринову. Думали – конец, кого-нибудь выгонять будут. Но дед – молодец! Только спросил у дежурного: «С нашей стороны потери есть?» – «Нет, Григорий Иванович!» – ответил дежурный. – «Ну, тогда… будем считать, подготовка идёт нормально. Инцидент исчерпан».

– Молодец дед!

– Да, Григорий Иванович… мудрый.

– А у нас на самом последнем СКЗ[41] дали задачу группе обработать крупногабаритный тайник и дотащить его до нужной точки. Выкопали ящик, большой, тяжёлый, а рядом – записка от преподавателей: «В километре от вас, – тоже дают координаты, – находится тяжелораненый товарищ. Задача: найти, забрать и доставить для лечения в Центр. – И приписочка: – Здоровье вашего боевого товарища зависит от скорости движения группы». Ну, мы бегом по координатам к точке и находим там… «Дядю Ваню»…

– Какого ещё дядю Ваню?

– Кто-то из своих, что ли?

– Да нет! – продолжал рассказчик, еле сдерживаясь от смеха. – «Дядя Ваня» из спортзала Долматовского… Чучело, набитое песком. Килограмм сорок-пятьдесят весит…

– Какой сорок, – перебил его кто-то, – шестьдесят не хочешь?

– Ну, так вот, тащить нам значит этого «Дядю Ваню» в Центр надо, а время ограничено. Бежим, потеем, на привалах этого «дядю» ногами бьём, потому что ещё тайник – неделимый груз тащим и своё барахло. Ох, как мы на привалах отрывались над этим чучелом!

– Да высыпали бы песок из него, – предложил один из слушающих, – а перед финишем насыпали бы опять.

– Чёрта с два! Преподаватели что, тупые, что ли? Всё прошито, заклеено, пронумеровано. Но! Главное, что подлог при выполнении задачи – это хуже, чем… – стал искать подходящее слово рассказчик, – чем в ресторане подраться. Тут уж – точно выпрут…

Некоторые при этих словах автоматически зябко повели плечами, как бы говоря: «Да, согласны… Лучше смерть, чем обман».

– Ну а по времени – не успевали, понятно… Что-то надо делать – обман невозможен, а вот находчивость – всегда поощряется…

– Ну и что вы придумали?

– А придумали так. Командир в центр даёт радиотелеграмму: «Партизан Дядя Ваня от большой потери крови и ран скончался! Тело захоронено в квадрате…» – и дальше идут координаты…»

– Ха-ха-ха! Здорово придумали…

– Ну а сами спрятали чучело в кустах и дальше бегом, бегом… Но… не тут-то было. Часа через четыре, уже к базе подходили, на последнем сеансе радиосвязи приходит ответная радиотелеграмма из Центра: «За геройский поступок во время проведения операции “Дядя Ваня” Президиумом Верховного Совета СССР награждён Золотой звездой Героя Советского Союза. Приказано: тело Героя доставить в Москву для захоронения на мемориальном кладбище в столице нашей Родины» и подпись: Бояринов…

– Во попали… Ну и что?

– Что, что… Вернулись и доставили «тело Героя»… Ха-ха!

– А как наш курс заканчивал, слышали?

– Нет, давай рассказывай…

– Короче, выпуск прошёл, и группа никуда не спешащих товарищей решила это дело отметить. Набрали колбаски, лучка, бычков в томатном соусе и даже мяса под шашлык и – в лес на пикник…

– Как им за время учений лес не надоел?

– Не надоел… Слушайте, ну, забрались на полянку, костерок разожгли… Все же специалисты… Сидят, пьют, закусывают, вспоминают, как экзамены сдавали, кто-то даже приёмы рукопашного боя стал демонстрировать. Короче, веселье идёт, водка льётся… Тут один, вы помните, – Игорь, здоровый такой, как лось, – встаёт и на полном серьёзе заявляет: «На спор. Сейчас разбегусь и вот эту сосну головой сшибу…» – и показывает на дерево диаметром сантиметров в двадцать пять.

Народ, конечно, засомневался. Одни говорят: «Да ты посмотри на этого лося – как пить дать сшибёт!» Другие: «Нет! Отскочит…» Ну, все стали спорить, и компания разделилась на два лагеря: «за» и «против». Долго решали, на сколько бутылок спорить. Наконец, договорились – на ящик армянского коньяка.

Тут самое главное начинается. Игорь махнул ещё стакан, закусил бычком в томатном соусе, разбежался и… бац! Лбом в дерево. Из ствола искры, кора в разные стороны, ощущение – как брызги от воды, шишки сверху посыпались. Дерево качнулось, загудело, но… устояло. А Игорь наш так плашмя на спину и опрокинулся.

Народ гогочет, на карачках от смеха ползает, слово никто сказать не может. Кто-то в банку с бычками лицом попал, кто-то на костёр голыми ногами наступил. Эта картина вызвала ещё больше смеха, который начал превращаться в какую-то психическую истерию.

А Игорь перед деревом лежит и в небо смотрит. На лбу шишка прямо на глазах подрастает… Кто-то кричит: «Знаете, почему он сосну не сбил? Он слабо разогнался… Пускай ещё раз попробует!..»

Народ за столом угорал от смеха… А рассказчик, уже не улыбаясь, добавил:

– Правда, потом и парня этого, и многих из той компании из спецрезерва исключили…

– Да и правильно… Пить тоже надо в меру, – вставил свою фразу кто-то.

– И болтать о своих геройствах тоже…

– Точно! А то в Подмосковье все сосны завалят… Ха-ха-ха!

* * *

Утром, в девять часов, все до одного вызванные в командировку офицеры сидели в актовом зале. Выбритые, пахнущие одеколоном и свежестью, горящими глазами смотрели на сцену, на которой стоял Бояринов. Полковник, взявшись двумя руками за трибуну, стал говорить:

– Афганистан! Страна, куда вы поедете примерно через неделю, находится сегодня на грани больших перемен… Сегодня там, в командировке, – большая группа наших офицеров – куосовцев. Ведётся изучение объектов жизнеобеспечения, государственной власти, полиции и армии. Ничего необычного или страшного нет. Вы всё знаете и умеете и сможете справиться с любыми задачами. Вы едете туда на усиление… А возможно, на замену… Срок командировки – предположительно шесть месяцев.

Необходимо всем сделать и сдать фотографии на загранпаспорта, уточнить размеры одежды для формы и немедленно заняться списками по продовольствию.

Кроме того, за это время здесь с вами проведут дополнительные занятия по страноведению, огневой, минно-подрывной подготовке, специальной тактике. Надо будет напомнить кое-какие детали…

От вас требуется максимальная дисциплина и ответственность. Слово «Афганистан» – забыть. Не дай бог, кто-то за забором или члены ваших семей услышат об этом от вас из телефонного разговора или письма. Выгоню, не обращая внимания на чины и заслуги. Строгая конспирация. Пройдут отдельные занятия и инструктажи по легендированию поездки. С территории объекта выход только по крайней необходимости с моего личного разрешения…

Офицеры слушали слова Григория Ивановича так напряжённо, как будто бы он должен был вот-вот произнести что-то настолько важное, от чего сразу должна измениться вся последующая жизнь. Действительно, таких инструктажей ещё ни у кого из них никогда не было… Все ожидали каких-то особенных событий, поэтому и слов ожидали особенных… Постановка задач на занятиях, учениях, даже самых серьёзных – это ерунда по сравнению с сегодняшним днём. Но Бояринов ничего особенного и не сказал. Всё по-простому, как раньше. Ничего необычного. Кроме одного: отношение и его, и слушателей к происходящему – уже совсем другое. Даже глаза у всех стали другими, в них появилась особая сосредоточенность, хотя и не без некоторой тревоги.

Зал, заполненный людьми, был настолько единым целым, что ошибиться в верности и надёжности этих офицеров было невозможно. Они пойдут в огонь и воду, надо только дать правильные команды.

Бояринов смотрел на своих учеников и понимал их состояние. Он был удовлетворён той работой, которой уже многие годы занимался вместе с преподавателями курсов. «Эти – не подведут, – думал он, обводя глазами зал, – только бы чётко и грамотно звучали приказы и не было бы глупостей от большого начальства…»

Володя сидел в третьем ряду, рядом с Юрой из Новосибирска, своим новым приятелем, и слушал «деда» с напряжением ученика, находящегося на экзамене. «Неужели там, куда нас посылают, будет война? Как же не хочется смотреть на это из той мирной жизни, в которой живём все мы: я, Галка, дочка… и бояться за их жизни и жизни многих других… А страшно ли мне самому? Нет! Или? Да, я боюсь… Я так думаю, что я боюсь…» – Володя повёл головой по сторонам и посмотрел, не заметил ли кто его мыслей. Но все слушали Григория Ивановича, и каждый был глубоко в своих переживаниях и эмоциях. Ни одного безразличного человека в этом зале не было… Как же можно быть безразличным, когда за этими словами командира стоят их жизни…

Все последующие дни помчались с нарастающей скоростью. Люди заспешили, забегали, закружились. Списки, занятия, сборы, опять занятия, опять списки… Уже не хватало времени на вечерние посиделки и смех в курилке. Все озаботились валом тех задач, которых становилось всё больше и больше. И у каждого хватало дел…

Ежедневно Бояринов собирал всех вместе и, пытаясь достучаться до каждого, ещё и ещё раз пояснял: «Вы всё можете и умеете. Вы справитесь с любой задачей». Кто-то предполагал, что он знает что-то большее, но не говорит, а лишь готовит их психологически к чему-то такому, чего ещё в их жизни не было… А кто-то предполагал, что Григорий Иванович и сам не знает большего, поэтому ему сказать больше нечего.

Ровно через неделю личный самолёт Председателя КГБ СССР Андропова, раскрашенный под обычный гражданский самолёт Аэрофлота с аэродрома Шереметьево, был загружен людьми, техникой, вооружением «под завязку». Начальник тыла Саньков по настоянию некоторых загрузил в самолёт даже бочку с квашеной капустой. У каждого в отдельности из продуктов были: чёрный хлеб, селёдка и водка. Это по рекомендации тех, кто там уже был: «Ребята соскучились по чёрному хлебу и селёдке. Обязательно возьмите – им будет приятно…» Вот салон крылатой машины и заполнял некий специфический запах…

Взлетели легко и весело. Нервный озноб был незаметен за рёвом мотора и дрожью корпуса самолёта. В Ташкенте дозаправились, выпустив личный состав на пару часов походить внутри какого-то ангара. При этом собрали загранпаспорта и отдали пограничникам. Город Ташкент запомнился только видом из окон самолёта сверху: крышами современных домов в центре и кибиток – по окраинам. Обращали на себя внимание необычные по виду деревья: пирамидальные тополя. Когда взлетели и направились в сторону Кабула, все затихли и прилипли к иллюминаторам. Почти сразу же появились горы. Причём такие высокие, что даже самолёт, находящийся на огромной высоте, летел, по сравнению с их вершинами, очень низко. Это была местность, которую никто из них никогда раньше не видел. В самолёте были и сибиряки, и дальневосточники, ребята с Урала, из Прибалтики, молдаване и москвичи… Поэтому картина для большинства из них была незнакомая…

В аэропорту Кабула оказались как-то неожиданно быстро. Самолёт сел, и лётчики открыли двери. Вместо привычной зимней прохлады повеяло теплом. Было такое ощущение, что тепло шло не с улицы, а от двигателей самолёта, но когда стали разгружаться, и Володя с Юрой, и все остальные почувствовали, что тёплый воздух всё равно преследовал их везде.

– Смотри, погода здесь, как у нас весной, – заговорили друзья, разминая ноги, затёкшие от вынужденного долгого сидения.

Вдруг неожиданно двигатель самолёта смолк, и наступила звенящая тишина. У обоих приехавших было такое ощущение, что они оказались не где-то в аэропорту, около города, а далеко-далеко в горах или в лесу, куда звуки вообще не доходят. Это чувство было такое всепоглощающее, что оба друга остановились и стали оглядываться, пытаясь понять причину этой необычной тишины.

– Такая тишина бывает перед землетрясением, – заорал по привычке Володя и сразу же осёкся, понимая, что теперь не надо напрягать голос, пытаясь перекричать двигатель самолёта, и уже спокойно продолжал: – Мне приятель рассказывал, он из Таджикистана родом. Говорит, что перед самым землетрясением на какое-то мгновение всё затихает. Как будто бы мёртвая зона перед ударом стихии. Природа предупреждает…

– Я тоже слышал об этом, – ответил Юра, – здесь землетрясения особенные… Землю не просто трясёт, а она двигается, как волна, поднимается вверх и вниз. Деревья кланяются – сначала в одну сторону, до земли, а потом – резко, со свистом, в другую.

– Вон, посмотри, – показал Володя рукой в конец взлётной полосы, – что это?

За оградой аэродрома, разрушив часть проволочных заграждений и выкатившись далеко за пределы взлётной полосы, стоял огромный пассажирский самолёт. Местами на корпусе машины были видны следы от пожара, от пуль и снарядов.

– Нормально они здесь летают, – протянул Юра.

– Это оппозиция хотела убежать в Пакистан, – сказал подошедший человек, наверное, кто-то из встречающих, – ну вот, на взлёте их и достали.

Для обоих, да и для всех остальных, видевших эту картину, всё сразу встало на свои места. Здесь идёт серьёзная вооружённая борьба. Здесь стреляют, убивают, взрывают. Не зря много раз перед выездом и Бояринов, и преподаватели повторяли: «Не расслабляться, быть максимально собранными – война ошибок не прощает…»

Разгрузив самолёт и загрузив машины, они проехали сначала по дороге от аэропорта, а потом – и по городу, не встретив по пути ничего похожего на ранее увиденное, и добрались до места дислокации. Описать ни дорогу, ни город было невозможно, пейзажи Афганистана не с чем было сравнивать. После буйства красок Подмосковья или Сибири здесь всё выглядело уныло.

Когда подъехали к месту дислокации, похоже, почти в центре города, подрулили внутрь двора какого-то дома. Это была двухэтажная, довольно большая вилла за высоким забором. Выстроенная из белого красивого камня, она производила впечатление престижного дорогого особняка. История её была необычной: ещё в начале века, когда и город был поменьше, и англичан в Кабуле побольше, этот участок земли присмотрел один английский полковник. Он был хорошим офицером его Величества короля Великобритании Георга III и по поручению Генерального штаба занимался подготовкой охраны шаха. Правитель Афганистана личным распоряжением подарил этот участок вместе со стоящим там домом в вечное пользование английскому офицеру. Прошло время, и внучка этого офицера, подданная Великобритании, которая часто и подолгу жила в этой стране, лет десять-пятнадцать назад перестроила его в современное комфортабельное жилище и, недавно уезжая из Кабула, сдала в аренду эту виллу сотруднику Советского посольства совсем за небольшую плату. Ей было важно, чтобы, пока она разъезжает по городам родины, в доме хоть кто-то жил и присматривал за ним. Вот сегодня здесь и поселились сразу примерно сорок человек. Теперь англичанка может быть спокойна – «дом под неусыпным надзором».

Это место получило название «Вилла № 1». Здание из прочного железобетона, в два этажа и даже с хорошим подвалом. Много комнат, а внизу – большой просторный холл, из которого получилась уютная столовая, а заодно и комната для общих собраний. Уютный немаленький двор с несколькими лозами винограда, правда, почти засохшими без воды из-за невнимательности проживающих здесь новых жильцов, с кустами около хауса[42] и высоким, каменным надёжным дувалом[43]. Въезд во двор закрывали железные ворота. Единственная проблема с ними была в том, что когда их открывали и закрывали, они гремели и скрипели так, будто по улице шли тяжело гружённые грузовики.

Народ быстро распределился по комнатам, выбирая себе соседей по душе и характеру, разобрав раскладушки и матрацы, и улёгся отдыхать.

Но не тут-то было. Поступила команда строиться. Командовал энергичный, стройный подполковник Поляков. Это был представитель одного из отделов ПГУ, который курировал КУОС. Его ещё в Москве назначили старшим. У него было стальное, недовольное лицо и характер человека, непримиримого к любым ошибкам. Разговаривал со всеми отрывисто и жёстко. Даже не командовал, а повелевал. Но дело, судя по всему, знал и понимал, что и от кого требовать…

– Пока не поступило дополнительных распоряжений, – сказал он, – выделить часовых по вилле! Дежурят – абсолютно все, исключений нет. По два человека, два часа. Задача: не допустить внезапного нападения на объект и не допускать посторонних. Покидать территорию виллы без моего разрешения категорически запрещено. Даю вам один час, чтобы решить, кто будет готовить пищу на всех…

– Может, готовить будем по очереди? – раздался голос из строя.

– Я не обсуждаю с вами вопросы, – жёстко возразил Поляков, – я приказываю. Но вы сами решайте, кто… Ответственным за вооружение и обмундирование приказываю обеспечить личный состав группы всем необходимым. Ведомости выдачи – мне на стол. Ещё надо подготовить план, – Поляков назвал фамилии, кому это поручается, – по отражению нападения на объект и схему огня. Через два часа – тренировка по действиям личного состава при различных ситуациях возникновения боя… На вопросы отвечать не буду, – ехидно и с сарказмом сказал подполковник и, немного помолчав, всё же добавил: – Потому что ответов у меня нет! Всё основное и главное узнаем завтра…

Дав команду разойтись, Поляков закрылся в своей комнате с несколькими офицерами, а остальные занялись порученными делами.

Поваром вызвался быть молдаванин, обаятельный парень. Конечно, все с этим мгновенно согласились, – кому хотелось, приехав на войну, вместо этого готовить каши. Ну а у него – сделать такой выбор, наверное, была своя причина. Да и, по большому счёту, большинство из офицеров, кроме как яичницу или бутерброды, ничего другого приготовить не могли. А молдаванин, как оказалось, имел диплом повара.

Выставили часовых. Ходили парами. Первыми на посту оказались Юра Климов и парень из Кемерово, Розин. Переоделись в форму спецназа. Взяли автоматы, а на ночь приготовили армейские тулупы и валенки, всё же здесь горы и ночью очень холодно.

Отработали различные варианты действий: в случае нападения на виллу, в случае возникновения пожара, в случае срочной эвакуации. Короче, были созданы все условия для безопасной, нормальной жизни. Все наши люди привычны к суровым условиям, поэтому недовольных не было.

Володя, когда в свой черёд принял на себя обязанности часового, ходил вокруг виллы, – теперь он получил много времени поразмышлять: «В окружении человека, как личности, есть немного того, от чего он по-настоящему зависит, что влияет на его состояние. Есть материальные ценности… есть духовные. Судя по всему, нам всем, собравшимся здесь, более близки вторые. Как легко, просто и без капризов, соглашаются все наши офицеры на такие условия жизни, которые мы здесь имеем…»

То, что в эти дни было в распоряжении Володи, как, впрочем, и остальных, с точки зрения уюта, комфорта и тех материальных предметов, – значения никакого не имело. На первое место в это время вышла человеческая потребность в дружбе. Именно в эти дни в стенах первой виллы, как, наверное, и второй, и во многих других точках, где сосредотачивались куосовцы и другие военные, завязывались дружеские отношения, которые были тогда и стали в последующем навсегда главными. Духовная потребность в дружбе, так же, как физиологическая потребность в воде и пище, необходимая для сохранения жизни, появилась во взаимоотношениях между всеми. Володя много думал об этом и вдруг ясно осознал: «Потребность в сохранении жизни – одна из составляющих дружбы, это – звенья одной цепи, и эти звенья дают наибольший шанс выжить! На первый взгляд, это – чушь, которая странно звучит. И даже отвергается… Но, Друг – это твоё «удвоение», когда есть надёжный человек, как говорится, прикрывающий тебя со спины. Это и есть увеличение твоих возможностей, сил, знаний, энергии. Это значит, что мы вместе, вдвоём, помогаем друг другу контролировать свои эмоции, а значит – не сделать каких-то ошибок, и, значит, возможность выжить становится вдвое больше…»

Его новые друзья, Розин и Климов, согласились с его мыслью, а Розин даже сказал: «Звучит очень прагматично… Но, согласен, это то, что остаётся в подсознании и находится в крови…»

А Юра вообще ударился в философию:

– Дружба требует обращать внимание на детали. Общество определяет приоритеты: на что личность будет способна. Наши деды и родители учили, что дружба – это ответственность. Они требовали воспитывать умение дружить. Наши преподаватели тоже говорили, что у нормального человека есть потребность дружить. Любовь и дружба – это чувства, которые присущи только человеку…

– Вот как раз этим словам «воспитание умения дружить», – подхватил Володя, – я особенно рад. Как раз сегодня и есть время проявить умение дружить… Здесь сегодня ошибаться нельзя. И на меня вы можете положиться.

Такие же или очень похожие слова звучали и в разговорах остальных офицеров. Это немудрено и неслучайно. Каждый из офицеров брался за любую порученную работу и с энтузиазмом профессионально её выполнял. Кадровики, которые подбирали сюда сотрудников, умели оценивать человека не по разговорам, а по делам. Читал такие-то книги – значит, воспитал в себе такие-то качества, учился там-то – можно сделать вывод о том, какой уровень образования получил и что умеет делать профессионально, работал там-то – значит, определённые характеристики приобрёл на этой работе и некоторые навыки из неё вынес…

Неслучайно в нашей среде говорили: «Кадры решают всё», подразумевая и всех людей, как кадры, и кадровиков, как аппарат подбора сотрудников, сокращённо – тоже «кадры». «Кадры, как аппарат», – оценивали каждый твой шаг, от рождения и процесс воспитания родителями и школой. Потому что даже это начало уже имеет значение для них – для оценки твоей личности. Тем более последующая учёба и работа каждого из нас: с кем дружишь и водишься, где и как отдыхаешь… Даже каждый шаг изменения в твоей учёбе – всё для «кадров» имеет определённый смысл…

Конечно, имеет значение для того, кто умеет делать правильные выводы. Именно этим тогда и отличались хорошие работники кадров КГБ, которые в тот период сумели подобрать таких сотрудников. Они сумели из огромного количества офицеров выбрать, выделить тех, которые в повседневной жизни совершали благородные поступки и никогда не считали это подвигом… Поэтому отношения, которые складывались внутри самого офицерского сообщества, были «просчитаны» кадрами заранее. Среди приехавших в командировку были разные люди, но… там не было лишних! Те, которые «сшибали» головами сосны, слишком много пили, не умели держать «язык за зубами» и слишком легкомысленно относились к женщинам, – такие здесь отсутствовали! Те, которые остались, вовсе не были святыми. Но они были самыми достойными!

Чуть позднее, когда вновь прибывшие в командировку офицеры начали рабочие встречи со «стариками», находившимися в Афганистане ещё с лета, «новичкам» стало абсолютно понятно, что куосовцы здесь были не просто так, и, как говорится, хлеб здесь «жуют не зря». Это была спецгруппа с кодовым названием «Зенит»[44]. Потом кто-то уже разделил их в наименованиях, обозначив как «Летний Зенит» и «Зимний Зенит». С самых первых встреч с ними стало ясно, что их работа была образцом правильного подхода к своей профессии… Именно к профессии: «разведчики специального назначения». И офицеры, закончившие КУОС, и преподаватели курсов, находящиеся с ними, делали свою работу «на отлично». Они практически провели необходимую разведку изнутри и подготовили всё необходимое для принятия начальством решения об организации боевой операции. Сами они также были готовы для участия в любых боевых действиях. Это была настоящая группа разведки специального назначения, пример работы для будущего «Вымпела»… Это стало важным, а в последующем руководство удержало и отучило от желания бездумно «побегать и повоевать», потому что перед ними всегда стояли задачи намного и сложнее, и серьёзнее.

И ещё в это же время офицеры-куосовцы поняли и научились, что главное в искусстве «малой войны» – это импровизация. Чем необычнее и нестандартнее – тем лучше… Помогало этой науке то, что все они были люди с уже достаточным оперативным опытом, все были практиками в искусстве взаимоотношений с людьми. Повезло и в том, что среди них не было штабных военных, которые проводили бы «разведку боем» или «ударом в лоб». Умом, смекалкой, иногда дружелюбием и улыбкой добивались результата «зенитовцы».

Позднее приехавшие свежие силы, побывав в Советском посольстве, которое находилось поблизости от места дислокации, и прослушав специальные лекции по оперативной обстановке, вернувшись на виллу, смогли быстро разобраться в ситуации в стране. Тем более, на первую виллу стали приезжать зенитовцы, которые здесь были с лета. Многих знали лично по учёбе, по работе в своих регионах. Они углубились в разговоры со «стариками», и всё стало становиться на свои места. Даже та необходимая секретность там, в Москве, теперь легко объяснялась.

Через пару дней неожиданно и напористо к Володе вихрем подлетел энергичный и неутомимый его сахалинский земляк, а сейчас преподаватель оперативного искусства Лев Иванович Корольков. Человек, необычайный не только по своим человеческим качествам, но и глубочайшему уровню знаний своего предмета и смежных дисциплин. Обаянию его не было предела. Он, как искусный дипломат, умел находить общий язык с любым человеком. Его присутствие здесь было и находкой для группы, и необходимым элементом удачи. Они долго тискали в дружеских объятиях друг друга, Лев Иванович расспрашивал об офицерах управления, особенно интересовал его прежний друг Миша Голомысов.

– Как там Михаил поживает, друг мой ненаглядный? Ох, как я по его шуткам и рассказам скучаю, – говорил он, обращаясь уже и к друзьям Володи, Розину и Климову. Поговорив и повспоминав, конечно, сразу же перешли к вопросам: «А что и как здесь?»

– Вы знаете, парни, – рассказывал Корольков, – люди здесь сегодня – это сгусток энергии. Многие отвечают за обеспечение жизни и покоя людей… И не удивляйтесь этому… – Лев Иванович, как преподаватель, умел говорить образно, красочно и выстраивать фразы, задевающие за живое. – Говорю вам… не удивляйтесь: эти парни, наученные воевать и, если хотите, – стрелять… как и вы все, должны обеспечить жизни в том числе и афганцев… Пожарные, идущие в огонь, не являются пироманами, но лезут в прямо в пламя и вступают в схватку с этим бедствием. Так же и бойцы спецназа – не убийцы, но вступают в борьбу со смертью… за жизнь других…

– Лев Иванович! – обратился Юра Климов. – Вы, конечно, умеете дать красочное сравнение. Но в бою и своя жизнь дорога, её тоже надо уметь беречь…

– Дорогие вы мои ребятки! – обнял за плечи Юру преподаватель. – Ой, как надо беречь… Я понимаю, о чём ты говоришь. Жутко и непонятно всё то, что нас ждёт? Тем более, мы даже не знаем – что… А я хочу напомнить вам нашего старшего товарища. Помните, один из предметов на наших курсах вёл уважаемый и простой в общении Сан Саныч Арфанов. Кандидат технических наук, сильнейший методист, мудрый, знающий человек. Во время войны возглавлял глубинную разведку дивизии. Вы даже, наверное, не знаете, что он участник известного Парада Победы на Красной площади в сорок пятом году! Он шёл в первой коробке выпускников Академии Фрунзе. Человек, который повоевал и знает о войне всё. Кто, как не он, лучше всех смог бы объяснить? Так вот, на одном из занятий его спрашивают: «Почему мы так много за последние дни говорим о сохранении жизни и о страхе?..» – «Нет! – отвечает Сан Саныч, – не о страхе. А о преодолении страха… Чтобы хорошо стрелять, надо тренировать руку, глаз и психику. Чтобы преодолеть страх – надо учиться делать это осознанно… Поэтому сегодня и настало время научиться преодолевать страх. Вы сейчас увидите, даже среди нас начнутся разговоры: «Мол, это не так, то не этак» Почему? Знаете?

– Для самоуважения, – сказал Розин, – вроде бы как ты понимаешь что-то и стремишься изменить.

– А я думаю, для самоудовлетворения. Потешить собственное «я», – возразил Корольков, – а на самом деле – это страх внутри кричит. Вы, кстати, как опытные люди, присматривайтесь, почему человек себя так ведёт? Один преодолеет это, а другой – струсит. А нам рядом с собой надёжную спину иметь надо…

Корольков уехал, правда, заскочил к Полякову и сказал:

– Тут мой земляк у тебя, Володя Цветков, имей в виду: здоровый, как лось, лыжник, по горам бегать – лучше не найдёшь, но главное – стрелок-винтовочник, мастер спорта по биатлону. Короче, если снайпера надо – приглядись. Командиром группы его можно легко назначать – опытный опер.

Днём небольшими группами по два-четыре человека ходили по городу – изучали объекты. Ездили на базар, толкались среди местных, кто-то на местные деньги, которые назывались «афгани», пытался покупать какие-то шмотки. Правда, денег пока почти не было, поэтому к дублёнкам и двухкассетным магнитофонам только начинали присматриваться, рассчитывая в уме: сколько же здесь надо пробыть, чтобы накопить на какую-нибудь чудо-вещь.

А между собой рассуждали: «Как же так?.. В такой дыре, где ничего нет, кроме гор и голых камней, грязного базара и полунищих и голодных людей, продаются японские магнитофоны и другая заграничная всячина? Почему же в нашей стране, богатой и великой, нет и даже не пытаются привезти этого дерьма»?

– Был бы у нас в стране этот ширпотреб, – говорил Юра Климов, – мы бы по этим дуканам[45] не болтались…

Конец 79-го года в Афганистане для Советского Союза был, наверное, лучшим временем. Наши специалисты – в большинстве без охраны и оружия – строили фермы, предприятия, дома – и это была главная агитация в пользу советской действительности от «северного соседа». К русским, «шурави», относились с уважением, а некоторые – даже с любовью. За последние годы сотни и тысячи афганцев учились в СССР, они не только говорили на русском языке, но и знали даже некоторые обычаи. Конечно, в городе было много скрытых врагов перемен, происходящих в многовековой феодальной афганской жизни. Но тогда они были всё же в меньшинстве, поэтому и жизнь в городе протекала спокойно.

Основные противоречия возникали не в народе, а у руководства страны. Два крыла одной партии НДПА – «Хальк» и «Парчам»[46], ненавидя друг друга, желали смерти всем своим противникам. Два лидера: действующий руководитель Хафизула Амин и бывший его друг, единомышленник, а ныне враг – Бабрак Кармаль[47], вели между собой непримиримую, не только агитационную, подковёрную войну, но и реально, при случае, при первой возможности, пытались уничтожить друг друга. Амин сослал подальше от государства Бабрака, сделав его послом в Чехословакии. Это была никому не нужная, ничего не значащая должность. А в это время многих его сторонников арестовал и держал в тюрьме Пули-Чархи. Охранялась тюрьма, как самый важный стратегический объект. Амин дал команду: сторонников Бабрака пытать, вытаскивать информацию, компрометирующую его, после чего – безжалостно убивать. Уже готовился арест и самого Кармаля.

За несколько месяцев до этого Амин сверг своего учителя и руководителя Тараки[48], обвинив его в предательстве дела революции, и жёстко и хладнокровно приказал его ликвидировать, что охрана Амина безропотно и выполнила, задушив того подушками.

Но и не это было главное. На Востоке – не редкость такая борьба за власть. А тут два свирепых шакала грызут друг друга до смерти, прося помощи у Советского Союза. Кого поддержит «северный сосед», тот и будет у власти. Вообще, по законам научного коммунизма, ни тот, ни другой лидер не подходили на роль строителя социализма. Феодальные, даже пещерные манеры их приводили в ужас и замешательство и русского посла, и представителей советского правительства. Подлость, коварство, лицемерие и жестокость окружали и власть, и оппозицию. Тот, кто оказывался наверху, уничтожал всех до одного противников. Главным и определяющим стало ещё и то, что у советской разведки была точная информация о предательстве Амина и начале его переговоров с американцами о сдаче страны в объятия янки.

Эта информация была точная, перепроверенная и подтверждённая документально. Будучи ещё в молодом возрасте, Хафизулла Амин, находясь в поездке по США, был завербован ЦРУ. Сначала – как просто перспективный молодой человек одного из племён, находящихся в окружении шаха, а затем уже как растущий лидер демократической партии, пришедшей к власти. Даже его высылка из США была частью легенды прикрытия. Надо сказать, что управлять государством лучше всего до этого получалось у шаха. За многие беспокойные годы правления королевской династии он научился «тасовать в нужном раскладе» вождей племён и подбрасывать им постоянную заботу: воевать между собой. Именно по этой причине вожди не могли объединиться против правительства, что и давало возможность шаху всегда стоять наверху. При революции и смещении шаха вожди сначала затихли бы, ожидая, что им предложит новая власть. А затем занялись бы своим привычным делом – воевать между собой. Но произошло то, чего нельзя было допустить: у них постепенно стал вырисовываться общий враг! Первоначально этим врагом мог стать любой: и Советы, и американцы. Ещё раньше, в самом начале века, таким врагом была Англия… Вожди «дружили» против англичан, и эта дружба была очень эффективна, да так, что англичане ровным счётом ничего не добились и убрались восвояси. Теперь наступало время, когда таким общим врагом мог стать «северный сосед». Партийное руководство СССР это понимало и пыталось найти в афганском правительстве того, кто смог бы не допустить такого развития истории. Но, видно, получалось это с трудом. Не учли и того, что влияние религии на население страны было даже больше, чем можно было предположить. Сейчас легко рассуждать о том, что могло бы случиться, если бы тогдашние аналитики СССР предложили строить в Афганистане не социализм, а исламское государство, естественно, с какими-либо социалистическими чертами… Был бы успех? Поддержали бы такое развитие страны, в первую очередь духовные отцы? А так получилось, что как только социализм объявил служителей веры врагами – врагом стал весь народ, и русские из братьев тоже превратились в непримиримых врагов.

Не зря говорят: «Солдаты славой и храбростью своей приносят миру победу, но делают эту победу политики…»

Волею судеб, а может, и не только, в ноябре 1979 года все основные спецслужбы США были отвлечены на события, происходящие в Тегеране вокруг посольства США. Там террористами было захвачено большое количество заложников. Большинство из них были американские граждане. Может быть, и это позволило цэрэушникам несколько ослабить хватку вокруг Амина, а советским спецслужбам всё же успеть провести операцию. Так в жизни бывает всегда: разменной монетой отношений больших стран являются маленькие государства. В этот раз не повезло Афганистану. Именно здесь сошлись интересы двух гигантов…

Однажды приехал на виллу Корольков и, позвав своих сахалинских друзей, рассказал историю, якобы услышанную им от кого-то из афганцев. История была про Ходжу Насреддина. Предваряя эту восточную притчу, Лев Иванович сказал:

– Восток – это не всегда понятная нам история. Чтобы понять, кто они такие, надо «заглянуть им под халат»…

– Лев Иванович! Неудобно как-то… – попытался пошутить Румянцев.

– Ну, ты не понимай впрямую любую фразу. Её надо, что называется, «слышать не снаружи, а изнутри», – сразу же оборвал игривый настрой преподаватель. – Мудрость Востока так же скрыта от всех, как и «восточное коварство»… Так вот и притча эта называется загадочно: «Что под халатом у господина?»

* * *

Как-то однажды Ходжа Насреддин, путешествуя по дальним странам, забрёл в старинный город Хорезм. Здесь у него были и друзья и ученики, которые с радостью приняли его и усадили за достархан[49], и угощали, расспрашивая о его путешествиях. Насреддин угощался, отвечал на вопросы, но и сам старался услышать и понять, чем же живут здесь люди. Он, как всегда, учился у них, – он умел слушать и слышать.

Все по очереди рассказывали о своей жизни, а он, в основном молча, кивал головой до тех пор, пока они не перешли на рассказы о правителе этого города и не заспорили: «Насколько же он хорош?» Кто-то хвалил его, а кто-то – ругал. Для многих их повелитель перестал быть понятен, потому что поступки его стали непредсказуемы для них. Некоторые говорили, что он умный и честный, и думает, как прокормить страну, другие говорили, что он глуп и зол, и думает лишь о своём благополучии. А когда серьёзно заговорили о значимости личности и пользе для развития государства, несмотря на его промахи, Ходжа Насреддин успокоил их и вдруг сказал, казалось бы, непонятную вещь:

– Надо узнать, что у него под халатом…

– Ха! Ну кто же нам позволит заглядывать ему под халат? – спросили ученики. – Из-за его величия мы не смеем поднять головы, когда он всего лишь проходит мимо, а многие даже становятся на колени, дабы не прогневить его. Кто же нам позволит заглянуть ему… под халат?

– То, что вы далеко от него, так это, наоборот, хорошо. Подружиться с властью и быть близко от неё в нашем мире – это опаснее, чем вообще её не видеть… Но умение видеть суть не требует этого самого опасного приближения. Скажите, что он говорит и что делает? Расходятся ли его слова и его дела? Вот и обнажится суть его души… И вы сможете разглядеть, «что у него под халатом». Научитесь слышать и видеть не то, что вам показывают, а что происходит на самом деле…

– Но как научиться этому? – вопрошали люди.

– Научиться возможно, если… вы этого хотите, – сказал Ходжа Насреддин, – а в качестве подсказки послушайте эту историю.

Жил как-то один шах, который, стараясь сохранить власть, превзошёл всех в лицемерии и лжи. Поэтому он всё время и боялся предательства даже от своих самых близких друзей и подчинённых. Шах даже говорил им: «Как бы я ни дружил с вами, я вам не доверяю…» Но сам он предал всех вокруг себя, хотя каждого убеждал в своей верности именно ему, и даже каждому из них говорил: «Никому не верь, а мне – верь…» Лицемерию его, казалось, не было предела. Только самые смелые отвечали ему:

– Как же тебе доверять, когда ты всех уже предал… и даже самых верных и преданных. Значит, предашь и нас?

– Нет! Доверяйте мне… Я же не могу предать всех!

Это был настолько серьёзный аргумент в той череде коварства и лжи, что ему удавалось обескуражить и убедить свою очередную жертву… И он продолжал лицемерить, врать и казнить…

А я напоминаю вам, что сильные и богатые люди предают из-за страха. Это бедные могут предать из-за денег и голода… А те, кто у власти, – предают только из-за страха. Если у вашего правителя «под халатом» – страх, то не верьте ему ни при каких обстоятельствах…

– Извините, учитель! Правитель наш, действительно, живёт в страхе, но он настолько хитёр и жесток, что нам не понять, что именно у него на душе… Он умеет говорить так красиво и его голос звучит так сладко, что многие верят ему…

– Друзья мои! Вам и только вам возможно понять это. Вы – люди, находящиеся от него вдалеке, можете видеть то, что не увидят приближённые к нему. Вы и только вы поймёте, чьими глазами он смотрит на мир из-под своего халата. Вы почувствуете это своей душой… Только душа эта должна быть чистой и сплочённой. Это – душа не одного человека, а ваша общая, единая воля, сложенная мудростью каждого из вас. Только все вместе!

И не горячитесь с выводами! Не переругайтесь между собой. Ещё сложнее увидеть в своём кумире, некогда любимом правителе, изменившегося человека и даже – предателя ваших чаяний, а теперь – всей вашей страны. Предатель – это не всегда тот, который просто перешёл на сторону врага, это и тот, который стал думать, как враг. Не надо переходить какую-то линию, перебегать на чужую территорию. Достаточно совершать свои поступки, как враг. И не надо думать, что «предатель», в прямом смысле слова, это – тот, кто должен явно поступать против тебя, как враг… Достаточно, чтобы кто-то научил его смотреть на мир другими, чужими глазами, и далее он сделает всё остальное сам… Он уже – человек, который «не ведает, что творит». Он уже бездумно будет внутренне против всех своих же прежних мыслей… Он будет поступать, как надо хозяину тех, чужих «глаз». И самое главное – никакой мистики, никакого волшебства… Вы видите теперь, что вы все вместе даже не заметили, что кто-то изменил вашего любимца. Кто-то превратил его в уже другое существо, а вы обращаете внимание только на его тело, забыв о том, что тело – всего лишь оболочка души… Душа его уже предана чужой силе! Говоря об этом, я подразумеваю вас всех, как целое, как народ, как государство. Если он уничтожает по очереди своих приближённых в отдельности, то это – признак того, что он – другой, и это – подтверждение преступления против всех, а не против кого-то одного…

– А если ему открыть глаза? Есть ли шанс заполучить его обратно в лагерь своих друзей? По крайне мере, не врагов государства…

– Вы знаете, друзья мои, что тигр, отведавший человеческое мясо, – становится людоедом навсегда?

– Да, мы знаем это, учитель…

– Он начинает добывать себе человеческое мясо не из-за того, что оно вкусней и питательнее… Причина – в другом. Эту новую свою добычу настигнуть и убить легче, чем предыдущую! И вдруг зверь это понял. Ведь физиологически тигр не изменился, он так же здоров и силён… Он всего лишь по-другому взглянул на мир, в котором бегает его пища. Изменить его взгляд, как и взгляд того человека, теперь невозможно. Но главное, почему произошло это? Мы, взрослые, не разрешаем ребёнку пить вино, потому что он слаб в контроле над своими желаниями, а мы знаем, что вино вкусное и понравится ему, мы знаем, что он не сможет уже устоять от искушения… Каждый из нас знает, что сначала надо укрепить душу и волю, и только после возможно приблизиться к искушениям, которые преподносит нам жизнь. Мы знаем, что даже не каждый взрослый и уже сильный человек может справиться со злом пьянства, поэтому сильные духом оберегают слабых… Тем более мы оберегаем неразумного ребёнка. Но если уж произошло внедрение чуждого нам мировоззрения внутрь человека и там поселились другие глаза, а твоим сторонником он остался только снаружи, то – жди беды! Через некоторое время ты почувствуешь и руку врага, и увидишь его поступки. Чаще всего происходит это, когда ты испускаешь свой последний вздох…

– А как же узнать это, учитель?

– Смотрите, с кем он дружит и кого внимательно слушает. Из ваших же разговоров я сегодня узнал, что мысли его обращены не к своему народу, а к чужеземцам, от которых он ждёт каких-то благ и поддержки…

– Да! Учитель, это – верно.

– Из ваших же разговоров я услышал, что страх его уже превзошёл его мудрость…

– Да! Учитель, и это – верно… Это – уже не человек. Это трусливый суслик, сидящий в своей норе.

– И из ваших слов я понял, что его жестокость теперь обращена уже к самым близким друзьям своим. Разве не об этом вы говорили сегодня? Кого из вас надо сегодня ещё убедить в том, что он хорош? Что он и только он нужен государству? Ведь он так много сделал для страны?..

– Да, вы правы, учитель, он много сделал для себя. Страна же не успела увидеть его деяний.

– Так значит, вы всё знаете, что делать? И вас не надо больше учить? И запомните: это сказал вам не я. Вы сами давно это уже поняли… Вы сами увидели, что у него под халатом!

* * *

Лев Иванович замолчал, а потом вдруг добавил фразу, никак не связанную с той восточной историей, которую он рассказал только что:

– Да! И имейте в виду, попал в боевую ситуацию – убил! Знай, тебе с этим жить всю оставшуюся жизнь… Есть возможность не попасть в группу, которая пойдёт в бой, – и с этим жить тоже придётся всю жизнь.

Произнёс эти слова, пристально посмотрел в Володины глаза и… бережно похлопав по плечу, уехал. Как будто бы он, их учитель и старший товарищ, сегодня узнал что-то такое особенное, важное и срочно примчался сюда на первую виллу рассказать им это… Не мог сказать прямо, а вот так, «эзоповым» языком, через притчу и многозначительный взгляд. И сама притча, и последние его слова были будто предупреждением о чём-то приближающемся и страшном.

Володя целый день ходил, размышлял: «Что имел в виду Лев Иванович? О чём он хотел меня предупредить? Рассказал как-то витиевато, и думай дальше, что хочешь… Ещё напоследок сказал бы: “Не требуйте пояснять меня её смысл. Вы же умные люди. Сами додумаете, как надо…” Понятно, что речь шла об Амине… Но он же подразумевал игру с чужеземцами, с американцами?.. А что, если с нами, с русскими? Или всё же – с американцами?»

Промучившись размышлениями в одиночестве, Володя всё же решился и поделился мыслями с Розиным.

– Это точно. Непонятного здесь много, – сказал ему на это Валерий Витальевич. – Эту историю подогнать можно под любого правителя. Это – классика жанра «испытание властью», поэтому сюда подходят все, кто личное ставил выше государственного, и Амин, и прочие… Вот, царь Николай отдал семью за Россию… Ему же было предсказание от Серафима, мол, спасёшь семью – России не будет потом на карте, выбирай. И он выбрал… И все они согласились, потому что их с детства так воспитывали: ты себе не принадлежишь, и это тяжкий крест на самом деле… А этого кто и как воспитывал? Как украсть… И своих по местам расставить. Чего ждать-то было, всё уже тогда было ясно, со времён древних мудрецов…

– Я не понимаю тебя, Валера… Кого он имел в виду?

– Кто виноват? Ответит время… А Корольков дал возможность поразмышлять в разных направлениях. Но у нас направление одно: выполнить приказ! И не сомневайся… Виноваты во всём империалисты. Всё! Больше на эту тему не говорим.

А про выбор «идти – не идти?» Володя даже не сказал Розину. Он давно для себя решил: «Идти! Обязательно идти, и только – первым!»

Пока остальные занимались, каждый своим выбором, снимая стресс кто как мог, Володя начал… бегать вдоль забора на территории виллы. Его привыкший к спорту организм требовал снятия психологического напряжения через нагрузки. К нему сразу же присоединился Розин, который, как оказалось, тоже не был любителем беспечно проводить время. Ну и добавил последний штрих к группе – постоянно бегущий, до головокружения у часовых, – Юра Климов.

Из своего укрытия-комнаты вышел Поляков, посмотрел на бегунов и сказал:

– Та-а-ак… Замелькали… – и ушёл писать планы. Немного позднее приказал: «Всем заниматься спортом, поддерживать боевую форму…»

Володя, находясь в составе отряда, обратил внимание на интересный момент: несмотря на высокий интеллектуальный уровень каждого из офицеров, ни у кого не было какого-либо стремления к фаворитству в самом коллективе. Конечно, кто-то больше знал, кто-то умел рассказывать и вёл интересные разговоры, кто-то слушал. Некоторые сидели и играли на гитарах, появились и свои первые поэты, и исполнители-барды. Были специалисты в военном деле. Но никто ни разу не выпятился. Нагрузки, еда, сон – всё делили вместе и поровну. И, наверное, это – неслучайно, решил для себя Володя. Какие молодцы, что при подборе сюда и преподаватели, и кадровики учли даже эту особенность. При непомерных амбициях и стремлении к лидерству может появиться нездоровая конкуренция и зависть, а в такой ситуации это может стать опасным… Когда Володя поделился такой мыслью с друзьями, Розин сказал:

– Это качество, воспитанное на наших занятиях в лесу… Именно там отсеялись лишние и возникла основа: «Все вместе, и всё поровну». Вспомните, не зря наши преподаватели были там с нами почти всё время. Там, у костра, они высветили каждого до последней косточки. Это мы ходили и выполняли учебные задачи, а они не отдыхали, изучали наши характеры. Сейчас мне это стало понятно с абсолютной точностью…

Проводившиеся ежедневно инструктажи, выходы в город, беседы с друзьями из летнего «Зенита» и окружающая обстановка через некоторое время окончательно позволили вникнуть всем в события, происходившие в стране…

Амин готовил удар по своим политическим противникам. После победы Саурской революции[50], которая произошла 27 апреля 1978 года, минуло уже почти полтора года. Многие между собой уже стали называть вещи своими именами и говорили: «Это был дворцовый переворот, а никакая не революция…» Два направления в Народно-демократической партии Афганистана – «Хальк» и «Парчам» – были не идеологическими структурами, а двумя группировками лидеров и людей, нанятых за деньги лидеров. Улучив момент, постоянно при всех клянущийся в любви и верности парчамист Амин обманом и коварством обыгрывает своего «учителя» Тараки, который был главным халькистом, и объявляет на весь мир, что руководитель государства скоропостижно скончался. На самом же деле, по приказу Амина его охрана придушила «любимого» учителя. Так 14 сентября 1978 года закончилась жизнь лидера Саурской революции Нур Мухаммеда Тараки.

Пленум партии НДПА объявил Тараки предателем, а группировку вокруг него – террористической группой. «Халькисты», понимая, что власть поменялась, побежали. Амин дал команду убить ближайших сторонников Тараки и начал за ними охоту.

Всё это происходило на глазах и в присутствии старшего советского брата, или, как его называли сами афганцы, Великого Северного соседа. Многочисленные советники во многих местах: в партии, МВД, войсках, в министерствах были наши, советские специалисты. На их глазах происходили феодальные разборки и возникали заговоры. Ни к социализму, ни к демократии эти факторы отнести было нельзя. Наша разведка, докладывая об этом по инстанции в Политбюро ЦК КПСС, подливала ещё масла в огонь, напоминая о том, что Амин, находясь в молодые годы за границей, а конкретно – в Соединённых Штатах, был завербован ЦРУ на компрометирующей основе. По данным и КГБ, и ГРУ, связи цэрэушников с Амином в последнее время восстановлены, и идёт активная проработка вопроса о вводе войск США на территорию Афганистана.

Советское руководство обсуждало эти вопросы в очень ограниченном составе: Брежнев, Андропов, Устинов, Громыко и ещё несколько членов политбюро. Было принято решение: Хафизулла Амин – враг! Надо делать ставку на его политических противников и приводить их к власти. Если не получится добром и переговорами – силой!

Противники Амина, «халькисты» Бабрак Кармаль, Гулябзой[51], Сарвари[52], Ватанджар[53], Маздурьяр[54], понимали, что выбор у них небольшой: или бежать из страны навсегда, или присягнуть на верность Советскому Союзу и с помощью советских штыков прийти к власти. Другого варианта быть не могло. Взамен они готовы были поклясться в чём угодно: мы построим советскую страну и будем навечно верными союзниками нашего Северного соседа. Звучало это и красиво, и убедительно. Решение было принято.

Поскольку основными инициаторами идеи смены власти были Устинов и Андропов, вопрос о мирном переходе власти обсуждать не стали. Саму спецоперацию должен подготовить КГБ, ну а силовую поддержку окажет армия.

Гулябзоя с компанией убегающих от людей Амина спрятали в Советском посольстве и затем тайно, разработав секретную операцию по всем правилам чекистского искусства, вывезли в ящиках под матрацами в СССР офицеры «Зенита». Руководил операцией по спасению врагов Амина Долматов. Как только Бабрак со своими сторонниками оказался на территории СССР, стали разрабатывать операцию штурма резиденции Амина.

В ноябре, после приезда уже основных сил «Зенита», приступили к разработке деталей операции. Подавляющее большинство офицеров не знали о готовящейся акции. Все понимали, что что-то должно произойти, а что? Никто не знал. Все считали, что находятся здесь, чтобы поддержать действующего секретаря ЦК НДПА Хафизуллу Амина, усилить его охрану и быть полезными в проведении работы нашего посольства и советнического аппарата. Поэтому и перед командировкой в Балашихе ни Бояринов, ни кто-то другой не могли даже заикнуться о настоящей цели поездки…

Спокойно, без нервозности продолжали ездить по городу, на базар, в посольство, на вторую виллу. Много и подолгу разговаривали между собой. Подавляющее большинство офицеров не предполагали того развития событий, которое их ожидало. Некоторые успокоились и даже стали расслабляться больше, чем это было дозволено… Когда получили первые деньги, стали покупать на базаре какую-то мутную жидкость, запаянную в целлофан, так как привезённая с собой водка закончилась при первых же встречах летнего и зимнего «Зенита». Эти покупки делались тоже по совету «бывалых людей». Напиток по всем параметрам был обычным «пойлом», но подходил под название «водка». Пили, морщились, боялись отравиться, но все равно пили. Некоторые, самые грамотные с точки зрения безопасности своего здоровья, ходили по двое в соседний дукан, недалеко от виллы, даже ночью. Вызывали хозяина и покупали у него более качественную «водку». Он выходил всегда сам, радостный и доброжелательный, имея при себе ещё и три пиалушки. Это потому, что, когда купили первую пару бутылок и принесли их на виллу, вдруг кто-то предположил:

– Ведь этот дуканщик – капиталист… и скорее всего – враг… А вдруг он продал нам отравленную водку?

Посидев вокруг накрытого стола с обилием лепёшек, чеснока и лука, с уже разлитой по стаканам и пиалушкам водкой, помолчали… и, собравшись уже всей компанией, пошли опять к дуканщику. Вызвав его, ни слова не говоря, налили немного в стакан из уже откупоренной, купленной у него же бутылки водки и протянули ему. Он спросонья тупо уставился на стакан, не понимая, чего от него хотят.

– Давай пей, за дружбу…

Для приличия и, как казалось, маскировки двое налили в стаканы и себе, но стояли, ждали, когда выпьет сам хозяин. Дуканщик с отвращением, но по необходимости выпил и сделал такое лицо, что откушал мёд, хотя мышцы его слащавой физиономии выдавали невысказанное отвращение.

Компания, подождав пару минут, не свалится ли от яда сам хозяин лавки, похлопав его по плечу, ушла за свой стол теперь уже выпить с наслаждением.

Так и повелось после этого: проверять купленную спиртосодержащую жидкость. Если хозяин пьёт – значит, и нам не возбраняется. Через какое-то время даже заспорили: «Стал дуканщик алкоголиком или не успел, удержался?»

И для собственного самоуспокоения, и как объяснение для начальства это звучало как: «Профилактика гепатита… Не дай бог, заболеем всякой заразой, типа желтухи… Вот англичане в Африке, чтобы не заразиться, можжевеловую водку пьют… “Бифитор” называется. Им – помогло! И нам поможет…»

Розин, Цветков, Румянцев, Климов в застольях не участвовали. Своё напряжение они снимали через спорт, бег и поедание чеснока и лука. Распространённый здесь гепатит и наличие других сотен болезней заставили заниматься профилактикой, укреплять организм. Кто-то это делал спиртным, кто-то – чесноком с луком. А некоторые – и тем, и другим: если пили, то закусывали луком. Дух лука, чеснока и всякой другой острой приправы на вилле стоял такой, что все бактерии боялись даже приблизиться к белому особняку, за забором которого жили русские. Проверяющие, приезжая, морщились, но ничего не говорили. Профилактика – дело нужное и правильное… Однажды, приехав посмотреть, как живут офицеры «Зенита», какой-то большой начальник, бегло обойдя виллу и обращаясь сразу ко всем, спросил:

– Ну, как живёте здесь, товарищи?

Так получилось, что вопрос был задан прямо в лицо одному из особых любителей вечерней выпивки. Как будто бы этот начальник знал о тайных пристрастиях офицера и, так случилось, смотрел ему прямо в глаза. Все вокруг замерли, ожидая развязки. Ведь и вопрос, наверное, не случайный. Да и все вокруг тому уже не раз говорили: «Не увлекайся…» Но наш офицер не зря прошёл и КУОС, и имел опыт оперативной работы. Он, не моргнув глазом, ответил:

– Честно трудиться и меньше в рюмку заглядывать – вот наш девиз!

Люди вокруг, которые понимали подоплёку ответа, не могли сдержать смех и, буквально держась за животы, расхохотались. Начальник, наверное, тоже подумал, что эта фраза-ответ, а главное, реакция окружающих, относится и к нему… Вечерами он тоже, присаживаясь за стол, иногда неплохо набирался… но сейчас он быстро сориентировался и сказал:

– Вот это – молодцы! Вот это – правильно…

И как-то быстро засобирался, уехал… А слова эти стали самым популярным ответом на чей-либо вопрос: «Ну, как живёте?»

– Честно трудиться и меньше в рюмку заглядывать! Вот наш девиз!

На втором этаже виллы была небольшая терраса с шезлонгами. Днём на солнце, особенно когда не было ветерка, становилось даже жарко, кто-то пытался загорать, кто-то сидел, подрёмывая, после ночного дежурства, подставив солнцу лицо. Физиономии через неделю у многих стали обретать дикий вид, и, конечно, уже не только от загара. Появились сначала щетины, а затем – бороды. Дело в том, что вилла англичанки и находящийся здесь артезианский колодец были рассчитаны на хозяев вместе с прислугой – человек на восемь, а тут – все сорок, да плюс гости всякие. Воды стало катастрофически не хватать. Тогда Поляков и дал команду: «Воду использовать только на приготовление пищи и для чая, умываться и принимать душ запрещаю!» Вот так и начали появляться бороды. На усы этот закон «о воде» не распространялся, потому что и до этого усы отрастили почти все.

У Володи борода получалась какая-то неказистая, рыжая, с торчащими в разные стороны редкими волосами. Поэтому от затеи с бородой он отказался навсегда. Розин же не стал носить бороду из принципиальных соображений: «Чистое лицо – чистая совесть», – сказал он как-то, переделывая поговорку в отношении ефрейторской лычки на солдатских погонах. Зато и Климов, и Румянцев отпустили пышные бороды…

– Теперь вы – «барбудос», кубинские бородачи, – сказал Володя.

– Да! И не бриться им придётся до полной победы социализма в Афганистане! – добавил Розин.

– Да что там в Афганистане – во всём мире, – поддержал его сахалинский друг.

Володя особенно проникся дружеским отношением к Валерию Витальевичу Розину. Как он сам объяснял себе, наверное, из-за схожести характеров. Хотя внешне это были абсолютно разные люди, но у них было одинаковое восприятие жизни. Они особенно остро сразу и правильно оценили серьёзность ситуации, в которой сегодня находились. Они поддерживали друг друга и интуитивно понимали, что каждому из них придётся выполнять самые серьёзные задачи. Последним и окончательным фактором их взаимоотношений стало то, что Володя вдруг в разговоре услышал девичью фамилию жены Розина – она оказалась такой же, как и у Володи, это было уже даже как-то мистически неправдоподобно:

– Да не может быть! Ты специально придумал, – раскраснелся Володя, хотя уже твёрдо знал, что Розин никогда не врёт.

Валерий Витальевич в ответ молчал и только улыбался. Рядом с ними и Юра Климов становился собраннее и ответственнее. Юре вообще нравилось быть рядом с такими ребятами.

Поляков определил старших групп и назначил и Розина, и Володю командирами. А ещё через несколько дней понадобился снайпер. Поляков знал уже, что Володя – лучшая кандидатура, но всё же на общем построении спросил:

– Нужен специалист, снайпер. В цель надо будет стрелять с четырёхсот метров… Кто готов?

Конечно, Володя тут же откликнулся: «Я! Но надо подобрать оружие и проверить его…»

– Григорий Осипов вам всё выдаст, – указал Поляков на специалиста по вооружению.

– А разрешите мне тоже – снайпером, – вдруг вмешался в разговор ещё один офицер, – ну, я хотя бы буду номером два или запасным… Вдруг с этим, – кивнул он на Володю, – что-нибудь случится…

– Хорошо. Вторым будет Ерохин…

После команды «разойтись» два новоиспеченных стрелка вдвоём подошли к большому угловатому алтайскому парню Григорию Осипову. Он ведал всем вооружением – оно хранилось в многочисленных ящиках и коробках, привезённых из Балашихи. Склад находился в подвале виллы.

– Ну что, старичок, – обратился он к Володе, – держи! И вытащил из длинного ящика снайперскую винтовку с уже прикрученным прицелом. – Снайперская винтовка Драгунова под патрон образца 1903 года. Смотри, какая красавица!

Гриша с такой любовью и так бережно передал в руки Володи винтовку, неудивительно было, что именно его назначили главным ответственным за оружие. Он даже на пистолеты и автоматы смотрел, как на живые, любимые существа. Осипов к любому порученному ему делу подходил обстоятельно и обдуманно. Учитель по первой своей профессии, человек, не признающий авторитетов и поэтому никогда не слышащий возражений, кто бы перед ним ни находился, был, что называется, на своём месте. В разговоре – часто молчаливый, правда, до тех пор, пока его не трогать, но если задеть – мало «обидчику» не покажется. Григорий никогда, что называется, «не лез за словом в карман…» Он всегда очень точно и верно определял характеристику того, с кем общался. Про Володю потом сказал: «Педант, чистюля, но – очень надёжный. Этот – попадёт!»

– Как она пристреляна? – вмешался в разговор второй снайпер, Фёдор Ерохин, не подозревая, что вмешиваться в разговор сейчас лучше бы не надо.

Осипов как-то пренебрежительно посмотрел на парня, его он почему-то в качестве снайпера не воспринял и поучительно стал выговаривать:

– Уважаемый! Пристреливают бешеных собак, а оружие приводят к нормальному бою… Если вы, уважаемый, – снайпер, то это бы надо знать. Пожалуйста, помолчите пока… – Гриша достал большие белые листы и уже Цветкову стал показывать.

– Это – пристрелочные мишени с завода, это – с последнего полигона. Смотрите, отклонения в стрельбе практически нет… Вы, знаете, уважаемый, – Осипов опять обратился к Ерохину и проговорил, делая акцент на слове «пристреливают», – пристреливают оружие на сто метров.

– Это, конечно, хорошо, – заговорил Володя, – но здесь, во-первых, высокогорье, две тысячи метров, воздух разряженный, на четыреста метров превышение будет другое… Какое? Надо пробовать. Потом, партия патронов… Вы привезли ту, из которой стреляли на полигоне?

– Не знаю. Я думаю, другая.

– Ну вот, видите! – обрадовался Володя, что Осипов хоть в чём-то с ним согласился, – я же говорю, надо пробовать… И прицел под себя подогнать.

И Володя, обняв, как ребёнка, винтовку, прижал её к груди. Осипов не возражал. Володя явно ему нравился, даже тем, как он взял в руки винтовку. Выдав вторую винтовку Фёдору и достав из потайного, необычного ящика специзделие «Д», протянул его Цветкову.

– Знаешь, что это? Изделие «Дима».

– Конечно знаю. На КУОСе стреляли, правда, всего по три патрона…

– Ещё бы… патрон стоит как пол-автомашины «жигули». Или как здешние три дублёнки…

– Командир, – обратился Фёдор к Осипову, – может, нам лучше дублёнками взять?

Осипов вздохнул, посмотрел долгим взглядом в его сторону и, не обращая внимания на трёп Ерохина, продолжал:

– При попадании в двигатель автомашины – вынесет его метров на двадцать. Очень большая кинетическая энергия пули. И высокая точность прицеливания, – Гриша достал патроны – увесистые гильзы с пулей-стержнем, спрятанной внутри.

Расписались у педантичного Осипова в нескольких ведомостях, Гриша помялся, не решаясь сказать, но всё же собрался и напомнил, глядя прямо в глаза почему-то растерявшемуся Фёдору:

– Изделие секретное, хранить его, как фотографию любимой жены, никому в руки не передавать. После стрельбы гильзы сдать под роспись мне. Имейте в виду, гильзы – важнее патрона. И вам, уважаемый, рекомендую: завязывайте бухать! Оружие со спиртным несовместимо.

После общения с Осиповым снайперы поднялись из подвала к Полякову, в его комнату, и Володя категорически заявил: «Надо ехать стрелять, подгонять прицелы и вообще, оружие опробовать…» Командир не сопротивлялся. Он понимал, что если говорит специалист, то с ним надо бы согласиться, и помчался в посольство советоваться и договариваться.

Володя взял одеяло и улёгся в укромном месте на дворе с винтовками, выцеливая нарисованную на бетонном заборе точку. Через некоторое время к нему присоединился и Фёдор. Лежали и щёлкали холостыми спусками до одурения. Цветкову это было привычно. Он всё же не так давно выполнил нормативы мастера спорта СССР по биатлону, а там тренеры умели научить «холостой» работе с оружием, без патрона. Бывало, он часами, даже дома, не обращая внимания на маленькую дочку, которая возилась вокруг него, лежал в углу комнаты и готовился к очередным соревнованиям.

«Да, – думал он, вспоминая именно сейчас, лёжа на холодной афганской земле, родной дом и семью, – те соревнования ой как мне должны помочь сейчас… Как там Галка и Катюха?» – мысленно посылал приветы жене и дочке, продолжая щёлкать спусковым механизмом винтовки, привыкая к напряжению в указательном пальце и положению для стрельбы. Рядом, на солнышке, похрапывал Федя, уже устав тренироваться.

Полякова не было долго. Когда он появился, был и злой, и довольный одновременно.

– Собирайтесь… Сейчас придёт машина, едете в Баграм, на аэродром… Там и будете стрелять…

Довольный он был потому, что всё же добился разрешения на стрельбу для своих снайперов. Злой – потому что добился этого со скандалом. Сначала «шефы» сказали: «Да вы что, в своём уме? Вы хотите расшифровать нашу задумку. Их контрразведка сразу догадается о наших намерениях. Нет! Это невозможно!»

– Но вы согласитесь, – кипятился Поляков, – невозможно для снайпера стрелять из винтовки, которая только что была в ящике на складе, надо и прицел подогнать…

– Если у вас хороший снайпер, он сможет стрелять из чего угодно… Да и где мы это сможем устроить?

Хорошо, вмешался какой-то военспец-подполковник, находящийся также в штабе операции:

– А если в Баграме, на аэродроме? Там забазировались десантники, прибыли только вчера. Аэродром полностью под нашим контролем. Устроим стрельбы из пистолетов для офицерского состава. А под этот шумок пускай стреляют себе, сколько потребуется…

На этом и порешили. До Баграма доехали быстро и без происшествий, правда, выдвигаться туда пришлось целой колонной. Потребовалось и охранение, и «легенду» надо было соблюсти… Десантники уже стояли на краю лётного поля и нехотя «пукали» из своих макаровых по невесть откуда доставшимся им, почему-то разноцветным мишеням, и ворчали по поводу свалившихся на их голову внеплановых стрельб.

Снайперы расположились в пологой, сухой канаве длиною как раз четыреста метров. Она была предназначена для отвода воды в дождливый период. Снаружи, что происходило в этом углублении и что в канаве находились стрелки, видно не было. Звуки выстрелов маскировали занимающиеся офицеры-десантники. Ну а солдатики, помогающие в проведении стрельб, прикрепили на забор какие-то коробки из-под аппаратуры SONY, которые по цвету сливалась с этим самым забором, и отошли в сторону. Видно, других подходящих мишеней не нашлось. Стоят, смотрят, как спецназ стрелять умеет. Наверное, конечно, переживают. Сделали каждый по первых десять выстрелов. Прошли внутри этой канавы к мишеням и стали искать попадания. Пусто?! Ни одного выстрела в цель! Ни у Володи, ни у Фёдора… Да, ситуация… А с боков солдатики между собой говорят:

– Ничего себе спецназ, да они стрелять не умеют…

– Тоже мне, специалисты…

Долго искали хоть одно попадание, пока вдруг метрах в двух вверху и сбоку в заборе солдат не нашёл плотную серию попаданий… То же, но с другой стороны от мишени, и у Ерохина.

– Ну вот, что я говорил, – обрадовался Володя, – прицелы совсем никуда не годятся.

– Представляешь, – уже шёпотом говорил отдельно Феде Володя, – облажались бы по полной программе. Позора было бы – на всю оставшуюся жизнь.

Вспомнили науку, подкрутили вверх, вниз, влево, вправо, и каждый положил по десять выстрелов с разбросом не более пяти сантиметров в центр мишени. У Володи, конечно, стрельба была значительно стабильнее. Федор Ерохин неожиданно для Цветкова тоже очень хорошо стрелял.

Ту же работу провели и с изделием «Д», правда, почти развалили дувал, который таял на глазах изумлённых солдат, как масло на горячей сковороде, от каждого выстрела: «Интересно, чем же они в него попадают?» Гильзы солдатам в руки так и не достались… Патроны, конечно, жалели, а гильзы тщательно собирали, их надо ещё было сдать Осипову. Во время выстрела жужжание от полёта изделия было как от пролетающей над головой огромной осы.

– Да, как замаскировать этот звук во время стрельбы? Надо подумать, – опять неожиданно для Володи подал грамотную мысль Ерохин.

Прицелы зафиксировали и замотали обрывками простыней, которые предусмотрительно взяли с собой. Теперь винтовки из рук уже не выпускали. Когда подъезжали к вилле, Федя наклонился к Володе и шепнул на ухо:

– Ты смотри, если спасуешь и откажешься стрелять, я тебя кокну, – и засмеялся, непонятно, правда, было то, что он сказал… Или «шутка» у него такая? А Володя смотрел на него и думал: «Да, помощника бог послал… Интересно, это он серьёзно сказал или перегрелся на солнце и переволновался за целый день лежания со снайперской винтовкой…» Но в ответ хмыкнул:

– Ты не боись! Я не промажу…

Володя не стал переживать по этому поводу, потому что он всё больше и больше, как истинный спортсмен, настраивался на свой самый важный выстрел в жизни, и именно сейчас он был готов к нему, как никогда.

Приехали на виллу и, заботливо укрыв винтовки, спрятали их подальше от любопытных глаз. Поляков сразу же, как узнал о готовности снайперов, потащил их отдельно в штаб. В большом полутёмном кабинете человек, которому Поляков представил своих бойцов, сказал:

– Вам предстоит ликвидировать Амина! Его лицо по фотографиям вы знаете. Ну и, наверное, сложно не определить человека в окружении подчинённых, толпящихся вокруг него. Место, откуда будете вести огонь, нами тщательно изучено и подготовлено. Вас отвезут прямо к точке стрельбы.

Володя поёжился, ему стало чересчур напряжённо. До этого о цели стрельбы не было даже намёка. Он взглянул на напарника. Фёдор равнодушно разглядывал говорившего полковника, как будто бы его это не касалось. Кто был этот человек в этом неосвещённом кабинете, они не знали. Хотя догадывались, что он – один из главных военных советников. Да и это стало сейчас не важно. Секретность происходящих событий заставляла не задавать лишних вопросов. Они уже привыкли на все ведущиеся вокруг разговоры отмалчиваться или отвечать односложно. Как метко заметил недавно Юра Климов: «Меньше знаешь – лучше спишь…» Полковник говорил дельно, осмысленно и не вдавался особенно в подробности. Володе даже однажды показалось, что полковник сам сомневается в реальности выполнения задания. Но вместе с тем, он скрупулезно определил и группу прикрытия, и маршруты отхода, и способы связи, а напоследок проговорил:

– Если вам удастся выполнить задачу… – И замолчал, как бы обдумывая, стоит ли говорить дальше, но всё же продолжил: – Если удастся… то вы можете сохранить тем самым жизни многих ваших же товарищей. У нас с вами приказ: идти до конца. И этот «конец» – жизнь Амина. И если вам, я повторяю, повезёт, то вы снимите груз проблем и ответственности со многих других…

Тогда ни Володя, ни Фёдор не поняли всей глубины этих слов. Ну, конечно, приказ надо выполнять. И это бесспорно, но для выполнения задания должны быть соответствующие условия. Но когда так серьёзно вдруг всплывала эта задача и такое напряжение возникало в словах человека, отдающего приказ… тогда по накалу эта минута стала главной для Володи за всё время его службы в КГБ. И вдруг Фёдор сказал:

– Вы не сомневайтесь, если будет хоть один шанс… он не промахнётся. Я наблюдал, как он стреляет. Нервы у него – стальные. Да и я, если что, помогу…

Во время этого разговора в кабинете было всего трое. Поляков, представив офицеров, вышел. Хотя, как обратил внимание Володя, их командир тоже не назвал фамилии снайперов, а просто сказал: «Вот снайперы…» И оставил их наедине, наверное, для себя тоже очень мудро решив: «Зачем мне знать лишнее…»

– Запомните, – опять заговорил неизвестный полковник, – после выстрела вам главное – добраться до нашего посольства. Что бы ни происходило вокруг… Вы должны двигаться к Советскому посольству. Вы обязаны попасть вовнутрь… Остальное – наша проблема… Запомните: вы не имеете права попасть в руки афганцев ни живыми, ни мёртвыми… Если вопросов нет, то начало работы – завтра утром.

Когда пришли на виллу, Володя сел на кровать и долго бесцельно перебирал вещи из своей спортивной сумки. Он успел на базаре купить Галине бусы из необычного, небесного цвета камня, а дочке – какой-то невообразимой красоты платье, как из сказки о принцессе. Володя несколько раз перекладывал эти вещи из одного угла в другой, словно стараясь найти самое надёжное и безопасное место. Но в сумке – всего лишь два угла и матерчатая основа. Сохранность всего внутреннего содержания и ненадёжна, и бессмысленна. «Как там вы, мои маленькие? Я скучаю о вас и думаю…» – носились мысли Володи, а руки уже опять потянулись к винтовке, заботливо увязанной простынями, спрятанной под раскладушкой. Так он и метался от СВД[55] к подаркам и обратно, как и его думы… От Афганистана – до Сахалина…

Забегал пару раз в комнату Валерий Витальевич: то забирал какую-то тетрадь с записями, то куртку. Смотрел мельком на своего друга Володю, наверное, понимал происходящее внутри и молча, не отрывая его от общения с семьёй, убегал обратно. Несколько дней назад они с Климовым и другими офицерами тоже получили конкретное задание и теперь были очень заняты, обдумывая, как выполнить свою задачу.

Уже вечером заехал Лев Иванович. Собрав вокруг себя небольшой коллектив своих преданных учеников, сказал:

– Засекли около и вашей, и нашей вилл наблюдение…

– Наружка?

– Да! Несколько дней выявляли, куда дальше уходит информация, – понижая голос до шёпота, говорил Корольков. – Американское посольство…

– А кто наблюдатели?

– Для Кабула – лучший вариант… Нищенки, сидящие около забора. Оборванные, грязные, «без лица», одежда на всех одинаковая – лохмотья. Вечерами встречаются с белым человеком в районе рынка, который, в свою очередь, после очень длительного проверочного маршрута, оказался за забором Американского посольства… Так что, ребятки, будьте очень внимательны, – говорил преподаватель, – за нами наблюдают со всех сторон и, наверное, много глаз…

* * *

Рано утром, ещё далеко засветло, Володя, Федя и четыре человека охранения тряслись в машине, петляя по улицам Кабула. Машин в этот ранний час в городе не было, изредка встречались нагруженные повозки, запряжённые ослами или лошадьми. Люди, по-видимому, торговцы, двигались в сторону базара. Офицер, сидевший на месте старшего машины, приказал остановиться. Он был из военных, которые работали в штабе, и не был знаком Володе, а вот водителем был куосовец Слава Быстров из Горького. Но, по-видимому, точку высадки, куда везти, Слава не знал. У какого-то полуразваленного дома старший приказал остановиться.

– Заглушите машину и выключите свет, – сначала обратился он к Быстрову, – из машины не выходить, наблюдать за окружением. А нам с вами – «К машине!» – скомандовал он. – Приехали! Все вещи брать с собой…

На улице лежал тонкий слой снега. Через пару часов после восхода солнца он, наверное, растает. Володе в этом утреннем снеге увиделся парк его родного города Южно-Сахалинска и он сам, спешивший с лыжами на утреннюю пробежку. За этот месяц он так истосковался по лыжам и нормальной утренней пробежке… Но вместо привычного пика Чехова и острова Сахалин, который виделся ему, как мираж, вдалеке серели в утреннем тумане горы вокруг Кабула…

Залезли через разбитое окно внутрь этого явно заброшенного дома. Володя услышал отрывистую команду офицера старшему заслона:

– Когда я уйду, замаскируйте следы, ведущие к дому!

Группа охранения, по-видимому, уже бывала здесь и знала свои задачи, потому что сразу же рассредоточилась в разные стороны и растворилась в темноте, а снайперы со штабным поднялись на самую крышу. Она была плоская и тоже белая от снега. Это была высота примерно третьего этажа, поэтому крыша была выше остальных построек. Невдалеке возвышалось тёмное строение – здание дворца Арк[56], где в настоящее время работал, жил и ночевал Амин.

– Здесь! – сказал офицер. – Рассветёт через полчаса. Арк – перед вами… Ну, в общем-то всё, – и, даже не попрощавшись, ушёл.

– Давай, Федя, матрацы наши подстелем, – засуетился, не теряя времени, Володя, – ты здесь устраивайся, а я… здесь.

Крыша была с возвышающимся бруствером, в некоторых местах разрушенным. Эти разрушения были как раз «в нужную сторону» и оказались, как бойницы. Людей, находившихся на крыше, если бы они даже сидели, снизу не было видно, тем более что они лежали. Устроившись на матрацах и приспособив заготовленные рюкзаки в качестве упора под винтовки, они расположились и стали ждать рассвета. Внизу зажглись фары от машины, которая их привезла, загудел мотор, и водитель вместе со старшим офицером отправились в обратный путь. Наступила тишина. Поскольку было ещё совсем темно, Володя повернулся на спину и уставился в небо: «Надо же, какое огромное количество ярких и кажущихся близкими звёзд… Некоторые из них двигались, это – наши, советские спутники… или…» Он смотрел на них до тех пор, пока звёзды не стали пропадать, так как небо стало сначала серым, а затем и светлым. Город оживал: кричали петухи, блеяли овцы, где-то вопил ишак, уже чаще гремели машины, и, буквально через мгновение, тишина ночи наполнилась суетой дня. День начался. Кричали, призывая к утренней молитве, муллы. Интересно, что до этого их возгласов за ежедневными делами он ни разу даже и не слышал…

Начался день… Особенный день в жизни тех, кому он принесёт необратимые изменения в Жизни и Смерти… Теперь «особенный день» и для Володи…

Именно в этот день, пока он тянулся от минуты к минуте, с тишины утра до каждого мгновения последующего часа, Володя постарел сразу на десяток лет. В этот, наверное, самый длинный день своей жизни, пока он до боли в глазах высматривал цель то через самый мощный бинокль, припасённый заранее, то через прицел СВД, он ещё раз прожил всю свою предыдущую жизнь. Взгляд его через окна «заглядывал» в здание Арк, резиденцию Амина, пытаясь увидеть происходящее внутри, за шторами и стенами… И не только увидеть, а как-то почувствовать, предугадать действия фигуры, нужной им… А одновременно с этим мысль его «заглядывала» и в своё прошлое… За это время, ни на мгновение не отрываясь от наблюдения, он успел передумать обо всём, произошедшим с ним, начиная с его детства, от маленького мальчика – до сегодняшнего дня. И всё чаще его мысли тянулись к родному дому, где были его жена и дочка: «Как там мои Галочка и доченька, сейчас у них уже середина дня… Сегодня вторник, жена на работе, в университете, дочка – в саду… Да, увидели бы они меня сейчас, узнали бы, чем их папа занимается…» А действительность упрямо подсказывала: если бы они даже смогли увидеть его в такой миг, узнать вряд ли бы смогли. В этой сосредоточенной, нацеленной во взгляд, устремлённый в пространство здания, фигуре, даже родной, близкий человек вряд ли сейчас мог бы разглядеть знакомое существо. Володя был уже другим. В мыслях – тем же, в действиях – другим. «Главное, не волноваться, дышать спокойно, чтобы не сбивалось дыхание», – думал он. Но сердце его – и он это хорошо чувствовал – стучало быстрее и быстрее. Удары отдавали и в голову, и в палец, который застыл на спусковом крючке винтовки, и от этого он начинал нервничать всё больше и сильнее… А при каждой появлявшейся в окне фигуре Володя вздрагивал, как будто бы происходило что-то невероятное. Он боялся пропустить момент, но он и… боялся увидеть Его. И эта борьба двух страхов сопровождала Володю, наблюдавшего движение теней в здании. Он вглядывался в одинокие фигуры людей на дорожках вокруг дома, часовых и силуэты БТРов, окружающих здание, в людей в дверях на входе и выходе и опять в окна второго этажа, а потом первого и опять второго. Так летели минуты и часы…

Когда он попытался перевести дыхание и расслабиться, то вдруг почувствовал, что ему ужасно жарко, солнце стояло уже высоко. Владимир на мгновение отвлёкся, огляделся и увидел, что снега на крыше уже не было, – он растаял. Даже высохла вода от снега, и лишь в одном месте парила большая лужа. А в воздухе почему-то стояла невыносимая вонь. Он ощутил, что весь дом воняет мочой и испражнениями… Ночью, на морозе, этого не чувствовалось… А сейчас, когда дом немного отогрело солнце, запах стал невыносимым. «Заброшенный, никому не нужный дом. Почти общественный туалет…»

Но жара всё же одолевала больше, чем запах. На ночь, перед выездом, они оделись потеплее, чтобы ничего не отвлекало от дела, а сейчас эта одежда стала неуютной и тяжёлой… Он, извиваясь, как змея, лёжа скинул с себя куртку и часть обмундирования. Чуть повеяло ветерком, и он удовлетворённо перевёл дыхание. Пульс начал успокаиваться. «Надо же, как тяжело, оказывается, просто смотреть… Хотя это – не смотреть, а высматривать того, кто прячется. И не просто прячется, а того, кто может ещё и кусаться…»

Не чувствовалось ни жажды, ни голода. Появился азарт зверя, высматривающего добычу. Иногда, отложив бинокль, он наблюдал через оптический прицел снайперской винтовки… Иногда примерялся, прицеливался, ловя любую случайную цель перевёрнутой галочкой прицела и… «делал выстрел»… Мысленный выстрел. Потом проверял себя: «Попал бы я в цель или нет?.. Расстояние, поправка на ветер, на движение… На что я ещё не сделал поправку? Должен был попасть… Прямо в грудь. Чуть-чуть правее… в сердце! Да, мне бы только его увидеть, я – попаду…»

Ночь наступила неожиданно. Он почувствовал это не по сумеркам, а потому что стало холодно ногам и спине. В окнах здания загорелся свет. А Амин так и не появился. «Неужели мы его проворонили? Нет, не мы, а я, – ведь вся ответственность на мне. Почему же я его не увидел?»

Приехала машина, светанув фарами внизу. Так же выбрались через окно дома, не произнеся ни слова. Приехавший офицер молчал, молчали ребята из охранения, молчал даже всегда разговорчивый Федя, молчал и Володя. Гнетуще давила неудача. Все знали, что должно произойти, и каждый, а не только Володя, чувствовал свою вину. Как будто бы это они были виноваты в том, что не прозвучал выстрел…

В том же полутёмном кабинете, в посольстве, доложили полковнику о том, как велось наблюдение и что происходило в видимых частях здания.

– Амин – внутри Арка, – сказал полковник. И не понятно было, осуждает он снайперов или просто констатирует факт. – Однако его контрразведка – и эта информация у нас есть – сообщила ему, что противники готовят на него покушение с помощью снайпера. Ночью он даже ночевал не в здании, а рядом в бронетранспортёре… Завтра Амин переезжает во дворец Тадж-Бек[57]. Там его достать нам будет ещё сложнее…

– Так он завтра поедет в Тадж-Бек? – как-то очень разочарованно спросил Володя.

– Да. Будем завтра его перехватывать по дороге. Отдыхайте. С утра вас выбросят на другую точку.

Вернувшись на виллу, Фёдор пошёл со своими друзьями попить водки, нервы у него тоже не выдерживали, а Володя на своей раскладушке опять разложил спортивную сумку с подарками. Только сейчас он почувствовал, как ломило и болело всё тело от почти неподвижного лежания в течение всего дня на крыше. Затёкшие тогда руки, ноги, шея, спина сейчас начали давать о себе знать: гудели и ныли. А Володя спешил поздороваться с подарками жены и дочки. Со стороны это могло кому-то показаться даже каким-то сумасшествием: он достал платье дочери и сказал: «Привет, Катюша…» – и даже понюхал материал, из которого оно было сделано, в надежде уловить знакомый ему детский запах маленького родного тельца. Но платье из Пакистана пахло только восточным базаром и одиночеством сумки с вещами. Чертыхнувшись на себя за такую слабость, Володя пошёл побродить по вилле, послушать, кто что говорит. Он сразу же присоединился к компании, где его партнёр и помощник Фёдор, уже хорошо накативши на грудь, рассказывал о жизни в Риге, где он трудился «опером»… Володя оторвался от своих дум и, «заразившись» бесшабашностью и энергией рассказчика, смог хоть на какое-то время отвлечься. А Фёдор, как будто бы чувствуя состояние Володи, особенно красочно описывал ситуацию.

Подошёл Розин, увидел картину, в которой все действующие лица принимали каждый своё активное участие. Федя дёргал согнутой, поднятой вверх ногой, загадочно и игриво улыбаясь, Юра валялся от хохота по земле, а два сахалинских Володи тоже еле стояли на ногах, покатываясь от смеха.

– Валера! – заливаясь смехом, не останавливаясь, несвязно и заикаясь, стал звать Володя, – ты только послушай, как эти прибалты по девчонкам ходят…

– Витальич, он, – показывая на Федю, говорил, тоже смеясь, Румянцев, – любовью с хромой девушкой занимается… И говорит, лучше никогда ничего и не пробовал…

– Представляешь, он ей под короткую ногу томик Карла Маркса подставит, чтобы она ровно стояла…

– Аполитично как-то, – фразой из фильма тоже пошутил Розин.

– Да не в этом суть. А когда раззадорит её уже до «белого каления», книжку ногой потихоньку и выбьет. Она начинает искать точку опоры и такое этой ногой, да и всем телом вытворяет, что нормальный человек повторить это не сможет. Вот радости-то у всех… Ха-ха-ха!

А потом, через некоторое время, уже укладываясь в своё спальное ложе, Володя подумал: «Да, в такие минуты, когда вокруг пахнет кровью и каждый готов на смерть, у всех у нас начинает почему-то вылезать страшное, низменное, пошлое… Ведь ни Фёдор, ни Розин, да и все мы не стали бы хохотать над этим рассказом в другой, более мирной ситуации. Неужели война человека так быстро превращает в животное? Ведь ещё ничего не началось, а мы уже стали не такими, какими были…»

Сон после общения с друзьями, смеха и нервного напряжения в течение дня пришёл мгновенно. Утром его впервые еле-еле растолкал дежурный, до этого он всегда просыпался сам.

– Пора, машина пришла…

В этот раз их выбросили недалеко от дороги, где, по предположению штаба, должен был проезжать кортеж Амина. Место было глухое, но уж очень близко к дороге. Отодвинуться дальше было невозможно, сзади подпирали дувалы домов. Опять невыносимо пахло мочой, хотя холодное утро поглощало большую часть запахов. До дороги было метров сто…

Машина сразу же укатила, а охранение так же молча, как и вчера, заняло позиции вокруг. Сегодня их было уже пять человек. Один из них осторожно перелез через глиняный забор и затих там. Собаки, обычно заливающиеся лаем вокруг, подозрительно молчали. «Наверное, вчера здесь всё же кто-то побывал, – думал Володя, – да, точно, побывал… И собак не слышно, и…» Он нашёл хорошую лёжку для снайпера, заботливо оборудованную кем-то накануне. С дороги её заметить было невозможно, потому что она была укрыта каким-то хламом, а большое открытое пространство дороги отсюда было как на ладони.

По дороге проехала машина, светя фарами. Володя поймал её в прицел и вёл её до тех пор, пока она не скрылась в мёртвой зоне. «Времени вполне хватит на четыре или даже пять выстрелов… Федя будет стрелять в двигатель машины из изделия “Д”… Должно получиться. Плохо, что на винтовке нет глушителя, так бы можно было сделать незаметно под гул двигателей около десяти выстрелов… А как будем уходить? Если охрана у него “борзая”, прямо у этого забора и расстреляют… – Володя покосился на саманный забор сзади, и ему стало жутковато. – Да, это – почти мышеловка. Хорошо, если охранение знает маршрут там, за забором. С такими мыслями ничего хорошего не получится. Так, надо собраться… надо собраться…»

Рассвело. Снега сегодня не было. Вчерашнее дневное солнце съело все остатки белого ковра, и с восходом проступило унылое коричнево-жёлтое пространство земли с неровной линией близлежащих построек, картина была настолько унылая и мрачная, а ситуация – безысходная и бессмысленная, что настроение сильно испортилось. То волнение, которое присутствовало благодаря самому моменту события, превратилось в злобу и гнев на всю эту «долбаную жизнь».

«Почему же выбрали столь неудачное место? Здесь открытое пространство от дороги напоминает широкий карман-ловушку, окружённый со всех сторон заборами. Туда сто метров, сюда сто пятьдесят, и с той стороны будет цепь автоматчиков…» – мысли так и летели. Минуты складывались в часы. Волнение достигало апогея…

Вдруг появилась колонна явно военных грузовиков. Из последней машины, когда она остановилась посередине дороги, посыпались афганские солдаты. Машина ушла, а бойцы заняли позиции вдоль трассы. Они встали с обеих сторон дороги по три человека через каждые метров пятьдесят. Один из них был с гранатомётом, второй с автоматом Калашникова, а третий – с какой-то невиданной винтовкой. «Это БУР, – проворчал непонятно для кого Володя, – винтовка Первой мировой войны… Они были ими вооружены здесь и раньше. А вот автоматы и гранатомёты – это наша помощь революции, теперь направленная против меня…»

Вся засада инстинктивно прижалась к земле, ввинчиваясь каждый – в своё укрытие. Минимум пять пар глаз и три гранатомёта смотрели в их направлении. Обстановка осложнилась до совершенно непредсказуемой…

Минут через пять подполз старший охранения, непонятно откуда взявшийся, и прошипел на ухо:

– Уходим, приказ сниматься… Операция отменяется.

Володя и Фёдор, прихватив пожитки, как змеи, поползли за парнем из охранения. «Да, на занятиях так ловко ползать и не получалось, – вдруг пришла посторонняя мысль в голову, – а здесь даже Федя скользит над землёй почти бесшумно…» Фёдор был самый старший на курсах по возрасту. Лет на десять взрослее других, он не всегда соответствовал требованиям по физической подготовке. И когда он несколько дней назад вызвался быть снайпером, Володя с ужасом подумал: «Как же он сможет выдержать физически?» Но Фёдор собрался до такой степени, что возраст его никак не сказывался, да и бегать им пока особенно не приходилось. В заборе оказалась приготовленная заранее дыра у основания, в которую все и нырнули по очереди. Пройдя через двор, вышли на дорогу с другой стороны, и сразу же появилась машина со Славой Быстровым…

На докладе у полковника Володя не выдержал и всё же сказал:

– Место, где была устроена засада, плохое. Надо, чтобы мы сами выбирали позицию…

– Да разве я возражаю? Времени-то заниматься этим у вас не было. Вот мы и помогали. На данном участке – это было лучшее… Теперь, – продолжил полковник, – диспозиция меняется полностью. Амин со свитой переехал во дворец Тадж-Бек…

И Володя, и Федя знали это место уже хорошо. Это не просто дворец – это крепость. Многоэтажное монументальное здание, построенное ещё шахом, стояло на высоком холме, возвышаясь над всей местностью. Вокруг – покатые склоны, покрытые деревьями. Приблизиться незамеченными к зданию невозможно. Все склоны по совету советских специалистов были заминированы.

– Вот вам и предстоит подобрать место для стрельбы по дворцу. Амин, возможно, появится в саду или на балконе здания. Действуйте. По готовности – жду доклада.

Вышли из посольства и пешком пошли до своей виллы. Ерохин всю дорогу ворчал…

– Хороша ситуация, – рассуждал Федя, – он что, дурак, я имею в виду… – опасливо оглядевшись, прошептал на ухо Володе, – Амина! В такой ситуации – выйдет на балкон полюбоваться пейзажем или в саду гулять, прохлаждаться будет. По-моему, они там, в штабе, перепили. Интересно, кто всю эту чушь придумывает? Если это всё так будет продолжаться, нам настанет полный… – долго подбирая слово, сказал, – абзац. Всем несдобровать от таких идей… Ты только посмотри, зашифровались, секретность – даже друг от друга… Кто что делает, – ничего не понятно… Осипов, – я видел, – с какими-то щипцами ходит. А-а-а!.. Понял: кого из окружения, – он не произнёс имени Амина, а прожевал это слово, – поймает, обрезание делать этими щипцами будет…

– Смотри, чтобы этими щипцами тебе бы что-нибудь не отчикали…

– За меня не боись! Я-то как раз в полном порядке… Только вот Карла Маркса бы с кем-нибудь почитать, сил нету… Хе-хе…

На вилле выпросили у Полякова машину и стали объезжать окрестности вокруг Тадж-Бека. Поляков единственное, что посоветовал: «Легенду придумайте, зачем вы там шатаетесь…»

– Легенду? Легенда простая, – съязвил Федя, – грибы на ужин собираем…

Но легенду действительно подбирать потребовалось. Сделав пару огромных кругов вокруг дворца, выяснили, что никуда их не пускают. Каждая высотка была занята или афганцами, или нашими. Пришлось ехать в посольство и выпрашивать военспецов, которые отвечали за эти холмики и горки, и уже, как якобы специалисты по минированию, стали лазить на пузе по этим холмам и давать советы по доминированию или безопасности. Эти объезды и ползанья продолжались четверо суток. Полковник в штабе ждал, понимая, что задача непростая. Каждый день в его полутёмном кабинете появлялись Володя и Фёдор, долго докладывали, что, где и как, по памяти чертили схемки здесь же, за письменным столом. Обсуждали разные варианты развития ситуации. Но пока ни им, ни ему варианты не нравились. Наконец, остановили свой выбор на сопке, где стоял расчёт нашей «Шилки»[58]. Это было эффективное советское оружие. Оно прошло достаточную обкатку в Египте, Северном Вьетнаме, Сирии, Ливии, но для афганцев представлялось как новое и чуть ли не секретное. Поэтому афганцев близко к нему не подпускали. Это место выбрали как исходное. Правда, от самой артиллерийской установки надо было удалиться ещё на середину минного поля, на склон холма, до которого специально для этого обустроили секретный проход. Но зато – ни сбоку, ни сзади – неожиданно и незаметно никто не подойдёт. Наблюдатели с той стороны на минное поле тоже без нужды пялиться не будут, а главное, расстояние до цели наиболее подходящее – четыреста метров.

Когда на четвёртые сутки полковник утвердил план, Володя с Фёдором собрали свои шмотки и перебрались жить в блиндаж расчёта «Шилки». Ночью доползли сквозь минное поле до цели и дооборудовали укрытие. И остались уже на месте работать и наблюдать на весь световой день. Выбраться отсюда в светлое время суток незамеченными было уже невозможно.

Опять Володя лежал, прощупывая то в бинокль, то в оптический прицел окна дворца, сад, дорожки вокруг, подолгу задерживал взгляд на красивом балконе и ждал, когда выйдет Амин… К дворцу подъезжали чёрные «мерседесы», другие машины, из них выходили военные, гражданские люди, заходили внутрь и через какое-то время возвращались и уезжали обратно. Много народу мелькало перед глазами, но главного лица так и не было.

– Хоть бы сказали, где окна его кабинета, – опять ругался Фёдор, – там же наши и повара, и врачи, и советники разные…

– Я так понимаю, – отвечал Володя, ни на минуту не отрываясь от окуляров, – нельзя им говорить, вдруг как-то выдадут ситуацию.

– Или сразу разбегутся… Взяли бы вон из «Шилки» по этому окну как дали бы! Я, правда, не видел, как она стреляет…

– Я тоже не видел… Но, говорят, сносит всё на своём пути… Вон, смотри, опять «мерседес» подкатил.

– Живут же люди, на «мерседесах» катаются, во дворцах обедают, а тут…

– Я бы им не стал завидовать… Ты знаешь, он там, в тени кабинета сидит, а за ним в четыре глаза снайперы смотрят. Как-то это к зависти не располагает.

– Согласен, согласен, – я говорю, что жарко и жрать охота…

– Представляешь, если в него отсюда сделать выстрел, что начнётся. У них вон даже танки закопаны и охраны – не меньше батальона…

– Начнётся? Если бы дали ПБС[59]… всё тихо бы и произошло… А тут – грохот от выстрела и пыль поднимем… Кстати, пыль? Что делать?

И Фёдор схватил флягу с водой и стал поливать перед Володей пространство под винтовкой.

– Это чтобы после выстрела пыль не поднялась! Демаскирующий признак.

– Смотри-ка, ты жить больше хочешь, чем пить. Оставь водички, а то от жажды галлюцинации начнутся…

– Днём – галлюцинации, ночью – поллюции… Нравится мне эта жизнь. Кому бы её подарить?

Так прошёл весь день. Ночью уползли под «Шилку», где и забылись тяжёлым, беспрерывным сном. На рассвете разбудил боец и заботливо дал по кружке кофе.

– Чёрт возьми! Кофе? – удивлялся Фёдор. – Где они его здесь достали? Ай, спасибо, братцы… Вот уважили…

Попили кофе, как какой-то привет из далёкой, комфортной жизни, и обратно уползли в темноту на целый день.

К дворцу опять приезжали машины, двигаясь долго, как в замедленном кино, по серпантину снизу-вверх, выходили генералы, министры и скрывались в дверях сияющего своей красотой и монументальностью здания. На куполе развивался афганский флаг, а внизу, метрах в пятистах, шла большая группа солдат, удаляясь в поле. На плечах они несли разноцветные мишени: красные, синие, жёлтые.

– Знаешь, почему у них мишени цветные? – спросил Володя уже явно скучающего Фёдора и, не дождавшись заинтересованности, продолжил: – Мне военспец один рассказал. Ставят все мишени в ряд, сразу все цвета… и стреляют: одни – в жёлтые, другие – в другие…

– Ага… если все попали в красных – значит, против коммунистов, в жёлтых – против китайцев, ха-ха-ха… Для контрразведки упражнение?

– Я смотрю, ты сегодня какой-то очень шутливый…

– Володь! Но ведь ты тоже понимаешь – ерундой занимаемся. Полковник наш там уже давно другие планы нарисовал… Если Амин ни разу даже в окне не мелькнул, как ты думаешь, на балкон он скоро выйдет? А потом, если произойдёт чудо и он появится, и ты в него попадёшь… Что будет дальше? С территории русских прозвучал выстрел, убили их Генерального секретаря, и что?

– Должна быть операция прикрытия…

– Ты что, серьёзно думаешь, что она кем-то разработана и подготовлена? О том, чем мы занимаемся, даже наши не знают…

– Ну, кому надо – знают и даже очень знают.

– Брось ты, ерунда. А операция прикрытия – это мы и есть… Стрельнули, нас здесь положат, а потом переоденут в пакистанскую робу и скажут: «Вот этот, рыжий, – явно пуштун, а этот, с рязанской рожей, наверное, местный таджик?»

Володе и самому не нравилось это уже в общей сложности недельное выслеживание цели. Было понятно: этот способ не годен. Не появится Амин в зоне видимости снайпера. Его охрана, наши же советники, не дадут ему такой возможности. Он всегда будет находиться в мёртвой зоне. Несмотря на паршивое настроение, следить за дворцом в четыре глаза продолжали напряжённо и неустанно. Была в голове всё же шальная мысль: «А вдруг повезёт, и Амин появится где-то в районе досягаемости выстрела?!»

Но и этот день закончил своё путешествие по планете, и стало над полем рядом с дворцом Тадж-Бек, как и положено при окончании дня, темно. Выбравшись с позиции к «Шилке», Володя предложил сразу всё же пойти в штаб и доложить обстановку, заодно и узнать, может, есть какие-то новые вводные. В штабе и на вилле за эти несколько дней всё изменилось. Было много новых лиц. Все суетились, куда-то спешили, при приближении посторонних разговоры смолкали, но все доброжелательно улыбались. Многие лица были совсем белые и выбритые… «Значит, только что приехали из Москвы, – подумал Володя, – да, весело тут становится… Что же будет дальше? Не зря десять дней назад полковник сказал, что конец – это смерть Амина…»

В кабинете у полковника было необычно светло, вовсю горел свет и народ толпился около его стола. Доложив ему, на всякий случай – почти шёпотом, обстановку за два дня, Володя услышал от него вопрос. Не стесняясь, полковник говорил громко, обращаясь сразу ко всем в кабинете:

– Как вы думаете, сколько человек охраняет дворец? Что вы видели?

– Много, очень много, но точно я сказать не могу.

– Ладно, завтра с утра поедете вот с ним… – и указал на рядом стоящего человека, – во дворец. Попробуйте определить точное количество людей в охране.

Человек протянул Володе руку и представился:

– Михал Михайлович, группа А…

Вокруг стола стояли знакомые и незнакомые ему люди. Он узнал и почтительно поздоровался с Григорием Ивановичем Бояриновым и Яшей Семёновым, преподавателем КУОСа. Был ещё один, абсолютно лысый мужик, который протянул руку и сказал:

– Капитан Дроздов…

– Капитан Цветков, – представился в ответ Володя, а про себя, в отношении лысого, подумал: «Староват ты для капитана… служил плохо, наверное… Я тоже капитан…»

Ночь прошла быстро. Володя долго сидел с Розиным и Климовым и разговаривал. Все вещи, даже винтовка, остались на позиции «Шилки», ну, там охрана надёжная, не пропадут. Вдруг Валерий Витальевич сказал: «Пойдёмте…» – и повёл всех за собой во двор. Там нашёл какую-то бочку с песком, достал из кармана очень маленький пистолетик, «переломил» ствол и вставил туда два автоматных патрона…

– Ничего себе! – восхитился Володя. – Откуда у тебя «Гроза»[60]?

– Выдали… Надо испробовать перед применением, – и, направив руку в сторону бочки, произвёл два бесшумных выстрела. Большие автоматные пули жестко, ломая всё на своём пути, прошили тело «бедного» препятствия из дерева и песка и глубоко вонзились в стену.

– Да, неплохо, неплохо, – затеребил усы и довольно зашмыгал носом Валерий Витальевич, – Юра, ты тоже попробуй…

– А можно? – уже достав из кармана изделие, заряжал пистолет Климов. И тоже шмальнул пару раз в бочку.

– Так вам что, всем, что ли, выдали? – с завистью проговорил Цветков.

– Кому надо, тому и выдали, – отпарировал Розин, – пошли спать.

Утром на машине с Михал Михалычем, как он представился накануне, стали объезжать порученные места. Володя за эти последние недели изучил местность, как родную. Он знал здесь теперь не то что каждую сопку, но и каждый камень, и яму на дороге. Дворец и местность, окружавшая его, стали его и профессиональным занятием, и наваждением. Дворец и окна с разными вариантами даже снились ему ночью.

Поднялись по узкой дороге вверх до первого шлагбаума у дворца Тадж-Бек. У въезда стояли сразу несколько человек часовых. Пропускать категорически отказались. Появился офицер. И долго слушал то Володю, то Михал Михалыча, как-то странно всматриваясь в их лица…

– Нам приказали организовать взаимодействие. Задача – усилить охрану дворца. Мы хотели бы осмотреть территорию, где у вас посты, где что? Не возражаете?

Офицер понял, чего от него хотят, и стал куда-то звонить по полевому телефону, установленному в первой будке. Потом объяснял кому-то, на том конце провода, что-то, сильно жестикулируя, и кричал так, что можно было бы и не звонить… Положив аккуратно трубку, сказал:

– Надо согласовывать с начальником гвардии Амина майором Джандадом… Я пропустить не могу.

Пожурив его, для успокоения собственного эгоизма, сели в машину и поехали обратно. Ведь были же уверены, что не пропустят. Но с этого места, пока шли якобы переговоры, наблюдать за охранением дворца было значительно удобнее и ближе…

– Ну что, – начал Михал Михайлович, – я насчитал десять видимых постов и в общей сложности 20 человек. С другой стороны здания ещё столько же. Пускай будет пятьдесят. Значит, сто ещё отдыхают. Значит, охраны здесь примерно… человек двести. Согласен? – обратился он уже к Цветкову.

– Во дворце – большой цокольный этаж, – в свою очередь сказал Володя, – но чтобы там было какое-то движение, я не видел. Хотя?.. Ну не могут они прятаться бесцельно. Им надо показать товар лицом. Вот, смотрите, какая у нас гвардия. Я тоже так думаю, там нет больше людей.

– А с другой стороны дворца?

– С другой стороны, на другом холме… там батальон охраны, но он – через сад. Туда тоже не попадёшь. Сейчас мы заедем в подразделение, где живут наши военспецы…

В армейском афганском батальоне пропустили без помех, заехали под шлагбаум и нашли военспецов. Жили они, по сравнению со всеми остальными офицерами спецназа, по-царски. Пригласив к себе в комнату и увидев наше изумление от интерьера, они даже засмущались. Вся комната была в коврах и подушках. Видно, местное батальонное начальство позаботилось о своих советниках по-восточному. Всё лучшее – гостю. Поговорив с офицерами о том, как у них тут жизнь и о настроении среди военнослужащих, поняли одно: «Жизнь – рутинная, а солдатам всё безразлично… Что, где и с кем происходит, большинство военнослужащих и не знает, да и не хочет знать. Кормят, одевают – спасибо Аллаху. Командиров панически боятся. Военспецы не раз пытались прекратить рукоприкладство афганских офицеров. Всё без толку. Бьют они их по любому поводу…»

Долго стояли на окраине сада и наблюдали за дворцом со стороны батальона. Там шла своя размеренная жизнь. Отсюда Володя дворец ещё не видел… А по привычке автоматически всё высматривал в окнах знакомую фигуру Амина.

Вернувшись назад, в казарму, где остановились офицеры из группы «А», Михал Михалыч ушёл к кому-то на доклад. Это было недостроенное здание жилого военного объекта. Окон и дверей в нём не было. Проёмы завесили плотными одеялами и, как смогли, создали внутри уют. Володе ничего не оставалось делать, как болтаться среди незнакомых ему людей.

Вновь прибывшие излучали спокойную уверенность. Все крепкие, с яркими, сильными лицами. Каждый из них чисто выбрит и даже, в отличие от зенитовцев, с кажущейся холёной кожей. Володя как-то автоматически потёр свою щетину с торчащими в разные стороны волосами, поправил грязную от пыли и жёлто-коричневой земли форму и подумал: «Сегодня обязательно побреюсь. Чёрт с ней, с этой водой, имею право…» Да, эти приехавшие были красавчиками, правда, место для жилья им досталось не самое хорошее. Видно, их поселили в этом недострое, поближе к Тадж-Беку, не просто так…

Появился Поляков, как будто бы зная, где искать Володю, и позвал:

– Пойдём со мной, нас с тобой ждут.

Зашли в комнату, где находились знакомые ему люди: Бояринов, старый лысый капитан, преподаватель КУОСа Яша Семёнов и высокий, статный Эвальд Козлов. Все были в афганской форме.

– Вот! Юрий Иванович, – обратился подполковник Поляков к лысому старому капитану. – Командир четвёртой ГСН, он только что вернулся из расположения третьего батальона.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – интеллигентно и как-то не очень по-военному начал говорить человек, которого назвали Юрием Ивановичем. Перед ним лежала карта, на которой было написано большими чёрными буквами «Секретно». Володя почему-то обратил внимание, что в месте, где под словом «Утверждаю» должна была стоять чья-то роспись, – ничего не было. План операции не был утверждён… «Ну, наверное, это ещё проект…» – подумал он.

– Замысел операции, – продолжил Дроздов, – таков… В двадцать один час начнётся операция «Байкал-79». Основная её часть – это захват дворца Тадж-Бек силами групп «Зенит» и «Гром». Поддерживать штурм будут подразделения мусульманского батальона и артиллерия установки «Шилка». Задача штурмующей группы – захват Хафизуллы Амина… На вас и вашу группу номер четыре возлагается очень важная и ответственная задача: обеспечение операции прикрытия штурмующих подразделений. Вот здесь, – и Дроздов на карте показал точку, – находится батальон охраны…

Володя очень хорошо знал это место по предыдущим дням, и часа два назад он был в расположении этого подразделения.

– Это – соседнее возвышение, совсем рядом с дворцом. Вы должны силами приданной группы захватить на этой высоте танки, вкопанные в землю, их два, и произвести из них несколько выстрелов в сторону объекта «Дуб» – дворец Тадж-Бек. Это должно для всех означать: «Батальон взбунтовался и напал на резиденцию Амина». Поймите, эта часть легенды очень важна… Тогда подразделения, идущие на штурм, получат возможность обоснованного «прибытия» в Тадж-Бек, якобы для усмирения взбунтовавшегося батальона. Тогда появляется шанс не штурмовать в лоб, а проникнуть на территорию, хотя бы до стен здания, без стрельбы и потерь. Танки с полным боекомплектом и афганскими экипажами – в расположении третьего афганского батальона, внутри. Повторяю, вам всего лишь надо сделать несколько неприцельных выстрелов в сторону дворца из танков. В вашу группу выделяются восемь человек из мусульманского батальона, два экипажа на два танка. Это лучшие сержанты и офицеры из танковых войск, знающие местный язык. Но имейте в виду – ребята молодые и неопытные.

– А в тех танках есть экипажи? – спросил Володя.

– По данным, которые имеются у нас, – есть…

– Я рекомендую вам взять с собой гранатомёты, – вмешался в разговор Бояринов, – это будет убедительным фактором для разговора с танками и находящимися в казарме… Кроме всего, рекомендую одеть бронежилеты и каски, – закончил Григорий Иванович.

– Теперь о том, как вы проникните на территорию батальона, – заговорил опять Дроздов. Он встал и прошёлся по комнате, разминая затёкшие ноги. Капитан всё время, пока ставил задачу, внимательно и испытывающе, почти неотрывно смотрел в лицо Володе, пытаясь, наверное, понять, способен ли человек, которого ему только что представили, осмыслить и выполнить задачу. Потом, чуть позднее, когда Володя уже вышел от Дроздова, он спросил у кого-то из своих: «Кто этот капитан?» И ему, тоже по секрету, на ухо, знающие всегда и всё бойцы «Зенита» сказали: «Это новый начальник управления “С”, руководитель нелегальной разведки Советского Союза генерал Дроздов. Последнее время был нашим резидентом в США».

– Ничего себе! – Это уровень, которого Володя раньше не знал и с представителями которого никогда в жизни до этого даже не общался. – Теперь понятно, почему этот «капитан» такой умный и пронизывающий, и ставит задачу в присутствии нескольких полковников. Прислать такого сюда мог только сам председатель КГБ… Да, серьёзная, очень серьёзная ситуация намечается…

– Итак, – тем временем продолжал Дроздов, – поговорим о том, как вы проникаете на территорию батальона для выполнения задачи… На автомашине ГАЗ-66 с опущенным тентом вы с группой приезжаете в расположение батальона. С вами будут два военспеца, которые хорошо знают командира батальона…

Когда закончилась постановка задачи, Володю опять забрал Поляков и повёл в отдельную комнату, где находились незнакомые ему люди.

– Это – ваши экипажи для танков, – пояснил Поляков. А это – командир вашей группы, – представив Володю танкистам мусульманского батальона, подполковник вышел.

Володю в этот момент одолевала одна мысль: «Уже всё вот-вот начинается, а у меня всё оружие там, на сопке у “шилочников”… Как быть? Его надо как-то забрать…»

В комнату вошли опять Поляков, два офицера из «Альфы» и Володин напарник Федя Ерохин.

– Старший от «Грома» – Волков, – показал он на одного из прибывших, – и Климов, – представил Поляков второго офицера группы «А». – Это – командир вашей группы, – показывая на Володю, сказал в заключение Поляков и уже окончательно ушёл. Он сделал свою работу: связал всех, со всеми познакомил и добился понимания задачи. Ему в эти часы предстояло ещё решить слишком много мелких вопросов, без которых механизм операции и не закрутится, и не сработает. Поляков, требовательный, не всеми любимый и понимаемый подполковник, в этот момент нёс на себе основную нагрузку по подготовке операции. Без деталей, которые он своим упорством, настойчивостью и въедливостью отрабатывал и шлифовал, неизвестно, сработал ли бы план стратегов от руководства…

Оставшись наедине, четвёртая, как её назвал Поляков, группа специального назначения внимательно и испытывающе вглядывалась в глаза друг друга, оценивала тех, кого послала судьба в свой первый в жизни бой. Казалось бы, понятная задача может стать невыполнимой только из-за непонимания и амбиций кого-то внутри этого совсем маленького, собранного вместе всего минуту назад, коллектива. Что им надо сказать, чтобы они успокоились и просто методично и чётко выполнили свою работу? На Володю смотрело одиннадцать пар незнакомых, горящих тревогой, страхом, любопытством и решимостью глаз.

– Ничего, ребята, всё будет нормально, – сразу же постарался успокоить их Володя, затем обстоятельно и спокойно объяснил замысел и задачу группы. – Ну, вы пока будете осмысливать детали выполнения задачи, я должен смотаться и забрать своё оружие…

Декабрь в Кабуле был холодным и ветреным. Володя бежал от недостроенных казарм до расположения «Шилки», что называется, во весь дух. Машину выпросить в такой момент было невозможно, они уже все были расписаны и неприкасаемы. Поляков как-то нехотя отпустил его за винтовкой, сказав только почему-то раздражённо: «Ну, ты даёшь! Почему это вдруг винтовка оказалась там? Давай быстро, чтоб через полчаса был здесь…» А Володя бежал и всё пытался мысленно ответить командиру: «Интересно, а куда я её должен был деть? Или на разведку вокруг дворца я пойду с “карабином” наперевес? А там она у меня в сохранности…» Наконец, он оказался на месте, но часовые, которые к этому времени сменились и не были знакомы с Володей, долго, очень долго вовнутрь ни под каким предлогом не пускали. Пришлось созваниваться со штабом армейцев, кому-то по телефону объяснять проблему, а там, на том конце, не знали того, что спецназовцы пару дней назад находились на территории подразделения «Шилки», где по чьему-то приказу выполняли какую-то боевую задачу, – не понимали причин сложившейся ситуации и на территорию объекта не пускали… Все вокруг, и армейцы в том числе, были напряжены и агрессивны, предполагая подвох и провокации… Наконец, кто-то дал команду и разрешил этому «безумному рыжему спецназовцу», мокрому от пота от быстрого бега по пыльным дорогам рядом с Тадж-Беком, пройти в расположение расчёта артиллерийской установки. Хорошо, что там был знакомый и уже почти родной экипаж…

Тут Володе неожиданно пришла очень важная и правильная, как ему показалась, мысль об организации взаимодействия их группы во время штурма с экипажем «Шилки». Конечно, она пришла не вдруг и не неожиданно. Всё это время ежесекундно, после того как Дроздов закончил постановку задачи, Володя только и думал о том, что и как будет происходить там, возле танков третьего батальона… Как выполнить поставленную задачу? Вместе с ним – четыре офицера и восемь молодых солдат танкистов… А там! Батальон афганской охраны. Когда они начнут стрелять… В голове не очень умещалось это соотношение сил, он чувствовал некую растерянность от предстоящего…

– Посмотри, – стал показывать в бинокль командиру «Шилки» расположение третьего батальона Володя, – мы должны будем блокировать батальон афганцев, находящийся в казармах, от танков. Вот это пространство между казармой и садом, где находятся танки, для нас будет самое опасное… Если они перейдут его – то нас сомнут в одно мгновение. Я прошу у тебя поддержи огнём, дай несколько залпов перед казармой из «Шилки», после того как начнётся бой. Они поймут, что площадь казармы под огнём, и не полезут в нашу сторону… А кроме того, поймут, что у нас вроде бы есть мощная огневая поддержка. Тогда мы сможем выполнить задачу.

На прощанье обнялись, как родные, хотя Володя даже не знал этого молодого офицера, у него появилось братское чувство благодарности за мгновенное понимание сути происходящего, и, чуть придержав в рукопожатии друг другу руки, сказали: «С Богом!»

Это его неожиданное, а вместе с тем и запланированное судьбой посещение артиллерийской установки, вдруг открыло для него цельную картину предстоящей операции и внесло ясность в те события, которые приближались… Теперь стало понятно, какие действия и как будут совершаться его группой и им в последующие часы. Хотя волнение и дрожь в теле нарастали, появилась некая успокоенность и даже уверенность, что на этой высотке у него теперь есть друг, который будет наблюдать за ними и, если что, придёт на помощь огнём своей установки. «Как здорово, что моя винтовка осталась здесь, – бежал обратно и думал Володя. – Если бы я не пришёл сейчас сюда и не знал бы о том, что ребята поддержат огнём… Не договорился об этом… Что бы было тогда там, в расположении этого, будь он неладен, третьего батальона? А теперь нас поддержат братья-артиллеристы… Интересно, как точно эта “Шилка” стреляет? Я раньше никогда даже не слышал, как она звучит…»

В расположении импровизированного штаба народ кучковался вокруг столов с закуской и выпивкой. Во главу самого большого стола пришёл Дроздов и сказал какие-то слова. Это было что-то простое и патриотическое, но Володя почти ничего не слышал и не запомнил. Он непрерывно думал только о выполнении своей задачи. Через некоторое время, собрав около выделенной им машины свою группу, Володя сказал: «Нас, если что, поддержит установка “Шилка” она отсечёт афганских солдат в казарме от нашего месторасположения… Поэтому к казармам не приближаться и на площадь перед зданием не выходить. Главная наша задача – танки и отвлекающий огонь по дворцу».

Вокруг него стояла вся его четвёртая группа и смотрела прямо ему в глаза. От него ждали каких-то особенных слов, которые должны бы подсказать, как выжить, как не погибнуть, как выполнить задачу без потерь? Обстановка становилась с каждым мгновением всё более нервная… В руках спецназовцы держали бронежилеты. Это тоже был совет Бояринова: «Оденьте каски и бронежилеты!» Но это были тяжелейшие кевларовые изделия с дополнительными стальными пластинами для усиления защиты на груди и спине. Вес их был, особенно для здешней местности – две тысячи метров над уровнем моря с разряжённым воздухом, – неподъёмный. Только что, пробежав пару километров до расположения «Шилки» и обратно, Володя особенно ясно понимал, что в этих бронежилетах они передвигаться быстро не смогут, а тем более – эффективно вести бой.

– Бронежилеты не одеваем. Оставим здесь, – приказал он.

Все сразу же облегчённо вздохнули и только поддержали: «Правильно, правильно! Мы в них больше двадцати метров не пробежим. Они нас “прикуют” к земле и будем, как мишени для расстрела…» У двоих офицеров группы «А» были специальные каски и свои бронежилеты. Они покрутили их в руках, но из солидарности со всеми тоже отложили в сторону.

– А вот гранатомёт взяли – это молодцы, – продолжил подбадривать бойцов Володя. – Григорий Иванович дело предложил…

Таджики заулыбались и выразили на лице понимание и значимость. Но всё равно их глаза тревожно бегали в поисках чего-то более существенного, что сняло бы их тревогу. Им, девятнадцати-двадцатилетним мальчишкам, с их совсем никаким жизненным опытом, почти детям, хотелось сейчас поддержки и помощи от этих, казавшихся им опытными, офицеров КГБ. Понимая всё это и сам не зная, что ответить, Володя пытался просто подбодрить их взглядом.

Подошли два высоких, статных офицера из советнического аппарата. В их задачу входило увезти из расположения батальона командира, с которым они вместе учились в академии ещё в Советском Союзе. Первое, о чём сказал один из подошедших военных, было:

– Я прошу вас, вы только командира батальона не убивайте. – Лицо офицера было абсолютно серое, несмотря на отменную военную выправку. Второй, такой же бравый и подтянутый, тоже всё время отводил глаза в сторону. Было видно и понятно, что они все вместе, втроём с афганцем, были друзьями. Сдружившись ещё там, в Москве, в районе Парка культуры, где находилась академия, продолжали дружеские отношения и в Кабуле. Люди здесь, в Афганистане, ещё не привыкли и даже не хотели начинать привыкать к потерям и гибели друзей. И они пытались сделать всё возможное, чтобы спасти близких им товарищей. Но в воздухе уже витала Смерть! В воздухе уже пахло кровью…

Совсем невдалеке от Володи и от их группы стоял его главный командир последнего времени Григорий Иванович Бояринов, который, положив руку на плечо Яше Семёнову, что-то по секрету говорил ему, склонившись над его ухом. Молодой, но уже опытный майор был вытянут и напряжён, как нерв. Глаза его горели, как два факела в начинающей опускаться ночи. Их разговор был ведом только им. Но со стороны, находясь всего в нескольких метрах от них, Володя понимал и чувствовал нечеловеческое напряжение самого командира, их учителя, в процессе подготовки операции. Он сердцем и кожей почувствовал волны, исходящие от полковника и придающие ему, молодому капитану, силу. Его пронзительный взгляд – глаза в глаза, длинный, тягуче-вечный и такой необходимый, и поддерживающий. Именно в Бояринове чувствовалось огромное желание сберечь каждого своего ученика… А внутри звучала ответная мысль, сигнал: «Мы не подведём, Григорий Иванович!»

Вдруг пронеслась команда: «Начинаем!»

– Как начинаем?! До времени «Ч» – ещё три часа!

– Сроки изменены. Начинаем прямо сейчас… Давайте, давайте: начинаем прямо сейчас!

Стоявшие рядом офицеры из советнического аппарата, услышав приказ, засуетились, заволновались, пытаясь закончить прерывающийся обстоятельствами разговор:

– Ну, мы договорились… Не убивайте его, он нужен живым. При новой власти он должен будет занять высокую должность… – То ли на самом деле это было так, то ли уже на ходу, придумывая эту историю, чтобы спасти друга, говорили офицеры, – он хороший специалист и честный офицер…

– Я понимаю вас, – сказал Володя, – вы обязательно должны будете забрать афганского комбата и увезти. Если он не поедет с вами… Мы вынуждены будем стрелять. Батальон должен остаться без руководства. Вы понимаете меня?

– Понятно, понятно, – радостно и облегчённо заговорили офицеры, как будто бы всё уже произошло так, как они хотели, – мы сделаем всё возможное. Мы заберём его. Мы скажем ему, что у Серёги сын сегодня родился… И обмыть надо! Мы обязательно его заберём…

Когда стали грузиться в машину, из-под закрытого тента Володя услышал звуки заряжающихся автоматов… Это солдаты стали досылать патроны в патронник. Они сидели на лавках там, закрытые тентом, друг против друга, и это щёлканье затворов становилось опасным даже для окружающих. Была поставлена, что называется, последняя точка в главе под названием «Мирная жизнь». Боевой патрон был дослан в ствол, и следующее действие – это уже нажатие на спусковой крючок и выстрел в сторону… людей! И после этого человек изменится навсегда. И никогда он уже не станет таким, каким был до этого. Нервное напряжение каждого стало даже слишком высоким…

Очень давно его старый опытный тренер по стрельбе на одном из соревнований, чтобы успокоить своих подопечных перед зачётными выстрелами, посоветовал им выпивать по несколько капель валерьянки. Тогда тренер лично размешал эти самые «несколько капель» в стакане с водой и заставил выпить. Он говорил, поучительно наставляя: «Нормализует пульс, стабилизирует нервную систему и делает человека спокойным. Стрелять станете без эмоций… Напряжение пропадёт. В прицельной стрельбе самая главная помеха – эмоции…» Тогда, на соревнованиях, это срабатывало очень хорошо. Все стреляли спокойно и, главное, попадали, потому что не нервничали. Памятуя об этом, ещё несколько недель назад Володя, посетив местную посольскую медсанчасть, выменял на какие-то безделушки целую бутылку настойки валерьяны! Как раз для этого случая. В посольской медсанчасти такое добро, как валерьянка, никому не было нужно. Из своего вещмешка Володя достал стеклянную коричневую бутылку. Он не знал, когда и в каких обстоятельствах это может пригодиться, он знал только одно – это обязательно пригодится. И теперь, вспомнив про бутылку, достал, откупорил и, не считая капель в стакане, сделал прямо из горлышка хороший глоток жидкости. Такое количество в профилактических целях, наверное, никто до этого никогда и не пил. Но никогда никто и не предполагал использование валерьянки в боевых условиях. По крайней мере, ни врачи, ни преподаватели даже предположить применение этой настойки перед боем, вместо спирта или водки, – и не могли. Володя откинул полог тента и протянул бутылку ребятам:

– Сделайте по полглотка… Это – валерьянка. Нервишки успокоятся… Давайте, давайте. На всех хватит.

Бутылка пошла по кругу, и даже психологически сразу же от простого слова «валерьянка» всем стало спокойнее. Сработали, наверное, и сами капли. Суета и нервозность, насколько это можно предположить, – спали. В кабину вместе с Володей и водителем забрались и оба офицера, и машина двинулась в путь. В дороге все задумчиво молчали. Какие мысли в голове были у каждого? Ведь сейчас, через несколько минут, начнётся стрельба: ты будешь стрелять в них, и… в тебя тоже полетят пули… Пытаясь отогнать эти ненужные, мешающие мысли, Володя всматривался в видимую часть кружащей дороги, иногда выхватывая взглядом громадину освещённого прожекторами дворца. Дорога, обогнув резиденцию Амина, пошла к следующей сопке и через несколько минут, поднявшись в гору, упёрлась в шлагбаум третьего батальона… «Ну, вот и всё! Приехали… Обратного пути уже не будет!» – мелькнуло в голове.

Машина остановилась перед часовым, водитель заглушил двигатель. Делая безразличный вид, нехотя потягиваясь, Володя легко выпрыгнул из кабины грузовика. Он действительно не почувствовал ног – настолько легким и уверенным было тело и ясной голова после пересечения черты начала событий. Он был весь увешен оружием и амуницией, но веса всего снаряжения даже не чувствовал. То ли его будоражил азарт перед схваткой, то ли это был результат действия от огромного глотка валерьянки. Но ни снайперская винтовка за спиной, ни автомат Калашникова на груди с прикрученным ПБС не стесняли его движений. Автомат был уже снят с предохранителя и наведён на цель, а в магазинах, снаряженных специальными патронами с уменьшенным пороховым зарядом, были так называемые «бесшумные патроны». На боку – нож, пистолет, в карманах – восемь гранат с уже вставленными запалами. Не хватало для полной убедительности картины только оголённой сабли в руках и тельняшки вместо афганского бушлата… Пот катил градом, хотя температура на улице после дневного тепла уже была около нуля.

Вышли из машины и два офицера-военспеца и приказали часовому срочно вызвать командира батальона. Из кузова машины выпрыгнул Волков, офицер «Альфы», и встал с противоположной стороны, имея при себе из вооружения ещё и специальный пистолет для бесшумной стрельбы. Пистолет он держал в руках, но укрывал его от глаз часового за распахнутой курткой форменной одежды. Договорились в часового и в офицера стрелять только при крайней необходимости, и первый выстрел делает тот, кто окажется ближе.

Часовой позвонил по телефону полевой связи, и все с напряжением стали ждать прихода командира… Площадь перед казармой в этот момент оказалась заполнена афганскими солдатами, у которых в этот момент было то ли свободное время, то ли вечерняя прогулка… Перед зданием их находилось не меньше сотни человек. Кто ходил парами, почему-то взявшись, как в нашем детском саду, за руки, остальные стояли группами и разговаривали, но расстояние до них было всего метров пятьдесят. Володя, напряжённо наблюдая за часовым, подумал: «Какие-то у них неправильные отношения… Почему они ходят, прогуливаясь, и держат друг друга за ручку.» Но мысль эта мгновенно улетучилась, так и не найдя внятного объяснения. Из-под закрытого тента машины периодически слышались какие-то звуки: шевеление, покашливание, удары по металлу, шуршание. Бойцы в кузове молчали, но чувствовалось, что там кто-то есть. Волнение людей невозможно было утаить даже за тентом. Молодцы офицеры-военспецы, которые находились рядом с часовым, – они вовремя сориентировались и завели между собой громкий разговор, заглушая всё вокруг. Но часовой даже на это не обратил внимания, как и положено афганцу, он был безразличен ко всему… И тут появился командир батальона. Неожиданно для всех он оказался тоже с автоматом на плече, что явно не входило ни в чьи планы. Обступив его с двух сторон, его друзья стали рассказывать ему о цели своего приезда и убеждать, что он просто обязан поехать хотя бы на пару часов с ними… «У Серёги сын родился, честное слово, твоим именем хотим назвать… Не поедешь с нами – на всю жизнь обидишь…» Командир батальона всё равно категорически отказывался, отнекивался, ссылаясь на повышенную боевую готовность, введённую у них, и запрет отлучаться из расположения батальона. Поскольку разговор происходил на русском языке, то кроме приехавших его никто не понимал. Но возгласы стали настолько громкими и уже почти неконтролируемыми, что все, даже солдаты у казармы, с интересом и нарастающим волнением наблюдали за этой картиной. До кабины оставалось метров шесть, а два советских офицера уже перешли от слов к делу, зажав, как в тиски, командира батальона, тоже не маленького афганца, и, не давая ему опомниться, пытаясь при этом шутить и смеяться, стали тащить его к машине. Это уже была явная потасовка. Со стороны картина была и комичная, и ужасная. На лице афганского часового, на глазах которого в нескольких метрах от него тащили куда-то его командира, отразились испуг и непонимание, а на некоторое время какой-то ступор, что можно было бы кататься от смеха, наблюдая за этим, если бы не прозвучал первый выстрел…

Часовой у шлагбаума снял с предохранителя автомат и дослал патрон в патронник. Володя в этот миг видел только его лицо с чёрными, как две бусинки, глазами, его трясущиеся руки, пытающиеся зарядить автомат, и ствол, который стал поворачиваться в его сторону. Расстояние до него было метров шесть, и Володя сделал свой первый выстрел…

– Попал! – автоматически проговорил он, увидев яркую огненную искру, скользнувшую от проникающей пули об металл автомата на груди афганца и – в тело. В его сознании это происходило, как в замедленной съёмке. Ему казалось, что он успел разглядеть и полёт пули от ствола своего автомата, и как она пробивает металл, одежду и – рвёт тело. Он успел разглядеть испуганное, непонимающее лицо молодого солдата и сразу – уже угасающий его же взгляд… Часовой как стоял, так и завалился вперёд ничком, со всего размаху ударившись о пыльную, грязную землю…

– К машине! – прохрипел Володя, не понимая, почему он вдруг потерял голос.

Но его услышали, и из кузова посыпались солдаты, а машина сорвалась с места, приняв внутрь своего железного механизма сопротивляющееся, но живое, как и просили военспецы, тело командира батальона. От волнения водитель так газовал, что это напоминало не отъезд, а старт сразу же дюжины машин на ралли. Пыль, гул мотора, скрип прокручивающихся огромных покрышек и… наступившая тишина. Тишина была настолько гулкой и всепоглощающей, что произошедшие минутой назад события казались фрагментом из другой жизни. С одной стороны, у стены казармы застыл личный состав третьего батальона афганской охраны, оказавшийся без руководства, а с другой стороны, в нескольких десятков метрах от них, – двенадцать бойцов советского спецназа. Посередине лежало тело мёртвого часового. Кто его убил и что происходит, афганцы не понимали. Выстрел прозвучал бесшумно, с использованием специального приспособления, и за гулом машины его, естественно, никто не слышал. Постояв так мгновение, афганцы ринулись в открытую дверь казармы, пытаясь скрыться под защитой стен, а советский спецназ рванул к закопанным танкам…

Добежав до танков, наши экипажи нырнули в кабины.

В танках не было ни личного состава, ни часовых рядом, и казалось, что они, никому не нужные, стояли здесь лишь как манекены. Когда стрелки-наводчики из приданного мусульманского батальона появились из машин с сообщением: «В танках – боеприпасов нет!», Володя сам оказался в таком крайнем замешательстве, что ни скомандовать, что дальше делать, ни понять, куда двигаться, не мог. В голове, как заевшая пластинка, крутилась лишь одна фраза: «Что делать? Задачу, которую мне поставили, выполнить невозможно! Боеприпасов в машинах нет! Стрелять нечем… Что делать? Надо имитировать нападение на дворец со стороны батальона. А как? Что делать?»

В это время в здании казармы, где укрылся весь личный состав афганского батальона, послышался звук разбивающихся стёкол, и из окон высунулись стволы автоматов. Сначала как-то вяло, а затем всё с большей интенсивностью от здания казармы помчались в их сторону огненные струйки автоматных выстрелов. За грохотом стрельбы свиста пуль слышно не было, только как-то странно трескались и осыпались над головой ветки фруктовых деревьев… Все кинулись в укрытие, которое оказалось недалеко в виде какой-то канавы или арыка. Эта позиция была как раз между зданием батальона и направлением в сторону дворца…

«Вот оно! Как раз то, что надо! – понеслись мысли в голове у Володи. – Они стреляют в сторону дворца… Им надо только немного помочь…» И, разделив своих людей на две половины, он приказал одной части подчинённых стрелять в сторону казармы, а другой – открыть огонь в сторону здания Тадж-Бека. Огонь усилился со всех сторон до такой степени, что в грохоте и шквале огня уже было трудно даже поднять голову. Со стороны дворца в их сторону тоже полетели пули и трассера… И тут он догадался о главном: «Надо сделать несколько выстрелов из гранатомёта в сторону дворца! Вот спасибо Бояринову, что заставил взять гранатомёт: Григорий Иванович, если бы тебя не было, что бы мы тут делали?»

– Дайте команду своим солдатам выстрелить из гранатомёта несколько раз по дворцу! – надрывая и так пропавший голос, пытаясь перекричать шум стрельбы, закричал Володя. – Куда попадёте – не важно… Давай, дорогой! Ого-о-онь!

И в этот момент сработала Володина договорённость с экипажем «Шилки». Неожиданно земля затряслась, загудела, и между их импровизированным окопом и зданием казармы начали взрываться снаряды, выпущенные артиллеристами. Это зрелище в первую очередь для него самого, да и для всех вокруг было ошеломляющим. Глина с камнями, пыль, металл, куски чего-то, разлетающиеся в разные стороны, превратили место, по которому били из «Шилки», в пространство смерти. Володя раньше никогда не видел и даже не слышал, как стреляет эта артиллерийская установка. Он раньше представить себе не мог, что это будет именно так! Это был ужас и кошмар! Они, прижавшись ко дну своей спасительной канавы, подпрыгивая, подлетали над землёй всем телом от каждого взрыва снаряда. Взрывы следовали один за другим, сливаясь в единый поток… «Гранаты, которые у меня в карманах… могут детонировать… – вдруг возникла бешеная мысль, – от взрывов сдетонируют запалы. Меня разнесёт на части! Надо срочно избавиться от гранат!»

– Пригнитесь! – стал кричать Володя всем своим бойцам, хотя вряд ли его хоть кто-то мог услышать в этот миг. – Я должен избавиться от гранат…

И, продолжая так же подпрыгивать от артиллерийского огня при каждом сотрясении земли, он, извиваясь всем телом, стал доставать из карманов снаряженные РГДешки и, выдёргивая зачем-то чеку, бросать их в сторону казармы. Со стороны это должно было бы выглядеть как продолжение действий по устрашению афганского батальона, засевшего в казарме. Но, кроме испуга и желания избавиться от опасного груза, у Володи в этот момент других целей не было. В свою очередь солдаты, находящиеся там, в здании казармы, тоже были подавлены стрельбой «Шилки» настолько, что готовы были на всё, только бы закончился этот парализующий страх от летевших снарядов. Мыслей о том, чтобы наступать, атаковать, сопротивляться, защищать казарму или вообще что-либо предпринимать, у них больше не возникало… И вдруг огонь артиллерии стих. Опять наступила пронзительная тишина…

– Командир! У нас патронов больше нет! – орали со всех сторон бойцы мусульманского батальона. Трое из них были контужены, Володя заметил кровь из ушей и носа, перемешанные на лицах с грязью и пылью. Были ранены и оба офицера «Альфы».

– Попробуйте поговорить с афганцами, которые в казарме. Скажите, что им ничего не угрожает. Пускай сдаются… Скажите, что Амин предатель! И у них теперь новый лидер…

Когда таджики стали через площадь переговариваться с защитниками третьего батальона, Володя приказал помочь всем раненым, а их оказалось уже пять человек, и, кроме того, на рукава обеих рук на уровне плеча всем намотать бинты. Это был условный знак: «Свои!» Большинство участвующих в операции были в афганской форме, и отличить, где свои, где афганцы, можно было лишь по условному знаку. Вот-вот на подмогу должны подойти наши подразделения… А когда подойдут свои, то легко могут принять нас за чужих… Со стороны дворца в их сторону продолжали вести огонь. От прожекторов дворца, ярко светящих в их сторону, было очень много света. Там, с той стороны основного здания дворца, шёл бой. Трескотня автоматов, взрывы гранат и стрельба установок «Шилка» не смолкали. Очень мешали прожектора, они били прямо в глаза и слепили… Вспомнив про СВД, Володя попытался попасть в лампы прожекторов. Но прицелиться в этот огромный круг света, обрамляющий каждый прожектор, было невозможно, и сделав несколько бессмысленных выстрелов, Володя оставил эту затею.

Переговорщики в это время докладывали, что батальон согласен сдаваться… Правда, через негустые деревья фруктового сада было видно, как часть афганцев разбегалась с обратной стороны здания казармы в сторону гор.

– Они говорят, что думали, на них напали бандиты, – объяснял один из солдат мусульманского батальона, – поэтому и стреляли… А против русских они воевать не собираются…

– Врут, наверное…

Вдруг везде погас свет. Прожектора выключились одновременно, и стало совсем темно. Глаза, не привыкшие к темноте, сразу же перестали видеть. И именно в этот момент над их окопом появилась фигура. Это разбегались защитники дворца, одетые в афганскую военную робу. Человек явно был в растерянности: что делать и куда бежать. Страх возможной погони и ужас неожиданной встречи с неизвестными людьми заставили его сделать совершенно неосознанно единственный выбор: он выпустил длинную автоматную очередь вниз траншеи, после чего, перепрыгнув её, помчался дальше…

А мгновение позже Володя уже не увидел, а лишь почувствовал, как что-то обожгло его лицо… Яркая вспышка, как солнце, озарило всех и всё вокруг. И сразу же действительность скрылась в темноте и тишине… Было ощущение, что его ударили по голове дубиной огромных размеров. Он, словно медленно поплыл над пространством, уже не разделяя реальность и вымысел. Стало легко и спокойно, как будто бы он нырнул глубоко-глубоко под воду. Пропали звуки, запахи, напряжение в мышцах, и ушла даже усталость. Появилось одно лишь – Ничто и… Ничего! Серебристо-обволакивающее состояние сковало всё тело и мысли. То, что происходило вокруг него, уже почему-то сразу стало таким маленьким и ненужным…

Как долго Володя был в таком состоянии, он сказать бы не смог. Но фигура, которая вдруг начала проявляться перед ним, медленно превращаясь в его бойца-таджика, становилась всё отчётливее и яснее. Вместе со зрением медленно возвращались и звуки. Это действительно был его солдат, который стоял перед ним на коленях и пытался перевязать ему голову. «Вот оно что! Я, оказывается, потерял сознание… Но как это произошло и отчего?» – он, как ни старался, вспомнить не мог. Без сознания он был всего-то минут пять-десять. Володя понял это, потому что солдат накладывал на голову всего лишь первый круг повязки. Своими неумелыми руками он обматывал бинтом голову и что-то говорил ему на своём родном певучем языке. Наверное, как мог, успокаивал и просил потерпеть. Потом, долго примеряясь, сделал обезболивающий укол в бедро… В голове у Володи всё гудело, но боли нигде не было. А в сознании почему-то возникла только одна и очень странная мысль: «Какая жалость, что дома, в своей новой квартире, не доделал музыкальный центр, чтобы слушать музыку…» Это было для него самого странно и удивительно. Не было мыслей ни о жене, ни о дочке, не виделось в такой миг детство с родителями, а только комната с музыкальным центром… «Почему вдруг она? Ведь ни музыкантом, ни даже меломаном я никогда не был, а тут в голове, пробитой то ли пулей, то ли осколком, плыла комната с музыкальным центром… Может, это знак, что только музыка вечна? Бессмыслица какая-то!» – сознание отодвигало небылицу и придвигало обратно действительность.

– Нам надо двигаться через сад в сторону дворца, – сказал Володя, постепенно приходя в сознание, находящемуся рядом с ним таджику, – здесь мы под огнём со всех сторон, а там – соединимся с кем-нибудь из своих, и…

И вдруг прямо перед собой он увидел Волкова. Офицер «Альфы» лежал прямо перед ним, раненный осколками и уже наскоро перебинтованный кем-то из своих бойцов. Чувствовалось, что ранения его были серьёзные. Он молча смотрел прямо в Володины глаза… Его осунувшееся лицо ни эмоций, ни просьб о чём-то не выражало… Он спокойно и даже уверенно, без страха и сожаления, смотрел в глаза и молчал. От этого немигающего взгляда стало не по себе: «Как я его не видел раньше? Ведь он находился совсем рядом…»

– Что с Димой? – и, не дождавшись ответа, потому что и вопрос не был ни к кому, проговорил: «Отходим к дворцу. Помогите раненым…»

Через сад двигались медленно. Володе помогал боец мусульманского батальона, который оказался такого маленького роста, что, когда раненый опёрся на него, чтобы сохранить равновесие, ему пришлось согнуться почти в два раза. Так, согнувшись почти пополам, и бежали между деревьев: сначала вниз, под горку, затем вверх, по склону. Ветви над головами так и продолжали неожиданно ломаться и падать на всём их пути. Значит, по ним стреляли, только было непонятно, с какой стороны. Несколько раз Володя терял сознание и какие-то отрезки пути не помнил. Не помнил и того, как оказался на дне грузовика. Потом долго лежал в нём, как ему казалось, совсем один, и даже начал замерзать. Опять очень сильно гудела голова, и добавилась боль в голове и руке… Стал чувствоваться заплывший синяком глаз. Очень замёрзли руки. Но когда попытался согнуть руку и подтянуть к себе, чтобы согреть дыханием, опять потерял сознание.

Очнулся в очередной раз, когда машина поехала по серпантину вокруг дворца. В сознание привела его боль. Кто-то, лежащий рядом, от движения и тряски машины наваливался на него всем телом и давил на его онемевшую и замёрзшую руку. Пытаясь как-то отстраниться от такого неудобства, Володя простонал: «Не наваливайся, больно…» Он успел только понять, что в кузове вместе с ним есть ещё тела, и опять потерял сознание.

В санчасти посольства горел яркий свет и невыносимо слепил глаза. Телу стало тепло, но боль теперь разлилась везде. Было непонятно, что больше беспокоило: голова, руки, грудь или ноги. Болело всё. В голове было ощущение, что она вот-вот лопнет где-то в районе глаз. Ужасно хотелось пить, но пошевельнуть языком и попросить воды не смог.

Он, изредка приходя в сознание, только слышал: «Множественное осколочное ранение в голову, перелом челюсти от пулевого ранения, осколками повреждён глаз… Пулевое ранение в руку… пуля вышла навылет спереди… Осколочные ранения в области шеи, затылка и руки… Готовьте к срочной операции…» А потом безразлично наблюдал, как врачи срезали с него ножницами одежду до тех пор, пока он не остался абсолютно голым. И в этот момент ему стало абсолютно неважно, кто раздевал его, были это женщины или мужчины, и опять непонятная, ненужная мысль сверлила голову вместо чего-то важного и значимого: «Куда они денут мои итальянские спецназовские ботинки? Нет! Надо думать о чём-то другом… А всё-таки, как закончилась операция? Мы выполнили задачу?» Глаза сомкнулись, и сознание теперь отключилось надолго…

Очнулся в очередной раз уже только поздно утром, когда машина везла его куда-то далеко и долго. В воздухе летали самолёты, и было порой невыносимо шумно от рёва их двигателей. «Что это? Мы на аэродроме?» – с трудом спросил он находившегося рядом человека.

– Нет, в городе… А едем действительно на аэродром. Всех вас в Ташкент отправляют. А самолёты? Это так… над городом летают. Наши…

Окончательно пришёл в себя от наркоза и ран только к вечеру в палате ташкентского госпиталя. Огромная белая комната с пустыми койками вдоль стен, с острым запахом хлорки от множества раз перемытых полов, навевала печаль одиночества и тоску от непонимания происходящего вокруг. Наверное, прошли уже почти сутки после событий… А он так и оставался до сих пор в неведении. Самое обидное, что вокруг – ни одного знакомого лица. Никого из тех, с кем он был раньше. Ещё там, в посольской медсанчасти, когда он ждал своей очереди и периодически мог расслышать сообщения из включённой радиоточки, узнал, что Амин убит, власть в стране перешла к новому руководству во главе с верным марксистом-ленинцем Бабраком Кармалем… Спросить тогда у бегающих, суетящихся вокруг, очень занятых врачей ничего и никак не удавалось. А если он с трудом и разлеплял опухшие, вывернутые от ран губы и что-то спрашивал, ответа не дожидался, закрывая опять глаза и улетая в свои длинные мысли, окутанные в основном каким-то огромным серебристым пространством, со звуком нескончаемого наката волны на берег…

Эта ночь для него оказалась бесконечно длинной и почти, как ему казалось, бессонной. Вокруг опять суетились врачи, медсёстры, взрослые и очень взрослые люди, какие-то гражданские, тоже наскоро одетые в белые халаты, которые еле сходились на их пиджаках. Смотрели, подбадривали, улыбались, с чем-то поздравляли, о чём-то между собою шушукались… А Володя воспринимал это в промежутках, когда открывал глаза с лишь одним желанием – узнать, наконец, есть ли погибшие и кто убит. И опять улетал в свой мир, в котором всё чаще и навязчивее ему виделись испуганные глаза парня часового у шлагбаума и искра, высеченная его пулей об металл афганского автомата, а потом, в тишине, падающие сами собой ветки деревьев фруктового сада… А затем чудился медленный, с ватными ногами бег по саду и невесть откуда взявшиеся сугробы снега, аж по пояс наметённого в низине сада, в котором они, бежавшие вместе с маленьким таджиком, застревали и тонули и никак не могли двигаться дальше. И эта картина крутилась, как карусель, повторяясь снова, снова и снова…

Лишь на следующий день пришли знающие люди и, предварительно выгнав из палаты всех до одного, даже врачей, рассказали:

– Операция прошла успешно. Штурм дворца Тадж-Бек закончился уничтожением Амина. Это означает, что задача выполнена полностью. Одновременно прошли захваты здания генштаба, местного ХАДа (КГБ), телевидения и радио, Царандоя (МВД), освобождены более двух тысяч заключённых из тюрьмы Пули-Чархи. Ваша операция прикрытия, блокирование Третьего батальона, тоже признана успешной. Ваши действия позволили штурмующей группе Тадж-Бек приблизиться к объекту максимально близко… Если бы не заглохнувший первый БТР в основной группе, на серпантине перед дворцом, который заставил все экипажи спешиться и дальше атаковать пешим образом… Водитель мусульманского батальона замешкался и заглох, а завести машину не смог…

– А офицеры группы «А» говорили, – попытался выговорить зашитыми губами, ужасно кривя рот, – давайте мы посадим за руль своего водителя… Нет! Спорили с ними военные. Наши сержанты – опытные и надёжные…

– Да, да! Надёжные, – печально выдохнул рассказчик, – есть погибшие…

Володя напрягся, боясь услышать знакомые имена…

– Бояринов Григорий Иванович…

– Дед! Как же это?

– Его, кстати, везли вместе с вами в одной машине от дворца до посольского медпункта… Правда, тогда не знали, что он уже мёртв…

– Григорий Иванович! Как же это? – повторял Володя и вдруг вспомнил, что тогда в кузове грузовика рядом с ним, с правой стороны, находилось бесчувственное тело, которое при поворотах машины накатывалось на него, придавливая раненую руку, а он, не понимая и не осознавая, почти в бреду просил: «Не наваливайся… Мне больно!» Неужели этот был Бояринов?! Может быть, в тот момент он был ещё жив? Григорий Иванович! Как же это?

– По дороге от дворца к Советскому посольству колонну ваших машин с ранеными встретила колонна десантников, спешившая на помощь ко дворцу из Баграма, и чуть ли не атаковала вас, приняв за убегающих из Тадж-Бека афганцев… Короче, вам повезло второй раз! Попали бы в мясорубку – уже не вылезли бы…

– Ещё в вашей группе погиб Волков из группы «А»…

– Когда я видел его в последний раз, он был ранен… Я это точно помню! Ранен! Осколками гранаты!

– У него было несколько пулевых ранений. Ранен ещё из вашей группы Климов из «Альфы». Очень тяжёлое ранение в гортань… Также получили контузии три ваших бойца из мусульманского батальона.

– Как эти получили контузию, я знаю. Попали по неосторожности под выстрел своего же гранатомётчика, – и Володя, считая это очень важным, стал объяснять: – Когда я понял… вернее, доложили, что в танках боеприпасов нет, я приказал старшему из таджиков, в смысле танкистов, сделать несколько выстрелов из гранатомёта в сторону дворца. Понятно, что не так громко, как бы было из танка… Но всё равно серьёзный выстрел – и задача правдоподобно выполнена: нападение со стороны батальона охраны в сторону дворца. Тем более из казармы в сторону здания основной резиденции такая стрельба поднялась, что «мама дорогая!». Правда, это стреляли по нам… Ну, этот, из мусульманского батальона, стрелок из гранатомёта, развернулся в сторону дворца, прицелился и… выстрелил! Сзади него находились люди. Вот их взрывной волной от гранатомёта и снесло. Барабанные перепонки полопались, из носа – кровь, ещё и оглохли, и одурели после контузии… Да, если бы не Григорий Иванович! – вдруг перешёл совсем на другую тему замотанный бинтами Володя. – Непонятно было бы, как выполнить задачу? Это же он сказал, даже не приказал, а сказал: «Возьмите на всякий случай гранатомёты…» Мы взяли, но, к сожалению, только один. И патроны у нас кончились на первых минутах боя… Да, да, – таджики расстреляли свои патроны минуты за три. Когда затащили командира батальона в машину, водитель, как ненормальный, стартанул с места и умчался… Бойцы еле успели выскочить из кузова. Почти все боеприпасы там и остались… Григорий Иванович убит! Это просто ужасно! – опять стал причитать Володя.

– Да, Владимир Константинович, – проговорил сочувствующе старший из посетителей, – наслоилось у вас там одно на другое, и со временем вы немного не подгадали…

– Как мы могли со временем подгадать или не подгадать? Вы что, имеете в виду, что мы опоздали? – стал горячиться по поводу обвинения Володя. – Как только дали команду выезжать, мы через две минуты были уже в машине и… ехали. Около шлагбаума услышали взрыв в городе… Я с высотки батальона охраны на серпантине, по дороге, в это же время видел свет машин. От нашей же колонны бронетранспортёров, которые шли за нами в сторону дворца… А то, что в танках боеприпасов не было? Так извините! У нас другая информация была… Нам военспецы сказали – есть! И батальон через двадцать минут сдался и перестал сопротивляться. Что нужно было ещё сделать?

Когда ушли эти двое, осталось какое-то тяжёлое ощущение чего-то недосказанного. Но самое главное – потери… Погиб его учитель, Бояринов. Такой человек. В это не хотелось верить. Володя опять, как будто бы наяву, увидел его, Григория Ивановича, стоящего рядом, перед их посадкой в машину разговаривающего с Семёновым. Его пронзительный взгляд как будто бы говорил: «Я вас научил всему!.. Приказываю сберечь свои жизни!»

«Как же это так?.. – думал Володя, – я даже ничего не ответил ему… даже не почувствовал, что он прощается…»

Это только потом все узнали, что Григорий Иванович прилетел срочно и неожиданно, потому что накануне у него дома раздался ночной звонок прямо от Андропова. И сам председатель КГБ попросил его: «Поезжай, там очень непростая ситуация… Помоги ребятам». Поэтому он не мог не пойти со своими учениками, поэтому он успел сказать и Володиной группе что-то такое, без чего они бы не смогли решить поставленную задачу… И он успел сказать. И именно этот гранатомёт помог решить не только вопрос операции прикрытия, но и, безусловно, спасти и многие другие жизни… А потом Володя долго мысленно разговаривал с офицерами группы «А» – такими молодыми, сильными и красивыми. Он вспоминал, как увидел впервые в этой недостроенной казарме, где их поселили… Они явно отличались от всех остальных. Это, действительно, были особые личности, – их выдавали глаза, действия… И всё время прокручивал в голове, как они отложили в сторону свои красивые и надёжные швейцарские каски и пошли в бой без них лишь потому, что у «зенитовцев» касок не было. И эти простые мужские поступки, может, кому-то кажущиеся и глупостью сейчас, тогда говорили о силе этих необычных парней… Какое счастье, что тогда они были рядом… и, наверное, не случайно, что именно они, силой энергии своих жизней, забрали, притянув на себя те пули и осколки, которые летели тогда в этом мире, предназначенные погубить, может быть, другие жизни! Отвернувшись к стене и уткнувшись в подушку, Володя плакал от бессилия что-либо изменить…

Персонал больницы как-то тихо и незаметно старался сегодня его не беспокоить. Завтра – Новый год. Только чуть позднее, с нескрываемой тревогой, к Володе обратилась уже очень взрослая медсестра, вдруг неожиданно спросив его, спросив очень уважительно и на «вы»: «Скажите? Как там… опасно? Сегодня из города ушла колонна… туда… в Афганистан… Мой муж тоже поехал… А мы собирались переводиться в Подмосковье…»

– Всё будет нормально, – единственное, что мог тогда сказать ей Володя. Хотя точно знал, что «нормально» уже для многих никогда и ничего не будет!

Доктор долго не называл диагноз, но позднее всё же решился сказать, положившись на то, что с Володей можно разговаривать откровенно: «Понимаете, дело в том, что в голове у вас находится достаточно большой осколок от гранаты… Мы не можем его достать. Он – немагнитный…» Тогда Володя впервые услышал этот термин – «немагнитный»…

– Что это значит: «немагнитный»?

– Это значит, от гранатомёта… сплав алюминия… И мы не можем его достать по раневому каналу с помощью магнита. А делать операцию рядом с головным мозгом, понимаете, небезопасно. Тем более повреждён глаз… Так что, голубчик, будем перевозить вас в Москву, к более компетентным специалистам…

Володина жена, Галина, в это время чувствовала, что что-то произошло. И даже была уверена, что это случившееся – страшно, и что это продолжает происходить… Её женское сердце подсказывало: не случайно муж молчит, и нет никаких вестей – ни на Новый год, ни на день его рождения. Дело в том, что 2 января Володе исполнилось 33 года… Возраст Христа. Но не было звонка и – никакой информации… В этот момент она ещё не знала, что генерал Известный, начальник управления её мужа, через Министерство образования, где работала Галина, запретил давать ей под любым предлогом отпуск, вплоть до увольнения с работы, если вдруг она захочет взять и поехать к мужу куда-то там в Москву или ещё в какое-то другое место… Но женское, любящее сердце чувствовало беду… Она точно знала, что муж ждёт её… и, несмотря на все запреты, она поехала к нему, и она нашла его! Именно это помогло офицеру быстрее прийти в себя и встать в строй рядом со своими, теперь уже боевыми товарищами, без которых жизнь свою он уже и не представлял.

Розин, Румянцев, Юра Климов – все вышли из той операции без ранений и потерь. Им тогда выпала участь штурмовать Генеральный штаб Министерства обороны. Розин был старшим группы. С ним пошли шестнадцать офицеров «Зенита». В тот момент в штабе находилось более двухсот офицеров армии Афганистана, преданных Амину. Розину со своими офицерами удалось с помощью отчаянной отваги, ума и находчивости «сломить сомнения» афганского штаба и подчинить его воле спецназовцев. Штаб почти без сопротивления перешёл на сторону новой власти Бабрака Кармаля, правда, ради этого спецназовцам пришлось применить силу. В короткой и жёсткой схватке был убит начальник генштаба Якуб и несколько его офицеров. Погибших из группы Розина не было, с нашей стороны был только один легко раненный.

Как «заговорённый», прошёл через ад огня «Шилки» и бешеную стрельбу обороняющегося батальона Фёдор. Он остался жив и невредим. Правда, после той ночи стал неулыбчивым и перестал шутить по поводу женщин. Эта ночь сделала его мудрее сразу же лет на двадцать. Он сам хорошо чувствовал это преображение и как-то грустно, растягивая слова, сказал: «А говорят, на войне день за три кадровики записывают… Тут час за год считать надо!»

Остался в живых и офицер группы «А» Павел Климов. Он долго пролежал в госпиталях и ведомственных больницах. Ему также помогли выкарабкаться из-за черты смерти его боевые товарищи и семья. Второго «альфиста», с которым свела Володю судьба в том декабрьском бою в «окрестностях Кабула», Дмитрия Волкова, похоронили в Москве. Было настоящее море цветов, собралось огромное количество мужчин… Мужчин, одетых во всё чёрноё, скупых на слёзы и улыбки. Провожая своего боевого товарища, они стояли плотной стеной возле зияющей в земле чёрной дыры, в огромном, заснеженном белом пространстве бескрайнего кладбища. Стояли, молчали и плакали… Они знали: каждый на его месте поступил бы так же…

А на могиле Бояринова, в Москве, на кладбище поставили ради конспирации… другую дату его смерти… и никто не упоминал о том, что Григорий Иванович погиб в Афганистане…

Часть четвёртая

Тропа Че Гевары… Кубинский дневник офицера спецназа

Посвящается Виктору Воробьёву —

моряку, офицеру, разведчику, спецназовцу

и другу

Я вздрогнул от резкого удара колёс самолёта о бетонное покрытие посадочной полосы и открыл глаза. Десять часов полёта прошли быстро. Это было моё первое приземление за границей. Куба – Остров Свободы, круживший голову своей романтикой и безмерно далёким расположением от всех тех мест, где я провёл свою предыдущую жизнь, – был передо мной…

Мы, все двенадцать человек, прибывшие в командировку в войска спецназначения Кубинской армии, ещё при подлете прилипли к иллюминаторам, рассматривая необычные для нас пейзажи. Поражали яркая береговая линия и удивительно синий океан. Небо – без единого облачка, и воздух был настолько прозрачным, что даже с высоты десять тысяч метров легко просматривались гребни волн на воде и белоснежные корабли, за которыми тянулись полосы кильватерных следов от мощных гребных винтов. Открылась дверь самолёта. Подали трап.

Выйдя на площадку перед самолётом, мы почувствовали, что попали как будто в баню. Нас обдал такой тёплый и влажный воздух, что рубашки сразу стали мокрыми и прилипли к спине. Дышать было непросто. Солнце стояло высоко и так грело, что нас сразу же потянуло в тень. В этот час на Кубе было время, которое называлось Siesta. Это период самого зноя, когда никто не работал. Поскольку наш рейс прибыл с большой задержкой, нас долго держали в Белфасте, и почему-то здесь никто не знал о точном времени нашего приземления. Как оказалось, прибытие самолёта аэродромные службы ждали позднее.

Долго подавали автобус, и полусонный, ленивый негр-водитель не спеша подрулил под крыло самолёта. Багажом на разгрузке никто не занимался. Очутившись в зале аэропорта, перед стойками пограничников, которые проверяли у всех паспорта, мы оказались облеплены плотной шумной толпой пассажиров. Вдруг, как оказалось, все заговорили на испанском языке. Русских, кроме нас и экипажа, почти и не было. В этом гвалте старшие группы пытались найти, кто же нас встречает. Наши познания в языке нас тоже удивили. Кроме «здравствуйте!» и «как дела?» дальше дело не шло. Володя Помазков жаловался почему-то именно мне: «Понимаешь, старый, они так быстро говорят и так коверкают слова, что я не успеваю улавливать смысл, только отдельные фразы…» Похоже, наши преподаватели учили нас какому-то другому языку, а что говорили они на занятиях, понимали только мы.

Из глубины зала появился Виктор Васильевич, наш командир. Он был с двумя кубинцами, одетыми в красивую оливковую военную форму. Поздоровались. Нас проводили через какие-то боковые двери в комнату для почётных гостей. Там было просторно и прохладно, как в Москве. Работал кондиционер. Офицеры на русском языке вообще не говорили. Общались мы через Сашу Михайленко, который, как оказалось, единственный из всех понимал, о чём они говорили. А мы наперебой, захлёбываясь от переполнявших нас чувств и эмоций, просили его: «Скажи это… скажи так…» А я обращался к Помазкову: «Володя, переведи…»

– Ну подожди. Я не могу так сказать… – мучился, силясь подобрать слова, Помазков.

Нас угостили ароматным, пахнущим на весь зал кофе. В миниатюрные чашечки налили совсем немного чёрной густой жидкости. Мы привыкли пить кофе, который у нас продавался, чаще «по блату», в железных банках по шесть рублей. Обычно мы на две полных чайных ложки кофейного порошка наливали огромную чашку кипятка, при этом не жалея сахара, и это был для нас настоящий и неповторимый вкус. Мы все называли эту жидкость – кофе. А тут в чашке и на глоток не будет… Даже обидно! Но попробовав то, что было в этих чашечках, мы, переглядываясь, причмокивали языками: «Вот это да!» После жары это был второй неописуемый эффект от эмоций, которые мы испытали. Кубинцы предупредили, улыбаясь: «Много кофе не пейте, не больше одной чашки – будет плохо…» Мы так и сделали. Некоторые выпили по три, другие и больше. И что такое настоящий кофе, узнали сразу же, – в мозги вставило так, что всё загудело и завертелось. Кубинцы лишь ухмылялись: «Верьте нам, русские братья!»

Офицеры, посовещавшись между собой, наверное, пришли к заключению, что в связи с сиестой чемоданы ждать придётся долго.

– Поехали на виллу, – сказали они голосом Михайленко. И мы сели в автобус.

Водитель, которого звали Пепе, включил в салоне зажигательные кубинские мелодии и, пританцовывая на своём водительском сиденье, понёсся из аэропорта в город. А за окном проносились пейзажи, которые сводили нас с ума. Пальмы, плантации сахарного тростника, машины невиданных моделей и марок и удивительные женщины, как нам казалось, с фигурами богинь.

Въехали в Гавану. Город поражал своими домами, улицами, людьми.

Район, где нам предстояло жить, завораживал изобилием зелени и неповторимых особняков, утопающих в цветах. Краски тропиков были самые разнообразные: красные, жёлтые, фиолетовые, и везде яркая, сочная зелень. Это – Playa Roses. Здесь жила элита Кубинской революции. Автобус запетлял по уютным улочкам и остановился у такого же утопающего в зелени и цветах дома. Это была вилла спецвойск. Нам нравилось всё: комнаты, кровати, незатейливая мебель, огромный сад с ровно подстриженной травой, душевые комнаты, огромный холодильник, забитый продуктами. А особенно – хозяйка-домработница, которая уже приготовила обед. Она заботливо усадила нас вокруг огромного стола, за которым поместились все двенадцать человек, после того, как мы обежали не один раз весь дом, окликая друг друга: «А смотри, что здесь! Что это такое?»

Это была крупная чёрная девушка-женщина, которая, как оказалось, была старшим лейтенантом Tropas Espeсiales Ministerio Enterior de Cuba (войска спецназначения Министерства внутренних дел Кубы). Она даже успела повоевать в Анголе. Звали её Maria. По аналогии с популярным сериалом, мы сразу же приклеили ей прозвище Просто Мария. Говорливая, громкая и покладистая, – все сразу же нашли с ней общий язык, несмотря на весьма поверхностное знакомство с испанским… Видно, желудок и разница полов заставляли общаться на уровне интуиции.

Просто Мария выставила на стол всевозможные кушанья. Здесь были и мясо, и рыба, и неизвестные нам каракатицы и омары; особенно поразили жареные бананы, удивительного вкуса огурцы, помидоры и картошка. Вспомнили, что родина помидоров и картошки – Америка. Хозяйка принесла бутылку рома… Все примолкли и стали смотреть на реакцию нашего старшего. Виктор Васильевич Воробьёв, в прошлом морской офицер, человек, прошедший столько, что его ничем не удивишь, знал чётко: «Если пьянку нельзя предотвратить, то её надо возглавить!» И подняли бокалы за Остров Свободы!

Жизнь стала налаживаться. А я, по глупости своей, раньше и не понимал: почему все так рвутся в такие командировки?

Виктор Васильевич, пока мы занимались чемоданами, которые уже доставили на виллу, и устройством быта, съездил на теперь закреплённом за нами автобусе вместе с водителем Пепе в посольство. Собрал нас и объявил: «Вечером прибудут гости: руководство Кубинской армии, спецвойск и представительства КГБ. Будем знакомиться».

Вечером, когда спустилась ночная прохлада, а мы, начищенные и одетые в лучшие наши одежды, поджидали гостей, Просто Мария накрыла стол. Он был ещё более обильным. На специальных машинах привезли огромные подносы с рыбой. Были кокосовые орехи, ананасы и манго. Стол накрыли во дворе дома, на открытом воздухе. Это место, где мы сидели огромной компанией, называлось patio, испанский дворик. Закрытое со всех сторон строениями особняка пространство внутри дома, окружённое экзотическими кустарниками и цветами, вызывало ощущение, что находишься в раю. Неспешно ведя дружескую, но вместе с тем деловую беседу, я был на самом высшем уровне блаженства. Направление разговора задавал, конечно, наш старший. А мы пытались усваивать пока малознакомые испанские слова. Михайленко и Воробьёв, когда считали нужным, что-то переводили нам и всем своим видом говорили: «Учите, учите язык – вам это надо…» Наметили планы, как будет организована наша учёба. Ведь нас направила сюда страна не манго поедать. Занятия будут проходить в особо секретном лесном лагере в течение пяти месяцев, последний шестой месяц мы пройдём городскую подготовку – здесь, в столице, и в маленьких городках недалеко от Гаваны.

Наши хозяева, кубинцы, настолько широко и гостеприимно встречали нас, что представители из посольства были даже несколько озадачены. Впервые советские братья приехали учиться у них, у кубинцев. Всегда раньше было наоборот: Кубу учил Советский Союз. А теперь – какая честь: показать старшему брату, что и у нас есть чему поучиться.

– У вас будет неделя знакомства со страной и городом, – говорил Alexandro, двухметрового роста кубинский полковник. Это был командующий спецвойсками. Красивая оливковая форма, огромный кольт в открытой кобуре на боку и открытая улыбка человека, прошедшего огонь и воду, и, по долгу службы, – медные трубы, вызывали к нему уважение и почтение. Его слова были значимы и весомы. Он попивал специально приготовленный его адъютантом напиток в большом стеклянном стакане: ром, наполовину размешанный с кока-колой и с добавкой кубиков льда – коктейль «Cuba-Libre». Мы впервые услышали другое название – «Hay Boll», что переводится как «Девятка», в футболе – мяч, забитый в угол, под перекладину. Адъютант-охранник не отходил от него ни на шаг и уже раз десятый менял ему стакан.

– Вам надо пройти акклиматизацию, – продолжал он. – А потом уж – на тропу Че Гевары…

– ?

– Да, вы будете заниматься в лагере, где готовил боевые отряды Команданте Че. Это особенное, уникальное место… Кто прошёл тропу Команданте – может всё. Таким людям мы доверяем выполнять самые сложные задания!

– Обратите внимание, – поднял палец и с подчёркнутым пафосом сказал Виктор Васильевич. – Нам доверяют! – и опять заговорил с полковником на испанском.

Двухметровый начальник хмыкнул в ответ на фразу нашего шефа и отпил из стакана. Он ни разу не произнёс ни одного слова по-русски, а у меня возникло ощущение, что он всё понимает. Мы ещё долго пытались его расспрашивать: «Как? Где? С кем? Из чего будем стрелять?» А он обстоятельно и терпеливо объяснял. Адъютант в очередной раз поменял опустевший стакан. Переглянувшись, все подумали: «Здоров пить, каналья!» И тут на сцену вышел Абакар:

– Слабый напиток ваш «Хай Бол»! – попросил перевести он. – У нас пьют водку. А в местах, откуда родом я, – из бычьего рога…

– Из чего?

Абакар сбегал в свою комнату и, порывшись в вещах, принёс две бутылки столичной водки и огромный серебряный рог. В глазах у него горел азарт горца. Физически крепкий, с очень живым и неординарным умом, он имел задатки философа и не терпел обмана. Для него ложь – сродни смерти. Наверное, он решил, что напиток полковника слишком разбавлен американской колой и что пьём мы – не на равных. Нам всем тоже захотелось посмотреть это уникальное представление. Абакар продемонстрировал рог и открыл первую бутылку. Он стал наливать водку в эту необычную ёмкость, объясняя:

– У нас мужчина должен доказать, что на него можно положиться, что он не зря носит штаны… – жидкость из бутылки вся ушла в рог. Абакар передал его полковнику, продолжая напутствовать: – Рог нельзя поставить на стол, его нельзя передать другому до тех пор, пока он не будет пуст… – И добавил: – За дружбу!

Полковник держал рог в своих огромных руках, а мы встали со своих мест и молчали, ожидая продолжения. На ухо ему что-то говорил его телохранитель.

Но этот спецназовец был из настоящих мужиков.

– Por nuesta salud! Y por nuesta amistad! (За наше здоровье и за нашу дружбу!) – сказал он и медленными глотками выпил всё. – Теперь ты…

Абакар откупорил вторую бутылку и наполнил рог.

– За спецназ! – и одним махом выпил, продемонстрировав полковнику, что ни капли не осталось. Все зашумели, заговорили, стали обниматься и хлопать друг друга по плечам. Вечер встречи удался. Мы все были уверены, что кубинцы и русские – братья навек.

Полковника минут через десять всей гурьбой проводили к машине, а Абакара, как главного героя вечера, проводили спать.

Мы же ещё долго сидели вокруг стола, обсуждая сегодняшний день. Попробовали и узнали, что же такое «Хай Бол» на самом деле. Оказался очень хорошим напитком… Впечатления от происходящего долго не давали заснуть.

* * *

Несмотря на долгий вечер с обильной выпивкой, утром все проснулись рано. Солнце, хотя был ранний час, стояло уже высоко. Сделали зарядку, веселясь, пересказывая друг другу только тебе заметные детали вчерашних событий.

Когда уселись в автобус, под теперь уж постоянно сопровождающую нас латиноамериканскую музыку, мы были полны ожиданием целой недели, как мы её прозвали, «аклизматизации».

Нас возили по Гаване, по окрестностям столицы, на площадь, где выступал Фидель, в посольство, на пляжи и крокодиловые фермы, на тростниковые плантации; кормили, развлекали и даже поили удивительным кубинским пивом, а у всех нас были тетради, словари и учебники испанского языка. Мы в день зубрили по десятку новых слов и тут же проверяли их на наших кубинских друзьях. От этих наших приставаний больше всего страдал, конечно, Пепе, водитель автобуса. Мы выдавали ему всякие несвязанные между собой фразы, от которых он начинал «шизеть». Но, мило улыбаясь, – делал музыку погромче. На третий день заговорил и Володя Помазков. Как он сказал: «Я услышал мелодику языка, почувствовал ритм, и стало сразу легко и понятно». Поэтому на одного человека, свободно владеющего языком, у нас стало больше.

Особое значение придавали выездам в подразделения войск специального назначения. Заметно, что кубинцы очень серьёзно готовились к нашим приездам.

Стрелковый городок располагался недалеко от Гаваны. Здесь проходила основная работа по обучению стрельбе. Кубинцы стреляли из всех видов оружия. Упражнения, все до одного, были рациональными и очень динамичными. Большое пространство было занято домами с улицами, перекрёстками, светофорами. Почти в любом окне могла появиться мишень. В отличие от нашей советской подготовки, мишенная обстановка была очень разнообразная. Главное, что были цели, по которым нельзя было стрелять, это – гражданское население: женщины, дети и нарисованные люди без оружия. Стрелкý надо было, в том числе, определить уровень угрозы для себя. На огневой рубеж выходили и парами, и большими группами. Эффект от увиденного нами был впечатляющим. Теперь мы записывали в тетрадях любые нюансы. Сильным методическим фактором была ночная стрельба. У кубинцев был выработан навык стрельбы без прицеливания, по направлению ствола. Длительная тренировка давала возможность телу и мышцам автоматически, с большой точностью поражать невидимые в темноте или дыму цели по источнику звука.

Спортзал школы карате на методических показательных тренировках был переполнен офицерами, которые имели чёрные пояса.

Нам рассказали удивительную историю, как зародилась школа «оперативного карате» на острове. Из многих школ Японии одно из направлений карате было боевым оружием коммунистов Страны восходящего солнца. Коммунистическая партия Японии, по договорённости с Фиделем, приняла у себя группу кубинских спортсменов и в течение нескольких лет активно тренировала их в своих, закрытых для всех остальных, залах. Инструкторы, вернувшиеся на Кубу, сделали из карате в спецвойсках, в хорошем смысле этого слова, «культ». Затем в этот вид боевого искусства был привнесён опыт многих бойцов, прошедших различные войны в Латинской Америке, Вьетнаме, Африке. Получилась сильная, стройная система «боевого искусства». Равных ей не было. В конце семидесятых годов кубинские инструкторы стали приезжать в Москву, где в зале на Петровке готовили офицеров КГБ. Так что немного мы уже были знакомы с этим видом боевого искусства. Но спецвойска имели и свои особенности в тренировках. Их-то мы и увидели.

Показали и городскую часть наших будущих занятий: разведка в городе, захват секретоносителя, оборудование городского схрона для спецгруппы и многое другое.

Но это были всего лишь лёгкие штрихи общей картины перед главным, что нас ожидало…

* * *

Уровень интеллекта людей, готовивших нашу группу к занятиям на тропе Че Гевары, был настолько высок, что не зря в последний день перед передислокацией в лес они нам подарили самые сильные впечатления от Кубы гражданской!

Вечером, часов в десять, мы на своём автобусе подъехали к лучшему ресторану Гаваны «Тропикана», где для нас были заказаны столики.

Впечатлениями и ощущениями от происходящего мы уже были перенасыщены. Удивить нас, казалось бы, уже было нечем. Но… Этот вечер был особенным.

Войдя в парк перед рестораном, мы ощутили лёгкую эйфорию! Джунгли были расцвечены всевозможными фонарями. От корней и стволов шли лучи света, теряющиеся в кронах деревьев. Сказочная картина! Selva (джунгли) были пронизаны всеми возможными и невозможными цветами. Солнечный и яркий тропический день, в котором присутствует всё разнообразие красок природного великолепия, искусной электрической подсветкой был воссоздан в темноте тропической ночи. Мы стояли, заворожённые увиденным. Эффект праздника добавляла лёгкая музыка, летящая сквозь деревья.

«О, в таком лесу, – думал я, – повоевать можно!» Кстати, и потом в своей методике кубинцы поднимали планку тренировок всё выше и выше, до тех пор, пока не начинало «сносить крышу»! А в самом конце показывали и объясняли то, что в голове уже не умещалось.

В огромном зале в самом центре этого сказочного леса располагалась сотня накрытых белоснежными скатертями столиков, на которых стояли, подрагивая трепетными огнями, большие свечи. Нас провели к большому столу в центре зала перед самой сценой, на которой прямо перед нами скрипачи в белых смокингах играли классическую музыку. Звуки её завораживали и заставляли думать о вечном… На столе затейливо, как украшения, вились живые орхидеи. Официанты принесли несколько бутылок рома. Не того рома, к которому мы уже привыкли, с «Хай Болом». Это был ром, как нам представлялось, далёких предков. Почти чёрный, тягучий, обладающий ароматом лесов, цветов и веков. Разлили по бокалам.

– Эти сигары, – говорил наш сопровождающий, молодой майор, – делаются самыми лучшими молодыми мастерицами табачной фабрики на бёдрах… Каждая из таких сигар на чёрном рынке США стоит значительно больше ста долларов…

Мы вертели сигары, которые он нам передал, перед носом, наслаждаясь запахом табака.

– Теперь, раскурив сигару, – майор показал, как это надо сделать правильно, – опустите её кончик в бокал с ромом, надо его обильно пропитать и… курить!

– !!!

Даже никогда не курившие стали повторять и пробовать курить настоящую кубинскую сигару с ромом, сделанную молодой красавицей. От рома и аромата табака музыка становилась всё слаще.

Стол опять ломился от различных блюд. Атмосфера, музыка, ром и сигары, окончательно сделав своё дело, ввели нас в состояние, близкое к блаженству.

Как-то незаметно со сцены ушли скрипачи. Наступила тишина. Зал, который был переполнен людьми, стих…

Постепенно пригасили свет. Наступила глубокая тропическая ночь. Лишь на столах горели свечи. Почти в полной темноте едва слышалось какое-то движение, как будто бы со всех сторон махали крыльями птицы. Сделав ещё глоток рома и держа в зубах сигару, я застыл в ожидании.

Музыка и свет обрушились одновременно. В разноцветии красок вспыхнули сцена и джунгли. Везде – на сцене, вокруг столиков и даже на маленьких специальных площадках на деревьях затанцевали, закружились десятки, нет, сотни танцовщиц кабаре «Тропикана» в обворожительном и неповторимом танце Salsa Cubana (кубинское движение) …

– Сейчас танцуют одновременно двести девушек! – стараясь перекричать музыку, орал наш гид.

Зажигательная музыка понесла всех в вихре эмоций. «Кубинское движение» – медленное, а затем резкое движение бёдрами, тазом, животом – девушки исполняли с эротическим подтекстом, да так, что мужчины в ресторане стонали от вожделения… А танцовщицы были на любой вкус: и белые блондинки, и рыжие, и чёрные, шоколадные и мулатки. Высокие, очень высокие, маленькие и пухленькие, средние и худенькие. Их глаза горели задором, молодостью и страстью. Это была фиеста – праздник любви… Откровенные наряды танцовщиц нисколько не скрывали тел девушек. Они были даже больше раздеты, чем одеты. Платья яркими линиями подчёркивали прелести красавиц: грудь, животы, ягодицы, ноги и роскошные волосы…

Девушки несли нас в головокружительном танце за собой так, что мы забыли обо всём. Ром пили уже, как воду, лишь бы смочить пересохшее горло. Музыка менялась. Ритм и темп оставались такими же зажигательными. Один танец переходил в другой, менялись костюмы, танцовщицы… Они отдыхали, успевали переодеться – и опять появлялись на сцене. А нам, зрителям, отдыха не было… С каждым выходом новых и новых соблазнительниц страсти захватывали нас всё больше, а сердца колотились всё сильнее. Нам казалось, что это длится вечность. Захотелось упасть и умереть. Чтобы именно этот миг в твоей жизни стал последним… Но музыка продолжала звучать. Каждый следующий танец был интереснее предыдущего. И вот, когда апогей был достигнут, свет неожиданно и резко погас, а музыка – замолкла.

Вокруг была густая тропическая ночь. На столах догорали трепетные свечи, отдавшие сегодня себя без остатка, чтобы вокруг них был свет и праздник…

* * *

Утром, уже в шесть часов, мы ехали в автобусе далеко под Гаваной. Нас везли в полевой лагерь. Музыку в автобусе попросили выключить, все спали. Пепе, водитель, очень удивился: «Как можно ездить без музыки?» Но радиоприёмник выключил.

Не спал и бодрствовал лишь наш шеф Виктор Васильевич. Он усиленно вёл беседу с Пепе. Несколько дней назад Воробьёв увидел, что водитель «клюёт носом», попросту засыпает за рулём, и стал переживать. Мы, действительно, за эти полторы недели наездили уже тысячу километров, а водитель с нами был всегда один и тот же – Пепе. Конечно, он устал. Кроме того, он успевал технически готовить машину, отвозить её в гараж, наверное, чистить, заправлять и ещё уделять время своей семье… Поэтому, чтобы не оказаться в кювете, шеф вёл с ним отвлекающие от сна разговоры.

Мудрый Воробьёв тоже измотался: он успевал быть всегда с нами, чтобы переводить все разговоры, готовить планы предстоящих занятий, ездить в посольство, встречаться там с руководством, договариваться о том, как нас будут одевать, кормить и какие деньги платить. Виктор Васильевич умудрялся поговорить с каждым из нас «по душам», настроить на учёбу, узнать каждого и, что называется, заглянуть в глаза и понять, что там светится. Он был старшим в новой, по сути своей, работе, за которую отвечал перед Дроздовым – начальником нашего Управления. У него хватало сил и энергии на всё и на всех.

Виктор – морской офицер, закончил военно-морское училище. Служил на флоте и был счастлив своей судьбой. С детства мечтал о морях и океанах и на службе побывал в длительных морских походах, не раз обогнул земной шар. Магелланов пролив, мыс Доброй Надежды, мыс Горн и многое другое видели его глаза… Уже будучи капитан-лейтенантом, попал служить в особый отдел, закончил школу КГБ, и его, как одного из самых достойных и надёжных, назначили заместителем командира по безопасности атомного подводного крейсера К-19 с кодовым названием «Хиросима». И опять длительные морские походы, только теперь под водой.

В одном из таких походов, в Атлантике, где-то недалеко от границ Соединённых Штатов, произошло ЧП. Загорелся отсек, где находились торпеды с атомным зарядом. Командир принял решение – всплывать. А в океане, наверху, бушевала стихия. Одиннадцатибалльный шторм – нешуточное испытание, а тут ещё – серьёзный пожар. Задраили все отсеки. А туда, где уничтожал всё огонь, подбираясь к торпедам, отправились первые добровольцы. Их, в том числе вместе с командиром, инструктировал и заместитель: «Не больше пяти минут… высокая радиация… сделали, что сказал командир, и – сразу же назад!»

Когда Виктор Васильевич рассказывал нам с Абакаром и Халбаичем эту историю, он склонил голову:

– Когда готовили вторую, потом третью смену моряков для тушения пожара, – голос его дрожал и прерывался, – я увидел настоящий героизм и мужество обычных простых парней. Очень трудно сейчас представить, как можно перебороть в себе чувство страха и желание жить. Ведь перед переборкой мучились, умирая, те, которые только что вышли оттуда. Мы знали абсолютно точно, что моряки, мичманы и офицеры идут туда на верную смерть. Приказать мы были не в силах. Но всё равно находились добровольцы и шли на верную смерть… Я до сих пор, хотя прошло уже очень много времени с тех незабываемых минут, не могу представить, какими качествами надо обладать, чтобы сделать этот шаг… Шаг туда… в бездну смерти… за раскалённую дверь. Это не те воины, которые встретили смерть случайную и неожиданную. Эти моряки шли осознанно, понимая в свои девятнадцать-двадцать лет, что там – смерть… А они – молодые и сильные – так любили жизнь!..

Подошли американские корабли, предложили помощь. Наши моряки отказались, продолжая бороться за живучесть корабля. Позднее подоспел и наш флот. Лодку спасли… Тогда погибли двадцать восемь человек! Но в памяти Воробьёва остались и имена, и поступок каждого из них. С этим ему придётся жить всю оставшуюся жизнь…

Через какое-то время после этих событий неожиданно Виктора вызвали в штаб флота. «Вас переводят в разведку, – объявил ему командующий, – обсуждению приказ не подлежит! Желаю вам, чтобы служили там Родине так же честно, как и на флоте…» Адмирал гордился молодым моряком и без желания отпускал со своего флота… Но существовал приказ Центра.

Три года учёбы: знание тонкостей разведывательной работы и владение испанским языком сделали из оперативного работника – морского волка – интеллектуального разведчика, дипломата.

Виктор попал служить к Юрию Ивановичу Дроздову в нелегальную разведку. Оказался именно здесь неслучайно. Сам Юрий Иванович курировал подбор и учёбу моряка.

Когда новоиспечённый дипломат, изучив обстановку, уже пообтёрся в «лесу», так называли место дислокации Первого главного управления КГБ, был готов к получению задания, – это произошло. Его вызвал сам Дроздов:

– Скажите, как вы думаете, можно ли украсть американскую атомную подводную лодку? – задал вопрос генерал.

– ?!

У Виктора это вызвало шок. Ничего себе вопросик! Как будто бы речь идёт о машине, припаркованной где-то…

– У нас есть люди, которые обеспечат ваше проникновение на базу американских подводных лодок. Вам необходимо задраиться, уничтожить внутреннюю команду, запустить реактор, погрузиться под воду и перегнать лодку в наш порт, – Дроздов перечислял задачи, необходимые к выполнению, а Воробьёв только от удивления открывал всё шире рот. – Подберёте себе достаточное количество моряков, умеющих управляться с такой техникой… С вами пойдёт наша группа спецназа из «Вымпела», ребята подготовлены, они решат вам все силовые вопросы…

Таким образом Виктор Васильевич впервые услышал о «Вымпеле» и каких-то «чудо-спецназовцах»…

Что стало с американской подводной лодкой и как закончилась та операция, я расскажу в следующий раз, а пока Виктор Васильевич забалтывал нашего водителя и вёз нас в лагерь, который создал Команданте Че Гевара…

Автобус съехал с шоссе и долго петлял по просёлочной дороге, углубляясь в горы. Поля с зарослями сахарного тростника попадались всё реже и реже. Пропали и местные деревни. Вокруг – только горы и непроходимые заросли джунглей. Наконец, мы въехали в военный городок. Здесь были казармы, аэродром, большие ёмкости для бензина на десятки тысяч тонн, стрелковые городки и вышки для часовых. Вокруг этого центра высились вершины остроконечных гор, поросших густым лесом. Семь вершин окружало этот центр. Это и был тот легендарный лагерь, где готовил свои отряды перед поездкой в Боливию Че Гевара. А по вершинам этих гор шла многокилометровая Тропа великого Че.

Кроме вооружённых патрулей и часовых народу в лагере было не видно. Только у штаба с развевающимся кубинским флагом нас встречала группа офицеров. Лица некоторых из них нам были уже знакомы по предыдущим встречам на показательных занятиях. Они все были одеты в военный камуфляж. Правда, форма, как мы пригляделись, была разная. Здесь была и одноцветная, уже виденная нами, оливковая форма, и тёмно-коричневатая с крупными, ещё более тёмными разводами – ангольской и мозамбикской армий, и ядовито-зелёная, с мелкими и частыми, как оспа, чёрными точками – вьетнамская, и пятицветная, самая яркая и красивая – американская. Это были преподаватели специальной школы. По форме можно было определить, кто где был и чем в последнее время занимался.

На общем построении нас познакомили. Мы узнали, что во всём лагере, кроме нашей группы, преподавателей и охраны – никого нет… Лагерь ради нас был специально освобождён от всех курсантов, которые раньше проходили здесь подготовку. Обеспечение секретности и безопасности в войсках спецназначения было не просто словами. Всю школу «вычищали» специально для нас. Догадались мы и о добавленных нам нескольких днях, полученных якобы для «аклизматизации», переделав на свой лад слово, определяющее время привыкания к стране, её климату. Но, несмотря на наше игривое настроение, серьёзность ситуации поразила всех: «Нельзя показывать нас! Нельзя показывать нам, кто был здесь раньше!»

Покормили завтраком и принесли каждому из нас уже подобранное снаряжение. Выдали автоматы Калашникова, но мы сразу же сдали их в оружейную комнату, под охрану невидимого часового.

В девять часов утра мы, одетые очень экзотически, стояли в строю перед всеми нашими учителями. На ногах – парусиновые тапочки тёмно-синего цвета, надетые без носков, зелёные шерстяные трусы-шорты, которые плотно облегали наши задницы и бёдра, белые, с коротким рукавом майки. Через плечо перекинута bolsa (сумка), похожая на сумку от противогаза. Внутри неё аккуратно сложены палочки-дощечки с заострёнными концами и закрашенными зелёной краской с одной стороны, проволочки, булавки, верёвочки, имитаторы толовых шашек, детонаторы и бикфордов шнур, спички. Четыре преподавателя еле дотащили имитаторы-болванки автоматов. Это были, по размерам один в один, автоматы Калашникова, вылитые из сплава какого-то олова и чугуна. Лёгкая тонкая бечёвка шла от ствола к прикладу. Это – ремень! Весила эта «хрень» килограмм семь-восемь…

– Это будет у вас вместо оружия, – кисло, без энтузиазма сказал наш шеф, взвешивая его в руке, – пока не научитесь… мать вашу… Родину любить. – Он никогда ранее не матерился, но здесь не сдержался.

Виктор Васильевич даже перестал переводить, только поднимал уголки губ и тяжело и часто дышал от происходящего.

Преподаватель что-то продолжал рассказывать. Смотрел на Виктора, призывая переводить…

– Todos comprenden, они уже всё понимают, – сквозь зубы сказал Васильевич.

Да, мы действительно начинали понимать, что «домашних пирожков» больше не будет, вчерашний ром начнёт выходить уже через насколько минут, и что нам прямо сейчас предстоит пройти по тропе по этим самым горам… Нас распределили по парам. Дали последние наставления, и колонна вместе с преподавателями двинулась по направлению к горам.

Стали взбираться на первую сопку. Склон уходил вверх градусов на пятьдесят. Еле заметная тропа вилась и изгибалась, забираясь всё выше и выше. Наши белые майки давно уже стали мокрыми от пота. Преподаватели иногда останавливали нас и показывали устроенные на тропе различные ловушки для невнимательных пешеходов: мины, перетяжки проволоки и волчьи ямы. Мы охали и ахали, но замечать их заранее у нас пока не получалось. Вся эта дорога была усеяна сюрпризами. Она шла резко вверх, затем так же резко вниз. Мы скользили по ней в новых тапочках, давно уже измазав зелёные шорты в глине и траве. Между сопками внизу – ручьи, которые тоже начинены минами и сюрпризами.

Первая сопка далась нам с огромным трудом за несколько часов. Уже тогда казалось, что мы идём очень давно. А впереди их было ещё шесть…

Каждая из гор, как оказалось, имела своё имя и свою дополнительную особенность: где были подвесные мосты и канаты, по которым мы, срываясь и раздирая руки, карабкались; где были особенные ловушки; а где – засады и просто непроходимые заросли джунглей…

Короче, наши учителя размазывали группу советских братьев шаг за шагом. Мы проигрывали любое соприкосновение с воображаемым противником. Везде нас «убивали», «брали в плен», только что не «ковырялись ножичками» в наших мозолях, ссадинах и измученных телах в прямом смысле этих слов.

Далеко за полночь закончился наш первый день. Засыпали на своих холодных кроватях, как дети, впервые познавшие истину взрослых.

Ночью мне снились горы, джунгли, ловушки врагов, которые отрывали нам ноги и руки… и… «Тропикана» с танцовщицами, целовавшими меня в шею, именно в то место, где кровоточила рана от ремня монстра-автомата. Тело горело, как будто натёртое перцем чили. Рай, в котором мы жили последние дни, навсегда закончился. Наступили времена, ради которых нас сюда послали…

И полетели дни, похожие один на другой. Утром – в шесть утра – подъём и зарядка, которая длилась час. Завтрак и занятия. Каждые два часа менялись преподаватели. Информация валилась на нас как из рога изобилия. Всё, о чём мы слышали, было для нас незнакомо. Всё, о чем мы знали ранее, – было из другой жизни…

Мы стирали свои майки и трусы, брились, умывались, мылись, но никак не могли привести в порядок свои избитые ноги и тела… Через некоторое время мысли стали собираться, и на занятиях мы стали такими, какими были всегда…

Программа была построена по методике спецвойск Вьетнама. Войска Соединённых Штатов Америки напали на Вьетнам, рассчитывая «разорвать» их своей мощью и силой современного оружия в одно мгновение. Так сначала и произошло – территория была их, а вот сердца и души вьетнамцев оставались непокорёнными. Был создан Да-Конг – спецназ Вьетнама. Используя технику выживания, когда невозможно после массированных бомбардировок, напалма и обстрелов остаться в живых, бойцы Да-Конга умудрялись оставаться не только живыми, но и боеспособными… Эта техника и была положена в основу наших занятий.

Целый курс – это передвижение на поле боя.

Это – самое главное, чтобы выжить. Двигаться одному или в составе маленького подразделения на виду у десятков вражеских глаз, устремлённых в твою сторону, и оставаться невидимыми – наши учителя умели.

На первом занятии по «технике передвижения» нас построили на большой поляне. Стояли мы внизу совсем некрутого склона, уходящего вверх. Метров через сто шли ряды проволочных заграждений, вышки для часовых, а в глубине – зарытые в землю блиндажи-казармы, макеты пушек и танков. Были видны и окопы.

Перед нами, как нам объяснили, укрепрайон противника – примерно батальон по численности.

– Вам, группе из шести человек, – вы будете разделены на две подгруппы, – начал говорить капитан в ангольской форме, – необходимо провести доразведку, скрытое проникновение, пройдя два минных поля, ряды колючей проволоки, и уничтожить личный состав батальона и технику!

Звучало это, по крайней мере, несерьёзно… Группе из шести человек, двое из которых остаются ещё, как оказалось, на прикрытии проделанных входов в минных полях, уничтожить человек триста солдат, пяток танков и пушек… Мы смотрели на преподавателей, ну, по крайней мере, как на перегревшихся на солнце.

У меня в таких случаях обычно портится настроение. В фантастику давно уже не верил. Я начал скучать. Это настроение, пожалуй, было общее у всех. Группа из двенадцати советских офицеров КГБ стояла в уже привычной форме – зелёные шорты-трусы, сумка через плечо и автомат на груди – перед сказочно, как нам казалось, нереальным кубинским капитаном и… слушала бред…

Утром я случайно услышал разговор нашего шефа с начальником школы. Спокойствие и сдержанность Виктора Васильевича мне были уже знакомы. Но даже он после «тропы» в горах был несдержан. Его расстроила не сама тропа, а то, что нам дали эти несусветные болванки автоматов из железа: «Вы что, не доверяете нам оружие? Боитесь, что мы его потеряем? Здесь находятся надёжные офицеры. Относитесь к нам не как к желторотым салагам…» Начальник школы успокаивал, убеждал, что это – такая методика, что все проходят это, всё будет хорошо… Но Воробьёва всё же услышали, теперь в строю мы стояли уже с настоящим, боевым оружием, скучая, разглядывая поле перед нами.

– Раненый или тем более убитый из состава группы, – продолжал кубинец, – это ваше поражение. Это недопустимо, – и добавил пару русских слов, которые он усвоил от нас. – Ни-ет! И – … – ещё одно, нелитературное, которому, будучи на тропе Че Гевары, мы его научили из хулиганских побуждений.

Строй весело захихикал. «Вот уже по-нашему», – подумалось мне.

– А мы считали, что как Александры Матросовы, пойдём в лоб на дзоты, – на русском языке, не переводя на испанский, сказал Михайленко, – и, как один, умрём в борьбе за это, – строкой из революционной песни закончил он.

Строй опять захихикал. Капитан не понимал, что это все так веселятся?

И тут он достал свисток, похожий на судейский, и издал длинный свист.

В десяти метрах перед строем, прямо из-под земли, выросли две фигуры с автоматами наперевес. Вставали эти приведения не спеша, как при замедленных съёмках! На них были маскхалаты, со спины обвязанные с ног до головы травой. Автоматы с одной стороны также обвязаны травой. Мы здесь стояли уже больше двадцати минут, лицом к ним, но даже представить не могли, что рядом находятся люди. Постояв с минуту, эти «привидения» так же медленно, как стелющийся дым, распластались на земле, слившись опять с полем. Я знал точное место, где они скрылись, но разглядеть их не смог…

Капитан тем временем издал два длинных свистка. Метрах в тридцати и чуть правее от строя, из пространства поля, выжженного, чёрного, также не спеша, поднялись уже пять «фигур-привидений» с автоматами. Они были измазаны то ли сажей, то ли углём. Всё, вплоть до лиц, и таких же, как у нас, трусов. Автоматы, сумки, перекинутые через плечо, – чёрные. Минут за пятнадцать перед этим я разглядывал это место и думал: «Здесь, наверное, жгли напалмом?» – и никого там не заметил. На этом выгоревшем пространстве они слились с чёрной землёй, как обугленная картошка в затухшем уже костре. Постояв минуту, бойцы медленно слились со своей преисподней.

Три длинных свистка капитана подняли ещё человек тридцать невидимых до того спецназовцев на дальнем конце поля, метрах в пятидесяти от нас. Постояв немного, они исчезли, и поле опять стало унылым и пустынным.

– Теперь я дам команду всем этим подразделениям, чтобы они начали передвижение, – стал говорить, воодушевляясь, понимая, что всё увиденное нас поразило, капитан. Он опять засвистел. – А вас прошу наблюдать. Обо всём увиденном докладывать немедленно…

Мы задвигались, стали переговариваться, благо было разрешение тыкать пальцами в сторону «привидений», но ничего толком так и не увидели. Мне казалось, что на выжженной местности я видел какое-то движение, старался вглядеться в это место, но как будто бы скатившийся камешек на обугленных склонах на мгновение двинулся и затих. Трава и прочая растительность лишь колыхалась от небольшого ветерка. «Да они лежат и не двигаются…» – предположил Володя Помазков. «Нет! У них там ямы, выкопанные заранее. Там они и спрятались!» – сказал Халбаич. Так продолжалось минут десять-пятнадцать. Устали глаза всматриваться непонятно во что. «Наверное, опять нас дурят», – думалось мне.

Луис – так звали капитана – прохаживался перед строем, вслушивался в нашу непонятную для него речь и, как бы разговаривая с нами, повторял два знакомых русских слова: «Ни-ет! И…» Потом, резко выхватив свисток, он издал пронзительную трель. Неживое поле опять медленно задвигалось, и на нём выросли бойцы войск специального назначения. Только теперь они все появились в других местах. Те, которые были перед нами, оказались уже в стороне, справа. Те, которые были в самом центре выжженной зоны, оказались на её краю. А самая большая группа и далёкая от нас – вообще около деревьев на опушке джунглей, скрываясь от нас всё дальше и дальше.

Методический приём, который применял преподаватель, был очень эффектный и безусловно достиг цели. Мы были поражены, восхищены и готовы к освоению учебного материала. Капитан – видно, что очень опытный офицер, – был полностью удовлетворён произведённым эффектом. Мы его, как говорится, зауважали. Напряжение непонимания было снято.

Рассмотрев в перерыве бойцов, которых, по одному из каждой группы, пригласил Луис, ощупав маскхалаты, автоматы и поглядев на перемазанные лица, мы перешли к главному – к технике передвижения.

Один из офицеров-преподавателей (их на наших занятиях всегда было несколько) стоял перед нами уже не в своей вьетнамской распятнёнке, а такой же «голый», как и мы. Даже более того: майки на нём не было, а из одежды – только шорты, сумка и автомат. Он был босиком. Невысокого роста, тело, состоящее из сухих мышц и сухожилий, смуглая кожа и карие живые глаза – эта фигура с автоматом и сумкой через плечо представляла собой очень необычную, экзотическую картину. Он напомнил мне какого-то африканского воина из племени диких сыновей джунглей. Правда, и мы, по нашему виду, были из этого же племени…

Хорхе, старший лейтенант, стоявший для демонстрации перед нами, по команде капитана повернулся к строю боком, согнулся, практически наполовину, выставил вперёд автомат, как будто бы прицелился во врага, и, высоко задирая свои голые ноги, медленно, очень плавно двинулся вперёд. Корпус его в движении застыл над землёй и поплыл. Движения ног напоминали повадки огромной цапли. Стопы осторожно ступали, ощупывая землю, как будто там были гвозди и стекло или какая-то раскалённая поверхность. Со стороны это, конечно, выглядело очень необычно. Я никогда, даже в самом смелом сне, проходя обучение в своём военном училище, не мог себе представить такое передвижение на поле боя.

Прозвучала команда Луиса: «Стой!» Хорхе остановился и очень медленно, как будто бы на голове у него стоял полный стакан воды, и он боялся не то чтобы его уронить, а даже пролить каплю драгоценной жидкости из сосуда, стал медленно, но при этом плавно опускаться на землю. Прежде чем лечь, его сухое чуткое тело зависло над землёй на расстоянии двух-трёх сантиметров. Он опирался только на предплечья и пальцы ног. Автомат лежал на кисти руки. Тело его, и это удивительно, стало «ощупывать» землю… Он нежно «потрогал» землю сначала бёдрами, затем животом и грудью. Лёг, всё время пристально глядя в сторону противника.

Капитан пояснял происходящее:

– Это – основное движение на поле боя… Тело полностью оголено, чтобы солдат мог почувствовать растяжки от мин… Высоко поднимает ноги – будто перешагивает растяжку внизу… Осторожно ставит ногу на землю – проверяет: нет ли мины под стопой.

– Это невозможно! – начали возражать мы все сразу.

– Через некоторое время придёт чувство осязания, как на кончиках пальцев. Вы же можете кончиками пальцев в темноте найти даже горошину на полу? – в свою очередь спрашивал нас Луис.

– А скорость передвижения? Пока дойдёшь – война закончится!

– Напоминаю. Это – скрытое передвижение. В атаку мы бегаем так же быстро, как и другие. И убегать умеем быстро, – пошутил капитан. – Когда с поля вы смотрите на кромку леса, что вы там можете заметить? – задал вопрос преподаватель уже после наших шуток о том, кто как быстро убегает…

– ?! Лес и лес…

– Сам по себе лес невидим…

– В смысле?

– Вы не обращаете внимания на деревья. Они сливаются: одно… десятое… сотое. Плавно покачиваются от ветра. Что там? Тишина, спокойствие, – продолжал разъяснять Луис. – Вы сможете увидеть только движение… Вспорхнувшую птицу… Идущего человека…

– !

– Если на опушке леса будет двигаться Хорхе, – преподаватель показал на старшего лейтенанта, – и двигаться скрытно, вот так же плавно, без резких движений, он сольётся с лесом и для наблюдателя будет невидимым. Вы будете смотреть на него, но не будете замечать его… А если это будет происходить в тёмное время суток?..

– А ещё будут применены такие средства, как маскировка! – проговорил Виктор Васильевич, многозначительно поднял палец вверх и уж затем перевёл фразу капитану.

– Да, да, с маскировкой, которую вы увидели, будете невидимы… Теперь – ночь, и взлетела осветительная ракета… – Луис подал команду: «Стоп!» Хорхе стал медленно опускаться на землю…

– Посмотрите! Если он, когда ракета пошла вверх, резко упадёт на землю…

– Его заметят…

– Ракета идёт в свою высшую точку. В ночи, согласитесь, звук её слышен издалека, – Луис почти навис над Хорхе, разводя над ним ладонями, показывая свет. – Так же с подъёмом ракеты по полю и опушке леса медленно двигаются тени. И ещё одна тень, наш Хорхе, также медленно двигается вниз. Он не выделяется из общего хода событий. Ни быстрее, ни медленнее. Он – слился с пространством…

Теперь всё происходящее производило на меня впечатление, как на первоклассника. «Как же силён преподаватель, а методически как всё продумано!» – думал я и был очарован предметом изучения.

С нас сняли майки и тапочки. Поставили в несколько колонн, и мы, согнувшись, стараясь подражать увиденному, начали движение. Около каждой двойки был преподаватель, который поправлял, что не так. Поднялись по склону, затем спустились, потом ещё много раз вверх и вниз. При команде: «Luz!» – свет, мы медленно ложились, вися на руках, и тыкались животами в колючую траву.

Потом показали движение на животе. Это не было движение по-пластунски, знакомое нам по тактическим занятиям в армии. Это движение было совсем другим. Лёжа на животе, боец должен был подвинуть руки чуть вперёд себя, держа автомат на кисти руки, поднять всё тело за счёт рук и пальцев ног, медленно, усилием стоп, продвинуться за руками. Каждое усилие двигало тело сантиметров на пятнадцать-двадцать. Метр пути мы преодолевали за шесть-семь движений. Несмотря на это, поднялись в горку и спустились вниз. Преподаватели были беспощадны и сачковать не давали. Мы, конечно, старались изо всех сил, но мышцы уже начинали отказывать.

Время обеда пришло, как долгожданный первый офицерский отпуск. А после еды нам дали целый час поваляться в кроватях. В общей сложности два часа полуденного зноя, время сиесты – это было время несказанного счастья. Уснули мгновенно все. Даже балагур и весельчак Виталик Ермаков, не унывающий никогда десантник, смог высказать только одну шутку: «В таком положении – на животе, теперь всем подползать к шефу с просьбами…» Но похоже, что первый, кто добрёл до кровати, слышал только первую часть фразы…

Класс для теоретических занятий располагался в десяти метрах от dormitorio (спальни), ещё в десяти метрах – умывальник с туалетом. Чуть ниже, в соседнем здании – столовая. Всё рядом. Осмысленно и разумно. Этот комплекс зданий стоял на возвышении, на невысокой сопке, в самом центре лагеря. Если спуститься по тропинке вниз и влево, то можно попасть на тенистую дорогу, а через ручей и маленькие заросли – на главное учебное поле, где располагался укрепрайон «батальон противника». Через лес вдалеке, примерно в километре, на другом поле, побольше, виднелась учебная точка с огромными баками для горючего. А ещё дальше – аэродром со стоявшим вокруг взлётной полосы десятком самолётов и вертолётов. Там мы ещё не были.

Окунув голову под холодную воду, пришли в класс. Преподаватель в ярко-зелёной, красивой форме проговорил:

– Мины, гранаты, взрывчатка – это не для спецназа. Находясь долго в джунглях, на себе всё это не унесёшь. Мы научимся с вами, имея хороший нож и верёвку, сделать ловушки для врага и добычи пищи, – говорил он, одновременно развешивая по стенам класса плакаты.

– Так это «волчьи ямы», – вставил Ермаков, разглядывая картинки.

Капитан-преподаватель вопросительно посмотрел на Виктора Васильевича.

– Он охотник, – недовольно пробурчал Воробьёв. – Саша, давай переводи, – приказал он Михайленко. Шеф имел право на отдых.

Саша оживился и с удовольствием перевёл сказанное. Энергии Михайленко можно было только позавидовать. Здоровый, высокий парень с атлетической фигурой многоборца: широкие, мощные плечи, узкая талия и длинные сухие ноги. Мастер спорта по боксу когда-то очень неплохо боксировал на республиканских соревнованиях. Очень эрудированный и начитанный, знающий в совершенстве пять языков. Испанским владел безукоризненно. Для него говорить на иностранном – удовольствие.

На плакатах мы увидели страшные, по сути, картинки. Нет, это не совсем наши ловушки. Эти – с жестоким азиатским и африканским смыслом. Из такой живым не выберешься. Крутящиеся барабаны с заострёнными бамбуковыми палочками. Провалился по пояс, а глубина, судя по масштабам, была не меньше, – и распорол себе живот. Обратно человека вытащить можно только, если раскопать до основания всё сооружение. Крышки, захлопывающиеся вовнутрь вместе с жертвой, а внизу – заострённые колья в разных направлениях. Вытащить ноги нельзя – из-за разнонаправленных ухищрений. Оттянутые в сторону гибкие стволы деревьев, с верёвочками под ногами. Порвал нить – и получил в живот заострённый кол…

«Не зря они называют это ловушками!» – думалось мне. Я слушал часто повторяющиеся испанские слова, запоминал и записывал их, восхищался Михайленко: «Как это он всё понимает, тема-то специфическая?» – и рисовал в своей рабочей тетради все эти ужасы, с пояснениями по маскировке. Неожиданной особенностью было то, что companero profesor (товарищ преподаватель) научил, как эти ловушки срабатывают на второго или даже третьего проходящего. Это уже – высший класс. Этого охотники не знали…

Два часа пролетели незаметно. Я успел записать в тетрадь и всё то, что мы делали на первых четырёх часах занятий: как сгибаться, как ползти, как щупать животом мины…

Следующие два часа – физо. Внизу, на тенистой дороге, нас ждал преподаватель, широкоплечий, физически мощный инструктор, обладатель чёрного пояса по карате. Мы его уже видели на показательных занятиях в Гаване. Судя по всему, он был ведущим специалистом школы. Тогда, на демонстрации техники поединков, командовал десятком чёрных поясов и выполнял самые сложные приёмы. Это был офицер, но звания его мы не знали, потому что ни разу не видели его в военной форме с погонами: он всегда ходил или в кимоно, или в спортивном костюме, или в гражданке.

– Меня зовут Соса! – сказал здоровяк, построив нас около полигона с колючей проволокой, где проходили утренние занятия. Дорога вниз от нашего общежития – очень живописная, окружённая большими деревьями, – располагала к дружеской беседе.

Но методика его не была построена на разговорах. Тем более, для его занятий и переводчика не надо. Бегали, прыгали, отжимались, качали пресс… и чего ещё только не делали. За первый час он хорошо и как-то по-доброму, с улыбками и прибаутками, нас вымотал. К тому же, это происходило ещё и после вчерашней многокилометровой тропы, и утренних ползаний, и хождения на корячках. Мышцы гудели и ныли.

Поставил в пары. Начали отрабатывать приёмы. Всё так же, как и на наших занятиях, но…

Соса показывал очень простые и целесообразные приёмы: нападение, уход, защита и два-три поражающих удара. «Главное, – говорил он, – это не задерживаться с противником. Поразили и – двигайтесь дальше…»

В конце занятий выполняли давно забытые в нашей армии приёмы штыкового боя с автоматом. Инструктор показал поистине филигранную технику. Автомат вращался в его руках, сверкая штыком, угрожая прикладом и защищая тело всем своим железным естеством так выразительно, что в конце мы даже зааплодировали. Такое проявление эмоций на занятиях не принято, но это произвело настолько сильное впечатление, что мы не удержались… Соса засмущался, заулыбался, но явно был доволен произведённым эффектом. В общем, расстались мы друзьями.

И это был ещё не конец дня!

После ужина, переодевшись в коричневую, с разводами, кубинскую (с африканским подтекстом) форму, получив автоматы и патроны, мы отправились на ночные стрельбы. Стрельбище было на другом конце лагеря, где-то за аэродромом. Оборудовано без всяких замысловатостей – обычное поле с мишенями, торчащими то там, то тут.

Все преподаватели были здесь в военной форме. У каждого на боку кольт, красивые, необычные для нас американские ремни, ножи. Увидев нас, подходящих строем к тиру, все оживились, обрадовались, как будто бы появились любимые родственники после длительной разлуки. Они понимали, что физически нам тяжело, и пытались подбодрить, и поэтому шутили. Воробьёв, Михайленко и Володя Помазков, знающие язык, смеялись вместе с ними, ну и мы скалили зубы, понимая, что шутки добрые и, наверное, хохотали не над нами.

После первых минут встречи и оживления нас построили и объявили:

– Будут ночные стрельбы.

На огневой рубеж вышли первые пять кубинцев с автоматами. Впереди них было тёмное поле, на котором даже не просматривались мишени. Луна из-за сопок только поднималась и света практически не давала. Больше света было даже от ярких звёзд… В общем, впереди – тёмное поле и пять силуэтов в коричневой форме. Дали команду – защёлкали затворы, заряжая оружие. Тишина стояла до звона в ушах, только неистовствовали местные то ли жабы, то ли кузнечики.

Зашипела, поднимаясь, белого цвета ракета, освещая лес, траву, выхватив мишени, стоявшие на стрельбище. Поле замерцало, задвигалось, наши учителя открыли огонь. Они все приняли позу, похожую на боевую стойку карате, плотно прижав автоматы к поясу. Стреляли короткими очередями по два патрона. Перенос огня, от мишени к мишени, делали всем корпусом, как бы целясь всем телом… Ракета, повисев, погасла. Стрельба стихла. Опять пришли темнота и тишина. Силуэты задвигались, поменяв позиции. Кто влево, кто вправо и вперёд, к мишеням, метров на десять-пятнадцать. Когда засвистела вторая ракета, все пятеро были на абсолютно других точках. И опять огонь из автоматов заглушил тишину…

Проверив оружие, все пошли смотреть мишени. У инструкторов по огневой подготовке оказались фонарики и мел, чтобы подсветить и закрасить пробоины. Мишеней стояло больше тридцати. Все до одной были поражены, и не по одному разу… Довольные стрелки поясняли нам, что и как происходило:

– Главное, приобрести мышечную память в изготовке к стрельбе… Надо чувствовать корпусом, кишками, куда направлен ствол… Цельтесь всем телом. Чувствуйте, куда летят пули, и тогда легко будете попадать…

Вернувшись, инструкторы показывали нам положение для стрельбы, у каждого из нас был свой автомат. Вроде всё понятно…

– Надо бы пристрелять оружие, – сказал Помазков.

– Пристреливают «бешеных собак», – вставил неунывающий Ермаков, – а оружие приводят к нормальному бою! Хотя в такой темноте – зачем тебе мушка? Целься кишками!

– Ну, как бы автомат должен попадать куда надо…

– Надо – в мишень. Ха-ха!

На огневой рубеж вышли другие пять преподавателей. Старший дал сигнал свистком. Мы уже обратили внимание на то, что кубинцы давали многие команды не голосом, как это принято у нас, а, не утруждаясь, просто свистели. Защёлкали предохранители и затворы. Ещё один свисток. Ракету в этот раз не запускали… Теперь, практически в темноте, стрелки, ориентируясь и замечая мишени лишь от всполохов очередей соседа, выпустили из своих автоматов огневой вал в сторону мишеней. На этот раз все они стремительно передвигались. Замирали в своих стойках на мгновение, для выстрела: одной, двух очередей, и – в сторону, и – вперёд. Двигались, однако, слаженно: контролируя друг друга.

Пошли с фонариками к мишеням. Честно говоря, я, да и все мы не надеялись, что найдём в невидимых силуэтах дырки. Но, к нашему удивлению, все мишени были поражены. В каждой из них дырок было больше, чем даже в первый раз. А преподаватели объясняли:

– Самое важное после изготовки – это глаза…

– Как у кошки?

– Человеческий глаз привыкает к темноте больше десяти минут, – не обращая внимания на колкости, продолжал инструктор. – Если вы в темноте, то свет – не ваш друг! Осветительная ракета вас не только освещает, она вас и ослепляет. И если вы следите за её полётом, то минут десять будете слепыми.

– Да этот «салют», – имея в виду ракету, сказал Володя Помазков, – не в нашу честь…

– Услышали свист – прикрыли глаза, – медленно, растягивая слова, говорил преподаватель. – Залегли и… краем глаза, из-под прикрытых век смотрите, как затухает свет. Когда наступила темнота – часовые на несколько минут слепые. У вас появляется преимущество.

Нам ещё долго растолковывали особенности войны ночью. Видно, что преподаватели эту ситуацию знают не только из стрельб на полигонах. Если живы, значит, хорошо прочувствовали на своей шкуре. А я говорил себе: «Слушай, запоминай, не ленись: может, когда-то это спасёт тебе жизнь…»

Возились инструкторы в эту ночь с нами долго. Вдалбливали то, что считали важным. А мы стреляли и мазали… Стреляли – и опять мимо. Зато какое счастье было, когда начали попадать. Это было ценней, чем олимпийское золото. Потому что ценнее, чем умение выживать, ничего нет!

Дело потихоньку пошло.

Эта ночь для каждого из нас была с самым сладким сном. Мы спали, спокойные и счастливые. Довольные собой и тем, что познали. Впереди у нас была ещё целая вечность: учёба в спецшколе и общение с нашими учителями…

Утро наступило как-то совсем неожиданно. Тело болело, стонало, жгло и не слушалось… Хотелось «принять ванну и выпить чашечку кофэ»

– Будет вам и «кофэ», – шутил Ермаков, – и «какава»: вперёд, за шефом!

Зарядка наша проходила с добавлением методов передвижения… Мы теперь бегали значительно меньше. Вместо кроссов мы шли, согнувшись, на полусогнутых ногах, просто на карачках или ползали на животе. Отжимались и опять ползли. Инструктором на зарядке был, конечно, Соса.

– Давайте, зарядку мы сами будем проводить, – предложил Воробьёв. – У нас большинство – спортсмены, мастера спорта…

Соса только улыбнулся и отныне каждое утро был с нами.

А его методическая целеустремлённость давала результат. Мышцы бёдер через некоторое время приобрели рельефность, а ноги – безразличие к нагрузкам. Привычка двигаться «по-вьетнамски» у нас укрепилась, вплоть до того, что сознание заставляло согнуть тело, когда ты даже «несекретно пробирался» от казармы к отдельно стоящему туалету.

* * *

– Numero uno (номер один) – это основной человек в составе группы, – говорил нам Луис, когда мы перешли через пару недель интенсивных занятий по секретному передвижению к следующему этапу подготовки. – Именно он – самый опытный, сильный, натренированный и, если хотите, удачливый – идёт впереди группы.

Капитан по очереди назначал нас на «номер один». Но чаще всего это был Халбаич. У него лучше всех получалось телом искать мины и скрупулёзно разминировать их.

Маленького роста, крепкий, как камень, и надёжный, как скала, старший лейтенант Юрий Халбаевич был удивительным человеком. Лучшего друга не найти. Ему важнее, чтобы удобно было человеку, рядом с которым он находится. О себе он думал только тогда, когда всем вокруг хорошо. Он первым, как бы тяжело ни было, кидался выполнять просьбу не только шефа или преподавателей, но и любого из нас. Все это видели и искренне любили его. Без амбиций и хвастовства в свободные от занятий минуты он занимал нас бесконечными рассказами о своей учёбе в университете. Мы уже по именам знали всех его однокурсников и друзей, а истории не кончались. Иногда даже казалось, что рассказанное им не всегда происходило именно в его присутствии. Замечая наше недоверие, обязательно вворачивал анекдот, а знал он их, по любому поводу, великое множество и всегда выходил победителем… Смеясь, Виталик Ермаков пытался поддеть Юру:

– Юрок, ну ты даёшь! Этого не может быть. Даже десантники так не заливают…

– А у нас в Туркмении и не такое бывает, – загадочно отвечал ему Халбаич.

И в этот раз Юра полз впереди меня. В полуметре от моей головы маячили его красно-зелёные – от красной почвы и зелёной травы – пятки. Его стопы с синхронностью в десять-пятнадцать секунд подтягивали носки, на мгновение замирали, и сильное тело уходило вперёд. Я не должен был пропустить именно этого момента. А за мной точно так же наблюдал следующий. Мы, как единый организм, как в синхронном плавании, передвигались вперёд. Все, кто находился следующим за первым, практически отдыхали. По крайней мере, мы уже ползая научились отдыхать! Номер один всегда двигался без автомата, и именно у него была основная работа. Сначала вытягивал руку вперёд на весу перед собой, проверяя, нет ли проволоки-растяжки от мины. Затем, так же медленно и осторожно – в сторону. Правой рукой, левой. После чего, начиная от груди и в стороны, прощупывал сантиметр за сантиметром землю до тех пор, пока хватало длины рук.

Так двигалась группа на самых опасных участках проникновения на объект. Всё происходило в полной темноте. Иногда, если это происходило днём, через пять-пятнадцать минут преподаватель давал команду: «Ракета!», все должны были прикрыть глаза и медленно уткнуться головой в землю. В ночное время ракеты пускали с интервалом в десять минут, а иногда и чаще.

Самое сложное было, когда Numero uno натыкался на растяжку или мину в земле. Для этого у него в сумке были длинные, для растяжек, и короткие, для обозначения пути, бамбуковые плоские палочки. Движение в этом случае задерживалось на пару минут. Все отдыхали, а номер один, потому что был самый опытный, разминировал…

– Что за ерунда получается, – жаловался Виктор Васильевич, – когда я иду первым и мне попадаются мины, обязательно её ставят в муравейник!

Позднее мы догадались. Преподаватели ставили эти сюрпризы для нас там, где было легче копать. А в муравейнике почва всегда более рыхлая. К укусам этих маленьких кубинских насекомых мы привыкли достаточно быстро. Естественно, никто не вскакивал и не начинал отряхиваться. Мы ползли и терпели. Преподаватели видели это и, наверное, гордились такими учениками. По крайней мере, мы так думали.

Так наш маршрут постепенно подходил к рядам колючей проволоки. Для преодоления этого заграждения в сумке были скобы из тонкой проволоки разного размера. Первый номер прижимал часть «колючки» к земле, часть её растягивал с помощью этих скоб, освободив пространство, чтобы пролезло тело. И делал у самой земли проход. Одновременно происходила проверка на мины и растяжки. На это уходило ещё минут десять. Правда, в ходе наших тренировок ловушки, которые ставили наши друзья-учителя, становились всё сложнее и каверзнее. То граната под миной, а то и того хуже… Изощрялись они – мужали мы.

После преодоления колючей проволоки мы, как змеи, расползались в разные стороны. Теперь у каждого – своя задача. Мы должны выдвинуться к казармам, где располагается личный состав. У каждого – по две казармы, которые предварительно хорошо изучили. Просчитаны метры, сколько кому ползти и сколько должно занять это времени. Мы – на исходном рубеже…

У лаза в колючке остались двое. Их задача наблюдать за часовыми на вышках, скрытыми секретами, если они будут обнаружены, и, главное, – показать нам, где выход на обратном пути.

Я дополз и распластался в темноте около стены «моей» казармы. Огляделся, вслушался в тишину. Как учили, стал готовить толовые шашки: детонатор в отверстие шашки, нащупал обрезанный на пять секунд задержки бикфордов шнур с уже привязанной к нему спичкой и приготовил чиркалку от спичечного коробка. Притаился и стал ждать. В сумке, буквально под рукой, ещё четыре шашки. Автомат за спиной, чтобы рукам ничего не мешало. Мысленно продумал, как буду двигаться после начала атаки: встал, чиркнул. Кистью руки, не появляясь в проёме окна, забросил шашку. Два шага до второго окна – шашка туда. Бегу резко ко второй казарме – десять метров, первое окно, второе окно. И – бегом к выходу. Первый взрыв от заброшенного в казарму сюрприза должен быть, когда я буду обрабатывать последнее окно. Если все будут действовать слаженно и одновременно – на всё про всё уйдёт десять, максимум пятнадцать секунд. А через двадцать секунд мы должны быть на той стороне колючей проволоки.

Кубинцы прошли мимо каждого, проверив изготовку, рассмотрев, очень тщательно, подготовленные нами взрывные устройства, и, отойдя на безопасное расстояние, дали сигнал на начало штурма.

Абакар и Володя Черемисин, оставшиеся в этот раз прикрывать отход, долго, по крайней мере, нам так показалось, выцеливали часовых на двух вышках. Там были установлены мишени. Их выстрелы прозвучали практически одновременно. Это был сигнал «Начало атаки».

Первый «свой» взрыв я услышал, когда уже бежал от второй казармы. «Почему так? – думал я. – То ли бикфордов шнур оказался длиннее? То ли я бегать научился?» Около лаза я оказался почти последним: «Ничего себе! Как они все несутся!» Проскочили под проволокой и по тропе, отмеченной Халбаичем в минном поле, понеслись к лесу. Через минуту были на опушке. Ещё через минуту прозвучали взрывы специальных зарядов с замедлителем, установленных на танках и одной пушке. Их устанавливали Демяшов и Душков. Это был последний аккорд и – «привет врагам от спецназа!»

– Хорошо! – сказал по-русски Луис, он за это время, общаясь с нами практически круглосуточно, освоил и это слово. Дальше, уже на испанском, стал говорить проникновенно, как будто бы это было с ним:

– Этот макет батальона и расположение его, и казармы, и вышки взяты из реальной ситуации в… – и замолк, чуть не назвав точное место, где это могло быть. Но, видно, было ещё не время… Помолчав, продолжил: – Группа спецназа, численностью чуть меньше, чем сегодня ваша, проникла с этого же места, откуда шли сейчас вы, и уничтожила объект. Сегодня вы всего лишь повторили то, что уже некоторое время назад сделали подготовленные солдаты. Поэтому мы с уверенностью говорим: «Это возможно! Надо лишь верить в силу своего оружия и знать то дело, которым ты занимаешься». – А закончил он вообще очень патриотично: – Venseremos! Patria o muerte!

– Мы победим! Родина или смерть! – перевели мы уже все вместе.

– Вы – достойные сыны Великого Советского Союза! – пафосно, но очень честно и откровенно говорил он дальше. – Я горжусь, что нам выпала честь работать с вами. Советский Союз дал Кубе всё! Вы – наши старшие братья. Но вы, как великие люди, не стесняетесь учиться у нас. И из вас – очень хорошие ученики…

Рядом с ним стояли остальные преподаватели, вытянувшись по стойке «смирно». Было видно, что все они разделяют сказанное и поддерживают своего опытного товарища. Нашими действиями они явно были довольны.

– Да ладно, мы обычные, нормальные, – растягивая последнее слово, попытался как-то понизить градус наш шеф. Сначала он сказал это на русском, затем перевёл. Но всем было видно, что слышать ему похвалы было приятно. Ведь это – его группа, а он – командир. Да и мы от таких слов обалдели. Мы давно уже отвыкли, чтобы нас кто-нибудь хвалил…

Этот день вообще был особенным. На первом перерыве, когда наступила Merienda (это перекус между завтраком и обедом), нам принесли два ведра мороженого. Холодное, ледяное, твёрдое – не ковырнёшь. «Откуда так много? Как они его вообще сюда довезли? – спрашивал я. – А какое вкусное! В жизни такого не ел!» Стенки бумажных ёмкостей покрылись испариной от льда и жаркого тропического воздуха. Каждому дали большую ложку и миску: ковыряй и ешь, сколько хочешь.

Мы ещё раз удивились в этот день, когда преподаватели из подручных материалов, прямо на наших глазах, построили макет укрепрайона. Именно его мы и должны были штурмовать ночью. Они, как дети в песочнице, сначала построили холмики, пригорки и овраги. Посадили лес и обозначили опушки. И всё это было в масштабе. Сделали из прутьев вышки, казармы. Постройка занимала пространство метра два на два. Мы, когда раньше занимались такой работой, максимум бросали на землю ветку и говорили: «это река», на брошенную шишку или камень – «это гора», веточкой чертили линию и говорили: «колючая проволока»…

– Вы должны научиться делать такие макеты, – наставляли учителя, – очень близкие к реальным. Чем реальнее, тем понятнее вашим подчинённым, что и как делать. Непонятная задача не позволит правильно выполнить приказ. Непонятная схема или макет не даст понимания каждому, что и когда сделать и в каком точно месте. На карте этого не увидишь. Схема не даёт объёма…

– Ещё чего? – ворчали, правда, очень тихо, Виталик Ермаков и Помазков. – В куличики играть? Когда на это есть время?

Словно отвечая на эти вопросы, кубинцы сделали этот макет втроём минут за двадцать.

Задачу на нём ставили уже мы сами друг другу. Тренировались атаковать и справа, и снизу, и сверху. Всё же выбрали – снизу. Было понятно, что ни на схеме, ни на карте, тем более веточками на земле нужной глубины проработки операции мы бы не достигли. «Да, макет имеет значительные преимущества…» – не соглашаясь с ворчанием некоторых, думал я.

В конце занятий преподаватели безжалостно растоптали макет и замаскировали место, где он был, под девственную почву.

– И это тоже важно! Не расслабляйтесь…

Дневные занятия после обеда также принесли много сюрпризов.

– Сегодня ночью группа штурмует объект! – говорил старший лейтенант, преподаватель школы. На столах, специально вытащенных из класса, были разложены: кружки, ложки, баночки, куча головешек из костра и охапки разной травы, и даже куски глины. На углу стопочкой лежали военные комбинезоны. – От того, как вы сможете стать незаметными на местности, напрямую зависит ваша жизнь, – перебирая траву, внушал он нам свой предмет.

Звали его – Ормандо. Несмотря на невысокое звание и молодой возраст, все офицеры относились к нему с уважением. Мы знали, что совсем недавно он вернулся из какой-то очень сложной командировки. Получил после возвращения офицерское звание и высокий кубинский орден. Он был практик. Профессионал, знающий всё и прошедший уже многое. Он был не особенно многословен и всегда грустен. У нас даже возникало ощущение, что совсем недавно он перенёс сильное потрясение…

– Вижу, что вы принесли свои комбинезоны, как вам сказал Виктор, – имя «Виктор» он, как и все кубинцы, произнёс с ударением на последнем слоге. – Посоревнуемся, кто лучше увяжет траву на маскхалате…

Несколько недель назад, вечером, нам принесли эти самые комбинезоны, нитки, иголки и охапку, килограммов в десять, защитного цвета ленточек. Мы-то думали, что сегодняшний вечер проведём отдыхая, а тут… Ормандо сел вместе с нами и лишь сказал: «Будем шить…» Исколов до боли пальцы и наругавшись на всё и вся, мы нашили на свои комбинезоны, которые они называли «маскхалатами», – ленточки. Они густо, на расстоянии не менее пяти сантиметров друг от друга, покрывали всю заднюю часть одежды. Спина, ноги и даже кепи – всё было в бахроме. Надев костюмы, мы стали похожими со спины на волосатые чудовища. Старший лейтенант лишь следил, чтобы концы ленточек были достаточно длинными и чтобы растительность эта не была слишком редкой. Проковырялись до совсем глубокой ночи… «Хорошо, что я в школе на домоводство с девчонками ходил», – шутил Халбаич, закончив рукоделие первым. Положили «унифицированные» нами маскхалаты в свои тумбочки и, честно говоря, за всеми занятиями про них забыли.

Вот сегодня и вытащили их на белый свет снова. А вообще-то говоря, давно мы уже здесь. Привыкли. И казарма, и классы, и поле перед колючей проволокой стали родными. Кроме как «домом» мы казарму уже и не называли. И мышцы привыкли, и уже постоянно требовали нагрузки.

– Помните, какая трава на поле, где мы занимаемся? – грустно спросил старший лейтенант. – Вот и подберите такую же и увяжите на костюм. – Он взял свой комбинезон и, уже уходя, напомнил: – Встречаемся через тридцать минут.

Некоторые пошли за ним, в том числе и я, остальные – в разные стороны. Щипали траву, вязали, прикладывали веточки, кто-то – даже цветы… Закончив, собрались в указанном месте. Осторожно надели на себя комбинезоны. Они оказались тяжёлые и даже в некоторых местах колючие изнутри, неудобные, некомфортные.

Ормандо, естественно, заметил это.

– Ага! Пока сами не попробуете, объяснить это невозможно. Снимайте и исправляйте.

Потом, увязав травой ещё и автоматы, благо лишней растительности оказалось много, пошли на главную учебную точку – наше любимое поле.

– Поле, русское поле… – шёл и припевал Ермаков, – я твой тонкий колосок…

– Виктор, о чём он поёт? – спросил преподаватель. На этом занятии из учителей он был один. Такого раньше никогда не случалось. Трое, даже пятеро всегда сопровождали нас. Лишь потом мы поняли: все остальные готовились к ночным, контрольным учениям.

– О русском поле… – начал переводить Михайленко…

– О том, что занятия хорошие, – прервал его шеф. – Ползать не надо, отжиматься не надо, мины в муравейниках искать не надо, и что Ормандо – лучший офицер на Кубе, – шутил Виктор. – Вообще, это длинная песня…

Старший лейтенант не поверил Воробьёву и с улыбкой, которая у него возникала очень редко, смотрел на Ермакова.

– Это хорошо, что у солдата хорошее настроение, – философски подметил он. – Когда у солдата хорошее настроение, значит, есть шанс, что он победит…

Построив нас в шеренгу, Ормандо предложил каждому из учеников, по очереди, на расстоянии в метрах десяти от строя, лечь в траву и замереть. Здесь, со стороны, мы и увидели, насколько по-разному смотрится трава, собранная даже с разных сторон поля. То она слишком зелёная, то слишком сухая и жёлтая, то вообще другого сорта.

– Да, – сказал Васильевич, обращаясь уже к нам, – это ремесло приходит через «спину», – конечно, он употребил другое, более жёсткое слово. – Именно через это место, как и язык, – и неожиданно добавил: – Учите испанский, переводить больше не буду! Сами всё уже знаете…

Положив всех вместе в траву, наш печальный преподаватель заставил нас пролежать молча примерно час. Иногда давал ленивые команды: передвинуться на пару метров вправо, влево. Командовал, чтобы запустили сигнальную ракету. Это позволило нам привыкнуть к полю, дало возможность почувствовать не пятиминутную маскировку, а то, что к тебе прикрепляется надолго и становится почти кожей.

– Мне лично долго пришлось пролежать практически в пяти метрах от грузовика, полного солдат, – стал рассказывать Ормандо, – он очень неожиданно подъехал к месту, где мы находились, и остановился почти на сутки. Я и ещё два солдата оказались практически в самом центре их лагеря, – потом он надолго замолчал. Мы в это время по его команде, уткнувшись лицом в землю, пережидали ракету…

– Ну и что дальше-то? – спросил Виктор. – На вас «пописали»? Хи-хи!

– Встать и построиться! – прозвучала команда старшего лейтенанта.

Мы встали, разминая затёкшие от долгого лежания конечности. Построились. Постояли несколько минут и… удивились:

– А где Ормандо?

Поле вокруг было пустое. Только возле казарм за колючей проволокой суетилось большое количество людей. Но они были далеко. Постояли ещё несколько минут…

– В прятки решил поиграть!

– Да нет! Он ушёл. Что мы, дети?

– Искать! – дал команду шеф.

Походили по полю, попинали кочки, но никого не было. И только когда построившись в шеренгу, – так приказал нам сделать Воробьёв, – стали «протаптывать» метр за метром пространство, кто-то наступил на нашего преподавателя…

Обрадовались, как будто бы клад с золотом нашли. Да, хороший он костюмчик подготовил.

– А что вы хотите? – говорил опытный Михайленко. – Он всю жизнь этим занимается.

– Посмотрел бы я, как он у нас в снегу спрятался бы… – бурчал Ермаков.

– Точно! – подкалывал его Халбаич. – В этом маскхалате.

Так, незлобиво беседуя, вернулись к нашим столам около дома. Было видно, что Ормандо доволен. Кто выиграл соревнование на лучший костюм, он обсуждать не стал.

Сняв комбинезоны, траву на них мы «подредактировали» по примеру преподавателя и столпились около столов с банками. Ормандо стал показывать разную траву и пояснять, почему именно эта. Более сочная – больше жидкости, сок невредный и не такой вонючий…

– Теперь траву есть будем, – предположил Ермаков.

– Что я, козёл, что ли? – продолжил Халбаич.

Старший лейтенант заставил трёх человек выдавливать сок из травы, используя кружки и ложки. Занятие, надо сказать, не из простых, тем более, не каждая трава даёт сок. Ещё несколько человек, под присмотром кубинца, стали толочь головешки дров из костра.

– Уголь должен быть полностью прогоревший. Это уже остатки после костра, – учил Ормандо, – и толочь надо не до мелкого состояния, а до состояния пудры. Вы знаете, что такое придорожная пыль? Взять пальцами её невозможно, – она струится, как вода, но сухая и почти неощутимая. Вот чего вы должны добиться!

Наши занятия прервал ужин. Обычно в столовке была тишина. Людей никаких мы не видели: ни поваров, ни официантов. Стояли два накрытых полностью стола, кастрюля для добавки, чайник с чаем и термос с кофе. С настоящим кубинским кофе… По дороге от дома к камбузу росли лимонные деревья. И кто-нибудь обязательно срывал пару лимонов к столу. Были они не такие жёлтые, к каким мы привыкли, а зелёные и очень кислые. Какой-то особенный тропический сорт. В этот раз ели вместе со всеми офицерами школы. И сама еда была оформлена как-то по-праздничному. В помещении офицерской столовой было шумно. Возбуждённые преподаватели громко и оживлённо разговаривали, шутили, хохотали. Завидев нас, обнимались, похлопывая по плечам. У каждого уже был свой любимчик.

– Они нас куда-то провожают, что ли? – спросил Абакар.

– В последний путь, – как всегда, вовремя и к месту, пошутил Ермаков.

После ужина, уже вместе со всеми преподавателями, мы вернулись на урок Ормандо. После веселья во время еды опять все стали серьёзными. Уже темнело. В свете фонарей около класса и казармы меня, Халбаича и Володю Помазкова стали маскировать под африканцев. Натёртый угольный порошок, разведённый водой до кашицеподобного состояния, был хорошим материалом и прекрасно ложился на тело. Поэтому все до одного были готовы «обмазать нас грязью».

Сергея Демяшова и Анатолия Душкова так же, все вместе, разукрасили красно-коричневой глиной. В ёмкость с раствором Ормандо добавил совсем немного истолчённого угля, что придало нашим красно-коричневым братьям мрачный, ночной оттенок. Всех остальных одели в заготовленные ранее маскхалаты. Лица и руки им обмазали соком трав. Физиономии стали, как у измождённо-голодных и больных какой-то тропической инфекцией: зелёные и потухшие. Смотреть на них при свете фонарей было жутковато.

Группа для выполнения задания была готова.

В эту ночь мы, без потерь, захватили и уничтожили батальон противника!

* * *

Уже часов десять быстрым темпом группа спецназа шла по джунглям. К концу подходил второй месяц нашей жизни на Острове Свободы. Утром, подготовив лёгкие рюкзаки с провиантом, взрывчаткой, средствами маскировки и, первоначально, привычно пробежав по Тропе Че Гевары, мы углубились в горы. Идти было легко. К температуре тропиков, растительности и нашей одежде все мы давно привыкли. Физически и тело, и мышцы уже никого не беспокоили. Шли, отрабатывали задачи, которые ставили нам наши учителя, делали привалы на отдых и слушали бесконечные рассказы кубинцев о том, чем и как живёт selva (джунгли).

Кубинская природа особенная. Джунгли этого острова уникальны тем, что они абсолютно безопасны. Здесь нет ядовитых насекомых и растений, здесь нет ядовитых змей. Здесь легко можно добыть пропитание и хорошую питьевую воду. Пробираясь с мачете в руках сквозь заросли, мы периодически находили различные фруктовые деревья, лакомились плодами. Невысокие пальмы, увешанные огромными гроздьями бананов, одним-двумя ударами срубались крепкой рукой какого-нибудь из кубинских офицеров: «Кушайте, наслаждайтесь». Это было для нас словно путешествие в Edem (Рай).

– Послушай, Луис! – обратился к нему Виктор, когда он срубил очередную банановую пальму. – Зачем рубить под корень? Сорвём бананы, пускай растёт дальше…

– Эти пальмы растут только один сезон. Весной из корня вырастет новая. Не переживайте, мы любим свою природу.

К вечеру вышли к хижине местного жителя.

– Здесь живёт наш агент, – сказал Луис. – Кроме того, что он помогает нам проводить занятия на этой территории, ещё отвечает за безопасность и секретность происходящего.

Высокий худощавый человек лет пятидесяти, широко улыбаясь, встречал нас у порога своего незатейливого домика. Крыша, покрытая листьями пальмы, придавала жилищу образ убежища из старинных книг про пиратов. Соломенная, очень старая и вся в дырках широкополая шляпа и военные камуфлированные штаны говорили о том, что живёт он здесь очень давно и знает эти места как свои пять пальцев. Его кожа от солнца и ветра была практически чёрная, но предки его явно не были африканцами. Тонкие черты лица были европейскими. Усадив нас за огромный деревянный стол перед домом, Хорхе – так он представился – принёс огромный новенький японский термос и стал угощать нас кофе.

– А можно кофе в постель? – попросил Ермаков.

Хорхе удивлённо посмотрел на него.

– Никогда в жизни меня в походе, в лесу не угощали таким кофе, – продолжил Виталик. – Это не из реальной жизни. Постойте, по-моему, я сплю! Рассказать в ВДВ – убьют…

– А у нас в Туркмении зелёный чай… – мечтательно заговорил Юрий Халбаевич.

Разговор пошёл вокруг превратностей судьбы.

– Джунгли, бананы, автоматы, – подхватил Сергей Демяшов, – полрюкзака толовых шашек и… такой кофе! Можно с ума сойти. В Афгане такого…

Капитан Демяшов был уже повидавший и войну, и серьёзную работу офицер. В совершенстве владел португальским языком. Эти несколько месяцев подготовки закалили и его тело. Не ныл, не разглагольствовал, выслушивал приказ и делал, что положено. Хороший оперработник, он ещё обладал талантом сочинять стихи. В Афганистане его песни были популярны, и весь «ограниченный контингент» на кассетниках слушал песни и в его исполнении. Правда, имя его тогда нигде не называлось.

– Серёга, а ты про это песню напиши, – сказал его ближайший друг Помазков. – Смотри: пальмы, кофе и кокос – это наш родной КУОС…

– Ха-ха-ха! – заржали все.

– Ты знаешь, старик, – это было его любимое обращение, он не любил, когда его называли поэтом и особенно шутили над этим, – сейчас в голову, кроме баб, ничего не лезет…

Все понимающе зашевелились.

– А ещё – вон тот орех по башке съездит, и вообще ничего не полезет, даже на баб не потянет… – И Серёга показал на грозди кокосовых орехов прямо над нашими головами.

Рядом со столом росли три огромные пальмы. Стволы были похожи на бетонные фонарные столбы. Сверху, на высоте двадцати метров, под раскидистой макушкой, вместо лампочки, как было бы и положено на таких бетонных столбах, висели кокосовые орехи. Мы задрав головы стали разглядывать их. Они были размером с футбольный мяч. На всякий случай все пересели на другой край стола. Хорхе беседовал с Луисом. Увидев, что мы рассматриваем кокосы, пошёл к домику и вернулся с длиннющей бамбуковой палкой. На конце был крючок. Ловко орудуя шестом, он сбил штук пять орехов. При падении они со свистом впечатывались в землю, оставляя после отскока глубокую вмятину. Достав из-за пояса мачете, несколькими выверенными ударами он оголил верхушку ореха от кожуры и последним точным ударом откупорил эту ёмкость. Оглядев присутствующих, передал кокос Юре Чекулаеву.

– Видите, – забирая плод, проговорил Юра, – живёт в горах, а сразу видит, кто здесь самый мудрый… Мастерство не пропьёшь. Учись, Юрок! – обратился он уже персонально к Халбаичу.

Все занялись орехами. Попробовали кокосовое молоко и добрались до внутренностей. Вкус ореха поразил: в нём был аромат джунглей и тропического солнца и что-то похожее на наши кедровые орешки, с привкусом сладкой райской жизни.

Поужинав, легли прямо на этой поляне, на подстилки, их Хорхе вытащил из хижины. Над головой – без единого облачка небо, усыпанное таким количеством звёзд, что становилось не по себе: «Даже и не представлял, что их так много…» Уснули быстро – ведь день был длинным.

Утром, перекусив и побалагурив, оттого что у нас в постель всё же был утренний кофе, приготовились двигаться дальше. Хорхе повёл нас по тропе от дома. Шли недолго, на уютной опушке остановились.

– На этой поляне находятся два схрона, – начал новые занятия Луис. – Разбейтесь по парам и попробуйте их найти.

Что такое схрон, мы знали очень хорошо. Не один уже нами был выкопан в подмосковных, тульских, рязанских и других лесах. Это секретное подземное укрытие, с хорошо замаскированным входом, рассчитанное на любое количество людей. Лично я однажды готовил схрон на тридцать человек.

– На сколько человек? – спросил у преподавателя знающий Михайленко.

– Один – на шесть, второй – на десять…

Исследование поляны было проведено нами дотошно. Мы изучали траву, пытались у опушки леса поднимать кусты и сдвигать деревья, щупали землю колышками и проволокой, которой в наших сумках было с избытком, но всё тщетно…

– Поляной вы, часом, не ошиблись? – начал ехидничать Халбаич.

Через час мы сдались.

Почти в середине поля Ормандо показал нам первый вход. Подковырнув крышку, он с трудом приподнял её и переместил в сторону. Оттуда пахнуло сыростью. Потом он быстро нашёл и показал отверстие для воздуха. Оно было ловко сделано и мастерски замаскировано. Вход в убежище был настолько маленький и узенький, что самый крупный из нас, такой, как Саша Михайленко, протиснуться туда вряд ли смог бы. Метрах в двадцати от первого открыли люк второго убежища. Земли, дёрна на крышке было почти тридцать сантиметров. Понятно, почему мы не смогли проткнуть проволокой землю. И понятно, почему лаз такой узкий, будет больше – не поднимешь.

Группами залезли внутрь. Михайленко протиснулся тоже. В большом схроне с нами было два преподавателя. Закрыли люк, причём заставили это делать нас самих. Досталась эта почётная миссия Володе Геймуру. Ему сегодня вообще везло. Самый высокий, 185 сантиметров, и худой. Он был жилистый и с задачей справился легко и быстро.

– Могильщик ОУЦа[61], – пошутил Халбаич, когда крышка захлопнулась и стало темно и жутко. Голоса звучали приглушённо и сразу таяли в глиняных стенах. Оба преподавателя молчали. Мы замолчали тоже.

– Тишина – гробовая! – раздался опять голос Халбаича.

– Дядя Витя! – только Юра Чекулаев мог обратиться к шефу так. Он был его заместитель. – Ну на черта, спрашиваю тебя, я нужен вам здесь? Отправь меня готовить городские занятия, – с иронией в голосе говорил Юрий Васильевич. – Лежал бы Юрок сейчас на пляже. Cervezita попивал (мы так называли от слова Cerveza – пиво, а уменьшительно-ласкательно – пивко). Девушки ходят. Солнце.

– Нет, Юрий Васильевич! – в тон ему заговорил Виктор. – Тебе ещё копать придётся. Говорила мама: «Учись хорошо», а ты в КГБ пошёл…

– Виктор, вы несправедливы к ветеранам.

Загорелся фонарик – это Луис. Не обращая внимания на трёп, перебил:

– Виктор, – ставя, как обычно, ударение на последний слог и светя фонариком ему прямо в лицо. – Чего хочет Юрий?

– Да ничего, – резко ответил Воробьёв, ему не понравилось, что капитан светил ему прямо в глаза. – Да убери ты свет! По нужде он хочет!

Мы все заржали.

– Ну что, бывает, природа, никуда не деться, – и, сглаживая ситуацию, спросил: – День сидишь, три сидишь, а в туалет как вы здесь ходите?

Луис отложил в сторону включённый фонарик и начал снимать штаны:

– Берёшь пакет и… – Он явно намеривался продемонстрировать сказанное.

Теперь смеялись и мы, и кубинцы.

– Так воняет!

– Тут воняет, там стреляют – выбирай!

Схрон жил своей жизнью. Просидев так внутри часа два, мы вылезли наружу. Какая прелесть: мы там, а всё остальное здесь! День, птички поют, зелёная листва, свобода движений… И так много свежего воздуха!

На следующей полянке наши учителя предложили нам подобрать место и начать работу по оборудованию секретного укрытия. Подсказывали, поправляли и даже принесли лопаты…

Сначала выбрали место, где будет вход. Оценили с тактической точки зрения. И долго возились, снимая дёрн для люка. Защитили траву вокруг входа, заботливо прикрыв её лёгкими одеялами. И пошли углубляться в матушку кубинскую землю. Грунт был лёгкий. Песок вперемешку с вязкой, хорошей глиной. Самое сложное было – это сделать узкое отверстие вглубь. Как самому худому и длинному, поручили Геймуру.

Володя Геймур закончил пограничное училище, хорошо физически развит, уже старший лейтенант. Очень трудолюбивый и настойчивый. В совершенстве владел английским языком и преуспел в изучении испанского. Интеллектуал! Знания его по всем вопросам были очень глубоки и основательны: страноведение, медицина, средства связи, к тому же – прекрасный специалист наружного наблюдения… Короче говоря, лучшего кандидата, чтобы копать землю, мы не нашли. Все остальные парами относили грунт далеко в джунгли и прятали его по берегам небольшого ручейка. Получилось здорово: все при деле, а Геймур – «по уши в земле».

Но дальше произошла серьёзная заминка. Когда наша дыра была углублена на метр, Володя из неё, поскольку она была очень узкая, самостоятельно вылезти уже не смог. Он лишь беспомощно дрыгал оставшимися на поверхности ногами…

Мы с Абакаром, вернувшись из очередного рейса от ручья, увидели такую картину: бедный землекоп, две дёргающиеся худые ноги, торчащие из ямы, и два Юркa – Чекулаев и Егенмурадов – катаются по земле с приступами хохота. На этот шум прибежали преподаватели, которые, думая, что дело пошло, на некоторое время отлучились. Вытащили грязного и злого копателя схрона.

– Я пробовал копать ногами, но не могу присесть в яме, чтобы вытащить землю, – оживлённо, переводя дыхание, рассказывал Володя.

Собрались все. Давай решать: что делать? Луис настаивает, что углубляться надо ещё сантиметров на семьдесят, и расширять проход не разрешает.

– Но у нас более худого и длинного больше в запасе нет, – ехидничал Халбаич, обращаясь к кубинцам. – Если даже меня сложить вместе с Юрием Васильевичем, всё равно получится меньше…

– Вы покажите, как это делается, – решил схитрить Чекулаев, – вы же учителя, а мы – ученики. Нас надо учить… Вы – Maestros Profesores! Вы всё можете.

Кубинцы нашего юмора не понимали и не поддерживали. На предложение показать и покопать самим не поддались.

Пришлось на копание отрядить сразу трёх человек. Двое опускали, держа за ноги третьего – это был Геймур, а он котелком зачерпывал, как из колодца, землю, и его поднимали вверх. Теперь, посматривая на нас, хихикали кубинцы. Посмотреть на это даже Хорхе прибежал.

– Ничего-ничего. Приедете к нам в Союз – мы вас… мы вас… – А чего «вас», мы так придумать и не смогли.

Дело пошло веселей, когда после достигнутой глубины стали уходить в сторону. Образовалось пространство. Теперь в этом углублении смог поместиться только Халбаич.

К вечеру схрон был готов. Мы все залезли туда. Оставалось немного места для маленького склада: еды, воды, оружия. Посидели, привыкли к темноте и пространству и ушли к домику Хорхе – ночевать. А я лишь представил себе, какое немалое количество схронов в этих местах. Такие группы ходят на занятия в эти горы регулярно и уже давно. И знают, где – какой, только Хорхе и некоторые офицеры школы спецвойск. Если придётся им прятаться – лучшего места не найти.

Утром, проснувшись, после привычного утреннего кофе по-кубински быстрым маршем мы вышли к месту, куда стремились наши преподаватели ещё со вчерашнего дня. Они не говорили, что это, а лишь разжигали наше любопытство: «Вот придём, вы увидите это!.. Там – такое!.. Вам понравится!»

Был уже полдень, и зной начинал, несмотря на достаточно густой лес, давать о себе знать.

Место, куда мы стремились, оказалось водопадом. Удивительной красоты вид на него открылся неожиданно. Шум воды заглушил все остальные звуки. Откуда-то сверху, прямо из середины горы, лился мощный поток воды. Он был не очень большой, метров двадцать-тридцать высоты, но широкий и притягивающий к себе.

– Ниагара! – пошутил Халбаич.

– Это где-то в песках Кара-Кумов? – незлобиво одёрнул шеф. – Радуйтесь, что вас привели сюда. А то на следующей полянке ещё схрончик можем выкопать…

Но никто ни на слова Халбаича, ни Виктора Васильевича не обратил внимания. Все уставились на это чудесное зрелище. Перед низвергающимся потоком воды, у самого его основания было маленькое озеро, белое от бурлящей воды. На нижней террасе – озеро большое и спокойное. Здесь же присутствовал цвет голубой, и чувствовалось, что оно глубокое и холодное. Вокруг зелёные джунгли и заросшие растительностью горы, добавлявшие этому месту вид сказочного, райского уголка. В кустах на ветвях заметили парочку попугаев. Большие и с очень яркими перьями… При нашем появлении, тяжело взмахнув крыльями, они лениво удалились в чащу.

Наши кубинцы с гордостью стояли на берегу озера, всем своим видом говорили: «Вот какие места есть на Кубе!» Разрешили купаться. Вода оказалась холодная. После похода, копания схрона и полуденной жары лучшего вознаграждения мы и не просили. Под воду, падающую сверху, зайти было нельзя, сбивало с ног. Поток был настолько мощным, что выдержать было невозможно. Получив хороший, бодрящий заряд от массажа и прохладной воды, вылезли. Стали обсыхать, потому что в воду попрыгали в одежде, сняв только автоматы и рюкзаки. Мы восторгались, обмениваясь впечатлениями. Оказалось, что никто из нас никогда не купался под настоящим водопадом, что видели водопады только по телевизору, в «Клубе кинопутешественников». Живьём – для всех это был первый…

Затем присоединились к беседе, которую вели Воробьёв и Луис. Капитан рассказывал о Вьетнаме:

«Была информация, что «гринго» на одном из участков должны были оборудовать базу с полевым аэродромом. Место, недалеко от деревни, имело большую поляну, пригодную для взлётов и посадки самолётов. Работы должны начаться вот-вот. Но партизанское командование заранее, прямо в середине этого поля подготовило схрон. Убежище было большое. На глубине более двух метров было расположено несколько помещений, куда заложено достаточное количество провианта, воды и взрывчатки. Место законсервировали до лучших времён. И вот, когда строительство уже завершалось, группа бойцов-вьетнамцев скрытно проникла в заранее подготовленное убежище и стала ждать. Их было всего четыре человека.

Строительство завершилось быстро. Плиты для полевого аэродрома, из стальных решёток, монтировали мгновенно, как домики из бумаги. «Вот так бы они строить помогали бы нам мирную жизнь», – думали партизаны, наблюдая за уникальными темпами строительства. Появились мощные заграждения вокруг. Минные поля, колючая проволока, огромное количество охраны. Больше месяца группа сидела в схроне и ждала своего часа. Прилетели самолёты. Новейшие, последних модификаций: фантомы и бомбардировщики, вертолёты и много другой техники. Начались боевые вылеты…

Ночью спецназовцы выходили из-под земли, осматривались, проводили разведку. Поле внутри ограждений – уже родное: бойцы ползают среди самолётов, нарабатывают маршруты, знают каждую кочку и расщелину, но продолжают ждать… Пока ничего не предпринималось. Группы спецназа строго подчинялись командованию Да-Конга. Всё запланировано и осмысленно. Всё подчинено единой цели. В одну из следующих ночей, по строго разработанному маршруту, нагруженные магнитными минами с замедлителями, расползлись бойцы среди самолётов, стоящих на стоянке. Каждый «обслужил» по четыре машины.

Первый взрыв раздался примерно в три часа ночи, в тот момент, когда крышка схрона закрылась за последним из участвующих в операции. Переполох… Включили прожектора, небо от ракет такое же светлое, как днём, патрули, прочёсывание близлежащих лесов, пулемёты пуляют по подозрительным кустам. Война по полной программе. Только против кого? Где противник? Получилась война со страхом и ужасом. Никого нет! Но двенадцать самолётов и четыре вертолёта горят, озаряя небо не хуже осветительных ракет. Взрывается боезапас. По мнению американского командования, в атаке со стороны вьетнамцев должен действовать как минимум большой отряд спецназа, наверное, батальон. Но ничего и нигде не обнаружено. Ни следов, ни дырок в заборах, даже примятой травы на тропах партизан не нашли. Какие-то чудеса… Предположили, что очень новые мины из миномётов были точно запущены по целям. А что ещё можно предположить? Не сами же машины взорвались?

Целую неделю разбирались в случившемся. Потерять сразу же, на охраняемом аэродроме, такое количество техники – это неслыханно. Да, бывали случаи, когда на объекты проникали вьетнамские бойцы, даже находили снятые мины и проходы в колючей проволоке, но чтобы так!.. И так много потерь! Такого ещё не было. Кого-то сняли, разжаловали, даже отправили под суд. Усилили в несколько раз охрану. Ещё намотали ряды колючей проволоки и наставили мин. Прилетели новые эскадрильи. Злости против этих «узкоглазых» стало ещё больше. Против кого это они посмели? Против самой мощной и лучшей страны в мире? Да мы их растопчем…

Когда всё затихло и опять началась размеренная жизнь, ужас взрывов повторился! Потерь среди личного состава аэродрома нет, даже ни одного раненого, а вот техники опять поубавилось.

После нескольких таких атак американское командование передислоцировало аэродром из этого проклятого для них места… Хотя вся вьетнамская земля была для них проклята и каждый метр её был полит и напалмом, и их кровью, она не могла быть для них родной. Она не могла быть для них ласковой. Они, пришедшие сюда с жестокостью и смертью, со страхом и ужасом унесли свои ноги!» – так пафосно, но, по нашему общему мнению, правильно закончил свою историю кубинский капитан.

– А что стало с группой? – спросил я. – Они выбрались? Остались живы?

– Не только остались живы, но и научили нас, как надо бороться против врага, – сказал Луис. И смотрел, заглядывая каждому в глаза, и думал, думал о том, кто мы? На что мы готовы и для чего предназначены? – Если готовы двигаться дальше, – пошли, у нас с вами ещё длинный день…

Почему Луис выбрал именно это место, которое смело можно назвать райским, и почему именно здесь надо было поведать эту историю?

Я шёл по джунглям, в строю, в колонне по одному, с автоматом на груди, в группе таких же, как и я, людей, одной, почти одинаковой судьбы, и размышлял: «Кубинцы, мы это поняли уже давно, ничего просто так не делали и не говорили. Всё обдумано заранее. Сырость и мрак схрона, которые мы испытывали вчера, сидя, копая и опять сидя внутри его, – это всего лишь внешняя часть тех знаний, которые они нам преподавали. Мы понимали, что это не только земля, полтора-два метра над головой, но и смерть, и хрупкость, и недолговечность жизни… Мгновение – и жизнь закончилась. А рядом, в нескольких часах пути, райский уголок с невиданной, изумительной природой, утверждающей вечность жизни и незыблемость бытия. И это подтверждали углубления в монолитных скалах, выточенные водой, на что потребовались десятилетия и века… И опять история, рассказанная нам о жизни под землёй? Что хотели сказать нам наши учителя? Умение быть честным по отношению к земле, которую ты любишь и за которую готов отдать жизнь? Четыре маленьких вьетнамца, разгромившие целую армию суперсолдат в каком-то определённом месте, около безымянной деревни. И завоеватели, которые оказались неспособными что-либо предпринять против солдат армии противника, может быть, даже не очень образованных и не знающих грамоту, просто противостоять, победить и, тем более, понять тактику их войны… А потом проиграть и убежать, признав своё поражение. Не образование предопределяет умение побеждать, а сила духа. Нет, не ненависть! Любовь к родной земле и та деревня, которую ты защищаешь, потому что ты в ней вырос. Потому что нет на всём белом свете места лучше этого. И я готов закопаться под землю, умирая и задыхаясь, поджидать минуты, чтобы наказать своего врага…» Весь обратный путь меня не покидали эти мысли. Я знал, как мне надо поступать, если «враг будет у ворот моего дома». И водопад только подтверждал, что всё самое красивое, окружающее человека, приводит к самому главному в ответе на вопрос – кто ты? И ради чего живёшь? Знали ли об этом кубинцы? Сопереживали ли они, отдавали ли себе отчёт, что «послали» в наши сердца и души такой импульс, без которого жить нам уже было бы невозможно… И понимал, зная точно, что сопереживали и заботились о нас, как о самых близких и родных.

Мне от этих мыслей стало так хорошо и приятно, что всё, происходящее в последующем, стало моим предначертанием на всю оставшуюся жизнь. У меня есть те, на кого в любую минуту я могу опереться, у меня есть спина, которая меня не подведёт, у меня есть друзья, которых я не предам… В таком состоянии я шёл вперёд, выполняя задачи, которые ставили передо мной, и был счастлив, потому что верил в силу и правильность дел, ради которых и жил. И автомат, висящий на мне, и сумка, и рюкзак, натирающий спину, – ничто не мешало мне быть счастливым человеком, потому что у меня была вера в справедливость происходящего и вера в справедливость идей, за которые мы готовы умереть…

И всё это – лишь водопад… Место на земле, которое подсказывает, что такое смысл жизни!

* * *

Одна из полян на этом неизмеримом пространстве для обучения была тем местом, где проводили стрельбы из тяжёлого вооружения.

Через несколько дней после удачного дня – встречи с водопадом, – уже привычно пробежав Тропу Че, «обглодав» пальму с бананами, росшую на самой опушке этой учебной точки, мы выстроились перед нашими учителями.

– Кто из вас стрелял из миномёта?

– ?!

– Из ракеты С-100… запросто, – как всегда, нашёлся Ермаков.

– Из рогатки сбил ирокез, – вставил Помазков.

– Миномёт. То, что иногда нужно спецназу, – Сальвадор, майор и преподаватель, пытался умерить наш пыл, первый раз выйдя с нами на занятия по теме, которой он владел в совершенстве, и ждал от нас понимания. До этого мы стреляли с ним уже не один раз на ночных стрельбах, потом не единожды – из пистолета, а вот теперь – совершенно необычные стрельбы…

Он был человеком, который никогда за это время не выпячивался на первые позиции. Его коричневатая кубинская форма сидела на нём так, будто бы носил он её с самого рождения. Мы слышали из разговоров между преподавателями, что Сальвадору пришлось побывать и на обучении во Вьетнаме, и повоевать в Африке, и даже пройти Латинскую Америку.

– Миномёт – тактическое оружие батальона. В спецподразделении спецназа вряд ли пригодится, – возразил Володя Черемисин.

Мы все знали, что миномёт имеет плиту, на которую он опирается при стрельбе, чтобы придать устойчивость. Эта плита весила больше тридцати килограммов. Очень непростое прицеливание, для этого надо владеть математикой высокого уровня. С ходу попасть из этого средства по месту, куда целишься, невозможно, только хороший специалист может это сделать. Короче – это не наше оружие. А потом, ствол с многокилограммовой плитой носить с собой спецназу просто невозможно. Каждый лишний патрон и то вызывал вопросы: брать или не брать? А тут – плита под миномёт и ствол, не говоря о самих, достаточно тяжёлых, минах. На кой чёрт нам эта тема?

– Однажды при проведении спецоперации группа, отрабатывая поставленную перед собой задачу, – стал рассказывать майор, – решила её с помощью именно этого изделия. Я вам сначала покажу, как это работает…

На плече он перетащил ствол-трубу метров на десять подальше от нас и установил её, уперев в землю. Потом, обратившись к нам, проговорил:

– Цель перед вами, на триста метров впереди.

Мы разглядели группу мишеней на поле.

Он не использовал ни плиту, ни прицел. Просто поставив на землю ствол миномёта, а сам, приняв какое-то подобие каратистской, как нам показалось, стойки – на вытянутой руке, примерился для стрельбы в направлении цели… Из кармана куртки вынул прибор, похожий на измеритель горизонталей, поставил на верхнюю часть ствола и на вытянутой руке, корпусом, придал стволу нужный градус уклона. Так же телом придал ему нужное направление в сторону мишеней.

Для человека, хоть раз в жизни стрелявшего из миномёта или хотя бы видевшего, как это делается со стороны, всё происходящее выглядело абсурдом.

– Готов! – проговорил он.

Марио, стоявший наготове, – именно он был у Сальвадора вторым номером, – опустил в ствол заряд… Мина скользнула вниз, и ствол почти беззвучно выплюнул изделие! Беззвучно, обдав нас сжатым воздухом от движения снаряда, произошёл выстрел. Миномёт – вообще беззвучное оружие, когда стреляет. Просто мы почувствовали волну тёплого, сжатого воздуха и постарались разглядеть уходящую в небо мину.

– Otro! (Другую!)

Помощник подал следующий заряд. Потом ещё… Ещё и ещё. В воздухе одновременно висело уже семь мин, и ни одна ещё не долетела до земли, а Сальвадор выковыривал ствол, на треть ушедший в землю от отдачи снарядов. Он тащил его двумя руками, помогая всем телом, пытаясь достать ствол из грунта. Когда ему это удалось, он сказал:

– А теперь посмотрим на результаты стрельбы!

Положив ствол миномёта на землю и демонстративно скрестив руки, он, улыбаясь, ждал и смотрел на нас.

Вокруг мишеней, один за одним, стали появляться высокие всплески земли, потом пришли звуки взрывов.

Ни тебе миномётного расчёта, ни плиты, которую возят на отдельной машине, ни прицельной трубки… А попадание – что надо!

– При определённых навыках, – пояснял нам майор, – стрелок может одновременно повесить в воздухе двенадцать мин. Первая взрывается, а последняя вылетает из ствола… Во Вьетнаме перед КПП, где проверяли документы, машина с группой спецназа посылала в сторону американцев из-за леса несколько мин, кидала замаскированный под ржавую канализационную трубу ствол в легковую машину и, пока мины висели в воздухе, успевала появиться в зоне видимости КПП. Начинались взрывы, машина подъезжала к пункту проверки. Чаще всего говорили: «Быстрей-быстрей – обстрел, проезжайте!» Уж что-что, а на них подумать никто не мог.

И стрельба, и рассказ Сальвадора на нас опять произвели неизгладимое впечатление. Вообще, к необычному мы должны бы привыкнуть. Но всегда думали, что уже всё самое экзотическое и непонятное для нас показано и рассказано. Вряд ли чем-то можно нас удивить. У нас в армии, если бы кто-то попробовал так стрельнуть из миномёта, посадили бы лет на пять. Причём никто бы не сомневался, что зря. Нельзя как попало обращаться с оружием, тем более с серьёзным оружием. Поубивать может. Главное – меры безопасности! А тут – просто караул! Рассказать – не поверят…

Первым попробовать, как держать в руках миномёт, вызвался Черемисин.

Володя – офицер, по натуре спокойный и неразговорчивый. Но такое обращение с миномётом, конечно, задело его до основания профессионального естества. Он не мог стерпеть такого наглого обращения с одним из самых важных тактических средств на поле боя.

Черемисин вышел вперёд и проговорил:

– Я!

В принципе, для всех его энтузиазм был приемлем. Штука неизведанная, как что происходит – непонятно! А он всё-таки с большим опытом армейской службы. Да и ему надо тоже выходить на первый план. Все молча согласились. Высокий, физически очень крепкий, Черемисин взял ствол миномёта так легко, как будто это была просто палка от швабры…

– Показывай!

– Возьмите так. Стойка… ногу подальше вперёд, – объяснял преподаватель, – теперь прицеливание. Запомните – расстояние на вашу вытянутую руку… будет… – он замерил градус уклона ствола, – четыреста двадцать метров. Руки длинные! Чтобы попасть в ту группу мишеней, здесь – триста метров, ствол – на себя на семь градусов. Это положение – запомните мышцами – как раз и будет триста. А далее… по длине руки и будете попадать.

Мина лениво заскользила по стволу и ухнула, выплюнув заряд, утопив ствол в землю. Володя, как каменное изваяние, остался невозмутим, как будто бы всю свою предыдущую жизнь только и делал, что стрелял из миномёта с руки.

– Во даёт! – не выдержал Абакар. – Красавец!

По нашему стрелку было видно, что этот первый выстрел ему дался непросто.

– Доставай ствол… Принять то же положение. Постарайтесь телом запомнить дистанцию… Ночью прицел увидеть не удастся, – говорил преподаватель.

А мина в это время, перелетев метров на пятьдесят группу мишеней, ахнула об землю.

– Чуть согни руку… Ствол на два градуса на себя. Почувствуй это… Огонь!

Пошла следующая мина. Метров на двадцать ближе цели…

Так мы провели почти целый день, стреляя по очереди из двух стволов, пока не запомнили основательно длину своей руки, стойку и куда попадает мина из советского или американского миномёта. На какое расстояние будет происходить изменение дистанции и как нужно согнуть руку…

– Тело – вот ваш главный прицельный механизм! – говорил Сальвадор и периодически, показывая нам, запускал мины по разным целям, – ближе, дальше, совсем близко, что даже становилось жутковато, и совсем далеко. И всегда очень точно, практически до метра попадания. Прибором, угломером, он больше не пользовался…

– Вы и ваши руки – и есть главный механизм в этой стрельбе. Нарабатывайте навык…

* * *

Юрий Васильевич Чекулаев – один из самых ярких участников нашей группы. В прошлом хоккеист, мастер спорта, играл в основном составе главной команды нашей страны. Участник операции в Афганистане. Кавалер ордена Красной Звезды. Ко времени командировки на Кубу – уже несколько потолстевший, но сохранивший энергию и силу профессионального спортсмена. Несколько месяцев интенсивных занятий в школе на Тропе Че Гевары быстро вернули его в прежнюю хорошую физическую форму. Человек он обаятельный и надёжный. Будучи заместителем Воробьёва, всегда был мудрым и верным товарищем, и, что очень важно, равным нам, молодым, особо не вмешиваясь в разговоры и споры между участниками группы, всегда помогал найти истину. «Правда у каждого своя, – говорил он, – а истина одна, слушайте всегда старших и более мудрых людей…»

На занятиях, которые проходили на поле рядом с «combustible» (ёмкости для хранения горючего), преподаватели выбрали для демонстраций именно его.

– Юрий! – ставил ему задачу Луис. – Вы должны скрытно приблизиться к объекту и установить магнитную мину.

– Учитесь! – говорил Юра, обращаясь к нам. – Учителя знают и выбирают самых опытных. Мастерство не пропьёшь…

И пополз с миной в сумке к ёмкости, потом встал и, согнувшись плавно, стал двигаться к цели. Прижался к стенке бочки. К восторгу всех зрителей, автомат, который он перекинул за спину, прикоснувшись к огромной и, естественно, пустой бочке, издал звук, похожий на удар кувалды в колокол…

– Вот! – наверное, именно этого ждал капитан. – Звук от неосторожного прикосновения к «combustible» и есть самая большая опасность при минировании такого объекта. Этот звук был слышен даже в горах. Установите мину, Юрий, – уже обращаясь к Чекулаеву, предложил Луис.

Юрок – мы все так ласкательно и уменьшительно звали его, – чертыхаясь и смущаясь от первой неудачи, осторожно передвинул автомат поудобнее, достал муляж пластиковой мины и приложил к огромному хранилищу керосина. И опять раздался оглушительный звук от прикосновения металла о металл. Этот шум понёсся по окрестностям…

Мы стояли, достав из своих сумок учебные мины, и впервые стали рассматривать их с любопытством, пытаясь понять устройство магнитов. Мина была довольно большая, примерно как полбуханки хлеба. С одной стороны – красноватый полукруглый пластик, с другой – ровная, плоская, с четырьмя магнитными пластинками, поверхность. Магниты были большие и мощные. Мину было можно отковырнуть от поверхности, только приложив очень большие усилия.

Луис разрешил всем подойти к ёмкости и установить каждому свою мину. Размеры «combustible» были такими большими, что легко поместились все мины. По окрестностям понёсся гул, как будто бы десять молотобойцев с хорошими кувалдами стали колотить по железным бочкам. Капитан ходил вокруг нас, пока не вмешиваясь.

– Юрий! – опять именно к нему обратился преподаватель. – Что будем делать?

– Вы professor, вы умный, вот и показывайте… Или хотите, чтобы я здесь преподавателем остался работать? Так меня дома Люся ждёт.

Про его жену Люсю капитан, конечно, не понял, а спросил:

– Хотите остаться преподавателем?

– Я женат, дети у меня. А вот Владимира, – на испанский манер назвал Юра Геймура, – оставим. Он молодой и неженатый. Жену-то ему здесь найдёте?

– Он глаз положил на нашу Просто Марию, – вставил свою шутку Халбаич. – Как ни приду, всё время с ней Володя о чём-то разговаривает… Язык, что ли, учишь? Смотри, дети пойдут…

Геймур от такого поклёпа аж весь покраснел. Кого-кого, а его в приставании к нашей поварихе уличить было нельзя.

– Халбаич, а сам-то? – взмолился от обиды Володя.

– Ну, что же такое? – прервал наш трёп Воробьёв. – Любой разговор обязательно только к бабам сводится. Учитесь вон… мины ставить. Луис, вы бы показали, где секрет, а то бум да бум…

Показали секреты и в этом предмете. Опять в округе стало тихо. Оказывается, её надо ставить с обратной стороны…

Следующая неделя была посвящена только этому полю. Мы по-прежнему подползали через минные заграждения и проволоку в заборах, только уже не к казармам, а теперь к «combustible», и ставили, ставили мины. На самые большие ёмкости, на ёмкости чуть поменьше и на маленькие бочки и бочоночки. И всё у нас стало получаться надёжно и тихо.

Группа уже неделю как разделилась. Пять человек уехали в Гавану на городские занятия. А нас на этом поле осталось семеро. Два руководителя, Воробьёв и Чекулаев, и мы – пятеро, из которых кубинцы намеревались сделать самых лучших, превосходящих даже вьетнамский, кубинский и советский спецназ. Именно нас они уже давно разложили на всевозможные параметры: кто есть кто и чего стоит. Они и физически, и психологически, и умственно выжимали из нас всё, на что только мы были способны. Но теперь начиналось самое важное и главное. И это мы стали чувствовать на каждом из занятий.

Даже утро следующего дня было другое.

Зарядка вместе с Сосой происходила жёстче, и ползли уже не по траве, а по обыкновенной гаревой дорожке, стирая в кровь локти и колени. Когда наш Васильевич спросил: «Зачем?» Ему ответили: «Вы – другие! Вы научитесь делать то, что вы уже умеете, в самых сложных ситуациях. Вы те, которые пойдут дальше, чтобы сделать невозможное!» Из уст преподавателя по физической подготовке, Сосы, услышать это было, по крайней мере, неожиданно. Ведь мы представляли, что он всего лишь преподаватель физо. А тут появилась философия выживания и психология выносливости, терпения, преодоления самого себя. С самого утра мы окунулись в другую жизнь.

Было такое ощущение, что все мы – и учителя, и ученики – теперь совсем иные, с этого времени уже изменившиеся люди. И мы, и они стали смотреть на происходящее другими глазами.

Теперь мы летали по Тропе Че Гевары, как ласточки, решая любую, уже известную или новую задачу. Дыхание от подъёмов, спусков или лазания по канатам уже не сбивается. Любое, самое неожиданное препятствие наши руки, тело чувствуют, даже ещё не прикасаясь. Все эти кубинские леса стали уже настолько родными, что даже запах их напоминает не пряность магнолий, как раньше, а память родины: ветров, насыщенных полынью, и раздавленных ногой грибов… Здесь всё стало своим, без чего раньше ты не мог бы жить.

После завтрака, стоя в строю перед пространством, усыпанным мелкими осколками шифера и сухими листьями, мы гадали: «Зачем здесь это?»

– Какие ваши предложения? – спросил Луис, расхаживая перед строем. – Как преодолеть бесшумно пространство с шифером и листьями?

– Листья надо намочить водой? – нашёлся что ответить Геймур.

– Да, дождёмся дождя и… – добавил Абакар. – А пока пойдём, посидим в казарме…

Капитан слушал наши, в общем-то не относящиеся к сути, предложения и посматривал на кубинских офицеров, уже изготовившихся перед зоной прохода.

– Сейчас мы вам покажем особую технику преодоления такого препятствия. Дождя ждать не будем, – и дал команду: «Вперёд!»

Четыре кубинца, соответственно экипированные, медленно встали и устремились вперёд. Двое шли через шифер, двое, один за другим, по сухим листьям. Автоматы были за спиной. Проверив пространство впереди на наличие растяжек, первые, находясь у самого обреза заграждения, встали на два пальца руки, куда смогли дотянуться, осторожно проникая в пространство между листьями. Добравшись до земли, они бесшумно стали раздвигать пальцы в разные стороны, освободив маленькую площадку для всей ладони, и уже там, в глубине, под листьями, опёрлись на всю руку, перенеся вес тела вперёд. Так же работала вторая рука. Когда они опёрлись на две руки, тело, зависая над листьями, переместилось вперёд. Нога встала, так же медленно, на то же самое место под ладонью, при этом рука не убиралась с земли до тех пор, пока стопа не заняла её пространство.

– Надо идти след в след за руками, – пояснял Луис.

– Как верблюд или лошадь, которые… – подхватил Халбаич, – ставят заднюю ногу в то же место, где была передняя…

– А у тебя, Юрок, какая нога задняя? – спросил Чекулаев.

– Ну, я же не верблюд…

– Судя по всему, будешь.

– Мы сейчас все станем, – подвёл итог Воробьёв.

Со стороны люди, движущиеся на четвереньках, были похожи на больших кошек, подкрадывающихся к добыче. Зелёные шорты – это всё, что было из одежды на этих детях природы. Так медленно – рука, нога… – метр за метром продвигались офицеры по этому пространству, не допуская ни единого шороха. Взгляд устремлён вперёд. Движения у всех – синхронные и плавные. Причём, когда первый начинал убирать ногу, одновременно в это же самое место ставилась рука идущего сзади.

– Ракета! – дал вводную преподаватель, когда группа была примерно на середине препятствия.

Медленно и плавно, как сдувающиеся шарики, бойцы стали прижиматься к земле именно в том положении, где застала их команда. Они как будто опали, словно парашюты, лишившиеся переполнявшего их воздуха, но к листьям при этом не притронулся ни один участок тела. Бойцы будто зависли в паре сантиметров от земли. Как львица, прижавшаяся к траве, предполагающая, что жертва может её заметить. Так же медленно они одновременно поднялись, когда «ракета отгорела», и продолжили свой путь. Такое замедленное отжимание требовало очень хорошей физической кондиции. Даже у кубинцев после прохождения участка дыхание сбилось, а руки и ноги подрагивали. Чтобы пройти участок, всего-то метров десять длиной, потребовалось, даже от них, примерно тридцать минут времени и неимоверного напряжения.

Даже на тренировке они работают с такой серьёзностью, будто над головами вот-вот засвистят пули. И это вызвало в нас особое чувство, испытав которое мы перестали шутить и хихикать. Тем более, осваивая ещё один способ передвижения и имея такую нагрузку на всё тело, мы ощутили, что стало не до прибауток.

Итак, днём мы ходили по шиферу, а ночами стреляли и периодически атаковали то нефтехранилище, то батальон противника за колючей проволокой, то аэродром. Это были не ознакомительные занятия типа: «Посмотрите, как это делается…», а практическое натаскивание с приданием устойчивых навыков боевого использования. Наши учителя были довольны теми результатами, которые мы все показывали.

* * *

Ещё с самого начала занятий я предложил Халбаичу дополнительно уделить внимание спорту. Испанский во время обеденного отдыха у меня не усваивался, и у Юры, я видел, тоже. Спать в обед, даже после самых сложных дней, у нас тоже не получалось, и за казармой учебного корпуса я организовал качалку.

Для занятий у нас имелось всё необходимое. Штанга, правда, – это была не совсем штанга. Лом, на который мы надели два неизвестной модели колеса, или от вагонетки, или ещё от чего, нас полностью устроил. Пара больших булыжников в виде гантелей и карниз крыши, на котором можно было отжиматься, – вот и весь наш арсенал. А началось с того, что в траве нашли заржавевшую скамейку – стойку для штанги. Очистили и приделали подходящую доску под спину. Нашими усилиями появились маленькая площадка под огромным тенистым деревом неизвестного семейства. Место было, надо сказать, стратегически выбрано правильно. Открывался красивый вид на окрестности. От входа в казарму – тридцать метров, и, самое главное, в тени. Ветерок лёгким дуновением проветривал наш спортзал. А в нём мы – три счастливых спортсмена: я, Абакар и Юра.

После нескольких дней нашего регулярного ухода из казармы во время отдыха первым с инспекторской проверкой появился шеф. Оглядев наш инвентарь, он спросил:

– И чего, вам на занятиях физической нагрузки не хватает?

– !!!

– А я-то думаю, куда вы ходите? – и, попробовав на вес штангу, сказал: – Маловато, я попрошу, чтобы от паровоза колёса принесли, – пошутил он. Но видно было, что дополнительным нашим увлечением был доволен.

Потом к нам стали присоединяться по очереди все остальные. Кто-то сидел в тени дерева, зубрил испанские слова, кто просто болтал с нами на отвлечённые темы, а кто и качался, периодически применяя камни и лом, то есть штангу и гантели. Мы были этому только рады. Поактивнее здесь, на свежем воздухе, пошли и занятия по заучиванию слов. Мы договорились, что между собой теперь будем говорить только по-испански. Васильич, со стороны глядя на это, поначалу только хмыкал и хихикал. Но потом тоже присоединился к нашей игре, терпеливо разжёвывая, как правильно сказать ту или иную испанскую фразу.

Через несколько недель на нашу точку впервые заглянули преподаватели. Получилось так, что время нашего совместного общения увеличилось. Просто теперь мы стали говорить не только о занятиях, но и о жизни вне службы. Именно эти беседы стали тем последним толчком, чтобы сложились настоящие дружеские отношения. Это была та же учёба, только на неучебные темы. Однажды заговорили об охране Команданте Фиделя.

– На Фиделя только за последнее время было предпринято огромное количество покушений. Как удаётся держать такой натиск? – спросил я как-то Луиса.

– Он очень активный человек. Работает по десять-пятнадцать часов в день и постоянно находится среди народа. Очень сложная задача охранять его, – начал рассказывать преподаватель.

– Контрразведка Кубы, – вставил Виктор Васильевич, – одна из лучших во всей Америке.

– Самое главное – это преданность идеалам революции. Люди, которые вокруг него, не только профессионалы, но они безгранично влюблены в него, как в своего отца. За всё время, которое затратило ЦРУ на попытки организовать покушения, не было найдено ни одного предателя в ближайшем его окружении…

– Вы знаете, – опять вставил Васильевич, – цэрэушникам так не нравится Фидель, что они ненавидят даже его бороду…

– Ну, правильно, он пообещал сбрить бороду после полной победы социализма в Латинской Америке. Его соратников называют «Барбадос».

– После ликвидации никарагуанского диктатора Сомосы, – присоединился Абакар, – госдеп США докладывал в сенате, что, по их мнению, начались уже необратимые процессы среди стран Центральной Америки…

– Правильно, и виноват в этом Фидель Кастро. Поэтому и борода его, как кость в горле. В своё время была даже разоблачена операция, которая должна была лишить бороды лидера кубинцев…

– ?

– Да-да, целая операция… Специальный порошок собирались насыпать в обувь Фиделя. И если бы он воспользовался этой обувью, волосы должны были бы выпасть…

– Борода – символ борьбы! – нетерпеливо сказал я. – Так всё же, как удаётся защищать его?

– Всё гениальное просто, – продолжал Луис. – Кстати, это придумка самого Команданте… Но это всего лишь один из методов защиты.

– Ну, так в чём же он?

– Есть с десяток вилл, где может остаться на ночь Фидель. И есть несколько групп телохранителей, которые работают с ним плотно. Никто и никогда не знает, даже охрана, куда он поедет. Например, садятся в машины, и он говорит, куда ехать… Приехали в нужное место, он может остаться там, а может через полчаса, но уже с другой группой охранников, уехать в неизвестном направлении…

Мы воспринимали эти дополнительные занятия, как самые важные для нас – друзей. И их откровения, в которые мы удостоились чести быть посвящёнными. И ту любовь, отдаваемую нам с полным доверием и без лукавства. Они поверили нам и выбрали нас, поэтому мы у них в долгу…

Удивительная история, рассказанная офицером школы, – как апофеоз веры в нас. Она звучала, как сказка, но я верю, что именно так всё и было. Без неё нет Острова Свободы. Без неё нет смысла ни в одном из дней, проведённых мною на Тропе Че Гевары. С первых слов Луиса меня как током ударило, – это самое важное, что я смогу вынести для себя из всего многообразия происходящего здесь. Когда зазвучал его голос, нам сразу стало понятно, что он говорил о себе, переживая то, что произошло много лет назад.

* * *

Ночь была такая яркая и звонкая, что казалось, именно здесь и сейчас сосредоточена и живёт в радости и спокойствии «Мировая Душа». Это был последний день, когда Команданте Че Гевара проводил мирный вечер со своими соратниками и друзьями перед своей поездкой в Боливию…

Ночь отдыха и откровения.

Мудрый, хотя совсем молодой, он собрал около костра своих верных товарищей, которые разделят с ним его участь… На каждого из них, он знал, можно положиться в самый опасный миг. Уже всё, что нужно, сказано… Рядом с ним – люди, умеющие всё и даже больше того, что может выполнить простой человек. Для войны не нужны огромные натренированные мышцы, нужно лишь искреннее желание драться. Здесь – лучшие из лучших. Здесь – те, которые, не задумываясь, умрут ради счастья других…

Он обвёл взглядом собравшихся. Их немного. Достаточно плотной массой устроились они возле огня. Огня костра и огня его пронзительных глаз. Люди разного возраста и национальностей. Да и сам он, Аргентинец, по праву – один из любимых сынов Кубы, выражающий смысл и откровение кровной и кровавой мудрости вечной национальной истины… Его возраст – это золотая середина между старостью и молодостью. Здесь те, которые шли с ним дорогами Сьерра-Маэстры, были в Африке, и, как исключение, те, которые у этого «партизанского очага» – впервые. Главное, что все они именно в этом огне, около этого крова находили смысл своей жизни. Умудрённые кровью ранений, опытом преодоления смерти, люди, любящие жизнь, но – не больше жизни. Люди, любящие просто человека, – больше своей жизни. Здесь есть и несколько совсем молодых парней, которые с горящими глазами ловят каждый его взгляд. Взгляд своего обожаемого старшего товарища. И которые ещё не понимают, что жизнь – важнее смерти.

Искры от костра улетали в небо, разносясь, как и их мысли, по всему свету. Все молчали, наполненные рассказом одного из самых молодых товарищей, которого звали Луис. Он так искренне и радостно говорил о своём новорождённом сыне и самой лучшей женщине на свете – своей жене, что каждый при его словах вспомнил и о своих, уже подросших славных дочках и мальчишках. Они их очень любили… Любили своих детей и своих жён, но именно поэтому и были здесь. А Команданте думал об этом молодом мальчике, который только что стал отцом: «У него уже есть боевой опыт, но у него ещё нет опыта любить своих детей».

– Вы верите мне? – зазвучал тихий, надтреснутый голос Че.

– Да, Эрнесто!

– Но… Я не возьму с собой Луиса…

Для всех других это прозвучало бы как приговор, приговор недоверия… Для всех других, но не для этого случая и не для этих людей. Слова Команданте истолковываются телепатией сердец. Воспринимаются не слухом, а душой. Это и есть настоящая любовь. Любовь и дружба мужчин, прошедших вместе опасность. Нет! Даже не любовь, а понимание смысла жизни: ради чего? Не ради смерти, а ради жизни ходят они по планете и по этой тропе, и, несмотря на молодость, Луис понял это сразу же, и ещё большая любовь и гордость за именно такого старшего товарища вспыхнула в нём как огонь. Он готов, не задумываясь, отдать за него свою молодую жизнь, но понимает, что ради него он обязан жить и воспитывать сына. Без кривляний и лишних слов он склонил перед ним голову.

– Я буду всё время с тобой, Луис! Здесь, на этой тропе. Вот на этом месте, где горит сегодня костёр, и когда ты будешь вести следующую группу молодых, таких же, как ты, неиспорченных и честных бойцов. Тебе я поручаю быть и жить, чтобы помогать нам вести подготовку тех, кто думает так же, как мы…

После той ночи, того костра, который горит в сердце многих молодых, прошли годы… И даже виски у молодого когда-то Луиса стали седыми.

Сегодня капитан Луис примерно того же возраста, как и Че Гевара в ту ночь. У него тоже растут пятеро детей, и старшему сегодня исполнилось девятнадцать. А он продолжает ходить по знакомой тропе уже много лет… И каждый раз, заглядывая в глаза своих новых учеников, задаёт себе вопрос: «Мы готовы умереть ради жизни и счастья других. Мы умеем побеждать и нести наши победы другим, и учить их быть такими же сильными… Готовы ли вы понять нас и быть такими же, как мы? Кто из вас сегодня, когда жизнь стала богатой и сладкой, готов променять её на лишения, мучения и смерть ради Смысла Жизни? Что надо вложить в голову человека, чтобы его жизнь стала символом борьбы за достойную жизнь других?..»

– Когда из Боливии пришла весть о гибели товарища Че, – продолжил рассказ преподаватель Луис, и глазами, полными слёз, смотрел, не отрываясь, на огонь… – Здесь этот предел, где когда-то горел тот костёр…

Сегодня он привёл нас, уже своих учеников, в место «Партизанского очага Че Гевары». Именно здесь решил нам рассказать эту историю. Тихо, еле слышно, преодолевая слёзы, он продолжал:

– Я, сражённый этой вестью, пришёл на это самое место, где Че дал мне свой последний приказ… И я встретился с ним… С Команданте Че… Я понимал, что в живых его уже нет… Но это был он!

Мы, сидящие возле огня вокруг Луиса, – вытянулись в единый очень тонкий нерв… А преподаватель продолжал:

– Он был такой же, как и раньше, немного помятый, в стоптанных ботинках, растрёпанные длинные волосы. Пронзительный взгляд. Эрнесто говорил со мной: «Каждый из нас по отдельности ничего не стоит… Будь способен почувствовать, самым глубоким образом, любую несправедливость, где бы она ни была в мире! Это – самая прекрасная черта человека, которую вы несёте в себе…»

Луис высоко запрокинул голову и дрожащим, но уверенным голосом продолжал:

– Че – не умер. Я вижу его очень часто. Я вижу его на этой тропе… Я советуюсь с ним. Он – славный герой, защитник слабых и угнетённых, романтический лидер целых поколений, неуспокоенных бытом, с неистовой душой, борцов во благо истины добра. Он и сейчас с нами… Тот, кто умеет, ощутит это…

Тогда, в ту ночь, я опять разжёг костер на этом месте… И когда я смотрел на искры костра, и как плавно и нежно струились они, эти вечные языки пламени, я испытал «эффект Партизанского Очага»… Кровь Великого Гевары перетекла и в мои жилы… Это кровь ирландских мятежников, испанских кондотьеров, аргентинских и кубинских патриотов. Че Гевара – это не просто имя, это – жизненная позиция для многих и сегодня. Его влияние на нас, современников, уверен, и на потомков – огромно. И каждое новое поколение открывает его для себя заново. Потому что он – символ борьбы за свободу.

Эрнесто Че Гевара по-прежнему – Кумир! Он – современник Джона Кеннеди, Мао Цзэдуна, Хрущёва, Шарля де Голля, и каждый из них занял своё место в истории, а время Че продолжается…

Тогда он сказал мне: «Я пришёл к тебе, растратив шесть жизней… Но в этой, последней, седьмой, – я останусь с вами!»

Двенадцать учеников Луиса расположились возле костра и слушали говорившего вдруг каким-то особенным возвышенным штилем капитана кубинского спецназа. Он был человеком очень конкретным и прекрасно знающим военное дело. Воевал, был ранен, поседевшая голова и удивительно красивые чёрные пронзительные глаза. В излишней чувствительности его заподозрить никто не смел, но сейчас, у этого костра, куда он привёл нас, своих последователей, с ним происходило преображение в предсказателя нашего существования. Он говорил, подняв к звёздному небу глаза, а на его щеках танцевали всполохи костра. Партизанского костра Че Гевары…

* * *

В последний месяц мы поехали на городскую подготовку.

Гавана жила своим размеренным, спокойным ритмом. Старый город с огромным количеством людей, машин, суетой и шумом стал для нас вдруг большой противоположностью после лесного спокойствия и тишины гор.

Группами по два-три человека вместе с городскими преподавателями мы изучали латиноамериканскую жизнь: маленькие кафе, ресторанчики, магазины… Нам выдали немного денег на оперативные расходы. Мы проработали проверочные маршруты при выходе на места проведения операции. Долго изучали расположение полицейских участков и как они могут мешать или помогать при подборе мест для захвата или уничтожения секретоносителя. Внешне мы опять должны были быть гражданскими, избавляясь от признаков принадлежности к военной жизни.

– Покажите-ка ваши руки, – попросил однажды преподаватель.

– ?

– В известных вам событиях в Чили, – стал рассказывать он, – спецслужбы Пиночета выявили людей, прибывших из самых разных стран на различных самолётах, имеющих отношение к спецвойскам, по рукам!

Последовало наше замешательство, мы рассматривали свои руки: «Что здесь не так, как у гражданского человека?»

– Практически все, посланные на помощь Сальвадору Альенде люди, угодили в лагеря… Помощь не пришла. Почему? Как они по рукам вычислили всех?

– На Украину американцы недавно послали шпиона, которого очень долго готовили, – начал в ответ рассказывать Халбаич. Преподаватель серьёзно слушал его. И мы, не понимая пока, куда клонит Юра, тоже ждали ответа про Чили. – Шпион ехал в автобусе, в украинской рубахе, даже без акцента говорил на русском и украинском языках. Но его поймал простой сержант-милиционер. Как?

– Как?

– Потому что он был негром!

– Ха-ха-ха!

Все поржали, даже не предполагая вначале, что Халбаич рассказывает всем знакомый анекдот.

Преподаватель смеяться не стал. «Он, наверное, не знает, что на Украине чернокожие не живут», – произнёс над моим ухом Абакар.

– Правильно, Юрий! – сказал мастер городских занятий. – Руки этих людей были с набитыми шишками на костяшках от постоянных занятий карате… По мозолям! Видите, как может всё быть просто. Сегодня мы тоже умеем учитывать такие детали. Мелочей здесь быть не может.

На наших руках, действительно, явно просматривались мозоли на костяшках указательного и среднего пальцев, именно на тех местах, которыми били по доскам и кирпичам. На кулачках мы уже давно все привыкли и отжиматься, и даже «ходить». После этой поучительной истории я стал беречь от таких признаков свои руки.

Мы вошли в обычный городской дом. Вилла, с улицы ничем не выделяющаяся из всех остальных домиков, утопающих в зелени, была специальным учебным зданием Оперативного управления спецвойск. Здесь расположено секретное укрытие – городской схрон. Два этажа. Комнаты, спальни, ванные, коридоры, кухня и всякие подсобные помещения.

– Попробуйте найти вход и месторасположение потайной комнаты, – предложил нам преподаватель.

Мы разошлись по зданию, простукивали стены, смотрели, куда и как идёт проводка и трубы для воды, заглядывали за картины и шкафы, даже искали следы на полу от передвигаемой мебели… Ничего. Несколько раз просили преподавателя сойти то с дивана, на который он сразу же уселся, сделав себе кофе, то с кресла, и вертелись возле мест, где он сидел, – по аналогии с детективными фильмами. Но всё равно – ничего!

– В саду, наверное, выкопали? – предположил Чекулаев. – А предлагаете в доме искать…

Преподаватель только неопределённо повёл бровями. А от нас сыпались предложения:

– Надо замерить стены…

– Ищите вход в подвал…

– Какой-нибудь рычаг должен быть…

Покопались и в саду. Тоже ничего. Постепенно, по одному, присоединились к кофепитию, выжидающе посматривая на невозмутимого кубинца. Через некоторое время, когда мы окончательно успокоились, он заговорил:

– Толковый выбор приходит с опытом, бестолковый – мгновенно. Нет ничего странного, что здесь, исследуя эти стены, вы ничего не видите… и зря теряете время. А его может и не быть.

Мы обступили его плотнее и внимательно слушали. Преподаватель, как нам рассказали, был одним из самых опытных оперативных работников государственной безопасности Кубы. Возраст – около шестидесяти лет. Живые карие глаза и проницательный взгляд сразу же настраивали на очень серьёзное общение с ним. Несмотря на возраст, в нём чувствовалась сила натренированного тела. Мы не знали его имени: при знакомстве, узнав наши имена, лишь сказал: «Зовите меня товарищ преподаватель». Но мы знали о том, что с нами будет работать человек, который провёл за границей Кубы, выполняя самые сложные задания партии, очень много лет. Товарищ преподаватель встал, прошёлся по комнате, прикурил от спичек потухшую уже сигару и продолжил:

– Теперь о том, как вырабатывать правильное решение. Если решение принимается в коллективе, то придерживайся правила, которое было применяемо всеми мудрыми военачальниками, правителями и даже императорами: «Неважно – кто, важно – как». Эта схема обкатана веками и тысячелетиями. Во-первых, избавиться от тех, кто к этому делу не имеет отношения (именно такие люди дают больше всех советов). Если не получится избавиться, то их рассуждения во внимание не принимать. Во-вторых, старший не имеет права говорить до тех пор, пока не выскажутся младшие: по чину, званию, опыту, умению и т. д. Потому что если выскажется главный сразу же, то все остальные будут только поддакивать… Здесь есть схрон. И вы обязаны его найти.

Принятые решения должны быть выполнены. Васильич понял рассуждения кубинца дословно и стал приказывать:

– Так, Валерий, рисуй схему, пока только по внешним стенам дома. Юра, меряешь с точностью до сантиметра расположения комнат второго этажа. Абакар… – стал он раздавать распоряжения.

Когда всё замерили и нарисовали это на бумаге, то увидели, что есть значительные расхождения в целых полтора метра в середине дома. Строение было спланировано так, что все внешние и внутренние стены имели большое количество углов и изгибов, которые со стороны казались необходимыми архитектурными элементами. Поэтому без замеров лишнюю перегородку мы вычислить не могли. Стали изучать, как открыть убежище. Посыпались шутки:

– Сим-сим, откройся!

– Овёс! Конопля! – по аналогии с детской сказкой про Али-Бабу предлагал каждый.

– Я знаю! – сказал Халбаич, мы с надеждой посмотрели на него. – Надо произнести имя «товарища преподавателя» и домашний адрес Чекулаева.

Посмеявшись, мы всё же нашли, как сдвигается стена. Это была победа. Ранее такие убежища если кто из нас и видел, то только в кино про зáмки и старинные крепости. Внутрь попытался протиснуться Геймур.

– Стоп! – остановил его наш кубинец. – Надо первоначально обследовать проход на наличие ловушек.

Действительно, нашли растяжку с гранатой, конечно, учебной.

Схрон оказался достаточно вместительный. В нём легко могло поместиться и жить несколько человек.

Когда я, в свою очередь, вылез из секретного убежища, присоединившись к беседующим Виктору Васильевичу и кубинцу, то услышал разговор.

– Акция – это не просто операция, – говорил преподаватель. – Иногда надо имитировать несчастный случай, иногда устроить показательное наказание…

– Особенно – предателей, их надо наказывать, чтобы другим неповадно было.

– Иногда человек просто пропадает, и его никто не может найти. Может показаться, что легко снайперу нажать на курок с большого расстояния и попасть в цель… И всё! Но знайте – это для дилетантов. Вы должны научиться подойти вплотную, оставаясь незамеченными.

– Ликвидация Сомосы четыре года назад… Судя по операции, я не знаю, кто её исполнял, – начал фразу с подтекстом Виктор. – Его прямо из гранатомёта и расстреляли. Совсем, что называется, для дилетантов… вплотную.

– С гранатомёта… Ну, так его и ждали с охраной: впереди бронетранспортёр, сзади бронетранспортёр и грузовик с автоматчиками… А потом, это и была показательная акция. Какова задача – такое и исполнение… – И для того, чтобы стало совсем непонятно, кто же провёл операцию, преподаватель закончил: – Хорошо сработали партизаны…

– Ха! Партизаны?!

– Может, и были консультанты… Кто же теперь вспомнит.

– Насколько я помню, в Парагвайской столице…

– Асунсьон, – блеснул познаниями Геймур.

– Да, бронированный «мерседес» остановился на светофоре, – товарищ преподаватель взял чистый лист бумаги и набросал схему. – Из гранатомёта стреляли вот отсюда. Потом – из автоматов…

– Парагвайская контрразведка позднее кого-то задержала?

– Поймали, но не того. Вся группа успешно растворилась. Вот для этого и нужны такие схроны. Вот почему умение подойти вплотную – особенно важно, – философски заметил преподаватель. – Подойти незаметно и так же скрытно отойти. На улице всегда есть люди, которые, даже находясь рядом с вами, остаются незамеченными. Вы вычисляете из толпы яркие личности: высоких, молодых… приметных, на ваш взгляд, а «серые мышки» не видны.

Я сразу вспомнил фильм «Шакал», который нам показывали в Балашихе. Замаскировавшись под ветерана войны, на костылях, с медалями, «шакал», действительно, проходил через все кордоны, был настолько близко, что оставался невидимым.

– У нас в Союзе, – стал рассказывать Юра Чекулаев, – есть тоже очень известный пример умения прятаться… Очень долго и безуспешно искали человека, который совершил двойное убийство и похитил огромную сумму денег. Даже оперативные силы нашей «конторы» задействовали. Всё впустую… – И Юра надолго замолчал.

– Ну не тяни!

– А он, – насладившись эффектом паузы, продолжил, – оказывается, на следующий день совершил кражу из киоска, и… получив год тюрьмы, сидел под носом у следователей.

– Ликвидация Сомосы – это очень непростая операция?.. – ещё раз возвращаясь к этой теме, спросил я.

– Как шутили никарагуанцы: «Сомоса сидел в своём секретном замке и “оттягивал конец”!»

– В смысле – свой «конец»? Ха! Ха!

– Нет, в смысле – продолжительность жизни…

– А сама операция – сложная?

– Сложно будет то, что неизвестно и не подготовлено. Те знания, которые есть у людей, прошедших нашу школу, достаточны для принятия правильного решения. Немного мастерства и творчества, дерзости и, конечно, удачи. Любая задача по плечу. Многие наши офицеры учились у вас, в Рязани. И вы нас учите: «Никто, кроме нас!» Сложно для того, кто не умеет. А кто обучен…

– Почему же так получилось в Чили? – задал вопрос Абакар. – Ведь Куба достаточно активно помогала…

– Сам Фидель неоднократно встречался с Альенде. Даже больше того, они дружили. Вокруг чилийского президента было подразделение очень хорошо подготовленных офицеров наших спецвойск… Это было в день штурма дворца Ла-Монеда. Они могли отбить штурм. Могли вообще изменить ход событий. Но Альенде был человеком мужественным и прагматичным. Ему предложили: «Мы можем вас гарантированно вывезти или драться рядом с вами, и мы победим…» Но президент понимал, что вмешательство другой страны, тем более людей Фиделя, приведёт к совсем другой оценке происходящего. Этому человеку важнее всего была справедливая оценка народа своей страны. Вы, наверное, помните его последние слова по радио: «Я готов заплатить жизнью за доверие народа!» Таких людей в политике больше нет. Я горжусь тем, что лично знал его… Он приказал уйти кубинцам, а сам погиб…

Мы ещё долго сидели в этом доме и слушали бесконечные рассказы нашего кубинского друга о секретах оперативной и боевой работы с позиций спецвойск.

На следующий день, с самого утра, на нашей вилле ждали нас другие неожиданности. Шеф сказал:

– Мне удалось договориться об очень… специфических занятиях…

– Виктор Васильевич, не томи, скажи.

– Они вообще не входят в программу школы. Но вам повезло… – И, так и не сказав, чего ждать, заставил нас томиться в ожидании: что же будет?

Приехавший на машине утром молодой человек долго перетаскивал ящики, чемоданы, фрагменты дверей и даже сейфы. Всё это оказалось на нашем огромном обеденном столе. Рассевшись вокруг и уставившись на эти коробки, мы ждали:

– Будем учиться открывать замки, – сказал наш новый преподаватель. – Меня зовут Ормандо. Я специалист по запирающим устройствам.

– Проще говоря, – вставил Халбаич и проговорил на русском, – «медвежатник».

– Что он говорит? – спросил молодой специалист, обращаясь к Воробьёву.

– Он говорит, что с вами хорошо ночью в банк ходить…

– Нет, что вы. Я открываю замки и сейфы, если это надо для революции.

– А что, ночью революция тоже ложится спать? – продолжал доканывать его уже Абакар.

– Я не вор и не преступник! Если вы имеете в виду это, – занервничал Ормандо, – то я – лейтенант спецвойск. И меня специально обучали этому.

– Вы не расстраивайтесь, – успокоил его Чекулаев. – Они шутят. Давайте лучше заниматься.

Лейтенант оказался действительно классным специалистом. Показав нам принципиальные устройства замков и как блокируются с помощью верёвки внутренние цилиндры, он стал с лёгкостью открывать один за другим десяток самых разных замков, которые принёс с собой. Потом, вручив каждому устройство, похожее на сплющенный и загнутый с одного конца гвоздь и по полметра тонкой верёвки, дал нам вволю поупражняться.

– Здесь нет пока ничего сложного. – Склонившись над моим ухом и наблюдая, как я пытаюсь утопить цилиндрики и блокировать их с помощью верёвки, лейтенант советовал: – Главное, понимать, как работает тот или иной замок. Будете знать как, справитесь…

– Лучший взломщик – это слесарь.

– Лучший специалист – тот, – возразил Ормандо, – кто делает это ради правды и блага людей… Солдат или слесарь – не это важно. Важно знать как и знать – ради чего, – неожиданно, как-то очень по-мудрому зафилософствовал молодой человек. Да, такой ради неправды и несправедливости ни один сейф вскрывать не будет.

– Хорошие замки, качественные… Наверное, английские?

– Хороших не бывает. Почему специалист без ключа может вскрыть замок? – оторвавшись от меня, лейтенант обратился ко всем. – Потому что есть зазоры и маленький люфт в изделии. Если бы можно было бы подогнать всё без зазоров, – открыть замок отмычкой было бы невозможно. Но здесь, видите, всё – с щелями, болтается, есть куда что двигать, утапливать…

Когда получилось, а это оказалось действительно несложно, открыть первый замок, предела радости не было.

– Ну, начало положено… – подытожил Абакар.

– Так дело дойдёт и до сложного швейцарского сейфа в Bank of America, – уже подхватил Юра.

– Почему в спецвойсках есть необходимость знать этот предмет? – спросил специалист по сейфам.

– Да, спецназу привычнее дверь сапогом вышибать, – резонно заметил Виктор.

– Оперработник, агент достанут ключ или сделают слепок, – объяснял свою точку зрения Ормандо. – Но спецвойска не всегда имеют время, чтобы достать ключ…

– Поэтому лучший вариант – ногой…

– Я, кстати, знаю самую лучшую отмычку, – предложил я.

– ?

– Весит всего три килограмма и имеет форму маленького ломика.

– Сто грамм толовой шашки – тоже ко всем замкам подходит…

Ормандо слушал наши шутки и, поддерживая разговор, гнул свою линию:

– …наш способ: не оставлять явных, сразу приметных следов. Например, нельзя использовать шерстяную верёвку для блокировки в замке…

– Ниточки внутри останутся? – предположил Геймур. – Криминалисты потом найдут…

– Правильно. Наши бойцы должны скрытно и незаметно войти в помещение, будто бы проникая за линию фронта. Выполнить задачу и незаметно уйти обратно…

– Плотно прикрыв за собою американскую дверь с английским замком?

– Ещё раз правильно. Взорвать дом легко. А взорвать его, когда это нужно спецназу, – это уже для профессионалов.

Через некоторое время замки стали поддаваться легко, и мы разошлись по дому. Межкомнатные двери с простейшими замками труда для нас не составляли, а вот входная дверь сразу не поддалась, и здесь выстроилась очередь, чтобы сразиться с ней.

– Так! Двери в комнаты на замок теперь не закрывать, – шутил Геймур. – Всё равно бессмысленно. Ключи от входной двери потерять не страшно…

– Не зря говорят, – сказал Абакар, открыв достаточно быстро входную дверь, – замки придумали для честных людей…

Ормандо опять позвал всех за стол.

– Теперь – тема, которая может оказаться для вас тоже очень нужной, – сказал он и из очередного чемодана достал наручники.

Мы поняли, почему это вдруг.

– У нас скоро операция в городе, – начал Абакар, – с противодействием со стороны полиции. Я думаю, нас арестуют… И будем привыкать к наручникам?

Лейтенант одним движением, быстрее, чем ключом, отстёгивал наручники. Потом досконально пояснил, как работает запирающее устройство и как его открывать: «Для этого под рукой должна быть или скрепка, или маленькая пластинка, которую, идя на операцию, лучше захватить с собой. Может вдруг очень пригодиться!»

Когда мы стали легко освобождаться от наручников, даже если руки скованы сзади, лейтенант остался доволен и перешёл к высшей математике этого предмета – к сейфам. Затаив дыхание, слушали щелчки цифровых устройств при совпадении кода, разбирались с внутренним устройством запирающих механизмов. Использовали фонендоскопы. Занятия закончились поздно вечером. Мы все вместе помогли лейтенанту, с которым все сдружились, загрузить чемоданы, коробки и сейфы, и стояли, глядя на отъезжающую машину.

– Очень нужная специальность, – проговорил Чекулаев.

– Очень нужный человек, – подтвердил Воробьёв.

– В группе всегда надо иметь такого специалиста…

– Да, надо всем овладевать этим, – продолжил мысль Виктор. – Вон, смотрите, всего-то день занятий, а какие нужные познания. Имейте в виду! – повысил он голос, – в отчётах об этом не писать. И трепитесь об этом поменьше.

– А то честные люди в дом к себе пускать перестанут, – стал ехидничать Юра Чекулаев. – Потом будете объяснять: мол, «революция, благо людей». Могут не поверить…

* * *

Сегодня – день проведения акции. Обычный рабочий день. Со своей виллы мы выходим утром очень рано. Каждый имеет свой маршрут и задачу. Операция по захвату начальника местной полиции назначена на шестнадцать часов. После этого – операция прикрытия. Короче, целый день мы в городе. Если, конечно, кубинцы не придумают ещё одно занятие – наш арест…

Уже давно на местных рынках и в магазинчиках мы прикупили одежду, вплоть до трусов и обуви, чтобы ни в чём не отличаться от местных. Отработаны легенды нахождения здесь. Лица, прожжённые солнцем гор и ветром, были такие же загорелые, как и у местных жителей. Правда, наши явно «рязанские» физиономии выдавали в нас иностранцев, хотя уже не раз мы видели схожие с нами «некубинские» лица чистокровных местных жителей. Зато, на самый острый случай, у нас есть Халбаич и Абакар, больше чем кто-либо схожие с местным населением. В любом случае, когда мы не толпимся все вместе, то в глаза не бросаемся. Маршруты движения отработаны. Мы не болтаемся без дела, каждый из нас, играя свою роль, спешит по своим, очень нужным, хозяйственным, бытовым вопросам, одновременно проходя маршрут под возможным наружным наблюдением. Всё легендировано…

Главный человек сегодня – Абакар. Он должен встретиться с начальником полиции, которого нам нужно будет захватить. Рано утром из условленной точки в центре города Абакар выходит на маршрут. За ним, мы знаем, обязательно будет вестись наружное наблюдение. Наша задача – не только выявить противника, но и отсечь наружку, чтобы он вышел на встречу без «хвоста».

Место первой контрольной точки, откуда наружка возьмёт Абакара под контроль, находилось в Старой Гаване, рядом с Дворцом мороженого. Это одно из самых популярных туристических мест. Уютный сквер с хвойными деревьями и пальмами скрывал в своей тенистой сердцевине стеклянное здание, где продавали удивительное по вкусу кубинское мороженое. Особенность была в том, что там предлагали не менее ста сортов этого любимого и детьми, и взрослыми лакомства. Народу в это месте всегда было полным-полно, и увидеть «разведчиков», так их все называли, наружного наблюдения и, тем более, сразу их выявить, – невозможно. Но у Абакара – четыре часа до операции, а этого времени достаточно, чтобы ему оторваться от преследователей. Это не значит – убежать и спрятаться, это значит – раствориться, пропасть, без суеты и максимально естественно для окружающих.

Честно простояв положенные пять минут, Абакар двинулся в сторону гостиницы Marriott. Первые полчаса на маршруте вообще не надо дёргаться. Вернее сказать, не надо нервировать разведчиков. Пусть они привыкнут и поверят, что вы их не видите, вообще, чтобы они начали даже задумываться: не ошиблись ли мы, «взяли ли» того, кого надо, вдруг это случайный человек…

Люди на улице спешили, каждый – по своим делам. Одеты все в основном в светлые тона. Белые рубашки, майки. А наш Абакар, как нарочно, – в яркой красной майке. Его видно даже в плотной толпе за сто метров. Но это был его специальный ход…

За несколько дней до операции, собравшись вместе и проговаривая досконально все детали, я предложил ему одеться в яркую одежду, чтобы его было видно издалека.

– Понимаете, – доказывал я. – Это даст преимущество в расстоянии. Некоторое время назад такой приём применили американские спецслужбы в Москве. При выходе из посольства был взят под наблюдение установленный разведчик. Одет он был в ярко-красную куртку. Все обалдели: «Какая удача, не потеряем…» И действительно, – не потеряли, но, автоматически значительно увеличив дистанцию, позволили ему беспрепятственно выполнять действия, которые были заметны только с близкого расстояния. Уже потом, на «разборе полётов», наши чекисты поняли свою ошибку.

Абакар, увеличив дистанцию, получит преимущество в момент ухода. И выглядеть это будет естественно, – горячился я, объясняя смысл этого хода. – А потом переоденется и растворится…

Все согласились с этим аргументом.

В первые два часа контрнаблюдение на маршруте его движения мы устанавливать не стали. Он сам довольно легко «вычислил» всю бригаду, которая его вела. И в установленном месте, пройдя изученными ранее проходными подъездами, в точке, где он всего лишь на минуту оказался в невидимой зоне, именно в это мгновение, скинув «майку-светофор» и сменив её на неприметную светленькую рубашку, – Абакар слился с толпой. А чуть позднее, через пару минут, из окна автобуса наблюдал, как суетятся его «визави», пытаясь найти кого-то в красном…

Три точки контрнаблюдения на последующем его пути, которые отрабатывали остальные участники группы, наружного наблюдения за ним уже не выявили. Он шёл «без хвоста». Потом он в условленном месте получил изделие для проведения встречи. Это был специальный сувенир-подарок для чиновника, с кем должен был состояться обед.

Наша задача была обеспечить безопасный отход и вывод его в городской схрон.

Встреча и сама операция должны были происходить в маленьком уютном кафе. Это место было подобрано нами ещё несколько недель назад. Ресторанчик подходил под нашу задачу идеально. Первым зашёл я, определив, что посторонних и подозрительных лиц внутри нет, выпив кофе, вышел в точно определённое время навстречу Абакару. Метров за сто перед ресторанчиком я встретил его и, проходя мимо, подал условный знак: «Всё в порядке», одновременно ещё раз убедившись, что за ним никто не следует.

В ресторане уже давно сидел и делал вид, что попивает ром, Халбаич. Безбожно заигрывая с двумя официантками, он рассказывал и какие-то неимоверные истории, и «жалестные» житейские были, перемешивая с кубинскими анекдотами. В последнюю неделю он бывал здесь часто и успел стать своим. Он строго держался «легенды», выработанной кубинцами и шефом. На него никто не обращал внимания.

Абакар зашёл в зал, потирая от волнения и долгой ходьбы вспотевшие ладони. Осмотрелся. Обратил внимание на нескольких местных посетителей, сидящих за столиками, не задерживая взгляд, увидел Юру с официантками. Они прилипли к нему и даже не спешили подходить к остальным гостям. Абакар прошёл в угол зала и занял место за столиком таким образом, чтобы можно было бы осматривать весь зал. За столом стояло три стула, один из которых Абакар переставил в сторону, оставив, кроме своего, один. Вновь пришедший вынужден будет сесть на этот единственный стул и окажется строго спиной к залу. Если кто-то даже будет смотреть на него, то лица не увидит, а значит, и не запомнит. Заказал кофе и стал ждать…

Вскоре появился «объект». Начальник местной полиции.

На недавней встрече в муниципалитете Абакара подвёл к нему общий знакомый. Позднее, ведя непринуждённую беседу и попивая ром, чиновника удалось заинтересовать вещицей антикварного происхождения. Эта штуковина и лежала у Абакара в свёртке. В том, что он должен прийти и прийти один, мы были уверены.

По-дружески обнялись, как будто бы знали друг друга сто лет. Абакар сразу же пустился рассказывать какую-то длинную и нудную историю, якобы из личной жизни. Придумал её сам шеф. Полицейский терпеливо слушал. Поскольку история касалась личной драмы, перебивать он не смел. Так прошло примерно с полчаса. Время фиесты давно кончилось, и чиновник всё-таки нетерпеливо спросил:

– Ты принёс?

– Подожди. Тебе что, не интересно? – продолжал Абакар.

– У меня времени мало…

– Всё у меня, вот свёрток. Здесь темновато, ни черта не видно…

– Давай выйдем на улицу… У меня, действительно, времени в обрез, – пытаясь рассмотреть старинную резьбу по кости, говорил полицейский. – Чувствуется, хороша работа…

Абакар быстро расплатился, и они направились на выход. Выйдя из кафе, начальник полиции уставился в изделие, щурясь от яркого света. Он не обратил внимания, что по дороге подкатывала машина и уже на ходу «гостеприимно» распахивал дверцу человек. Он не заметил Халбаича, вышедшего сразу же за ними, «дружелюбно» пихающего его в спину, засовывая в автомобиль. Полицейский очнулся, понимая, что произошло, когда уже сидел между двумя людьми, а машина катила дальше по городу.

– Эти военные, – объяснил Абакар прохожему, оказавшемуся рядом и видевшему какую-то суету, – вечно куда-то опаздывают, спешат. Даже попрощаться не успевают… – и спокойно пошёл в противоположную сторону.

Через несколько минут к нему подкатила вторая машина и забрала его с улицы.

Контрнаблюдение за местом проведения операции ничего подозрительного не обнаружило. Даже прохожий, оказавшийся прямо около входа в ресторан, спокойно пошёл дальше.

* * *

Мы уже очень долго лежали на огромном поле, совсем недалеко от взлётной полосы. В линейку, как на параде, стояли самолёты. Совсем рядом с нами были оборудованы трибуны для почётных гостей, заботливо укрытые сверху тентом от солнца и дождя. Внизу, под трибуной, толпились офицеры в военной форме с планками боевых орденов. Сегодня был предпоследний день нашей учёбы. Приехал генерал из Советского Союза с целью проверки итогов нашей подготовки. Это был высокопоставленный начальник, с огромным боевым и оперативным опытом.

Два дня назад наш шеф уехал срочно в Гавану встречать генерала из Москвы. Никто приезжать с инспекцией, насколько мы знали, не собирался. Но, видно, телеграммы, которые регулярно отправлял Воробьёв с докладами, что и как происходило, внимательно изучались ведомством Юрия Ивановича. Значит, к этой подготовке был особый интерес. Значит, она была важна, если сам Дроздов внимательно отслеживал её результаты. Осознавая значимость происходящего, мы терпеливо ждали своего часа.

И вот на дороге появились машины. Около трибуны высадили гостей. Они поднялись и расселись на приготовленные кресла. Прозвучала команда одного из присутствующих: «Начинайте!» Мы узнали его по многочисленным картинкам и телевизионным выступлениям – это был родной брат Фиделя, Рауль Кастро. «Ничего себе, сам министр обороны принимать экзамены приехал», – думал я, вжимаясь глубже в землю. Рассмотреть их лица было легко, до трибуны было всего-то метров двадцать. Кроме министра, там были и знакомые мне лица из посольства, наши преподаватели и командующий войсками специального назначения Кубы, с которым вступил в поединок, ещё в самом начале нашей учёбы, Абакар…

На первом этапе нам ничего особенного делать было и не надо, присутствующим показывали способы маскировки. Это был наиболее эффектный момент, когда прямо у вас под носом, в чистом, голом поле, появлялись люди. Так и произошло. Наш генерал очень удивился, когда мы поднялись совсем рядом с трибуной. Все гости подошли к нам.

– Что они с вами сделали? – по-старчески запричитал Александр Иванович. – Их же узнать невозможно! Бедные ребята…

Нам было непонятно, серьёзно ли говорил генерал или шутил. Знали мы своё высокое начальство плохо, общались с ним в основном через своих командиров и письменные указания. Он стал пожимать всем руки, пытаясь узнать, кто есть кто. Мы с Халбаичем были покрыты чёрной сажей, Черемисин и Абакар – густо смазаны красноватой глиной, а Чекулаев и Геймур одеты в маскхалаты с травой, и лица их смазаны соком растений. Для неподготовленного человека наш видок, конечно, был шокирующим, но ведь это был Лазаренко. Он продолжал причитать, а глаза его лукаво, с молодым озорством, глядели на нас. Я, наконец, сообразил: слова звучали для кубинцев, а взгляд был предназначен нам. Правда, лица наши, в маскировке, действительно, опознать можно было с трудом. Он узнал Чекулаева, это был его непосредственный подчинённый, с которым он на работе встречался по несколько раз на дню. Правда, Юра всегда бывал в костюме с галстуком. Я представил себе, если бы он появился в таком виде там… Уволили бы сразу же или сначала отправили в психушку?

– Юрий Васильевич, это вы? Что я вашей жене скажу? Вы – такой зелёный? У вас со здоровьем всё нормально? Явно командировка не на пользу пошла…

– Нет, нет, – заволновался зелёный, весь в траве, Чекулаев, зная генерала лучше всех остальных и чувствуя в его словах двойной, а может быть, и тройной подтекст, – всё нормально, товарищ генерал. На здоровье жалоб нет!

– А ты кто такой? – обратился высокопоставленный гость ко мне. – Ну и физиономия, – страх!

Я назвал фамилию и пожал его крепкую руку. Осмотрев и даже потрогав нас для убедительности: «Не мираж ли это?», делегация вернулась на трибуны. Там, наверху, что-то живо стали обсуждать. Через какое-то время нам дали команду на продолжение занятий.

Группа разделилась на пары, и началась отработка приёмов, которые мы выполняли каждый день. Приёмы борьбы, способы передвижений, работа с оружием и ножами. Мы прятались в схрон и незаметно выходили из него, расползаясь в разные стороны, снимали часовых. Минировали самолёты и опять возвращались в схрон. Звучали взрывы заминированных машин, и опять мы показывали наши навыки бесшумного и скрытного передвижения.

На трибуну, где находились гости, приносили кофе и другие напитки, а мы ползли, стараясь показать всё, на что были способны. Преподаватели, стоящие внизу помоста, волновались за нас не меньше… Но мы чувствовали, что они довольны. У нас всё получалось.

В самом конце я, уже один, демонстрировал умение владеть автоматом в рукопашном бою. Это был самый последний штрих нашего обучения. Завершающим аккордом демонстрации с автоматом прозвучал холостой выстрел. Наступила тишина, и все мы застыли в ожидании оценки нашей учёбы…

– У вас в этой группе есть один человек, который нам нужен, – наклоняясь к Лазаренко, так, чтобы никто не услышал, сказал Рауль Кастро. – Все имеют хорошую подготовку, но именно он один подготовлен лучше других. Я прошу вас, товарищ Алехандро, отдайте его нам на два года. У нас есть очень серьёзные виды на использование этого офицера. Очень важное и сложное спецзадание…

Генерал повёл глазами в сторону Воробьёва. Виктор уловил этот взгляд и тут же приблизился к беседующим. Теперь их в этом секретном разговоре стало трое.

– Вот, Виктор, товарищ Рауль просит оставить в командировке ещё на два года одного из твоих, – обратился он к Виктору Васильевичу. – Кого? – уже в свою очередь он обратился к Кастро.

– … – министр назвал имя.

– Ну, что скажешь?

– Александр Иванович! – растерялся и чуть замялся Воробьёв. – Офицер он хороший… Я не знаю… Я, конечно, рекомендую… Вам решать.

Генерал надолго задумался, более внимательно приглядываясь к происходящему на поле, выискивая человека, имя которого было названо, и, наконец, ответил:

– Нет! Нам самим такие нужны…

Часть пятая

Идущие на смерть. Повесть о Никарагуанском освободительном движении

Посвящается Вальтеру Феретти[62]

и всем офицерам спецназа страны,

где Честь выше предательства и смерти…

Мы стояли восхищённые, раскрыв от удивления рты. Восход на озере Хилуа, это в окрестностях Манагуа, производил на нас какое-то сказочное впечатление.

Не маленькое по своим размерам, но вместе с тем небольшое, уютное, вулканического происхождения озеро отличалось от океана каким-то особенным цветом воды. Она была и голубая, и зелёная, и серая, а в лучах восходящего солнца – теперь ещё и красная, с отблесками света. Уходящие в небо вершины гор, которые окружали озеро со всех сторон, были густо усеяны тропической растительностью. Даже издалека мощные грациозные пальмы казались необычно красивыми для нашего привыкшего к берёзам взгляда.

И вот, наконец из-за гор появилось солнце. И сразу же первый яркий луч окрасил окрестности в нормальные, дневные цвета. Утренняя прохлада мгновенно улетучилась.

Это место было уникальным. Здесь располагалась элита сандинистов[63] – отряды, которые одержали несколько лет назад убедительную победу над правительственными войсками генерала Сомосы[64]. Семь колонн сандинистов смогли победить хорошо вооружённую, организованную и подготовленную армию, не помогла и поддержка Соединённых Штатов. Находящийся здесь спецназ был сформирован на базе лучших партизанских кадров. На берегу этого райского озера располагался главный оперативный штаб спецвойск армии Ортеги[65], лидера революции и народного героя. Здесь находилось его любимое детище, которым он гордился.

Наша командировка была в самом разгаре. Задача, которую ставило перед нами руководство, теперь имела понятное логическое продолжение.

По большому счёту, конечно, – это уже была для нас не учёба. Мы часами и сутками просиживали в штабе, изучали карты боевых действий с «контрас»[66], давали свои оценки и рекомендации. Помогали в разработке операций. Знание языка было уже настолько хорошим, что мы различали городской и деревенский напев. Мы рвались на каждую операцию, проводившуюся на территории расположения повстанцев. Наш куратор В.В., как и положено опытному офицеру разведки, опекал группу от излишнего риска и опасности и никуда нас не пускал. Он был для нас ангелом-хранителем. Но мы были молоды, горячи и неутомимы в своём порыве работать, учиться и приносить пользу. Поэтому постоянно разрабатывали и предлагали проведение различных операций, конечно, обязательно с нашим непосредственным участием. Руководитель спецвойск, молодой команданте Вальтер Феретти, предпочитал, чтобы советские специалисты сами разобрались в вопросах, кому что делать. Он не убеждал нашего шефа, что мы нужны где-то в джунглях, хотя был настроен поиспользовать нас на всю катушку.

Команданте Вальтер был человеком ярким. От него веяло притягательной силой лидера и профессионала. Он был особенным во всём. Отличавшийся своей храбростью, неординарностью мышления и преданностью делу революции во время войны с режимом Сомосы, Вальтер был талантлив и разносторонен. Прекрасно пел и играл на музыкальных инструментах, сам писал стихи и рассказы, в более молодые годы играл в футбол в профессиональном клубе. Прекрасно физически сложен, энергичен и неутомим. Это был гений во всём. Спецвойска Никарагуа под его руководством стали уникальным подразделением. Любые задачи им были по плечу. И нас Вальтер пригласил только для того, чтобы увидеть, что же знают и умеют советские братья по оружию, и, естественно, как и полагается в таких щепетильных вещах, мы учились у них, а они учились у нас. И надо сказать, что симбиоз этот был успешным.

С офицерами революционных спецвойск мы сдружились очень быстро и навсегда. Большинство из них, в той или иной степени, были повторением своего командира. Прошедшие войну, смелые, мужественные, очень опытные и мудрые люди. В их молодых глазах светилась не только любовь к делу, которому они бескорыстно служили, но и огромная любовь к своей стране и народу, ради которого они воевали. Они помогали нам во всём. Такой открытости и честности человеческих отношений хотелось бы пожелать каждому в нашем офицерском братстве.

Никарагуанцы отличались от кубинцев, которых мы знали по предыдущей командировке, во многом. Мне сразу бросилось в глаза их более серьёзное и вдумчивое отношение к жизни. Кубинцы, даже прошедшие войну, были бесшабашно веселы и неудержимы, как будто выиграли только что самый большой приз в своей жизни. Никарагуанцы же, при не меньшей любви к жизни и празднику под названием «женщина и любовь», что, как известно, характерно для всех латиноамериканцев, были намного серьёзнее и скромнее. Мне казалось, что они умеют находить ценность и смысл в любых поступках и делах. С ответственностью, граничащей с верой в Бога, относились они к своей службе и делу революции. Наверное, это происходило и оттого, что их война была намного сложней. Хотя, как говорили они сами: «Лёгкой войны не бывает». Работать нам с ними было и легко, и приятно.

Итак, «досмотрев» восход солнца до конца и ещё раз нырнув в замечательные бодрящие воды озера Хилуа, которые мы между собой сразу же, когда увидели его ещё в первый раз, прозвали «нехилое», направились в штаб. По дороге, метров за сто перед шлагбаумом, где стоял часовой с автоматом и виднелись подземные укрепления с находящимися там пулемётами, мы разглядели нашего шефа. Он тоже всегда поднимался очень рано, и встреча с ним не была неожиданностью. Судя по всему, он уже побывал у оперативного дежурного, как говорил он сам: «снял информацию», а теперь, как всегда, бодрый и жизнерадостный, поджидал нас около своей красивой, белоснежной «тойоты». Его иномарка была не только его гордостью, но и объектом нашей зависти. Нам, когда мы приехали на виллу, где жили, через сутки тоже подогнали абсолютно новенькую машинку. Белая, пахнущая маслом седьмая модель нашего советского производства – «Жигули» – была хороша во всём, но в ней не было кондиционера! Для лета в тропиках… лучшего способа закалить волю – не найти. Рассказать это невозможно, можно только испытать на себе. Если машину оставить на солнце в середине дня хотя бы на полчаса, то прикоснуться к двери уже было невозможно, а сесть на кресло – опасно: реальная угроза получить серьёзный ожог.

Васильевич по очереди протянул каждому руку, поздоровался, рассказал о новостях и затем произнёс главное на этот день: «Здесь в стране находится наш советский коллега – стрелок. Он – чемпион мира, мастер спорта международного класса. По просьбе правительства Никарагуа он готовит сборную страны для Панамериканских игр[67]. Я подружился с ним и недавно в разговоре узнал, что Юра, так зовут этого тренера, познакомился здесь с двумя уникальными людьми, которые мастерски владеют пистолетом!» Шеф сделал длинную паузу. Он сам, как профессионал-спецназовец и разведчик, не мог не понимать, насколько это должно заинтриговать и заинтересовать нас.

Нас было четверо: я – командир группы, Володя Помазков – опер, Николай Корнеенков – боевик и Сергей Гриценко – радист. Мы переглянулись. На лицах, как и учили, не выразилось и тени заинтересованности. Всё внутри. Как будто бы и не услышали. Шеф сначала даже напрягся, но быстро сориентировался, потому что сам был такой же, а некоторых из нас знал уже достаточно давно.

– Расслабьтесь. Я сообщаю вам действительно особую информацию и даже могу организовать неформальное общение с этими людьми и… занятия. Они называют эту стрельбу «Бам-Бам».

– Васильич! Какое, к чёрту, «бам-бам»? Что нам после занятий на КУОСе с дядей Федей Быстряковым (так мы, любя, звали нашего преподавателя – «бога стрельбы и оружия») могут показать даже никарагуанцы?

– Тем более, после кубинцев, – вставил Володя Помазков.

– Ой, не скажите. Этот никарагуанец – особенный…

– Они здесь для нас все особенные, – не унимался Володя, – потому что москвичей мало…

– Ты слушай и вникай, – обозлившись, прервал его шеф. – Этот долгое время жил в Соединённых Штатах. Говорит, что прошёл там какой-то специальный курс защитной стрельбы. После начала партизанского движения много и активно воевал. Был «команданте колонны»…

Мы переглянулись ещё раз: «команданте колонны» – это серьёзно. Человек, который командовал большим партизанским соединением, вызвал у нас сразу же и уважение, и понимание значимости слов шефа. Таких людей во всей никарагуанской армии – единицы.

– Кроме того, – уже видя, что мы прониклись сказанным, Васильевич решил добить нас и почти торжественно произнёс: – За время всех партизанских боевых действий в его «колонне», при очень больших по количеству огневых соприкосновений – всего лишь один раненый! И это благодаря его принципиально новому подходу к стрельбе. В его отряде умели стрелять лучше других.

Конечно, этого нам уже было достаточно, чтобы распределиться по машинам и двинуться на наш очередной урок спецназовского искусства.

По машинам мы распределились, как всегда, грамотно. Все сели вместе с шефом в его иномарку с кондиционером, а я, для закаливания воли, в иномарку из Советского Союза – без кондиционера. За рулём я ездил всегда сам и никому не доверял вождение. Мне нравилось водить машину, и, по праву старшего, этот вопрос я решил в свою пользу. Всех это быстро устроило, потому что можно смотреть в окно, а не потеть в длительных поездках при обгонах и заторах.

Со мной, понимая моё состояние одиночества, сел мой друг Володя Помазков. Я был ему благодарен за поддержку. Мы выехали на красивую горную дорогу, ведущую от озера к столице. За нами катилась машина сопровождения с бойцами никарагуанского спецназа. Эта машина всегда сопровождала нас по приказу самого команданте Вальтера. Достав длинные коричневые сигареты из ароматных пачек с надписью «More», мы с Володей закурили и продолжили разговор.

Несколько месяцев назад мы с Помазковым были в командировке на Кубе. Прошли полный шестимесячный курс в спецшколе по технике вьетнамского спецназа. Шесть месяцев занятий, каждый день – по десять-двенадцать часов – нас сблизили. Нам казалось, что в вопросах стрельбы и оружия мы знаем всё, и в этом деле «сам чёрт нам не брат». Володя, с упоением затягиваясь красивой тонкой сигаретой, – на неё нельзя было не обратить внимания, потому что в России мы все курили или «Яву», или «ВТ», – рассуждал:

– Технику стрельбы кубинцы нам показали полностью. Я думаю, не осталось ни одного неизвестного для нас положения для ведения огня или способа стрельбы.

– Согласен. Но шеф говорит о каком-то новом принципе. Хотя этого не может быть.

Действительно, у себя в Балашихе мы стреляли из всех видов стрелкового оружия. Да и на занятиях у кубинцев, которые не жалели для советских братьев патронов и от души снабжали нас боеприпасами, мы неделями не вылезали с полигонов. С кубинскими учителями, которые все до одного были участниками боевых действий, мы стреляли не только из пистолетов, автоматов и пулемётов, но даже из 81—82-миллиметровых минометов советского и американского производства. Эта особая техника стрельбы, без использования плиты, «с руки» и без обычного стандартного прицела, была нашей гордостью. Лучшие из нас умудрялись в воздухе «повесить» двенадцать мин одновременно. Поэтому наши сомнения в целесообразности предстоящей встречи только укрепились.

Рассуждая так, мы добрались до небольшого открытого стрелкового тира. Вокруг была густая, дикая растительность и – ни души местного населения. Солнце уже припекало вовсю.

Нас встретил тренер сборной Никарагуа Юрий Кудряшов. Высокий, поджарый, загорелый, очень энергичный человек. Он прекрасно говорил на испанском языке. Тут же представил нас двум никарагуанцам. Они, как и многие в этой стране, с кем нам приходилось постоянно встречаться, были в военной полевой форме. Форма сидела ладно и явно была им к лицу. Прекрасные поясные ремни, открытые кобуры и кольты с завораживающей матовой сталью, торчащие из-за поясов… Мы обратили внимание, что качество этого снаряжения было значительно более высокого уровня, чем у всех остальных офицеров спецвойск. Так же, как и у команданте Вальтера, – трофейное – решили мы.

Хорхе и Сальвадор – так звали наших новых знакомых – неторопливо и с достоинством стали рассказывать что-то из теории своей стрельбы. Их всё время перебивал Юра и очень эмоционально, переживая, что до нас не доходит суть, давал свои пояснения.

Сальвадор, судя по всему, из них двоих в этом деле был главным. Видя наше чрезмерное спокойствие и даже самоуверенность, поговорив немного на общие темы, он не стал далее пускаться в длинные рассуждения, а просто достал свой кольт и стал стрелять по заранее расставленным мишеням.

Мы стояли, ошарашенные увиденным, и, зная, что находимся в кругу друзей, напрочь забыв о принципах самообладания и управления эмоциями, смотрели и понимали: как мало мы ещё знаем! Я стоял и думал, одновременно наблюдая за ловкими движениями Сальвадора, о том, что от преподавателей, прошедших горнило Испании, Великой Отечественной войны, а также большой войны с бандами на Украине, в Прибалтике и, конечно, в Афганистане, черпали мы свои знания и силы. По крупицам, сберегая опыт боевой стрельбы, они – учителя наши и преподаватели КУОСа – передали этот опыт и свои знания, не упуская ни одной детали, тем самым сохранив многие жизни. Но время движется вперёд, и в стрелковом деле были созданы новые методики.

Всё, что мы видели сейчас, было для нас совершенно ново, а значит, и я сегодня, как частица большого спецназовского коллектива, обязан этому научиться, чтобы в последующем принести пользу своим же братьям…

А Сальвадор тем временем уже на практике показывал, как он владеет оружием. Его руки, как руки фокусника, творили с пистолетом, что хотели. Мы не всегда успевали даже взглядом уследить за теми движениями, которые он вытворял. Пули «ложились» в мишень одна в одну. Скорость стрельбы была под стать очередям из пулемёта. Каждое движение – чёткое, выверенное. Ни суеты, ни бахвальства. Он просто работал, как и положено работать профессионалу. Мы были поражены. Самое главное, смысловые факторы, почему это делается так, а не по-другому, были гениально просты и обоснованны. Нам всё было понятно с полуслова. В своих выводах мы уже стояли с этим рядом, но всё равно ещё были далеки и осознавали: «…твоё яблоко ещё не свалилось тебе на голову для ускорения открытия, как это было у Ньютона». Требовалось ещё немало времени… А тут – такая удача! Лучшее, что есть в мире, – теперь в наших руках.

Забыв обо всех своих амбициях, мы умоляли: «Научите нас! Мы готовы заниматься и днём и ночью!»

Сальвадор, явно польщённый нашим расположением, дал нам в руки свой кольт. Мы его рассматривали с каким-то особенным трепетом, как будто бы это был пистолет, который «умеет» сам попадать в цель, просто сказка какая-то…

– Любой, даже не очень крупный, специалист в оружии, – стал нам объяснять офицер, – никогда не возьмёт, ну, например, пистолет из ящика на складе, и не пойдёт на операцию, не подготовив, я бы даже сказал, «не вылизав» его со всех сторон, – смотрите…

Он забрал у нас свой пистолет и вложил его себе в руку. Было видно, как уютно и комфортно пальцы обняли рукоятку. Мы ещё раньше увидели, что кольт был какой-то особенный… Нет, конечно, он был такой же, из которых мы уже не единожды стреляли и какие брали на операции, но детали: и специально выточенная под пальцы рукоятка из какого-то экзотического дерева, и прицельное приспособление бóльших, чем обычно, размеров, и, к тому же, разных ярких цветов, и чёткая, ровная белая линия вдоль ствола – всё это восхищало, как и множество других деталей, о которых и стал ненавязчиво рассказывать спецназовец.

Больше всех был доволен Кудряшов. Этот урок с нами никаким образом не входил в его обязанности тренера, тем более он, как мы узнали потом, был специалистом по винтовке, а здесь – пистолет. Но пройти рядом с такими уникальными мастерами, как Сальвадор и Хорхе, и не поделиться этим, особенно с теми, кому это надо по профессии больше жизни, – он не мог.

Мы настолько прониклись уважением к Юре, что готовы были бы обнимать и тискать его в дружеских объятиях, если бы, конечно, не были так увлечены сказочным пистолетом. Зато вечером мы высказали, уже за дружеским столом, большую благодарность этому замечательному человеку, с искренним добрым сердцем, за его сопереживание и отцовскую заботу о нас, незнакомых тогда для него людях. Как он чувствовал и понимал важность происходящего! Благодаря таким, как он, были сохранены сотни, а может быть, и тысячи жизней солдат и офицеров, и в наших подразделениях в том числе…

Встали перед мишенями и по очереди стали стрелять: сначала Хорхе, затем я, потом Сальвадор, за ним Корнеенков, Хорхе – Сергей, Сальвадор – Володя… И так эта карусель закрутилась на многие часы. С нами стрелял и наш шеф, естественно, он не мог отставать от своих подчинённых. Стрелял и Юра Кудряшов, а в промежутках своей очереди просился: «Пойдёте на операцию – возьмите меня с собой!» На что В.В. ему отвечал:

– Юра! Найдёшь мне ещё таких специалистов, я и без операции рапорт на орден на тебя напишу.

– Нет, ребята, я хочу по-честному, по-мужски…

А я стрелял, слушал никарагуанцев, улыбался трёпу Юры и В.В. и думал о своём: «Каким образом, объясняя для себя смысл методики тренировок наших оуцменов[68], двигаемся мы вперёд? Ведь придумать упражнение очень просто… Возьмите любую жизненную ситуацию… Расставьте мишени по данным позициям, определите количество боеприпасов, и даже не ставя задачу по действиям стреляющего, – упражнение готово… А вот Сальвадор говорит, что одно и то же упражнение дважды на занятиях повторять недопустимо?

Но есть основы… Это – начало действий, то есть как быстро ты сделаешь первый выстрел. Естественно, понимать нужно так: ты должен достать оружие, зарядить его, прицелиться, нажать на спусковой крючок и, само собой разумеется, – попасть. То есть самое главное – сделать как можно быстрее первый прицельный выстрел. А вот место, где будет находиться мишень, и ситуация, при которой это будет происходить, никогда не повторятся дважды…»

Кстати, всё, что рассказано сегодня, не является секретом. Просто одни этим занимаются на уровне задач для выживания, как никарагуанцы, а другие – на уровне учебных занятий, как мы, с соблюдением мер безопасности по книге «Курс стрельб». Но ведь существует же такая стрельба уже во многих, как нам рассказывает Сальвадор, странах. Её называют «защитная стрельба». А Хорхе, в свою очередь, рассказывая, перечислял страны: Малайзия и Германия, Япония и Корея, Бразилия и, конечно, США. Уже несколько лет проводятся чемпионаты мира…

– Чемпионаты мира? – не понимая и не веря, переспрашивали мы. – По защитной стрельбе?

– Да-да. Именно по такой стрельбе, которую я вам показываю, – говорил Сальвадор. – А ещё бы я ваш автомат Калашникова переделал. Есть у него очень отрицательный элемент…

– Автомат Калашникова! – просто завопили мы разом. – Это наш, лучший в мире автомат, не нравится?

От услышанного и увиденного мы были в шоке. А Васильевич, видя наше состояние, подначивал:

– Вот же как получается… Некоторые при поездках за границу в шоке от увиденного в магазинах, а эти – в шоке от стрельбы… Ха-ха! А вы ещё говорили: «Чему нас можно научить…» Молодец, Юра! Точно, тебе медаль полагается…

– Подожди, шеф. Ему АК – плох! – не унимались мы.

А Сальвадор, сделав паузу, смотрел на нас весёлыми и спокойными глазами. Видно, не раз он, говоря об автомате Калашникова, слышал подобные слова. Да, можно было согласиться: «Мы, может, и делаем плохие машины, и шьём плохую одежду, но “Калашников” – наша гордость. Даже американцы во время войны во Вьетнаме, при любом удобном случае, меняли свои М-16 на АК!»

– Для спецназа, – стал объяснять никарагуанец, – этот автомат плох тем, что в нём есть возможность стрелять очередями. В нём надо убрать переводчик автоматического огня…

– Что плохого в том, что автомат стреляет очередями? Не понимаем…

– Однажды, – стал приводить пример Сальвадор, – в одной из боевых ситуаций, это был бой в городе, два противника, неожиданно появившись друг перед другом на расстоянии восьми метров, вскинули автоматы и выпустили очереди во врага…

– И что?

– А то, что в магазине патроны от этой очереди закончились за пару секунд… Все до одного патроны, все тридцать штук – за две секунды! От страха друг перед другом, от стресса боя, оттого, что тряслись руки, по неопытности они, выпустив все до единого патроны, промазали и опять спрятались за стенами домов… Представьте себе спецподразделение, которое совершает марш где-то в джунглях или горах, если таким образом будет расходовать боеприпасы… На сколько времени боя хватит патронов? А сколько же патронов вам надо будет нести в рюкзаке?

– Поэтому переводчик огня, установленный на автоматическую стрельбу, это очень плохо, – подхватил его мысль Хорхе. – А лучше его вообще убрать. Вот тогда это будет автомат, который не ошибается…

– В войне, которая идёт в Афганистане, – продолжил Сальвадор, – не я, «гринго»[69] подсчитали: на одного убитого или раненого расходуется восемьдесят тысяч патронов…

– Сколько, сколько? – в удивлении от услышанного округлили глаза все сразу.

– Восемьдесят тысяч, – стал повторять Кудряшов, как будто бы уже знал эту цифру.

– Только одиночная, прицельная стрельба, – спокойно говорил Сальвадор, не обращая внимания на наши рассуждения. – Представьте себе бойцов, которые выскочили друг на друга в том бою: один также стреляет очередью, а второй вскинул автомат, прицелился и на расстоянии восемь метров сделал одиночный выстрел… Времени для этого необходимо – полсекунды. Во-первых, он точно попадёт, потому что очень близко, во-вторых, он сбережёт двадцать девять патронов… В нашей колонне во время боевых действий мы обращали внимание в первую очередь на умение наших солдат владеть оружием именно таким образом. Они не имели права стрелять очередями – никогда. Они не имели права стрелять, не видя цели, – никогда. Они не имели права стрелять, не прицелившись, – никогда! Добились этого – наши потери прекратились… Но для этого нужна тренировка, тренировка и настойчивость командира, – подытожил Сальвадор.

– Слушай, Васильич! А ведь насчёт автомата – он прав, – обратившись к шефу, сказал Николай. – Патронов много быть не может…

– Знайте, – прервал Хорхе, – каждая пуля, которая не попала во врага, – прилетит в вас обратно… Не знаю, как у вас в Советском Союзе, но в нашем подразделении самым главным является огневая выучка. Много знаний надо солдату: тактика, техника, физика (наверное, он имел в виду физическую выносливость), но… Самое важное, чтобы все, до последнего солдата, умели стрелять не хуже вас.

– И что, в вашей колонне все стреляли не хуже вас?

– Да. Большинство – не хуже…

Мы только что на деле видели, как владеют пистолетами и Сальвадор, и Хорхе. «Наверное, так же и автоматами, – думали мы. – Несладко приходилось врагу при встрече с этим отрядом. Никаких шансов у противника против них не было…»

Володя Помазков достал свою красивую сигарету и с разрешения шефа закурил.

– Над головой настоящего мужчины, – обращая внимание всех на дымок над головой, заговорил я, – должен всегда виться дым! Или пороховой, или табачный… Поскольку сейчас войны нет, – то табачный. Покурим!

– Что он сказал? – спросил некурящий Сальвадор у Кудряшова, поскольку я эту фразу проговорил по-русски, не зная, как её правильно перевести на испанский.

Юра перевёл.

– Красиво… Но очень опасно, – сказал никарагуанец. – В спецназе курить нельзя. Опасно…

– Для здоровья! – подхватил Корнеенков, который сам никогда не курил.

– Для здоровья, – подтвердил Сальвадор, – когда враг унюхает тебя в джунглях, где-нибудь в засаде, в городе на конспиративной квартире, или ночью увидит огонёк от сигареты, будет плохо для здоровья… У нас в колонне никто не курил.

А я продолжал гонять свои мысли: «Ведь я – не стрелок. Когда-то много лет назад на соревнованиях выполнил нормативы кандидата в мастера спорта из револьвера. Но, наверное, это было больше от испуга проиграть, а не от моей тренированности… Тогда моей любовью были: рукопашный бой, боевое каратэ, самбо – короче говоря, все единоборства, но именно сегодня я стал больше стрелком, чем кто-либо ещё. Теперь у меня получилось, как в уже известной поговорке: «Бог создал больших и маленьких, слабых и сильных, а мистер Кольт придумал пистолет и уравнял всех в правах!»

А в унисон моей мысли Сальвадор говорил:

– …а мистер Кольт уравнял всех в правах!

Да, именно тогда я ещё не был стрелком-профессионалом… Но в этот день я им стал. Другой вопрос, насколько профессиональным? Уверен, и сегодня многие стреляют лучше. Но есть секреты, которые мы узнали и до автоматизма отрабатывали на занятиях (как самбисты или боксёры свои коронные приёмы). И знаем их только мы. Придут другие и, конечно, придумают свои коронные приёмы… Но те секреты, которые мы познали у наших никарагуанцев… – это наши секреты.

С благословения шефа занятия продолжались в любую свободную минуту, которая выдавалась после нашей основной работы. Недооценить тот замечательный никарагуанский день и восход на озере близ Манагуа – невозможно.

Так в наши подразделения пришла «защитная стрельба – “бам-бам”!»

Стрельба эта – американская, дополненная и опробованная никарагуанскими партизанами и спецназовцами, переработанная нами на опыте боевых действий спецназа Кубы и вьетнамских партизан, опробованная затем в Афганистане и на Северном Кавказе.

Вечером собрались у нас на вилле, накрыли шикарный стол и продолжали беседовать, но уже не только о стрельбе. Поднимали бокалы за дружбу и очень часто – за Кудряшова, доведя его тем самым до необычайного смущения. Через какое-то время подъехали несколько офицеров из спецвойск, это были наши уже близкие друзья: молодой бравый капитан Марио и два старших лейтенанта, Густаво и Мануэль. Ещё через час приехали кубинцы.

Несколько дней назад мы нос к носу столкнулись с нашими преподавателями-кубинцами в штабе спецвойск Никарагуа. Встреча была настолько неожиданная, что и мы, и они растерялись. По крайней мере, в голове у меня была в этот момент только одна мысль: «Имею ли я право узнать их? Ведь и мы, и они здесь не на прогулке…» Мы стояли несколько мгновений в растерянности, не зная, как поступить… На помощь пришёл наш шеф.

– Всё нормально! – проговорил Виктор Васильевич. – Ребята здесь уже давно, они готовят отряды спецназа по своей методике для действий против «контрас». Мы с ними давно взаимодействуем… – И шеф стал по очереди здороваться и обниматься с кубинскими преподавателями.

Мы тоже заулыбались и давай тискать их в объятиях. Их было трое. Двоих мы с Володей Помазковым знали хорошо. Это Орландо и Луис – преподаватели специальной тактики. Третьего видели впервые. «Карлос» – представился их товарищ. Мы познакомили всех и с Сергеем, и с Николаем. Виктор Васильевич пригласил кубинцев вечером к нам на виллу.

И вот теперь стол, за которым мы сидели, стал просто огромным. Радостно разговаривали обо всём. Мы с Володей и Луисом вспоминали, как нас гоняли по Тропе Че Гевары, Сергей с Николаем выпытывали у Сальвадора и Хорхе что-то об особенностях стрельбы, никарагуанские офицеры уважительно слушали Виктора Васильевича. Так продолжалось до тех пор, пока Хорхе – он был наиболее высокого ранга среди никарагуанцев – не завёл разговор об истории партизанской войны в стране. Мы стали внимательно слушать.

– Армия Сандино – армия поэтов, – как-то очень необычно и даже романтично начал говорить Хорхе, – «мы – поэты и воины» – так видели себя никарагуанцы и задолго до генерала Сандино. Такое самоощущение идёт ещё со времен прихода в нашу страну испанцев. На территории современной Никарагуа было тогда два крупных племени: Никарагуа и Чоротега. Первая встреча испанского конкистадора Жиля Гонсалеса с вождем индейцев по имени Никарагуа произошла 12 апреля 1523 года. Нельзя сказать, что начало переговоров было удачным для индейцев – свою рубашку Гонсалес продал вождю за 18 506 золотых монет (вот оно, предвестие будущего грабежа…). Но интеллектуальная победа осталась за индейским вождем – неделю он вёл разговоры с испанцем об астрономии, философии и религии. Гонсалес со смущением констатировал недостаток своих знаний по всем перечисленным областям знаний. Вождь второго племени индейцев-чоротегов, Дирианген, поступил иначе. По его повелению испанцев встретили две прекрасные девушки, державшие в руках по золотому украшению. Три дня пришельцы пировали в раю, вождь же за это время собрал четырёхтысячную армию. Испанцы еле унесли ноги. Вот эти два разных подхода к одной проблеме мы и считаем своей характерной чертой…

Впрочем, индейцы не могли тогда сопротивляться испанцам. В 1524 году на их землю в сопровождении 229 вооружённых людей приплыл конкистадор по имени Кордоба.

– Кордоба? Что… – перебил его Помазков. – Деньги, национальная валюта, носят его имя?

– Ну а чьё же ещё? – предположил я.

– Одна из версий: да, его, – продолжал показывать свою эрудицию и глубокие исторические знания Хорхе. – Он же основал там два самых старинных города, Леон и Гранада. За год Кордобе удалось собрать почти всё золото, которое индейцы накопили за 700–800 лет. Результаты испанского владычества были так же трагичны для местного населения, как и во всей Латинской Америке. В 1523 году население Никарагуа составляло около 500 тысяч человек, спустя 40 лет – 50 тысяч, а к 1621 году сократилось до 12 тысяч. И только в XX веке приблизилось к доколумбовому уровню…

Слушая эти слова, мы были поражены. Мы всегда считали, что открытие Америки – это великое благо для местных индейцев: цивилизация, наука, медицина… А тут! Лицо Хорхе носило в себе явные признаки индейской крови. Прямые длинные, чёрные, как смоль, волосы, смуглая кожа и яркие коричневые глаза. Свой высокий рост и почти белую кожу он, конечно, уже приобрёл от каких-то испанских или голландских предков, но сердце его было индейским.

А Хорхе тем временем продолжал рассказывать об истории своей страны:

– Наша война за свободу была очень длинной. Наш национальный герой – Сандино. Полное имя этого человека – Аугусто Сесар Сандино Кальдерон, – по слогам, разделяя слова, произнёс Хорхе. – Папа у него был, видимо, с претензиями – раз назвал сына как римского императора, – Цезарем Августом. У папы, Грегорио Сандино, была небольшая кофейная плантация. Денег у семьи хватало, чтобы маленький Аугусто посещал школу, но после школы приходилось подрабатывать на ферме. Родился Аугусто то ли в 1895-м, то ли в 1893 году – то есть как раз тогда, когда у власти находился Селайя[70]. Времена были относительно стабильные – и Аугусто даже проучился несколько лет в гимназии в городе Гранада. Но окончить гимназию не пришлось: отец женился во второй раз, пошли дети – Сократес, Асунсьон, Зоила – всю эту кучу малышей надо было кормить.

Сандино, хоть он позже и прославился как непобедимый генерал, никогда не был профессиональным военным. Не было у него военного образования, и даже среднее было неполным. Правда, он жадно, запоем читал, но это уже другое. Внешность у него была самая незавидная: маленький, худенький, с некрасивым лицом метиса. Как у большинства крестьян Никарагуа, в венах Сандино текла преимущественно индейская кровь. Аристократические роды Латинской Америки любят подчеркивать своё расовое превосходство над простолюдинами – вот, мол, посмотрите на моё лицо: ничего индейского, чисто европейский профиль. Европейская внешность – это гарантия древности рода, гарантия того, что перед вами – не выскочка, не внезапно разбогатевший каким-то сомнительным способом нувориш.

Сандино, напротив, гордился своей внешностью и своим происхождением. «Я – никарагуанец и горжусь тем, что в моих венах течёт кровь американских индейцев, – говорил он. – Я – городской рабочий, ремесленник, но мои стремления общенациональны, мой идеал – обладать правом на свободу и правом требовать справедливости, даже если для завоевания этого потребуется пролить и свою, и чужую кровь. Олигархия, эти гуси из грязной лужи, скажут, что я – плебей. И пусть. Я горжусь тем, что вышел из среды угнетённых, ведь именно они – душа и честь нашего народа…»

В сентябре 1927 года Сандино объявил о создании Армии защитников национальной независимости Никарагуа – со своими знаменем, девизом, печатью, гимном, воинскими званиями и Уставом.

В этом Уставе специально подчеркивалось, что целью армии является изгнание янки, восстановление полного суверенитета Никарагуа и избрание законного, независимого от США правительства. Командование армией осуществляет Главный штаб, все бойцы армии – добровольцы и не получают никакого жалованья, им «запрещается наносить ущерб мирным крестьянам, но разрешается облагать принудительными налогами местных и иностранных капиталистов». Командирам Армии защитников национальной независимости Никарагуа строжайше запрещалось вступать в тайные переговоры с противником. Этот Устав подписали около тысячи бойцов – так возникла Армия Сандино.

Команданте разделил армию на колонны численностью от пятидесяти до нескольких сот бойцов. У каждой колонны было своё задание и свой оперативный район. Он разделил территорию, фактически контролируемую его армией, на четыре зоны, в каждой из которых были сформированы органы революционной власти. Это было ни много ни мало – четверть всей территории Никарагуа. К декабрю 1932 года сандинисты контролировали уже свыше половины территории страны.

Сандино и его армия быстро превратились в живую легенду. Неоднократно распространявшиеся правительством и янки сообщения о гибели вожака и разгроме его «банд» каждый раз оказывались вымыслом. Однажды такое сообщение о гибели Сандино было даже спровоцировано им самим: в начале 1928 года, когда американцы развернули крупное наступление на партизанскую базу «Эль Чипоте», окружили там штаб армии и принялись ежедневно бомбить базу, Сандино распространил слух о своей смерти и инсценировал собственные похороны. Американцы приостановили наступление на суше и принялись безостановочно атаковать базу с воздуха… Они полагали, что сандинисты, деморализованные гибелью своего вождя и беспрерывными авианалётами, скоро сами сдадутся.

А революционер тем временем, оставив на позициях чучела, вывел своих людей через джунгли из «Эль Чипоте»[71]. Когда «гринго» ворвались в «Эль Чипоте», они обнаружили, что база пуста. Через несколько дней им пришлось срочно эвакуироваться с базы – пришло сообщение, что партизаны захватили город Сан-Рафаэль-дель-Норте. Но когда «маринерз»[72] ворвались в Сан-Рафаэль, сандинистов там уже не было: они оставались в городе ровно столько времени, сколько было нужно для того, чтобы захватить и вывезти оружие из местного арсенала.

Вообще, Сандино постоянно ставил «гринго» в тупик. Американцы, например, хорошо знали, что в тропических джунглях ночью воевать невозможно – тьма кромешная, никакие опознавательные знаки не видны, а если стрелять на глазок, по вспышкам выстрелов, – наверняка перебьёшь кучу своих.

Однако революционеры благополучно разгромили посреди ночи лагерь «маринерз» на реке Коко, не оставив на месте боя ни одного убитого партизана. Американцам не пришло в голову, что Сандино приказал своим людям перед боем раздеться догола и выкупаться в реке. Света звёзд и вспышек выстрелов вполне хватило для того, чтобы голые блестящие партизаны уверенно различали друг друга в бою. Так, без потерь, небольшой отряд голых сандинистов, вооружённых одними мачете и пистолетами, полностью уничтожил втрое превосходящее их по численности подразделение морских пехотинцев, захватил ружья, патроны, пулемёты, гранаты и карту с планом антипартизанских операций.

Вскоре в Армию Сандино стали приходить не только никарагуанцы, но и другие латиноамериканцы. Чем шире распространялась слава Сандино, тем больше появлялось в Латинской Америке людей, которые приходили к мысли, что погибнуть в горах чужой страны, сражаясь с «гринго» за её свободу, – куда достойнее, чем прозябать у себя на родине. Многие из таких людей скоро выбились в командиры в армии революционеров. Вообще, Армия Сандино состояла, конечно, из людей неординарных. Ординарные в такое самоубийственное дело лезть боялись.

Армию Сандино называли иногда «армией детей». У него было очень много бойцов-подростков. Взрослые усталые крестьяне, сплошь и рядом, хоть и сочувствовали революционерам, но воевать не стремились – семью надо кормить, да и вообще – «плетью обуха не перешибёшь». А 12—14-летние мальчишки семьями ещё не обзавелись, да и насчёт плети и обуха они не были так уверены.

Первым таким бойцом был индейский мальчуган всего лишь девяти лет от роду. Несколько недель по тропам, видным только индейцам, шёл он сквозь джунгли в лагерь Сандино. Принёс продукты партизанам и потребовал ружьё и пули, «чтобы убивать бандитов». Сандино называл его «чико-омбре» (мальчик-мужчина). Этот Чико-омбре участвовал в тридцати шести боях, выучился у партизан грамоте, стал всеобщим любимцем. Таких «чико-омбре» было много. Лучшим снайпером у сандинистов был двенадцатилетний Хосе Кастильо. Сначала он был разведчиком, но в бою у Тельпанека был ранен в ногу и охромел. Тогда Хосе стал снайпером.

Подростки приходили даже из-за границы. Прославившийся храбростью «чико-омбре» Хуан Альберто Родригес пробрался к Сандино из Гондураса. Ему тогда было двенадцать лет. Сандино пытался отправить мальчишку домой, но ничего не вышло. Тот сам раздобыл себе оружие, убив морского пехотинца, – и доказал таким образом своё право быть партизаном…

Хорхе остановился на мгновение и задумался, а его рассказ подхватил Сальвадор:

– А ещё Армию Сандино звали «армией поэтов». Любимым занятием сандинистов было соревнование в чтении стихов Рубена Дарио[73]. Дарио – это гений, гордость маленькой Никарагуа. Рубен Дарио был великим новатором, в начале ХХ века он изменил лицо не только никарагуанской, не только латиноамериканской, но вообще всей испаноязычной поэзии. Сам Пабло Неруда[74] говорил: «Без Дарио латиноамериканцы вообще не умели бы говорить».

– Да-да, – поддержал его Хорхе, – Сандино любил стихи Дарио до безумия и считал, что должен всех ознакомить с ними. Когда «герильерос»[75] занимали селение или город, обязательным элементом пропаганды было чтение стихов Рубена Дарио.

Американцы перешли к тактике «выжженной земли» в партизанских районах. По малейшему подозрению в сочувствии к Сандино людей расстреливали. В северных районах крестьянам отрубали руки – чтобы они не могли держать оружие. Только за первый год боев американцы полностью сожгли и разрушили семьдесят сел. Измотанные в боях, постоянно терпящие поражение, в атмосфере всеобщей ненависти «маринерз» постепенно теряли человеческий облик, превращались в садистов…

Тут в разговор вмешался Виктор Васильевич, видно было, что эта информация жгла ему душу, и он сказал:

– В 1933 году тогдашний президент Никарагуа Сакаса передал США длинный список задокументированных военных преступлений американских солдат – с просьбой «хоть кого-то наказать», чтобы успокоить общественное мнение в Никарагуа. Американцы никого, естественно, не наказали. В списке Сакасы были такие, например, имена и факты:

лейтенант морской пехоты Мак-Дональд. Сжёг заживо в Сан-Рафаэле-дель-Норте вместе с домом семью из 8 человек, в том числе 6 детей;

лейтенант Стюарт. Расстрелял из пулемета в Ла Конкордии 23-летнего Эдуардо Сентено; у живого ещё Сентено отрезал уши и привязал к хвосту своей лошади – как трофей;

лейтенант Ли. У крестьянина Сантоса Лопеса отобрал пятимесячного ребёнка, подбросил младенца в воздух и «поймал» на штык. У крестьянки Мануэлы Гарсия отнял двухмесячную девочку и, схватив за ножки, разорвал пополам;

рядовой Фелипон. В Сан-Рафаэле-дель-Норте утопил годовалого мальчика только за то, что того звали Аугусто, как Сандино. В селении Ла Пинтада ножом вспорол грудь 12-летнему подростку, вырвал у него сердце и бросил собакам;

рядовой Мартин. Застрелил в Манагуа пятилетнего ребёнка – просто так, для развлечения. (Впрочем, рядовой Мартин недолго прожил после этого. Сосед убитого мальчика, 12-летний Дуино, выследил Мартина и однажды в ресторане, на глазах у всех, убил ударом в грудь заточкой. Весь ресторан сделал вид, что ничего не произошло и никто ничего не видел. Дуино ушёл в горы, к сандинистам…)

– Это ужасно! – заговорили мы. Было видно, что даже не все никарагуанцы знали эти факты. Шеф специально, мы поняли это сразу, зазубрил все эти случаи из истории сандинистов. Впечатление от его слов было потрясающее… А Виктор Васильевич продолжал:

– Американцы объявили за голову Сандино награду в 100 тысяч долларов. Предателей среди партизан не нашлось…

– 100 тысяч долларов тогда, – подытожил Помазков, – это несколько миллионов сегодня…

– «Маринерз» и «национальная гвардия»[76] обычно не брали пленных, – не обращая внимания на реплику, продолжил В.В. – Но вскоре от простого расстрела они перешли к изощрённым вариантам казни. Например, «корте де кумбо» – пленного привязывали к дереву и затем сильным ударом мачете сносили верхушку черепа; «корте де чалеко» – пленному отрубали обе руки, вспарывали живот, а затем отрубали голову; «корте де блумер» – пленному отрубали…

– Виктор Васильевич! Я прошу тебя, хватит, – взмолился Володя Помазков, – слушать страшно! На войну это не похоже…

– Война, друг мой, ой какая бывает разная, – печально, но жёстко сказал шеф, – а нам о ней знать надо всё. Хотя, согласен, к этому привыкнуть нельзя…

– А я хочу рассказать вам историю, как во всём мире поддерживали Сандино, – меняя страшную тему, заговорил капитан Марио. Он был молодым, но мудрым человеком, понимал, что незачем смаковать, пересказывая ужасы войны. – У нас эту историю, как и стихи Рубена Дарио, знает каждый солдат революционной армии… Во время сражения под Эль Чипоте, – продолжил капитан, – сандинисты в качестве трофея захватили американский флаг. Были и другие трофеи, но знамя американского полка морской пехоты – это была неслыханная удача. Сандино долго разглядывал полотнище, оно было размером в два метра длиной и такое же по ширине. Из тяжёлой шерсти и усыпанное в верхнем левом углу вышитыми золотыми звёздами. Потом созвал своих бойцов и в присутствии всех, взяв ручку, поперёк звёзд написал: «Это знамя захвачено у войск империалистов-янки в сражении у Эль Чипоте. Свободная Родина – или смерть!» И расписался своей размашистой подписью. Этот факт в жизни отряда имел решающее значение. Простые люди поверили, что и хорошо обученных, и вооружённых до зубов американцев можно побеждать, а слава Сандино как талантливого стратега стала незыблемой. В него поверили люди, его стали бояться враги. Но после этого началась охота, чтобы вызволить американский флаг из рук сандинистов. Разрабатывались целые операции, как это сделать, но… у этого трофея была своя история, которая принесла пользу всему освободительному движению во всём мире. Наверное, это был почти единственный случай в истории двадцатого века, когда знамя врага так работало против самого врага…

В это время в мире активно начинали сплачиваться силы борцов с империализмом и колониальным угнетением. В Германии, во Франкфурте-на-Майне открывался конгресс Лиги Наций. И вот, представьте, знамя главного врага свободы – американского империализма – было в присутствии четырёхсот делегатов со всего мира развёрнуто в зале конгресса. И все до одного узнали тогда, что это знамя захватили в кровопролитной борьбе с самой хищной акулой – армией США – отряд страны Никарагуа и его вождь Сандино. Весь мир услышал о борьбе партизан за независимость страны. Весь мир теперь знал героя этой борьбы – Сандино. Все до одного видели надпись, сделанную на знамени «маринерз», – «Свободная Родина – или смерть!», и все до одного делегаты при развёрнутом знамени врага запели Интернационал. Это было странно и нелогично. Все должны бы были петь при своём, красном флаге, а запели – в едином порыве и стремлении к всеобщему единению – при развёрнутом знамени врага…

– Да нет! – прервал его Виктор Васильевич. – Они запели, потому что на знамени расписался герой этой войны, войны «…за лучший мир, за святую свободу!» И они все, и весь мир сразу же полюбили мужественного и великого Сандино…

– Конечно так, – продолжал молодой офицер. Он даже покраснел от того, что Виктор Васильевич перебил и поправил его. А мы все стали тоже волноваться за капитана. Осёкся и шеф, поняв свою оплошность. А Марио торжественно проговорил, как будто бы он сам присутствовал там, на этом конгрессе, пятьдесят лет назад:

– Через минуту, уже в середине песни, кто-то догадался вынести красное знамя всего пролетариата. И этот стяг был водружён поверх американского, как предвестие всеобщей Победы. Многие смотрели на это, пели и плакали. Плакал и человек, который привёз это знамя из Латинской Америки в самый центр Европы. Это был мексиканский писатель и учёный Херман Арсубиде…

Его приключения в дороге – отдельная история. Американские ищейки рыскали в поисках знамени повсюду. Дорога из Мехико в Европу длинная, а для революционера со злополучным флагом, на котором стоит печать партизан, – опасная. Тем более что путь писателя лежал через Нью-Йорк. Границу проходил, обернув вокруг себя полотнище. Поверх надел рубашку и костюм. В поезде было душно, а на улице стояла жара. Чтобы скрыть неестественную полноту, Арсубиде пришлось надеть ещё и пальто и притвориться простуженным. Американский таможенник осмотрел вещи, проверил документы и вдруг сказал:

– Разденьтесь!

– Что вы хотите? – стал возмущаться мексиканец. А про себя подумал: «Это всё… конец!»

– Мне надо посмотреть, сделал ли ты прививки, – раздражаясь, чуть ли не накинулся на него таможенник.

Арсубиде снял пальто и, натужно кашляя и хватаясь за грудь, засучил рукав.

– Нормально! Проходите, не задерживайте, – отправил его дальше офицер.

– Ура! У меня получилось… – ликовал неопытный «контрабандист».

Когда поезд отошёл от пограничной станции, писатель, зайдя в туалет, размотал на себе знамя и спрятал его в чемодан. Прибыв через сутки в Нью-Йорк, Арсубиде узнал, что сегодня четвёртое июля – День независимости Соединённых Штатов. Азарт и озорство, несмотря на его преклонный возраст, овладели им. На каждом углу он видел развешенные знамёна. Разные – большие, маленькие, атласные, шёлковые… А у него было знамя, за которым охотились все спецслужбы, по крайней мере, Латинской Америки и США, и отдали бы многое, чтобы найти его… Расположившись в отеле, где ему нужно было ждать отправления парохода в Европу целые сутки, он вышел на балкон. Тридцать восьмой этаж показался ему хорошим местом, чтобы над головами всей столичной полиции помахать поверженным символом Америки: звёздно-полосатым флагом с печатью и росписью Сандино. И он смело вывесил знамя на балконе и ушёл принимать ванну. «Пусть я буду для них примерным патриотом…» – весело думал писатель, раскуривая хорошую кубинскую сигару, нежась в ванной. Так этот флаг побывал и над главным городом зла.

С такими же приключениями: то обматываясь знаменем, то укладывая его в чемодан, Арсубиде добрался до Германии. Здесь его встречали немецкие товарищи. Один из них, его друг, прекрасно говорил по-испански, поэтому путешественник рассказал ему во всех красках, ну, он всё же писатель, историю со знаменем. На следующий день, когда делегат от Латинской Америки, писатель и учёный Херман Арсубиде взошёл на трибуну, все до одного делегаты уже знали эту историю. Его приветствовали стоя, даже президиум: Анри Барбюс[77], Джавахарлал Неру[78], Сен Катаяма[79] аплодировали ему, писателю из Мексики, стоя… Он развернул полотнище, казалось, по залу прошёл электрический ток. Поверженное знамя врага! Раздался гром аплодисментов. Люди на всех языках выкрикивали имя Сандино. А писатель Арсубиде – плакал. Плакал от счастья, что он оказался причастным к имени Сандино…

– Да-да, – поддержали мы и тоже все встали, как будто бы находились вместе со всеми, в том зале во Франкфурте, в Германии, а кубинцы и никарагуанцы стали обсуждать, непрерывно чокаясь бокалами с ромом, что пора создавать социалистическое государство – Латинская Америка…

– А кто знает, почему знамя сандинистов такого цвета? – спросил один из старших лейтенантов.

Я представил полотнище, разделённое ровно посередине на два цвета: половина красного, половина чёрного… Я не знал и даже, честно говоря, и не задумывался, почему. Знамя как знамя…

– С 1927 года, когда оно впервые появилось в качестве символа борьбы, оно стало иметь значительно большее значение, чем просто знамя. Красный цвет – цвет пролетариата и означает государство, свободное от угнетения. Чёрный цвет – символ смерти. И никаких иллюзий: или так, или так… «Свободная родина – или смерть!» – торжественно произнёс спецназовец.

– Да, да… – поддержали его кубинцы. – Через тридцать лет этот же символ выбрал себе Фидель[80].

Мы уже не садились. Стоя, наливали ром и, множество раз чокаясь, пили за свободу, Родину, Сандино, Фиделя, Советский Союз, дружбу, спецназ, стрельбу, в отдельности за каждого и…

Так наш разговор продолжался глубоко за полночь. Уехал Кудряшов, его дома ждала жена Галина. Распрощался и укатил на своей «тойоте» Виктор Васильевич, а чуть позднее, на огромном «кадиллаке» пятидесятых годов выпуска, похожем больше даже не на автомобиль, а на морской катер, укатили кубинцы. Провожая их, около дверей виллы мы наблюдали, как закачался катер-машина на неровностях дороги, отъезжая от дома.

Этот день, начавшийся удивительным рассветом на озере Хилуа, прошёл. Мы приобрели новых друзей, с которыми не раздумывая пошли бы в разведку…

А вот следующий день сделал нас миллионерами…

* * *

Проведя, уже как обычно, первую половину дня в штабе спецвойск, шеф забрал нас со словами:

– Поедем в посольство, сегодня день получения зарплаты…

Мы оживились, радостные и возбуждённые попрыгали по машинам и поехали в советское посольство. Особняк стоял на уютной тенистой улочке Манагуа, окружённый деревьями и клумбами с цветами. Красивое двухэтажное здание утопало в зелени. В кабинете на втором этаже, куда гуськом за Виктором Васильевичем прошли и мы, нас встретила симпатичная бухгалтерша. Расписавшись в ведомостях, получили первые в этой командировке деньги. Зарплату выдавали американскими долларами. Зелёные сотенные купюры, непривычные для нас не по виду, а неуместные по ситуации, как-то остудили нашу радость…

– Воюем против «контрас», считай, фактически против американцев, – начал рассуждать Помазков, – а платят долларами…

– Тебе что, советские рубли, что ли, выдать? – засмеялся В.В. – Интернациональная валюта. На их деньги мы с ними и боремся… Не переживайте, сейчас поедем в обменник и поменяем доллары на кордобы[81].

Опять поехали по городу. Движение было оживлённое, машин на дорогах много и очень разнообразных. Каких только моделей мы здесь не увидели! Особенно удивляли грузовики с частными номерами. Каждый раз, как на диковинку, смотрели и показывали пальцами: «Смотрите – какой огромный грузовик и – с частным номером…» В нашей стране весь бизнес был в руках одного хозяина – государства. А тут частные автобусы, грузовики, тракторы и такси. На одном из участков проехали мимо американского посольства. После нашего советского уютного домика это здание выглядело зловеще. Расположенное на возвышении, оно смотрелось как средневековая крепость. Огромный забор с колючей проволокой наверху и колючей проволокой вокруг, мешками с песком, пулемётами и многочисленными часовыми и наблюдательными вышками. Посередине одиноко развевался звёздно-полосатый флаг. Других зданий вокруг, несмотря на то что это город, не было. Пустое пространство, очищенное даже от растительности, придавало картине унылый, мрачный вид.

– То-то, окопались! – процедил Помазков. – Боитесь… Скоро везде во всём мире так будете сидеть.

– Знаешь, почему «гринго» так не уважают в Латинской Америке? – спросил я.

– А где их уважают, – даже не вопросом, а утверждением сказал Володя.

– Потому что их самоуважение доведено до абсурда, – заключил я. – Их любовь к себе идёт через унижение других. Сами сегодня в стране – в полном дерьме, а видишь, какая показуха своей «мощи»…

– Группа кубинского спецназа из шести-восьми человек разорила бы это гнездо очень основательно, – заключил нашу беседу Помазков.

Заочно повоевав с американцами, мы опять свернули на обычные улицы города. В некоторых местах дома были разрушены. Это последствия землетрясения 1972 года. Такие картинки навевали неприятные мысли о беспомощности человека перед стихией.

Впереди идущая машина остановилась.

– Обменник, – предположил Володя.

Мы оказались на небольшой площади перед каким-то рынком. Как только мы закрыли дверь машины, нас окружила группа детей лет по пять-шесть:

– Sinior! Por favor, dame una sigareta para mi mama… – заголосили они все вместе. От такого шума и напора я не мог понять смысл слов и чего они просят.

– Чего они хотят, Виктор Васильевич? – растерялся я.

– Они просят: «Синьор! Пожалуйста, дайте одну сигаретку для моей мамочки…» Они увидели у тебя красивую пачку сигарет, вот и просят…

Я действительно, выходя из машины, достал «More» и попытался прикурить.

– Для мамы? – ещё больше растерялся я. Но стал раздавать красивые тонкие сигареты в детские руки. Получив свои сигареты, группа вымогателей скрылась. А я пытался взглядом проследить: куда они бегут и где их такие курящие мамы. Но в толпе и суете так ничего и не увидел… Пройдя площадь ко входу в огромный рынок, я увидел этих «мамочек», торгующих сигаретами разных и сортов, и калибров – и врассыпную, и пачками. Да, наконец я понял подвох и присоединился к весёлому смеху моих друзей, которых почему-то дети не выбрали…

– Они сразу увидели, что ты добрый, – шутил Виктор Васильевич. – Ну, вот и наш обменник, – обращаясь сразу ко всем, он показал рукой на рынок.

Огромный городской рынок, где продавалось буквально всё, что только продаётся в мире, – кипел деловым муравейником.

– Только не отставайте и не теряйтесь! – уже кричал В.В., увлекая нас в бесчисленные ряды шмоток, продуктов, плетёных кресел, чучел крокодилов и другой нужной и не очень нужной всячины. – У меня здесь есть местечко со знакомыми продавцами, там и произведём обмен…

Минут через десять, покрутившись по лабиринтам торговых рядов, шеф вывел нас к наиболее укомплектованному товаром прилавку и нырнул в дыру между развешанных рубашек и панталон, а через мгновение появился оттуда уже с хозяином.

– Все наши посольские это место передают по наследству, – стал объяснять Виктор Васильевич. – Здесь, как в банке, – всё честно и высокая культура обслуживания. Предлагаю поменять по сто долларов. Больше не надо, на месяц жизни вам хватит, и сувениров еще накупите.

Хозяин радостно и доброжелательно улыбался, приглашая зайти в дыру-банк. Я «нырнул» туда первым.

– Сто долларов, – протянул я ростовщику хрустящую купюру.

– Два миллиона семьсот тысяч кордоб, – проговорил он, сделав быстрые расчёты и забрав у меня одну зелёную бумажку.

– Сколько, сколько? – оторопел я, удивляясь грандиозности цифры.

– Два миллиона семьсот семьдесят тысяч, – поправился банкир. Видно, он подумал, что это для меня мало, и сразу же добавил ещё семьдесят тысяч…

Я кивнул. А хозяин стал доставать из картонной коробки перевязанные пачки засаленных разноцветных купюр. Сначала размером побольше, затем пошли бумажки поменьше. Выложив передо мною на какое-то подобие стола, заваленного рубашками, огромную кучу денег, проговорил:

– Всё!

Эта куча кордоб шокировала меня. В карманы я спрятать это явно не мог. Нести в руках, в охапке, – было бы по крайней мере странно… «Да, надо бы было взять рюкзак», – думал я и разглядывал кучу денег. Хозяин понял мою заминку и дал мне большой пакет, похожий на мешок. Мы вместе с ним уложили деньги вовнутрь, и я вылез из дыры.

Пока процедуру обмена проходили другие, так же, с округлёнными глазами и мешками, набитыми деньгами, по очереди выходя из тёмного пространства, я говорил В.В.:

– Ну вот, Виктор Васильевич, теперь я тоже миллионер…

– И как ощущение? Чувствуешь ненависть к бедным? – подначивал меня шеф. – Смотри, с такими деньгами не зарывайся… Не забывай старших товарищей, с кем в схроне сидел вместе, – шутил он.

– Двадцать семь тысяч кордоб за один доллар! – не обращая внимания на его шутки, пытался анализировать я. – Вот это инфляция! Какая зарплата у людей здесь? Ну, в среднем… – стал я приставать к Виктору с вопросами.

– Двести, двести пятьдесят тысяч в месяц…

– Это? Это… – стараясь перемножить и разделить, бормотал я. – Семь-восемь долларов? Ничего себе… Как же они живут?

– Вот так и живут. Поэтому и воюют за хорошую жизнь…

– Слушай, Васильич, сразу как-то миллионером неудобно становиться. А сколько в спецназе офицеры получают? – не унимался я.

– Двадцать пять долларов.

– Как же это? И ещё в боевых действиях принимают участие, – уже не с шефом, а сам с собою стал разговаривать я. – Такие люди – это, это… особенные люди…

В этот момент я совершенно по-другому посмотрел на всё происходящее в этой стране. Я проникся уважением к нашим друзьям, офицерам спецназа, и с ужасом вспомнил, что, когда мы приходим в штаб, они все наперебой пытаются ещё и угостить нас или фруктами, или какими-то сладостями. А мы, дураки, не отказываемся и едим, как из голодного края. Ужас! Да, на самом деле, бескорыстие их не знает границ, у них нет в головах вопросов о «золотом тельце» и благополучии. Но ведь, наверное, они мечтают об этом? Ведь они же хотят жить хорошо? Не может же быть, что Сомоса их отучил от изобилия, да… какого изобилия, на это же даже семью не прокормишь…

– Ты обратил внимание на то, что в городе много разрушенных домов? – спросил меня В.В. – Это после землетрясения 1972 года. Эпицентр его оказался точно в центре Манагуа. Десятки тысяч человек погибли, сотни тысяч остались без крова. Так вот, международной помощи было передано правительству огромное количество, только деньгами – восемьдесят пять миллионов долларов! Сплошным потоком шли разные товары, медикаменты, одежда, продовольствие. Анастасио Сомоса забрал всё. А в помощь нуждающимся – не выделено ничего. Ни цента! Поэтому город до сих пор в развалинах. Сомоса умудрился даже продавать на сторону медикаменты, которые шли от Красного Креста…

– Если бы американцы не вмешивались, – сказал я, – песенка клана Сомосы спета была бы намного раньше.

Последним из дыры-банка появился Николай. Его мешок был значительно больше. Он тоже смущённо улыбался, тупо приговаривая, обращаясь ко мне: «Командир, я стал миллионером. Поменял двести долларов…» Корнеенков – вообще человек особенный. Родом из далёкой белорусской деревни, где прошло его детство, он вынес чистоту и силу обыкновенного мужика и был человеком по-настоящему простым и бесхитростным. Правда для него – это принцип жизни. Для него соврать или поступить не по совести было подобно смерти. Прямой, открытый, надёжный. В хитросплетениях разведывательных комбинаций Коля терялся. И ещё – ему с трудом давались языки. Поэтому он брал их «задницей». Упорству, с которым он боролся за изучение испанского языка, можно было позавидовать. В руках у него всегда был учебник со словарём. Он зубрил слова и день, и ночь. Характерной особенностью Николая была его неимоверная физическая сила. Он, при своём не очень высоком росте, чуть выше среднего, обладал данными богатыря. Однажды на занятиях по минно-подрывной подготовке, где мы в очередной раз взрывали различные заряды, мины и одновременно практиковались в метании гранат, Николай взял ручную гранату и метнул её прямо над головой… Бросок был такой силы, что взрыватель сработал на высоте метров пятьдесят, когда граната оказалась в апогее полета… Все, конечно, были в шоке от произошедшего. Но Коля настолько был уверен в своей силе, а поэтому – в безопасности, что ничуть не переживал за свой поступок. Когда он кидал гранату на дальность, она всегда взрывалась высоко над землёй, не успев даже долететь до поверхности поля. А однажды, заспорив с кем-то по очень, как ему казалось, принципиальному вопросу, он взял своего противника за ноги и туловище и, как штангу, поднял на вытянутые руки… Поднять так живое, барахтающееся тело – практически невозможно. Учитывая, что человек по размерам был даже чуть больше его самого, да к тому же, так скажем, «не был согласен, чтобы его так “носили на руках”, и поэтому сопротивлялся», – его поступок уникален. Поносив так, на вытянутых руках, верещащего противника, он опустил его на землю, правда, плашмя. Узнав о том, как у Николая происходил спор, все сказали: «С Корнеем лучше не спорить…»

В.В. дал нам час на изучение рынка. Договорившись встретиться у машин, мы разошлись поглазеть и, по необходимости, купить сувениры. Я оказался рядом с лавкой, где продавались крокодилы. Приглянулся экземпляр рептилии, стоящей на хвосте. В передних лапах аллигатор держал мощными когтями красивую деревянную пепельницу, посередине изделия была вклеена старая серебряная монета.

– Давай нашему адмиралу купим пепельницу, он всё же курит, – предложил я Помазкову, с которым бродил по рынку вместе.

– Ага, а к пепельнице вместо подставки – крокодила, – засмеялся Володя.

У нас было сомнение, а правильно ли «подхалимничать» и привозить какие-то дорогие подарки своим руководителям. Вообще из нас никто никогда этого не делал и даже не помышлял об этом. Но такая пепельница-крокодил уж очень оригинально бы смотрелась в кабинете Хмелёва. Да и командира мы уважали.

– Смотри, стоит всего … – Володя помедлил, переведя тысячи одной валюты на другую, – пять долларов, меньше, чем блок сигарет…

– Некоторые здесь работают за такие деньги почти целый месяц.

– Это всего лишь пепельница. Я тоже согласен: привезём крокодила – кто-то будет думать, что мы заискиваем. А тут всего-то пепельница. Скажем: «Вот вам пепельница…» Пепельница – ерунда, пепельницу можно. Вспомни, как много он курит…

– А вот вам – подставка к пепельнице, – захохотал я.

Крокодила мы всё-таки купили. А от продавца узнали, что это – чучело рептилии, которой было шесть лет, и длиной она от кончика хвоста до носа – один метр пять сантиметров. Такие рептилии являются обычной живностью многих рек Латинской Америки. Довольные удачной покупкой, но всё же сомневаясь, подарим ли его Хмелёву, или кто-то заберёт этот сувенир себе, двинулись дальше.

Исходя из нашего миллионного состояния и уровня цен на городском рынке, заодно мы накупили кобур для разных типов пистолетов, которых здесь было множество, военных американских ремней и, конечно, военную форму-камуфляж. Гражданская одежда была нам как-то неинтересна… В машину все пришли с большими свёртками и баулами, а в мешке-кошельке денег было, как сказал Помазков, «ещё – полмешка…» Да, всё же миллионером быть хорошо… Вспомнилось, что недавно, в воскресенье, шеф повёз нас искупаться на океан. У нас был выходной, и на нескольких машинах рано утром, ещё затемно, мы поехали, как сказал на белорусский манер Коля, «на рэчку…» Прибыв туда часов в десять утра и заняв места в пустынном ресторане в десяти метрах от берега, мы провели там целый день, практически до вечера. Купаться в Тихом океане всем довелось впервые, а мне, поскольку я служил когда-то на Сахалине, пришлось купаться впервые – с этой стороны океана. В ресторане был душ с пресной водой, уютные столики и кресла в тени вековых деревьев, экзотические блюда, которыми нас целый день кормили, доброе приветливое расположение хозяина и мы – практически единственные на берегу. Пили ром, пробовали разных экзотических рыб, крокодилье мясо и даже черепашьи яйца и суп. Это сводило с ума от необычности и экзотичности происходящего: мы как будто бы находились в книгах своего детства – про путешествия и открытия новых, неизведанных земель. Кто из нас в детстве не мечтал о дальних странах и путешествиях?!

Я мечтала о морях и кораллах,

Я поесть мечтала суп черепаший…

Я шагнула на корабль, а кораблик

Оказался из газеты вчерашней…[82]

Этот наш корабль был настоящий, и черепашьи яйца, напоминающие с виду смятые шарики от настольного тенниса, под ром вызывали у нас бурю эмоций… Но самым большим потрясением того дня был счёт в ресторане, в котором мы провели целый день. Тихий океан, черепашьи яйца и… – по два доллара с человека за все прелести! Всё это вместе в голове никак не укладывалось. Именно тогда я вспомнил слова своего друга Юры Инчакова, который, вернувшись из Мозамбика, где у него была похожая ситуация, сказал: «Лучше быть со ста долларами в Мозамбике, чем с десятками тысяч – в Париже…» Правда, в Париж нас никто и не посылал, и десятки тысяч не давал. Поэтому ощущение, как там, в европейских городах, нам было неведомо.

Прибыв на свою виллу, мы сразу облачились в купленную форму, подогнали под себя ремни и увешались кобурами и купленными ножами. Так и появились на занятиях по стрельбе у Хорхе и Сальвадора. Особенно нам нравились лёгкие спецназовские ботинки. Пистолеты в кобурах привыкали к «родным» местам. Сальвадор улыбался, довольный, что мы – не как какие-то зазнавшиеся «гринго» – так серьёзно относимся к занятиям.

Позднее именно эта амуниция, а конкретно, эти никарагуанские кобуры, легли в основу моих разработок уже наших, советских кобур, сделанных из жёлто-коричневой свиной кожи. В них по всем, уже изученным нами правилам, было всё: стояла и стальная пластина в виде пружины, чтобы надёжно удерживать разные виды пистолетов, и правильная защёлка-фиксатор для быстрого выхватывания оружия, и мягкая кожа со множеством креплений для универсальности изделия. Нашу кобуру, которую разработали на основе образцов из Манагуа, мы могли носить и на поясе снаружи, и на поясе внутри брюк, и даже в разных положениях под мышкой, под одеждой. Могла она крепиться и под одеждой на ноге… Поэтому деньги и своё «миллионерское» состояние мы использовали правильно и по назначению. Так что миллионером быть всё же хорошо…

Вечером, сидя за столом с Виктором Васильевичем, уже в одиночестве прохладной ночи – только мы и он, стали обсуждать мероприятия, которые проводили сандинисты против «контрас».

– Васильич! Уже пора бы и нас заслать туда, – начал я уже «заезженную пластинку» с нашими ежедневными просьбами к нему: поучаствовать вместе с никарагуанским спецназом в операциях. – Нам надо набираться конкретного боевого опыта…

– Вернёмся из командировки, – поддерживали меня остальные, – отчитываться нечем будет. Да и людям в глаза смотреть стыдно…

– Спросят: «Ну, что делали?» Что говорить будем: «В штабе сидели, ром пили..»?

– Васильич, мы не подведём. – И все с надеждой смотрели ему в глаза.

– Не могу я. Запрещено… Не дай бог, с вами что-нибудь случится. Мне мало не покажется. Нет, не положено…

– Да что с нами случится? Мы высовываться не будем… Но не быть там – нельзя… Ведь смотри, та же, последняя операция, которую разрабатывали с нашей помощью, начало её – дней через десять… Там наше участие просто необходимо… И координация, и спецсредства, которые будут использоваться… А то – идея наша, а как она претворится в жизнь, нам останется неведомо… Виктор Васильевич, давай, отпускай…

– Не получится ничего, я даже согласовать с Центром не успею…

– Если телеграмму утром отправить, то послезавтра будет ответ, и у нас на подготовку ещё целая неделя. Шеф, разреши…

– Ну, не знаю, не знаю… Я поговорю с Вальтером.

– Вот это – правильно! – оживились и обрадовались мы. – Это очень правильно. Ты – мудрый человек, Виктор Васильевич, – явно льстя ему, стали хвалить мы его наперебой.

– Ну ты посмотри на них, – засмеялся Виктор. – Во-первых, врут, а во-вторых, радуются, что их на войну отпускают. Как дети малые. Вы что, не понимаете, что погибнуть можете?

– Всё понимаем. Поэтому и просимся, – стали серьёзными мы. – Другими не будем…

– Да?.. Но, надо сказать, – и после паузы В.В. проговорил тоже очень серьёзно, – мне других и не надо… Договорились. Завтра пишу шифровку.

Ночь и весь следующий день тянулись для нас как вечность. В штабе спецвойск с особой тщательностью изучали район предполагаемых действий, сам план операции «вылизывали» уже сотый раз, задавая себе вопросы: «А как поступить, если события будут развиваться так, а так?» И решали вводные, одну за одной…

Вечером на стрельбах удивили даже Кудряшова. Мы стреляли так собранно и ответственно, что практически не делали ошибок. В нас сразу же, за один день, произошёл внутренний и внешний переворот по отношению к делу, которым мы занимались. Хотя, конечно, и до этого мы были собранны и ответственны, но теперь, даже ещё до согласия Вальтера и Центра, настрой был боевым. Сальвадор нами был доволен. Хорхе в этот день отсутствовал. Как сказал Юра, он уехал в провинцию – дела. Те упражнения, которые мы выполняли с Сальвадором, становились всё сложнее и сложнее. Я заметил такую особенность в методике преподавания этой стрельбы: как только мы «догоняли» по результатам нашего учителя, он показывал следующий секрет, который позволял ему сразу же значительно опередить нас. Как только мы снова доходили до его уровня, освоив этот приём, появлялся очередной секрет – как быть сильнее. А потом Сальвадор сказал:

– Никогда и никому не показывайте своего последнего секрета, как быть лучшим. И на занятиях в финале не показывайте, что вы можете стрелять ещё быстрее. Никто не знает, кто из будущих учеников станет вашим врагом в жизни. Оставьте себе один шанс…

Такого мудрого подхода к простым занятиям «пострелять» мы ещё не знали, но совет этот запомнили навсегда, поэтому и сегодня имеем тот свой последний, коронный приём, о котором никому и никогда не расскажем… А слова никарагуанца напомнили нам, что игра со смертью может начаться у любого из нас в любую минуту. Мне подумалось, что он бы мог и не говорить нам об этом, ведь к занятиям по стрельбе, на самом-то деле, это никак не относится. Но это – важнейшее правило выживания для тех, кто живёт этой жизнью… Значит, он переживает за нас, любит и видит в нас братьев и людей одной крови… И опять я, не говоря ни слова, проникся к этому человеку безмерным чувством благодарности. «Да как их можно не любить?» – задавал я сам себе вопрос и отвечал: «Не любить – невозможно. Они – мои братья!» А ещё меня поражала мысль: «Он уже много дней тратит свои время и энергию, передавая нам уникальные знания бескорыстно и с любовью. Почему? Он не получает за это денег. У него нет на это распоряжений от своих командиров. Он даже никак не зависим от нас по службе. Почему? Ведь не просто пострелять ему хочется? Они вдвоём с Хорхе смогут это сделать и без нас. Ведь мог бы так, из уважения, чуть-чуть показать и… А тут – всё, до деталей, до мелочей. Это какая-то исключительная национальная никарагуанская черта…»

Так и создаются коллективы, группы, сообщества, народы. Только забота друг о друге, только вера единомышленникам объединяют крепче, чем кровное родство. И выражение «Мы с тобой одной крови!» – это и есть кровь общих идей, кровь понимания между людьми. Сказал неправильно, тем более, не понял, не поддержал в трудную минуту – и ты уже изгой в этом сообществе. Всего лишь мгновение от ненависти до любви. И ты стал другой крови. Ты стал иначе мыслить и, тем более, делать. Ты стал чужим…

* * *

На следующий день Виктор Васильевич сказал нам, что завтра с утра выезжаем в Матагальпу!

Это был район, контролируемый «контрас». Хотя власть сандинистов была в этом месте устойчива и стабильна, но всё же действия противоправительственных сил в этом районе носили регулярный разрушительный характер. По ежедневным сводкам мы знали: то убийства партийных лидеров районного уровня, то нападения на правительственные учреждения, то заминированные участки дорог, найденные с помощью агентуры. Это был один из самых неспокойных и нестабильных районов. И вот наконец мы выдвигаемся туда…

За эти оставшиеся полдня до выезда мы буквально замучили нашего шефа вопросами: «Что брать с собой? Форма одежды? Какова главная и тактическая задача?» Виктор Васильевич на всё это только хмыкал и, улыбаясь, отвечал: «Ну, вы же уже грамотные. И в стране – не первый день, сами соображайте, оценивайте и принимайте решение…»

Собравшись вместе, отдельно от шефа, мы долго рядили-судили, что делать и к чему готовиться.

– Ему хорошо! – говорил Помазков. – Он не первый раз выезжает в провинцию. Ему всё знакомо. А у меня испуг, как у первоклассника…

Рано утром на двух машинах двинулись по дороге от Манагуа на восток по Панамериканскому хайвэю. Проехав по пути следования городок с очень необычным именем – Типитапа, встретили восход солнца в дороге, сразу же оценили, зачем мы так рано выехали. Как только солнце появилось из-за горизонта, яркие его лучи ударили в глаза водителю. Солнце светило так ярко, что дорогу впереди практически было не видно. Хорошо, что через некоторое время дорога свернула на север, и солнце оказалось сбоку. Слева осталось огромное «неживое» озеро Манагуа. После землетрясения 1972 года произошли какие-то сдвиги пластов на глубинах этого огромного по размерам и прекраснейшего по виду водоёма, и в воду попала то ли вулканическая пыль, то ли остатки лавы, после чего вода стала отравлена этими выбросами. Пить её и купаться в озере стало невозможно, рыба погибла. Озеро умерло. Через пару часов дорога повернула опять на восток и закружила по холмам. Это были горы Кардильера-Исабелья, часть великой гряды, простирающейся от севера до юга по всему американскому континенту. Машин навстречу попадалось мало, иногда встречались переполненные людьми автобусы, похожие на ёлочные украшения, все разрисованные и увешанные сверху багажом. В середине дня приехали в столицу провинции Матагальпу.

Городом это назвать можно было лишь с большой натяжкой. Несколько мощённых булыжником улочек и очень неприглядного вида дома. Много парков и различных сквериков. В переводе с индейского наречия «Матагальпа» обозначает «Большой город». Да, видно, индейцам тогда было не с чем сравнивать… Поэтому и появилось такое название. На некоторых стенах домов, уныло выходящих на улицу, были нарисованы сандинистские лозунги: «Родина или смерть! Они не пройдут! Да здравствует свободная Никарагуа!» Во многих местах висели красно-чёрные знамёна народно-освободительного фронта. Был час сиесты, поэтому местные жители прятались где-то в тени своих построек и садов.

Первая машина, за рулём которой сидел В.В., не останавливаясь, проехала город «насквозь» и запетляла по дороге в горы. На второй машине мы с Володей Помазковым следовали за ней. Через некоторое время выехали в сказочно красивое место на берегу озера. Несколько уютно расположенных домиков европейского стиля явно не вязались с убогостью предыдущей картины столицы провинции, но вписывались жемчужиной в колорит местности с пальмами и горами, покрытыми зеленью. Как оказалось, это была немецкая деревня…

Выйдя из машины и с удовольствием потягивая мышцы, затёкшие от длинной дороги, Виктор Васильевич с искоркой лукавства в глазах произнёс, при этом ещё и заговорщицки подмигнув:

– Вот вам место, где и будем проводить специальную операцию… – и сам скрылся в распахнутых дверях одного из домиков, явно напоминающего ресторан.

Мы, тоже с удовольствием разминая ноги и одновременно наслаждаясь красотами холмов, не очень понимая задачу, стали рассуждать – что же нам делать?

– А, я понял! – предположил Николай. – У шефа здесь встреча с агентом, и мы, скорей всего, должны прикрыть его…

Все стали внимательно осматривать окружающую местность, пытаясь осмыслить предположение нашего товарища.

– Да ну тебя, какая встреча?.. – не выдержал я. – На такую встречу коллектив не собирают. Да и об этом он сказал бы заранее.

– Ну, не обо всём же можно говорить…

В дверях дома появился шеф и махнул рукой, пригласив нас войти. Это оказался, действительно, ресторан. Внутри – ухоженная обстановка европейского стиля: на стенах тарелочки и фотографии старого города, явно Европа, уютная мебель и столы с белыми скатертями, в зале прохладно от работающих кондиционеров. Навстречу нам спешил невысокого роста, с пшеничными волосами, хозяин: «Проходите, проходите. Чувствуйте себя, как дома…» – приговаривал он. По внешнему виду он явно не был похож на аборигена. На его круглом лице обращали на себя внимание лихо закрученные усы, как у солдат Первой мировой войны. Кожа лица, хотя и впитавшая в себя жгучую прелесть местного солнца, не вызывала сомнения, что родился человек явно не здесь.

Виктор Васильевич познакомил нас с хозяином. А нам чуть позднее сказал, чтобы никто не слышал:

– Осмотритесь, так, чтобы позднее могли бы составить и план здания, и схемы прилегающей местности. С хозяином поосторожней… Ухо держать востро. По данным Вальтера, он, возможно, агент американской разведки, а значит, работает на «контрас». Но он работает и на нас. По крайней мере, он так думает. Правда, веры ему никакой… Он даже агентом-то нашим не считается. Просто – место такое, он оказался на пересечении и наших, и их интересов. И жить хочется, и умирать – не время. Так в жизни бывает, – философски подвёл итог В.В.

Мы парами разбрелись по дому, хозяин не возражал. Да ему уже и некогда было, потому что Виктор Васильевич заказал ему целую гору всякой еды. Особенно удивило нас, что будет готовиться мясо игуаны… Помощниками у него были несколько никарагуанцев. По внешнему виду чистокровные индейцы, низкорослые, круглолицые и весьма дружелюбные… В зале ещё прислуживали две девушки, с виду чем-то напоминающие мужчин, но явно с женскими прелестями, скрытыми под белыми чистенькими рубашками немецкого фасона. Поскольку здание было совсем маленькое, времени на осмотр у нас ушло немного. Вышли во двор.

Дом, оказалось, стоит на берегу красивейшего озера, покрытого со всех сторон густой растительностью. Рядом располагались ещё такого же стиля домики. «Немецкая деревня», – пояснил нам В.В.

– Поселение это появилось здесь давно, ещё в начале века. Это беженцы от Первой мировой войны из Германии… Как видите, прижились и сохранили свою самобытность. Хозяин говорит, что живёт здесь сорок лет…

– Это что, получается, с сорок шестого года? – мгновенно посчитав цифры, изумился Николай.

– Бывший эсэсовец, наверное, – предположил Володя.

– Эсэсовец, не эсэсовец, – остановил нас шеф. – Нам неизвестно. Спрашивать его об этом не рекомендую. Да и не ответит… А то, что ресторанчик у него здесь лучший на сотни километров, – это факт проверенный. И озеро здесь особенное. Пресная вода, но в нём водятся акулы…

– Акулы?! – удивились мы. – А то уже хотели искупаться… Нельзя?

– Да нет. Можно… Но – осторожно…

– Нет, уж лучше на берегу. А они опасные?

– Эти – да! – улыбаясь, проговорил Виктор Васильевич и скрылся в домике, поспешив к разговору с хозяином…

– Его сегодня не поймёшь! – заключил Володя. – Где правда, где шутка? Акулы! Двойные агенты! Но в воду я не полезу… Ещё и эсэсовцы в доме.

За столом сидели напряжённо и почти молча. Мясо игуаны нам не понравилось – похоже на перегоревшее жёсткое мясо какого-то старого животного. Зато изобилие всевозможных фруктов: манго, арбузов, бананов, апельсинов, личи, папайи… И того, чего мы не знали и даже не нюхали, было в изобилии. В избытке были и свежевыжатые соки из этих же фруктов. К спиртному никто не притронулся, хотя стояли бутылки с ромом, виски и даже водкой. Общее напряжение не позволяло нам шутить, разговаривать и даже расслабиться. Да и всё правильно: ведь мы же – не на прогулке… Так происходит с каждым человеком при выезде в какую-либо опасную зону, тем более, зону боевых действий. Шеф нам и устроил эту поездку специально. Хочет человек или нет – он физиологически чувствует опасность и сжат как пружина. Именно об этом нам когда-то рассказывали наши преподаватели… Но это – естественное чувство самосохранения, присущее любому, которое через какое-то время проходит. Кому-то на это надо несколько дней, кому – и недель. А я думал: «Вот в чём дело, вот почему шеф нас и повёз сюда, чтобы хоть как-то дать нам почувствовать разницу между кабинетами, окружёнными спецназовцами Вальтера, и горами центральной части Никарагуа, где в нескольких километрах находятся боевые отряды “контрас”… Это тоже была определённая часть нашей подготовки. А Виктор Васильевич внимательно наблюдал за нами, пристально и настойчиво заглядывал в глаза каждому, определяя ещё раз: “Ну а на что ты способен?”»

А у меня было внутреннее убеждение, что и про агента-эсэсовца, и акул в пресноводном озере шеф специально нам наговаривал…

Только вечером, когда уже приехали к себе на виллу, расслабились. На себе почувствовав поездку, как некую эмоциональную встряску, о чём тут говорить: всего лишь провинция, где ведутся боевые действия… Но и это уже позволило переосмыслить ещё раз своё состояние. И ночью молча боролись со своими навязчивыми мыслями: «Зачем? Ради кого? Сможешь ли ты?» Так происходило у меня, наверное, такими же вопросами были озадачены и Володя, и Николай, и Сергей… Тревога, но не безразличие читалось в глазах у каждого. А я, как командир, переживал и за себя, и за каждого в отдельности…

Преданность, верность и смелость каждого из них сомнения у меня не вызывала. Взять хотя бы Сергея Гриценко, нашего радиста. Профессиональный военный, закончивший одно из престижнейших учебных заведений – Орловское училище связи. Там и отбор особый, и офицеров готовили достойных. Сергей по жизни был человеком спокойным, рассудительным, прекрасно владеющим своей специальностью, «на ключе» работал филигранно, за ним записывать и то не всегда успевали – такая была скорость передачи. Да и физически развит – другой только позавидует – отменно. Свою станцию, оберегая, всегда носил только сам. А весом его железяка была более двадцати килограммов, плюс запасные аккумуляторы, плюс антенна… Да ещё и свои шмотки, для жизни…

А то, что понервничали в поездке, – так страх никому не чужд! Главное, умеем ли мы его преодолевать… Так и проходила эта ночь для каждого из нас, с похожими мыслями и переживаниями. И каждый из нас поборол то, что было внутри, не показав внешне своих переживаний.

Я всю ночь с благодарностью думал о нашем шефе: «Можно по-разному научить человека плавать… Некоторые “швырнут” упирающегося индивидуума в реку, и выбирайся как хочешь… Многие научатся, а кто-то всю жизнь от воды шарахаться будет. В.В. как опытный педагог, даже отец, стремился плавно ввести нас в события, от которых удовольствие испытывают только сумасшедшие люди. Он старался не дать возможности обстоятельствам сломать нашу психику посредством войн и убийств. Наверное, это происходило и оттого, что когда-то сам он погибал на небезызвестной атомной лодке “Хиросима”. Спасся сам, спас многих своих боевых товарищей… Но мудрости, наполнившей его от печального опыта, от гибели моряков – прямо на его глазах, от пережитого горя, ему хватало сегодня и для нас, – ещё не обстрелянных и неопытных…»

Виктор Васильевич, похоже, тоже был поездкой доволен: и нас немного обкатал, и, как оказывается, «довёл» до немца – хозяина ресторана – нужную информацию о советских советниках… И что-то ещё необходимое, как дезинформацию. В том, что она дошла до нужного источника, сомнений не было. Позднее мы назвали этот день «Шутка Виктора Васильевича». Как оказалось, это была «первая шутка» шефа…

* * *

Через день мы находились, как обычно, в оперативном штабе спецвойск сандинистов, когда по закрытой связи поступила срочная информация: «В провинции, контролируемой “контрас”, совершено нападение на один из населённых пунктов. Убиты активисты сандинистского правительства и несколько человек из местного населения…» Нападение было практически неожиданным, и армейскими силами противостоять этому было невозможно. Эффективное преследование военные организовать не имели возможности… В эту ситуацию могли вмешаться только спецвойска. Вальтер срочно собирался выехать вместе с отрядом спецназа в район происшествия. Мы находились в штабе, где шли доклады о произошедшем, давались предварительные распоряжения об организации группы преследования, блокирования районов. В штаб по партийной и военной линиям поступали сведения о возможном местонахождении бандитов и других различных команд формирований… Мы сидели, стараясь не помешать настоящей боевой работе… В момент первого доклада с места происшествия бой в посёлке ещё продолжался… Вдруг примчавшийся наш шеф приказал нам: «Срочно переодеваетесь в военную форму, берёте закреплённое оружие и на вертолёте, вместе с Команданте и, разумеется, вместе со мной, вылетаете в район ЧП… Время готовности – тридцать минут… Вперёд!»

Мы сорвались с места, на машине смогли смотаться к себе на виллу, переодеться и вовремя успеть на вертолётную площадку. Несколько вертолётов оторвались от земли практически одновременно. Взяли курс на северо-запад. Мы прилипли к иллюминаторам. Машины поднялись очень высоко, как мне показалось, на несколько тысяч метров. Пейзаж внизу слился в единое зелёное пространство. Изредка виднелись изгибы рек, озёра и – сопки, сопки, сопки… Открытое пространство в джунглях практически различить было невозможно. Лес – на вершинах гор, лес – внизу, в долинах, лес – вокруг рек и водоёмов… Сплошная зелёная масса. Появились более высокие холмы, почти горы, явно отличающиеся от прежней местности. Несколько раз мы видели кратеры вулканов. Пролетая над одним из таких, разглядели внутри кратера озеро с чёрной, как нефть, водой. Мрачная окружность вершины вулкана жутко подчёркивала безжизненность пространства внутри. Отсутствие хоть одного зелёного куста или деревца в кратере говорило: «Здесь жизни нет!» Но зато вокруг растительности – хоть отбавляй.

Вертолёты резко пошли на снижение. Поскольку мы впятером находились во второй машине и были, как это называется у лётчиков, – «ведомыми», наша машина совершала всё, что выполняла первая. С нами в экипаже находилось ещё семеро бойцов спецназа. Открыли боковую дверь вертолёта, наверное, прошла команда по внутренней связи через шлемофон от пилота. На трёх спецназовцах были надеты вертолётные кожаные шлемы, которые присоединялись к бортовой сети. У двери засуетился стрелок с пулемётом, готовясь к ведению огня. Растительность на горах приближалась с неимоверной быстротой. И уже через мгновение казалось, что за верхушки пальм можно схватиться руками. Несмотря на рёв двигателя, перекрывая всё, как в пустой консервной банке, неожиданно заработал станковый пулемёт, оглушая всех и вся. Стрельба началась так неожиданно, что я от ужаса и непонимания, что происходит, закрыл глаза… Я был уверен, что стреляют в нас или мы врезались в джунгли… Но это была наша стрельба. Впереди идущий вертолёт тоже вёл огонь по какому-то участку джунглей… Я, как ни старался, всматриваясь в густое пространство леса, ничего, кроме растительности, не видел. Наша двойка вертолётов, отстреляв, стала подниматься по кругу вверх. Внизу под нами оказалась вторая пара и открыла огонь по тому месту, куда только что стреляли наши экипажи. Теперь, с высоты, тем более разобрать было невозможно, куда ведут огонь те вертолёты… Я проклинал себя за малодушие, которое проявил, испугавшись при первых очередях, и за свою слепоту, и за то, что не могу различить цели внизу: «Слепая овца!»

А В.В. во всю силу лёгких кричал, обращаясь к нам:

– Видели?! Первый вертолёт прошёлся по группе «контрас» внизу… И наш – за ним, хорошо сработал… – На шефе был тоже надет шлемофон, и он мог заранее слышать и понимать, как развивается ситуация и что происходит. Он заранее видел наведение цели и фигуры внизу. Он понимал, куда и зачем пикирует вертолёт. Я же лишь сделал вид, что что-то видел, и активно закивал головой.

Вслед за ведущим наша машина тоже устремилась на второй круг… Приближалась земля, и зашипели ракеты из НУРСов[83], уже ожидаемо громко застрочил пулемёт в кабине… Я только сейчас увидел, что все вертолёты: и те, и наш в том числе, отстреливают тепловые ракеты-ловушки, защиту от «стингеров». Но с земли никакой активности не было… То ли появление вертолётов их застало врасплох, то ли первые попадания были действительно точными, то ли кроме стрелкового вооружения у них ничего другого не было… Но земля молчала, как будто бы там никого не было…

Отстреляв боезапас, наша пара вертолётов, найдя в нескольких километрах первую попавшуюся, хоть немного пригодную площадку для десантирования, высадила спецназ. Экипаж из семи бойцов никарагуанцев устремился вниз на землю, попрыгав из невысоко зависшей нашей машины. Шеф еле остановил нас, готовых тоже сигануть за ними в джунгли:

– Сидеть! Куда?! Не рыпаться! – и мы впервые услышали нецензурные слова от всегда корректного и спокойного Виктора Васильевича. Возражать смысла не было…

С первой машины, мы видели, спрыгнули тоже примерно семь человек. Другая пара вертолётов, чуть позднее, отстреляв свой боезапас, высадила такой же по численности десант, но с другой стороны места обстрела группы «контрас». Итак, противник оказался в кольце… Теперь дело – за группой преследования. Внизу они должны будут соединиться с разведчиками – местными жителями, которые негласно преследовали уходящих после нападения бандитов, и продолжить уничтожение…

Но обо всём этом мы узнали позднее. Мы в совершенстве владели всеми приёмами, которые необходимо использовать в таких ситуациях, мы понимали и знали, каким образом, что называется, «по горячим следам вести преследование», как и где разместить засады и куда «загонять» противника, но то, что никарагуанский спецназ именно в этой позиции сработал образцово-показательно, было приятной новостью… В штабе вся наша группа не раз обсуждала такой вариант, а теперь – наяву. Оказывается, после того как бандиты похозяйничали в деревне, сожгли правление новой власти и расстреляли несколько человек вместе со старостой, и, набрав провианта, двинулись к себе, в джунгли, группа из трёх человек, из успевших спрятаться местных жителей, организовала слежку за маршрутом движения «контрас». Сработала идея Вальтера, которую он давно претворял в жизнь. На такой случай он оставлял радиостанцию для связи с собой или со своим подразделением у кого-то из доверенных людей в деревне. Заранее, конечно, приходилось проезжать и лично разговаривать со множеством крестьян и партийными активистами. Хорошо, что и в этих местах ещё осталось много старых партизан… Он учил, как работать на станции, и выбирал самые простейшие модели. Включил – выключил, нажал – говори, отпустил – слушай. Учил, что не ранее, чем через два-три часа после ухода в джунгли врага, станцию периодически надо включать, ожидая появления сил преследования от сандинистов, и выходить на связь, а пока задача – только следить. Он говорил: «Как только услышите звуки вертолётов, немедленно выходите на связь и давайте месторасположение банды…» Таким образом, если срабатывала эта тактика, бандитам оторваться становилось практически невозможно. Сверху вертолёты, а снизу местные жители-разведчики… «Лишь бы крестьяне верили в справедливость нашей борьбы, – любил повторять Команданте, – если – да!.. то с “контрас” мы справимся. Там, где таких помощников не будет, в джунглях поймать человека невозможно. По себе знаю…»

Приземлились около деревни и пошли к разрушенным домам. Сначала направились к дому старосты. Вальтер, оказывается, хорошо знал эту деревню. Пламя пожара уже прошло, и лишь тлели головёшки от некогда находящегося здесь дома. Какой он был, сказать было сложно. На месте, где когда-то была жизнь, находилась теперь куча обгоревших углей. Приторно, вплоть до рвоты, пахло пережжённым человеческим телом… Я никогда, что называется, не нюхал, как пахнет горелое тело, но я понял, что это – именно тот запах… Как оказалось, в доме бандиты сожгли всю семью старосты. Мне показалось, что я даже разглядел в куче пепла останки человека. Смотреть на это я не мог, поэтому стал шарить взглядом по сторонам. Начал собираться народ. Сначала робко и боязливо, до тех пор, пока кто-то не узнал Вальтера. Тут все заговорили и наперебой стали рассказывать о приходе беды, обступив офицера…

Я отозвал в сторону Виктора Васильевича и, чтобы хоть как-то себя занять в такой ужасной обстановке, сказал:

– Васильич, может, сказать Вальтеру, чтобы с этого места он ушёл?.. Всё же дом старосты… Вдруг оставили здесь мины с замедлителями? Опасно!

– Да что ему говорить! Я думаю, он и сам знает, – нервно проговорил шеф. Но, подумав и походив пару минут по разорённому двору, всё же подошёл к Команданте и что-то прошептал ему на ухо.

Видно было, что Вальтер понял и оценил реальную заботу советского коллеги. Закивал головой и не спеша, увлекая за собой немногочисленную толпу людей, отошёл на значительное расстояние в сторону.

Возник стихийный митинг. Вальтер оказался хорошим оратором. Он долго говорил о том, что каждая жизнь, забранная сегодня врагами революции, с лихвой будет восполнена мщением проклятым американским прихвостням. «Ни один из них не уйдёт от ответа. Всех пленных и убитых мы притащим за волосы сюда на ваш суд. Вы – народ свободной страны! И никто никогда не отнимет у вас вашу свободу. Если вы сами не захотите её отдать, никто не сможет её забрать! Сегодня, здесь, со мной, – наши братья из Советского Союза… – Вальтер придвинулся к Виктору Васильевичу и обнял его за плечи. – Они специально приехали со мной, чтобы поддержать вас и сказать: “Мы вместе – маленький и свободный народ Никарагуа и великий советский народ!”» – народ кинулся к нам, стараясь до каждого хотя бы дотронуться или пожать руку. Женщины плакали и обнимали нас… Вальтер смог всех – и их, и нас – завести на такую вершину эмоций, что мы готовы были сейчас рвануть в джунгли за убийцами, не сомневаясь, что догнали бы и притащили сюда… По коже от пережитого, увиденного и услышанного пробегал мороз… Мы ещё довольно долго ходили между домов посёлка от одной семьи к другой. И в каждом случае Вальтер находил слова утешения.

На дороге появилась колонна техники с огромными армейскими грузовиками. Это сандинистская армия прибыла для прочёсывания района…

– Ну вот, видите: и они сработали, – обращаясь к нам, возбуждённо заговорил Команданте. – Раньше, пока они доедут, неделя проходила…

Вальтер, уединившись со старшим офицером, возглавлявшим колонну машин, долго разговаривал, расчерчивая ему что-то на карте. Потом махнул нам рукой и двинулся к вертолётам. Мы последовали за ним.

Уже около вертолётов нас догнали несколько женщин и стали именно нам, русским, совать в руки всякие свёртки с фруктами и какими-то съестными припасами… От этого у меня на глазах навернулись слёзы. Я не считал себя сентиментальным человеком, но воспринять эти дары практически нищих людей, как просто подарок, – не мог. Зная их нужду и трудную жизнь, я не мог не понимать, что только великий и щедрый человек может поступать так, как сейчас делали эти несчастные и прекрасные женщины. Как будто бы мне, а не им чего-то в жизни не хватало. Только щедрые и добрые душой люди могут и поступают так, как они. По крайней мере, так меня учили в советской школе и пионерской организации… Хорошо, что завелись и сильнее заработали лопасти вертолётов, поднимая ветер и пыль. Я притворился, что в глаза мне попала целая куча песка, и, не стесняясь, стал тереть глаза, украдкой наматывая на кулак слёзы. Я не смог отказаться от этих свёртков, не смог просто повернуться и побежать к вертолёту: их глаза были такими всепоглощающими и огромными, что более великого для себя в жизни зрелища я в этот момент припомнить не мог. Они что-то говорили наперебой, пытаясь перекричать гул двигателя огромной машины, но я ничего не слышал. Зато прекрасно видел, несмотря на песок в глазах, эти чёрные, самые прекрасные и добрые глаза никарагуанских женщин, а в них – великую мудрость всего индейского народа этой страны.

А потом, сидя в вертолёте, обнимая крепче, чем всё золото инков, эти свёртки, боясь хоть на мгновение выпустить их из рук, под равномерный рёв двигателя, находясь в абсолютной тишине своего мира, – один на один с собой, думал: «Мы часто с лёгкостью побеждаем тех, кому на самом деле должны были бы служить!»

Уже поздно ночью, когда мы были на своей вилле, уединившись с Володей Помазковым, делились впечатлениями, он сказал мне: «Если бы кто-нибудь из тех, кто начинает войны и посылает солдат на смерть, увидел бы глаза этих индейских женщин, – войн на земле не было бы! Ты знаешь, Валера, несмотря на то что у меня в руках автомат и пользоваться им, как ты знаешь, умею неплохо, я – абсолютно мирный человек…»

– Да, и никто из нас не «болеет» желанием стрелять и убивать, – подхватил и я его мысль. – Но без нашей профессии мы не сможем рассказать о таких женщинах…

– …И – защитить их! – дополнил меня мой друг.

Эту поездку между собой мы окрестили: «Второй шуткой шефа».

– Какова будет третья? – спросил Сергей рано утром, сидя за столом за завтраком, который мы сами себе по очереди и готовили. – Спросил у всех и добавил, конкретно ни к кому не обращаясь: – Бог любит троицу…

Хотя вялый утренний разговор шёл о чём-то другом, все поняли, что это имеет отношение к нашему Виктору Васильевичу.

Ждать пришлось совсем недолго…

* * *

Мы всё-таки «додавили» наше руководство, по крайней мере, так нам сказал Виктор Васильевич, и нас решили использовать в операции, которую мы предложили и разрабатывали совместно с никарагуанскими товарищами. Суть её, по нашему замыслу, была проста: в одну из групп «контрас» тремя разными способами доводится информация о нахождении в определённом районе джунглей подготовленного схрона сандинистов, где хранятся очень большие запасы оружия, денег, продовольствия. Этот схрон делался специально на случай смены власти в стране для продолжения борьбы в подполье. И таких мест будет несколько. Самое важное, что в одном из этих тайников сосредоточено большое количество долларов. Способы доведения информации должны быть такими – первый этап, первая часть: через известного спецвойскам двурушника, двойного агента, доводится информация, что Министерство финансов выделило десять миллионов долларов для закладки в тайники; вторая часть информации: где-то готовится место для схрона, в том числе и сейчас идёт поиск надёжного укрытия для тайника. Агенту предлагается подобрать такой участок на местности… И второй этап: через пару недель, в засаде на дороге, что периодически устраивают «контрас», удаётся захватить «секретные документы» – список заложенного имущества, оружия, боеприпасов, денежных средств… Список очень объёмный – на двенадцати листах. Но из этих двух информаций пока нет главной: где находится этот тайник в джунглях. Агент-двурушник место, конечно, подобрал, но его cандинисты не стали использовать, и это логично, ведь с таким заданием могли работать и другие. «Контрас» должны начать самостоятельный поиск, через свои разведывательные возможности узнавать координаты или хотя бы описание места расположения интересующего их схрона. Это и есть, по нашей задумке, третий способ доведения информации… и, главное, заставляющий их самих действовать активно. Вальтер при обсуждении этой части плана сразу же сказал: «Это для меня – как раз не проблема, на этом этапе я знаю, на кого они должны будут выйти… Короче, здесь мой человек предоставит им точные координаты и даже план минирования подходов к схрону – это я беру на себя. Ну а план минирования будет очень неполный», – уже загорелся идеей руководитель спецвойск.

Задумка, для чего это делалось, была в том, чтобы стянуть в одно место несколько крупных отрядов «контрас». Определив заранее возможные места базирования отрядов, пути подхода и отхода противника, заминировать радиоуправляемыми минами все определённые участки и в назначенный час начать операцию по уничтожению сразу же больших сил «контрас». Мы говорили, в принципе повторяя наших преподавателей: «Не надо гоняться за ними по джунглям… Надо, навязав им свою волю, заставить прийти в заданное место, а там уже поговорить». И когда все соберутся делить деньги – взорвать всё и кинуть подразделения спецназа, чтобы не позволить ни одному бандиту выйти из этого очерченного пространства.

Важным привлекающим фактором, рассчитанным на то, что соберутся именно главари, были большие деньги. Кто их первый заберёт, тот и будет их делить. Чтобы у командира отряда имелись весомые аргументы для убеждения своих оппонентов по партизанскому движению, он приведёт с собой весь боеспособный отряд, а значит – будет спокоен за тылы, а мы – уверены, что здесь соберутся все основные силы. И по времени никто из командиров не станет затягивать выдвижение сил в этот район после получения информации о координатах. Никто не захочет опаздывать…

Таким образом, мы в нашем плане имеем точное место проведения операции, почти точное время и почти точно можем определить численность противника…

Вальтеру наша задумка понравилась, и работа по подготовке операции под кодовым названием «Ригоберто», которое придумал Команданте, началась. Первые две фазы прошли удачно. Что называется, зерно было заброшено. В это же время было подготовлено место проведения операции. На всё это ушёл месяц кропотливой работы.

Как мы ни упрашивали В.В. побывать в этой долине и поучаствовать в разработке самой операции на месте, нас туда не взяли. Это была зона, контролируемая «контрас». Зато мы всё происходящее контролировали по картам, схемам и даже фотографиям. Долина, маленькая и уютная, между двумя высокими сопками – небольшая речка, петляющая сквозь густой лес, несколько маленьких полян рядом и склон одного из холмов – скалистый, отвесный и практически непреодолимый. Таким образом, к месту предполагаемого схрона можно было прийти только по долине: или сверху, или снизу. Поскольку долина была достаточно длинной, по нашим расчётам, в неё придётся войти, чтобы быть ближе к событиям. Почти на вершине противоположного, более-менее проходимого склона были вырыты схроны для солдат спецназа. Они должны будут первоначально выполнить роль заслона, чтобы погнать «контрас» в нужном нам направлении… А уж затем, выполняя роль преследователей, – запереть их в «котле». На входе и выходе из долины подготовлены секреты, зарытые в землю с техническими средствами для контроля за передвижением людей по долине. Там тоже расположились самые надёжные офицеры спецвойск. Никарагуанские вертолётчики несколько раз прокладывали свои маршруты через эту долину и изучили сверху каждый куст и кочку. В схрон были заложены средства вооружения, продукты питания и деньги. Поляны, как предполагаемые места днёвок и ночёвок «контрас», а также всё вокруг основного схрона было заминировано. Мины были радиоуправляемыми и должны срабатывать только по команде наблюдателей из секретов.

Оставалось лишь ждать, когда на людей Вальтера выйдут с вопросом: «Где?» О самой операции и деталях её, кроме Команданте и нескольких высших офицеров из его штаба, никто не знал. Несколько человек из Министерства финансов знали о деньгах, несколько офицеров штаба вооружённых сил знали о выделенных средствах вооружения, продуктах и вещах. Эти сведения в том числе легли в дополнительно собранную разведкой повстанцев информацию о схроне. И это, по нашему предположению, только подстёгивало интерес «контрас» к тайнику.

Вот мы и теребили нашего шефа, чтобы он запросил в Центре разрешение для нас хотя бы приблизиться к месту проведения операции «Ригоберто» и находиться в районе событий вместе с Вальтером…

Вчера, после длительного ожидания, человек Вальтера довёл сразу же до двух главарей информацию о месте расположения схрона. И через день, максимум два, можно было ожидать прибытия «контрас» в район проведения операции. Мы, вместе с шефом и Вальтером, вылетели в район.

Домик крестьянина на окраине маленькой деревушки был совсем крохотным. До него добирались уже на машинах после приземления в городке, который находился от этого места достаточно далеко. Вокруг места проведения операции были предприняты все возможные меры по сокрытию людей, техники и даже радиосвязи. Все ждали гостей.

Поздно ночью мы вдвоём с Команданте вышли в тишину джунглей. Звёздное небо, тёмное и очень высокое, в это время было совершенно безлунное, и поэтому особенно ярко радовало взор звёздами. Единственный огонёк из окна дома, откуда мы вышли, тускло терялся в темноте окружающего пространства. Чернота ночи была настолько окутывающей и всепоглощающей, что было ощущение, будто мы одни в этой бескрайной тьме. Даже говорить хотелось шёпотом. На крылечко вышел В.В. и тихо-тихо позвал:

– Товарищ Вальтер, где вы?

– Здесь, Виктóр, – с ударением на последнем слоге имени тоже шёпотом ответил Команданте. – Иди сюда, поближе к этому дереву.

Мы втроём уселись под стволом огромного дуба. Я похлопал по стволу и удивился тому, что я угадал, когда Виктор Васильевич подтвердил, что это действительно дуб. Где-то совсем невдалеке чувствовалось присутствие охраны, здесь, в тишине этого леса, я знал это точно, расположился целый батальон спецназа армии сандинистов. Присутствие их было совсем незаметно, но с ними нам было совершенно безопасно.

– Вальтер, – обратился я к Команданте. – Давно хотел спросить вас, почему эту операцию вы назвали «Ригоберто»?

– Ну, это особый случай, – произнёс за него Виктор Васильевич. – Это имя человека, который пошёл на смерть ради свободы народа Никарагуа…

– Да, – подхватил Вальтер, – имя этого человека для меня имеет особое значение. И эта операция будет в основе своей помниться самопожертвованием бойцов революции…

– Расскажите о нём, товарищ Вальтер, – попросил я.

Команданте замолчал, и чувствовалось, что он задумался о чём-то очень далёком. Когда он заговорил, мне показалось, что рассказывает он о себе.

* * *

В голове по кругу, как заезженная старая пластинка, звучала одна и та же угнетающая мысль: «Я не справлюсь… я слаб для такого… стоит мне попасть в их руки, и я выдам всех, не выдержав боли… Я – боюсь их… Я очень боюсь их. Я так не хочу умирать!»

А ноги несли вперёд, как неотвратимый поток большой реки.

Ногами двигала воля, как сила непреодолимого человеческого «я».

И воля пришла не с рождением, а с каждой минутой жизни, прошедшей за пролетевшие, как мгновение, его двадцать семь лет, сосредоточив в слабом, тщедушном теле силу всех уже прошедших ранее по Земле братьев его великого индейского племени.

До начала бала в честь выборов Анастасио Сомосы Гарсия, президента и диктатора Никарагуа, оставалось всего лишь двадцать минут. До дворца, где будет проходить приём, молодому человеку идти пять минут… Этот промежуток времени у Ригоберто Лопеса – всё, что осталось у него в жизни.

«Тачо»[84] – уже тоже здесь. Это был день 21 сентября 1956 года. Американские диковинные машины – вертолёты – только что пролетели над городом, поднимая мощными крыльями-лопастями дорожную пыль и грязь, и сели за домами на футбольном поле рядом с Лионским университетом. Диктатор давно уже не ездил на автомобилях, боясь покушения на дорогах. В вертолёте – достать его стало невозможно. Невозможно было достать его и на холме Тискапа в столице страны – Манагуа, где расположился президентский дворец. «Тачо», из-за страха, уже давно жил даже не во дворце, а в роскошном подземном бункере, специально выкопанным для него под зданием. За ограду его сооружений, где расположилась самая верная часть его выродков-гвардейцев и полицейское управление, никого не пускали. Он так боялся повстанцев, что отделил себя от народа не только колючей проволокой и телохранителями, окружающими его день и ночь, но и метрами подземелья.

Ещё на холме располагалась подземная тюрьма, строительством которой диктатор руководил лично. Это его изощрённый ум придумал такие застенки, из которых сбежать было невозможно. С вершины холма – вниз, в пространство каменной горы, по винтовой спирали, буравясь всё глубже и глубже, превращаясь в норы-камеры. Преимущество для тюремщиков во всём: вход охранять может один человек, подкоп в скальных породах, уходящих во все стороны на сотни и тысячи метров вокруг, даже лопатой сделать невозможно, и еды надо минимум – оставил наверху у первых дверей ведро воды и немного хлеба – и всё… Заключённые были доведены до животного состояния. Конечно, ни вода, ни еда – до нижних этажей уже практически не доходила. Умерших от голода, жажды, ран и болезней наверх даже не поднимали. Узники, ещё оставшиеся в живых, кое-как прикапывали мёртвых землёй, которую могли наскрести ослабшими руками с помощью ногтей с природных каменных стен, и продолжали жить вместе с разлагающими трупами в полнейшей темноте. За всю многолетнюю историю этой изощрённой пещерной конструкции из тюрьмы не сбежал ни один человек… И не вышел – ни один человек…

Не вышел, даже мёртвым…

Диктатору Сомосе противников важно было не убить, это легко делали и его гвардейцы, и полиция. Сомосе – противника надо было сломить… В этом он достиг совершенства и давно обогнал в изощрённости своих наставников из Соединённых Штатов.

На понятия свободы и демократии, о которой говорили американцы, открыто поддерживая режим уже более двадцати лет, у Анастасио была своя, особенная точка зрения. Однажды он высказался по этому поводу: «Демократия в моей стране – это дитя, а разве можно давать младенцу всё, что он попросит? Я даю свободу – но в умеренных дозах. Попробуйте дать младенцу горячего пирога с мясом и перцем – и вы его убьете». Именно тогда Рузвельт и сказал свою знаменитую фразу: «Сомоса, конечно, сукин сын, но это – наш сукин сын!» Подтвердив ещё раз: важно не то, что делают политики, а то, для кого они это делают.

В голове молодого человека, который был ещё и поэтом, неслись вихрем мысли: «…и это он, о котором говорит весь мир, – Великий Президент США Франклин Рузвельт! Зная об уничтожении народа Никарагуа, защищая диктатора, говорит, что Сомоса – наш!» Ненависть кипела в сердце сильнее, чем страх. Ведь это несправедливо, что в тюрьмах заживо гниют люди только за то, что они танцуют танго, носят кожаные куртки авиаторов и восхищаются «не теми!» стихами и картинами…

Дорога, идущая по улочкам города Леона, в этот сентябрьский день в городе студентов, одном из старейших и красивейших мест Никарагуа, была удивительно мила сердцу молодого поэта. Он – в тёмно-синем модном костюме, который купил недавно в Сальвадоре, только что прошагал мимо удивительного места: красивейшего собора, где покоилось тело его кумира и любимца всего народа Никарагуа – поэта Рубена Дарио. У него даже возникло желание войти вовнутрь и постоять у могилы гения… Но потом, спохватившись, что может опоздать, – передумал и заспешил дальше…

Солнце зашло уже час назад, и улицы были темны и пустынны. В этой темноте, которая окутывала черепичные крыши одноэтажных построек в стиле барокко, со входами на углах, с обширными уютными садами, казалось, возможно было бы предательски спрятаться, затаиться и остаться никому невидимым навсегда. И это тягучее чувство самосохранения навязчиво обволакивало его волю. Тем более его друзья, которые готовили революционное возмездие, сказали: «Восстание не готово!.. Мы не сможем поднять народ. Ты имеешь право отказаться…» Но он всё равно шел вперёд, к своей цели: он должен был стрелять на балу, устроенном профсоюзами в честь президента, в самого ненавистного человека для всего народа Никарагуа – Сомосу!

Ригоберто ещё раз отрывками вспоминал эту встречу с его революционными друзьями, которая произошла всего несколько часов назад. Он уже был одет в свой новый костюм и с абсолютно бледным лицом, сидя на плетёном кресле-качалке в доме на окраине Леона, ждал, когда настанет час, чтобы пойти на бал… Несколько месяцев назад он специально вступил в сомосистскую партию. Это было сделано только для того, чтобы у него появился шанс быть приглашённым на торжества, где будет присутствовать диктатор. И именно это случилось! Он, как член партии, был включён в список приглашённых. Он уже написал прощальное письмо своей матери, в котором сказал лишь одно – что он её любит.

Революционная борьба в Никарагуа была занятием не для трусов и карьеристов. Малейшая ошибка молодого человека в неправильно сказанном слове и тем более поступке привела бы его в тюрьму печального холма Тискапа, а оттуда не было выхода. Он помнил, как голосом, практически еле слышным, выдавил из себя: «Уходите, уничтожьте все улики… Я должен пойти, другого такого случая может и не быть…» Друзья обнимали его и уходили, каждый из них, восхищаясь им, думал: «Смогу ли я поступить так же, как этот молодой парень, приехавший недавно из Сальвадора?.. Почему именно у него хватает сил сделать этот шаг в вечность? Кто внушил ему – человеку простому и, может быть, даже необразованному, – никто не знал, где и как он учился, – эту силу и уверенность в праведности неправедного поступка? Что он должен был пройти в течение своей жизни, чтобы решиться на такой шаг?» И ни у одного из них не было ответа…

Здание профсоюзов, где устраивался бал, было окружено плотной цепью военных в касках, вооружённых автоматами. Входы с прилегающих улиц были перекрыты армейскими грузовиками и бронемашинами. Было такое ощущение, что здесь собралась вся гвардия Сомосы. Но чем большее количество солдат видел Ригоберто, приближаясь к цели, тем сильнее становилось его желание идти до конца. И для того чтобы не повернуть назад, он, отсекая для себя все возможности не сделать это, достал из кармана брюк маленький флакончик с ядом, откупорил его и… выпил! Теперь шансов повернуть назад – нет! Теперь у него осталось ровно пятьдесят минут, так сказал ему молодой студент-революционер, будущий медик, до той минуты, когда остановится сердце. За это время он должен успеть сделать выстрел из пистолета. Оружие уже было внутри помещения, его заранее пронесли туда верные друзья.

Он продумал всё. Именно таков был его план: до входа в здание выпить яд и совершенно с пустыми карманами – только сомосистский партийный билет и приглашение на имя сеньора Ригоберто Лопеса Переса, участника поздравления, готовящегося профсоюзами президенту… – войти и убить Сомосу.

Ригоберто отбросил в густую траву последнего садика улицы пустой пузырёк, ставший теперь не нужным, и вышел из темноты на площадь. Здание, куда он направлялся, светилось огнями иллюминации. Перед входом толпился празднично разодетый партийный и профсоюзный народ, смешавшийся с ними молодой человек превратился в своего. Его тщательно продуманный вид подходил к атмосфере праздника как нельзя лучше. Тонкие чёрные усики над губой, горящие, как в экстазе любовника, красивые карие глаза, загорелое от природы лицо и новый, красивый костюм – идеально подходили к обстановке «ликования» толпы перед встречей с президентом. Его внутреннее волнение и дрожь были сокрыты за толкотнёй очереди на вход в здание. Он только теперь до конца начинал осознавать, что выйти из очереди уже невозможно… «Боже мой! Святая Дева Мария! Я – сын твой, грешный и никчёмный, вправе ли я решать судьбу и отнимать жизнь у кого бы то ни было?..»

Толпа-очередь тем временем «поднесла» его к гвардейцам, которые беспардонно обыскивали входящих. Перед юношей были две уже немолодых синьоры в роскошных бальных платьях. Офицеры, проводящие осмотр, начали ощупывать женщин на предмет наличия оружия. Это было верхом издевательства и хамства. Они даже не пытались искать что-либо – они лапали немолодых дам, нагло сопя от возбуждения, с красными от волнения мордами. Со стороны это выглядело жутко и омерзительно. Кавалеры дам безнадёжно и уныло наблюдали за происходящим. Они не могли произнести ни слова и от позора, и от страха перед солдатнёй. Именно это прервало мысли Ригоберто о Деве Марии и Боге – и ещё раз укрепили его колеблющие силы. Подошла очередь. Он показал документы, а когда офицер теми же липкими, грязными руками стал ощупывать его тело, Ригоберто, до электрического импульса-разряда, прошибающего от головы до пят, почувствовал справедливую радость, что он пройдёт это унижение и сделает то, ради чего он здесь. Каждое прикосновение гвардейца делало его сильнее и мужественнее. Страх, как это ни парадоксально, отпустил его из своих липких лап. Он вздохнул свободно и легко и даже смог улыбнуться контролёру, и… вошёл в здание.

Внутри всё было готово к празднеству. Ярко горели люстры и канделябры. Народ, разодетый по случаю «веселья», стоял по местам, расставленный заботливой рукой охраны и устроителей бала. Большинство из присутствующих молчали и не разговаривали, боясь привлечь внимание снующих по залу офицеров гвардии. Нависшей тишиной и испуганными лицами праздник больше походил на поминки. Некоторые выдавливали из себя улыбки, издали, поклонами головы, здоровались со знакомыми. В большой зале, в самом конце, под своим же портретом в генеральской форме, сидел диктатор Анастасио Сомоса Гарсия. Вокруг него находились с десяток телохранителей.

Откуда-то сбоку заиграл гимн – все сделали серьёзные и патриотические лица. Сомоса с трудом, по-стариковски медленно поднялся и выпрямился. Элита города Леона, считавшегося самым либеральным городом страны, – замерла в подобострастном трепете…

Молодой человек, стоявший далеко от всех важных персон, но – уже в нескольких метрах от самой последней стены замысловатого зала, куда его первоначально поставили распорядители, вдруг почувствовал прикосновение сзади… Кто-то осторожно и мягко вложил в его руку маленький, но тяжёлый свёрток… «Оружие! О, Пресвятая Дева Мария! Благодарю тебя…» Момент для передачи пистолета – во время гимна – был выбран заранее и неслучайно. Крутить головами и рассматривать происходящее подобострастному патриоту возбранялось. Поэтому опасности – почти никакой. Ригоберто ловко перехватил свёрток и незаметным движением переложил его в специально пришитый к подкладке пиджака карман, и опять замер. Теперь всё зависело от него и удачи, которая должна ему улыбнуться…

Музыка стихла, и зазвучал торжественный голос Председателя профсоюзов. Молодой человек пытался увидеть говорившего, но за головами впереди стоящих людей сделать этого не удалось, но зато усиленный динамиками голос звучал громко и назойливо. Голос, обращаясь к Сомосе, вещал: «Вы – единственный человек в этой стране, который ведёт нас к процветанию нации. Вами столько сделано для Никарагуа, и Ваш самоотверженный труд на благо Родины является настолько жертвенным, что мы никогда этого не забудем…» Речь была длинная и слащавая. Верноподданнический текст от профсоюзов готовился заранее, выверялось каждое слово, и сегодня именно им доверили высказать главное, что и сделал срывающийся от волнения ненавистный голос: «Вы – единственный человек, который может и должен стать президентом…» Собравшиеся разразились рукоплесканиями. В порыве чувств толпы Ригоберто, хлопая громче всех, смог сделать ещё несколько шагов вперёд. Стали выступать ораторы, один за другим, и только одна просьба присутствующих звучала в конце: «Мы все хотим вас видеть президентом…» А молодой человек зло думал: «Как глупо получается, они умоляют диктатора – стать диктатором. Они просят палача быть палачом… Когда же это закончится? Секунды неумолимо бегут вперёд. Время, когда начнёт действовать яд, уже близко… Теперь главное – не опоздать мне!»

Наряду с собранностью и обострением чувств, в нём кипело переживаниями, грозя вырваться наружу, чувство опасности. Ему казалось, что все гвардейцы за ним следят, телохранители не сводят с него глаз: «За мной одним идёт охота… Почему этот военный так пристально смотрит на меня?» Сердце молодого человека, несмотря на то что тело стояло, почти не двигаясь, уже длительное время, готово было вырваться из груди. Оно колотилось так, как будто бы Ригоберто только что поднялся на самую высокую гору страны. Хотя, наверное, действительно, так и было: именно он и именно сейчас, этот молодой человек, поднимался на вершину таких событий, которая не могла бы сравниться ни с одной вершиной гор… А в его мыслях проносилось: «Надо успокоиться и собраться. Яд скоро начнёт действовать, а я не могу приблизиться к диктатору больше, чем сейчас… А если оттолкнуть впереди стоящих людей и, выхватив пистолет, устремиться вперёд и открыть огонь в эту ненавистную фигуру?» Поглощающая все его чувства ненависть к этому мерзкому человеку, находящемуся под своим же портретом, вдруг вспыхнула с новой силой, пропорционально словам восхищения ораторов… «Нет, мне не дадут сделать и нескольких шагов… Надо ждать. Должен погаснуть свет. Я должен успокоиться… Почему не гаснет свет? Кто-то из присутствующих здесь революционеров должен был выключить свет и дать мне возможность в темноте приблизиться к месту, где находится диктатор… Почему же не гаснет свет?..»

И в этот момент ораторы перестали говорить. Начинались танцы в честь Сомосы… Оркестр музыкантов заиграл мелодию медленного танца. Кавалеры стали приглашать дам. Молодой человек, еле сдерживаясь, чтобы просто не побежать к диктатору, силой воли приказал себе не торопясь и учтиво повернуться к стоявшей рядом молодой девушке и галантно пригласить её на танец. В ответ она тягуче выполнила реверанс, а в мыслях Ригоберто неслось: «Боже мой, почему она так заторможенно двигается? Я не успею…» И всё же, продолжая себя сдерживать, он, в паре с дамой, закружился по залу. Ригоберто танцевал неплохо, но сейчас он не чувствовал ног, почти не слышал музыки и даже не видел дамы, с которой танцует… Его задача была – выбрать траекторию танца так, чтобы хоть немного оказаться поближе к месту, где сидел Сомоса. Плотная масса танцующих пар не давала возможности двигаться в нужную сторону… Тогда молодой человек повёл в танце свою напарницу вокруг танцующих пар с другой стороны, и ему удалось уже значительно приблизиться к «Тачо», когда вдруг музыка оборвалась с последними тактами танца… А в голове сидела мысль: «Стрелять надо наверняка – в упор…»

Оркестр, практически без перерыва, заиграл резвый пасодобль. И молодой человек, сбиваясь с такта, продолжил танец с ничего не понимающей сеньоритой, устремляясь всё ближе и ближе… И вот, наконец, он уже может разглядеть даже родимые пятна, усыпавшие лицо Сомосы, неприятные, ненавистные пятна старости и разнузданности человека-подонка, и его морщины на лице от лет, проведённых в распутстве и разврате. Это мгновение для Ригоберто было последним…

Дальше всё происходило как будто уже не с ним. Выхватив пистолет, он направил его в сторону «Тачо» и, уже видя обезумевшие от страха маленькие сальные глаза диктатора, начал стрелять. Телохранители были, как и положено, наготове. Практически одновременно они выхватили пистолеты и стали стрелять в молодого человека. В ответ на попадание в тело Сомосы одной пули – в тело Ригоберто впивалось несколько… Перед тем как упасть, молодой человек сделал шесть выстрелов и трижды попал в Сомосу. Диктатор, катаясь по полу с криками боли и ужаса, оказался в нескольких метрах от стрелявшего… Все пули попали в область груди, но именно это практически и спасло президента. Американский бронежилет, подаренный ему одним из генералов морской пехоты и одетый под китель, оказался тем счастливым случаем, для которого он и предназначался…

А в уходящем сознании Ригоберто вдруг вспыхнуло понимание того, что Сомоса не умер! «Я не справился со своей задачей. Я подвёл своих товарищей…» Не выполненный до конца долг и эти мысли держали его на этой Земле и не позволяли умирать… Он с трудом поднял голову, приподнял пистолет, направив его в сторону дрыгающегося тела, и сделал ещё один выстрел, в пах, и почувствовал, что теперь попал… И сразу же сознание его погасло, и было уже неважно, что в него продолжали стрелять, стрелять и стрелять…

Выстрелы прекратились так же неожиданно, как и начались. Зал застыл в тишине, смолкнувшей музыки и стрельбы. Большинство людей, первоначально кинувшихся врассыпную от пуль и грохота выстрелов, вдруг замерли, понимая, что произошло событие, которое навсегда изменит судьбу каждого в этой стране…

Один молодой человек, шедший на смерть, всё же дошёл до цели. Дошёл – ради жизни многих других… А на звёздном флаге Соединённых Штатов стало на одну звезду меньше. Зато взошла ещё одна звезда на чёрно-красном полотнище, знамени сандинистов: «Patria o muerto! Patria o muerto! Patria o muerto!.. Родина или – смерть!

А мы все до одного знаем и поэтому добавляем: Свободная Родина или – смерть!

* * *

Вальтер закончил свой рассказ, и наступила тишина ночи джунглей и гор. Мы сидели молча, поражённые его умением рассказывать. Перед глазами у нас проплывали видения от слов Команданте, как будто бы мы сами только что прошли эту дорогу вместе с молодым Ригоберто от его дома до Дворца профсоюзов. Мы даже слышали звуки музыки того далёкого дня. Мы чувствовали запах пороха и ощущали состояние людей после произошедшего в тот вечер. Мы были там и знали, как это произошло. А меня не покидала мысль, что один из помощников молодого человека на том балу был сам Вальтер: «А откуда он мог знать всё, что там происходило, с такими мельчайшими подробностями? Наверное, он, Вальтер, возможно, и проносил оружие, или должен был выключить свет, или…» И, как будто бы разделяя мои мысли, Виктор Васильевич спросил:

– Откуда ты знаешь всё, что было, с такими подробностями?

– Это не важно, Виктóр, – ответил Команданте. – Знаю. Важно то, что имя этого человека носит сегодня та операция, которую мы с вами проводим. Имя Ригоберто и жертвенность его поступка не позволяют нам быть хуже… Офицеры спецназа, которые находятся сейчас там, в схроне, рядом с тайником-приманкой, имеют очень мало шансов, что останутся живы. Они окажутся в самом эпицентре боя в окружении врагов. и, главное, они знают это и осознанно идут на смерть… И все до одного из них, понимая опасность, вызвались быть только там, внутри. Поэтому и операция эта называется «Ригоберто»…

По большому счёту не знаю, кто как отнёсся к этим словам, но у меня дрожь пошла по телу от слов Вальтера и от ощущения жестокости борьбы за дело, которому они служат. А значит, и мы тоже. И в этой войне победит не сила оружия, а сила духа. «Да, таких можно убить. Но таких невозможно сломить!»

А через пару недель, когда после окончания командировки мы улетали, уже перед самой посадкой в самолёт мы узнали, что в операции «Ригоберто» погиб капитан Марио – тот молодой человек, который у нас на вилле рассказывал, как Сандино захватил флаг американцев и расписался на нём, а потом мексиканский писатель привёз его в Европу…

И этот парень, из такой далёкой для нас страны, теперь навечно записан в наши списки… С теми, с которыми мы служили, дружили и на которых хотели быть похожими… По крайней мере, в списках нашей памяти…

Послесловие

Честь имею!

Разрешите представиться по случаю выхода в свет моей книги:

Я – писатель, полковник запаса, ветеран «Вымпела» Валерий Киселёв. Родился 5 января 1956 года. После окончания московской средней школы поступил в Голицынское высшее пограничное военно-политическое училище. За время учёбы в Голицыно – подмосковная земля стала для меня по настоящему родной. Тактические учения, полевые выходы, да и сама учёба в прославленном училище – это важный этап понимания жизни и сути человеческих взаимоотношений. На тех полях и лесах земли Российской, где стояли насмерть на Бородино солдаты русской армии в 1812 году, а наши деды и прадеды под Наро-Фоминском во времена Великой Отечественной защищали столицу государства – Москву, произошло моё становление как офицера, человека, гражданина…

После окончания училища была служба на Сахалине в должности заместителя и начальника погранзаставы на Тихом океане. Возраст тогда мой был такой же, как и у большинства моих подчинённых солдат и сержантов. Надо сказать: «Совсем молодой возраст – двадцать лет!» Но с личным составом, как и научили в военном училище, я был и требовательным, и заботливым. Из далёкой «ссыльной» заставы она через несколько месяцев превратилась в место, куда мечтал поехать каждый вновь пришедший юноша в Сахалинский пограничный отряд. Солдатская молва быстро разнесла весть о прелестях службы на заставе у лейтенанта Киселёва. И границу охраняли, и боевая подготовка ежедневно проходит, стрельба из автомата чуть ли не каждый день, и спорт на очень высоком уровне. Даже свой спортзал построили. Ничего что сами строили, но зато начали тренироваться тогда экзотическим видом под названием «карате» – все до одного. А кормёжка у солдат! Любая офицерская столовая позавидует: и мясо, и рыба, и даже икра красная и чёрная. Нет, не думайте, браконьерством на заставе не занимались, просто с местными жителями отношения хорошие были…

Приехал как-то на Сахалин самый большой тогда начальник всех пограничных войск – генерал армии, Герой Советского Союза Матросов – и в приватной беседе с начальником управления КГБ по Сахалинской области вдруг, как-то так неожиданно согласился «отдать» одного, какого-нибудь, но, естественно, очень хорошего офицера для прохождения дальнейшей службы в КГБ. Очень тогда новому начальнику Сахалинского управления потребовался молодой офицер для большой очень секретной работы в управлении. Командующий дал распоряжение начальнику отряда. Начальник отряда коменданту. А комендант… У коменданта севера Сахалина оказался всего лишь один подходящий кандидат: и с образованием, и молодой, и «залететь» на каких-нибудь происшествиях не успел. Так и решилась моя судьба: стал я оперуполномоченным УКГБ СССР по Сахалинской области. Работа на Сахалине в КГБ нравилась, но началась война в Афганистане, и тогда, когда уже я знал о формировании некого подразделения (по моим функциональным обязанностям это была часть моей работы), которое воюет в этой жаркой стране, и будучи уже капитаном, я написал двенадцать рапортов, чтобы попасть в это подразделение. Начальник управления противился и категорически запретил даже думать о переходе куда-либо ещё… «Я вас с таким трудом заполучил, чтобы вы “оголили” мне участок работы! Нет! Нет! И нет!» Пришлось пойти на хитрость. Во время очередного отпуска, находясь в Москве, напросился на встречу с командиром вновь созданного подразделения… Это – то подразделение, которое потом все узнали как «Вымпел». А тогда встреча состоялась по протекции одного из участников операции штурма дворца «Тадж Бек» в Афганистане. Встреча была с капитаном первого ранга Эвальдом Козловым, Героем Советского Союза. Мой будущий командир увидел моё стремление, да и по данным, предъявляемым к кандидатам, и характеристикам я подходил… Поэтому приказ о переводе меня на войну был подписан главным руководителем КГБ. Начальник моего Сахалинского управления был бессилен… Но сказал: «Ты… не высовывайся и на рожон не лезь! Пусть повезёт тебе!» Он сам был участником войны и поэтому, в отличие от меня, понимал, о чём говорил. Теперь я знаю точно – он любил и ценил меня, как командир, как отец… поэтому и рапорта мои не подписывал…

Так началась моя служба в оперативно-боевой группе КГБ СССР «Вымпел». Это потом уже были командировки во многие горячие точки планеты. Неоднократно в Афганистан, Никарагуа, на Кубу. А затем, при распаде СССР: Тбилиси, Баку, где по заданию правительства я в составе наших подразделений поддерживал установление конституционного строя. Все мы, оказавшиеся в этих местах, прошли и испытали многое… И я – в том числе. Подтверждением этому служат и многочисленные благодарности от руководства страны, и награды, и, самое главное, отношение моих боевых товарищей. Это – самое ценное, что у меня сегодня есть, и то, что заставляет меня жить и писать…

Было ещё многое в середине этих многоточий… Во время службы продолжал учиться и совершенствоваться. Это и Высшая школа КГБ СССР, и Курсы усовершенствования офицерского состава – легендарный КУОС, и Краснознамённый институт разведки. Особенно добавила уникальных знаний учёба в школе спецвойск Кубы, где диплом об окончании её вручал легендарный Рауль Кастро. В совершенстве овладел испанским и английским языками. Закончил службу в должности заместителя начальника отдела Управления по борьбе с организованной преступностью и коррупцией Центрального аппарата КГБ СССР. За плечами более четырёхсот оперативно-боевых операций, в том числе три операции по освобождению заложников. Множество спасённых судеб и ни одной потери со стороны подчинённых.

По окончании службы стал активно заниматься общественной работой. И сегодня работаю на общественных началах председателем правления Общероссийского фонда ветеранов и сотрудников подразделений специального назначения и спецслужб «Вымпел-Гарант». Фонд объединяет более 100 тысяч человек и имеет представительства более чем в 30 субъектах Российской Федерации. Одно из направлений многогранной деятельности Фонда – военно-патриотическое воспитание молодёжи. Во многих городах России работают его секции и спортивные клубы. Воспитано сотни юных спортсменов по различным видам единоборств. Среди них есть и чемпионы мира, Европы и России… Лозунг: «Вместе мы сила! Порознь – ничто!» – является смыслом деятельности «Вымпел-Гаранта». И не только на спортивной арене.

Сегодняшняя моя писательская деятельность – это как продолжение служению Отечеству и, без сомнения, по крайней мере для меня, является символом и Чистоты, и Доблести, и Предназначения пользы для нашей страны! Я стремлюсь к этому и живу этим сегодня…

Души людей – это место боя и нас с вами за справедливую и честную жизнь. Честность и порядочность.

Научившись отражать угрозы внешнего врага, а офицеры государственной безопасности, а в особенности «Вымпела», делать это умеют, я вернулся на службу, чтобы вместе с вами победить внутреннего противника. Служу я теперь Литературе! Великой Русской Литературе…

Рассчитываю на ваше понимание и поддержку.

Честь имею!

Примечания

1

Такого телескопа в реальной жизни не существует.

2

Разговорное обозначение металлического контейнера для хранения и перевозки патронов.

3

Слова из девиза разведки: «Без права на славу, во славу державы».

4

Первое главное управление Комитета государственной безопасности СССР занималось разведкой.

5

Курсы усовершенствования офицерского состава КГБ СССР.

6

Речь идёт об ОБОН (отдельная бригада особого назначения). В военной науке термин «кадрированное» – определяет неполную укомплектованность подразделения. Это означает: есть командир бригады и некоторые военнослужащие, например, начальник штаба и несколько офицеров управления, а остальные находятся в штатах других подразделений. Подразделение имеет на складах вооружение, обмундирование и всё необходимое для боевых действий. При необходимости закреплённые за частью люди прибывают к месту дислокации в течение самого короткого времени.

7

Силы спецопераций (ССО) – соединения и части специального назначения центрального подчинения, выполняющие задачи, характеризующиеся как «специальная операция» (special warfare): прямые силовые акции, специальная разведка, действия с использованием специального вооружения и тактики, психологические операции, противотеррористические действия, оказание гуманитарной помощи, поисково-спасательные действия в тылу противника и некоторые другие.

8

Маргелов Василий Филиппович – советский военачальник, генерал армии, Герой Советского Союза, с 1954 г. – командующий Воздушно-десантными войсками. Автор и инициатор создания технических средств ВДВ и методов применения частей и соединений воздушно-десантными войсками, многие из которых олицетворяют собой тот образ ВДВ ВС СССР и ВС России, который существует в настоящее время. Среди людей, имеющих отношение к этим войскам, считается Десантником № 1.

9

«Три Тополя» – одна из самых охраняемых тюрем на территории Чили.

10

С ноября 1979 по 1991 г. занимал должность заместителя начальника ПГУ КГБ СССР и возглавлял управление нелегальной разведки ПГУ КГБ СССР (Управление «С»). Один из руководителей штурма дворца Амина 27 декабря 1979 г., участник афганской войны. Инициатор создания и вышестоящий руководитель подразделения специального назначения «Вымпел».

11

С 1967 по 1982 г. – Андропов Юрий Владимирович, генерал армии.

12

Жаргонное слово от «душманы» – афганские моджахеды, члены нерегулярных вооружённых формирований, мотивированных радикальной исламской идеологией, организованных в единую повстанческую силу в период гражданской войны в Афганистане в 1979–1992 гг.

13

Дворец в Кабуле, столице Афганистана, в котором находился Хафизулла Амин – афганский государственный, политический и партийный деятель, член Политбюро ЦК НДПА, министр иностранных дел, министр обороны, премьер-министр, генеральный секретарь ЦК НДПА и председатель Революционного совета Афганистана.

14

В территориальных органах КГБ СССР подразделения, которые занимались разведкой.

15

Так называли командированные сотрудники поездку в Афганистан, потому что граница между странами большей частью проходила по рекам Амударья и Пяндж.

16

Слово «моджахед» арабского происхождения, буквально означает «борец за веру», одновременно являясь наименованием участника джихада или повстанца. Советская армия и афганские власти называли их душманами (дари: dusman, душмон – «враг»).

17

Немецкая фирма модной одежды, особенно популярная в начале 80-х годов прошлого века.

18

Чезаре Ломброзо (1835–1909) – итальянский врач-психиатр и судебный медик, основатель антропологической школы в уголовном праве и соответствующего направления в криминологии, нередко называемого «ломброзианством».

19

Кодовое название операции 27 декабря 1979 г. в Афганистане.

20

Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза.

21

Бронетранспортёр.

22

Легендарный диверсант ОГПУ – НКВД. Носит имя: «Диверсант № 1». Личный враг Гитлера.

23

Помощник Сталина.

24

Тоннель на участке Пеньярроя-Кордова (Испания), длиной более 1 км. Выведен из строя миной Старинова. Эту мину Илья Григорьевич впервые придумал, испытывал ещё в Киеве 1932 г.

25

В общей сложности на И.Г. Старинова представление на звание Героя СССР писали более 20 раз. Несколько раз уже при новой российской власти.

26

Псевдоним И.Г. Старинова по Испании.

27

Абакумов Виктор Семёнович – заместитель наркома обороны и начальник Главного управления контрразведки («СМЕРШ») Народного комиссариата обороны СССР (1943–1946 гг.), министр государственной безопасности СССР (1946–1951 гг.).

28

Перед войной 1941–1945 гг. с фашистами в СССР была подготовлена широкая сеть баз на территории от границ государства и до Москвы. В лесах Белоруссии, Украины были оборудованы землянки, схроны с оружием, боеприпасами и имуществом на случай войны для развёртывания партизанских действий против захватчиков. В середине 30-х годов после изменения доктрины «Ведение войны только на территории врага» все базы для партизанского движения были ликвидированы. Против уничтожения «баз партизан» активно выступал И.Г. Старинов. Именно за это он попал в немилость. Говорят, что это послужило причиной его командировки в Испанию.

29

Брежнев Л.И. – Генеральный секретарь ЦК КПСС (1966–1982) – высший руководящий пост в советской государственной иерархии.

30

Адрес, где находилось одно из учебных заведений КГБ СССР.

31

Отдельный учебный центр – наименование подразделения «Вымпел» для зашифровки подразделения разведки среди окружения.

32

Очень меткий стрелок, снайпер. Выражение появилось в тридцатых годах прошлого века, когда лучшим стрелкам Красной армии стали вручать отличительные именные нагрудные знаки в честь командарма К.Е. Ворошилова.

33

Служба государственной безопасности в Демократической Республике Афганистан.

34

Безопасность.

35

Американский педагог, психолог, писатель.

36

Старинное неформальное название учебных заведений (лат. alma mater – буквально «кормящая, благодетельная мать»).

37

Название главы и эпиграф – слова из песни о КУОСе. Автор слов О. Рахт, музыки – А. Малашонок. В последующем эта песня стала неофициальным гимном ветеранов «Вымпела». Написана на основе песни «Звёзды 19-го года», стихи М. Светлова, музыка М. Зива.

38

«Набат» – специально созданные в каждом территориальном управлении КГБ группы быстрого реагирования из наиболее подготовленных офицеров для освобождения заложников на воздушном транспорте, в случаях, когда по каким-либо причинам невозможно было использовать группу «Альфа».

39

Служебное многоборье – соревнования среди сотрудников КГБ СССР, которые включали в себя рукопашный бой, стрельбу из пистолета и ориентирование. Проводились ежегодно.

40

Двадцать пятый километр – это место расположения на Горьковском шоссе школы КУОС.

41

Специальные комплексные занятия.

42

Хаус – название небольшого искусственного водоёма, находящегося возле каждого зажиточного дома в Средней Азии и Афганистане.

43

Дувал – функционально аналог забора, возводится, как правило, из глины.

44

Спецгруппа КГБ СССР, для маскировки получившая название «Зенит». Первый состав «Зенита» прибыл в Афганистан 5 июля 1979 г.

45

Дукан – магазин.

46

Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА) – марксистская партия, существовавшая в Афганистане в 1965–1992 гг. Основана 1 января 1965 г. журналистом Нуром Мухаммедом Тараки. В 1967 г. в партии произошёл раскол на радикальную фракцию «Хальк» (перс. – «Народ») и более умеренную «Парчам» («Знамя»), которую возглавил Б. Кармаль.

47

Бабрак Кармаль (6 января 1929 – 3 декабря 1996) – председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан (1979–1986).

48

Н.М. Тараки – афганский общественный, политический и государственный деятель; писатель, журналист, генеральный секретарь Центрального комитета Народно-демократический партии Афганистана.

49

Восточный стол, накрытый в честь гостя, на котором присутствуют всевозможные угощения.

50

События в Афганистане 27 апреля 1978 г., результатом которых стал приход к власти марксистского просоветского правительства, позднее эти события стали называть Саурской революцией.

51

Гулябзой, Саид Мохаммад – генерал, министр связи, позднее внутренних дел, в конце своей политической карьеры посол Афганистана в СССР, Финляндии и Румынии.

52

Асадулла Сарвари (род. 1941 г.) – афганский государственный, партийный и политический деятель, член Политбюро ЦК НДПА, начальник Управления национальной безопасности (1978–1979), начальник Главного управления по защите интересов Афганистана (1979–1980), заместитель председателя Революционного совета, заместитель премьер-министра (1980), посол ДРА в Монголии (1980–1984).

53

Ватанджар, Мохаммад Аслам – генерал армии, сыграл решающую роль в Саурской революции, член ЦК Политбюро НДПА, министр внутренних дел и связи Афганистана, позднее министр обороны.

54

Шир Джан Маздурьяр – активный сторонник Тараки, министр по делам границ.

55

Снайперская винтовка Драгунова.

56

Дворец Арк («Дом народов») – под этим названием скрывалась резиденция Амина в центре Кабула.

57

Тадж-Бек – шахский дворец, резиденция. Укреплённый и несколько удалённый от центра Кабула. Располагался на возвышении, окружённый садом и пустынными территориями.

58

Советская зенитная самоходная установка, серийное производство начато в 1964 г. Вооружена счетверённой автоматической 23-миллиметровой пушкой. Скорострельность установки – 56 снарядов в секунду. Наводиться на цель может вручную, полуавтоматически и автоматически. Успешно применялась в качестве орудия поддержки пехоты. Огонь автоматических пушек эффективно действовал как против открыто расположенной живой силы, так и против легких укрытий. В частности, легко разрушались глиняные жилые дома и сельскохозяйственные постройки.

59

ПБС (прибор бесшумной стрельбы) – звуковой глушитель для ведения огня из автомата. Стрельба производится специальными патронами.

60

Гроза – специзделие КГБ, предназначенное для бесшумной стрельбы. В 1979 году, во время событий в Афганистане, было совершенно секретным оружием, рассекречено в начале 90-х гг., когда большая партия этих пистолетов была продана во Вьетнам.

61

Отдельный учебный центр – открытое, легендированное название «Вымпела».

62

Команданте Вальтер Феретти – создатель и руководитель войск специального назначения Сандинистской армии Никарагуа. Погиб в 1988 г. Обстоятельства его трагической гибели в автомобильной аварии до сих пор являются загадочными.

63

Представители левой политической партии Никарагуа. Название «сандинисты» происходит от имени никарагуанского революционера 1920—1930-х гг. Аугусто Сесара Сандино.

64

Сомоса Анастасио Дебайле, президент Никарагуа в 1967–1979 гг., диктатор, младший сын А. Сомосы.

65

Ортега Сааведра Даниэль, политический деятель Никарагуа, один из лидеров Сандинистской революции 1979 г., свергнувшей режим А. Сомосы, президент Никарагуа в 1985–1990 гг. Вновь избран в 2009 г. Находится у власти и сейчас.

66

Contras, сокращение от исп. contrar-revolucionarios, контр-революционеры, – объединённое название для ряда идеологически различных группировок, которые вели гражданскую войну против правительства Д. Ортеги в Никарагуа в 1980–1990 гг. при поддержке правительств США, Аргентины.

67

Самые крупные и престижные соревнования спортсменов стран Американского континента. Своеобразные Олимпийские игры двух материков.

68

Отдельный учебный центр КГБ СССР – зашифрованное название «Группы специального назначения “Вымпел”».

69

В Латинской Америке презрительное название неиспаноязычного (либо непортугалоязычного) иностранца, особенно американца. Слово произошло от двух составляющих: green – зелёная форма военнослужащих США, и go – уходите вон!

70

Хосе Сантос Селайя Лопес – никарагуанский политический и военный деятель, президент Никарагуа в 1893–1909 гг., национальный герой Никарагуа.

71

«Сильный удар» – партизанская база в горах департамента Новая Сеговия.

72

Американские морские пехотинцы.

73

Первый всемирно известный латиноамериканский поэт, один из ярчайших представителей модернизма в испаноязычной литературе.

74

Чилийский поэт, дипломат и политический деятель, сенатор Республики Чили, член Центрального комитета Коммунистической партии Чили.

75

Латиноамериканские партизаны.

76

Группы резерва внутренних войск, организованные армией и ВВС США.

77

Французский писатель, журналист и общественный деятель. Член Французской коммунистической партии.

78

Один из самых видных политических деятелей мира, лидер левого крыла индийского национально-освободительного движения.

79

Японский коммунист, деятель Коминтерна.

80

Фидель Алехандро Кастро Рус – кубинский революционный, государственный, политический и партийный деятель, команданте.

81

Денежная единица Никарагуа.

82

Песня из фильма «Ещё раз про любовь» (1968 г.), реж. Георгий Натансон.

83

НУРС – неуправляемый реактивный снаряд. Специально крепится на вертолётах для стрельбы по различным целям.

84

Тачо (исп.) – дефективный, прозвище Анастасио Сомосы в народе. В Центральной Америке слово «тачо» означает ещё «подонок», «ублюдок».

Content

Валерий Киселёв
Легенды «Вымпела». Разведка специального назначения

Посвящения

Пролог Предчувствие весны

Часть первая Прораб Савинцев и другие рабочие спецназа

Часть вторая Главный подъезд, или Один день из жизни ОУЦ

Часть третья Бой затих у взорванного моста. Повесть о событиях в Афганистане в декабре 1979 года

Часть четвёртая Тропа Че Гевары… Кубинский дневник офицера спецназа

Часть пятая Идущие на смерть. Повесть о Никарагуанском освободительном движении

Послесловие Честь имею!

Примечания