Стивен Кинг

Холли

Посвящается Чаку Верриллу: редактору, литературному агенту и прежде всего другу.

1951–2022

Спасибо, Чак.

«Иногда Вселенная бросает тебе веревку»

Билл Ходжес

17 октября 2012 года

1

Это старый город, и он уже не в лучшем виде, так же, как и озеро, рядом с которым он был построен, но есть районы, которые все еще выглядят довольно мило. Старожилы, вероятно, согласились бы, что самым красивым районом является Шугар-Хайтс, а самая красивая улица в нем — Ридж-роуд, которая плавно спускается от Колледжа искусств и наук Белла к Дирфилд-парку, расположенному двумя милями ниже. По Ридж-роуд проходит множество красивых домов, некоторые из которых принадлежат преподавателям колледжа, а некоторые — успешным жителям города: врачам, юристам, банкирам и топ-менеджерам бизнес-компаний. Большинство из этих домов представляют собой безупречно окрашенные викторианские постройки с изогнутыми окнами и изобилием декора.

Парк, где заканчивается Ридж-роуд, не так велик, как тот, что расположен прямо в середине Манхэттена[1], но несильно отстаёт от него. Дирфилд — это гордость города, и отряд садовников поддерживает его в великолепном состоянии. Да, есть запущенный западный участок возле Ред-Бэнк-авеню, известный как Тикетс, где иногда после наступления темноты можно наткнуться на тех, кто ищет или продает наркотики, и где иногда случаются ограбления, но Тикетс — это всего лишь три акра из 740. Остальные покрыты травой, цветами и пронизаны дорожками для влюбленных и скамейками, где старики читают газеты (теперь все чаще и чаще на электронных устройствах), а женщины болтают, иногда качая своих младенцев в дорогих колясках. Есть два пруда, и в одном из них иногда можно увидеть мужчин или мальчиков, плывущих на лодках с дистанционным управлением. В другом плавают туда-сюда лебеди и утки. Также имеется детская площадка. На самом деле есть всё, кроме общественного бассейна; время от времени городской совет обсуждает эту идею, но ее постоянно откладывают. Лишние расходы, сами понимаете.

В этот октябрьский вечер тепло для этого времени года, но мелкий дождик заставляет всех сидеть дома, кроме одного рьяного бегуна. Этого человека зовут Хорхе Кастро, он преподаватель писательского мастерства и латиноамериканской литературы в колледже. Несмотря на свою специализацию, он родился и вырос в Америке; Хорхе любит говорить людям, что он американец, как яблочный пирог.

В июле ему исполнилось сорок лет, и он больше не может обманывать себя тем, что он всё еще тот молодой лев, который добился мгновенного успеха со своим первым романом. Сорок — это тот возраст, когда нужно перестать врать себе, что ты еще хоть в чем-то молод. Если ты этого не делаешь, если подписываешься на такую лабуду, как «сорок — это новые двадцать пять», начнется твое падение. Сначала немного, но потом все больше, и в один прекрасный момент тебе пятьдесят с животом, свисающим через пояс, и таблетками от холестерина в аптечке. В двадцать тело всё прощает. В сорок прощает на время, в лучшем случае. Хорхе Кастро не хочет дождаться пятидесяти лет и обнаружить, что он превратился в еще одного жирного американского мужика.

С сорока лет нужно уже начинать заботиться о себе. Нужно поддерживать машину, потому что ее не обменяешь. Поэтому по утрам Хорхе пьет апельсиновый сок (там калий), за ним следует почти каждодневная порция овсянки (антиоксиданты), и раз в неделю он употребляет красное мясо. Когда ему хочется перекусить, он открывает банку сардин. Они богаты Омегой-3 (кроме того, вкусны!). По утрам он делает простые упражнения, а вечерами бегает, не переусердствуя, но проветривая свои сорокалетние легкие и давая своему сорокалетнему сердцу шанс проявить себя (пульс в покое: 63). Хорхе хочет выглядеть и чувствовать себя на сорок, когда ему будет пятьдесят, но судьба любит подшутить. Хорхе Кастро не встретит даже свой сорок первый день рождения.

2

Его обычный маршрут, которого он придерживается даже в мелкий моросящий дождь, заключается в беге от дома, который он делит с Фредди (по крайней мере, пока длится его статус писателя, преподающего в колледже) в полумиле от колледжа, к парку. Там он разомнет спину, выпьет немного витаминизированной воды из своей поясной сумки и побежит обратно домой. Морось на самом деле бодрит, и нет больше других бегунов, ходоков и велосипедистов, с которыми ему бы пришлось делить дорогу. Велосипедисты — самые худшие из них, считающие, что у них есть полное право ездить по тротуарам вместо дороги, даже при наличии велосипедной дорожки. В этот вечер тротуар принадлежит только ему одному. Ему даже не нужно махать рукой тем, кто мог бы выйти на свои великолепные старые затененные веранды подышать воздухом; погода заставила их остаться дома.

Всех, кроме одной: старой поэтессы. Она закутана в парку, хотя еще довольно тепло в восемь вечера. Она похудела до ста десяти фунтов (ее врач регулярно ругает ее за вес), и ей холодно. Даже более: ей сыро. Тем не менее она остается, потому что сегодня может родиться стихотворение, если придет озарение. Она не писала ничего с середины лета, и ей нужно что-то начать, прежде чем ее талант покроется ржавчиной. Ей нужно что-то изобразить, как иногда говорят ее студенты. Что более важно, это может быть хорошее стихотворение. Может быть, даже столь необходимое стихотворение.

Оно должно начаться с того, как туман вращается вокруг фонарей напротив нее, и затем перейти к тому, что она называет таинством. Которое включает все. Туман создает медленно движущиеся ореолы, серебристые и красивые. Она не хочет использовать слово «ореолы», потому что это банальное слово, много раз использованное. Почти клише. Но «серебристые»… или, может быть, просто «серебряные»…

Ее мысли отвлекаются на мгновение, чтобы заметить молодого человека (в восемьдесят девять лет сорокалетний кажется очень молодым), шлепающего по другой стороне дороги. Она знает его; писатель-преподаватель, который считает Габриэля Гарсиа Маркеса[2] величайшим прозаиком. Своими длинными темными волосами и маленькими усиками на верхней губе он напоминает старой поэтессе обаятельного персонажа из «Принцессы-невесты»[3]: «Меня зовут Иниго Монтойя, ты убил моего отца, готовься к смерти».

На нем желтая куртка со светоотражающей полосой на спине и до смешного узкие беговые штаны. Бежит, как на пожар, могла бы сказать мать старой поэтессы. Или как на звон колоколов.

«Колокола» наводят ее на мысль о колокольчиках, и ее взгляд возвращается к фонарю прямо напротив нее. Она думает: «Не слышит бегун серебра над собой / Эти колокола не звонят».

Это слабовато, потому что слишком прозаично, но это только начало. Ей удалось вызвать поэтическое озарение. Теперь нужно зайти домой, взять свой блокнот и начать в нем царапать. Однако она сидит еще несколько мгновений, глядя, как серебряные круги вращаются вокруг фонарей. «Ореолы», — думает она. — «Я не могу использовать это слово, но именно так они выглядят, черт подери».

Брошен последний взгляд на желтую куртку бегуна, и он исчезает во тьме. Старая поэтесса тяжело поднимается, морщась от боли в бедрах, и шаркает в свой дом.

3

Хорхе Кастро немного прибавляет темп. У него открывается второе дыхание, легкие насыщаются воздухом, эндорфины начинают играть в крови. Впереди — парк, усеянный старомодными фонарями, излучающими мистический желтый свет. Перед пустующей детской площадкой находится маленькая парковка, теперь пустая, за исключением пассажирского фургона с открытой боковой дверью и пандусом, выходящим на мокрый асфальт. У его подножия сидит старик в инвалидном кресле, и рядом возится старая женщина, стоящая на одном колене.

Хорхе останавливается на мгновение, наклоняется, обхватывает руками ноги чуть выше колен, переводит дыхание и осматривает фургон. На сине-белом номерном знаке изображен логотип инвалидной коляски.

Женщина в матерчатом пальто и платке смотрит на него. Поначалу Хорхе не уверен, что знает ее: свет на этой маленькой вспомогательной парковке не очень хороший.

— Привет! У вас проблемы?

Она встает. Старик в инвалидном кресле, одетый в свитер на пуговицах и кепку, слабо машет рукой.

— Разрядился аккумулятор, — говорит женщина. — Это мистер Кастро, не так ли? Хорхе?

Теперь он узнает ее. Это профессор Эмили Харрис, преподающая английскую литературу… или преподававшая; возможно, теперь она профессор-эмеритус[4]. А это ее муж, тоже преподаватель. Он не знал, что Харрис инвалид, нечасто видел его в кампусе, другой факультет в другом здании, но, кажется, что в последний раз, когда он его видел, старик был ходячим. Хорхе довольно часто видит ее на различных собраниях преподавательского состава и культурных мероприятиях. У Хорхе есть подозрение, что он не входит в число ее любимчиков, особенно после собрания по поводу теперь уже несуществующего поэтического кружка. Там случались жаркие дискуссии.

— Да, это я, — говорит он. — Полагаю, вы бы хотели поехать домой и подсохнуть.

— Было бы неплохо, — говорит мистер Харрис. Или, может быть, он тоже профессор. Его свитер тонкий, и Харрис немного дрожит.

— Ты не мог бы подтолкнуть меня к пандусу, сынок?

Он кашляет, прочищает горло, снова кашляет. Его жена, такая решительная и авторитетная на заседаниях факультета, выглядит немного потерянной и потрепанной. Несчастной. Хорхе задается вопросом, сколько они уже здесь и почему она не позвала кого-нибудь на помощь. Может быть, у нее нет телефона, думает он. Или оставила его дома. Пожилые люди могут забыть о таких вещах. Хотя ей не намного больше семидесяти. Ее муж в инвалидной коляске выглядит старше.

— Думаю, я смогу помочь. Снимаем с тормоза?

— Да, конечно, — говорит Эмили Харрис и отходит, когда Хорхе хватается за ручки и разворачивает инвалидную коляску лицом к пандусу. Он откатывает ее на десять футов назад, чтобы разогнаться. Моторизованные инвалидные коляски бывают тяжелыми. Ему явно не хочется поднять ее наполовину, после чего коляска, потеряв импульс, начнет катиться назад. Или, боже упаси, опрокинется и выбросит старика на тротуар.

— Начнём, мистер Харрис. Подождите, здесь может быть небольшой выступ.

Харрис хватается за боковые поручни, и Хорхе замечает, насколько он широкоплеч. Под свитером его плечи выглядят мускулистыми. Люди, потерявшие способность пользоваться ногами, компенсируют это другими способами. Хорхе ускоряется на пандусе.

— Вперед, Сильвер![5] — весело кричит мистер Харрис.

Первую половину пандуса они преодолевают легко, но затем кресло начинает терять импульс. Хорхе наклоняется, опирается на него и продолжает катить. Странная мысль приходит ему в голову: номерные знаки этого штата красно-белые, и хотя Харрисы, как и он, живут на Ридж-роуд (он часто видит Эмили Харрис в ее саду), номера на их фургоне сине-белые, как в соседнем штате на западе. Еще одна странность: он не помнит, чтобы когда-либо раньше видел этот фургон на улице, хотя видел Эмили, сидящей за рулем аккуратного маленького «Субару» с наклейкой Обамы на заднем бампере.

Когда он поднимается наверх пандуса, согнувшись теперь почти горизонтально, вытянув руки и согнув кроссовки, его затылок жалит насекомое. Судя по тому, как растекается тепло, это большое насекомое, может быть, оса, и у него наступает реакция. Никогда такого не было, но всё когда-нибудь происходит в первый раз, и внезапно его зрение затуманивается, а силы покидают его руки. Его кроссовки скользят по мокрому пандусу, и он падает на одно колено.

— Инвалидная коляска сейчас наедет на меня…

Но коляска не наезжает. Родни Харрис щелкает выключателем, и инвалидная коляска с довольным жужжанием вкатывается внутрь. Харрис выпрыгивает, проворно обходит ее и смотрит на мужчину, стоящего на коленях на пандусе с волосами, прилипшими ко лбу, и морось мокрит его щеки, как пот. Затем Хорхе падает лицом вниз.

— Посмотри на это! — негромко восклицает Эмили. — Прекрасно!

— Помоги мне, — говорит Родни.

Его жена берет Хорхе за лодыжки. Ее муж берет его за руки. Они затаскивают его внутрь. Пандус убирается. Родни (который, как оказывается, тоже профессор Харрис) усаживается за руль. Эмили становится на колени и связывает запястья Хорхе вместе, хотя это, вероятно, излишняя предосторожность. Хорхе отключен, как свет (сравнение, которое старая поэтесса наверняка бы не одобрила), и тяжело храпит.

— Все хорошо? — спрашивает Родни Харрис, сотрудник факультета естественных наук колледжа Белл.

— Все хорошо! — голос Эмили дрожит от волнения. — Мы сделали это, Родди! Мы поймали этого сукина сына!

— Следи за своим языком, дорогая, — говорит Родни. Затем он улыбается. — Но да. Мы действительно сделали это. — Он выезжает с автостоянки и начинает подниматься на холм.

Старая поэтесса отрывается от своего рабочего блокнота, на обложке которого изображена крошечная красная тачка, видит проезжающий фургон, и вновь склоняется над своим стихотворением.

Фургон поворачивает на Ридж-роуд, 93, где на протяжении почти двадцати пяти лет проживают Харрисы. Он принадлежит им, а не колледжу. Одна из двух гаражных дверей поднимается; фургон въезжает в левый бокс; гаражная дверь закрывается; на Ридж-роуд снова всё спокойно. Туман кружится вокруг уличных фонарей.

Как ореолы.

4

Хорхе постепенно приходит в себя. Голова раскалывается, во рту сухо, в желудке урчит. Он понятия не имеет, сколько выпил, но, должно быть, достаточно, чтобы у него было такое ужасное похмелье. И где он выпил? На факультетской вечеринке? Или на семинаре по писательскому мастерству, где он по глупости решил вспомнить, что тоже когда-то был студентом? Или снова напился после ссоры с Фредди? Нет, всё не то.

Он открывает глаза, готовясь, что яркий утренний свет вызовет еще один приступ боли в его бедной измученной голове, но свет мягкий. Щадящий свет, учитывая его текущее тяжелое состояние. Кажется, он лежит на матрасе или коврике для йоги. Рядом стоит ведро, пластиковое напольное ведро, которое можно купить в «Уолмарте» или «Долларовом дереве». Он знает, для чего оно здесь, и внезапно ему становится понятно, что чувствовали собаки Павлова, когда звонил звонок, потому что одного взгляда на это ведро достаточно, чтобы его живот свело судорогой. Он становится на колени, и его сильно рвет. Пауза, достаточная для пары вдохов, и его снова рвет.

Его желудок успокаивается, но на мгновение голова болит так сильно, что ему кажется, будто она расколется на две части и упадет на пол. Он закрывает слезящиеся глаза и ждет, пока боль утихнет. В конце концов так и происходит, но вкус рвоты во рту и носу противен. Всё еще закрыв глаза, он нащупывает ведро и плюет в него, пока его рот не очищается хотя бы частично.

Он снова открывает глаза, осторожно поднимает голову и видит решетку. Он в клетке. Просторной, но все-таки клетке. За ней — длинная комната. Верхнее освещение, вероятно, на реостате, потому что в комнате темно. Он видит бетонный пол, достаточно чистый, чтобы с него можно было есть, но это не то, что ему сейчас хочется делать. Половина комнаты перед клеткой пуста. В середине лестница. К ней прислонена метла. За лестницей находится хорошо оборудованная мастерская с инструментами, висящими на крючках, и столом для ленточной пилы. Еще есть комбинированная торцовочная пила — хороший инструмент, не дешевый. Несколько кусторезов и машинок для стрижки живой изгороди. Ряд гаечных ключей, аккуратно развешенных от большего к меньшему. Ряд хромированных розеток на рабочем столе рядом с дверью, ведущей… куда-то. Вся обычная хрень для домашнего мастера, и все выглядит ухоженным.

Под столом для ленточной пилы нет опилок. За ним стоит механизм, который он никогда раньше не видел: большой, желтый и квадратный, размером почти с промышленную установку отопления, вентиляции и кондиционирования. Хорхе решает, что это она и есть, потому что через одну обшитую панелями стену проходит резиновый шланг, но он никогда не видел ничего подобного. Если там и есть торговая марка, то она находится на той стороне, которую он не видит.

Он оглядывает клетку, и увиденное пугает его. Дело не столько в бутылках с водой «Дасани», стоящих на ящике из-под апельсинов, служащем столом. Дело в синей пластиковой кабинке, прижатой к углу под покатым потолком. Это Порта-Джон, которым пользуются инвалиды, когда они еще могут встать с постели, но не могут дойти до ближайшего туалета.

Хорхе чувствует, что еще не в состоянии встать, поэтому подползает к нему и поднимает крышку. Он видит голубую воду в чаше и чувствует запах дезинфицирующего средства, настолько сильный, что у него снова начинают слезиться глаза. Он закрывает крышку и ползком на коленях возвращается к матрасу. Даже в своем нынешнем дурном состоянии он знает, что означает стоящий здесь Порта-Джон: кто-то намерен держать его тут некоторое время. Его похитили. Не картели, как в его романе «Каталепсия», и даже не в Мексике или Колумбии. Каким бы безумием это ни казалось, но он был похищен парочкой пожилых профессоров, одна из которых была его коллегой. И если это их подвал, он недалеко от своего собственного дома, где Фредди, вероятно, читает в гостиной и пьет чашечку…

Но нет. Фредди больше нет, по крайней мере, на данный момент. Ушел после последней ссоры, в своем обычном раздражении.

Он рассматривает перекрещивающиеся прутья. Они стальные и аккуратно приварены. Судя по всему, это было сделано прямо в этой мастерской. Тут точно нет магазина, где можно купить тюремные клетки, но решетки выглядят достаточно прочными и крепкими. Он хватает одну из них обеими руками и трясет. Без шансов.

Он смотрит на потолок и видит белые панели с маленькими отверстиями. Звукоизоляция. Он видит и еще кое-что: стеклянный глаз, смотрящий вниз. Хорхе поворачивает свое лицо к нему.

— Есть кто-нибудь? Чего вы хотите?

Нет ответа. Он думает покричать, чтобы его выпустили, но что бы это дало? Посадить кого-то в подвальную клетку (это, должно быть, подвал) с ведром для рвоты и Порта-Джоном, чтобы затем сбежать вниз по лестнице по первому крику со словами: «Простите, простите, произошла чудовищная ошибка»?

Ему нужно в туалет, аж зубы сводит. Он поднимается на ноги, держась за прутья. Еще один приступ боли пронзает его голову, но не такой сильный, как тот, что он почувствовал, приходя в сознание. Он ковыляет к Порта-Джону, поднимает крышку, расстегивает ширинку и пытается писать. Сначала не получается, как бы остра ни была нужда. Хорхе всегда любил осуществлять туалетные процедуры в полном одиночестве, избегал общественных писсуаров на бейсбольных матчах, и не может не думать о том стеклянном глазе, уставившимся на него. Он повернут спиной, и это немного помогает, но недостаточно. Он считает, сколько дней осталось в этом месяце, затем сколько дней осталось до Рождества, старого доброго feliz navidad[6], и это срабатывает. Он мочится почти целую минуту, затем хватает одну из бутылочек Дасани. Он делает первый глоток, сплевывает его, затем глотает остальное.

Он возвращается к прутьям и осматривает длинную комнату: пустую половину сразу за клеткой, лестницу, затем мастерскую. Его взгляд постоянно обращается к ленточной пиле и торцовочной пиле. Наверное, это не самые приятные инструменты для пленника, но трудно не смотреть на них. Трудно не думать о пронзительном визге, который издает такая ленточная пила, когда режет сосну или кедр: РРРРУУУУ.

Он вспоминает свою пробежку в туманной мороси. Вспоминает Эмили и ее мужа. Вспоминает, как они обманули его и затем укололи чем-то. После этого была только чернота, пока он не очнулся здесь.

Почему? Зачем они это сделали?

— Хотите поговорить? — он кричит в стеклянный глаз. — Я готов. Просто скажите, чего вы хотите!

Опять нет ответа. В комнате царит гробовая тишина, кроме шарканья его ног и дзынь-дзынь обручального кольца, которое он носит. Не его кольца; они с Фредди не женаты. По крайней мере, пока, а может быть, и никогда, судя по тому, как обстоят дела. Хорхе снял кольцо с пальца своего отца в больнице, через несколько минут после смерти папочки. С тех пор он его носит.

Сколько времени он здесь? Он смотрит на свои часы, но это бесполезно; они заводные, еще одна вещь, которую он взял на память, когда умер его отец, и они остановились на часе пятнадцати. Дня или ночи, он не знает. И он не помнит, когда он в последний раз их заводил.

Харрисы. Эмили и Рональд. Или Роберт? Он их знает, и это как-то зловеще, не так ли?

Это может быть зловеще, говорит себе он.

Поскольку в звуконепроницаемой комнате нет смысла кричать или вопить, что только вернет головную боль, он садится на матрас и начинает ждать, когда что-то произойдет. Когда кто-то придет и объяснит, что за хрень творится.

5

То вещество, которое они ему вкололи, видимо, всё еще плавает в его голове, потому что Хорхе погружается в полудрему, опустив голову, и слюна стекает с уголка его рта. Некоторое время спустя — всё еще в час пятнадцать по часам его папочки — наверху открывается дверь, и кто-то начинает спускаться по лестнице. Хорхе поднимает голову (испытав еще один приступ боли, но уже не такой сильный) и видит черные туфли на плоской подошве, носки до щиколотки, аккуратные коричневые брюки, затем фартук в цветочек. Это Эмили Харрис. С подносом.

Хорхе встает:

— Что здесь происходит?

Она не отвечает, только ставит поднос примерно в двух футах от клетки. На нем пухлый коричневый пакетик, воткнутый в верхнюю часть большого пластикового стакана для кофе, который берут в долгую поездку. Рядом с ним стоит тарелка, на которой лежит что-то отвратительное: кусок темно-красного мяса, плавающий в еще более темно-красной жидкости. От одного только взгляда на это Хорхе чувствует тошноту.

— Если вы думаете, что я буду это есть, Эмили, вы заблуждаетесь.

Она ничего не говорит, только берет метлу и толкает поднос по бетонному полу. Внизу клетки есть откидная створка (они всё это заранее продумали, думает Хорхе). Стакан для кофе опрокидывается, когда он ударяется о верхнюю часть створки, высота которой составляет всего четыре дюйма или около того, и поднос проходит через нее. Створка захлопывается, когда она тянет метлу назад. Мясо, плавающее в луже крови, похоже на сырую печень. Эмили Харрис выпрямляется, кладет метлу обратно, поворачивается… и улыбается ему. Как будто они на какой-то чертовой коктейльной вечеринке или еще где.

— Я не буду это есть, — повторяет Хорхе.

— Будешь, — говорит она.

С этими словами она возвращается наверх. Он слышит, как закрывается дверь, а затем раздается щелчок, вероятно, это задвижка.

Взгляд на сырую печень снова вызывает у Хорхе чувство тошноты, но он вынимает пакетик из стакана. Это нечто под названием Ка’Чава. Согласно этикетке, порошок внутри представляет собой «напиток, богатый питательными веществами, который подпитывает ваши приключения».

Хорхе чувствует, что ему хватило приключений за последнее время на всю жизнь. Он кладет пакетик обратно в стакан и садится на матрас. Отодвигает поднос в сторону, не глядя на него. Закрывает глаза.

6

Он дремлет, просыпается, снова дремлет, а затем окончательно просыпается. Головная боль почти прошла, и желудок успокоился. Он заводит папины часы и устанавливает их на полдень. Или, может, на полночь. Неважно; по крайней мере, он может отслеживать, как долго он здесь. В конце концов, кто-то — возможно, мужская половина этой сумасшедшей команды профессоров — объяснит ему, почему он здесь и что ему нужно сделать, чтобы выбраться. Хорхе предполагает, что всё это лишено какого-либо смысла, поскольку эти двое — явно чокнутые. Многие профессора чокнутые, он работал в достаточном количестве школ, чтобы узнать это, но Харрисы однозначно выводят это на совершенно новый уровень.

В конце концов, он вынимает пакетик Ка’Чавы из стакана, который, очевидно, предназначен для смешивания с оставшейся бутылкой Дасани. Стаканчик от Диллона, стоянки грузовиков в Редлунде, где Хорхе и Фредди иногда завтракают. Он хотел бы быть там сейчас. Он хотел бы быть в Эйерс-Чапел и послушать одну из унылых проповедей преподобного Галлатина. Он хотел бы оказаться в кабинете проктолога в ожидании осмотра. Он хотел бы быть где угодно, только не здесь.

У него нет причин доверять хоть чему-нибудь, что дают ему эти сумасшедшие Харрисы, но теперь, когда тошнота прошла, он почувствовал голод. Перед пробежкой он всегда ест легкую пищу, откладывая более калорийную на потом. Пакетик запечатан, а это значит, что все в порядке, но он внимательно осматривает его на наличие проколов, прежде чем разорвать его и высыпать в стакан. Добавляет воды, закрывает крышку и хорошо встряхивает, как сказано в инструкции. Пробует на вкус, затем глотает. Он очень сомневается, что напиток вдохновлен «древней мудростью», как гласит этикетка, но вполне вкусен. Шоколадный. Как фраппе, если бы фраппе был растительного происхождения.

Выпив напиток, он снова смотрит на сырую печень. Он пытается вытолкнуть поднос обратно через створку, но сначала ему не удается, потому что створка откидывается только внутрь. Ногтями он тянет створку наверх и выталкивает поднос.

— Эй! — кричит он в стеклянный глаз, глядящий на него сверху. — Эй, что вы хотите? Давайте поговорим! Давайте разберемся!

Нет ответа.

7

Проходит шесть часов.

На этот раз по лестнице спускается мужчина Харрис. Он в пижаме и тапочках. У него широкие плечи, но в остальном он костляв, и пижама, украшенная пожарными машинами, как у ребенка, хлопает по нему. Один взгляд на этого старика дает Хорхе Кастро ощущение нереальности — может ли это действительно происходить?

— Чего вы хотите?

Харрис не отвечает, только смотрит на отвергнутый поднос на бетонном полу. Он смотрит на откидную створку, затем обратно на поднос. Еще пару раз для пущей убедительности: поднос, створка, створка, поднос. Затем подходит к метле и толкает поднос вовнутрь.

Хорхе уже всё это осточертело. Придерживая створку, он выталкивает поднос обратно. Капли крови забрызгивают манжету пижамных штанов Харриса. Харрис опускает метлу, чтобы затолкнуть поднос обратно, затем решает, что это будет бесполезная затея. Он снова прислоняет метлу к краю лестницы и готовится подняться по ней. Ниже широких плеч он не так уж и сложен, но этот лживый ублюдок выглядит достаточно проворным.

— Вернитесь, — говорит Хорхе. — Давай поговорим как мужчина с мужчиной.

Харрис смотрит на него и издает вздох, как многострадальный родитель, имеющий дело с упрямым младенцем.

— Ты можешь забрать поднос, когда захочешь, — говорит он. — И точка.

— Я не буду это есть, я уже сказал вашей жене. Помимо того, что он сырой, он простоял при комнатной температуре в течение… — он смотрит на папины часы. — Больше шести часов.

Сумасшедший профессор ничего на это не отвечает, только поднимается по лестнице. Дверь захлопывается. Засов закрывается. Щелк.

8

По папиным часам уже десять часов, когда Эмили спускается вниз. Она сменила аккуратные коричневые брюки на цветочное одеяние и пару тапочек. «Может быть, уже наступила следующая ночь?» — думает Хорхе. — «Такое вообще возможно? Насколько меня вырубило после того укола?» Почему-то потеря времени расстраивает его даже больше, чем взгляд на этот застывший комок мяса. К потере времени трудно привыкнуть. Но есть еще что-то, к чему он не может привыкнуть.

Она смотрит на поднос. Смотрит на Хорхе. Улыбается. Поворачивается, чтобы уйти.

— Эй, — говорит он. — Эмили.

Она не оборачивается, но останавливается у основания лестницы и прислушивается.

— Мне нужно еще немного воды. Я выпил одну бутылку, а другую использовал для приготовления коктейля. Между прочим, он был довольно хорош.

— Больше никакой воды, пока не поужинаешь, — говорит она и поднимается по лестнице.

9

Время идет. Еще четыре часа. Его жажда усиливается. Он пока не умирает ни от нее, ни от чего-либо еще, но нет сомнений, что он обезвожен из-за рвоты, и этот коктейль… который покрывает стенки его горла. Глоток воды облегчил бы состояние. Хотя бы пару глотков.

Он смотрит на Порта-Джона, но ему еще далеко до того, чтобы попытаться пить дезинфицированную воду. «Которую я уже дважды испортил», — думает он.

Он поднимает взгляд на объектив:

— Давайте поговорим, хорошо? Пожалуйста. — Он колеблется, затем говорит. — Умоляю вас. Он слышит надлом в своем голосе. Сухой треск.

И ничего в ответ.

10

Еще два часа.

Сейчас он может думать только о жажде. Он читал рассказы о том, как люди, затерянные в океане, в конце концов, начинают пить то, на чем плывут, хотя пить морскую воду — это верный путь к безумию. В любом случае, правда это или ложь, в его нынешней ситуации это не имеет никакого значения, потому что океана нет в пределах тысячи миль. Здесь нет ничего, кроме яда в Порта-Джоне.

Наконец Хорхе сдаётся. Он просовывает пальцы под створку, опирается на одну руку и протягивает другую руку к подносу. Сначала ему не удается ухватиться за него, потому что край скользкий от сока. Вместо того, чтобы притянуть его к себе, он лишь немного отталкивает его дальше на бетонном полу. Он напрягается и, наконец, хватает за край. Тянет поднос через створку. Смотрит на мясо, красное, как сырые мышцы, затем закрывает глаза и берет его в руки, запястьями чувствуя холод. С закрытыми глазами он откусывает кусочек. Его начинает подташнивать.

«Не думай об этом», — говорит он себе. — «Просто жуй и глотай».

Пища проваливается сырой устрицей. Или глотком мокроты. Он открывает глаза и смотрит в стеклянный объектив. Он размыт, потому что Хорхе плачет.

— Этого достаточно?

Ничего в ответ. И он действительно не съел, а лишь поклевал. Осталось еще много.

— Зачем? — кричит он. — Зачем вы это делаете? С какой целью?

И опять тишина. Может быть, там нет динамика, но Хорхе в это не верит. Он уверен, что они слышат его так же, как и видят, и если они его слышат, то могли бы ответить.

— Не могу, — говорит он, плача сильнее. — Я бы сделал это, если бы мог, но, черт возьми, я не могу.

Тем не менее выясняется, что может. Кусочек за кусочком он съедает сырую печень. Рвотный рефлекс сначала сильный, но со временем проходит.

«Только это не так», — думает Хорхе, глядя на лужицу застывшего красного желе на пустой тарелке. — «Не тошнота сама прошла, а я ее подавил».

Он подносит тарелку к стеклянному глазу. Сначала снова никакой реакции, затем дверь наверху открывается, и женщина спускается. Ее волосы накручены на бигуди. На лице какой-то ночной крем. В одной руке она держит бутылку воды Дасани. Она кладет ее на бетонный пол, вне досягаемости Хорхе, а затем хватает метлу.

— Пей сок, — говорит она.

— Пожалуйста, — Хорхе шепчет. — Пожалуйста, не надо. Остановитесь.

Профессор Эмили Харрис с факультета английского языка, теперь возможно, профессор-эмеритус, время от времени читающая лекции или ведущая семинары, а также участвующая в заседаниях кафедры, молчит. Спокойствие в ее глазах — убийственно. Как поется в старой блюзовой песне: слезы и мольбы бесполезны.

Он наклоняет тарелку и сливает желе в рот. Несколько капель брызгают на его рубашку, но большая часть крови попадает ему в горло. Оно соленое и лишь усиливает жажду. Он показывает ей тарелку, пустую, кроме нескольких красных разводов. Он ожидает, что она прикажет ему съесть и это — зачерпнуть пальцем и пососать, как клубничный леденец, — но она этого не делает. Она наклоняет бутылку Дасани набок и с помощью метлы подкатывает ее к створке. Хорхе жадно хватает ее, откручивает крышку и выпивает половину несколькими глотками.

Блаженство!

Она прислоняет метлу к лестнице и встает.

— Чего вы хотите? Скажите, что вы хотите, и я сделаю это! Клянусь Богом!

Она делает паузу на мгновение, достаточную, чтобы произнести одно слово: «Maricon»[7]. Затем она продолжает подниматься по лестнице. Дверь закрывается. Замок щелкает.

22 июля 2021 года

1

С приходом коронавируса приложение Зум сделало скачок в своем развитии. Когда Холли начинала им пользоваться (в феврале 2020 года; кажется, что с той поры прошло гораздо больше семнадцати месяцев), соединение могло разорваться, стоило хотя бы косо взглянуть или неверно задышать. Иногда можно было увидеть своих собеседников по Зуму, иногда нет; иногда они мерцали в головокружительной безумной лихорадке.

Холли Гибни является страстной поклонницей кино (хотя она не была в кинотеатре с прошлой весны), и с удовольствием смотрит как голливудские блокбастеры, так и артхаусные фильмы. Одним из ее любимых фильмов восьмидесятых годов является «Конан-варвар», а ее любимая фраза из этого фильма произнесена второстепенным персонажем. «Два или три года назад», — говорит торговец о Сете и его последователях, — «они были всего лишь еще одной сектой змеиного культа. Теперь они повсюду».

Про Зум можно сказать примерно то же. В 2019 году это было всего лишь очередное приложение, которое сражалось за лишний глоток воздуха с такими монстрами, как ФейсТайм и ГоуТо Митинг. Теперь же, благодаря ковиду, Зум так же широко распространен, как и змеиный культ Сета. Дело не только в улучшенных технологиях. Улучшились и продакшн-ценности. Похороны через Зум, на которых присутствует Холли, — почти как сцена из телевизионной драмы. Основное внимание, конечно, уделяется каждому выступающему, восхваляющему дорогую усопшую, но время от времени случаются видеопереходы и к скорбящим у себя дома.

Но не к Холли. Она отключила свою видеокамеру. Она стала лучше и сильнее, чем была раньше, но она по-прежнему глубоко закрытый человек. Ей известно, что нормально быть грустным на похоронах, плакать и онеметь от волнения, но она не хочет, чтобы кто-нибудь видел ее такой, особенно ее деловой партнер или друзья. Ей не хочется, чтобы они видели ее красные глаза, спутанные волосы или трясущиеся руки, когда она читает свою надгробную речь, которая настолько коротка и честна, насколько возможно. Больше всего ей не хочется, чтобы ее видели курящей сигарету — после семнадцати месяцев ковида она снова начала курить.

Теперь, по окончании службы, на ее экране появляется видеоряд с покойной в разных позах и разных местах, а Фрэнк Синатра поет «Спасибо за память». Холли не выдерживает этого и нажимает кнопку «ПОКИНУТЬ». Она еще раз затягивается сигаретой и когда тушит ее, звонит телефон.

Ей не хочется ни с кем разговаривать, но звонит Барбара Робинсон, и ей придется ответить на этот звонок.

— Ты ушла, — говорит Барбара. — Даже черного квадрата с твоим именем не осталось.

— Мне никогда не нравилась именно эта песня. И в любом случае, всё уже закончилось.

— Но ты в порядке, да?

— Да. — Не совсем так; Холли не знает, в порядке ли она или нет. — Но прямо сейчас мне нужно… — Какое слово подойдет для Барбары? Какое слово позволит Холли завершить разговор, прежде чем она потеряет самообладание? — Мне нужно переварить.

— Понятно, — говорит Барбара. — Я примчусь мгновенно, если захочешь, не глядя на локдаун.

Хотя официально локдаун не объявлен, де-факто он есть, и они обе это знают; их губернатор решительно настроен защищать свободу личности, неважно, сколько тысяч людей может заболеть или умереть. Слава Богу, большинство людей все равно принимают меры предосторожности.

— Нет нужды в этом.

— Хорошо. Я знаю, Холс, сейчас тяжелое время, но ты держись. Бывали времена и похуже. — Возможно (почти наверняка), она думает о Чете Ондовски, который в конце прошлого года совершил короткое и смертельное путешествие по шахте лифта. — На подходе ревакцинация. Сначала для людей с плохой иммунной системой и людей старше шестидесяти пяти лет, но я слышала в школе, что к осени она будет доступна всем.

— Звучит хорошо, — говорит Холли.

— И бонус! Трампа больше нет.

«Который оставил за собой страну, воюющую саму с собой», думает Холли. И кто сказал, что он не появится вновь в 2024 году? Она вспоминает обещание Арни из «Терминатора»: «Я вернусь».

— Холс? Ты там?

— Я здесь. Просто думаю. — Думаю об еще одной сигарете. Теперь, когда она снова начала курить, ей всё время их не хватает.

— Хорошо. Я люблю тебя и понимаю, что тебе нужно личное пространство, но если ты не перезвонишь сегодня или завтра, я позвоню тебе снова. Честное предупреждение.

— Поняла, — говорит Холли, завершая разговор.

Она протягивает руку к пачке сигарет, затем отодвигает ее, кладет голову на скрещенные руки и начинает плакать. В последнее время ей приходится много плакать. Слезы облегчения после победы Байдена на выборах. Слезы ужаса и запоздалая реакция после того, как Чет Ондовски, монстр, притворявшийся человеком, упал в шахту лифта. Она плакала во время и после штурма Капитолия — эти слезы были слезами ярости. Сегодня слезы горя и утраты. Но это еще и слезы облегчения. Это ужасно, но по-человечески понятно.

В марте 2020 года коронавирус пронесся почти по всем домам престарелых штата, в котором выросла Холли и в котором она, кажется, останется навсегда. Для дяди Холли Генри это не было проблемой, потому что в то время он все еще жил с матерью Холли в Медоубрук-Эстейтс. Уже тогда дядя Генри начал терять свой рассудок, о чем Холли пребывала в счастливом неведении. Во время ее редких визитов он казался вполне нормальным, и Шарлотта Гибни держала свои опасения по поводу брата строго при себе, следуя одному из величайших невысказанных правил жизни этой дамы: если ты о чем-то не говоришь, если ты этого не признаешь, этого не существует. Видимо, по этой причине она никогда не проводила с Холли разъяснительную беседу, когда той было тринадцать лет и у нее начала расти грудь.

К декабрю прошлого года Шарлотта уже не могла не замечать слона в комнате, которым на самом деле был ее слабоумный старший брат. Примерно в то время, когда у Холли начали появляться подозрения, что Чет Ондовски не просто местный телевизионный репортер, Шарлотта заручилась поддержкой своей дочери и ее друга Джерома, чтобы они помогли перевезти дядюшку Генри в приют для пожилых людей в «Роллинг-Хиллз». Примерно в то же время в Соединенных Штатах начали появляться первые случаи так называемого варианта ковида «Дельта».

Санитар из «Роллинг-Хиллз» сдал положительный тест на этот новый и более заразный вариант ковида. Он отказался от вакцинации, заявив, что в ней содержатся кусочки эмбриональной ткани абортированных детей — он прочитал это где-то в Интернете. Его отправили домой, но вред он уже успел нанести. Дельта разгулялась по «Роллинг-Хиллз», и вскоре более сорока пожилых страдали от этой болезни в различной степени. Дюжина скончалась. Дядя Генри не был в их числе. Он даже не заболел. Его вакцинировали дважды — Шарлотта протестовала, но Холли настояла, — и хотя у него был положительный тест, у него не было даже насморка.

Зато умерла Шарлотта.

Будучи ярой сторонницей Трампа (о чем она трубила дочери при каждом удобном случае), она отказывалась делать прививки и даже носить маску (за исключением Крогера и местного банковского отделения, где это строго требовалось. Для таких случаев Шарлотта припасла ярко-красную маску с надписью «MAGA»[8]).

4 июля Шарлотта участвовала в антимасочной акции в столице штата, размахивая плакатом с надписью «МОЕ ТЕЛО — МОЙ ВЫБОР» (высказывание, которое не помешало ей категорически выступать против абортов). 7 июля она потеряла обоняние и начала кашлять. 10 июля ее поместили в больницу Мерси, расположенную в девяти кварталах от центра по уходу за престарелыми «Роллинг-Хиллз», где с ее братом все было в порядке… по крайней мере, физически. 15 июля ее подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Во время последней короткой и беспощадной болезни Шарлотты Холли пообщалась с ней по Зуму. До самого конца Шарлотта продолжала утверждать, что коронавирус — это выдумка, обман, а у нее просто тяжелый случай гриппа. Она умерла 20 июля, и только благодаря усилиям партнера Холли, Пита Хантли, ее тело не оказалось в грузовике-рефрижераторе, служившем пристройкой к моргу. Вместо этого ее доставили в похоронное бюро Кроссмана, директор которого быстро организовал похороны через Зум. За полтора года пандемии у него накопился богатый опыт проведения подобных заключительных телеобрядов.

Холли выплакала все глаза. Она думает посмотреть фильм, но эта идея ее не привлекает, что случается редко. Она думает прилечь, но с тех пор, как умерла Шарлотта, она и так много спала. Видимо, так ее разум справляется с горем. Она не хочет читать книгу. Она сомневается, что сможет уловить смысл слов.

Там, где раньше была ее мать, теперь пустота, вот и все. У них были сложные отношения, которые только ухудшились, когда Холли начала отдаляться. Ее успех в этом деле во многом был заслугой Билла Ходжеса. Когда Билл умер от рака поджелудочной железы, горе Холли было сильным, но горе, которое она испытывает сейчас, глубже и сложнее, потому что любовь Шарлотты Гибни, давайте говорить начистоту, душила и подавляла, в этом она была специалисткой. По крайней мере, когда дело касалось ее дочери. Их отчуждение только усугубилось разногласиями по поводу бывшего президента, которого Шарлотта искренне обожала. За последние два года у них было немного встреч, последняя из которых состоялась в прошлое Рождество, когда Шарлотта приготовила всё, что, по ее мнению, было любимыми блюдами Холли, каждое из которых, однако, напоминало Холли о ее несчастном, одиноком детстве.

На ее столе два телефона, личный и рабочий. У детективного агентства «Найдем и сохраним» хватало работы во время пандемии, хотя вести расследования стало сложнее. В ее рабочем телефоне и телефоне Пита Хантли записано сообщение о том, что агентство будет закрыто до 1 августа. Она подумывала добавить «из-за смерти члена семьи», но решила, что это никого не касается. Сейчас она проверяет рабочий телефон на автопилоте.

Она видит, что за те сорок минут, пока она была на похоронах матери, ей позвонили четыре раза. Все с одного номера. Звонивший также оставил четыре голосовых сообщения. Холли на мгновение задумывается о том, чтобы просто стереть их; желания браться за дело у нее не больше, чем посмотреть фильм или прочитать книгу, но она не может этого сделать, как не может оставить криво висящую картину или неубранную кровать.

Просто прослушать не обязывает перезвонить, говорит себе Холли, и нажимает кнопку воспроизведения первого голосового сообщения. Оно поступило в 13:02, примерно в то время, когда началось последнее шоу Шарлотты Гибни.

«Здравствуйте, это Пенелопа Даль. Я понимаю, что вы сейчас закрыты, но это очень важно. Скорее даже, чрезвычайно важно. Надеюсь, вы перезвоните мне как можно скорее. Ваше агентство порекомендовала мне детектив Изабель Джейнс…»

На этом сообщение обрывается. Конечно, Холли знает Иззи Джейнс, она была напарницей Пита, когда тот еще служил в полиции, но не это поражает ее в сообщении. Что поражает, и очень сильно, так это то, насколько Пенелопа Даль похожа на покойную мать Холли. Дело не столько в голосе, сколько в ощутимой тревоге в голосе. Шарлотта почти всегда была чем-то обеспокоена и передала эту постоянную грызущую тревогу своей дочери, как вирус. Как и ковид, собственно.

Холли решает не слушать остальные сообщения беспокойной и встревоженной Пенелопы. Даме придется подождать. Пит вряд ли будет заниматься расследованием какое-то время; он сдал положительный тест на ковид за неделю до смерти Шарлотты. У него было две вакцинации, и ему не слишком плохо — говорит, что это больше похоже на простуду, чем на грипп, но он находится на карантине и пробудет там еще некоторое время.

Холли стоит у окна гостиной своей аккуратной квартирки, глядя на улицу и вспоминая последний ужин с матерью. «Настоящий рождественский ужин, как в былые времена!» — сказала Шарлотта, радостно и возбужденно, но с постоянной пульсирующей тревогой. Настоящий рождественский ужин состоял из сухой индейки, картофельного пюре с комочками и дряблых пучков спаржи. Да, и из крошечных бокалов вина «Моген Дэвид». Как ужасен был тот ужин и как ужасно, что он был для них последним. Сказала ли Холли «Я тебя люблю, мам» перед тем, как уехать на следующее утро? Наверное, сказала, но она точно не помнит. Единственное, что она помнит наверняка, это облегчение, которое она почувствовала, когда свернула за первый угол, и дома ее матери больше не было видно в зеркале заднего вида.

2

Холли оставила сигареты возле своего компьютера. Она возвращается за ними, вытряхивает одну, зажигает, смотрит на рабочий телефон в зарядном устройстве, вздыхает и слушает второе сообщение Пенелопы Даль. Оно начинается с ноты неодобрения.

«Здесь не оставишь длинного сообщения, мисс Гибни. Я бы хотела поговорить с вами, или с мистером Хантли, или с вами обоими, о моей дочери Бонни. Она пропала три недели назад, первого июля. Полицейское расследование было очень поверхностным. Я сказала детективу Джейнс это прямо ей в…».

Конец сообщения.

— Сказала Иззи прямо ей в лицо, — говорит Холли, выпуская дым из ноздрей. Мужчины часто покупаются на красные волосы Иззи (разумеется, не без помощи салона красоты) и ее туманные серые глаза, но женщины очаровываются ею реже. Но она хороший детектив. Холли решила, что если Пит уйдет на пенсию, как он постоянно угрожает, она попытается переманить Изабель к себе на темную сторону.

Без колебаний Холли переходит к третьему сообщению. Холли должна узнать, чем закончится история. Хотя она уже догадывается. Велика вероятность, что Бонни Даль сбежала из дома, и ее мать не может с этим смириться. Возвращается голос Пенелопы Даль.

«Бонни — помощница библиотекаря в кампусе Белла. В Рейнольдсе? В июне он снова открылся для летней группы студентов, хотя, конечно, при входе нужно надеть маску, и, вероятно, скоро придется предъявлять карту прививок, хотя пока они не…».

Сообщение завершается. «Не могли бы вы перейти к сути, леди?» — думает Холли и нажимает кнопку, чтобы прослушать последнее сообщение. Пенелопа говорит быстрее, словно читает рэп.

«Она ездит на велосипеде на работу и обратно. Я говорила ей, что это небезопасно, но она говорит, что носит шлем, как будто это спасет ее от серьезной аварии или попадания под машину. Она зашла в «Джет Март» за газировкой, и это последний…» — Пенелопа начинает плакать. Это слушать нелегко. Холли делает чудовищную затяжку сигаретой и тушит ее. — «Последний раз, когда ее видели. Пожалуйста, помогите…»

Сообщение заканчивается.

Холли стояла, держа в руке рабочий телефон и слушая по громкой связи. Теперь она садится и кладет телефон обратно на подставку. Впервые с тех пор, как Шарлотта заболела — нет, с тех пор, как Холли осознала, что ей уже не станет лучше, — горе Холли отходит на второй план на фоне этих коротких сообщений. Ей хотелось бы услышать всю историю или ту ее часть, которую знает встревоженная Пенелопа. Вероятно, Пит знает не больше, но она решает ему позвонить. Что еще ей остается делать, кроме как думать о своих последних видеоразговорах с матерью и о том, какими испуганными глазами глядела на нее Шарлотта, когда дышала через аппарат искусственной вентиляции легких?

Пит отвечает на первый же звонок, его голос хриплый.

— Привет, Холли. Прими соболезнования.

— Спасибо.

— Ты произнесла замечательную прощальную речь. Краткую, но милую. Жаль, что я не смог… — приступ кашля прерывает его —…жаль, что я не смог увидеть тебя. Был какой-то сбой в компьютере?

Холли могла бы соврать, что это был сбой, но у нее вошло в привычку говорить правду, кроме тех редких случаев, когда сказать правду совершенно невозможно.

— Никакого сбоя, я просто выключила видеокамеру. У меня бардак в голове. Как себя чувствуешь, Пит?

Она слышит хрипы, когда он вздыхает.

— Не так уж плохо, но вчера мне было лучше. Черт, надеюсь, я не стану долгоиграющим ковидным больным.

— Ты звонил врачу?

Он хрипло смеется.

— С таким же успехом я мог бы попытаться позвонить Папе Франциску. Знаешь, сколько новых случаев было вчера в городе? Три тысячи четыреста. Эта зараза распространяется стремительно. — Он снова кашляет.

— Может, вызвать скорую помощь?

— Ограничусь соком и тайленолом. Самое неприятное в этом — постоянная чертовская усталость. Каждый поход на кухню — это целое путешествие. Когда я иду в туалет, мне приходится садиться и мочиться, как девушке. Прости, если я сказал лишнее.

Да, это лишнее, но Холли тактично молчит. Она не предполагала даже, что с Питом будет всё так плохо, так как случаи вторичного заражения обычно несерьезны, но, видимо, теперь придется поволноваться за него.

— Ты позвонила, чтобы просто потрепаться, или что-то было нужно?

— Не хочу тебя беспокоить, если…

— Да ладно, беспокой меня. Дай мне подумать о чем-то, помимо себя. Пожалуйста. Ты сама в порядке? Не больна?

— Я в порядке. Тебе звонила женщина по имени…

— Пенни Даль? У меня от нее четыре голосовых сообщения.

— И у меня четыре. Ты ей не перезвонил?

Холли знает, что нет. Она догадывается, как всё происходило: встревоженная Пенелопа зашла на веб-сайт «Найдем и сохраним» или на страничку агентства в Фейсбуке и нашла два рабочих номера, мужчины и женщины. Встревоженная Пенелопа сначала позвонила мужчине, потому что когда у вас возникает проблема (чрезвычайная ситуация, как она выразилась), вы не просите помощи у кобылы, по крайней мере, не сразу. Вы просите помощи у жеребца. Обращение к кобыле — это запасной вариант. Холли привыкла быть кобылой в конюшне под названием «Найдем и сохраним».

Пит снова вздыхает, издавая тревожный хрип.

— На всякий случай напоминаю, мы закрыты, Холс. И чувствуя себя так дерьмово, как сейчас, я не думаю, что разговор с рыдающей разведенной мамашей пойдет мне на пользу. И тебе тоже от этого не станет легче, учитывая, что ты только что потеряла свою маму. Мой совет: давай подождем до августа. Мой настоятельный совет. К тому времени девочка, скорее всего, уже позвонит мамочке из Форт-Уэйна, Финикса или Сан-Франциско. — Он снова кашляет, затем добавляет. — Или полиция найдет ее тело.

— Ты так говоришь, как будто что-то еще знаешь. Об этом писалось в газетах?

— О да, это было великое событие. Сверхважная новость, экстренный выпуск, прочитайте все об этом. Две строчки в полицейском разделе между голым мужчиной, потерявшим сознание на Камберленд-авеню, и бешеным лисом, бродящим по парковке Сити-центра. Сейчас в газетах ничего больше нет, кроме ковида и споров людей о масках. Это похоже на то, как люди стоят под дождем и спорят о том, промокли они или нет. — Он делает паузу, затем довольно неохотно добавляет. — В голосовом сообщении женщина сказала, что Иззи сорвалась на визг, поэтому я позвонил ей.

Улыбка была редкостью для Холли этим летом, но сейчас она чувствует ее на своем лице. Приятно осознавать, что она не одна помешана на работе.

Пит как будто видит ее, хотя они общаются не через Зум.

— Не делай из мухи слона, хорошо? В любом случае мне нужно было пообщаться с Из, узнать, как у нее дела.

— И?

— Коронавируса у нее нет. Дала поджопник своему парню, и я наслушался много плак-плак по этому поводу. Спросил у нее про Бонни Даль. Иззи говорит, что они рассматривают это как дело о пропавшем человеке. Есть на то веские причины. Соседи говорят, что Даль и ее мать часто ссорились, бывали настоящие скандалы. К сиденью велосипеда Даль была приклеена прощальная записка. Но записка показалась маме пугающей, а Иззи — двусмысленной.

— Что там было написано?

— Только три слова. «С меня хватит». Что может означать, что она уехала из города, или…

— Или что она покончила с собой. Что говорят ее друзья о ее душевном состоянии? Или те, с кем она работает в библиотеке?

— Без понятия, — говорит Пит и снова начинает кашлять. — Так что я забил на это дело, и ты тоже должна забить, по крайней мере, пока. Либо дело еще будет открыто до первого августа, либо оно разрешится само собой.

— Так или иначе, — говорит Холли.

— Верно. Так или иначе.

— Где нашли велосипед? Миссис Даль сказала, что ее дочь взяла газировку в «Джет Март» в день своего исчезновения. Он был там? — Холли может вспомнить, как минимум, три мини-маркета «Джет Март» в городе, а возможно, их еще больше.

— Опять же, понятия не имею. Я хочу полежать немного. И еще раз прими мои соболезнования по поводу твоей мамы.

— Спасибо. Если ты не начнешь выздоравливать, обратись за медицинской помощью. Обещай мне.

— Ты надоедаешь, Холли.

— Да. — Еще одна улыбка. — У меня это хорошо получается, не так ли? Научилась у своей мамы. Теперь обещай.

— Хорошо. — Вероятно, он лжет. — Еще одна вещь.

— Какая? — Она думает, что это будет насчет дела (так она уже его рассматривает), но нет.

— Ты никогда не убедишь меня, что этот дерьмовирус произошел естественным путем, передаваясь от летучих мышей, крокодилов или чего-то там еще на китайском рынке. Я не знаю, вырвался ли он из исследовательского центра, где его создавали, или его выпустили намеренно, но как сказал бы мой дед, «это не есесно».

— Это параноидально, Пит.

— Думаешь? Слушай, вирусы мутируют. В этом их главный навык выживания. Но они также склонны мутировать в менее опасные формы, как это произошло с птичьим гриппом. Но этот продолжает ухудшаться. Дельта заражает людей, которые были дважды вакцинированы — я тому яркий пример. И люди, которые не очень болеют от Дельты, несут в четыре раза большую вирусную нагрузку, чем исходная версия, а это значит, что они могут передать ее еще легче. Это кажется тебе случайным?

— Трудно сказать, — говорит Холли. Легко говорить Питу, который оседлал своего любимого конька. — Может быть, Дельта-вариант мутирует во что-то более слабое.

— Узнаем, не так ли? Когда придет следующий. А он обязательно придет. А пока отложи Пенни Даль и найди что-нибудь посмотреть на Нетфликсе. Я как раз собираюсь это сделать.

— Наверное, хороший совет. Всего доброго, Пит. — На этом она заканчивает разговор.

Ей не хочется ничего смотреть на Нетфликсе (Холли считает, что большинство их фильмов, даже с большими бюджетами, на удивление посредственны), но ее желудок издает осторожное, неуверенное урчание, и она решает обратить на это внимание. Надо съесть что-то вкусненькое. Может, томатный суп и сэндвич с жареным сыром. Вероятно, мысли Пита о вирусах являются интернет-бредом, но его совет оставить Пенелопу «Пенни» Даль в покое, несомненно, хорош.

Она разогревает суп, готовит жареный сыр с большим количеством горчицы и небольшим количеством приправы, как ей нравится, и не звонит Пенелопе Даль.

3

По крайней мере, не раньше семи вечера. Ей не дает покоя записка, приклеенная к сиденью велосипеда Бонни Даль: «С меня хватит». Много раз Холли сама думала оставить подобную записку и уехать из Доджа, но так и не сделала этого. А бывали времена, когда она подумывала о том, чтобы покончить вообще со всем (как бы сказал Билл, «выдернуть чеку»), но она никогда не рассматривала это всерьез.

Ну… может быть, один раз или два.

Она звонит миссис Даль из своего кабинета, и женщина отвечает с первого звонка. С нетерпением и немного запыхавшись.

— Привет! Это «Найдем и сохраним»?

— Да. Холли Гибни. Чем я могу вам помочь, миссис Даль?

— Слава Богу, вы позвонили. Я опасалась, что вы и мистер Хантли в отпуске.

«Да уж», — думает Холли.

— Можете ли вы завтра подойти в мой офис, миссис Даль? Это в…

— Фредерик-билдинг, я знаю. Конечно. Полиция вообще ничем не помогла. Ни на йоту. Во сколько?

— Вам подойдет девять часов?

— Идеально. Большое спасибо. В последний раз мою дочь видели первого июля, в четыре минуты девятого. Есть видео в магазине, где она…

— Обсудим все это завтра, — говорит Холли. — Но никаких гарантий, миссис Даль. Боюсь, заниматься вашим делом буду только я. Мой партнер болен.

— О боже, не ковид?

— Да, но легкая форма. — Холли надеется, что это легкая форма. — У меня сейчас к вам всего несколько вопросов. В своем сообщении вы сказали, что Бонни в последний раз видели в магазине «Джет Март». Их довольно много по городу. В котором именно?

— В том, что возле парка. На Ред-Бэнк-авеню. Вы знаете это место?

— Да. — Холли даже пару раз заправлялась там. — И там был найден ее велосипед?

— Нет, дальше по Ред-Бэнк. Там есть пустое здание — ну, на той стороне парка много пустых зданий, — но раньше там была авторемонтная мастерская или что-то в этом роде. Ее велосипед стоял на подножке снаружи у входа.

— Никаких попыток спрятать его?

— Нет-нет, ничего подобного. Полицейский детектив, с которой я разговаривала (женщина Джейнс), сказала, что, возможно, Бонни хотела, чтобы его нашли. Еще она сказала, что автовокзал и железнодорожный вокзал находятся всего в миле оттуда, примерно там же, где начинается центр города? Но я сказала, что Бонни не оставила бы свой велосипед, а потом пошла бы пешком, зачем ей это? Это же само собой разумеющиеся вещи.

Она набирает обороты, входя в истерический ритм, который Холли хорошо известен. Если она не остановит женщину сейчас, разговор будет длиться час или даже больше.

— Разрешите я остановлю вас, миссис Даль…

— Пенни. Зовите меня Пенни.

— Хорошо, Пенни. Мы займемся этим завтра. Наши расценки — четыреста долларов в день, минимум на три дня, плюс расходы. Которые я детализирую. Я принимаю Мастеркард, Визу или ваш личный чек. Американ Экспресс — нет, они (какашки — слово, которое приходит ей в голову)… с ними трудно иметь дело. Вы согласны с такими условиями?

— Да, конечно. — Никаких колебаний. — Джейнс спросила, была ли у Бонни депрессия, я знаю, о чем она думала, о самоубийстве, но Бонни — веселый и жизнерадостный человек, даже после расставания с тем болваном, от которого она была без ума, она пришла в себя через две или три недели, ну, может быть, через месяц, но…

— Поговорим завтра, — повторяет Холли. — Разговор будет обо всем. Пятый этаж. И Пенни?

— Да?

— Наденьте маску. N95, если у вас есть. Я не смогу вам помочь, если заболею.

— Надену, обязательно надену. Могу ли я называть вас Холли?

Холли говорит Пенни, что можно, и, наконец, прекращает разговор.

4

Помня о предложении Пита, Холли решает посмотреть фильм на Нетфликсе под названием «Кроваво-красное небо», но когда начинаются страшные сцены, выключает его. Она следила за всеми кровавыми подвигами Джейсона, Майкла и Фредди[9], может вспомнить название каждого фильма, в котором Кристофер Ли сыграл кровожадного графа, но после Брейди Хартсфилда[10] и Чета Ондовски[11], особенно после Ондовски, у нее появилось ощущение, что она потеряла вкус к фильмам ужасов.

Она подходит к окну и стоит там, глядя на наступающий вечер, с пепельницей в одной руке и сигаретой в другой. Какая скверная привычка! Она уже думает о том, как сильно ей понадобится сигарета во время встречи с Пенни Даль, потому что знакомство с новыми клиентами для нее всегда стресс. Она хороший детектив, это ее призвание, но она скидывает на Пита все эти первые встречи и приветствия, насколько это возможно. Но завтра так не получится. Ей приходит в голову идея попросить Джерома Робинсона присутствовать на встрече, но он сейчас работает над редакцией книги о своем прадедушке, который был весьма своеобразным человеком. Джером пришел бы, если бы его попросили, но она не будет ему мешать. Придется смириться с этим.

И в здании тоже запрещено курить. Придется выйти в боковой переулок, как только Даль уйдет.

Холли знает, что так думают и ведут себя наркоманы: они меняют образ жизни в угоду своим вредным привычкам. Курение мерзко и опасно… но нет ничего более утешительного, чем одна из этих смертоносных трубочек из бумаги и табака.

Если девушка отправилась на поезде, это будет зафиксировано, даже если она расплачивалась наличными. То же самое с «Грейхаунд», «Питер Пэн», «Мэджик Карпет» и «Люкс»[12]. Но в соседнем квартале есть две компании, специализирующиеся на транзитных поездках. «Трай-Стэйт» и какая другая?

Она не может вспомнить, и ей не хочется сегодня искать информацию в Интернете. Плюс, кто сказал, что Бонни Даль уехала на автобусе или поезде «Амтрак»? Она могла путешествовать автостопом. На ум Холли приходит фильм «Это случилось однажды ночью»[13], как Клодетт Колберт прокатилась, подняв юбку и поправив чулок. Вещи особо не меняются… только у Бонни Даль не было большого сильного мужчины-защитника. Если она, конечно, не воссоединилась со своим старым бойфрендом, о котором упоминала ее мать.

Сейчас нет смысла копаться в этом. Вероятно, завтра будет много пищи для размышлений. Во всяком случае, она на это надеется. Проблема Пенни Даль даст ей повод задуматься, помимо бессмысленной, политически обусловленной смерти ее матери.

«У меня есть надежда Холли», — думает она и идет в спальню, чтобы переодеться в пижаму и помолиться.

10 сентября 2015 года

Кэри Дресслер — молод, не обременен отношениями, недурен собой, весел, не склонен беспокоиться о будущем. Он сидит на скалистом выступе, покрытом надписями, кайфуя и потягивая энергетик П-Ко’, и смотрит фильм «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега». На выходных на этом выступе, известном как «Драйв-Ин Рок», будет толпа пьющих пиво, курящих траву и дурачащихся подростков, но сегодня, в четверг вечером, он здесь в гордом одиночестве. Как ему и по душе.

Район «Скала» находится на западной стороне Дирфилд-парка, недалеко от Тикетс. Эта территория представляет собой сплошную череду деревьев и подлеска. Из большинства мест отсюда невозможно увидеть Ред-Бэнк-авеню, не говоря уже об экране автокинотеатра «Мэджик Сити», но здесь есть обрывистый склон к улице, возможно, образовавшийся в результате наводнения или давнишнего оползня.

«Мэджик Сити» с трудом держится на плаву: мало у кого есть желание сражаться с жуками и слушать звук качества AM-радио, в то время как в городе есть три кинотеатра, все со звуком Долби, а один даже с потрясающим Аймекс. Но в тех кинотеатрах не покуришь траву, а здесь можно курить, сколько захочешь. А после восьмичасовой смены в «Вышибале» Кэри хочет. Звука, конечно, нет, но Кэри он и не нужен. «Мэджик Сити» крутит фильмы по второму, третьему и четвертому кругу, и он видел «Индиану Джонса», по меньшей мере, десять раз. Он наизусть помнит диалоги из фильма и бормочет их между затяжками.

«Змеи! Ну почему именно змеи?»

За «Искателями» последует «Последний крестовый поход», который Кэри тоже видел много раз — не так много, как «Искателей», но как минимум четыре раза. Он не задержится ради него. Он допьет свой П-Ко’, сядет на мопед, спрятанный в кустах возле входа в парк, и поедет домой. Очень осторожно.

Его косячок почти докурен. Он тушит его о камень, между надписями «БД+ГЛ» и «МЭНДИ — ШЛЮХА». Кэри убирает окурок, осматривает содержимое своего рюкзачка и колеблется между тонким косячком и толстым. Он выбирает тонкий. Он выкурит половину, съест батончик «Кит-Кэт», тоже спрятанный в рюкзачке, а затем осторожненько отправится обратно к себе домой.

Он погружается в яркие образы и выкуривает почти всё. В своей голове он слышит музыку Джона Уильямса и негромко ее воспроизводит, на всякий случай, если кто-то окажется поблизости — маловероятно в десять вечера в четверг, но не невозможно.

«Зум-ди-дам-дам, зум-ди-ДА, зум-ди-бам-зум, зум-ди…»

Кэри резко замирает. Он только что услышал голос… да? Он склоняет голову набок, прислушиваясь. Может быть, просто разыгралось его воображение. Наркота обычно не делает его параноиком, только успокаивает, но иногда…

Он уже почти решает, что ему показалось, как голос снова раздается. Не слишком близко, но и не так уж далеко.

— Это аккумулятор, дорогой. Кажется, он разрядился.

У Кэри всё отлично со зрением, и он быстро определяет местоположение этого голоса. Ред-Бэнк-авеню никогда не будет претендовать на звание одной из самых красивых улиц города. С одной стороны — район Тикетс, заросли, загромождающие немногочисленные тропинки и пробивающиеся сквозь железный забор. С другой — склады, закрытая авторемонтная мастерская и пара пустующих участков. В одном из них проводилась захудалая ярмарка, которая закрылась после Дня Труда. В другом, рядом с давно заброшенным мини-маркетом, стоит фургон с открытой боковой дверью и торчащим пандусом. Рядом с пандусом стоит инвалидная коляска, в которой кто-то сидит.

— Я не могу торчать здесь всю ночь, — говорит пассажир инвалидной коляски. Ее голос старый и дрожащий, немного раздраженный и немного напуганный. — Позвони кому-нибудь.

— Я бы позвонил, — говорит мужчина, — но у меня разрядился телефон. Я забыл его зарядить. У тебя есть свой?

— Я оставила его дома. Что будем теперь делать?

Только позже Кэри придет в голову (но это будет слишком поздно), что женщина в инвалидном кресле и мужчина проецируют свои голоса. Не слишком громко, не крича или что-то в этом роде, но так, как актеры на сцене играют на публику. Позже он поймет, что он был той самой публикой, перед которой они разыграли свой спектакль, парень, сидящий в кинотеатре под открытым небом с косячком, мигающим, как маячок. Позже он осознает, как часто он заезжал сюда по пути домой из боулинга, куря травку и смотря фильмы.

Он решает, что не может просто сидеть и смотреть, как старик уходит в поисках помощи, оставляя женщину в одиночестве. Кэри — обычный хороший человек, который рад время от времени совершать добрые дела.

Он спускается по склону, держась за ветки, чтобы не съехать вниз задницей. Проходя мимо своего мопеда — верного коня! — он нежно похлопывает его. Достигнув ворот парка, он идет по тротуару, пока не оказывается напротив фургона. Он спрашивает:

— Нужна помощь?

Лишь позже, уже в клетке, ему придет в голову задаться вопросом, почему они выбрали для парковки именно это место; заброшенный магазин «Куик Пик» вряд ли можно назвать привлекательной стоянкой.

— Кто там? — тревожно спрашивает мужчина.

— Меня зовут Кэри Дресслер. Могу я..?

— Кэри? Боже мой, дорогая, это Кэри!

Кэри выходит на дорогу, вглядываясь:

— Смолл-Болл? Это вы?

Мужчина смеется.

— Это я, да. Слушай, Кэри, разрядилась батарея в коляске моей жены. Можешь подтолкнуть ее по пандусу?

— Думаю, смогу, — говорит Кэри, переходя улицу. — Инди Джонс спешит на помощь.

Старушка смеется.

— Я видела этот фильм в старом «Бижу». Спасибо вам большое, молодой человек. Вы — наш спаситель.

Родди Харрис рассказывает жене, откуда он и их спаситель знают друг друга. Кэри хватается за ручки инвалидной коляски и направляет ее к пандусу. Смолл-Болл отступает, освобождая ему место и засовывая руку в карман своего твидового пиджака. Кэри под таким кайфом, что даже не чувствует иглу, когда она входит ему в затылок.

23 июля 2021 года

1

Холли подъезжает к муниципальной парковке на Четвертой улице, в полуквартале от Фредерик-билдинг. Она протягивает карточку, шлагбаум поднимается, и она заезжает. На часах 8:35 утра, до назначенной встречи с Пенни Даль еще почти полчаса, но и Даль приехала пораньше. Её «Вольво» трудно не заметить. С обеих сторон и сзади машины приклеены большие фотографии её дочери. На заднем стекле написано (вероятно, с нарушением правил дорожного движения, думает Холли): «ВИДЕЛИ ЛИ ВЫ МОЮ ДОЧЬ», «БОННИ РЭЙ ДАЛЬ» и «ЗВОНИТЕ 216-555-0019».

Холли паркует свой «Приус» рядом с ней. Мест в парковке предостаточно; раньше к 9 утра тут бывала такая теснота, что на въезде вешали табличку «ИЗВИНИТЕ, МЕСТ НЕТ», но это было до пандемии. Теперь многие работают из дома, полагая, что у них всё ещё есть над чем работать. И если они не слишком больны для работы. Больницы на какое-то время опустели, но затем пришла Дельта с полным арсеналом трюков и уловок. Они ещё не заполнены под завязку, но дело движется к этому. К августу пациенты, наверное, снова будут спать в коридорах и столовках.

Поскольку миссис Даль нигде не видно, а Холли пришла рано, она закуривает сигарету и ходит вокруг «Вольво», изучая фотографии. Бонни Даль красива и старше, чем предполагала Холли. Лет двадцати пяти, плюс-минус. Возможно, отчасти из-за того, что Даль ездила в библиотеку Рейнольдса и обратно на велосипеде, это заставило Холли думать, что она моложе. Остальное было связано с тем, насколько голос Пенни Даль напоминал Холли голос её покойной матери. Она думала, что Бонни будет выглядеть примерно так же, как Холли в девятнадцать-двадцать лет: втянутое лицо Эмили Дикинсон, волосы, собранные в пучок или хвост, фальшивая улыбка (Холли ненавидела, когда её фотографировали, и по-прежнему ненавидит), одежда, призванная не просто уменьшить её фигуру, а сделать её невидимой.

Лицо этой девушки открыто миру, улыбка широкая и солнечная. У неё короткие светлые волосы. Фотографии на боках машины сделаны в анфас, но на фото, что на заднем стекле, Бонни едет на велосипеде, в белых шортах с вырезами по бокам и топе на тонких бретелях. Никакой телесной осознанности.

Холли докуривает сигарету, наклоняется, тушит ее о тротуар. Дотрагивается до почерневшего кончика, чтобы убедиться, что он холодный, затем кладет ее в урну для мусора возле калитки. Она кладет в рот мятную конфету «Лайф Сейвер», надевает маску и идет к зданию, в котором она работает.

2

Пенни Даль ждет в вестибюле, и даже в маске Холли видит сходство с ее дочерью. Холли оценивает ее возраст примерно лет в шестьдесят. Волосы у нее, может быть, и красивые, если их подкрасить, но сейчас они серые, как крысиный мех. Тем не менее они аккуратно ухожены, добавляет Холли. Она всегда старается быть позитивной и доброй к людям. Одежда миссис Даль чистая, но небрежная. Холли далеко не модница, но даже ей не пришло бы в голову сочетать эту блузку с теми брюками. Для этой женщины внешность отошла на второй план. Поперек требуемой маски N95 ярко-красными буквами написано имя ее дочери.

— Здравствуйте, миссис Даль, — говорит Холли. — Холли Гибни.

Холли никогда не любила рукопожатия, но она охотно предлагает локоть. Пенни Даль ударяет его своим собственным.

— Большое спасибо за встречу. Огромное вам спасибо.

— Давайте поднимемся. — Вестибюль пуст, и лифта ждать не приходится. Холли жмет кнопку пятого этажа. Она говорит Пенни. — В прошлом году у нас были проблемы с этой дурацкой штукой, но теперь она починена.

3

Без Пита и Барбары Робинсон, помогающих (или просто околачивающихся), в приемной непривычно тихо. Холли включает кофеварку.

— Я принесла фотографии Бонни, дюжину, все они сделаны в течение года или двух до ее исчезновения. У меня есть намного больше, но на них не та девушка, которую вы будете искать, верно? Я могу отправить их на ваш телефон, если вы дадите мне свой адрес электронной почты. — Ее речь становится отрывистой, и она постоянно прикасается к маске, чтобы удостовериться, что та на месте. — Я могу ее снять. Я вакцинирована дважды, и у меня отрицательный тест на ковид. Я сделала домашний тест вчера вечером.

— Мы снимем их у меня в офисе и выпьем кофе. У меня есть печенье, если только Барбара — девушка, которая иногда помогает — не съела их все.

— Нет, спасибо.

Холли даже не надо смотреть, чтобы убедиться, что печенек больше нет. Барбара не может устоять перед ванильными вафлями.

— Кстати, я видела фотографии Бонни на вашей машине. Она очень привлекательна.

Уголки глаз Пенни морщинятся, когда она улыбается под маской.

— Я тоже так считаю. Конечно, я ее мать, поэтому что еще я могу сказать? Она не Мисс Америка, но она была королевой выпускного бала в средней школе. И на нее никто не опрокидывал ведро крови[14].

Она смеется, и этот смех столь же резкий, как ее речь. Холли надеется, что у нее не начнется истерика. За три недели женщина должна быть на пределе, но, возможно, нет. Холли никогда не теряла дочь, поэтому она не знает. Но она помнит, как себя чувствовала, когда думала, что потеряла Джерома и Барбару — словно сходила с ума.

Холли записывает адрес своей электронной почты на стикере.

— Вы замужем, миссис Даль?

Даль вклеивает стикер внутрь крышки своего телефона.

— Если вы не начнете называть меня Пенни, я могу закричать.

— Пенни, хорошо, — говорит Холли, отчасти потому, что она думает, что ее новая клиентка действительно может.

— Разведена. Мы с Гербертом расторгли наши партнерские отношения три года назад. Политические разногласия были частью этого — он был полностью на стороне Трампа, — но было много и других причин.

— Как Бонни отнеслась к этому?

— Отнеслась к этому очень по-взрослому. А почему бы и нет? Она была взрослой. Двадцать один год. К тому же, когда Герб в первый раз пришел домой в шапке MAGA, она даже посмеялась над ним. Он был… ммм… недоволен.

Вот еще один разрыв в отношениях из-за быстроговорящего мужчины в красном галстуке[15]. Это не судьба и не случайность.

Тем временем кофе готов.

— С чем будете кофе, Пенни? У меня еще есть чай и, может, есть вода «Поланд», если только Пит или Барбара…

— Кофе подойдет. Без сливок, только немного сахара.

— Добавьте его сами. — Холли наливает кофе в две кружки «Найдем и сохраним», на заказе которых настоял Пит. Не поднимая глаз, она говорит. — Давайте перейдем сразу к делу, Пенни. Есть ли вероятность, что ваш бывший муж имеет отношение к исчезновению Бонни?

Снова раздается резкий смех — скорее нервный, чем веселый.

— Он на Аляске. Уехал работать служащим на судостроительный завод примерно через полгода после развода. И у него ковид. Его кумир отказался носить маску, поэтому Герб отказался тоже. Знаете, Трампер видит, Трампер делает. Если вы спрашиваете, похитил ли он свою двадцатичетырехлетнюю дочь или уговорил ее переехать в Джуно жить с ним, ответ — нет. Он говорит, что выздоравливает…

Это заставляет Холли вспомнить о Пите.

— … но когда я звоню ему по ФейсТайму, слышу все эти кхе-кхе-кхе. — Пенни говорит это с явным удовлетворением.

4

В офисе Холли они снимают маски. Кресло клиента, вероятно, находится не на расстоянии шести футов, но около того. Помимо того, Холли говорит себе, что лучшее — враг хорошего. Она открывает свой айпад, нажимает кнопку «Заметки» и печатает: «Бонни Рэй Даль, 24 года» и «Пропала 1 июля». Начало положено.

— Расскажите мне, когда её видели в последний раз, начнем с этого. Вы сказали, что это было в магазине «Джет Март»?

— Да, на Ред-Бэнк-авеню. У Бонни есть квартира в одном из новых кондоминиумов в Лейк-Вью, вы знаете, где раньше были старые доки?

Холли кивает. Сейчас там расположено несколько кластеров кондоминиумов, и ещё больше находится в стадии строительства. Скоро озера вообще не будет видно, если у вас не будет собственного.

— «Джет Март» находится на полпути от библиотеки до её дома. В полутора милях от библиотеки, в полутора милях от ее дома. Продавец знает её там. Она зашла первого июля в четыре минуты девятого.

— Обычная остановка в «Джет Март», — печатает Холли. Она не глядя нажимает клавиши, не сводя глаз с Пенни.

— У меня есть видео с камеры наблюдения. Я пришлю его вам тоже, но хотите посмотреть его сейчас?

— Правда? Как вы его достали?

— Детектив Джейнс поделилась им со мной.

— По просьбе вашего адвоката?

Пенни выглядит озадаченной.

— У меня нет адвоката. Я пользовалась услугами одного, когда покупала дом в Апривере, но с тех пор ни разу. Она дала мне его по моей просьбе.

«Молодец Иззи», — думает Холли.

— Нужен ли мне адвокат?

— Решать вам, но я думаю, что сейчас вам он не нужен. Давайте посмотрим видео.

Пенни встаёт и начинает обходить стол.

— Нет, просто передайте мне его.

Вакцинированная дважды или нет, проверенная на ковид прошлой ночью или нет, но Холли не хочет, чтобы женщина смотрела через ее плечо и дышала ей в лицо. Дело не только в ковиде. Она и до вируса не любила чужих людей в своем личном пространстве и до сих пор остается таковой.

Пенни открывает видео и передаёт телефон Холли.

— Просто нажмите кнопку «Проиграть».

5

Камера наблюдения смотрит вниз под высоким углом, изображение далеко от четкого; объектив давно не чистили, а возможно, и никогда. Видны так называемая «Пивная пещера», продавец, входная дверь, парковочное место и небольшой участок Ред-Бэнк-авеню. Временная отметка в левом нижнем углу показывает 8:04 вечера. Дата в правом углу указывает на 1 июля 2021 года. Еще не стемнело, но, как говорит Боб Дилан, «близко к тому». Небо еще достаточно светлое, и можно видеть, как Бонни подъезжает на велосипеде, снимает шлем и встряхивает вспотевшими волосами. Последняя неделя июня и первая неделя июля были очень жаркими. Чертовски жаркими.

Она кладет шлем на сидение велосипеда, но входит в магазин с рюкзаком. На ней бежевые брюки и рубашка-поло с надписью «Колледж Белла» над левой грудью, а над словами — логотип колокольни. Видео, конечно же, без звука. Холли смотрит видеоролик с увлечением, которое, наверное, испытывает каждый, глядя на человека, ушедшего из чистого, хорошо освещенного места в неизведанное.

Бонни Рэй подходит к холодильнику и берет бутылку газировки, Колы или Пепси. По пути к кассе она останавливается и осматривает стеллаж с закусками. Берет упаковку. Может, Хо-Хос, может, Йоделс[16], неважно, потому что она кладет ее обратно, и в голове Холли слышится голос Шарлотты Гибни: «Я должна сохранить свою девичью фигуру».

У кассы у нее происходит короткий разговор с продавцом (лысеющим латиноамериканцем средних лет). Должно быть, разговаривают о чем-то смешном, потому что оба смеются. Бонни кладет рюкзак на прилавок, расстегивает его и кладет внутрь бутылку газировки. Там достаточно места для туфель, которые она носит на работе, телефона и пары книг. Она перекидывает ремни через плечи и говорит что-то еще продавцу. Он дает ей сдачу и поднимает большой палец вверх. Она уходит. Надевает шлем. Садится на велосипед. Крутит педали… куда-то.

Когда Холли поднимает глаза и возвращает телефон, Пенни Даль плачет.

Холли с трудом переносит слезы. Рядом с ковриком для мыши стоит коробка салфеток. Она подталкивает ее в сторону Пенни, не встречаясь с ней взглядом, покусывая нижнюю губу и мечтая о сигарете.

— Простите. Я знаю, как трудно вам сейчас.

Пенни смотрит на нее поверх бумажных салфеток «Клинекс».

— Знаете? — Почти с вызовом.

Холли вздыхает:

— Нет, наверное, нет.

Наступает минута молчания. Холли думает сказать Пенни, что недавно она потеряла свою мать, но это не одно и то же. В конце концов, она знает, где ее мать: под землей и дерном в Сидар-Ресте. Пенни Даль знает только то, что в ее жизни появилась пустота, где должна была быть ее дочь.

— Меня интересует шлем вашей дочери. Был ли он с ее велосипедом, когда его нашли?

У Пенни отвисает челюсть.

— Нет, только велосипед. Знаете, детектив Джейнс никогда не спрашивала об этом, и я даже не подумала об этом.

Пенни это простительно, но Иззи Джейнс немного теряет в глазах Холли.

— А рюкзак?

— Пропал, но вы ведь этого ожидали, не так ли? Можно носить рюкзак после того, как слезешь с велосипеда, она носила его в магазине, но вряд ли кто-то продолжал бы носить шлем, правда?

Холли не отвечает, потому что это не разговор, это допрос. Он будет тактичным, насколько это возможно, но это именно допрос, и вопросы здесь задает Холли.

— Расскажите мне всё, Пенни. Расскажите мне всё, что вам известно. Начните с того, чем Бонни занимается в библиотеке Рейнольдса и что она делала, когда ушла тем вечером.

6

В библиотеке Рейнольдса, расположенной на территории кампуса колледжа искусств и наук Белла, работают четыре помощника библиотекаря. Летом библиотека закрывается в семь вечера. Заведующий библиотекой, Мэтт Конрой, иногда остается до ее закрытия, но не в тот вечер. К пяти часам Маргарет Бреннер, Эдит Брукингс, Лакейша Стоун и Бонни Даль проводили последних посетителей. Перед закрытием они разделились и быстро осмотрели библиотеку, не остались ли в ней те, кто либо не услышал звонка закрытия, либо решил проигнорировать его, читая еще одну страницу или делая дополнительную заметку. Бонни рассказывала матери, что иногда они находили людей, крепко спящих в читальном зале или среди стеллажей, а несколько раз они застукивали парочек, поглощенных страстью. «Вопиюще аппетитных», как она их называла. Они также проверили туалеты на первом и третьем этажах. В тот вечер библиотека полностью опустела от посетителей.

Вчетвером они немного поболтали в комнате отдыха, обсуждая планы на выходные, а затем погасили свет. Лакейша уселась в свою машину «Смарт» и уехала. Бонни села на велосипед и направилась в свою квартиру, до которой она так и не доехала. Пенни не особо обеспокоилась, когда на следующее утро она позвонила Бонни и сразу услышала автоответчик.

— Я хотела спросить, не придет ли она в пятницу или субботу вечером посмотреть что-нибудь на Нетфликсе или Хулу[17], — говорит Пенни, а затем добавляет. — Я собиралась приготовить попкорн.

— Это всё? — Чутье Холли на ложь не такое сильное, как было у Билла Ходжеса, но она точно определяет, когда кто-то скрывает правду или недоговаривает.

Пенни покраснела.

— Ну… пару дней назад мы поссорились. Немного повздорили. Матери и дочери, сами понимаете. Фильмы — это наше спасение. Мы обе любим кино, а теперь столько всего можно посмотреть, правда?

— Да, — говорит Холли.

— Я думала, она мне перезвонит.

Но обратного звонка не последовало. Пенни попыталась дозвониться еще раз в десять, затем в одиннадцать, но с тем же результатом: один звонок и затем автоответчик. Она позвонила Лакейше Стоун, лучшей подруге Бонни в библиотеке, чтобы узнать, не злится ли еще Бонни на нее. Лакейша сказала, что не знает. Бонни не появилась утром. Именно тогда Пенни начала волноваться. У нее был ключ от квартиры дочери, и она поехала туда.

— Во сколько это было?

— Я очень волновалась и не смотрела на время. Думаю, около полудня. Я не боялась, что она заболела коронавирусом — она всегда принимает меры предосторожности и всегда была здоровой, — но я все время думала о несчастном случае. Типа поскользнулась в душе или что-то в этом роде.

Холли кивает, но вспоминает видеозапись с камеры наблюдения. Когда Бонни Рэй вошла в магазин, на ней не было маски, как и у парня на кассе. Вот вам и меры предосторожности.

— Ее не было дома, и там все выглядело нормально, поэтому я поехала в библиотеку, уже начиная всерьез беспокоиться, но ее там тоже не было, и она не звонила. Я позвонила в полицию и попыталась подать заявление о пропаже человека, но мужчина, с которым я говорила — после двадцати минут ожидания на линии — сказал мне, что для этого должно пройти не менее сорока восьми часов для «подростка-несовершеннолетнего» или семьдесят два часа для совершеннолетнего. Я сказала ему, что она не отвечает на звонки, как будто ее телефон выключен, но его это не тронуло. Я попросила связать меня с детективом, но он сказал, что все они заняты.

В шесть вечера того дня, вернувшись домой, Пенни получила звонок от подруги Бонни, Лакейши. В библиотеку Рейнольдса прибыл мужчина с бело-голубым велосипедом «Бомонт-Сити» на заднем сиденье своего пикапа. У такого велосипеда есть багажник, к которому Бонни приклеила наклейку с надписью «Я люблю библиотеку Рейнольдса». Мужчина, по имени Марвин Браун, приехал с мыслью, не принадлежит ли велосипед кому-то из библиотекарей или кому-то, кто часто пользуется библиотекой. В противном случае, по его словам, ему следует отвести его в полицейский участок. Из-за записки на сиденье.

— Записки с текстом «С меня хватит», — говорит Холли.

— Да. — Глаза Пенни снова наполнились слезами.

— Но вы бы не назвали свою дочь склонной к суициду?

— Боже, нет! — Пенни отшатывается, словно Холли залепила ей пощечину. По ее щеке скатывается слеза. — Боже, нет! Я сказала то же самое детективу Джейнс!

— Продолжайте.

Все узнали этот велосипед. Мэтт Конрой, заведующий библиотекой, вызвал полицию; Лакейша позвонила Пенни.

— Чувствую себя сломленной, — говорит Пенни. — Перед моими глазами всплыли все фильмы о психопатах-маньяках.

— Где мистер Браун нашел велосипед?

— Менее чем в трех кварталах от «Джет Марта» на Ред-Бэнк. Напротив парка продается авторемонтная мастерская. У мистера Брауна есть ремонтная мастерская на другом конце города, и, видимо, он заинтересован в расширении. Там он встретился с агентом по недвижимости. Они вместе осмотрели велосипед. — Пенни сглатывает от волнения. — Им не понравилась та записка на сиденье.

— Вы говорили с мистером Брауном?

— Нет, детектив Джейнс говорила с ним.

«Не было личной беседы», печатает Холли, продолжая смотреть на Пенни, которая вытирает очередные слезы. Марвин Браун может стать ее первым контактом.

— Мистер Браун и агент по недвижимости поговорили о том, что делать с велосипедом, и мистер Браун сказал: я могу отвезти его в библиотеку в своем пикапе, и после того, как они осмотрели мастерскую, он его отвез.

— Кто был там первым? Браун или агент по недвижимости?

— Не знаю. Не показалось важным.

Это может и не быть важным, но Холли намерена это выяснить. Потому что иногда убийцы «находят» тела своих жертв, а поджигатели вызывают пожарных. Это приносит им острые ощущения.

— Что-то еще было после этого?

— Ничего, — говорит Пенни. Она вытирает глаза. — Ее голосовая почта переполнена, но иногда я все равно звоню. Чтобы услышать ее голос.

Холли вздрагивает. Пит говорит, что со временем она привыкнет к горестным рассказам клиентов, что ее сердце зачерствеет, но этого еще не произошло, и Холли надеется, что никогда не произойдет. Сердце Пита, возможно, огрубело, и Иззи Джейнс тоже, но сердце Билла — никогда. Он всегда сочувствовал. Он говорил, что ничего не может с этим поделать.

— А больницы? Предполагаю, их уже проверили?

Пенни смеется. Но в этом смехе нет ничего веселого.

— Я спросила у полицейского, того самого, что сказал мне, что все детективы заняты, кто обзвонит больницы: он или мне это сделать. Он сказал, что это должна сделать я. Типа «твоя сбежавшая дочь — твои проблемы». Было совершенно ясно, он думал, что она сбежала. Я позвонила в «Мерси», я позвонила в больницу Святого Иосифа, я позвонила в «Кайнер Мемориал». Знаете, что они мне сказали?

Холли знает, но дает Пенни это озвучить.

— Они сказали, что не знают. Как вам такая некомпетентность?

Эта женщина обезумела от отчаяния, и ее внимание сузилось исключительно до факта ее пропавшей дочери, поэтому Холли не будет указывать ей на очевидные вещи: больницы здесь и по всему Среднему Западу перегружены. Персонал завален работой с коронавирусными больными — не только врачи и медсестры, вообще все. На первой странице вчерашней газеты была фотография уборщика в маске, везущего пациента в отделение интенсивной терапии больницы «Мерси». Если бы не компьютеризированные системы учета, городские больницы, вероятно, даже не имели бы представления о том, сколько пациентов у них находится под наблюдением. Скорее всего, информация значительно отстает от потока больных.

«Когда все это закончится», — думает Холли, — «никто не поверит, что это действительно было. Или, если и поверят, то не поймут, как это могло произойти».

— С тех пор детектив Джейнс связывалась с вами?

— Два раза за три недели, — горько отвечает Пенни, и Холли думает, что у нее есть на то право. — Однажды она пришла ко мне домой на десять минут, а в другой раз позвонила. У нее есть фотография Бонни, и она сказала, что выложит ее в NamUs, общенациональную базу данных о пропавших без вести, а также в NCMEC, это…»

— Национальный центр поиска пропавших и эксплуатируемых детей, — говорит Холли, думая, что это был разумный шаг со стороны Иззи, хотя Бонни Рэй Даль далеко не ребенок. Полицейские часто размещают там информацию, если пропавший человек — молодая женщина. Чаще всего похищают молодых женщин. Конечно, они также являются наиболее частыми беглецами.

«Однако», — думает она, — «если двадцатичетырехлетняя женщина решает сменить обстановку и начать новую жизнь в другом месте, ее нельзя назвать беглецом».

Пенни судорожно вздыхает:

— Никакой помощи от полиции. Ни капли. Джейнс говорит, что, конечно, ее могли похитить, но в записке говорится, что она просто ушла. Только зачем ей это? Зачем? У нее хорошая работа! Она ждет повышения! Она подружилась с Лакейшей! И она, наконец, рассталась с парнем-неудачником!

— Как зовут парня-неудачника?

— Том Хиггинс. — Она морщит нос. — Он работал в обувном магазине в торговом центре. Затем во время первой волны ковида центр закрылся. Он попытался переехать к Бонни, чтобы сэкономить на аренде, но она не разрешила. У них был крупный скандал по этому поводу. Бон сказала ему, что всё закончено. Он посмеялся и сказал, что это не она его прогоняет, это он сам уходит. Как будто это было оригинально, понимаете. Наверное, он так и думал.

— Как думаете, он имеет какое-то отношение к исчезновению Бонни?

— Нет. — Она скрещивает руки на груди, как бы говоря, что тема закрыта. Холли ждет — прием, которому ее научил Билл Ходжес, — и Пенни, наконец, прерывает тишину. — Этот человек не мог высморкаться без видеоинструкции. И очень незрелый. Я никогда не понимала, что нашла в нем Бонни, и она не могла это объяснить.

Холли, поклонница красавчиков из «Холостяка в раю»[18], прекрасно представляет, что могла найти в нем Бонни. Она не хочет этого говорить и не должна. Пенни сама говорит это за нее.

— Наверное, он был хорош в постели, настоящий мужчина на шестьдесят минут.

— У вас есть его адрес?

Пенни смотрит в свой телефон.

— Истленд-авеню, 2395. Хотя я не знаю, живет ли он там до сих пор.

Холли записывает.

— У вас есть фотография записки?

У Пенни есть, она говорит, что Лакейша Стоун сфотографировала ее, когда Марвин Браун принес велосипед. Холли изучает ее, и ей не нравится увиденное. Печатные буквы, все заглавные, тщательно написанные: «С МЕНЯ ХВАТИТ».

— Это почерк вашей дочери?

Пенни издает вздох, говорящий, что она в тупике.

— Может быть, но я не уверена. Моя дочь не пишет от руки. Никто сейчас не делает этого, только когда ставит свою подпись, которую едва можно прочесть — просто каракули. Обычно она не пишет большими буквами, но если бы она хотела быть… не знаю…

— Категоричной?

— Да, так. Тогда она могла бы.

Возможно, она права, думает Холли, но если это так, то, может, она написала бы еще более крупными буквами? Может, даже с восклицательным знаком или двумя? Нет, эта записка совершенно не волнует Холли. Она не считает, что Бонни ее не писала, но так же далека от мысли, что Бонни ее написала.

— Пожалуйста, перешлите ее вместе с фотографиями вашей дочери. А вы, Пенни, где вы живете?

— Реннер Сёркл. Реннер, 883, в Апривере.

Холли добавляет это к своим заметкам, где она также написала, что П и Б поссорились, П говорит, что спор был горячий.

— А чем вы занимаетесь?

— Я — главный специалист по кредитам в филиале Норбанка на магистрали в аэропорту. По крайней мере, была и надеюсь, что продолжу ею быть. Норбанк временно закрыл три своих филиала — мы их называем магазинами, — и один из них был моим.

— Не работаете из дома?

— Нет, хотя я все равно получаю зарплату. Один лучик света во всем этом… этом бардаке. Кстати, мне нужно дать вам чек. — Она открывает сумку и начинает рыться в ней. — У вас, должно быть, есть еще вопросы.

— Будут, но у меня достаточно сведений, чтобы начать работу.

— Когда я получу от вас новости? — Пенни быстро выписывает чек, не задерживаясь ни на одном из полей. И не печатает буквами, а пишет маленьким, скользящим, строго контролируемым почерком.

— Дайте мне двадцать четыре часа, чтобы приступить к работе.

— Если вы до этого узнаете что-то стоящее, звоните. В любое время дни и ночи.

— Еще кое-что. — Обычно она избегает всего личного, особенно конфликтного, но сегодня утром она не колеблется. Она хочет развязать этот запутанный узел. — Расскажите мне о ссоре. Той, что была горячей.

Пенни снова складывает руки на груди, на этот раз крепче. Холли знает защитный язык тела из богатого личного опыта.

— Ничего не было. Буря в стакане воды.

Холли ждет.

— Мы время от времени ссоримся, и что? Какая мать и дочь этого не делает?

Холли ждет.

— Ну, — говорит, наконец, Пенни, — может, на этот раз было чуть серьезнее. Она хлопнула дверью, уходя. Обычно она добродушная девушка, и это было так не похоже на нее. У нас были… дискуссии насчет Тома, но она никогда не выходила из дома подобным образом. И я обругала ее. Назвала упрямой сучкой. Боже, как бы я хотела сейчас всё переиграть. Просто сказать: «Ладно, Бон, давай забудем об этом». Но задним умом все крепки, верно?

— О чем была ссора?

— В Норбанке открылась прекрасная вакансия. Учет и инвентаризация. Систематизация. Фронт-офис, гарантированная удаленная работа, как здорово это выглядит на фоне всего происходящего сейчас. Я пыталась уговорить ее подать заявку, она отлично разбирается в цифрах и умеет общаться с людьми, но она не стала. Я рассказала ей о существенном повышении зарплаты, льготах и хороших часах работы. Ничего не доходило до нее. Она умела быть упрямой.

«Да неужели», — думает Холли, вспоминая ссоры с собственной матерью, особенно после того, как она начала работать с Биллом Ходжесом. Были настоящие баталии после того, как они с Биллом чуть не погибли, преследуя врача, который был одержим — иначе и не скажешь — Брейди Хартсфилдом.

— Я сказала ей, что если бы она работала в банке, она могла бы купить себе приличную одежду и перестать одеваться, как хиппи. Она посмеялась надо мной. Вот тогда я и назвала ее сучкой.

— Были еще какие-то болезненные ссоры?

— Нет. Никаких. — Холли знает, что она лжет, и не только частному детективу, которого она только что наняла.

Холли печатает еще одну заметку, затем встает и надевает маску.

— Что вы сделаете первым делом?

— Позвоню Иззи Джейнс. Думаю, она поговорит со мной. Мы с ней знакомы уже несколько лет.

И даже до Брауна, водителя пикапа, ей хочется поговорить с Лакейшей Стоун. Потому что если Лакейша и Бонни были лучшими подругами — даже близкими людьми, — у Лакейши будет лучшее представление о том, как мать и дочь ладили друг с другом. Бурная была ссора или нет, но Холли не хочет начинать новое дело, слишком тесно ассоциируя свою собственную мать с матерью Бонни.

«Будь беспристрастной, — сказал ей однажды Билл. — Никогда не допускай ошибку, связанную с предубеждением и предвзятостью. Это не помогает и обычно только ухудшает ситуацию».

22–25 ноября 2018 года

1

Эм совсем не нравится эта пленница.

Не то, чтобы ей нравился Кэри Дресслер, и она терпеть не могла Кастро, этого педика-латиноса. Однако, эта девушка, Эллен Краслоу, отличается от них обоих. Может, потому что она женщина? Эм так не считает.

Она спускается по лестнице в подвал, неся перед собой поднос. На нем полтора фунта сырой печени, плавающей в собственном соку. Цена в Крогере[19]: $3.22. Мясо сейчас такое дорогое, а последний кусок пропал зря. Она спустилась и обнаружила, что он кишит личинками и мухами. Как они попали в эту запечатанную комнату, и так быстро, она не понимает. Даже щель у основания двери, ведущей на кухню, была заделана.

Девушка стоит у решетки клетки. Она высокая, с кожей цвета какао. Ее волосы аккуратны, коротки и темны. Словно на голове шапочка для купания. Подойдя ближе, Эм видит, что губы Эллен потрескались и местами выглядят воспаленными. Но она не плачет и не умоляет. Она не сделала ни того, ни другого. По крайней мере, пока.

Эм берет с подноса тарелку с печенью и ставит ее на бетонный пол. Для этого она опускается на одно колено, а не наклоняется. У нее серьезный радикулит, но она может это пережить. А вот когда он вопит, когда каждый шаг приносит мучения… это уже другое дело. Она берет метлу и подталкивает тарелку к клетке. Красная жидкость плещется. И, как и раньше, Эллен Краслоу блокирует проход боковой стороной стопы.

— Я же говорила вам, я веганка. Вы меня не слышите.

Эм испытывает желание ткнуть ее древком метлы, но подавляет его. Не только потому, что девушка может за него ухватиться. Она не должна проявлять эмоций. Как и Кастро и Дресслер, это животное в клетке. Домашний скот. Тыкать в скотину — это ребячество. Злиться на нее — тоже детский поступок. Животное нужно дрессировать.

Эллен отказалась и от протеинового коктейля. Когда она проснулась, она выпила обе маленькие бутылочки с водой, которые были в клетке, первую — всю сразу. Вторую она долго пила, но обе уже пусты. Из кармана передника Эм достает еще одну.

— Когда съешь мясо, Эллен, тогда получишь ее. Твоему телу всё равно, веганка ты или нет. Ему нужно есть. — Она протягивает бутылку, демонстрируя ее. — И ему нужно пить.

Эллен молчит, только стоит и смотрит на Эм, ее руки слабо сжимают решетку, а нога блокирует проход. Этот взгляд действует на нервы. Эм не хочет нервничать, но чувствует себя, как если бы была в зоопарке и встретилась взглядом с тигром.

— Я оставлю еду, хорошо? Когда я вернусь и тарелка будет чистой — и сок тоже, — тогда получишь воду.

Нет ответа, и животное перед ней или нет, но профессор Эмили Харрис (эмеритус) осознает, что она все-таки злится. Нет, она в ярости. Кастро ел; Дресслер ел; в конце концов, и Эллен будет есть. Она не сможет выстоять. Эм поворачивается и направляется к лестнице.

Девушка говорит:

— Это ужасно, да?

Эм оборачивается, пораженная.

— Когда идёт не по плану. Это ужасно, не так ли? Для вас, имею в виду. — И девушка даже улыбается!

«Сука», — думает Эмили, и затем то, что она никогда в жизни не позволила бы себе сказать вслух, кроме как в своем дневнике, — «упёртая черномазая сука!»

Эм говорит (мягко):

— Это День Благодарения, Эллен. Благодари и ешь.

— Принесите мне салат, — говорит Эллен. — Без заправки. Это я буду есть.

«Какая наглость!» — думает Эм. — «Как будто я служанка! Как будто я ее горничная!»

Она делает тогда то, о чем позже будет сожалеть, потому что это слишком выдает ее. Она достает из кармана фартука бутылку с водой, подносит ее к губам и пьет. Затем выливает остатки через перила.

Девушка ничего не говорит.

2

День спустя.

Профессор Родни Харрис (естественных наук, профессор-эмеритус) стоит перед клеткой, размышляя. Эллен Краслоу спокойно смотрит на него. По крайней мере, так кажется. На её губах появилась пара волдырей, на лбу — прыщи, а гладкая, красивая кожа цвета какао приобрела пепельный оттенок. Но её глаза поразительно зелёного цвета сверкают.

Родди — уважаемый биолог и диетолог. До выхода на пенсию он был учителем, иногда почитаемым, но чаще пугавшим своих студентов. Библиография его опубликованных работ заняла бы дюжину страниц, и он до сих пор поддерживает оживлённую переписку со своими коллегами в различных журналах. То, что он считает себя первым среди коллег, не кажется ему тщеславным. Как мудро сказал кто-то однажды, «Это не хвастовство, если это правда».

Он не злится на эту девушку так, как Эм (она говорит, что не злится, но они женаты уже более пятидесяти лет, и он знает её лучше, чем она сама себя), но Эллен определенно ставит его в тупик. Должно быть, ей было дурно после пробуждения, как и всем остальным (они используют мощный препарат, чтобы вырубить свои жертвы), но она не выглядела сбитой с толку. Если у неё было похмелье — а оно должно было быть, — она не жаловалась на это. Она не кричала о помощи, как почти сразу же сделал Кэри Дресслер (от этого его головная боль стала еще сильнее, думает Родди), и как сделал Хорхе Кастро в конечном итоге. И, конечно, она отказалась есть, хотя прошло уже почти три дня и более двух дней с тех пор, как она допила последнюю порцию воды.

Печень, которую Эм принесла вчера, потемнела и начала пахнуть. Её ещё можно съесть, но скоро она станет несъедобной. Еще несколько часов, и девушку просто вырвет после приема пищи, что сделает всю эту затею бессмысленной. Между тем, время летит незаметно.

— Если ты не будешь есть, моя дорогая, ты умрёшь от голода, — говорит он мягким голосом, которого его прежние студенты не узнали бы; будучи лектором, Родди имел склонность быть быстрым, легковозбудимым, иногда даже пронзительным. Когда речь шла о чудесах желудка — серозной оболочке, пилорусе, двенадцатиперстной кишке, — его голос иногда поднимался до крика.

Эллен молчит.

— Твоё тело уже начало пожирать само себя. Это видно по твоему лицу, рукам, тому, как ты стоишь, слегка сгорбившись…

Полное молчание. Только сверлит его глазами. Она не спрашивала, чего они хотят, что тоже сбивает с толку и (давайте признаемся честно) весьма тревожит. Она знает их, знает, что если они отпустят её, их арестуют за похищение (это будет лишь первым пунктом обвинения в большом списке), следовательно, они не могут её отпустить, но не было ни торга, ни мольбы. Только эта голодная забастовка. Она сказала Эм, что она с удовольствием съела бы салат, но это исключено. Салаты, будь они заправленные или нет, не являются таинством. Мясо — это таинство. Печень — это таинство.

— Что нам с тобой делать, дорогая? — С грустью.

На этом этапе он ожидал, что пленник — нормальный пленник — скажет что-нибудь нелепое и смехотворное, типа «отпустите меня, и я никому не скажу ни слова». Эта девушка, голодная и жаждущая или нет, знает лучше.

Родди подталкивает тарелку с куском печени чуть ближе.

— Съешь это, и сразу почувствуешь, как к тебе возвращаются силы. Ощущение будет необыкновенным. — Он пытается тонко пошутить. — Мы в мгновение ока превратим тебя из травоядного в хищника.

Ответа по-прежнему нет, поэтому он направляется к лестнице.

Эллен говорит:

— Я знаю, что это.

Он оборачивается. Она указывает на большой жёлтый ящик в дальнем конце мастерской.

— Это измельчитель древесины. Вы повернули его к стене, чтобы я не видела впускное устройство, но я знаю, что это. Мой дядя всю жизнь работал в лесах на севере.

Родни Харрис думал, что в его возрасте его невозможно удивить, но эта молодая женщина полна сюрпризов. Встретить такую — словно открыть собаку-гения, умеющую считать.

— Вот так вы избавитесь от меня, правда? Я пройду через шланг и окажусь в большом мешке, а мешок упадёт в озеро.

Он уставился на нее с открытым ртом.

— Как ты… почему ты так думаешь?

— Потому что это самое безопасное место. Есть телесериал, «Декстер», о человеке, который убивает людей и избавляется от них в Мексиканском заливе. Может, вы видели.

Конечно, они видели.

Это ужасно. Как будто она читает его мысли. Их мысли, потому что когда речь идет о пленниках — и таинстве, — он и Эм мыслят одинаково.

— У вас есть лодка. Верно, профессор Харрис?

Эта девушка была ошибкой. Она — из ряда вон выходящее явление, которое не попадется им еще сто лет.

Он уходит наверх, больше ничего не говоря.

3

Эм сидит в своем кабинете. Он забит таким количеством книг на полках от пола до потолка, что для ее письменного стола едва остается место. Некоторые книги были отложены в угол, чтобы освободить место для толстой папки с надписью «ОБРАЗЦЫ ПИСЬМЕННЫХ РАБОТ», напечатанной на обложке аккуратными печатными буквами.

По обе стороны от ее настольного компьютера стоят две фотографии в рамках. На одной запечатлены очень молодые Родди и Эм: он в утреннем костюме (взятом напрокат), она в традиционном белом свадебном платье (купленном ее родителями). На другой изображены гораздо более старые Родди и Эм: он в шутовской адмиральской шляпе, а у нее обычная матросская шляпа «Дикси», лихо поднятая на ее кудряшки, завитые в салоне красоты. Они стоят перед своей недавно приобретенной (но бережно используемой) лодкой «Мэйншип 34». В одной руке Эм держит бутылку дешевого шампанского, ею она скоро окрестит их лодку «Мэри Кэсер» — Мэри, как имя у Стоупс, Кэсер, как фамилия у Уиллы[20]. Их брак всегда был партнерством.

На экране своего компьютера Эм видит, как Эллен Краслоу сидит на матрасе в клетке, скрестив ноги, подперев голову руками, ее плечи дрожат. Родди наклоняется над плечом Эм, чтобы рассмотреть поближе.

— Она стояла там, пока ты не ушел, а потом просто рухнула, — не без удовлетворения говорит Эм.

Девушка поднимает голову и смотрит в камеру. Хотя она плакала, ее глаза выглядят сухими. Родди не удивлен. Обезвоживание в деле.

— Ты всё слышала? — спрашивает он жену.

— Да. Она обладает поразительной интуицией, да?

— Это не интуиция, а логика. Плюс, она узнала дробилку древесины. Остальные не догадались. Что будем делать, Эмми? Предложения, пожалуйста.

Она обдумывает, пока они смотрят на девушку в клетке. Никто из них не испытывает к Эллен ни жалости, ни даже сочувствия. Она — проблема, которую нужно решить. В каком-то смысле, Родди считает, что проблема — это хорошо. Они всё еще новички в этом деле. Каждая решенная проблема повышает эффективность, это знает каждый учёный.

Наконец, она говорит:

— Посмотрим, что будет завтра.

— Да. Наверное, это будет правильно.

Он выпрямляется и бесцельно пролистывает толстую папку с образцами письменных работ. В этом весеннем семестре писателем[21] в очень уважаемой (почти легендарной) мастерской по художественной литературе Белла будет женщина по имени Алтея Гибсон, автор двух романов, которые получили хорошие рецензии, но плохо продавались. Как и несколько предыдущих штатных авторов, Гибсон была более чем готова предоставить Эмили Харрис право провести первичный отбор кандидатов, и хотя оплата была копеечной, Эм нравится эта работа. Это предложение Хорхе Кастро отклонил, предпочитая самостоятельно просматривать стопки образцов письменных работ. Он считал, что давать Эмили возможность делать предварительный отбор будет ниже его достоинства. Эм заметила, что многие педики любят задирать нос, вероятно, это компенсация. А еще… все эти пробежки в одиночку.

— Есть что-нибудь хорошее? — спрашивает Родди Харрис.

— Пока что обычная макулатура. — Эм вздыхает и потирает ноющую поясницу. — Мне начинает казаться, что через еще двадцать лет художественная литература станет утраченным искусством.

Он наклоняется и целует ее седые волосы.

— Держись, детка.

4

Когда Эм спускается по лестнице в полдень 24-го числа, личинки и мухи вновь собираются на куске печени. С отвращением и ужасом она смотрит на них, ползающих по хорошему куску мяса (ну, раньше он был хорошим). У них просто нет права оказаться там так быстро. Вообще им там не место!

Она толкает мясо метлой в сторону прохода. И хотя Эллен выглядит изможденной, с кровоточащими трещинами на губах и цветом лица, как у глины, она вновь блокирует ногой откидную панель.

Эм достает из кармана передника бутылку воды и радуется тому, как на ней останавливается взгляд девушки. А когда её язык высовывается в тщетной попытке смочить пересохшие губы… это так восхитительно.

— Съешь это, Эллен. Смахни букашек и ешь. Тогда я дам тебе воды.

На какой-то момент ей кажется, что упрямая девушка собирается сдаться. Затем она говорит то, что всегда говорила:

— Я веганка.

Ты сучка, вот кто ты. Эмили едва сдерживает себя, чтобы не сказать это вслух. Девушка бесит, а еще этот проклятый радикулит не дает ей спать полночи. Наглая, хитрожопая стерва! ЧЕРНАЯ сучка!

Она опускается на одно колено (с прямой спиной меньше боли) и берет тарелку. Она не может подавить вопль отвращения, когда на её запястье залезает личинка. Не оглядываясь, она несёт тарелку наверх.

Родди сидит за кухонным столом, читает монографию и поедает смесь из сухофруктов и орехов из граненой стеклянной миски. Он поднимает взгляд, снимает очки для чтения и массирует бока носа.

— Нет?

— Нет.

— Хорошо. Хочешь, я отнесу ей последний кусок? Я вижу, как сильно у тебя болит спина.

— Всё в порядке. Могу сама. — Эм наклоняет тарелку. Гниющая печень соскальзывает в раковину, издавая мягкий звук. На её предплечье извивается еще одна личинка. Эм прихлопывает ее и выбрасывает вилкой испорченное мясо в мусоропровод, нанося короткие уверенные удары.

— Спокойно, — говорит Родди. — Спокойно, Эм. Мы к этому готовы.

— Но если она не будет есть, значит, придется идти за заменой! А это слишком рано!

— Мы будем предельно осторожны, и мне тяжело видеть тебя такой. Кроме того, у меня есть вариант.

Эм оборачивается к нему.

— Она меня выбешивает.

«Выйти из себя — самое простое, дорогая моя», — думает Родди. — «Ты злишься, и девушка это знает. Она также знает, что твой гнев — единственная месть, на которую она может рассчитывать». Он не говорит ничего из этого, только смотрит на неё теми глазами, которые она всегда любила. Не в силах не любить, даже спустя столько лет. Он встаёт, кладет руку ей на плечи и целует в щеку:

— Моя бедная Эм. Мне жаль, что тебе больно, и мне жаль, что приходится ждать.

Она улыбается ему той улыбкой, которую он всегда любил, не в силах не любить. Даже сейчас, с углубляющимися морщинами вокруг глаз и в уголках рта.

— Всё наладится.

Она включает измельчитель. Он издает голодный скрежет, мало чем отличающийся от звука дробилки в подвале. Затем она достает из холодильника свежий кусок печени.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я отнёс его? — спрашивает Родди.

— Уверена.

5

В подвале Эм ставит тарелку с печенью на пол. Позади тарелки она ставит бутылку воды «Дасани». Эллен Краслоу поднимается с матраса и блокирует проход ногой, прежде чем Эм успевает взять метлу. Она снова говорит:

— Я веганка.

— Мы это уже выяснили, — говорит Эм. — Хорошо подумай. Это твой последний шанс.

Эллен смотрит на Эм затравленными, глубоко посаженными глазами… затем улыбается. Ее губы трескаются и кровоточат. Она говорит тихо, без гнева.

— Не лги мне, женщина. У меня не было шансов, с тех пор как я проснулась здесь.

6

На следующий день очередь Родди спускаться в подвал. На нем его любимый спортивный пиджак, который он всегда носил на съездах и симпозиумах, где выступал с докладами. Из видеозаписи он знает, что печень всё еще снаружи клетки, но тарелка была сдвинута. Он и Эм наблюдали, как девушка, лежа на боку и прижавшись плечом к решетке, пыталась дотянуться до воды. Конечно, она не смогла.

Родди держит запрошенный салат. Обычно он никогда не дразнит животное в клетке, но эта девушка действительно довела его до белого каления. Дело не только в ее непоколебимом спокойствии. Дело в потраченном впустую времени.

— Без заправки. Чтобы не нарушать твою диету.

Он ставит миску с салатом, отмечая голодные, неприкрыто жадные глаза девушки. Он подталкивает ее к ней метлой. Он мог бы позволить ей поесть, прежде чем избавить ее от страданий. Он обдумал это и принял решение против. Она сильно разозлила Эмили.

Он заталкивает миску в камеру. Она берет ее.

— Спасибо ва… — Ее глаза расширяются, когда она видит, что он достает из спортивного пиджака.

Это револьвер 38 калибра. Не производит много шума, к тому же подвал звукоизолирован. Он стреляет ей в грудь. Миска выпадает из ее рук и разбивается. Помидоры черри катаются по всему полу. Когда она падает, он протягивает руку через решетку и всаживает еще одну пулю ей в макушку, просто на всякий случай.

— Столько времени зря потратили, — говорит он.

Не говоря уже о беспорядке, который нужно убрать.

23 июля 2021 года

1

Как только Пенни уходит, Холли достает из верхнего ящика стола пачку антибактериальных салфеток и протирает ими ту часть стола, к которой прикасалась Пенни, и подлокотники кресла, в котором она сидела. Вероятно, это избыточная осторожность — невозможно продезинфицировать всё, это безумие, — но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Холли достаточно вспомнить свою мать.

Она идет по коридору в женский туалет и моет руки. Вернувшись в свой кабинет, она просматривает заметки и составляет список людей, с которыми ей нужно поговорить. Затем она откидывается на спинку кресла, свободно сложив руки на животе, и смотрит в потолок. Между ее бровей появляется вертикальная складка, которую Барбара Робинсон называет линией размышлений Холли. Пропавший рюкзак ее не беспокоит; как сказала Пенни, ее дочь должна была его носить. Холли интересует велосипедный шлем Бонни Рэй. И сам велосипед. Оба предмета интересны ей по схожим, но несколько различным причинам.

Примерно через пять минут вертикальная складка исчезает, и она звонит Изабель Джейнс.

— Привет, Иззи. Это Холли Гибни. Надеюсь, ты не против, что я звоню на твой личный телефон.

— Нисколько. Прими мои соболезнования по поводу твоей матери, Хол.

— Откуда ты узнала? — Иззи не была на онлайн-похоронах, если, конечно, не подглядывала, и это было бы в ее стиле.

— Пит рассказал мне.

— Спасибо. Ее смерть была тяжелой. И необязательной.

— Она не прививалась?

— Нет. — Пит, вероятно, уже всё разболтал Иззи. Холли не знает, насколько близка их связь, но связь они поддерживают, это точно. Синий цвет никогда не тускнеет. Билл говорил ей об этом.

— Пит поправляется?

— Не так быстро, как хотелось бы.

— Жаль это слышать. Чем я могу тебе помочь?

Холли сообщает ей, что Пенелопа Даль наняла ее расследовать исчезновение ее дочери. У Холли не было опасений, что Иззи посчитает, что она вмешивается в полицейское расследование, и ее ожидания оправдываются. Иззи на самом деле в восторге и желает Холли удачи.

— Миссис Даль не думает, что Бонни уехала из города, — говорит Холли, — и решительно отвергает идею о самоубийстве. Каково твое мнение?

— Между нами? Не для публики?

— Конечно!

— Это была шутка, Холс. Иногда я забываю, насколько буквально понимают люди. Думаю, либо девушка спонтанно решила отправиться в неизведанные места… либо ее похитили. Если мне дать выбор, я бы склонялась к похищению. Возможно, с последующим изнасилованием, убийством и избавлением от тела.

— Ужас.

— Ужас — правильное слово. Я уведомила нужных людей и ввела в курс дела полицию штата.

— Входили ли в число нужных люди ФБР?

— Я говорила со спецагентом ФБР в Цинциннати. Они не будут вести расследование, у них есть более крупная рыба, но, по крайней мере, она зарегистрирована в их базе данных. Если что-то из их расследования коснется женщины Даль, они будут знать. Что касается города, ты знаешь, какой здесь балаган. К ковиду у нас еще добавилась история с Маликом Даттоном. Немного успокоилось, никто не разбивает витрины магазинов и не поджигает машины уже пару недель, но всё еще… есть отголоски.

— Это было несчастным случаем. — Это было гораздо большее, но Даттон — деликатная тема и старая история: молодой темнокожий мужчина, разбитая задняя фара, остановка движения. Приближающийся офицер говорит держать руки на руле, но Даттон тянется за телефоном.

— Это было глупо. Это было недопустимо. — Иззи говорит, будто сквозь стиснутые зубы. — Ты не слышала, что я сказала.

— Не слышала.

— Большое жюри оправдало этого несдержанного идиота — ты не слышал этого тоже, — но, по крайней мере, его уволили. И не только его. Из-за коронавируса и беспорядков в Лоутауне мы потеряли двадцать пять процентов. Если губернатор предпишет носить маски и делать прививки для городских и государственных служащих, это число будет еще больше. Тонкая синяя линия[22] стала тоньше, чем когда-либо.

Холли издаёт звук, который может означать сочувствие. Она сочувствует, но только до определенной степени. Это был неудачный выстрел — неоправданный выстрел, что бы ни говорило большое жюри, — но она никогда не поймет, почему полицейские, которые, как само собой разумеющееся, надевают перчатки, прежде чем вводить передозировщикам налоксон, противятся вакцинации от ковида. Конечно, не все из них отказываются от прививки, но часть отказывается. В любом случае, она привыкла к таким жалобам. Иззи Джейнс, по сути, — очень несчастный человек.

— Послушай, Холс, я знаю, что миссис Даль думает, что мы ее подвели. Может быть, и подвели. Вероятнее всего, подвели. Но они постоянно ссорились, так говорят соседи, и инфраструктура этого города практически пошла ко дну. Ты знаешь, что из-за ковида они освобождают тюрьмы? Возвращают плохих парней на улицу? Иногда я думаю, что хорошо, что Билл не дожил до этого.

«Жаль, что он не дожил», — думает Холли. — «Жаль, что он не дожил до чего бы то ни было». Смерть матери — это свежее горе поверх того, что она все еще несет по Биллу.

Иззи вздыхает.

— В любом случае, я рада, что ты берешься за это, детка. Мне ее жаль, но она — еще одна заноза в заднице, которая и так болит. Дай мне знать, если я могу помочь.

— Обязательно.

Холли заканчивает разговор и снова смотрит в потолок. Она проверяет телефон, не прислала ли Пенни ей фотографии своей дочери. Пока что нет. Она опускается на колени.

— Боже, помоги мне сделать всё возможное для Пенни Даль и ее дочери. Если кто-то похитил эту молодую женщину, я надеюсь, что она еще жива, и если ты хочешь, чтобы я нашла ее, да будет так. Я принимаю свой Лексапро[23], и это хорошо. Я снова курю, и это плохо. — Она вспоминает молитву Святого Августина и улыбается в сложенные руки. — Помоги мне завязать… но не сегодня.

Разобравшись с этим, она открывает ящик со средствами от ковида. Там лежит коробочка со свежими масками рядом с коробкой салфеток. Она берет одну и начинает свое расследование исчезновения Бонни Рэй Даль.

2

Двадцать минут спустя Холли медленно едет по Ред-Бэнк-авеню. Неподалеку от Дирфилд-парка она проезжает мимо «Дэри Уип», где на почти пустынной парковке группа детей катается на скейтбордах. Проезжает мимо складского центра «Джон-Бой» (с тарифами за месяц и за год). Мимо заброшенной станции Эксон, обклеенной бирками. Там стоит заброшенный магазин «Куик Пик», окна которого заколочены деревянными досками.

После заросшего пустыря она подъезжает к автомастерской, где был обнаружен велосипед Бонни. Это длинное здание с провисающей крышей и ржавыми гофрированными металлическими стенками. Бетонная стоянка перед ним поросла сорняками, и даже через трещины пробивается несколько подсолнухов. Холли не считает, что это здание стоит сохранять, не говоря уже о покупке, но Марвин Браун, видимо, считает иначе, потому что перед зданием висит табличка «ПРОДАЖА ОЖИДАЕТСЯ». На вывеске изображен улыбающийся луноликий мужчина по имени Джордж Рафферти, специалист по недвижимости компании «Ваш город». Холли паркуется перед подъемными воротами и записывает имя и номер агента.

У нее всегда в машине есть коробка с нитриловыми перчатками. Барбара Робинсон специально заказала их для нее в подарок на день рождения, и они украшены различными смайликами: улыбающимися лицами, хмурыми лицами, целующимися лицами и сердитыми лицами. Выглядят довольно забавно. Холли надевает пару, затем подходит к задней части своей небольшой машины и открывает багажник. На вершине ее ящика с инструментами лежит аккуратно сложенный плащ. Ей он не понадобится, потому что день солнечный и жаркий, но ей нужны красные резиновые сапоги. Здесь, на открытом воздухе, ее больше беспокоит не ковид, сколько кусты по обе стороны заброшенной ремонтной мастерской, а она очень чувствительна к ядовитому плющу. Кроме того, там могут быть змеи. Холли ненавидит змей. Их чешуя ужасна, а черные глаза-бусинки еще хуже. Бррр.

Она останавливается, рассматривая Дирфилд-парк через дорогу. Большая часть его — мечта ландшафтного дизайнера, но здесь, на краю улицы Ред-Бэнк-авеню, деревья и кусты растут в диком виде, и зелень пробивается сквозь кованый забор, захватывая пространство тротуаров. Она замечает одну интересную вещь: грубый уклон вниз, почти овраг, увенчанный каменной плитой. Даже с другой стороны улицы Холли видит, как обильно она расписана надписями, так что там, наверное, собираются подростки, возможно, курят травку. Ей кажется, что с нее открывается хороший вид на эту сторону проспекта, включая авторемонтную мастерскую. Она задается вопросом, не было ли там детей в тот вечер, когда Бонни оставила свой велосипед, и вспоминает о тех, кого она видела бездельничающими на парковке у «Дэри Уип».

Она натягивает сапоги, заправляет в них штаны и идет вдоль передней части здания — мимо трех подъемных гаражных ворот, затем мимо офиса. Она не надеется что-либо найти, но кто знает. Достигнув угла, она поворачивается и медленно возвращается, наклонив голову. Нет ничего.

«Теперь самая трудная часть», — думает она. — «Самая отвратительная часть».

Она начинает подниматься по южной стороне здания, двигаясь медленно, отодвигая ветви кустов и глядя вниз. Там лежат окурки, пустая коробка сигарет «Типарилло», ржавая банка от пива «Уайт Кло», древний спортивный носок. Она видит что-то белое и набрасывается на него, но оказывается, что это треснувшая свеча зажигания.

Холли сворачивает за угол и начинает пробираться сквозь кусты, которых становится еще больше. У некоторых из них красноватые листья выглядят подозрительно маслянистыми, и она рада, что надела перчатки. Велосипедного шлема нигде нет. Она предполагает, что его могло выбросить далеко за сетчатый забор позади магазина, но, вероятно, она все равно увидела бы его, потому что там тоже пустой участок.

У переднего угла здания что-то блестит в глубине тех подозрительно маслянистых листьев. Холли отодвигает их в сторону, стараясь, чтобы ни один лист не касался ее обнаженной кожи, и берет в руки серьгу-клипсу. Золотой треугольник. Конечно, не настоящее золото, а просто импульсивная покупка в магазине «Ти-Джей Макс» или «Айсинг Фэшн», но Холли чувствует прилив волнения. Бывают дни, когда она не знает, зачем она выбрала эту работу, а бывают дни, когда она знает точно. Этот — из последних. Для уверенности ей надо сфотографировать клипсу и отправить ее Пенни Даль, но у Холли нет сомнений, что эта серьга принадлежала Бонни Рэй. Возможно, она просто сама отпала — такое бывает с клипсовыми серьгами, — но, может, ее сорвали или оторвали. Не исключено, что в борьбе.

«И велосипед», — думает Холли. — «Его не было сзади или около одной из боковых сторон. Он был спереди. Я не думаю, что Браун и риелтор пробирались сквозь кусты, как я только что». По ее мнению, есть только один вариант, где это имеет смысл.

Она крепче сжимает серьгу, пока не чувствует, как ее острые углы впиваются в ладонь, и решает вознаградить себя сигаретой. Она стягивает перчатки со смайликами и кладет их на коврик машины. Затем она прислоняется к переднему колесу со стороны пассажира, желая, чтобы ее никто не видел, и закуривает. Куря, она рассматривает пустое здание.

Заканчивая сигарету, она тушит ее о бетон и убирает в жестяную коробочку для кашля, которую она держит в сумке в качестве переносной пепельницы. Проверяет свой телефон. Пенни прислала фотографии дочери. Их шестнадцать, включая ту, на которой Бонни на велосипеде. Эта интересует Холли больше всего, но она пролистывает и остальные. На одной из них — Бонни и молодой человек (вероятно, Том Хиггинс, бывший парень) прижали лбы друг к другу и смеются. Они сняты в профиль. Холли пальцами увеличивает изображение, пока не видит только сторону лица Бонни.

И там, в мочке ее уха, сверкает золотой треугольник.

3

Холли уже гораздо лучше справляется с общением с незнакомцами — и даже допрашивает их, — чем когда-либо, но идея предстать перед этим смеющимися, болтающими без умолку парнями у «Дэри Уип» навевает неприятные воспоминания. Это напоминает ей о травме, если называть вещи своими именами. В средней школе такие парни бесконечно дразнили и высмеивали ее. И девушки тоже, у них были свои собственные проявления ядовитой жестокости, но Майк Стердевант был наихудшим. Майк Стердевант, который начал называть ее Джибба-Джибба, потому что она, по его словам, джибба-джибба-бормотала. Ее мать разрешила ей сменить школу — «О, Холли, я допускаю», — но остаток своих кошмарных лет среднего образования она жила в страхе, что это прозвище будет преследовать ее, как неприятный запах: Джибба-Джибба Гибни.

Что, если она начнет джибба-джибба-бормотать, разговаривая с этими парнями?

«Не начнет», — думает она. — «То была другая девочка».

Но даже если это так (она знает, что это не так, не полностью), им было бы легче общаться с молодым человеком, немногим старше их самих. Это также рационализация. Тем не менее, она звонит Джерому Робинсону. По крайней мере, она не помешает его работе; он всегда оттягивает ее до полудня, а сейчас уже почти полдень. Разве 10:50 не довольно близко к полудню?

— Холлиберри! — восклицает он.

— Сколько раз я тебе говорила не называть меня так?

— Никогда больше не буду, торжественно обещаю.

— Чушь собачья, — говорит она и улыбается, когда он смеется. — Работаешь? Да?

— Тормознулся, пока не сделаю несколько звонков, — говорит он. — Нужна информация. Я могу тебе чем-то помочь? Пожалуйста, скажи, что могу. Барбара в коридоре что-то бубнит, заставляя меня чувствовать вину.

— Что она там делает посреди лета?

— Не знаю, и она злится, когда я спрашиваю. И это продолжается с прошлой зимы. Думаю, у нее там встречи с кем-то. Однажды я спросил ее, парень ли это, и она сказала мне, успокойся, это женщина. Старушка. Что у тебя?

Холли объясняет, что у нее, и спрашивает Джерома, не возьмет ли он на себя инициативу допросить нескольких парней, катающихся на скейтбордах у «Дэри Уип». Если, конечно, они еще там.

— Пятнадцать минут, — говорит он.

— Уверен?

— Абсолютно. И Холли… очень жаль твою маму. Она была с характером.

— Это один из способов описать ее, — говорит Холли. Она сидит на горячем бетоне, прислонившись к колесу машины, раскинув перед собой дурацкие красные галоши, ноги потеют, и готова заплакать. Снова. Абсурд, полный абсурд.

— Твоя речь на похоронах была великолепна.

— Спасибо, Джером. Ты правда у…

— Ты уже спрашивала, и да, я уверен. Ред-Бэнк-авеню, напротив Тикетс, вывеска недвижимости на фасаде. Буду через пятнадцать минут.

Она убирает телефон в маленькую наплечную сумочку и вытирает свежие слёзы. Почему так больно? Почему? Ведь она даже не любила свою мать, и она так зла на то, как глупо та умерла. Это вроде «Джей Гайлз Бэнд» спели песню «К черту любовь»? Поскольку у нее есть время (и хорошее соединение с мобильным оператором), она ищет ее в своем телефоне. Затем она решает ее послушать.

4

Арочный вход в Дирфилд-парк, ближайший к большой скале, увешан табличками: «ПОЖАЛУЙСТА, ВЫБРАСЫВАЙТЕ ОТХОДЫ ВАШИХ ПИТОМЦЕВ» и «УВАЖАЙТЕ СВОЙ ПАРК! НЕ МУСОРИТЕ!» Холли медленно идет по тенистой, ведущей вверх тропе, отодвигая нависающие ветви и глядя налево. У самого верха она видит проторенную тропу, ведущую в чащу. Она следует по ней и, наконец, выходит к большому камню. Вокруг него валяются окурки и банки от пива, а также «розочки» из битого стекла, которое, вероятно, когда-то было бутылками вина. «Слишком много вот этого «не мусорить», — думает Холли.

Она садится на нагретый солнцем камень. Как и ожидалось, отсюда открывается отличный вид на Ред-Бэнк-авеню: безлюдная заправка, заброшенный магазин, склад индивидуального хранения «Ю-Стор-Ит», «Джет Март» и — главная звезда нашего шоу — ремонтный гараж, теперь, наверное, принадлежащий Марвину Брауну. Она видит еще кое-что: белый прямоугольник экрана автокинотеатра. Холли думает, что любой, кто остается здесь после темноты, может бесплатно посмотреть кино, хотя и без звука.

Она все еще сидит там, когда черный подержанный «Мустанг» Джерома подъезжает к ее «Приусу». Джером выходит и осматривается. Холли встает на камень, складывает руки рупором и кричит:

— Джером! Я здесь!

Он замечает ее и машет рукой.

— Сейчас спущусь!

Она спешит к нему. Джером ждет ее у ворот и крепко обнимает. В ее глазах он выглядит выше и красивее, чем когда-либо.

— Ты сейчас стояла на знаменитом камне автокинотеатра, — говорит он. — В этой части города он хорошо известен. Когда я учился в средней школе, ребята частенько приходили сюда вечерами по пятницам и субботам, пили пиво, курили траву и смотрели всё, что идет в «Мэджик Сити».

— Судя по количеству мусора там, — неодобрительно говорит Холли, — они продолжают это делать. А что насчет будней?

Бонни исчезла в четверг.

— Не уверен, что сейчас крутят кино по будням. Можешь проверить, но с той поры, как пришел ковид, крытые кинотеатры работают только по выходным.

Есть еще одна проблема, осознает Холли. Бонни вышла с газировкой из магазина в 20:07 и за несколько минут добралась бы до авторемонтной мастерской, где нашли ее велосипед. В начале июля показ фильмов в автокинотеатре начинается, по крайней мере, с 21:00, и зачем ребятам собираться у камня? Чтобы глазеть на пустой экран?

— Ты выглядишь расстроенной, — говорит Джером.

— Небольшая неприятность на дороге. Пойдем поговорим с теми ребятами. Если они еще там, конечно.

5

Большинство скейтбордистов уже ушли, но четверо самых стойких и упорных всё еще сидят за одним из столов для пикника в дальнем конце парковки «Дэри Уип», жуя гамбургеры и картошку фри. Холли пытается держаться сзади, но Джером этого не позволяет. Он берет ее за локоть и держит рядом с собой.

— Я хотела, чтобы ты был главным!

— Готов помочь, но начинай ты. Это будет полезно для тебя. Покажи им свое удостоверение.

Парни — на взгляд Холли, их средний возраст где-то между двенадцатью и четырнадцатью годами — смотрят на них. Не с подозрением, скорее, оценивая. У одного из них, главного паяца группы, из носа торчит пара ломтиков картошки фри.

— Привет, — говорит Холли. — Меня зовут Холли Гибни. Я частный детектив.

— Правда или вранье? — спрашивает один из них, глядя на Джерома.

— Правда, малыш, — отвечает Джером.

Холли нащупывает свой бумажник, едва не уронив при этом переносную пепельницу на землю, и показывает им свою ламинированную карточку частного детектива. Все они наклоняются вперед, чтобы посмотреть на ее ужасное фото. Паяц вынимает картошку фри из носа и к ужасу Холли съедает ее.

Лидер группы — рыжеволосый веснушчатый парень с лимонно-зеленым скейтбордом — говорит:

— Ладно, но мы не стучим.

— Стучать — шлюхой стать, — говорит паяц. У него черные, давно не мытые волосы до плеч.

— Стучать — в больничку попасть, — говорит третий, в очках и с высокой причёской.

— Стучать — в канаве пропасть, — говорит четвертый. У него катастрофическая угревая сыпь.

Завершив этот словесный круговорот, они смотрят на нее, ожидая, что же будет дальше. Холли с облегчением обнаруживает, что ее страх ушел. Это всего лишь мальчишки, недавно окончившие школу среднего звена (может, еще учащиеся в ней), и в них нет ничего плохого, какие бы дурацкие рифмы они ни знали из своих хип-хоп-роликов.

— Крутой скейт, — говорит Джером лидеру группы. — «Бейкер»? «Тони Хок»?

Мальчишка ухмыляется.

— Я похож на мажора, детка? Просто «Метроллер», но мне сойдет. — Он переключает свое внимание на Холли. — Частный сыщик, как Вероника Марс?

— У меня не так много приключений, как у нее, — говорит Холли… хотя у нее было несколько, да, однозначно было. — И я не хочу, чтобы вы стучали. Я ищу пропавшую женщину. Ее велосипед нашли примерно в четверти мили вверх по улице… — она указывает —…у заброшенного здания, бывшего авторемонтной мастерской. Вы узнаете ее или велосипед?

Она открывает фотографию Бонни на велосипеде. Ребята по кругу передают друг другу ее телефон.

— Кажется, я видел ее раза два, — говорит длинноволосый, и парень рядом с ним кивает. — Носилась по Ред-Бэнк на своем велике. Но не в последнее время.

— В шлеме? — спрашивает Холли.

— Ну, да, — говорит длинноволосый. — Таков закон. Копы могут выписать штраф.

— Когда вы ее видели в последний раз? — спрашивает Джером.

Длинноволосый и его приятель раздумывают. Приятель говорит:

— Не этим летом. Весной, наверное.

Джером:

— Уверен?

— Вполне, — говорит длинноволосый. — Симпотная чика. Ее трудно не заметить. Это закон.

Все смеются, включая Джерома.

Лидер говорит:

— Думаете, она сама сбежала или ее кто-то увел?

— Мы не знаем, — говорит Холли. Ее пальцы крадутся по внешней стороне кармана брюк и касаются треугольной формы серьги.

— Да ладно, — говорит парень в очках и с высокой прической. — Будьте реалистами. Она симпатичная, но не подросток. Если бы она ушла сама, вы бы ее не искали.

— Ее мама очень обеспокоена, — говорит Холли.

Это им знакомо.

— Спасибо, — говорит Джером.

— Да, — говорит Холли. — Спасибо.

Они начинают отходить, но рыжеволосый с веснушками — который лидер — останавливает их:

— Хотите знать, чья мать обеспокоена? Мать Стинки. Она наполовину сумасшедшая, а копы ничего не делают, потому что она алкашка.

Холли оборачивается:

— Кто такой Стинки?

27 ноября 2018 года

В этом году будет холодная зима и много снега, но этим ноябрьским вечером температура не по сезону высока — 65 градусов[24]. Туман поднимается над гладкой, как масло, поверхностью Ред-Бэнк-авеню. Уличные фонари освещают плотный облачный покров на высоте менее ста футов.

На часах — без четверти семь. Питер «Стинки» Стайнман катится на своем скейтборде «Аламеда» по пустынному тротуару, время от времени лениво отталкиваясь. Он держит путь к «Дэри Уип». Впереди гигантский подсвеченный рожок, окутанный ореолом тумана. Он смотрит на него и не замечает фургон, припаркованный на асфальте пустой заброшенной станции Эксон, между офисом и островками, где раньше стояли насосы.

Когда-то, давным-давно (ну, на самом деле три года назад, что кажется давным-давно, когда тебе одиннадцать), юного Стайнмана называли Пит, а не Стинки[25]. Он был мальчиком среднего интеллекта, но одаренным ярким воображением. В тот давний день, когда он направлялся к начальной школе Нила Армстронга (где он сейчас учится в третьем классе у миссис Старк), он притворялся Джеки Чаном, сражаясь с толпой врагов на пустом складе, используя свое мастерство кунг-фу. Он уже повалил дюжину врагов, но надвигались новые. Он был настолько поглощен этой схваткой («Ха!», «Ю!» и «Кия!»), что не заметил огромную кучу экскрементов, оставленную огромным немецким догом. Наступив на нее, он вошел в начальную школу Нила Армстронга в зловонном состоянии. Миссис Старк настояла, чтобы он снял кроссовки — одна из которых была испачкана вся вплоть до логотипа «Конверс» — и оставил их в коридоре до окончания занятий. Его мама заставила его вымыть их шлангом, а затем бросила их в стиральную машину. Они стали как новые, но было уже слишком поздно. В тот день и навсегда Пит Стайнман стал Стинки Стайнманом.

Сегодня вечером он надеется встретить своих друзей-скейтбордистов, делающих олли и кикфлипы на парковке. Это Ричи Гленман (мальчик с привычкой засовывать картошку фри себе в нос, а иногда и в уши) и Томми Эдисон (рыжеволосый, веснушчатый, признанный лидер их маленькой банды). Двое лучше, чем никого, но у них закончились деньги, уже поздно, и они собираются уходить.

— Давайте потусим немного, — говорит Стинки.

— Не могу, — говорит Ричи. — WWE Smackdown[26], чувак. Не могу пропустить эту крутоту.

— Домашнее задание, — хмуро говорит Томми. — Доклад по книге.

Два мальчика уходят, держа скейтборды под мышками. Стинки делает пару заездов, пытается выполнить кикфлип и падает с доски (хорошо, что Ричи и Томми этого не видят). Он смотрит на свой ободранный локоть и решает пойти домой. Если его мать наверху, он может сам посмотреть рестлинг-шоу, приглушив звук, чтобы не мешать ей, пока она занимается своей бухгалтерской хренью. Она много работает с тех пор, как привела себя в порядок.

«Дэри Уип» открыт, и ему не терпится съесть чизбургер, но у него всего пятьдесят центов. Плюс, на дежурстве Злобная Ванда. Если он попросит ее дать в долг — или, может, бакса полтора из банки с чаевыми, — она рассмеется ему в лицо.

Он возвращается обратно на Ред-Бэнк-авеню, и, выйдя за пределы туманного круга, отбрасываемого светом перед парковкой (где его не видит и не смеется Злобная Ванда), он начинает расправляться с врагами. Теперь, достигнув более зрелого возраста, он представляет себя Джоном Уиком[27]. Трудно победить врагов одной рукой (под другой рукой доска), но у него есть великолепные навыки, сверхъестественные навыки, и…

— Молодой человек?

Нежданный вопрос вырывает его из собственных фантазий, и он видит старика, стоящего на краю парковки за пределами уличного сенсорного фонаря (не говоря уже о единственной камере видеонаблюдения «Дэри Уип»). Старик сгорбился над тростью. Он носит стильную широкополую шляпу, как в старом черно-белом шпионском фильме.

— Я вас напугал? Прошу прощения, но мне нужна помощь. Моя жена в инвалидной коляске, а аккумулятор разрядился. У нас есть фургон для инвалидов с пандусом, но я не могу сам поднять коляску. Если бы вы могли помочь…

Стинки, находясь в режиме героя, с удовольствием соглашается помочь. Ему неоднократно говорили не разговаривать с незнакомцами, но этот старикан вряд ли в состоянии даже опрокинуть ряд домино, не говоря уже о том, чтобы толкать инвалидную коляску по наклонному пандусу.

— Где это?

Старик указывает по диагонали на другую сторону улицы. Сквозь поднимающийся туман Стинки едва различает очертания фургона, припаркованного на асфальте старой станции Эксон. Рядом с ним стоит инвалидная коляска, в которой кто-то сидит.

Родди и Эмили поочередно оказываются в инвалидном кресле, и на самом деле настала очередь Родди, но у Эмили настолько обострился радикулит (во многом благодаря чертовой упрямой девчонке Краслоу), что ей теперь действительно нужна эта коляска.

— Я заплачу вам десять долларов, если поможете мне затолкать ее по пандусу в наш фургон, — говорит старик.

Стинки думает о бургере, который он только что так сильно хотел. С десяткой он мог бы добавить картошку фри и шоколадный коктейль и все равно остался бы с лишними деньгами. Много. Но взял бы Джеки Чан деньги за доброе дело?

— Нет, я сделаю это бесплатно.

— Очень мило.

Они идут вместе в туманную ночь, старикашка опирается на трость. Они пересекают проспект. Когда они доходят до тротуара перед заправочной станцией, старушка в инвалидной коляске слабо машет Стинки рукой. Он машет ей в ответ и оборачивается к старику, у которого одна рука в кармане пальто.

— Я только что подумал.

— Да?

— Может, вы могли бы дать мне три бакса за то, что я подтолкну ее по пандусу. Тогда я смогу вернуться в «Уип» и купить роял-бургер.

— Голоден, да?

— Всегда.

Старикан улыбается и похлопывает Стинки по плечу.

— Понимаю. Голод нужно утолять.

23 июля 2021 года

1

— Ты уверен насчет того вечера, когда исчез твой друг? — спрашивает Холли. Джером купил парням молочные коктейли, и они, прихлебывая, расположились на траве в пикниковой зоне.

— Вполне уверен, — говорит рыжий, его зовут Томми Эдисон, — потому что его мама позвонила моей, чтобы узнать, останется ли он у меня, и его не было в школе на следующий день.

— Нее, — говорит Ричи Гленман. Местный паяц с отвратительной привычкой засовывать картошку фри себе в нос. У Холли есть все их имена в ее заметках. — Это было позже. Через неделю или две. Я так думаю.

— Я слышал, что он сбежал жить к дяде во Флориду, — говорит парень с высокой прической. Это Энди Викерс. — Его мать… — он подносит ко рту невидимую бутылку и издает булькающий звук. — Ее однажды арестовали за вождение в пьяном виде.

Парень с прыщами качает головой. Это Ронни Свидровски. Он выглядит важным.

— Он не сбежал и не уехал во Флориду. Его похитили. — Он понижает голос. — Я слышал, это был Слендермен[28].

Остальные рассмеялись. Ричи Гленман бьет его по плечу:

— Такого парня, как Слендермен, нет, придурок. Это городская легенда, как Парковая Ведьма.

— Ой! Из-за тебя я пролил коктейль!

Томми Эдисону, который кажется самым сообразительным, Холли говорит:

— Ты действительно думаешь, что твой друг Питер исчез в тот вечер, когда ты его последний раз видел?

— Не факт, это было более двух лет назад, но я так считаю. Как я уже сказал, на следующий день его не было в школе.

— Прогулял, — говорит Ронни Свидровски. — Стинкс все время прогуливал. Потому что его мать…

— Не, это было позже, — настаивает Ричи Гленман. — Я знаю, потому что после этого мы играли в квотеры[29] в парке. Там, на детской площадке.

Они спорят об этом, и Свидровски начинает убедительно доказывать существование Слендермена, о котором он слышал, что давным-давно тот также поймал какого-то преподавателя из колледжа, но Холли уже услышала достаточно. Исчезновение Питера «Стинки» Стайнмана (если он действительно исчез) почти наверняка не имеет ничего общего с исчезновением Бонни Даль, но она намерена узнать немного больше, хотя бы потому, что «Дэри Уип» и авторемонтная мастерская находятся всего в полумиле друг от друга. «Джет Март», где в последний раз видели Бонни, тоже находится недалеко.

Джером смотрит на Холли, и она кивает ему. Пора уходить.

— Ребята, хорошего вам дня, — говорит он.

— Вам тоже, — говорит Томми Эдисон.

Паяц показывает на них пальцем, испачканным кетчупом, и говорит:

— Вероника Марс и Джон Шафт![30]

Они все хохочут.

На полпути через стоянку Холли останавливается и возвращается:

— Томми, в тот вечер, когда ты с Ричи видел его здесь, у него был скейтборд, верно?

— Всегда был, — говорит Томми.

Ричи добавляет:

— И он у него был через неделю, когда мы играли в квотеры. Хромоногая «Аламеда» с кривым колесом.

— Зачем вам? — спрашивает Томми.

— Просто любопытно, — говорит Холли.

Это правда. Ей всё любопытно. Так она устроена.

2

Когда они поднимаются по холму к своим машинам, Холли достает из кармана сережку и показывает ее Джерому.

— Ух ты! Ее?

— Почти уверена.

— Почему полиция ее не нашла?

— Думаю, они не искали, — говорит Холли.

— Что ж, ты выиграла приз Шерлока Холмса за превосходное расследование.

— Спасибо, Джером.

— Кому из них ты поверила про Стинки Стайнмана? Рыжему или придурку?

Холли смотрит на него неодобрительно.

— Почему бы нам не называть его Питером? Стинки — неприятное прозвище.

Джером не знает всей истории Холли (больше знает его сестра Барбара), но он понимает, когда неосторожно нажимает на больное место.

— Питер. Понял, понял. Теперь Пит, всегда Пит. Так был ли тот вечер у «Дэри Уип» последним разом, когда они его видели, или он играл в квотеры с мистером Картофель-фри-в-носу в парке неделю спустя?

— Если мне пришлось бы угадывать, я бы сказала, что Томми прав, а Ричи перепутал время. В конце концов, это было два с половиной года назад. Это очень давно, когда ты в таком возрасте.

Они подошли к автомастерской. Джером говорит:

— Давай я немного поработаю со Стайнманом. Могу?

— А твоя книга?

— Я сказал же тебе, что жду информации. Редактор настаивает. Речь идет о Чикаго девяностолетней давности, плюс-минус, а это требует много исследований.

— Ты уверен, что не откладываешь дело на потом?

У Джерома чудесная улыбка, очаровательнейшая, и он мигом сверкает ею.

— Может, частично да, но гоняться за потерявшимися детьми интереснее, чем гоняться за потерявшимися собаками. — Что является обычной для Джерома подработкой в «Найдем и сохраним». — Ты ведь не думаешь, что Даль и Стайнман как-то связаны?

— Они разного возраста и разного пола с разницей в событиях более двух лет, так что, вероятно, нет. Но что я всегда говорю насчет слова «вероятно», Джером?

— Это пустое слово.

— Да. Это… — она ахает и прикладывает руку к своей груди.

— Что случилось?

— Мы не надели маски! Я даже не подумала об этом! И они тоже были без масок!

— Но ты же вакцинирована? Дважды. И я тоже.

— Думаешь, они были?

— Скорее всего, нет, — говорит Джером. Он осознает, что сказал, и смеется. — Извини. От старых привычек трудно избавиться.

Холли улыбается. От старых привычек действительно трудно избавиться, и именно поэтому ей так хочется сигарету.

3

Джером говорит, что поговорит с родителями мальчика. По крайней мере, он сможет выяснить, исчез ли Стайнман на самом деле или уехал жить к дяде или еще куда. Если мать Стайнмана была алкашкой, как предположил Энди Викерс, ребенка могли даже отдать в приемную семью. Задача, по мнению Джерома, состоит в том, чтобы просто подтвердить, что Стайнман не имеет никакого отношения к Даль.

Холли обещает ему сто долларов в день, минимум на два дня, плюс расходы. Она почти уверена, что он уговорит Барбару заниматься онлайн-делами и поделится с ней поровну, так что все в порядке.

— Чем планируешь заняться? — спрашивает Джером.

— Думаю прогуляться в парке, — говорит она. — И подумать.

— Ты это умеешь.

4

Холли находит тропинку, уходящую влево, и следует по ней к большому камню, с которого открывается вид на Ред-Бэнк-авеню. Там она садится и закуривает.

Она продолжает возвращаться к велосипедному шлему Бонни Даль. Серьга могла выпасть и потеряться, но шлем не мог так просто упасть. Если Бонни внезапно решила, что ей надоели ссоры с матерью, и смылась из города, зачем оставлять велосипед и брать шлем? Если на то пошло, зачем оставлять довольно дорогой десятискоростной велосипед там, где его наверняка украдут? То, что его не украли, было лишь удачей… если, конечно, Марвин Браун говорит правду, а Холли считает, что может удовлетвориться этим с разумной уверенностью.

Пропавший велошлем — самая убедительная причина считать, что Даль была похищена. Холли представляет сценарий, в котором Бонни пытается убежать от своего потенциального похитителя и добирается только до конца автомастерской. Она борется. Её серьга отрывается. Её запихивают в машину похитителя (мысленным взором Холли видит небольшой грузовик без окон) со шлемом на голове. Возможно, мужчина вырубает ее, может быть, связывает её, может быть, даже убивает прямо там либо намеренно, либо случайно. Он оставляет записку, прикрепленную к сиденью велосипеда: «С меня хватит». Если кто-то украдет велосипед — хорошо. Если его никто не украдет, можно будет предположить, что она решила уехать из города — тоже хорошо.

Холли сомневается, что всё произошло именно так (если вообще произошло), но это было возможно; темнеет, небольшое движение на Ред-Бэнк-авеню, непродолжительная борьба, которая могла выглядеть как обычный разговор или любовные объятия в глазах случайного прохожего… да, это было возможно.

Что касается другой возможности — ее импульсивного отъезда из города наспех, — насколько это вероятно на самом деле? Подросток может внезапно решить, что всё надоело, и свалить, Холли сама развлекалась подобными фантазиями, учась в старших классах, но женщина двадцати четырёх лет с работой, которая ей явно нравилась? А что насчёт её последней зарплаты? Так и осталась в кабинете начальника? И никакого чемодана, только вещи в рюкзаке? Холли не верит в это, и она уверена, что не верит в это и Изабелла Джейнс. Но если кто-то может поведать ей о душевном состоянии Бонни, то это, вероятно, ее подруга и коллега, Лакейша Стоун.

Холли докуривает сигарету, тушит ее и кладет в свою жестяную коробку, где уже лежат другие «мёртвые солдаты». Вокруг большого камня разбросаны окурки, но это не означает, что она должна вносить свой вклад в груду мусора.

Она достаёт из сумочки телефон. Выйдя из офиса, она включила режим «Не беспокоить», и с тех пор пропустила два звонка, оба от человека по имени Дэвид Эмерсон. Имя слегка звучит знакомо, что-то связанное с её матерью. Он оставил голосовое сообщение, но она пока что игнорирует его и звонит Джерому. Она не хочет отвлекать его во время вождения, поэтому разговор короткий.

— Если поговоришь с матерью Питера Стайнмана и если мальчик действительно пропал, спроси, есть ли у неё его скейтборд.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— Да. Следи за дорогой.

Она завершает разговор и слушает голосовое сообщение.

«Здравствуйте, мисс Гибни, это Дэвид Эмерсон. Перезвоните мне, как только вам будет удобно, пожалуйста. Это касается наследства вашей матери… (пауза)… Соболезную вашей утрате и благодарю за ваши слова на ее последнем собрании».

Теперь Холли вспоминает, откуда ей было знакомо это имя; её мать упомянула Эмерсона во время одного из звонков по ФейсТайму после того, как Шарлотту поместили в больницу «Мерси». Это было до того, как её подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких, когда она ещё могла говорить. Холли думает, что только юрист мог найти причудливый способ обойти употребление слова «похороны». Что касается наследия Шарлотты… Холли даже не думала об этом.

Ей не хочется разговаривать с Эмерсоном. Она хотела бы, чтобы у нее был день, когда не придется думать ни о чем, кроме расследования дела. Поэтому она перезванивает сразу же, делая паузу лишь для того, чтобы закурить еще одну сигарету. Железное изречение ее матери, вбитое в Холли с самого раннего детства: «То, чего не хочешь делать, должно быть сделано первым. Тогда оно не будет мешать». Как и многие другие детские уроки, это закрепилось в Холли… к лучшему или худшему.

Эмерсон отвечает сам, и Холли догадывается, что он один из многих, кто теперь работает из дома, без той многоуровневой помощи, которую люди считали само собой разумеющейся до эпидемии ковида.

— Здравствуйте, мистер Эмерсон. Это Холли Гибни, перезваниваю вам. — Перед ней простирается полмили Ред-Бэнк-авеню. Это интересует её гораздо больше, чем адвокат.

— Спасибо, что перезвонили, и ещё раз сожалею о вашей утрате.

Всё там заброшено, за исключением «Ю-Стор-Ит»[31], думает она, и похоже, что там тоже мало кто что-то хранит. На этой стороне улицы находится участок парка, куда порядочные граждане боятся ступать, кроме как при ярком свете дня. Если бы вы планировали похитить кого-нибудь, какое место может быть лучше?

— Мисс Гибни? Я вас потерял?

— Нет, я здесь. Что я могу для вас сделать, мистер Эмерсон? Что-то касательно наследства моей матери, верно? Там особо нечего обсуждать. — Особенно после Дэниела Хейли, думает она.

— Я занимался юридическими вопросами для вашего дяди Генри до его выхода на пенсию, поэтому Шарлотта обратилась ко мне, чтобы я написал её завещание, и назначила меня исполнителем. Это произошло после того, как она начала чувствовать себя плохо, и тест показал, что у неё положительный результат на вирус. Нет необходимости в чтении завещания на семейном собрании…

«Семейном?» — думает Холли. — «Со смертью двоюродной сестры Джейни и дядей Генри, ведущим вегетативный образ жизни в доме престарелых «Роллинг-Хиллз», я осталась последней в роду».

— … оставлено вам.

— Простите? — говорит Холли. — На секунду потеряла вас.

— Извините. Я сказал, что за исключением небольших средств, ваша мать оставила вам всё.

— Дом, вы имеете в виду.

Ей не нравится эта идея; она в смятении. Воспоминания об этом доме (и предыдущем, в Цинциннати) у нее по большей части темные и грустные, они предшествуют тому последнему рождественскому ужину, на котором Шарлотта настояла, чтобы ее дочь надела шляпу Санты, в которой Холли ходила на праздники в детстве. «Это традиция!» — восклицала её мать, разделывая сухую, как пустыня Сахара, индейку. Полюбуйтесь: пятидесятипятилетняя Холли Гибни в шапке Санты.

— Да, дом и вся обстановка в нем. Полагаю, вы хотите его продать?

Конечно, хочет, и Холли говорит ему об этом. Её бизнес находится в городе. Даже если бы это было не так, жить в доме матери в Медоубрук-Эстейтс было бы всё равно, что жить в Хилл-Хаусе[32]. Тем временем, адвокат Эмерсон продолжает — говоря что-то о ключах, — и ей приходится попросить его еще раз повторить.

— Я сказал, что у меня есть ключи, и думаю, что нам следует договориться о времени, когда вы сможете приехать сюда и осмотреть имущество. Посмотреть, что вы хотите оставить, а что продать.

Смятение Холли усиливается.

— Мне не хочется ничего оставлять!

Эмерсон усмехается.

— Это вполне обычная первая реакция после смерти близкого человека, но вам действительно необходимо пройти эту процедуру. Боюсь, как исполнителю завещания миссис Гибни, мне придется настаивать на этом. Во-первых, чтобы увидеть, какой ремонт, возможно, нужно сделать перед продажей, во-вторых, основываясь на моем многолетнем опыте, я думаю, что вы найдете вещи, которые вы захотите сохранить. Не могли бы вы сделать это завтра? Понимаю, сжатые сроки, и это суббота, но в таких ситуациях раньше обычно лучше, чем позже.

Холли хочет возразить, сказав, что у неё есть дело, но снова вмешивается голос матери: «Это причина, Холли, или просто отговорка?»

Чтобы ответить на этот вопрос, ей нужно спросить себя, является ли исчезновение Бонни Даль срочным делом, гонкой на время, как когда Брейди Хартсфилд собирался взорвать «Минго Аудиториум» во время рок-концерта. Она так не думает. Бонни исчезла более трех недель назад. Иногда пропавших без вести людей, которых похитили, находят и спасают. Чаще всего — нет. Холли никогда бы не сказала этого Пенни, но что бы ни случилось с Бонни Рэй, это почти наверняка уже случилось.

— Полагаю, что смогу, — говорит она и в последний раз затягивается чудовищной затяжкой. — Можете ли вы послать кого-нибудь туда, чтобы продезинфицировать дом? Знаю, что это покажется чрезмерной осторожностью, возможно, даже паранойей, но…

— Вовсе нет, вовсе нет. Мы еще не совсем понимаем этот вирус, верно? Ужасная вещь, просто ужасная. Я позвоню в компанию, с которой уже имел дело. Думаю, я могу вызвать их к 9. Если так, давайте встретимся в 11?

Холли вздыхает и гасит сигарету:

— Хорошо. Полагаю, что дезинфекция будет стоить дорого. Особенно в выходные.

Эмерсон снова смеется. Это приятный для ушей смех, и Холли предполагает, что он часто им пользуется.

— Думаю, вы сможете себе это позволить. Ваша мать была довольно состоятельной, как я уверен, вы знаете.

Холли еще не шокирована до такой степени, чтобы потерять дар речи, но она определенно удивлена. Шок придет позже.

— Холли? Мисс Гибни? Вы еще здесь?

— Боюсь, что я не знаю ничего подобного, — говорит Холли. — Она была состоятельной. Мой дядя Генри тоже. Но это было до Дэниела Хейли.

— Мне незнакомо это имя, к сожалению.

— Она никогда не упоминала Хейли? Непревзойденного инвестиционного консультанта, Волшебника с Уолл-стрит, который отнял всё у моей матери и моего дяди и сбежал на один из тех островов, где нет экстрадиции? Вместе с Бог знает сколькими чужими деньгами, включая большую часть моих?

— Простите, мисс Гибни, но я не понимаю.

— Правда? — Холли понимает, что недоумение адвоката вполне имеет смысл. Когда дело доходило до неприятных истин, Шарлотта Гибни была мастером по умалчиванию. — Деньги были, но их уже нет.

Тишина. Затем:

— Давайте перемотаем всё назад. Ваша кузина Оливия Трелони умерла…

— Да. — Фактически покончила жизнь самоубийством. Какое-то время Холли даже водила её «Мерседес» — ту самую управляемую ракету, с помощью которой Брейди Хартсфилд убил восемь человек в Сити-центре и ранил еще десятки. Для Холли ремонт «Бенца», изменение его цвета и вождение на нем было актом исцеления. И, как она полагает, актом неповиновения. — Она оставила значительную сумму денег своей сестре Джейни. Джанель.

— Да. И когда Джанель так внезапно умерла…

«Так тоже можно сказать», — думает Холли. «Брейди Хартсфилд взорвал Джейни, надеясь уничтожить Билла Ходжеса».

— Основная часть её имущества перешла к вашему дяде Генри и вашей матери, а для вас был выделен доверительный фонд. Именно доля Генри оплачивает его текущее, э-э-э, проживание и будет оплачивать, сколько бы он ни прожил.

Что-то начинает доходить до Холли. Только это неправильная метафора. Что-то начинает темнеть в её сознании.

— После кончины Генри его имущество также перейдет к вам.

— Моя мать умерла богатой? Это вы хотите сказать?

— Очень богатой. Вы не знали?

— Нет. Я знала, что она была богатой когда-то.

Холли думает о каскаде домино, падающих ровной линией. Муж Оливии Трелони зарабатывал деньги. Оливия их унаследовала. Оливия покончила жизнь самоубийством. Джейни унаследовала их. Джейни взорвал Брейди Хартсфилд. Шарлотта и Генри их унаследовали или большую часть. Деньги постепенно уходили на налоги и гонорары адвокатов, но всё равно оставалась кругленькая сумма. Мать Холли вложила свои и деньги Генри в компанию Дэниела Хейли «Бёрдик, Хейли и Уоррен». Позже она также вложила большую часть денег Холли с её согласия. И Хейли украл их.

Так рассказала ей Шарлотта, и у неё не было причин ей не верить.

Холли закуривает ещё одну сигарету. Сколько их уже было сегодня? Девять? Нет, одиннадцать. И это только время обеда. Ей приходит в голову что-то из завещания Джейни, что заставило её плакать. Я оставляю 500 000 долларов в доверительное управление своей кузине Холли Гибни, чтобы она могла следовать своим мечтам.

— Мисс Гибни? Холли? Вы еще здесь?

— Да. Дайте мне минутку. — Но ей нужно больше, чем минута. — Я перезвоню вам, — говорит она и заканчивает звонок, не дожидаясь ответа.

Знала ли ее кузина Джейни, что Холли, будучи напуганной и одинокой девочкой, мечтала о поэзии? Она не узнала бы об этом от самой Холли, а от Шарлотты? От Генри? И что это меняет? Холли не была хорошей поэтессой, несмотря на ее отчаянное желание. Она нашла то, в чем она хороша. Благодаря Биллу Ходжесу, у нее появилась еще одна мечта. Лучшая. Это произошло поздно, но лучше поздно, чем никогда.

В ее голове звучит одна из любимых фраз ее матери: «Ты что думаешь, я из денег сделана?»

По словам Эмерсона, Шарлотта была. Не сразу, но позже, после смерти Джейни, да. Что же касается потери ее денег, потери денег Генри и почти всего доверительного фонда Холли из-за подлого Дэниела. Холли быстро гуглит Дэниела Хейли, добавляя к нему Бёрдика и Уоррена, двух других партнеров. Ничего не находится.

Как Шарлотте удалось это проделать? Произошло ли это потому, что Холли была так убита горем из-за кончины Билла Ходжеса и в то же время так увлечена расследованиями? Потому ли, что она доверяла своей матери? Ответ «да» — на все три вопроса, но тем не менее…

— Я видела бумаги, — шепчет она. — Пару раз я даже видела ведомости активов. Генри помог ей обмануть меня. Так оно и было.

Хотя Генри, ныне находящийся в глубокой деменции, уже ничего не сможет ей сказать и объяснить.

Она перезванивает Эмерсону.

— О какой сумме идет речь, мистер Эмерсон? — На этот вопрос Эмерсон обязан ответить, потому что то, что было у Шарлотты, теперь принадлежит ей.

— С учетом ее банковского счета и текущей стоимости ее портфеля акций, — говорит Дэвид Эмерсон, — я оценил бы ваше наследство в чуть более шести миллионов долларов. Если вы переживете Генри Сируа, будет еще три миллиона.

— И оно никогда не было потеряно? Никогда не было украдено инвестиционным специалистом, у которого была доверенность от моей матери и дяди?

— Нет. Не знаю, откуда у вас такая информация, но…

С грозным рычанием, совсем не похожим на ее обычный мягкий голос, Холли говорит:

— Потому что она мне об этом рассказала.

2–14 декабря 2018 года

1

Пришло время Рождества, и по всей Ридж-роуд местные жители отмечают его со вкусом и в сдержанной манере. Здесь нет светящихся Санта-Клаусов, оленей на крыше или картин волхвов на лужайке, благоговейно смотрящих на Младенца Иисуса. Здесь определенно нет домов, украшенных таким количеством мигающих огней, словно это казино. Подобная безвкусица больше подходит другим районам города, но не респектабельным и благородным домам на Викториан-роу между колледжем и Дирфилд-парком. Здесь в окнах горят электрические свечи, дверные столбы украшены спиралями из ели и остролиста, а у некоторых на лужайках стоят небольшие рождественские елочки, усыпанные крошечными белыми лампочками. Они выключаются по таймеру, в девять вечера, как предписывает Ассоциация соседей[33].

Ни на лужайке, ни на фасаде бело-коричневого викторианского дома на Ридж-Роуд, 93, нет никаких украшений; в этом году ни Родди, ни Эм Харрис не чувствовали себя достаточно бодрыми, чтобы повесить их, даже венок на двери или большой красный бант, который обычно висит на их почтовом ящике. Родди находится в лучшей форме, чем Эм, но его артрит всегда усиливается с приходом холодов, и теперь, когда во второй половине дня температура опускается ниже нуля, он приходит в ужас от мысли о том, что поскользнётся на ледяной поверхности. Старые кости хрупки.

Эмили Харрис совсем не в порядке. Теперь ей действительно нужна инвалидная коляска, которая обычно является частью их стратегии похищений. Ее радикулит не дает покоя. И всё же есть свет в конце туннеля. Облегчение уже близко.

В их доме есть столовая (столовые есть во всех викторианских домах на Ридж-роуд), но они пользуются ею только в тех случаях, когда у них бывают гости, а по мере того, как они стареют, такие случаи становятся всё более редкими. Когда их в доме только двое, они принимают пищу на кухне. Столовая будет задействована, если они устроят традиционную рождественскую встречу для студентов семинара Родди и ребят из писательской мастерской, но это случится только в том случае, если им станет лучше.

«Нам станет лучше», — думает она. — «Уж точно к следующей неделе, а возможно, уже завтра».

Из-за постоянной боли у нее нет аппетита, но аромат, доносящийся из духовки, вызывает крохотный укол голода в ее желудке. Так чудесно его ощущать. Голод — признак здоровья. Как жаль, что девчонка Краслоу была слишком глупа, чтобы осознать это. У мальчишки Стайнмана такой проблемы точно не было. Как только он преодолел первоначальное отвращение, он ел, как… ну, как растущий организм, каковым являлся.

Кухонный уголок скромен, но Родди украсил стол-барабан, выходящий на задний двор, хорошей льняной скатертью и поставил на него фарфорую посуду «Веджвуд», бокалы для вина «Люксион» на две персоны и их серебро. Всё сверкает. Эм жаль, что ей не хватает сил насладиться этим.

Она в своем лучшем дневном платье. Ей составило огромного труда его надеть, но она справилась. Когда Родди входит с графином, он одет в свой лучший костюм. Она с грустью отмечает, что тот немного обвис. Оба они похудели. Что, наверное, лучше, чем растолстеть. Необязательно быть врачом, чтобы знать, что жирные люди редко доживают до старости; достаточно посмотреть на коллег их возраста, которые у них еще остались. Некоторые из них будут на их рождественской вечеринке 23-го числа, если они будут в состоянии ее устроить.

Родди наклоняется и целует ее в висок.

— Как ты, моя любовь?

— Потихоньку, — говорит она и сжимает его руку… но слегка, из-за его артрита.

— Ужин будет в мгновение ока, — говорит он. — А пока давай выпьем.

Он наливает им в бокалы вино из графина, стараясь не пролить. Полбокала для него, полбокала для нее. Они поднимают их в скрюченных руках, которые когда-то, когда Ричард Никсон был президентом[34], были молодыми и гибкими. Они чокаются, издавая очаровательный звон.

— За здоровье, — говорит он.

— За здоровье, — соглашается она.

Их взгляды встречаются над бокалами — его голубые глаза, ее еще более голубые, — и затем они пьют. Первый глоток, как всегда, заставляет ее вздрогнуть. Именно соленый вкус лежит в основе прозрачности вина «Мондави» 2012 года. Затем она допивает, с удовольствием ощущая тепло в щеках и пальцах рук. Даже в пальчиках ног! Прилив жизненных сил слаб, как и ее чувство голода, но неоспорим и желанен.

— Еще?

— А осталось?

— Более чем.

— Тогда я буду. Чуть-чуть.

Он снова наливает. Они пьют. В этот раз Эм почти не замечает соленый привкус.

— Ты голодна, дорогая?

— Немного, — отвечает она.

— Тогда шеф-повар Родни сейчас закончит готовить и подаст. Оставь место для десерта. — Он подмигивает ей, и она не может удержаться от смеха.

Старый плут!

Смесь из брокколи и моркови дымится. Картофельное пюре (подходящее для старых зубов) подогревается. Родди растапливает масло на сковороде (он всегда использует слишком много масла, но никто из них двоих не умрет молодым), затем наклоняет к сковородке тарелку с нарезанным луком и начинает жарить его. Запах божественный, и ее чувство голода становится сильнее. Пока он помешивает лук, поворачивая его так, чтобы он сначала стал прозрачным, а затем слегка подрумянился, он поет «Хорошенькие ангельские глазки»[35], песню из далекого прошлого.

Она вспоминает вечеринки с пластинками, когда училась в старших классах, парней в спортивных костюмах и девушек в платьях. Она вспоминает, как они танцевали под песни «Трясись» (Ди Ди Шарп), «Бристольский топот» («Давелс»), «Ватуси» («Каннибал и охотники за головами»). Название группы, которое сегодня сочли бы политически некорректным, думает она.

Родди ставит тарелки на стол и подает: овощи, картофель и из духовки главное блюдо: трехфунтовое жаркое, приготовленное до идеального состояния. Он показывает ей жаркое, кипящее в собственном соку (и нескольких травах, фирменное блюдо Родди), и она аплодирует.

Он нарезает печень ломтиками, украшает их жареным луком и подает тарелки на стол. Теперь Эм чувствует, что в ней проснулся волчий аппетит. Сначала они едят молча, но по мере того, как их желудки наполняются, они говорят, как обычно, о былых временах и о тех, кто ушел из жизни. Список удлиняется каждый год.

— Еще? — спрашивает он. Они съели изрядную порцию жаркого, но осталось еще много.

— Не могу, — говорит она. — О, боже мой, Родни, на этот раз ты превзошёл сам себя.

— Выпей еще немного вина, — говорит он, наливая. — Десерт оставим на потом. Тот сериал, который тебе нравится, начинается в девять.

— «Материалы дела о привидениях», — говорит она.

— Именно тот. Как твой радикулит, дорогая?

— Думаю, немного лучше, но если ты не возражаешь, убери и помой посуду сам. Я бы хотела пройтись по оставшимся образцам письменных работ.

— Я нисколько не против. Моя бабушка говорила: тот, кто готовит, тот и убирает. Находишь что-нибудь стоящее?

Эм морщит нос.

— Два или три прозаика, которые не совсем ужасны, но это слабый комплимент, да?

Родди смеется.

— Очень слабый.

Она посылает ему воздушный поцелуй и укатывает на инвалидной коляске.

2

Позже, когда таймеры вдоль Ридж-роуд отключили все рождественские огоньки, Эм погружена в сериал «Материалы дела о привидениях», в сегодняшней серии которого следователь-экстрасенс картографирует «холодные точки»[36] в особняке в Новой Англии, выглядящем как ветхая версия их собственного дома. Ей становится немного легче. Еще слишком рано чувствовать настоящее облегчение от печени и вина… или нет? Спина определенно расслабилась, и стреляющая боль в левой ноге кажется не такой уж жестокой.

На кухне работал блендер, но теперь он останавливается. Минуту спустя входит Родди, неся на подносе два стакана охлажденного шербета. Он переоделся в пижаму, тапочки и синий велюровый халат, который она подарила ему на прошлое Рождество.

— А вот и я, — говорит он, протягивая ей один из стаканов и длинную ложку. — Десерт, как и обещал!

Он садится рядом с ней в свое кресло, завершая образ пары, на которую в кампусе часто указывают как на хороший (нет, идеальный) пример романтической любви.

Она поднимает стакан.

— Спасибо, любимый.

— Большое пожалуйста. Что там в сериале?

— Холодные точки.

— Сквозняки.

Она бросает на него взгляд.

— Бывших ученых не бывает.

— Совершенно верно.

Они смотрят телевизор и наслаждаются десертом, поглощая ложками смесь малинового шербета и мозгов Питера Стайнмана.

3

Одиннадцать дней до Рождества. Эмили Харрис медленно, но верно идёт от почтового ящика на Ридж-роуд, 93. Она поднимается по ступенькам крыльца, упершись кулаком в поясницу с левой стороны, но это больше привычка, чем необходимость. Боль от радикулита еще вернется, она это знает по своему горькому опыту, но пока что она почти не ощущается. Она оборачивается и одобрительно смотрит на красный бант на почтовом ящике.

— Венок я повешу позже, — говорит Родди.

Она вздрагивает и оглядывается.

— Подкрадываешься к девушке?

Он улыбается и показывает вниз. Он в носках.

— Бесшумный, но смертоносный, вот такой я. Как твоя спина, дорогая?

— Неплохо. Даже отлично. Как твой артрит?

Он вытягивает руки и сгибает пальцы.

— Молодец, чувак, — говорит она, имитируя австралийский акцент. Вскоре после своего двойного выхода на пенсию они отправились в страну Оз[37], арендовали кемпер и пересекли континент от Сиднея до Перта. Это была незабываемая поездка.

— Он был хорошим малым, — говорит Родди. — Да?

Ей не нужно спрашивать, о ком идет речь.

— Да, был.

Хотя они не знают, как долго продлится эффект. Он — самый юный из тех, кого они когда-либо похищали, едва достигший половой зрелости. Они еще многого не знают о том, чем занимаются, но Родди говорит, что учится с каждым разом всё больше и больше. Кроме того (и это очевидно) выживание является главной директивой, первейшим приказом.

Эм соглашается. Больше не будет поездок в Австралию, вероятно, даже в Нью-Йорк для прогулок по Бродвею раз в два года, но жизнь по-прежнему стоит того, чтобы ее проживать, особенно когда каждый шаг не является мучительным упражнением.

— Что в газетах, дорогой?

Он обнимает ее тонкие, хрупкие плечи.

— Ничего громкого даже на первых полосах. Просто еще один беглец или незнакомец, ставший случайной жертвой. Что думаешь о рождественской вечеринке, дорогая? Провести или отменить?

Она потягивается на цыпочках, чтобы поцеловать его. Боли нет.

— Провести, — говорит она.

23 июля 2021 года

1

Холли переходит через Ред-Бэнк-авеню к заброшенной автомастерской, садится на водительское сиденье своего «Приуса» и захлопывает дверь. Машина стояла на солнце и теперь горяча, как сауна, но, хотя пот выступает на ее лбу и затылке почти мгновенно, Холли не заводит машину, чтобы включить кондиционер. Она просто смотрит сквозь лобовое стекло, пытаясь осмыслить то, что она только что узнала. «Я оцениваю ваше наследство в чуть более шести миллионов долларов», — сказал Эмерсон. — «Плюс еще три, когда умрет дядя Генри».

Она пытается представить себя миллионершей, но не получается. Даже близко не получается. Перед ее глазами лишь Дядюшка Пеннибэгс, усатый аватар в шляпе-цилиндре из игры «Монополия». Она пытается придумать, что ей делать со свалившимся богатством. Купить одежду? У нее ее достаточно. Купить новую машину? Ее «Приус» очень надежен, и к тому же еще на гарантии. Нет необходимости помогать Джерому с образованием, хотя, может, ей стоит помочь с образованием Барбаре. Путешествовать? Иногда она мечтала отправиться в круизное путешествие, но с этим ковидом, бушующим повсюду…

— Ох, — бормочет она. — Нет.

Ей приходит в голову мысль о новой квартире, но ей нравится место, где она живет сейчас. Как кресло и кровать Медвежонка, оно идеально. Вложить больше денег в бизнес? Зачем? В прошлом году ей поступило предложение на 250 тысяч долларов от «Midwest Investigative Services»[38] стать их партнером. С согласия Пита, она отказалась. Идея переезда из Фредерик-билдинг с его капризным лифтом и ленивым управляющим выглядит чуть более привлекательной, но расположение в центре города удачное и арендная плата приемлемая.

«Теперь об этом больше не нужно беспокоиться», — думает она и издает дикий смешок.

Холли, наконец, осознает, что она сейчас поджарится, и заводит двигатель. Она опускает окна, пока кондиционер не начнет работать, и просматривает свой список людей, которых она хочет опросить. Это дает ей возможность сосредоточиться на деле, ведь дело — это самое главное. Деньги — это журавль в небе, и она не хочет сейчас думать о тревожных последствиях ошеломляющих новостей Дэвида Эмерсона (она помнит, как ее мать рыдала, когда Дэниел Хейли якобы ограбил их троих и убежал на Санта-Крус или Сент-Томас или Сент-Куда-Угодно). Позже она не сможет от этого отмахнуться, но здесь и сейчас ей нужно найти пропавшую женщину.

Часть ее настаивает, что она прячется от ужасной правды. Остальная часть отвергает эту идею. Она не прячется, она ищет. По крайней мере, пытается.

— Ищите женщину, — говорит Холли по-французски и достает свой телефон. Ей приходит в голову идея позвонить Марвину Брауну, который отвез велосипед Бонни в библиотеку Рейнольдса, затем у нее появляется лучшая идея. Вместо Брауна она звонит к Джорджу Рафферти, агенту по недвижимости. Холли объясняет, что мать Бонни Даль наняла ее, чтобы найти ее дочь, а затем спрашивает о том дне, когда он и мистер Браун нашли велосипед Бонни.

— О боже, надеюсь, с ней все в порядке, — говорит Рафферти. — Она не связалась с мамой или папой?

— Я тоже надеюсь, — говорит Холли, уклоняясь от его вопроса. — Кто первым увидел велосипед: вы или мистер Браун?

— Я. Я всегда прихожу на свои объекты пораньше, чтобы взглянуть на них свежим взглядом. Этот магазин, по-моему, нуждается в сносе, но подъемники все еще работают, и месторасположение…

— Да, сэр. Я уверена, что место хорошее. — Холли на самом деле так не думает; с тех пор, как в 2010 году была открыта дополнительная магистраль, движение на Ред-Бэнк-авеню значительно сократилось. — Вы читали записку, приклеенную к сиденью?

— Конечно, читал. «С меня хватит». Если бы я был родителем этой девочки, нечто подобное напугало бы меня до смерти. Это могло означать, что она сбегает или что-то похуже. Мы с мистером Брауном обсудили, что делать с велосипедом, и после того, как осмотрели магазин, он положил его в свой пикап и отвез в библиотеку.

— Из-за наклейки на багажнике.

— Верно. Это был хороший велосипед. Марку не помню, но хороший. Разные передачи и всё такое. Удивительно, что его никто не украл. В той части парка частенько тусуются детишки. Той, которую называют Тикетс.

— Да, сэр, я в курсе.

— А то кафе-мороженое вниз по дороге? Там тоже тусуются дети. Всё время. Они играют в видеоигры внутри и катаются на скейтбордах снаружи. Вы давно работаете частной ищейкой?

От этого слова у Холли всегда скрежетали зубы. Она гораздо больше, чем просто ищейка.

— Довольно давно, да, сэр. Еще раз зафиксируем: вы увидели велосипед первым.

— Верно, верно.

— А через какое время появился мистер Браун?

— Пятнадцать минут, может быть, чуть больше. Я стараюсь приехать на свои объекты заранее, чтобы проверить на предмет вандализма, а также любых повреждений, которых нет в листе продажи. Я вам об этом говорил?

— Да, сэр, говорили.

— Так вы думаете, что найдете ее? Есть какие-нибудь зацепки? Вышли на след?

Холли говорит ему, что еще слишком рано быть в чем-либо уверенным. Рафферти начинает рассказывать ей, что если у нее появится потребность в недвижимости, то сейчас самое подходящее время для покупки, и у него есть широкий выбор как для бизнеса, так и для жилья. Прежде чем он успевает зайти слишком далеко в своей болтовне, она говорит ему, что у нее есть другой входящий звонок и она должна ответить на него. На самом деле это ей нужно сделать звонок — в библиотеку Белл-колледжа.

«Моя мама врала. И дядя Генри тоже».

Она прекращает разговор и совершает свой звонок.

2

— Библиотека Рейнольдса, говорит Эдит Брукингс.

— Здравствуйте. Меня зовут Холли Гибни. Я хотела бы поговорить с Лакейшей Стоун.

— Извините, но Лакейша уехала на север провести выходные с друзьями. Купаться и разбить лагерь в Упсала-Виллидж. Мне бы так повезло, — смеется Эдит Брукингс. — Могу ли я вам помочь? Принять сообщение?

Холли знакома с Упсала-Виллидж, сельской общиной, в которой проживает множество амишей. Это всего лишь в двадцати милях к северу от дома ее матери, где она будет завтра. Возможно, ей удастся поговорить с Лакейшей там. Завтра днем, если инвентаризация дома не займет слишком много времени, или, в крайнем случае, в воскресенье. А пока, возможно, Брукингс сможет помочь.

— Я частный детектив, мисс Брукингс. Пенелопа Даль — Пенни — наняла меня, чтобы найти ее дочь.

— О, блин! — Сейчас она звучит менее профессионально и даже моложе. — Надеюсь, вы ее найдете. Мы до смерти беспокоимся за Бон!

— Могу ли я прийти в библиотеку и поговорить с вами? Это не займет много времени. Возможно, когда у вас будет послеобеденный перерыв…

— О, приходите в любое время. Приходите сейчас, если хотите. У нас сейчас не так много работы. Большинство летних сессий отменены из-за, ну, вы знаете, короны.

— Отлично, — говорит Холли. — Спасибо.

Выезжая на Ред-Бэнк-авеню, она еще раз смотрит на тот большой камень с видом на улицу и экран автокинотеатра в миле или двух от него. Интересно, бывал ли там Пит Стайнман, он же Стинки Стайнман. Это не удивило бы ее.

3

В библиотеке Рейнольдса Холли встречает Эдит Брукингс («Зовите меня Эди») и Маргарет Бреннер, еще одну ассистентку библиотекаря, о которой упомянула Пенни. Эди работает за главным столом, но она говорит, что они могут пройти в читальный зал, где она сможет увидеть любого, у кого будет вопрос или кто захочет взять книгу.

— Я не посмела бы, если бы Мэтт Конрой был здесь, — говорит Эди, — но он в отпуске.

— Безумный Мэтт, — говорит Маргарет. Она корчит гримасу, и они обе хихикают в свои маски.

— На самом деле он не безумный или что-то в этом роде, — говорит Эди, — но он какой-то трудный. Если вы будете говорить с ним, когда он вернется, пожалуйста, не рассказывайте ему об этом.

— Пожа-а-алуйста, — говорит Маргарет, и они снова хихикают. Кот из дома — мыши в пляс, думает Холли. Но от этих мышей нет вреда; они всего лишь пара симпатичных молодых женщин, которым удалось чем-то разнообразить свой сонный рабочий день. К сожалению, они мало знают о Бонни Рэй, кроме того, что она рассталась со своим парнем, Томом Хиггинсом.

— Вам лучше поговорить с Кейшей, — говорит Маргарет. — Они были близки.

Холли планирует это сделать. Она просит номер телефона Лакейши, и Эди дает его ей.

— Бонни говорила о том, чтобы хочет уехать из города? — спрашивает Холли. — Может быть, мимоходом, типа, было бы неплохо?

Две молодые женщины смотрят друг на друга. Маргарет пожимает плечами и качает головой.

— Мне она такого не говорила, — говорит Эди. — Но вы должны понимать, что Бонни держится сама по себе. Она милая, но ее не назвать душой компании.

— Кроме Кейши, — говорит Маргарет.

— Да, кроме нее.

— Давайте я вам кое-что покажу. — Холли достает из кармана сережку и протягивает им на ладони. То, как расширяются их глаза, говорит ей все, что ей нужно знать.

— Это ее, Бонни! — говорит Эди и касается ее кончиком пальца. Холли позволяет ей сделать это; она уже поняла, что серьга недостаточно велика, чтобы можно было надеяться на отпечатки пальцев, в том числе и на отпечатки пальцев Бонни Рэй. — Где она была?

— В кустах недалеко от того места, где был найден ее велосипед. Само по себе это ничего не значит. Эта клипса могла и сама отвалиться.

— Вам действительно стоит поговорить с Лакейшей, — говорит Маргарет. — Она вернется в понедельник.

— Поговорю, — говорит Холли, но она не думает, что ей придется ждать до понедельника.

4

Стоянка у библиотеки почти пуста, и Холли без труда находит тенистое место, но в салоне ее машины всё ещё довольно тепло. Она включает кондиционер и звонит матери Бонни. Пенни даже не удосуживается поздороваться и сразу спрашивает, узнала ли Холли что-либо. Пенни одновременно не терпится узнать новости и она боится их. Холли вспоминает тот «Вольво», увешанный улыбающимися фотографиями Бонни Рэй; она хотела бы сообщить обнадеживающие новости.

— Я хочу вам отправить фото серёжки, которую я подобрала недалеко от того места, где был найден велосипед вашей дочери. Её опознали как серёжку Бонни две её коллеги из Рейнольдса, но я хочу быть уверенной.

— Отправьте мне фото! Пожалуйста!

— Сделаю это как можно скорее. Пока я с вами, у вас случайно нет данных кредитной карты Бонни?

— Есть. Примерно через неделю после ее исчезновения я пошла в её квартиру и посмотрела два последних отчета по Визе. Это был совет того полицейского детектива. У Бонни была только карта Виза. Я думала, что счета могут мне что-то сказать, даже не знаю что, но ничего особенного не было. Пара туфель, две пары джинсов из «Амазон», продукты, готовая еда, заказанная в «ДорДэш», пицца из «Домино»… всё такое.

— А её телефон? Она оплачивает его Визой?

— Да. Её оператор — Веризон, как и мой.

Для Холли наиболее важной является информация о кредитной карте.

— Отправьте мне номер её карты, пожалуйста. Укажите срок действия. И номер ее мобильного.

Пенни говорит, что отправит. Холли фотографирует серёжку и отправляет фото. Когда Пенни перезванивает через две минуты, она рыдает. Холли успокаивает её как может. В конце концов, Пенни берет себя в руки, но Холли понимает, что женщина начинает идти по темному пути, который сама уже проходила. Бонни Рэй, может быть, еще жива, но шансы на это уменьшаются.

Холли сидит, сложив руки на коленях, и прохладный воздух из кондиционера развевает её челку. Ей нужно подумать, но первое, что приходит ей в голову — это анекдот: заходит как-то в бар новая миллионерша, и…

И что дальше? Это анекдот без смешной концовки. Она отбрасывает мысли об этом и думает о деле. Зачем Бонни оставлять велосипед на, вероятно, самом пустынном участке Ред-Бэнк-авеню? Ответ: незачем. Зачем ей оставлять записку, но брать с собой велосипедный шлем? Ответ: незачем.

— Брось пистолет, возьми пирожное[39], — бормочет она фразу из своего любимого фильма о мафии.

Кто-то напал на неё? Выскочил и схватил? Если это так, то…

Она звонит Марвину Брауну, представляется, рассказывает, кто она такая и чем занимается, затем спрашивает про велосипед — не выглядел ли он поврежденным? Браун говорит, что он выглядел отлично, ни единой царапины. Она благодарит его, завершает звонок и задумывается.

Никто не выскакивал и не сбивал Бонни с велосипеда. Бетон перед зданием автомастерской так полон трещинами и поднятиями от мороза, что, вероятно, уже не подлежит ремонту. Если бы велосипед упал на такую неровную поверхность, он почти наверняка разбился бы. Конечно, это нужно еще проверить, но пока что она верит словам Брауна. В конце концов, он зарабатывает себе на жизнь работой с транспортными средствами, и разве велосипед не является одним из них?

Заходит как-то в бар дочь лгуньи. Поправка: заходит как-то в бар дочь лгуньи и воришки. Она оставляет пистолет, но берет пирожное.

— Прекрати, — бормочет Холли. — Условимся, что с велосипедом было всё в порядке. Но почему он был в порядке?

Ей кажется, что ответ так же ясен, как голубые глаза, которые она видит в зеркале заднего вида. Потому что Бонни остановилась там. Остановилась и слезла. Зачем останавливаться, если она не собиралась ехать в центр города на одну из тех автобусных линий, которые принимают только наличные? Потому что увидела кого-то, кого знала? Потому что кто-то нуждался в помощи? Или притворялся, что нуждается в помощи?

Билл Ходжес до сих пор иногда разговаривает с ней и делает это сейчас. Если ты проследуешь дальше по этой ветке, Холли, она сломается.

Он прав, поэтому она отступает… но не полностью. Идеальное состояние велосипеда позволяет предположить, что Бонни Рэй остановилась по своей воле. Потому ли, что она действительно собиралась оставить его там, или по какой-то другой причине, остаётся открытым вопросом.

Но снова возвращается вопрос: зачем оставлять велосипед и брать с собой шлем?

На её телефон приходит уведомление с текстовым сообщением. Это информация о карте «Виза» Бонни и её номере телефона. Холли больше не может сидеть на месте. Она выходит из машины, звонит Питу Хантли и начинает ходить вокруг парковки библиотеки, стараясь оставаться в тени, насколько это возможно. Солнце подобно молоту — уф.

Первое, что говорит Пит:

— Ты всё-таки взяла это дело. Господи Иисусе, Холли, после твоей матери…

Он начинает кашлять.

— Пит, ты в порядке?

Он берет себя под контроль.

— Я в порядке. Ладно, не в порядке, но и не хуже, чем когда я проснулся сегодня утром. Холли, твоя мать только что умерла!

«Да, и оставила мне весьма крупное состояние», — думает Холли. — «Заходит как-то в бар новая миллионерша и… происходит что-то забавное».

— Работа приносит мне пользу. А завтра я еду в Медоубрук-Эстейтс. Кажется, я унаследовала дом, который мне не нужен.

— Дом твоей матери, да? Что ж, молодец. Это рынок продавца. Предполагаю, что ты хочешь от него избавиться.

— Хочу. Ты в поисках жилья?

— Мечтай, Гибни.

— Как ты узнал, что я взяла это дело?

— Высокий, темноволосый и красивый уже позвонил мне. — Пит имеет в виду Джерома. — Он хотел, чтобы я нашел адрес, который ему было лень искать самому.

Холли это немного раздражает.

— У нас есть приложение для поиска адресов, и поскольку мы за него платим, нам следует использовать его время от времени. Кроме того, и тебе нужно чем-то заняться, Пит. Помимо кашляния и хрипения.

Последний круг Холли вокруг парковки приводит её обратно к её «Приусу». Она думает о своих сигаретах в машине, думает о кашле и хрипах и идет дальше.

— Чей адрес ему был нужен?

— Веры Стайнман. Она живет в одном из тех домиков вблизи кладбища Сидар-Рест. Что ты хотела?

— У меня есть информация о карте «Виза» и телефоне Бонни Даль. Мне нужно знать, была ли какая-либо активность по ним.

— Я могу узнать, у меня есть источник, но это не совсем законно. Фактически… — Пит звучно сморкается. — …это совсем не законно. Что означает, что это будет стоить денег, и включать их в счет расходов Даль может быть рискованно.

— Я не думаю, что тебе нужно использовать свой источник, — говорит Холли. — Держу пари, Иззи проверит за тебя.

В разговоре наступает пауза, не считая скрежета дыхания Пита. Холли не нравится этот звук.

— В самом деле?

— Она практически передала мне это дело, и я особо не удивлена. Ты же знаешь, что творится сейчас в полиции?

— ФУБАР[40]. Что означает…

— Я знаю, что это значит.

— Скажу тебе, Гибни: когда я вижу, что сейчас происходит с полицией, я чертовски рад, что ушел.

— Передай Иззи, что если мы выясним что-то существенное, то подключим её.

— Да? Подключим?

— Я еще не решила, — говорит Холли сурово.

— Что у Веры Стайнман общего с девочкой Даль?

— Вероятно, ничего. — Холли могла бы сказать Питу, что Бонни Рэй уже двадцать четыре года, и ее трудно назвать девочкой, но это было бы бесполезно. Пит — человек старой закалки. Однажды она услышала, как он жаловался Джерому на то, что на конкурсе «Мисс Америка» отказались от конкурса купальников, а женские груди он называет либо «базамы», либо «прелести».

— Пит, мне пора идти.

— Холли, если ты подхватишь корону, бегая повсюду, нас закроют на гораздо большее время.

— Поняла, Пит. Позвонишь Иззи?

— Да. Удачи, Холс. Очень жаль твою маму.

Она медленно идет к своему «Приусу», размышляя. Предположим, кто-то ждал, кто знал распорядок дня Бонни. Знал ли это её бывший парень? Может быть. Вероятно. И велосипед. Она продолжает возвращаться к велосипеду, стоявшему на самом видном месте и просившем его украсть. Если бы его украли, беспокоило бы её отсутствие шлема?

— Нет, — говорит она. — Не беспокоило бы.

Она садится в машину, заводит двигатель, затем улыбается. Она придумала конец для своего анекдота.

4–19 декабря 2020 года

1

4 декабря президент Белл-колледжа Хьюберт Крамли объявляет, что из-за массовых случаев заражения ковидом в кампусе он отправляет всех студентов домой раньше обычного. 7-го числа — в День Перл-Харбора — он издает распоряжение о том, что весенний семестр будет проходить только в формате дистанционного обучения.

Родди Харрис в ужасе.

— Для вас, литераторов, это нормально, — говорит он Эмили. — Большинство творений писалось в условиях изоляции с незапамятных времен, но разве мы не должны следовать науке, как утверждает великий доктор Фаучи?[41] А как же лабораторные занятия, ради всего святого? Биологические лаборатории? Лаборатории по химии и физике? Как же они? Лаборатории — это наука!

— И это тоже пройдет, дорогой мой, — говорит Эм.

— Да, но когда? А тем временем, что делать? Мне нужно поговорить об этом с Хэмишем.

Хэмиш Андерс — декан факультета естественных наук, но Эм сомневается, что гневные излияния Родди — а они именно такие — сильно его тронут. Она и Родди по-прежнему принимают активное участие в жизни колледжа, но их статус в значительной степени почётный. Она понимает это и довольна своей небольшой работой по чтению заявок в Писательскую мастерскую, особенно без мешавшего ей Хорхе Кастро. Благодаря этой работе она занята, поддерживает себя в тонусе, и время от времени в этих кучах бумажного мусора можно найти жемчужину. Но ее беспокоит другое.

— В этом году не будет новогодней вечеринки, — говорит она. — Мы не пропускали их с 1992 года — почти тридцать лет! Это какой-то позор.

Родди даже не задумывался об этом.

— Ну… это не официальная изоляция, дорогая. Так что люди могли бы прийти… — Он видит, как она закатывает глаза. — Хотя бы несколько?

— Не думаю. Даже если бы они пришли, как им есть канапе и пить шампанское в помещении в масках? — Ей приходит в голову еще кое-что. — И «Звонарь»! Эти антиэлитарные недоумки, возомнившие себя журналистами, были бы в восторге от такого!

«Звонарь» — это газета кампуса.

Эм обрамляет заголовок руками.

— Старые профессора пируют во время чумы, пока Америка горит в лихорадке! Как тебе такое?

Это заставляет его рассмеяться, и Эмили присоединяется к нему. Зима тяжела для старых суставов и костей, и у них проснулись привычные боли и болезни, но в целом им очень хорошо. Настоящая боль вернется, они знают это по опыту, а пока Питер Стайнман был добр к ним.

Конечно, предварительное планирование важно, и они уже начали составлять список возможных вариантов. Родди любит говорить, что Бог не дал бы нам мозгов, если бы не хотел, чтобы мы ими пользовались. Не то чтобы кто-то из них верил в Бога или счастливую загробную жизнь, но это отличный повод продлить свою жизнь как можно дольше.

— Никакой рождественской вечеринки, вдобавок ко всему прочему! — восклицает Родди. — Черт бы побрал эту чуму!

Она обнимает его.

2

Неделю спустя Эмили заходит в гараж, где Родди прикрепляет наклейки с номерами штата 2021 года на номерные знаки их «Субару». Рядом стоит фургон с бело-голубыми номерами соседнего штата. Время от времени Родди заводит его, чтобы освежить аккумулятор, но фургон используется только по особым случаям. Инвалидные номера штата Висконсин не были украдены, потому что об украденных табличках обычно сообщают. Он смастерил их в своем подвале и готов биться об заклад, что никто не отличит их от настоящих.

— Что ты здесь делаешь без пальто? — спрашивает Родди.

— Мне пришла в голову идея, — говорит она, — и мне не терпелось рассказать ее тебе. Думаю, это хорошая идея, но судить тебе.

Он слушает и заявляет, что это не просто хорошая идея, а отличная идея. Гениальная на самом деле. Он обнимает ее, возможно, немного сильно.

— Полегче, здоровяк, — говорит Эм. — Радикулит спит, но не буди его.

3

Ежегодная рождественская вечеринка семьи Харрисов всё-таки состоялась. Она проходит в субботу перед Рождеством. Посещаемость лучшая за многие годы, и никому не нужно носить маски. Некоторые гости приезжают из других штатов (один даже прилетел из Бангладеша), но большинство из них — из близлежащих мест. Приходит президент Крамли, а также писатель колледжа этого года Генри Страттон (Эмили никогда бы не произнесла этого вслух, но ей приятно, что эту должность снова занимает белый мужчина-натурал).

Конечно же, это вечеринка в Зуме, но с особым штрихом, который заставил Родди назвать замысел Эм гениальным. Они не могут подавать еду и напитки участникам вечеринки в Мэне, Колорадо или Бангладеше, но здесь, в этом городе, они вполне могут, особенно тем, кто живет вдоль Викториан-роу между школой и парком.

При помощи веб-сайтов факультетов английского языка и естественных наук они размещают объявления о разовой подработке. Предлагаемая оплата труда невелика (Харрисы финансово обеспечены, но не купаются в деньгах), но всё равно откликается много желающих. Эмили говорит, что это из-за новизны. Множество сотрудников кампуса — даже несколько преподавателей! — записываются на службу эльфами Санты. В день вечеринки они расходятся по адресам, одетые в шапки и бороды Санты. Некоторые даже добавляют черные ботинки и очки Санты на кончике носа. Эльфы Санты — это как хеллоуинские попрошайки, только наоборот, каждый несет небольшой поднос с канапе гостям вечеринки. И шесть упаковок пива «Айрон Сити» вместо шампанского.

Вечеринка проходит с ошеломительным успехом.

Эльф Санты также приходит на Ридж Роуд, 93, дом Харрисов — Эмили настояла. Родди впускает ее. Это хорошенькая эльфийка с пышными светлыми волосами и живыми карими глазами над белой бородой. Красные брюки Санты подчеркивают длинные ноги, которыми Родди тайком восхищается (но не слишком тайно от Эм). Эмили ведет эльфа в гостиную, где оба Харриса установили свои ноутбуки для Зума. Эм берет тарелку с канапе. Родди берет упаковку из шести штук «Айрон Сити».

На своих ноутбуках Генри Страттон и его подруга напевают пьяными голосами «Санта-Клаус приезжает в город» из своего викторианского дома (когда-то места жительства Хорхе Кастро и его «друга»).

— Разве ты не самый прелестный эльф на свете? — говорит Родди.

— Остерегайся его, он акула, — говорит Эмили. Эльф смеется и говорит, что будет. Эмили провожает ее до двери. — У тебя остались еще пункты доставки?

— Парочка, — говорит эльф и указывает на свой велосипед в конце дорожки. К его багажнику прикреплен холодильник, в котором, предположительно, находятся еще две тарелки канапе в целлофановой упаковке и две упаковки по шесть штук пива. — Я рада, что сегодня достаточно тепло для езды на велосипеде. Профессор, это была такая фантастическая идея!

— Спасибо, дорогая. Очень мило с твоей стороны.

Эльф бросает на Эмили застенчивый взгляд.

— Я проходила ваш курс по ранним американским писателям перед тем, как вы вышли на пенсию. Это был классный курс.

— Рада, что тебе понравилось.

— И в этом году я наконец-таки решилась подать заявку на мастерскую, писательскую мастерскую. Вы, вероятно, наткнетесь на мою заявку, если читаете их для мистера Страттона…

— Да, читаю, но если ты подаешь заявление на осенний семестр следующего года, думаю, у нас будет кто-то новый. — Она понижает голос. — Мы попросили Джима Шепарда, хотя я сомневаюсь, что он согласится приехать.

— Это было бы клёво, но, вероятно, меня все равно не выберут. Я не очень хороша.

Эм делает вид, что закрывает уши.

— Я не обращаю внимания на то, что писатели говорят о своем творчестве. Важно то, что произведение говорит о писателе.

— Ой, это очень верно. Ну, мне лучше идти. Наслаждайтесь вечеринкой!

— Обязательно, — говорит Эм. — Как тебя зовут, дорогая?

— Бонни, — говорит эльф. — Бонни Даль.

— Ты всегда ездишь на велосипеде?

— Кроме плохой погоды. У меня есть машина, но я люблю свой велосипед.

— И полезно для здоровья. Ты живешь недалеко?

— У меня есть небольшая квартира у озера. Я работаю в Рейнольдсе и подрабатываю на случайных работах.

— Если в ближайшее время будешь искать еще одну случайную работу, у меня есть кое-что, с чем бы ты могла мне помочь. — Ей интересно, какое слово будет в ответе Бонни: «классно» или «клёво».

— Правда? Это было бы классно!

— Ты с компьютером на ты? Работая в библиотеке, наверное, на ты. Я едва смогу включить свой без помощи Родди. — Эмили говорит эту ложь с обезоруживающей улыбкой.

— Я не смогу их починить, но работаю с ними, конечно!

— Можно мне твой номер, на всякий случай? Ничего заранее не обещаю.

Бонни с радостью дает свой номер. Эмили могла бы махом внести его в контакты своего айфона, но в своей текущей роли чайника она царапает его на салфетке с танцующим и явно нетрезвым Святым Ником и словами «СЧАСТЛИВОГО ПРАЗДНИКА!»

— Счастливого Рождества, Бонни. Возможно, еще увидимся.

— Круто! Веселого Рождества!

Она уходит. Эмили закрывает дверь и смотрит на Родди.

— Красивые ноги, — говорит он.

— Мечтай, Казанова, — отвечает она, и они оба смеются.

— Не только эльф, но и начинающая писательница, — говорит Родди.

Эм фыркает.

— Классно. Круто. Клёво. Сомневаюсь, что она смогла бы написать оригинальное предложение, даже если бы кто-то приставил к ее голове пистолет. Но нас интересуют не ее мозги. Верно?

— И не говори, — говорит Родди, и они оба снова смеются.

У них есть небольшой список кандидатов на следующую осень, и эта эльфийка Санты могла бы стать отличным дополнением.

— Главное, чтобы она не была веганкой, — говорит Родди. — Нам хватило одной.

Эмили целует его в щеку. Ей нравится сарказм Родди.

23 июля 2021 года

Вера Стайнман живет на Сикамор-стрит, на которой не растет ни одного сикомора. Здесь вообще не растет ни одного дерева. Их много на ухоженных и поливаемых водой акрах за тупиком Сикамор-стрит, но они скрыты за воротами и извилистыми каменными стенами кладбища Сидар-Рест. В этом районе безлесных улиц, названных в честь деревьев, есть только однотипные дома, стоящие плечом к плечу и жарящиеся на полуденном солнце.

Джером паркуется на обочине. На разбитой подъездной дорожке стоит «Шевроле». Ему, как минимум, десять лет, может, все пятнадцать. Боковые панели проржавели, а шины стали лысыми. Выцветшая наклейка на бампере гласит: «КАК ПОСТУПИЛ БЫ СКУБИ?» Джером предварительно позвонил и начал объяснять, что наткнулся на имя Питера Стайнмана, расследуя другое дело, но она тут же его остановила.

— Если хотите поговорить о Питере, не мешкая приезжайте. — Голос у нее был приятный, почти музыкальный. Такой голос, подумал Джером, можно услышать от высокооплачиваемой секретарши в престижной юридической или инвестиционной фирме в центре города. Теперь он видит, что в этом маленьком домике, стоящем на засохшей лужайке, нет ничего престижного.

Он надевает маску и звонит в дверь. Приближаются шаги. Дверь открывается. Появившаяся женщина идеально подходит своему высокооплачиваемому голосу: светло-зеленая блузка, темно-зеленая юбка, чулки (несмотря на жару), каштановые волосы, убранные назад. Единственное, что не подходит, — это запах джина в ее дыхании. Скорее, даже запах перегара, и в ее руке наполовину заполненный бокал.

— Вы — мистер Робинсон, — говорит она, словно он сам не уверен в этом. Под прямыми солнечными лучами он видит, что ее гладкая внешность средних лет во многом обязана волшебству макияжа. — Заходите. И можете снять маску. Если, конечно, вы привиты. У меня было это, но я восстановилась. Полна антител.

— Спасибо. — Джером заходит внутрь, снимает маску и засовывает её в задний карман. Он уже ненавидит эти чертовы маски. Они находятся в гостиной, аккуратной, но темной и скромной. Мебель выглядит исправной. Единственная картина на стене — унылый садовый пейзаж. Где-то шумит кондиционер.

— Я держу жалюзи закрытыми, потому что кондиционер находится на последнем издыхании, и я не могу себе позволить новый, — говорит она. — Хотите выпить, мистер Робинсон? У меня есть джин с тоником.

— Может, просто тоник. Или стакан воды.

Она уходит на кухню. Джером садится в кресло с откидной спинкой — осторожно, надеясь, что оно не поддастся его двумстам фунтам[42]. Оно скрипит, но выдерживает. Он слышит звон кубиков льда. Вера Стайнман возвращается с бокалом тоника и своим освеженным бокалом. Он расскажет Холли, когда позвонит ей этим вечером, что, несмотря на слова одного из скейтбордистов с «Дэри Уип», он не подозревал, что будет иметь дело с алкоголиком, который будет пить на протяжении всего разговора.

Она садится в другое кресло в квадратной гостиной, ставит свой напиток на журнальный столик, где стоят подставки и разложены журналы, и разглаживает юбку на коленях.

— Чем я могу вам помочь, мистер Робинсон? Вы кажетесь очень молодым, чтобы заниматься поисками пропавших детей.

— На самом деле это пропавшая женщина, — говорит он и рассказывает ей о Бонни Даль: где был найден её велосипед, как он и Холли («моя босс») побывали в «Дэри Уип», чтобы поговорить с парнями-скейтбордистами, и как всплыло имя Питера.

— Я не считаю, что исчезновение Питера как-то связано с исчезновением Бонни Даль, но мне хотелось бы убедиться в этом. И я любопытен. — Он переосмысливает это слово. — Заинтересован. Вы что-нибудь слышали о своем сыне, миссис Стайнман?

— Ни слова, — отвечает она, делая большой глоток своего напитка. — Может быть, мне стоит купить доску Уиджи[43].

— Итак, вы думаете, что он… — Джером не может завершить фразу.

— Мертв? Да, именно так я и думаю. Днем я еще питаю надежду, но ночью, когда не могу заснуть… — Она поднимает свой стакан и делает глубокий глоток. — Когда не получается уснуть, несмотря на полный желудок этой дряни… Я знаю это.

Одинокая слеза скатывается по её щеке, разрушая макияж и обнажая более бледную кожу под ним. Она вытирает её тыльной стороной ладони и делает еще один глоток.

— Прошу прощения.

Она уходит на кухню, всё еще идя ровно. Джером слышит звон горлышка бутылки. Она возвращается и садится, аккуратно расправляя сзади юбку, чтобы она не помялась. Джером думает: «Она нарядилась для меня. Вылезла из пижамы и домашнего халата и нарядилась». Он не может этого знать, но чувствует.

Следующие двадцать минут Вера Стайнман рассказывает, попивая свой напиток и делая короткие паузы, чтобы снова наполнить стакан. Ее язык не заплетается. Она не отклоняется от темы. Она не шатается и не покачивается во время своих походов на кухню.

Поскольку Питер исчез до ковида и нынешнего хаоса в городском полицейском департаменте, его дело было расследовано достаточно тщательно. Вывод, однако, был тот же. Детектив Дэвид Портер, расследовавший это дело, считал (или говорил, что считает), что Питер сбежал из дома.

Частично доводы детектива Портера основывались на его беседе с Катей Грейвс, одним из двух консультантов по вопросам здоровья и ориентации в начальной школе Брека. Примерно за год до исчезновения Питера его оценки испортились, он часто опаздывал, а иногда и отсутствовал, и было несколько случаев его безобразного поведения в школе, один из которых привел к отстранению от занятий.

После окончания двухдневного отстранения на встрече Грейвс с мальчиком, которая представляла собой обычное бормотание без зрительного контакта, консультант добилась того, что плотину, наконец, прорвало. Его мать слишком много пьет. Он не против того, чтобы друзья называли его Стинки, но ненавидит, когда они смеются над его матерью. Муж бросил ее, когда Питеру было семь лет. Она потеряла работу, когда ему было десять. Он ненавидит шутки, а иногда ненавидит её. Он сказал госпоже Грейвс, что часто подумывал о том, чтобы поехать автостопом во Флориду и жить там со своим дядей, у которого был дом в Орландо, недалеко от Диснейленда.

Вера говорит:

— Он так и не появился во Флориде, но детектив Портер все равно считал, что он сбежал. Могу поспорить, вы знаете почему.

Конечно, Джером знает.

— Они так и не нашли его тело.

— Не нашли, — соглашается она. — Не нашли по сей день, и нет более изысканной пытки, чем надежда. Прошу прощения.

Она уходит на кухню. Звенит бутылка. Она возвращается, идя ровно; юбка шуршит, чулки шелестят. Она садится. Ровная осанка. Четкая речь. Она сообщает Джерому, что фотографию Питера можно найти среди тысяч других на веб-сайте Центра поиска пропавших и эксплуатируемых детей. Можно найти на веб-сайте ФБР по похищениям и пропавшим без вести. В глобальной сети пропавших детей. На MissingKids.org. На веб-сайте Фонда Полли Клас; Полли Клас была двенадцатилетней девочкой, похищенной с детской вечеринки и впоследствии убитой. И в течение нескольких месяцев после того, как Вера сообщила о пропаже Питера, его фотография показывалась на экране зала собраний полиции города при каждой перекличке.

— Конечно, меня тоже допрашивали, — говорит Вера. Запах джина теперь очень сильный. Джером думает, что он не только исходит из её рта, а на самом деле просачивается из её пор.

— Родители постоянно убивают своих детей, так же? В основном отчимы или биологические отцы, но иногда и матери принимают участие. Дайан Даунс, например. Смотрели фильм о ней? В нем играла Фэрра Фосетт. Мне предложили пройти полиграф, и, полагаю, я его прошла. — Она пожимает плечами. — Я им говорила только правду. Я не убивала его, он просто вышел однажды вечером покататься на своем скейтборде и больше не вернулся.

Она рассказывает Джерому о встрече с Катей Грейвс после беседы той с Питером.

— Она попросила встретиться в любое удобное для меня время, что было смешно, потому что мне было удобно в любое время, я сидела без работы. Последнюю я потеряла из-за вождения в нетрезвом состоянии. Пока я была без работы, мы с Питером жили на сбережения и ежемесячные чеки от моего бывшего мужа — алименты и пособие на детей. Сэм не выносит меня, но он регулярно их высылал. До сих пор. Он знает, что Питер пропал, но все равно присылает чеки. Думаю, это суеверие. Ему дорог Питер. Меня он терпеть не мог. Однажды он спросил меня, почему я так много пью, не из-за него ли? Я сказала ему не льстить себе. Это было не из-за него, это не было детской травмой, это вообще ни из-за чего. Это глупый вопрос. Я пью, следовательно, я существую. Прошу прощения.

Когда она возвращается — идеально прямая, разглаживая заднюю часть юбки, прежде чем сесть, сдвинув колени, — она рассказывает Джерому, что узнала от госпожи Грейвс: как друзья Питера издевались над ним, потому что его мама была пьяницей, потерявшей работу и проведшей ночь в тюрьме.

— Это было тяжело слышать, — говорит она. — Это было моим дном. По крайней мере, тогда. Я еще не знала, насколько глубоким может быть дно. Теперь знаю. Грейвс дала мне список собраний Анонимных Алкоголиков, и я начала посещать их. Устроилась на новую работу в агентство недвижимости Фенимор. Это одна из крупнейших фирм в городе. Босс — бывший алкоголик, и он нанимает много людей, которые отказываются от алкоголя или пытаются сделать это. Жизнь стала лучше в тот последний год, мистер Робинсон. Оценки Питера улучшились. Мы перестали ссориться. — Она делает паузу. — Ну, почти перестали. Невозможно не ссориться с ребенком.

— Можете мне не говорить, — говорит Джером, — я был одним из таких.

Она громко и сухо смеется, и Джером начинает понимать, что она не каким-то волшебным образом усваивает весь этот джин, она действительно пьяна. В стельку. Однако она не кажется пьяной, и как такое может быть? Практика, полагает он.

— Вот почему глупо думать, что Питер сбежал из-за моего пьянства. Всего за три недели до его исчезновения я забрала жетон трезвости за год[44]. Не думаю, что у меня появится еще один. Я снова начала пить только через шесть недель после его исчезновения. За эти шесть недель я практически стёрла ковер коленями, стоя на них и молясь высшим силам, чтобы они вернули Питера. — Она снова громко и безрадостно смеется. — С таким же успехом я могла бы молиться, чтобы солнце взошло на западе. Когда до меня дошло, что он пропал навсегда, я снова познакомилась с местным алкомагазином.

Джерому нечего сказать.

— Он числится пропавшим без вести, потому что это упрощает работу полиции, но, думаю, детектив Портер знает, что он мертв так же, как и я. К моему счастью, высшая сила действительно существует. — Она поднимает свой стакан.

— Какого числа он исчез, миссис Стайнман?

Ей не приходится раздумывать над ответом. Джером предполагает, что это выгравировано в ее памяти.

— 27 ноября 2018 года. Не тысяча дней назад, но близко.

— Один из парней с «Дэри Уип» сказал, что вы позвонили его матери.

Она кивает.

— Мэри Эдисон, мама Томми. Это было в девять часов, через полчаса после того, как он должен был вернуться. У меня были номера родителей нескольких его друзей. В тот последний год я была ему хорошей матерью, мистер Робинсон. Ответственной. Пыталась загладить свою вину за те годы, когда я была не такой хорошей. Я подумала, что, может быть, Питер планировал переночевать у Томми, но забыл мне сказать об этом. Это имело смысл… вроде… потому что школа начиналась поздно на следующий день. Какое-то собрание учителей о том, что делать в случае насильственного инцидента, сказал мне Питер. Вот это я помню. Когда миссис Эдисон сказала, что Питера у них нет, я подождала еще час, надеясь. Я стала на колени и помолилась этому парню с высшей силой, чтобы Питер пришел с какой-нибудь нелепой историей о том, почему он опоздал… даже с запахом пива изо рта… просто чтобы увидеть его, понимаете?

Еще одна слеза, которую она вытирает тыльной стороной руки. Джером не сожалеет, что пришел, но это тяжело. Он почти чувствует ее боль, и она пахнет джином.

— В десять часов я позвонил в полицию.

— У него был телефон, миссис Стайнман?

— Да, конечно. Я позвонила ему даже до того, как позвонила Мэри Эдисон. Раздался звонок в его комнате. Он никогда его не брал, когда катался на скейтборде. Боялся, что упадет и сломает его. Я говорила ему, что если он сломает свой телефон, я не смогу позволить себе замену.

Джером вспоминает, что Холли попросила его выяснить.

— А его доска?

— Скейтборд? Он в его комнате. — Она встает, слегка покачивается, затем ловит равновесие. — Хотите посмотреть его комнату? Я держу там всё, как было. Как сумасшедшая мамаша в фильме ужасов.

— Не думаю, что вы сумасшедшая, — говорит Джером.

Вера ведет его по короткому коридору. С одной стороны находится прачечная, одежда свалена небрежными стопками перед стиральной машиной, и Джером думает, что только что он увидел настоящую Веру, ту, которая растеряна, потеряна и не совсем трезва. А, может, совсем нетрезва.

Вера замечает, куда он смотрит, и закрывает дверь прачечной.

К двери комнаты Пита наклеено: ШТАБ-КВАРТИРА ПИТА СТАЙНМАНА. Ниже — велоцираптор из «Парка Юрского периода», из зубастой пасти которого торчит «облачко» со словами: «Не входить, иначе рискуешь быть съеденным живьем».

Вера открывает дверь и протягивает руку, как модель на игровом шоу.

Джером заходит. Односпальная кровать аккуратно застелена — от верхнего одеяла может отскочить десятицентовая монета. Над ней висит плакат с Рианной в приглашающей позе, но в том возрасте, в котором мальчик покинул известный мир, его интерес к сексу еще не затмил детскую жажду воображения… особенно, думает Джером, когда речь идет о ребенке, которого его сверстники называли Стинки. По бокам окна (выходящего на почти идентичный дом по соседству) висят плакаты с Джоном Уиком и Капитаном Америкой. На комоде лежит сотовый телефон Питера и лего-модель «Тысячелетнего сокола».

— Я помогала ему строить его, — говорит Вера. — Это было весело. — Джерому слышится вместо «весело» — «вешало». В углу, слева от комода, стоит синий скейтборд «Аламеда», его поверхность потерта от многочисленных поездок. Рядом с ним на полу лежит шлем.

Джером указывает на него.

— Могу я…?

— Пожалуйста.

Прозвучало как «Пошаста».

Джером берет доску, проводит рукой по слегка углубленной поверхности из стекловолокна, затем переворачивает ее. Одно колесо выглядит слегка изогнутым. Имя владельца, его адрес и телефон написаны выцветшим маркером, но по-прежнему читаемы.

— Где он лежал? — спрашивает Джером, внезапно уверенный, что знает ответ: на потрескавшемся тротуаре заброшенной авторемонтной мастерской, где был найден велосипед Бонни Рэй. Однако оказывается, что это не так.

— В парке. Дирфилде. Они искали там его тело, и один из них нашел скейтборд в кустах около Ред-Бэнк-авеню. Я думаю, именно там кто-то схватил его, чтобы убить и сделать что-то еще. Или же это был туманный вечер, возможно, кто-то сбил его машиной и увез тело. Чтобы закопать. Какой-то пьяница, как и я. Я только надеюсь… пожалуйста, Господи, чтобы он не страдал. Прошу прощения.

Она возвращается на кухню, осанка по-прежнему безупречно ровна, но теперь в ее походке заметно покачивание бедрами. Джером еще немного смотрит на скейтборд, затем ставит его обратно в угол. Он больше не уверен, что между Стайнманом и Даль нет никакой связи. Сходства местоположения и оставленных предметов могут быть случайными, но они определенно существуют.

Он возвращается в гостиную. Вера Стайнман выходит из кухни со свежим напитком.

— Большое спасибо за…

Джером успевает сказать только это, прежде чем колени Веры подкашиваются. Стакан выпадает из ее рук и катится по ковру, проливая джин. Джером занимался легкой атлетикой и играл в американский футбол в старших классах, и его рефлексы по-прежнему хороши. Он подхватывает ее под мышки, прежде чем она падает лицом в пол, от чего разбила бы нос и сломала бы зубы. Она висит совершенно бескостной в его хватке. Ее волосы выбились из прически и свисают на лицо. Она издает рычащий звук, который может быть именем ее сына, а может, нет. Затем начинаются судороги, захватывающие ее и трясущие, как крысу в пасти собаки.

6 января 2021 года

1

— Хватит, — говорит Эм Родди. — Выключи его.

— Дорогая моя, — отвечает Родди, — это история. Ты согласна, Бонни?

Бонни Рэй стоит в дверях кабинета Эм со стопкой прошлогодних рождественских открыток, забытых в её руках. Она завороженно смотрит телевизор, наблюдая за тем, как толпа штурмует Капитолий, разбивая окна и карабкаясь по стенам. Некоторые размахивают звездно-полосатым флагом, некоторые — флагом с гремучей змеёй Гадсдена, на котором написано «НЕ НАСТУПАЙ НА МЕНЯ», многие другие — плакатами Трампа размером с простыню.

— Мне всё равно, это ужасно, выключи.

Ей действительно страшно, это она имеет в виду, но это также ужасно захватывающе. Эмили считает, что Дональд Трамп — хам и грубиян, но он еще и колдун; с помощью какой-то магии абракадабры, которую она не понимает (но в глубине души ей завидует), он превратил апатичный средний класс Америки в революционеров. Интеллектуально они вызывают у неё отвращение. Но у неё есть и другая сторона, обычно выражаемая только в её дневнике, и пережитые за последние девять лет события изменили её в том возрасте, в котором изменение личности считается почти невозможным. Она бы никогда не сказала этого вслух, но это политическое святотатство её завораживает. Часть её надеется, что они ворвутся в офисы, вытащат избранных представителей обеих партий и повесят на фонарных столбах. Пусть кормят птиц. На что еще они годятся?

— Выключи, Родни. Если нужно, посмотри наверху.

— Как хочешь, дорогая.

Родди тянется к пульту, лежащему рядом с ним на столе, но тот выскальзывает из его рук и падает на ковер, когда репортер говорит: «Можно ли назвать это бунтом или настоящим мятежом? На данном этапе сказать невозможно».

Он неуклюже поднимает пульт, не беря его в руки, а держа его между краями ладоней. Затем с гримасой нажимает кнопку выключения, прерывая репортаж на полуслове. Он ставит пульт обратно на стол и поворачивается к Бонни.

— Что ты думаешь об этом, дорогая? Это бунт или мятеж? Или это версия форта Самтера для двадцать первого века?[45]

Она качает головой.

— Я не знаю, что это. Но держу пари, что если бы это делали черные, полиция бы их расстреляла.

— Пуф, — говорит Эмили. — Я и минуты в это не верю.

Родди встает.

— Эмили, не могла бы ты применить немного своей магии к моим рукам? Они не любят такую холодную погоду.

— Через несколько минут. Я хочу, чтобы Бонни начала.

— Хорошо. — Он покидает комнату, и вскоре они слышат, как он поднимается по лестнице, не делая пауз. У него нет артрита в коленях или тазобедренных суставах. По крайней мере, пока что.

— Я создала файл на вашем ноутбуке с названием «РОЖДЕСТВО И НОВЫЙ ГОД», — говорит Бонни. — В нем содержатся имена и адреса всех, кто отправил вам и профессору Харрису открытку. Их там много.

— Отлично, — говорит Эмили. — Теперь нам нужно какое-то письмо… Я не знаю, как бы его назвать… — Она прекрасно знает, и у нее уже есть полный список контактов в телефоне. Она могла бы в мгновение ока перенести его на компьютер, но Бонни об этом знать необязательно. В глазах Бонни она должна быть стереотипным пожилым ученым: витающей в облаках, теряющей несколько миль в час своей умственной скорости и в значительной степени беспомощной вне своей области знаний. И, конечно же, безобидной. Никогда не мечтающей, чтобы мятежники повесили избранных представителей правительства Соединенных Штатов на фонарных столбах. Особенно черных (слово, которое она никогда не напишет с большой буквы) и гомиков. Которых с каждым днем становится всё больше.

— Ну, если бы вы занимались бизнесом, — серьезно поучает Бонни, — это можно было бы назвать стандартным письмом, циркуляром. Я предпочитаю думать о нем как о базовом письме. Я могу показать вам, как персонализировать каждый ответ, включив в него не только слова благодарности — если это был подарок — и пожелания счастливого Нового года, но и личные сведения о семье, повышении по службе, наградах, что угодно.

— Чудесно! — восклицает Эм. — Ты гений! — Как будто любой подросток не смог бы сделать то же самое между сеансами игры в «Зов долга»[46] и отправкой фотографий собственных гениталий через Ватсапп своей девушке.

— Не совсем, — говорит Бонни. — Это довольно просто. — Но она краснеет от удовольствия. — Если вы продиктуете базовое письмо, я его наберу.

— Отличная идея. Дай мне подумать, как его лучше сформулировать, а пока я посмотрю, что можно сделать с бедными руками Родди.

— Его артрит довольно сильный, да?

— Он приходит и уходит, — говорит Эмили. И улыбается.

2

Родди лежит на кровати, сложив руки со скрюченными пальцами на своей груди. Ей не нравится видеть его таким; так он будет выглядеть в гробу. Но мертвецы не улыбаются так, как он сейчас улыбается ей. Он всё еще такой обаяшка. Она закрывает дверь спальни и идет к туалетному столику. Оттуда она достает баночку без этикетки.

— Думаю, мы должны исключить её из списка, — говорит Родди, когда она возвращается к кровати и садится рядом с ним.

— Кого-то всё-таки очаровала упругая грудь и тонкая талия, — говорит Эм, отвинчивая крышку баночки. — Не говоря уже о длинных ногах. — Внутри банки находится желеобразное вещество желтого цвета. На покойном Питере Cтайнмане было не так много жира, но они собрали то, что было.

— Конечно, она хороша собой, — нетерпеливо отвечает Родди, — но дело не в этом. Мы никогда не брали тех, с кем у нас было тесное общение. Это опасно.

— Я работала на том же факультете, что и Хорхе Кастро, — отмечает она. — Меня даже допрашивали. — Она широко раскрывает глаза. — Кроме того, с одним из них ты играл в боулинг на том турнире в составе «Золотых Старичков»…

— Те дни давно прошли, — он поднимает руки. — Что касается допроса по поводу Кастро, всех с вашего факультета допрашивали. Это было рутиной, обычным делом. Здесь может быть не так. Она работает в нашем доме.

Это, конечно, правда. Эмили позвонила девушке на День подарков[47] и предложила ей подработку: обновить компьютер, чтобы облегчить переписку, создать электронную таблицу, содержащую имена текущих претендентов на участие в писательской мастерской.

Эм мажет пальцем по желтому веществу, которым недавно была покрыта брюшная полость Питера Стайнмана.

— Держи, сладкий.

Родди протягивает руки, пальцы слегка искривлены, суставы опухли.

— Полегче, полегче.

— Сначала немного больно, потом приятное расслабление, — говорит она и начинает смазывать его пальцы лосьоном, уделяя особое внимание суставам. Несколько раз он морщится и втягивает воздух, издавая змеиное шипение.

— Теперь согни, — говорит она.

Он медленно смыкает руки.

— Лучше.

— Конечно.

— Еще немножко, пожалуйста.

— Осталось не так уж и много, дорогой.

— Только чуть-чуть.

Она снова мажет пальцем, образуя прозрачную стеклянную запятую на дне банки. Она переносит лосьон на левую ладонь Родди, и он начинает втирать его в пальцы, сгибая их теперь почти естественно.

— Её трудовой контракт краткосрочный, — говорит Эмили, — и она это понимает. Как только закончатся продленные рождественские каникулы и начнется весенний семестр, она вернется в библиотеку на полный рабочий день. И, конечно же, с моей поддержкой будет работать над своим творением.

— А она вообще неплоха?

— Я еще толком не читала, но, судя по теме, нет.

— А о чем тема?

Она наклоняется к нему и шепчет:

— Влюбленные вампиры.

Родни хихикает.

— Но в ходе наших бесед я многое узнала о ней, и всё замечательно. Она рассталась с парнем, и хотя она инициировала расставание, ей все равно больно. Она задается вопросом, что с ней не так, какой-то недостаток характера, который мешает ей построить стабильные отношения.

Родди усмехается.

— Судя по тому, что она мне рассказала — да, она тоже разговаривает со мной на эту тему, — ее парень, этот Том, был воплощением неудачника. Я бы сказал, что она удачно от него избавилась.

— Уверена, что ты прав, но речь идет о том, что она чувствует и что это значит для нас. Ее отношения с матерью я бы охарактеризовала как напряженные. Это совсем не редкость, что молодые женщины и их матери часто бодаются, но это тоже полезно для нас. Знаешь, что она сказала мне? «Моя мать — властная стерва, но я ее люблю». А еще… продолжай растирать руки, дорогой, втирай этот лосьон глубже в суставы… а еще заведующий библиотекой в Рейнольдсе, по имени Конрой, заинтересовался нашей Бонни. По ее словам, он дает своим рукам слишком много воли.

Родди коротко хихикает.

— Давненько не слышал такого.

— Если мы подождем до октября или ноября, как обычно делаем, она уйдет с нашей работы — нашей частичной, сезонной работы — девятью или даже десятью месяцами ранее. Если нас будут допрашивать, а я полагаю, что могут, мы можем рассказать чистую правду. — Эм перечисляет пункты на пальцах, которые почти такие же тонкие, какими они были, когда она была девочкой, носившей юбки до щиколоток и короткие носки. — Несчастное расставание с парнем. Желание уйти от влияния матери. И что самое главное, сексуальные домогательства на рабочем месте. Понимаешь, насколько всё это хорошо? Может она просто решить уйти?

— Пожалуй, может, — говорит он. — Когда ты так говоришь.

— И мы знаем ее распорядок дня. Из библиотеки она всегда едет одной и той же дорогой. — Она делает паузу, затем продолжает тихим голосом. — Я знаю, тебе нравится смотреть на ее грудь. Я не против.

— Мой отец говорил, что мужчина на диете всё равно может читать меню. Так что, да, я глядел. У нее есть то, что мои студенты мужского пола назвали бы «зачётными буферами».

— Если отбросить эстетические вопросы, эта грудь составляет почти четыре процента жира в ее организме. — Она держит почти пустую банку. — Это много для облегчения артрита, зайчик. Не говоря уже о моем радикулите. — Она закручивает крышку. — Ну что, я тебя убедила?

Он быстро и без видимой боли сгибает пальцы.

— Скажем так: ты дала мне пищу для размышлений.

— Хорошо. Теперь поцелуй меня. Мне нужно спуститься и продолжить притворяться чайником. А ты смотри свой бунт.

23 июля 2021 года

1

Джером звонит Холли в четверть седьмого из дома Стайнманов и рассказывает о своих приключениях. Он говорит, что ему пришлось самому отвезти Веру в больницу, потому что все машины скорой помощи «Кайнера», а также машины городского отделения экстренных служб были заняты коронавирусными вызовами. Он отнес ее к своей машине, усадил на пассажирское сиденье, пристегнул ремнями безопасности и поспешил к больнице так быстро, как только посмел.

— Я опустил окно, думая, что свежий воздух сможет немного оживить ее. Не знаю, сработало ли это; она была всё равно довольно беспомощной, когда мы туда добрались, но это сэкономило мне деньги на чистку «Мустанга» паром. По дороге ее дважды рвало, но в сторону. Это можно смыть. Гораздо труднее вывести эту вонь с коврового покрытия.

Он говорит Холли, что Веру также дважды рвало во время приступа.

— Я повернул ее на бок, прежде чем ее стошнило во второй раз. Это очистило ее дыхательные пути, но сначала она не дышала. Это напугало меня до чертиков. Я делал ей искусственное дыхание. Может быть, она бы сама начала дышать, но я боялся, что нет.

— Ты, вероятно, спас ей жизнь.

Джером смеется дрожащим смехом.

— Не знаю насчет этого, но с тех пор я прополоскал рот полдюжины раз и всё еще чувствую вкус рвоты, пропитанной джином. Когда я пришел к ней домой, она сказала, что я могу снять маску, у нее был ковид, и она полна антителами. Надеюсь, она не ошибалась. Сомневаюсь, что даже двойная доза Пфайзера выстоит перед таким поцелуем души.

— Почему ты еще там? Разве ее не оставили на ночь?

— Шутишь? Там нет ни одной свободной койки. В коридоре лежал парень, попавший в автокатастрофу, стонущий и залитый кровью.

«Моя мама умерла в такой же больнице», — думает Холли. — «Она была богатой».

— Они что-нибудь сделали для нее?

— Промыли ей желудок, и как только она смогла произнести свое имя, отправили со мной домой. Никаких бумаг или чего-то подобного, только простое «трах-бах-спасибо-мэм»[48]. Безумие. Как будто всё рушится, понимаешь?

Холли говорит, что понимает.

— Я провел ее в дом — она могла идти — и в ее спальню. Она сказала, что может раздеться сама, и я поверил ей на слово, но, когда я заглянул в комнату, она лежала там полностью одетой и храпела. Заблевала мне машину, но не запачкала свою красивую одежду. Думаю, она нарядилась для меня.

— Наверное, ты прав. В конце концов, ты хотел поговорить с ней о ее сыне.

— Медсестра сказала, что в том, что они выкачали из нее, было также несколько полупереваренных таблеток. Я не уверен, что она пыталась покончить с собой, но вполне могла.

— Ты спас ей жизнь, — говорит Холли. Теперь без всяких «вероятно».

— Возможно, на этот раз. Но что насчет следующего раза?

У Холли нет хорошего ответа на этот вопрос.

— Если бы ты ее видела, Холли… До того, как она упала… абсолютно ухоженная, полностью в своем уме. Но пила джин так, слово его запретят на следующей неделе. Я бы мог подумать, что она в полном порядке, если бы не похмелье завтра. Как такое возможно?

— У нее выработалась толерантность — выше, чем у большинства. Ты говоришь, что скейтборд Питера был в его комнате?

— Ага. Парк прочесала поисковая группа, разыскивая его… или его тело… и один из них нашел скейт в кустах. Я не успел спросить у нее, но я готов поспорить на всё, что они нашли его в Тикетс, недалеко от того места, где был найден велосипед Даль. Холли, я думаю, дела Даль и Стайнман могут быть связаны. Я серьезно.

Холли собиралась приготовить себе ужин из замороженной нарезанной говядины на тостах — ее любимого утешительного блюда, — когда позвонил Джером. Теперь она бросает замороженный пакет в кастрюлю с кипящей водой. По инструкции его можно приготовить и в микроволновке, что быстрее, но Холли так никогда не делает. Ее мать всегда говорила, что микроволновки — это первоклассные разрушители еды, и, как и многие уроки ее матери, этот остался в памяти ее единственного ребенка. Апельсины утром золотые, а вечером свинцовые. Сон на левом боку изнашивает сердце. Только шлюхи носят подъюбники.

— Холли? Ты меня слышишь? Я сказал, что дела Даль и Стайнман могут…

— Я слышала. Мне нужно обдумать это. А у него был шлем для скейтбординга? Мне стоило спросить у тех парней, но я даже не подумала.

— Ты не подумала об этом, потому что они их не носили, — говорит Джером. — Как и Питер Стайнман, если он собирался встречаться с друзьями в тот вечер. Они бы назвали его слабаком.

— Правда?

— Абсолютно. Он не взял с собой телефон и не надел шлем. Он был в его комнате рядом со скейтбордом. Я не думаю, что он когда-либо его носил. Выглядел так, будто только что из коробки. Ни единой царапины.

Холли смотрит на пакет с нарезанной говядиной в кипящей в воде.

— А что насчет дяди во Флориде? — Она отвечает сама на свой вопрос. — Миссис Стайнман, конечно, позвонила бы ему.

— Она позвонила, и детектив Портер, который вел расследование, тоже. Она пыталась, Холли. Сама с собой и со своим мальчиком. Бросила пить на год. Нашла новую работу. Это чертова трагедия. Думаешь, мне стоит остаться с ней? Со Стайнман? В гостиной немного воняет, и диван не выглядит удобным, но я останусь там, если ты скажешь.

— Нет. Езжай домой. Но прежде чем ты уйдешь, я думаю, тебе следует вернуться в дом, проверить ее дыхание и заглянуть в аптечный шкаф. Если у нее есть транквилизаторы, обезболивающие или антидепрессанты, например, «Золофт» или «Прозак», выбрось их в унитаз. Можешь вылить и спиртное, если хочешь. Но это всего лишь временная мера. Она всегда может получить новые рецепты, а выпивку продают повсюду. Ты знаешь это, да?

Джером вздыхает.

— Да, знаю. Холс, если бы ты видела ее до того, как она упала… Я думал, что с ней все в порядке. Конечно, она была печальной и пила слишком много, но я действительно думал… — Он замолкает.

— Ты сделал всё, что мог. Она потеряла своего единственного ребенка, и если не произойдет чуда, она потеряла его навсегда. Она либо справится — вернется на свои собрания анонимных алкоголиков, перестанет пить, продолжит жить дальше, — либо нет. Та китайская поговорка о том, что ты несешь ответственность за того, кому спас жизнь, — это полная чушь. Я знаю, что это тяжело, но это правда. — Она смотрит на кипящую воду. — По крайней мере, как я это понимаю.

— Одно может ей помочь, — говорит Джером.

— Что?

— Закрытие гештальта.

«Закрытие гештальта — это миф», — думает она… но не говорит. Джером молод. Пусть у него будут свои иллюзии.

2

Холли ест говяжью вырезку на тосте за крошечным кухонным столом. Она считает, что это идеальное блюдо, потому что после него убирать практически нечего. Ей жаль Джерома и ужасно жаль мать Питера Стайнмана. Джером был прав, назвав это трагедией, но Холли остерегается объединять пропавшую женщину и пропавшего мальчика в одно дело. Она прекрасно знает ход мыслей Джерома: серийный убийца, как Тед Банди[49], Джон Уэйн Гейси[50] или Зодиак[51]. Однако большинство серийных убийц в основе своей люди нетворческие, не способные преодолеть неразрешенную психологическую травму. Они продолжают выбирать версии одной и той же жертвы, пока их не поймают. Так называемый Сын Сэма[52] убивал женщин с темными волнистыми волосами, возможно, потому что не смог убить Бетти Бродер, женщину, которая родила его, а затем бросила.

«Или, может, Берковицу просто нравилось видеть, как лопаются их головы», — замечает Билл Ходжес в ее голове.

— Ох, — говорит Холли.

Но Бонни Рэй и Питер Стайнман — слишком разные, чтобы быть делом одного человека. Она уверена в этом. Или почти уверена; она готова признать схожесть мест и брошенных видов транспорта, велосипеда и скейтборда.

Это напоминает ей о необходимости уточнить у Пенни насчет одежды Бонни. Не пропало ли что-то из нее? Возможно, у нее где-то был спрятан чемодан с вещами, например, у ее подруги Лакейши? Холли достает блокнот и царапает напоминание. Она позвонит сегодня вечером, попытается договориться о встрече с Лакейшей на следующий день, но самые важные вопросы она прибережет до личной встречи.

Она ополаскивает тарелку и ставит ее в посудомоечную машину, самую маленькую модель «Мэджик Шеф», идеальную для одинокой женщины, которая живет без мужчины. Она возвращается к столу и закуривает сигарету. По мнению Холли, ничто не завершает прием пищи так хорошо, как сигарета. Сигареты также помогают дедуктивному процессу.

«Не то чтобы у меня есть что-то, из чего можно выводить дедуктивные умозаключения», — думает она. — «Может быть, после того, как я копну немного поглубже, но сейчас я могу лишь строить догадки.»

— Что опасно, — говорит она своей пустой кухне.

Звенят серебряные колокольчики, которые означают, что это ее личный звонок (рабочий рингтон — стандартный эпловский ксилофон). Она ожидает, что это будет Джером, который забыл ей что-то сообщить, но это Пит Хантли.

— Ты была права насчет Иззи. Она с удовольствием рассказала мне, что ей удалось выяснить о кредитной карточке и телефоне Даль. По «Визе» — никакой активности. По мобильному — то же самое. Из еще раз проверила, не было ли списаний за последние десять дней. Не было. Ее последняя покупка по кредитной карте — джинсы с «Амазон», 27 июня. Изабель говорит, что если позвонить на ее номер, то нельзя оставить голосовое сообщение, лишь робот сообщает, что почтовый ящик переполнен. И отследить невозможно.

— Значит, Бонни или кто-то другой извлек сим-карту.

— Это точно не был случай неуплаты. Счет за телефон был оплачен 6 июля, через пять дней после исчезновения девушки. Все ее счета были оплачены 6-го числа. Обычно банк платит в первый понедельник месяца, но тот понедельник был официальным выходным, так что…

— Это был Норбанк?

— Да. Как ты узнала?

— Там работает ее мать. Или работала, пока не закрыли несколько филиалов. Она говорит, что когда они откроются снова, она надеется, что ее снова наймут. Сколько денег на счету Бонни Даль?

— Я не знаю, потому что этого не знает Изабель. Чтобы получить эту информацию, нам нужно судебное постановление, и Из не видит смысла пытаться его получить. Я тоже. Это не то, что важно. Ты знаешь, что важно, да?

Холли знает, конечно. С финансовой точки зрения, Бонни Рэй Даль пошла ко дну. Ужасная метафора в данных обстоятельствах.

— Пит, ты звучишь лучше. Не так часто кашляешь.

— Мне лучше, но этот ковид — настоящий засранец. Думаю, если бы я не сделал эти прививки, я бы оказался в больнице. Или… — Он останавливается, думая, несомненно, о матери своего партнера, которая не сделала прививки.

— Ложись спать пораньше. Пей больше жидкости.

— Спасибо, медсестра.

Холли завершает разговор и закуривает еще одну сигарету. Она подходит к окну и смотрит на улицу. До темноты еще несколько часов, но солнечный свет принял вечерний оттенок, который всегда кажется ей унылым и немного грустным. «Еще на один день старше, еще на один день ближе к могиле», — говорила ее мать. Ее мать, которая теперь сама в могиле.

— Она украла у меня, — бормочет Холли. — Она украла доверительный фонд, который я получила от Джейни. Не всё, но большую часть. Моя собственная мать.

Она говорит себе, что это — в прошлом. Бонни Рэй Даль, возможно, еще жива.

Но.

Никаких действий по ее карте «Виза». Никаких звонков с ее телефона. Опытный секретный агент — один из героев романов Джона ле Карре — мог бы так исчезнуть, разорвав связи с современной жизнью, как змея сбрасывает свою кожу, но двадцатичетырехлетняя библиотекарь колледжа? Нет. Не маловероятно, а просто нет.

Бонни Рэй Даль мертва. Холли знает это.

3

Холли придерживается плохо сформулированной (и совершенно не научной) идеи, что физическая активность может компенсировать часть ущерба, который она наносит своему организму курением, поэтому после разговора с Питом она совершает двухмильную прогулку в угасающем свете и оказывается в южной части Дирфилд-парка. Игровая площадка полна детей, качающихся на качелях, прыгающих с горки и висящих вниз головой на тренажерах. Она наблюдает за ними беззастенчивым взглядом, непозволительным ни одному мужчине в наш век сексуального гиперсознания, сознательно не думая о своем новом деле, подсознательно не думая ни о чем другом. У нее возникает мучительное ощущение, что она что-то забывает, но отказывается это замечать. Что бы это ни было, рано или поздно оно даст о себе знать.

Вернувшись домой, она звонит Лакейше Стоун. Женщина, ответившая на звонок, звучит жизнерадостно и находится под кайфом (возможно, под воздействием веществ). На заднем плане Холли слышит музыку — кажется, это Отис Реддинг — и смех. Иногда раздаются возгласы. «Вероятно, под воздействием веществ», — думает Холли.

— Привет, кто бы ты ни был, — говорит Лакейша. — Если это предложение о продлении гарантии на автомобиль или о том, как улучшить мой кредитный рейтинг…

— Нет, это другое, — отвечает Холли, представляется, объясняет, почему звонит, и спрашивает, можно ли встретиться с Лакейшей завтра днем. Она говорит, что будет близко к Упсала-Виллидж по семейным делам. Будет это удобно?

Гораздо менее восторженная и энергичная Лакейша говорит, что будет рада поговорить с Холли. Она с друзьями находится в палаточном лагере на 27-м шоссе, том самом с индейским названием — Холли его знает? Холли отвечает, что не знает, промолчав о том, что в наше время слово «индеец» считается в лучшем случае уничижительным, а в худшем случае — расистским. Она говорит, что уверена, что джи-пи-эс на ее телефоне приведет ее прямо туда.

— Ничего о Бонни? Нет вестей?

— Вообще ничего, — говорит Холли.

— Тогда я не знаю, чем могу вам помочь, мисс Гибни.

— Вы можете помочь мне в одном прямо сейчас. Вы думаете, она сбежала?

— Боже, нет. — Ее голос дрожит. Когда она говорит снова, все следы энтузиазма окончательно испаряются. — Я думаю, она мертва. Я думаю, какой-то больной ублюдок изнасиловал ее и убил.

4

В ту ночь Холли молится, стоя на коленях, упоминая имена своих друзей, сожалея о том, что возобновила свою привычку к курению, и надеясь, что Бог поможет ей снова бросить курить в ближайшее время (но не сейчас). Она говорит Богу, что не хочет сегодня думать о своей матери — о том, что сделала Шарлотта и почему она это сделала. В заключение она просит Бога о любой помощи в деле о пропавшей женщине и выражает надежду, что Бонни Рэй всё еще жива.

Она ложится в постель и вглядывается в темноту, размышляя о том, что мучило ее в парке. По мере приближения сна, готового забрать ее в свои объятия, ей приходит в голову мысль: не было ли других исчезновений в окрестностях Дирфилд-парка?

Было бы интересно это выяснить.

8 февраля 2021 года

Январь был ужасно холодным, но в феврале устанавливается не по сезону теплая температура, как будто компенсируя три недели снегопадов и морозов. В этот понедельник после обеда, когда термометр показывает около пятидесяти градусов по Фаренгейту[53], Родди Харрис решает избавить универсал «Субару» от налета соли, который со временем грозит привести к гниению порогов и ходовой части. Эм предлагает отвезти машину в «Драйв энд Шайн»[54], но Родди говорит, что предпочитает подышать свежим воздухом, пока есть такая возможность. Она спрашивает про его артрит. Он уверяет, что тот его не беспокоит, говорит, что чувствует себя отлично.

— Сейчас не беспокоит, — говорит Эм, — но держу пари, ты будешь ныть сегодня вечером по этому поводу, и тебе придется обойтись Бенгеем[55], потому что хорошего вещества у нас осталось, как кот наплакал. Нам лучше сохранить то, что осталось, на экстренный случай.

Если у меня снова заклинит спина или твоя шея, вот что она имеет в виду.

— Надену перчатки, — говорит он, и Эм вздыхает. Родди — дорогой человек, свет ее жизни, но когда он решает что-то сделать, его невозможно отговорить.

Он заходит в гараж через заднюю дверь, достает шланг и прикрепляет его к крану на стене дома. Затем возвращается, чтобы откатить машину. На стене гаража есть три кнопки. Одна открывает левый отсек, где припаркован фургон, которым они редко пользуются. Другая открывает правый отсек, место для малолитражки «Субару» Харрисов. Третья кнопка открывает оба отсека, и у Родди имеется дурная привычка нажимать именно ее. Потому что она находится посередине, а не внизу или вверху, говорит он себе, когда с грохотом открываются обе двери вместо той, которая ему нужна. Это не забывчивость, а просто плохой, непродуманный дизайн, вот и всё.

Он садится в машину и отъезжает к месту, где его ждет шланг с уже прикрученной насадкой. Родди с нетерпением ждет этого небольшого занятия. Ему нравится смотреть, как струя воды под высоким давлением очищает засохшие комки дорожной соли. Он поднимает насадку, затем останавливается. В начале подъездной дорожки кто-то стоит и смотрит на него. Это милая девушка в красном пальто и вязаной шарф-шапке в тон. Ее маска тоже красная, как и ее галоши — рождественский подарок, потому что девушка восхищалась парой таких галош своей подруги Холли несколько раз. Одной рукой она прижимает к груди тонкую папку с документами.

— Вы профессор Харрис? — спрашивает она.

— Да, именно так, — отвечает он. — Секундочку, юная леди. — Он открывает водительскую дверь «Субару». Пульт от гаража крепится к козырьку. У него две кнопки вместо трех. Он нажимает одну, и левая дверь опускается, закрывая фургон. Он сомневается, что она вообще это заметила, она смотрит на него, а не на гараж, но, как говорится, береженого Бог бережет.

Он подходит к ней с улыбкой и протягивает руку. В последнее время она чаще приветствует людей ударом локтя в духе ковидной эпохи, но он в перчатках, а она в варежках (на самом деле необязательно в такую теплую погоду, как сегодня, носить варежки, как и шарф, но всё вместе это смотрится модно), так что всё в порядке.

— Чем я могу помочь вам в этот прекрасный, теплый день?

Барбара Робинсон улыбается.

— Вообще-то я надеялась увидеть вашу жену. У меня есть к ней вопрос.

Судя по папке, которую она так бережно прижимает к груди, он догадывается, что ее интересует писательская мастерская. Он мог бы сказать ей, что она, вероятно, слишком молода для этой программы — большинству желающих стать писателями, которые ее посещают, за двадцать-тридцать лет. Он также мог бы сказать ей, что этой осенью, скорее всего, программы вообще не будет. Джим Шепард ушел из жизни, и немногие другие профессиональные писатели проявили интерес. Нынешний приглашенный писака, Генри Страттон, также отказался вернуться. Он сказал декану факультета английского языка Розалин Бёркхарт, что идея дистанционного обучения в рамках интенсивной программы по писательскому мастерству абсурдна. По словам Эмили, которая услышала это от Розалин, Страттон сказал, что это будет, как заниматься любовью в перчатках для бокса.

Но пусть Эм сама поведает хорошенькой Красной Шапочке плохие новости; он всего лишь скромный (и вышедший на пенсию) профессор биологии.

— Уверен, она будет рада поговорить с вами, мисс…

— Меня зовут Барбара. Барбара Робинсон.

— Очень приятно познакомиться, Барбара. Просто позвоните в колокольчик. Моя жена пожилая, но слух у нее острый.

Барбара улыбается.

— Спасибо.

Она направляется к дому, затем оборачивается.

— Вам стоит заняться фургоном тоже. У моего отца был такой, когда я была маленькой, и на автостраде у него отвалился глушитель. Отец сказал, что соль разъела его насквозь.

«Значит, она всё-таки заметила», — думает Родди. — «Мне действительно нужно быть осторожнее».

— Я благодарен за совет.

Запомнит ли она? Увидела ли она что-то, чего ей не следовало бы видеть? Родди думает, что нет. Родди думает, что Красную Шапочку, также известную, как Барбара Робинсон, интересуют только те нераскрытые жемчужины сочинений, которые она носит в своей папке. Мечтая стать следующей Тони Моррисон[56] или Элис Уокер[57]. Но в будущем ему определенно нужно быть еще осторожнее. «Всему виной та кнопка, расположенная не в том месте», — думает он. — «Идиотское инженерное решение. У меня всё в порядке с памятью».

Он включает шланг и направляет его в сторону «Субару». Соль начинает смываться, обнажая блестящую зеленую краску под ней. Он с нетерпением ждал этого, но теперь уже не так сильно рад. Красивая девушка в красной одежде подпортила ему настроение.

Барбара машет ему напоследок, идет по дорожке к дому и звонит в колокольчик. Дверь открывается, и Эм стоит там, выглядя не старше семидесяти в зеленом шелковом платье, ее волосы свежи после похода в салон красоты этим утром. Салон «Хеа Тудей» должен был быть закрыт из-за пандемии, но Хелен делает исключения для старых клиентов, которые дают чаевые в течение всего года и вспоминают о ней на Рождество.

— Да? Могу я чем-то помочь?

— Мне бы хотелось поговорить с вами. Это касается… — Барбара от напряжения глотает слюну. — Это касается писательства.

Эм смотрит на папку, затем одаривает Барбару извиняющейся улыбкой.

— Если вы о писательской мастерской, то они пока не принимают новых заявок. Боюсь, программа на осень-зиму подвисла. Пандемия, сами понимаете.

— Нет, дело не в этом.

Эмили мгновение любуется своей посетительницей: хорошенькой, крепкой, явно здоровой и, конечно же, молодой. Она смотрит через плечо девушки и видит, как Родди глядит на них, пока шланг поливает подъездную дорожку. «Она замерзнет, если температура сегодня ночью упадет», — думает она. — «Тебе виднее». Затем она возвращает взгляд на девушку в красном.

— Как вас зовут, дорогая?

— Барбара Робинсон.

— Хорошо, Барбара, почему бы вам не зайти и не рассказать мне, в чем дело.

Она уступает дорогу. Барбара заходит в дом. Эм закрывает дверь. Родди продолжает мыть аккуратный зеленый универсал.

24 июля 2021 года

1

Холли прибывает в Медоубрук-Эстейтс за сорок пять минут до времени, на которое она договорилась с адвокатом Эмерсоном. Как говаривал дядя Генри, Холли всегда приходит заранее. Он говорил, что она будет заранее даже на своих собственных похоронах. На свои похороны она, скорее всего, придет как раз вовремя — тут выбора особого нет, — но на похоронах матери по Зуму она появилась за пятнадцать минут до начала, что более или менее подтверждает слова дяди Генри.

Она не направляется прямо к дому, а останавливается на углу Хэнкок-стрит, следя за фургоном, припаркованным на подъездной дорожке дома покойной матери. Фургон ярко-красный, за исключением названия компании на борту: П.С. ЧИСТКА, написанного желтым цветом. Будучи владельцем и главным сыщиком (менее благородные термины — филёр, шпик, соглядатай и сыскарь) частной детективной компании, Холли видела подобные фургоны несколько раз. П.С. расшифровывается как «После смерти».

На этот раз им предстоит всего лишь пропылесосить и протереть дезинфицирующим средством каждый метр поверхности (нельзя забывать выключатели света, ручки смыва, даже петли дверей). После насильственной смерти и после того, как криминалистические подразделения выполнят свою работу, приходит бригада П.С., чтобы убрать кровь и рвоту, вывезти сломанную мебель и, конечно же, дезинфицировать. Последнее особенно важно в случае метамфетаминовых лабораторий. Кажется, Холли даже знает одного или двух членов этой бригады, но она не хочет их видеть и разговаривать с ними. Она опускает окно, закуривает и ждет.

В десять сорок выходят два сотрудника П.С. с массивными кейсами, перекинутыми через плечо. Они носят перчатки, комбинезоны и маски. Обычные N95, не газовые маски, иногда необходимые после насильственной смерти. Хозяйка этого дома умерла от так называемых естественных причин, причем в больнице, поэтому это просто обработка от ковида, легкая и быстрая. Они кивают друг другу. Один из них приклеивает конверт — красный, как фургон — на входную дверь. Они садятся в свой фургон и уезжают. Холли рефлекторно наклоняет голову, когда они проезжают мимо.

Она кладет окурок в дорожную пепельницу (свежеочищенную тем утром, но уже содержащую три мертвых солдата) и направляется к Лили-Корт, 42, дому, который ее мать купила шесть лет назад. Она снимает конверт с двери и открывает его. Вложенные листы бумаги (всего два; после самоубийства или убийства их было бы гораздо больше) подробно описывают оказанные услуги. Последняя строка гласит — УДАЛЕНО ПРЕДМЕТОВ: 0. Холли верит в это, и Дэвид Эмерсон, должно быть, тоже. П.С. существует уже много лет, у них гарантия, их репутация в этой не очень приятной, но совершенно необходимой сфере безупречна… и кроме того, что можно украсть из дома ее матери? Десятки фарфоровых фигурок вроде Пиллсбери Дафбоя[58] и злобного Пиноккио, который в детстве наводил на Холли ужасы?

«Для миллионера она жила очень скромно», — думает Холли. Это пробуждает чувства, которые не являются частью ее обычного эмоционального спектра. Обида? Да, но в основном это гнев и разочарование.

Она думает: «Заходит как-то в бар дочь лгуньи и заказывает май-тай[59]».

Конечно, май-тай. В тех редких случаях, когда она заказывает напиток, Холли выбирает именно его, потому что он напоминает ей о пальмах, бирюзовой воде и песчаных пляжах. Иногда ночью в постели (не часто, но иногда) она представляет себе бронзового спасателя в обтягивающих плавках, восседающего на вышке. Он смотрит на нее, улыбается, и то, что следует, следует.

У Холли есть ключ, но у нее нет желания зайти и увидеть этого китайского Пиноккио в альпийской шляпе и с ехидной улыбкой, которая говорит: «Я знаю всё о твоих фантазиях, Холли. Я знаю, как ты впиваешься ногтями в спину спасателя, когда ты…»

— Когда я кончаю, ну и что, кому какое дело, — бормочет она, сидя на ступеньке в ожидании адвоката.

В ее голове ее мать отвечает — грустно, как всегда, когда ее неодаренная и негламурная дочь не соответствует ожиданиям: «О, Холли».

Пора открыть дверь, но не в дом, а в свой разум. Подумать о том, что произошло и почему это произошло. Она полагает, что уже знает. В конце концов, она же детектив.

2

Элизабет Уортон, мать Оливии Трелони и Джанель «Джейни» Паттерсон, умерла. Холли познакомилась с Биллом Ходжесом на похоронах старушки. Он пришел с Джейни и был добр. Он относился к Холли, как к обычному человеку. Она не была обычным человеком, не является им и сейчас, но теперь она ближе к обычному, чем раньше. Благодаря Биллу.

После тех похорон погибла сама Джейни. Брейди Хартсфилд взорвал ее. И Холли — сорока-с-чем-то-летняя одинокая женщина, не имеющая друзей, живущая с матерью — помогла поймать Брейди… хотя, как оказалось, Брейди не был готов с ними заканчивать. Ни с Биллом, ни с Холли, ни с Джеромом и Барбарой Робинсон.

Именно Билл убедил ее, что она может быть сама собой. Он никогда не говорил это вслух. Ему не приходилось этого делать. Всё было в том, как он к ней относился. Он давал ей обязанности, а она их просто выполняла. Шарлотте это не понравилось. Ей не нравился он. Холли едва замечала. Предостережения и неодобрение матери стали фоновым шумом. Работая с Биллом, она чувствовала себя живой, умной и полезной. Жизнь начала окрашиваться красками. После Брейди объявился еще один плохой парень, Моррис Беллами[60] звали его. Моррис искал зарытые сокровища и был готов на всё, чтобы их достать.

Затем…

— Билл заболел, — шепчет Холли, закуривая новую сигарету. — Поджелудочная.

Даже спустя пять лет ей до сих пор больно об этом вспоминать.

Было еще одно завещание, и выяснилось, что Билл оставил ей компанию. «Найдем и сохраним». Тогда она только зарождалась. Пыталась встать на ноги.

«И я изо всех сил пытаюсь устоять на своих ногах», — думает Холли. — «Потому что Билл был бы разочарован, если бы я упала. Разочарован во мне».

Примерно тогда — она не помнит точно, но, должно быть, вскоре после смерти Билла — Шарлотта позвонила ей в слезах и рассказала, что подлый Дэниел Хейли сбежал на Карибы с миллионами, которые Джейни оставила ей и Генри. А также с большей частью доверительного фонда Холли, который она вложила по настоянию матери.

Состоялось семейное собрание, на котором Шарлотта всё время говорила слова вроде «я не смогу себе этого простить, я никогда не смогу себя простить». И Генри говорил ей, что все в порядке, у них обоих еще достаточно денег на жизнь. У Холли тоже достаточно, сказал он, хотя ей, возможно, стоит рассмотреть вариант отказаться от своей квартиры и какое-то время пожить на Лили-Корт с матерью. Заселиться в гостевую комнату, где ее мать более или менее воссоздала комнату детства Холли. Как музейный экспонат, думает Холли.

Сказал ли дядя Генри «Легко добыто — легко и прожито» на той встрече? Сидя на ступеньке и куря сигарету, Холли точно не помнит, но она думает, что сказал. Что он мог сказать, ведь деньги на самом деле никуда не делись. Ни его, ни Шарлотты, ни Холли.

«И, конечно же, тебе придется закрыть бизнес», — сказала Шарлотта. Это Холли помнит. О, да. Потому что в этом и была цель всего этого, не так ли? Положить конец безумному плану ее хрупкой дочери вести частное детективное агентство, идее, внушенной ей человеком, который чуть не погубил ее.

— Чтобы вернуть меня под свою опеку, — шепчет Холли и давит сигарету с такой силой, что искры взлетают вверх и обжигают ее руку.

3

Она подумывает о том, чтобы закурить еще одну сигарету, когда Элейн из соседнего дома и Даниэль из дома напротив подходят к ней, чтобы выразить свои глубочайшие соболезнования. Они оба присутствовали на онлайн-похоронах. Никто из них не носит масок, и они обмениваются ухмылками (взглядами «О, Холли»), когда Холли быстро натягивает свою. Элейн спрашивает, собирается ли она выставить дом на продажу. Холли отвечает, что, вероятно, да. Даниэль спрашивает, не собирается ли она устроить распродажу личных вещей. Холли отвечает, что, вероятно, нет. У нее начинается головная боль.

В этот момент подъезжает Эмерсон на своем деловом «Шевроле». Позади него паркуется «Хонда Цивик», внутри две женщины. Эмерсон тоже приехал пораньше, всего на пять минут, но слава Богу. Даниэль и Элейн уходят в дом Даниэль, болтая, обмениваясь сплетнями и бациллами, колонизирующими их дыхательные системы.

Женщины, выходящие из Хонды, примерно ровесницы Холли. Эмерсон немного постарше, на его зачесанных назад волосах по бокам видны яркие, эффектные белые пряди. Он высок и истощен, с темными кругами под глазами, которые, по мнению Холли, указывают на бессонницу или дефицит железа. При себе у него деловой портфель. Она рада, что на всех троих надеты маски N95 без излишеств, а вместо руки он предлагает локоть. Она слегка ударяет своим. Каждая из женщин поднимает руку в знак приветствия.

— Рад знакомству вживую, Холли. Могу я называть вас Холли?

— Да, конечно.

— А я — Дэвид. Это Рода Лэндри, а красавица рядом с ней — Андреа Старк. Они работают на меня. Рода — мой нотариус. Вы уже были внутри?

— Нет. Я ждала вас. — «Не хотелось в одиночку сталкиваться с Пиноккио и Пиллсбери Дафбоем», — думает она. Это шутка, но в каждой шутке есть доля правды.

— Очень любезно с вашей стороны, — говорит он, хотя почему это было любезно, Холли не знает. — Не окажете нам честь?

Она достает ключ, тот самый, который ей вручила мать с большой церемонией, говоря, «ради всего святого, береги его, не теряй, как ту книгу из библиотеки, которую ты оставила в автобусе». Та библиотечная книга, «День, когда не умрут свиньи», нашлась на следующий день в бюро находок автобусной компании, но Шарлотта всё равно вспоминала об этом три года спустя. И позже. В шестнадцать, восемнадцать, двадцать один год, в пятьдесять, Боже, храни Королеву, ей постоянно напоминали: «Помнишь, как ты потеряла ту книгу в автобусе?» Всегда с ехидным смешком, говорящим: «О, Холли». Смешанный запах бьет ей в нос, как только открывается дверь. На мгновение она колеблется — ничто так сильно не вызывает воспоминания, как положительные, так и отрицательные, как определенные ароматы, — но затем расправляет плечи и входит в дом.

— Какое милое местечко, — говорит Рода Лэндри. — Обожаю Кейп-Код.

— Уютно, — добавляет Андреа Старк. Почему она здесь, Холли не знает.

— У меня есть кое-какие вещи, которые вы должны просмотреть, и несколько документов для подписи, — говорит Эмерсон. — Самое важное — это подтверждение того, что вас уведомили о завещании. Одна копия отправляется в IRS[61], а другая — в суд по завещаниям и наследству. Кухня подойдет вам? Там мы с Шарлоттой вели большую часть наших дел.

Пока они идут на кухню, Эмерсон возится с защелками своего портфеля, а две женщины осматриваются и проводят инвентаризацию, как это обычно делают женщины в чужом доме. Холли тоже осматривается, и везде, где останавливаются ее глаза, она слышит голос своей матери. Голос матери, всегда начинающий с фразы «сколько раз я тебе говорила».

Раковина: «Сколько раз я тебе говорила не ставить стакан для сока в посудомоечную машину, пока ты его не ополоснешь?»

Холодильник: «Сколько раз я тебе говорила, чтобы дверь была плотно закрыта?»

Шкафы: «Сколько раз я тебе говорила не убирать больше трех тарелок за раз, если не хочешь, чтобы они разбились?»

Плита: «Сколько раз я тебе говорила дважды проверить, что все выключено, прежде чем выйти из кухни?»

Они садятся за стол. Эмерсон передает ей документы, которые ей нужно подписать, один за другим. Подтверждение того, что ее уведомили о завещании. Подтверждение того, что ей была предоставлена копия последней воли и завещания Шарлотты Энн Гибни. Подтверждение того, что она была проинформирована о различных инвестиционных активах ее матери, которые включают в себя очень ценный портфель акций, в том числе акции Теслы и Эпл. Холли подписывает трудовой договор, разрешающий Дэвиду Эмерсону представлять ее интересы в суде по делам о наследстве. Рода Лэндри нотариально заверяет каждый документ большим старым штемпельным устройством, а Андреа Старк свидетельствует их (вот для чего она здесь).

Когда ритуал подписания завершен, женщины бормочут Холли соболезнования и уходят. Эмерсон говорит Холли, что он с удовольствием пригласил бы ее на обед, если бы не его предстоящая встреча. Холли говорит ему, что не обижается. Ей не хочется обедать с Эмерсоном; она лишь хочет увидеть его спину. Ее головная боль усиливается, и ей хочется сигарету. Она даже жаждет ее.

— Теперь, когда у вас было время всё обдумать, вы всё еще склоняетесь к продаже дома?

— Да. — И не просто склоняется.

— С мебелью или без? Вы думали об этом?

— С.

— И всё же… — Из своего портфеля он достает небольшую стопку красных жетонов. На них написано СОХРАНИТЬ. — Если после осмотра дома вы посчитаете какие-нибудь вещи нужными для вас, прикрепите к ним эти бирки. Просто оторвите заднюю часть, видите?

— Да.

— Например, фарфоровые статуэтки вашей матери в передней вам могут понадобиться как сувениры… — Он видит ее лицо. — А может, и нет, но могут быть и другие вещи. Скорее всего, будут. Исходя из моего опыта подобных дел, наследники часто жалеют, что не сохранили кое-какие вещи.

«Ты веришь в это», — думает Холли. — «Ты веришь в это всей душой, потому что ты тот, кто держится за вещи, а те, кто держится за вещи, никогда не поймут тех, кто за них не держится. Это племена, которые просто не смогут понять друг друга. Что-то вроде прививочников и антипрививочников, сторонников Трампа и его противников».

— Я понимаю.

Он улыбается, возможно, полагая, что убедил ее.

— Последнее — это вот это.

Он достает из портфеля тонкую папку. В ней находятся фотографии. Он раскладывает их перед ней, как полицейский, выкладывающий галерею подозреваемых для свидетеля. Она смотрит на них с изумлением. Это не преступники, а ювелирные изделия, лежащие на лоскутках темной ткани. Серьги, кольца, ожерелья, браслеты, броши, двойная нить жемчуга.

— Ваша мать настояла, чтобы я взял их на хранение, прежде чем она попала в больницу, — говорит Эмерсон. — Немного необычно, но такова была ее воля. Теперь они ваши или будут, как только завещание Шарлотты будет подтверждено. Он вручает ей лист бумаги. — Вот инвентарь.

Она мельком взглядывает на него. Шарлотта подписала, Эмерсон подписал, и Андреа Старк — чья должность, видимо, профессиональный свидетель — тоже подписала. Холли снова смотрит на фотографии и касается двух из них.

— Это свадебное кольцо моей матери, а это ее помолвочное кольцо, которое она почти никогда не носила, но я не узнаю остальных драгоценностей.

— Кажется, она была настоящей коллекционершей, — говорит Эмерсон. Он звучит немного неприятно, но не так уж сильно. Смерть раскрывает тайны. Конечно, он это знает. Он, как говорится, собаку съел в этом деле.

— Но… — Холли смотрит на него. Она думала — надеялась на это, — что она готова к этой встрече, даже к осмотру дома своей покойной матери и гостевой комнаты, превратившейся в музей, но к этому? Нет. — Это драгоценности или бижутерия?

— Чтобы определить стоимость, вам придется провести его оценку, — говорит Эмерсон. Он медлит, а затем добавляет что-то менее юридическое. — Но на взгляд Андреа, это не бижутерия.

Холли не отвечает. «Всё это выходит за пределы обмана», — думает она. — «Может быть, за пределы прощения».

— Я продолжу держать эти вещи в сейфе фирмы, пока завещание не будет утверждено, но этот лист вам следует сохранить. У меня есть копия. — Он имеет в виду инвентарь. Там, должно быть, как минимум три дюжины позиций, и если это настоящие драгоценности, то общая стоимость, наверное… Боже, много. Сто тысяч долларов? Двести тысяч? Пятьсот тысяч?

Под терпеливым наставничеством Билла Ходжеса она приучила свой разум следовать определенным фактам и не вздрагивать, когда они приводят к определенным выводам. Факт номер один: у Шарлотты, судя по всему, были драгоценности на огромную сумму. Факт номер два: Холли никогда не видела свою мать в этих блёсках; даже не знала, что они существуют. Вывод: в какой-то момент после того, как ее мать получила наследство, и, вероятно, после того, как деньги якобы были потеряны, Шарлотта стала тайной собирательницей, как запертый в пещере гоблин из фэнтези-истории.

Холли провожает его до двери. Он смотрит на фарфоровые статуэтки и улыбается.

— Моя жена обожает такие вещи, — говорит он. — Думаю, у нее есть все гномики и феи мира.

— Возьмите несколько для нее, — говорит Холли. «Возьмите их всех».

Эмерсон выглядит встревоженным.

— О, я не могу. Нет. Спасибо, но нет.

— Возьмите хотя бы этого. — Она берет ненавистного Пиноккио и с улыбкой шлепает его по ладони. — Я уверена, что ваша работа оплачена…

— Конечно…

— Но возьмите это от меня. За вашу доброту.

— Если вы настаиваете…

— Да, я настаиваю, — говорит Холли. Увидеть, как забирают этого гадкого маленького длинноносого ублюдка будет лучшим, что с ней случилось с момента, как она приехала в дом 42 на Лили-Корт.

Закрыв дверь и наблюдая в окно, как Эмерсон идет к своей машине, Холли думает: «Ложь. Столько лжи».

Холли возвращается на кухню и собирает копии юридических документов. Чувствуя себя словно во сне — заходит как-то в бар новая миллионерша и т. д. и т. п., — она идет ко второму ящику слева от раковины, где всё еще лежат пакетики, алюминиевая фольга, пищевая пленка, скрутки для пакетов (ее мать никогда их не выбрасывала) и прочая разная мелочь. Она роется там, пока не находит большой пластиковый зажим, и прикрепляет его к бумагам. Затем она берет чашку — на боковой стороне напечатано «ДОМ ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ» — и возвращается к столу. Ее мать никогда не позволяла курить в доме; Холли делала это в ванной с открытым окном. Теперь она закуривает сигарету, испытывая как остаточное чувство вины, так и озорное удовольствие от непослушания.

Однажды она сидела за столом, очень похожим на этот, в доме своих родителей на Бонд-стрит в Цинциннати, заполняя заявления в колледж: одно в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, другое в Нью-Йоркский университет, третье в Дьюк. Это был выбор ее мечты, стоивший каждого пенни регистрационного сбора. Места вдали от школы «Уолнат-Хиллз», где ее никогда не звали бы Джибба-Джибба. Вдали от матери, отца и дяди Генри тоже.

Ее, конечно, никуда не приняли. Ее оценки были посредственными, а результаты SAT[62] — ужасными, возможно, потому что в тот день, когда она их сдавала, у нее была мигрень вверху и менструальные боли внизу, обусловленные, очевидно, стрессом. Единственное, что ей предложили, было от штата, что неудивительно. Поступить в такой университет было все равно, что выбить питчера в бейсбольной игре. И даже от штата не было предложения о стипендиальной помощи.

«Мы с твоим отцом не можем позволить себе отправить тебя, и ты будешь выплачивать кредит до сорока лет», — сказала Шарлотта. Тогда это, наверное, было правдой. — «И даже если ты вылетишь за неуспеваемость, всё равно будешь должна денег». Подтекст заключался в том, что, конечно же, Холли исключат; университет будет слишком тяжелым испытанием для такого хрупкого ребенка. Разве Шарлотта однажды не нашла Холли, свернувшейся в ванной и отказывающейся идти в школу? И полюбуйтесь, что случилось после того, как она сдала SAT? Пришла домой, устроила истерику, и половину ночи ее рвало!

В итоге Холли оказалась в компании «Mitchell Fine Homes and Estates» и по вечерам посещала занятия в местном колледже. В основном это были курсы по информатике, хотя она добралась и до курсов по английскому. Все шло довольно неплохо — она часто была несчастна, но смирилась с этим, как с родимым пятном или вывернутой стопой, — пока Фрэнк Митчелл-младший, сын босса, не начал беспокоить ее.

— Ага, беспокоил, мать его! — крикнула Холли пустой кухне. — Он меня преследовал! Для секса!

Когда она рассказала матери о том, что происходит в офисе, Шарлотта посоветовала ей отшутиться и отмахнуться. Мужчины есть мужчины, сказала она, они идут по жизни, следуя своим желаниям, и никогда не меняются. Иметь с ними дело не очень приятно, но это часть жизни, нужно принимать и радость, и горе, то, что не может быть излечено, нужно перетерпеть, и так далее, и тому подобное.

«Папа не такой», — сказала Холли, на что ее мать небрежно отмахнулась рукой, как бы говоря: «Конечно, он не такой, и не осмелился бы, и я бы хотела посмотреть, как он попытается». Многое можно передать простым жестом руки, Шарлотте это удалось.

Но Холли не рассказала ей, что она почти сдалась, почти дала пучеглазому сыну шишки то, что он хотел. «Тебя здесь никто не любит», — сказал Митчелл-младший. — «Ты замкнутая и некачественно делаешь свою работу. Без меня ты была бы на улице. Так что насчет вернуть должок, а? Думаю, как только ты попробуешь, тебе понравится».

Они вошли в его кабинет, и Митчелл-младший начал расстегивать ей блузку. Первая пуговица… вторая… третья… а затем она изо всей силы залепила ему пощечину, вложив в нее всё, что у нее было, сбив его очки и вызвав кровь из его губ. Он назвал ее бесполезной сучкой и сказал, что вызовет полицию и ее арестуют за нападение. Собрав в себе смелость, о которой она даже не подозревала, и заговорив холодным и уверенным голосом, совсем не похожим на ее обычный (который был настолько тихим, что людям часто приходилось переспрашивать ее), она сказала ему, что если придет полиция, она скажет им, что он пытался изнасиловать ее. И что-то в его лице — что-то вроде инстинктивной гримасы — сказало ей, что полиция может поверить ее версии событий, потому что Фрэнк-младший уже попадал в неприятности раньше. Неприятности такого рода. В любом случае, на этом все и закончилось. По крайней мере, для него. Но только не для Холли, которая через неделю пришла пораньше и разгромила его кабинет, а затем свернулась калачиком в своей маленькой дрянной каморке, положив голову на стол. Она бы заползла под стол, но там не было места.

После этого последовал месяц в «лечебном центре» (на это ее родители нашли деньги), затем три года наблюдения. Наблюдение закончилось, когда умер ее отец, но она продолжала принимать различные лекарства, которые позволяли ей функционировать, но видеть мир, словно сквозь целлофановую обертку.

Что нельзя вылечить, нужно перетерпеть: Евангелие от Шарлотты Гибни.

4

Холли тушит сигарету под краном, ополаскивает чашку, ставит ее на сушилку и поднимается наверх. Первая дверь справа — гостевая комната. Только не совсем. Во-первых, обои не те, но они всё равно жутко похожи на комнату, в которой она жила подростком в Цинциннати. Шарлотта, возможно, верила, что ее психически и эмоционально нестабильная дочь осознает, что ей не суждено жить среди людей, не понимающих ее проблем. Когда Холли входит, она снова думает: «Музейный экспонат. Здесь должна быть табличка, гласящая «ЖИТИЕ ГРУСТНОЙ ДЕВУШКИ»».

Холли до сих пор не сомневается в любви матери. Но любовь не всегда означает опору. Иногда любовь выбивает опору.

Над кроватью висит плакат Мадонны. Принс на одной стене, Ральф Маччио в роли Мальчика-каратэ — на другой. Если бы она взглянула на полки под аккуратной аудиосистемой, она нашла бы Брюса Спрингстина, Ван Халена, «Уам!», Тину Тёрнер и, конечно, «Пёрпл Уан». Всё на кассетах. На кровати лежит клетчатое покрывало, которое она всегда ненавидела. Когда-то среди этих вещей жила девочка, которая смотрела в окно на Бонд-стрит, слушала музыку и писала стихи на голубой портативной пишущей машинке «Оливетти». За машинкой последовал персональный компьютер «Коммодор» с крошечным экраном.

Холли смотрит вниз и видит, что держит в руках красные бирки с надписью «СОХРАНИТЬ». Она даже не помнит, как взяла их в руки.

— Я рада, что приехала сюда, — говорит она. — Как чудесно быть дома.

Она подходит к корзине для мусора из «Звездных войн» и бросает туда бирки. Затем садится на кровать, сложив руки между бедрами. Так много воспоминаний здесь. Вопрос прост: столкнуться с ними или забыть?

Столкнуться, конечно, и не потому, что она теперь другой человек, лучший человек, смелый человек, прошедший через такие ужасы, в которые большинство людей не поверят. Столкнуться, потому что другого выбора нет.

5

После своего нервного срыва, после так называемого «лечебного центра», Холли откликнулась на объявление от небольшого издательства, которое искало индексатора для серии из трех томов о местной истории, написанных профессором Университета Ксавьера. Когда началось собеседование, она нервничала — точнее, она была напугана до смерти, — но редактор, Джим Хаггерти, очевидно, сам плавал в вопросах индексации, что Холли смогла рассказать ему, как она собирается работать, не запинаясь и не запутываясь в собственных словах, как это часто случалось с ней на уроках в старших классах школы. Она сказала, что сначала создаст конкорданс[63], затем создаст компьютерный файл, затем распределит по категориям и алфавиту. После этого работа возвращается к автору, который проверяет ее, редактирует и возвращает для внесения окончательных изменений.

— Боюсь, у нас пока нет компьютера, — сказал Хаггерти, — только несколько Ай-би-эм Селектрик[64]. Хотя, полагаю, нам придется купить один — за ними будущее, и всё такое.

— У меня есть, — сказала Холли. Она выпрямилась, настолько взволнованная возможностями, что забыла, что это собеседование на работу, забыла про Фрэнка-младшего, забыла о том, что четыре года в старших классах была известна как «Джибба-Джибба».

— И вы бы использовали его для индексации? — Хаггерти выглядел озадаченным.

— Да. Возьмем слово «Эри», к примеру. Это категория, но оно может относиться к озеру, округу или племени коренных американцев Эри. Которое должно быть сопоставлено с племенем Кэт, и, конечно же, с ирокезами. Даже больше! Мне придется еще раз просмотреть материал, чтобы разобраться с этим, но вы видите, как это работает, правда? Или подождите, возьмем слово «Плимут»[65], это очень интересно…

Хаггерти остановил ее на этом месте и сказал, что берет ее на работу на испытательный срок. «Он распознал ботана-индексатора», — думает Холли, сидя на кровати.

За этой работой по индексированию, во время которой Холли зарабатывала и параллельно профессионально росла, последовали другие. Она переехала из дома на Бонд-стрит. Купила свою первую машину. Обновила свой компьютер и стала посещать новые курсы. Она также принимала таблетки. Когда она работала, она чувствовала себя яркой и осознанной. Когда не работала, ощущение жизни в целлофановом пакете возвращалось. Она сходила на несколько свиданий, но это были неуклюжие, неловкие отношения. Обязательный поцелуй на ночь слишком часто напоминал ей о Фрэнке-младшем.

Когда работа по индексированию иссякла (издатель книг по истории обанкротился), Холли работала в местных больницах, слабо связанных между собой, в качестве медицинского транскрипциониста. К этому добавилась подача исков в окружной суд Цинциннати. Были и обязательные визиты домой, которых стало еще больше после смерти отца. Она слушала, как мать жалуется на всё: начиная от своих финансов и соседей и заканчивая демократами, которые всё портили. Иногда во время этих визитов Холли вспоминала фразу из «Крестного отца»: «Как только я подумал, что выбрался, они втянули меня обратно». На Рождество они с мамой и дядей Генри сидели на диване и смотрели фильм «Это замечательная жизнь»[66]. Холли надевала шапку Санта-Клауса.

6

Пора уходить.

Холли встает и собирается выйти из комнаты, как слышит настойчивый голос матери («Верни туда, откуда взяла — сколько раз я тебе повторяла?»), поэтому возвращается, чтобы разгладить клетчатое покрывало. Для кого? Для женщины, которая на том свете? И смех, и грех, так что Холли смеется.

«Я все еще слышу ее. Это будет продолжаться вечно?»

Ответ: да. По сей день она не слизывает крем с венчиков (так можно заразиться столбняком), моет руки после контакта с бумажными деньгами (ничто так не заразно, как долларовая купюра), не ест апельсины на ночь и никогда не садится на общественный унитаз без крайней необходимости, и то всегда с дрожью ужаса.

Никогда не разговаривай с незнакомыми мужчинами, еще один совет. Совет, которому Холли следовала до встречи с Биллом Ходжесом и Джеромом Робинсоном, когда всё изменилось.

Она направляется к лестнице, потом вспоминает совет, который дала Джерому насчет Веры Стайнман, и идет по коридору в комнату матери. Там ей ничего не нужно — ни фотографий в рамках на стене, ни хлама парфюмерии на комоде, ни одежды или обуви в шкафу, — но есть вещи, от которых ей следует избавиться. Они лежат в верхнем ящике тумбочки у кровати Шарлотты.

По пути она отвлекается на фотографии в рамках, висящие на стене и образующие своеобразную галерею. Нет ни одной фотографии покойного (и не особо оплакиваемого) мужа Шарлотты и всего одна фотография дяди Генри. Всё остальное — фотографии матери и дочери. Две из них в особенности привлекли внимание Холли. На одной ей примерно четыре года, она в джемпере. На другой ей девять или десять лет, на ней надета юбка, которая тогда была в моде: запахивающаяся, с кричащей золотой булавкой для закрепления. В своей спальне она не могла вспомнить, почему ненавидела покрывало, но теперь, глядя на эти фотографии, поняла. И джемпер, и юбка — в клетку, у нее были блузки в клетку и, может, даже свитер. Шарлотта так обожала клетчатый узор, что, одевая Холли, восклицала: «Моя шотландская леди!»

На обеих фотографиях — почти на всех — Шарлотта обхватывает Холли за плечи. Такой жест, своеобразное боковое объятие, может означать защиту или любовь, но, глядя на фотографии, где возраст дочери Шарлотты варьируется от двух до шестнадцати лет и где этот жест постоянно повторяется, Холли думает, что он выражает нечто другое: право собственности.

Она подходит к тумбочке и открывает верхний ящик. В основном она хочется избавиться от транквилизаторов и любых рецептурных обезболивающих, но она возьмет всё остальное, даже мультивитамины для женщин. Смывать их в унитаз нельзя, но по пути к автомагистрали есть аптека «Уолгринс», и она уверена, что они с радостью избавятся от них.

Она носит брюки-карго с объемными карманами, что крайне удачно; ей не придется спускаться вниз, чтобы взять из ящика буфета мешочек объемом с галлон[67]. Она начинает распихивать бутылки по карманам, не глядя на этикетки, а затем застывает. Под аптечкой матери лежит стопка блокнотов, которые она хорошо помнит. На обложке верхнего блокнота изображен единорог. Холли вынимает их и наугад перелистывает один. Это ее стихи. Ужасные, хромающие вещи, но каждый написан от души.

«Лежу в беседке с листвой, смотрю, как плывут облака,

Думаю о своей далекой любви, не увижу еще очень долго,

Закрываю глаза и вздыхаю».

Несмотря на то, что она в доме совершенно одна, Холли чувствует, как ее щеки начинают пылать. Эти стихи были написаны много лет назад, творения бездарного подростка, но ее мать не только хранила их, но и держала под рукой, возможно, читая плохие стихи дочери перед тем, как погасить свет. И зачем ей это было нужно?

— Потому что она любила меня, — говорит Холли, и слезы начинают литься, как по заказу. — Потому что она скучала.

Если бы только это. Если бы не плач и причитания о подлом Дэниеле Хейли. Она сидела за кухонным столом в этом доме на Лили-Корт, пока Шарлотта и Генри втолковывали ей, как их обманули. Было много показных эмоций. Канцелярские принадлежности и электронные таблицы. Шарлотта наверняка сказала Генри, что говорить и как себя вести, чтобы убедить Холли в своей лжи, и Генри справился с задачей. Он всегда плясал под дудку Шарлотты.

Холли думает, что если бы Билл присутствовал на том семейном совещании, он бы почти сразу раскусил обман (не обман, а мошенничество, думает она, давайте называть вещи своими именами). Но Билла там не было. Холли сама должна была разобраться, но тогда она была новичком в игре, и, несмотря на головокружительную сумму, о которой они говорили — семизначную сумму, — ей на самом деле было все равно. Она была поглощена своей новой страстью к расследованиям. Одурманена, можно сказать. Не говоря уже о том, что была ослеплена горем.

«Если бы я расследовала свою собственную семью, а не охотилась за потерявшимися собаками и гонялась за беглыми преступниками, всё могло бы быть иначе».

И так далее.

И что же теперь делать с блокнотами, этими постыдными реликвиями ее юности? Может, оставить их, может, сжечь. Она примет решение после того, как дело Бонни Рэй Даль либо завершится, либо просто сойдет на нет, как это бывает с некоторыми делами. А пока…

Холли кладет блокноты обратно туда, откуда она их взяла, и захлопывает ящик. Выходя из комнаты, она снова смотрит на фотографии на стене. Она и ее мать на каждой, никаких признаков часто отсутствующего отца, большинство с рукой матери на ее плечах. Что это — любовь, защита или захват офицером, производящим арест? Может быть, все три варианта.

7

Холли спускается по лестнице с карманами, набитыми бутылочками с таблетками, и на середине пути вниз у нее рождается идея. Она спешит обратно в свою комнату и срывает с кровати клетчатое покрывало. Затем сворачивает его в клубок и несёт вниз.

В гостиной стоит декоративный камин с поленом, которое никогда не горит, потому что это на самом деле вовсе не полено. Предполагалось, что камин будет работать на газе, но он уже много лет не работает. Холли расстилает покрывало на камине, затем идет на кухню за полиэтиленовым пакетом размером с мусорное ведро из-под раковины. Она вытряхивает его, идя в вестибюль. Складывает все керамические фигурки в пакет и несет их в гостиную.

Деньги всё еще на месте. Холли должна отдать матери должное. Даже ее доверительный фонд — та часть, которую Холли вложила в так называемую инвестиционную возможность, — все еще там. Холли уверена, что её мать покупала драгоценности из своей доли наследства, но это не меняет факта: её мать выдумала всю эту историю лишь для того, чтобы агентство «Найдем и сохраним» потерпело неудачу. Чтобы умерло в колыбельном возрасте. Тогда Шарлотта могла бы сказать: «О, Холли. Приходи и живи со мной. Останься на некоторое время. Останься навсегда».

И оставила ли она письмо? Объяснение? Обоснование своих поступков? Нет. Если бы она оставила такое письмо Эмерсону, он передал бы его ей. Все это причиняет боль, но, возможно, ранит больше всего то, что её мать не чувствовала необходимости объяснять или оправдываться. Потому что у неё не было сомнений в правильности сделанного. Так же, как она не сомневалась в своей правоте, отказываясь от вакцинации.

Холли начинает швырять фигурки в камин. Некоторые не разбиваются, но большинство — да. Все те, что попали в полено (которое не полено), разбились.

Холли не получает от этого ожидаемого удовольствия. Гораздо приятнее было курить на кухне, где курение всегда было запрещено. В конце концов, она высыпает оставшиеся фигурки из мусорного пакета на покрывало, подбирает несколько осколков, вылетевших из камина, и заворачивает покрывало. Она слышит, как внутри звенят осколки, и это доставляет ей определенное мрачное удовольствие. Она относит покрывало к мусорному контейнеру сбоку от дома и запихивает его в один из баков.

— Вот, — говорит она, стряхивая пыль с рук. — Вот так.

Она возвращается в дом, но не собирается обходить все комнаты. Она увидела то, что должна была увидеть, и сделала то, что должна была сделать. Она и её мать не в расчете, и никогда не будут в расчете, но избавление от фигурок и покрывала было, по крайней мере, шагом к тому, чтобы освободиться от того удушающего захвата. От дома 42 на Лили-Корт ей нужны лишь бумаги на кухонном столе. Она берет их, затем вдыхает воздух. Сигаретный дым тонкий, но есть.

Хорошо.

Хватит воспоминаний; у нее есть важное дело — найти пропавшую девушку.

— Новоиспеченная миллионерша прыгает в свой автомобиль и едет в Упсала-Виллидж, — говорит Холли.

И смеется.

8 февраля 2021 года

1

Эмили рассматривает красное пальто, шапку и шарф Барбары и говорит:

— Какая вы красивая! Нарядная, как подарок под елкой!

Барбара думает: «Как забавно. Женщине по-прежнему дозволяется говорить такие вещи, но не мужчине».

Ее мужу, например. Он ее внимательно рассмотрел, но за это мужчину не обвинишь в ЯТоже[68]. Тогда пришлось бы обвинить почти всех. К тому же он стар. И безобиден.

— Спасибо, что нашли время для меня, профессор. Мне нужна всего минута. Я надеюсь на вашу помощь.

— Ну, давайте посмотрим, могу ли я вам чем-то помочь. Если это не касается программы писательского мастерства. Пройдемте на кухню, мисс Робинсон. Я только что заварила чай. Хотите чашку чая? Это мой особый купаж.

Барбара — фанатка кофе, пьет его ведрами, когда работает над своим, как ее брат Джером называет, «совершенно секретным проектом», но она хочет оставаться в хороших отношениях с этой пожилой (но очень зоркой) женщиной, поэтому говорит «да».

Они проходят через уютную гостиную и попадают на столь же уютную и хорошо оборудованную кухню. Плита — от «Вульф». Барбара хотела бы такую дома, где она пробудет еще немного, прежде чем отправится в университет. Ее приняли в Принстон. На передней конфорке пыхтит чайник.

Пока Барбара распутывает шарф и расстегивает пальто (слишком теплое для такого дня, но придающее ей идеальный вид), Эми насыпает чай из керамической банки в пару заварочных шариков. Барбара, которая никогда не пила ничего, кроме чайных пакетиков, завороженно наблюдает за происходящим.

Эмили наливает и говорит:

— Дадим ему настояться немного. Всего минуту или около того. Он крепкий. — Она прислоняется узким задом к столешнице и скрещивает руки под едва заметным бюстом. — Так чем я могу вам помочь?

— Ну… дело касается Оливии Кингсбери. Я знаю, что она иногда наставляет молодых поэтов… по крайней мере, раньше…

— Возможно, и сейчас, — говорит Эмили, — но я сомневаюсь. Теперь она очень стара. Вы можете подумать, что я старая — не смущайтесь, в моем возрасте нет необходимости лакировать правду, — но по сравнению с Ливви я — молодежь. Ей уже за девяносто, насколько мне известно. Такая худая, что ее сдует даже слабое дуновение ветерка.

Эм убирает заварные шарики и ставит кружку перед Барбарой.

— Попробуйте. Но сначала снимите пальто, ради всего святого. И садитесь.

Барбара кладет папку на стол, снимает пальто и перекидывает его через спинку стула. Пьет чай маленькими глотками. У него неприятный вкус, с каким-то красноватым оттенком, который напоминает ей кровь.

— Как вам? — спрашивает Эми с ясными глазами. Она садится на стул напротив Барбары.

— Очень вкусно.

— Да, это так, — соглашается Эмили. Она не попивает, а пьет большими глотками, хотя их кружки еще дымятся. Барбара думает, что у женщины, должно быть, кожаное горло. «Видимо, вот что происходит, когда стареешь», — думает она. — «Притупляются ощущения и теряешь чувство вкуса».

— Вы, насколько я понимаю, служительница Каллиопы и Эрато[69], — продолжает Эмили.

— Ну, не столько Эрато, — отвечает Барбара и решается еще глотнуть. — Я, как правило, не пишу любовную поэзию.

Эмили издает восторженный смех.

— Девушка с классическим образованием! Как необычно и восхитительно редко!

— Не совсем, — отвечает Барбара, надеясь, что ей не придется выпить всю эту кружку, которая выглядит, как бездонная бочка. — Я просто люблю читать. Дело в том, что я обожаю творчество Оливии Кингсбери. Именно это побудило меня писать стихи. «Совершенно уверен», «Встык», «Сердечная улица»… Я прочла их все до дыр. — Это не просто метафора; ее экземпляр «Сердечной улицы» действительно развалился, отделившись от дешевого переплета издательства «Белл колледж» и разлетевшись по полу. Ей пришлось купить новый экземпляр.

— Она очень талантлива. В молодости она выиграла кучу премий и недавно входила в число претендентов на Национальную литературную премию. Кажется, это было в 2017 году, — Эмили прекрасно помнит, что это было в 2017 году, и она была рада, что победил Фрэнк Бидар. Ей никогда не нравилась поэзия Оливии. — Она живет недалеко от нас и… ага! Картина проясняется.

Входит ее муж, второй профессор Харрис.

— Я собираюсь заправить нашу свежевымытую колесницу. Тебе что-нибудь нужно, моя любовь?

— Кусочек тебя, — говорит она.

Он смеется, посылает ей воздушный поцелуй и уходит. Барбаре не нравится чай, который ей подали (на самом деле она его возненавидела), но ей приятно видеть пожилых людей, которые до сих любят друг друга и выражают свою любовь такими глупыми шутками. Она поворачивается обратно к Эмили.

— У меня не хватает смелости просто подойти к ее дому и постучать в дверь. Мне едва хватило мужества прийти сюда — я почти развернулась.

— Я рада, что вы этого не сделали. Вы украшаете это место. Пейте чай, мисс Робинсон. Или я могу называть вас Барбара?

— Да, конечно. — Барбара делает еще один глоток. Она видит, что Эмили уже выпила половину своей чашки. — Дело в том, профессор…

— Эмили. Вы — Барбара, я — Эмили.

Барбара сомневается, что сможет называть эту глазастую старушку по имени. Рот профессора Харрис улыбается, а в ее глазах мерцает огонек, но Барбара не уверена, что это веселый огонек. Скорее, оценивающий.

— Я пошла на факультет английского языка в колледже Белла и поговорила с профессором Бёркхарт — ну, вы знаете, деканом кафедры…

— Да, я знаю Роз довольно хорошо, — сухо говорит Эмили. — Последние лет двадцать или около того.

Барбара краснеет.

— Конечно, да, конечно. Я обратилась к ней с просьбой познакомить меня с Оливией Кингсбери, и она сказала мне поговорить с вами, потому что вы и миссис Кингсбери — подруги.

«Ливви может думать, что мы подруги», — думает Эмили, — «но это было бы преувеличением. Опасным преувеличением». Но она кивает.

— На протяжении многих лет наши кабинеты соседствовали, и мы были коллегами. У меня есть подписанные копии всех ее книг, и у нее есть подписанные копии моих. — Эмили глотает чай, затем смеется. — Двух моих, честно говоря. Она была гораздо более плодовитой, хотя, насколько мне известно, она ничего не опубликовала в последнее время. Ищете знакомства с ней, не так ли? Я подозреваю, что гораздо большего. Вы хотите, чтобы она была вашим наставником, и это понятно, вы её фанатка и всё такое, но боюсь, вы будете разочарованы. Ум Ливви по-прежнему острый, по крайней мере, насколько я могу судить, но она сильно хромает. Едва может ходить.

Что не объясняет, почему Оливия не появилась на прошлогодней рождественской вечеринке, которую она могла бы посетить со своего компьютера — он у нее есть. Но Ливви (или женщина, которая у нее работает) не отказалась от доставленного эльфами пива и канапе; еду и напитки они взяли с удовольствием. Эмили возмущалась по этому поводу. Как сказал бы Родди, я отметил ее в своей книге. Черными чернилами, а не синими.

— Мне не нужно наставничество, — говорит Барбара. Она делает еще один глоток чая, не поморщившись, а затем касается своей папки, как бы удостоверяясь, что она всё еще здесь. — Чего я хочу, всё, чего я хочу, — это чтобы она прочитала несколько моих стихов. Может быть, всего два, даже один. Мне нужно знать… — Барбара с ужасом осознает, что ее глаза наполнились слезами. — Мне нужно знать, хороша ли я или просто трачу время.

Эмили сидит абсолютно неподвижно и просто смотрит на Барбару. Которая, теперь сказав то, что пришла сказать, боится встретиться взглядом со старушкой. Вместо этого она смотрит в противное варево в своей чашке. Так много осталось!

Наконец Эмили говорит:

— Дайте-ка мне один.

— Один…? — Барбара честно не понимает.

— Один из ваших стихов. — Теперь Эмили звучит нетерпеливо, как и в дни преподавания, когда она сталкивалась с тупицами. Их было много, у нее не хватало терпения на них. Она протягивает руку с голубыми венами. — Тот, который вам нравится, но короткий. Страница или меньше.

Барбара растерянно открывает свою папку. Она принесла с десяток стихов, и все они короткие. Полагая, что если бы миссис Кингсбери согласилась посмотреть (с ничтожной вероятностью, Барбара знает), она бы не захотела смотреть стихи вроде «Регтайм, разорванное время», который занимает почти восемнадцать страниц.

Барбара начинает говорить что-то стандартное, наподобие «вы уверены», но один взгляд на лицо профессора Харрис, особенно на ее яркие глаза, убеждает ее не быть такой глупой. Это была не просьба, а требование. Барбара открывает папку, перебирает несколько стихов не совсем твёрдой рукой и выбирает «Лица меняются». Этот стих связан с одним ужасным событием, произошедшим в прошлом году, от которого у нее до сих пор ночные кошмары[70].

— Вам придется меня немного извинить, — говорит профессор. — Я не читаю в присутствии. Это невежливо и мешает концентрации. Пять минут. — Она начинает покидать комнату со стихотворением Барбары в руке, затем указывает на банку рядом с чаем. — Печенье. Угощайтесь.

Как только Барбара слышит, как захлопывается дверь в дальнем конце гостиной, она несет свою кружку к раковине и выливает всё, кроме одного глотка. Затем она поднимает крышку банки с печеньем, видит миндальное печенье и берет себе одно. Она слишком нервничает, чтобы быть голодной, но это вежливость. По крайней мере, она надеется на это. Вся эта встреча вызывает у нее странное ощущение. Это началось еще до того, как она вошла в дом, с того, как профессор Харрис поспешил закрыть левую дверь гаража, как будто ему не хотелось, чтобы она увидела фургон.

Что касается профессора Харрис… Барбара не ожидала пройти дальше парадной двери. Она объяснила бы суть дела, спросила бы профессора Харрис, не могла бы та поговорить с Оливией Кингсбери, и пошла бы своей дорогой. Теперь она сидит в одиночестве на кухне Харрисов, ест миндальное печенье, которое ей не хочется есть, и приберегает последний глоток отвратительного чая, за который она выразит благодарность, как ее научила мать.

Проходит более десяти минут, прежде чем Эмили возвращается. Она не оставляет Барбару в неведении; даже прежде чем сесть, она говорит:

— Это очень хороший стих. Практически выдающийся.

Барбара не знает, что сказать.

— В девятнадцать строк вы вместили немало страха и ненависти. Это связано с вашим опытом чернокожей женщины?

— Я… ну… — На самом деле стихотворение не имеет ничего общего с цветом ее кожи. Оно связано с существом по имени Чет Ондовски. Существо выглядело как человек, но не было им. Оно бы убило ее, если бы не Холли и Джером.

— Снимаю свой вопрос, — говорит Эмили. — Стих должен говорить, а не поэт, и ваш говорит ясно. Я была просто удивлена. Я ожидала чего-то гораздо более легкомысленного и наивного, учитывая ваш возраст.

— Божечки, — говорит Барбара, перенимая слова своей матери. — Спасибо.

Эмили подходит к столу со стороны Барбары и кладет стихотворение поверх ее папки. Эмили пахнет какой-то корицей, что Барбаре не совсем нравится. Если это духи, возможно, ей стоит попробовать другую марку. Только Барбара не думает, что это духи, она думает, что это она сама.

— Не благодарите меня пока. Эта строка не работает. — Она постукивает по четвертой строчке стихотворения. — Она не только неуклюжа, она банальна. Вы не можете ее вырезать, стих уже достаточно короткий, поэтому вы должны заменить ее чем-то лучшим. Остальные строки говорят мне, что вы способны на это.

— Хорошо, — говорит Барбара. — Я что-нибудь придумаю.

— Вам следует. И вы придумаете. Что касается последней строки, что вы думаете об изменении «This is the way birds stitch the sky closed at sunset» на «This is how»? Сэкономим слово. — Она берет ложку и начинает водить ею вверх-вниз. — Длинные стихи могут вызывать глубокие чувства, но короткие должны рубить и рубить, и всё. Паунд, Уильямс, Уолкотт! Вы согласны?

— Да, — говорит Барбара. В этот момент она, наверное, согласилась бы на что угодно — всё так странно, — но с этим она действительно согласна. Она не знает Уолкотта, но позже поищет о нем или о ней.

— Хорошо. — Эмили кладет ложку и садится на свое место. — Я поговорю с Ливви и скажу ей, что у вас есть талант. Она может сказать «да», потому что талант, особенно молодой, всегда привлекает ее внимание. Если она скажет «нет», это потому, что она сейчас слишком немощна, чтобы брать на себя подопечного. Вы дадите мне свой номер телефона и адрес электронной почты? Я передам ей их и отправлю ей копию этого стихотворения, если вы не возражаете. Внесите это небольшое изменение — просто зачеркните его, пожалуйста, и пока не беспокойтесь о плохой строчке. Я сфотографирую его на свой телефон. Как вам такой план?

— Отличный. — Барбара зачеркивает «the way» и добавляет «how».

— Если вы не получите от нее ответа в течение недели-двух, возможно, я свяжусь. Если, конечно, вы рассматриваете меня как… заинтересованную сторону.

Она не использует слово «наставник», но Барбара по паузе уверена, что именно это она имеет в виду, и это на основе одного-единственного стихотворения!

— Чудесно! Спасибо большое!

— Желаете печенье на дорогу?

— О, я пришла пешком, — говорит Барбара. — Я много хожу. Это хорошая физическая активность, особенно в такие теплые дни, и это даёт мне время подумать. Иногда я езжу на учебу на машине, получила водительские права в прошлом году, но не так часто. Если я опаздываю, то еду на велосипеде.

— Тогда возьмите два.

Эмили дает Барбаре печенье. Барбара поднимает кружку и пьет последний глоток так, чтобы Эмили увидела.

— Спасибо, Профессор… Эмили. Чай был очень вкусный.

— Рада, что вам понравилось, — говорит Эмили с той же тонкой улыбкой. Барбара думает, что в этой улыбке есть что-то знающее. — Спасибо, что поделились своим творением.

Барбара уходит в расстегнутом красном пальто, её красный шарф свисает, а не завязан, вязаный красный берет небрежно нахлобучен на голову, маска забыта в кармане.

«Миленькая», — думает Эмили. — «Миленькая маленькая черномазенькая девочка».

Хотя эти слова (и другие подобные) приходят ей на ум естественным образом, если бы она их произнесла вслух, это, несомненно, испортило бы ее репутацию на всю оставшуюся жизнь в эти пуританские времена. Тем не менее, она понимает и прощает себя, как простила себе определенные недобрые мысли о покойной Эллен Краслоу. Годы формирования Эмили Дингман Харрис пришлись на эпоху, когда единственными чернокожими актерами, которых она видела в кино или по телевизору, были слуги, когда некоторые конфеты и стишки со скакалкой содержали неприличное теперь слово на букву «н», когда ее собственная мать была гордой обладательницей первого издания Агаты Кристи с настолько расистским названием, что позже книгу переименовали в «Десять маленьких индейцев», а еще позже — в «И никого не стало».

Такое было мое воспитание, вот и всё. Я не виновата.

А та маленькая девочка талантлива. Неприлично талантлива для своего возраста. Не говоря уже о том, что она черненькая.

2

Когда Родди возвращается, Эмили говорит:

— Хочешь увидеть кое-что забавное?

— Я живу этим, дорогая, — отвечает он.

— Ты живешь наукою и питанием, но думаю, что это тебя очень позабавит. Пошли со мной.

Они заходят в кабинет Эмили. Здесь она прочитала стихотворение Барбары, но это было не всё. Эмили подходит к «КАМЕРАМ», вводит пароль и выбирает видео с камеры, которая скрыта за панелью над холодильником. Оттуда видна вся кухня под небольшим углом. Эмили перематывает до того момента, как она выходит из комнаты с поэмой Барбары в руке. Затем она нажимает кнопку воспроизведения.

— Она ждет, пока не услышит, как я закрываю дверь кабинета. Смотри.

Барбара поднимается, быстро оглядывается, чтобы удостовериться, что она одна, затем выливает чай в раковину. Прежде чем вернуться к столу и сесть на свое место, она берет миндальное печенье из банки с печеньем.

Родди смеется.

— Это забавно.

— Но неудивительно. Я наполнила свой заварочный шарик с верха банки, где чай свежий. А на дне чай лежит, не знаю, как долго. Семь лет? Десять? Это то, что я дала ей, и оно было, наверное, чертовски крепким. Видел бы ты ее лицо, когда она сделала первый глоток! Ха-ха-ха, это было эпично! Теперь подожди. Тебе это тоже понравится.

Она перематывает вперед. Они с девушкой обсуждают поэму с удвоенной скоростью, затем Эм идет к банке с печеньем. Девушка поднимает свою чашку… подносит ее ко рту…

— Вот! — говорит Эмили. — Видишь, что она сделала?

— Подождала, пока ты повернешься, чтобы ты увидела, как она допивает всю чашку. Умная девушка.

— Хитрая девушка, — говорит Эмили с восхищением.

— Но зачем давать ей старый чай?

Она бросает на него свой взгляд «не терплю тупиц», но на сей раз смягчает его любовью.

— Любопытство, дорогой, простое любопытство. Тебе интересно проводить различные эксперименты в области биологии, касающиеся питания и старения; мне интересна человеческая природа. Это находчивая девушка, умная и красивая. И… — Она стучит по его глубоко морщинистому лбу. — У нее хорошие мозги. Талантливые мозги.

— Ты же не предлагаешь внести ее в наш список, или как?

— Перед этим мне нужно узнать многое о ее прошлом. Для этого и сделано вот это. — Она похлопывает по компьютеру. — Но, вероятнее всего, нет. Всё же… в крайнем случае…

Вопрос остается висеть в воздухе.

24 июля 2021 года

1

Обе парковки кемпинга «Канонсионни», одна для автомобилей, а другая для кемперов и домов на колесах, полностью заняты, будь проклята пандемия. Сам палаточный лагерь выглядит забитым под завязку. Холли проезжает четверть мили по старому шоссе N 17 и припарковывается на обочине. Она звонит Лакейше Стоун, которая говорит, что будет ждать в теневой стороне магазина кемпинга. Холли говорит, что она недалеко, в пяти или десяти минутах.

— Прошу прощения за парковку, — говорит Лакейша. — Думаю, что половина машин на стоянке — это наши. В этом году нас целая компания. Большинство из нас работают в колледже или учились там.

— Я не против, — говорит Холли. — Могу прогуляться.

Это правда. Кажется, она не может избавиться от запаха дома матери… или, может, она не может избавиться от него в своей голове. Она надеется, что свежий воздух выветрит его. И, возможно, избавит от неприятных эмоций, в которых она не хочет признаваться.

Она постоянно думает о первых месяцах после смерти Билла. То, что осталось от ее доверительного фонда, ушло на «Найдем и сохраним», несмотря на вопли протеста ее матери. Она помнит, как молилась о клиентах. Она помнит, как разбирала счета со скоростью игрока в блэк-джек, платила то, что нужно было заплатить, откладывала то, что можно было отложить, даже когда счета приходили с красной отметкой «ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ». Мать ее тем временем скупала ювелирные изделия.

Холли осознает, что идет так быстро, что почти бежит, и заставляет себя остановиться. Прямо впереди маячит вывеска палаточного лагеря — ухмыляющийся вождь коренных американцев в ярком красно-бело-синем головном уборе протягивает то, что, вероятно, является трубкой мира. Холли задается вопросом, понимают ли те, кто ее установил, насколько это выглядит абсурдно расистски. Наверняка, нет. Они, вероятно, считают, что старый вождь, курящий трубку мира, — это способ почтить память коренных американцев, которые когда-то жили на озере Упсала, а теперь живут в резервации за много миль от того места, где они когда-то охотились и занимались рыб…

— Хватит, — шепчет она. На мгновение она закрывает глаза и бормочет молитву. Ту, которую чаще всего ассоциируют с алкоголиками, но она подходит для многих других вещей и людей. Включая ее саму.

— Дай мне спокойствие принять то, что я не могу изменить.

Ее мать мертва. Ужасные дни надвигающегося банкротства прошли. «Найдем и сохраним» приносит прибыль. Настоящее предназначено для выяснения того, что случилось с Бонни Рэй Даль.

Холли открывает глаза и снова идет. Она почти пришла.

2

Благодаря своей работе по индексированию, Холли знает, что «Канонсионни» на старом языке ирокезов означает «длинный дом», и действительно в центре палаточного лагеря находится такой длинный дом. Половина его занята магазином, а другая половина, похоже, предназначена для групповых встреч. Прямо сейчас вторая часть дома полна мальчиками и девочками, поющими «Тот день, когда они загнали Юг в гроб»[71], в то время как руководитель хора (если он таковым является) аккомпанирует на электрогитаре. Это не Джоан Баэз, но их раздающиеся в послеобеденном воздухе голоса звучат вполне мило. Идет игра в софтбол[72]. Группа мужчин метают подковы; звон пронзает жаркий летний воздух, и один из них кричит: «Два очка, ей-Богу!». На озере полно купающихся и плещущихся. Люди потоком входят и выходят из магазина, перекусывая и запивая газировкой. Многие одеты в сувенирные футболки с изображением Большого Вождя, курящего трубку мира, на передней стороне. Масок почти не видно. Хотя Холли надевает свою, она испытывает прилив счастья при виде всей этой буйной, оголенной активности. Америка возвращается, готовая к ковиду или нет. Это и беспокоит её, и одновременно вселяет надежду.

Она подходит к тенистой стороне домика и видит Лакейшу Стоун, сидящую на скамейке столика для пикника, поверхность которого испещрена вырезанными инициалами. На ней светло-зеленая накидка поверх темно-зеленого бикини. На взгляд Холли, она ровесница Бонни, плюс-минус год, и выглядит она просто потрясающе — молодая, энергичная и сексуальная. Наверное, Бонни выглядела так же. Хотелось бы верить, что это до сих пор так.

— Здравствуйте, — говорит Холли. — Вы — Лакейша, да? Я — Холли Гибни.

— Кейша, пожалуйста, — говорит молодая женщина. — Я купила вам «Снапл»[73]. Такой, с сахаром. Надеюсь, вы не против.

— Замечательно, — говорит Холли. — Очень мило с вашей стороны. — Она берет его, откручивает крышку и садится рядом с Кейшей. — Могу я проявить излишнее любопытство и спросить, вы вакцинированы?

— Дважды. Пфайзер.

— Модерна, — говорит Холли. Новая форма встречи и приветствия. Она снимает маску и на минуту задерживает ее в руке. — Мне кажется, глупо носить её здесь, но недавно у меня в семье случилась смерть. От коронавируса.

— О, мне так жаль слышать. Близкий человек?

— Моя мать, — говорит Холли и думает: «Которая покупала драгоценности и не носила их».

— Это ужасно. Она делала вакцинацию?

— Она в это не верила.

— Бог мой, это жестоко. Как вы с этим справляетесь?

— Как говорят в телесериалах, это непросто, — Холли запихивает маску в карман. — В основном я концентрируюсь на работе, которая заключается в поиске Бонни Даль и выяснении того, что с ней случилось. Я не оторву вас надолго от друзей.

— Не беспокойтесь об этом. Они все играют в софтбол или купаются. Я — паршивый игрок в мяч и большую часть дня провела в озере. Времени сколько угодно. — На игре в софтбол раздаются приветственные возгласы. Кейша оглядывается. Кто-то машет ей рукой. Она машет в ответ, затем поворачивается к Холли. — Мы собираемся здесь уже три года, и я всегда с нетерпением ждала этого. С тех пор как Бонни исчезла… — Она пожимает плечами. — Не так уж и сильно.

— Вы действительно думаете, что она мертва?

Кейша вздыхает и смотрит на воду. Когда она возвращается взглядом, её красивые карие глаза полны слез.

— А что еще может быть? Она словно исчезла с лица земли. Я обзвонила всех, кого только могла вспомнить, всех наших друзей, и, конечно, её мама мне звонила. Ничего. Она моя лучшая подруга, и пропасть, не сказав ни слова?

— Полиция считает ее пропавшей без вести.

Конечно, это не то, что думает Иззи Джейнс. Или Пит Хантли.

— Конечно, они так и делают, — говорит Кейша и отпивает из своей бутылки «Снапла». — Вы ведь знаете о Малике Даттоне?

Холли кивает.

— Это прекрасный пример того, как работает полиция в этом городе. Парня убили за разбитый задний фонарь. Можно было бы ожидать, что они проявят чуть больше интереса к белой девушке, но нет.

На это минное поле Холли не хочется заходить.

— Могу ли я записать наш разговор? — Никогда не называй это допросом, говорил ей Билл Ходжес. Допрашивают копы. У нас просто беседа.

— Конечно, но мне нечего вам рассказать. Она ушла, и это несправедливо. Это всё, что я знаю.

Холли думает, что Кейша знает больше, и хотя она не ожидает здесь великого прорыва, у неё есть та самая надежда, которая всегда с Холли. И любопытство. Она кладет свой телефон на поцарапанный стол и включает запись.

— Я работаю на мать Бонни, и меня интересует, как они ладили между собой.

Кейша начинает отвечать, но затем останавливается.

— Ничего из того, что вы скажете, Пенни не услышит. Даю вам слово. Мне важна каждая деталь.

— Хорошо. — Кейша смотрит в сторону озера, нахмурив брови, затем вздыхает и снова смотрит на Холли. — Они не ладили, главным образом потому, что Пенни всегда стояла у Бонни над душой, если вы понимаете, о чем я.

Холли понимает, конечно.

— Ничто из того, что делала Бонни, не устраивало ее маму. Бон говорила, что ненавидит возить свою мать куда-либо, потому что Пенни всегда указывала ей более короткий путь или путь, где меньше пробок. Она всегда говорила Бонни, перестройся, перестройся, тебе нужна левая полоса. Понимаете?

— Да.

— А еще, по словам Бонни, Пенни с пассажирского сиденья пыталась управлять машиной и постоянно дёргалась, потому что, по ее мнению, Бон слишком близко подъезжала к машине впереди нее. Бесит до чертиков. Как-то раз Бонни покрасила прядь волос, получилось очень мило… по крайней мере, мне так показалось… но ее мать сказала, что она выглядит, как шлюха. А если бы она сделала татуировку, как хотела…

Кейша закатывает глаза. Холли смеется. Она не может удержаться.

— Они постоянно ссорились из-за её работы в библиотеке. Пенни хотела, чтобы Бонни работала в том же банке, что и она. Она говорила, что зарплата и льготы будут намного лучше, и, за исключением личных встреч, ей не придется носить маску семь часов в день. Но Бонни нравилось работать в библиотеке, и, как я уже сказала, у нас классная тусовка. Все дружат. За исключением Мэтта Конроя, конечно. Он — заведующий библиотекой и неприятен в общении.

— Прилипчивый? — Холли вспоминает что-то, что она слышала от одного из библиотекарей, которых сегодня здесь нет. — Дающий волю рукам?

— Да, но в этом году он немного угомонился, может быть, из-за того случая с ассистентом профессора с кафедры социологии. Вы, скорее всего, не слышали об этом, администрация держала это в тайне, но мы в библиотеке слышим всё. Это центр сплетен. Этот парень схватил за задницу какую-то аспирантку, был свидетель, и профессора уволили. Примерно в то время Мэтт начал вести себя прилично. — Она делает паузу. — Хотя он никогда не упускает возможности заглянуть девушке под юбку. Ничего необычного, кроме того, что он наглый вкрай.

— Можете представить, что он имеет какое-то отношение к исчезновению Бонни?

Кейша от души смеется.

— Господи, нет. Он, как говорит моя мама, кожа да кости. Бонни, по крайней мере, фунтов на тридцать весит больше него. Если бы Мэтт дернул её за зад, она бы перекинула его через плечо или стукнула бы об стенку.

— Она владеет дзюдо или каким-то другим боевым искусством?

— Нет, ничего такого серьезного, но она ходила на занятия по самообороне. Я ходила туда вместе с ней. Это ещё одна вещь, на которую ныла её мать. Называла бесполезной тратой денег. Бон просто не умела ничего делать правильно, по мнению ее матери. А когда миссис Даль захотела, чтобы она работала в её банке, у них было пара настоящих скандалов.

— И любви не стало.

Киша обдумывает это.

— Можно сказать и так, конечно, но любви осталось много. Понимаете?

Холли вспоминает об исписанных тетрадках со стихами в ящике тумбочки матери и говорит, что понимает.

— Кейша, не могла ли Бонни уехать из города, чтобы уйти от матери? Все эти постоянные придирки и жалобы, эти споры?

— Женщина-полицейский спрашивала меня то же самое. Она не приходила ко мне, просто звонила по телефону. Две-три вопроса, а потом «спасибо, мисс Стоун, вы нам очень помогли». Типично. Ответ на ваш вопрос: нулевая вероятность. Я не имела в виду, что Бон и миссис Даль вцепились друг другу в глотки. Там были ссоры и иногда крики, но никакой физической агрессии, и они всегда мирились. Насколько мне известно. Отношения между ними больше напоминали камень, который не вытряхнешь из ботинка.

Холли поражена этим сравнением и задумывается, не была ли Шарлотта для неё тем самым камнем в ботинке. Она вспоминает Дэниела Хейли, вора, которого не было, и решает, что это было нечто большее.

— Мисс Гибни? Холли? Вы еще здесь или витаете в облаках? — Кейша улыбается.

— Да, наверное. Был ли у нее запас наличности, как думаете? Спрашиваю, потому что по ее кредитной карте не было никаких операций.

— Бонни? Нет. То, что она не тратила, уходило в банк, и, кажется, у нее было несколько инвестиций. Ей нравился фондовый рынок, но она не была азартным игроком.

— Она не держала у вас какой-нибудь одежды? Которой теперь нет?

Глаза Кейши сузились.

— О чем именно вы спрашиваете?

Холли, как правило, человек стеснительный, но всё меняется, когда она расследует дело.

— Буду пряма. Я спрашиваю, не прикрываете ли вы ее. Вы ее лучшая подруга, вы ей преданы, и думаю, что вы бы это сделали, если бы она попросила.

— Как-то обидно, — говорит Кейша.

Холли, которая из-за ковида стала чураться прикосновений, кладет руку на руку молодой женщины, даже не задумываясь.

— Иногда по работе мне приходится задавать неприятные вопросы. Возможно, у Пенни и Бонни были неидеальные отношения, но эта женщина платит мне за то, чтобы я нашла ее дочь, потому что она уже почти сошла с ума.

— Хорошо, я поняла. Нет, Бон не хранила у меня дома никакой одежды. Нет, у нее не было тайника с деньгами. Нет, Мэтт Конрой ее не похищал. Он тоже расспрашивал всех — университетский отдел по трудоустройству, службу безопасности кампуса, завсегдатаев библиотеки. Он выполнил свои обязанности, надо отдать ему должное. Записка, которую она якобы оставила? Чушь собачья. А оставить велосипед? Она обожала его. Копила на него. Я говорю вам, кто-то преследовал ее, схватил, изнасиловал и убил. Мою милую Бонни.

На этот раз слезы текут, и она опускает голову.

— А ее парень? Том Хиггинс. Знаете что-нибудь о нем?

Кейша издает жесткий смешок и поднимает глаза.

— Бывший парень. Тряпка. Неудачник. Обкуренный. Хоть в этом мать Бонни была права. Определенно не тип похитителя. Не представляю, что Бон нашла в нем. — Потом она повторяет слова Пенни. — Должно быть, дело было только в сексе.

Холли снова возвращается к мысли, что ее кто-то преследовал. Это кажется всё более и более вероятным, что означает, что это не было спонтанное, импульсивное преступление. Значит, Холли снова должна просмотреть записи с камер в магазине «Джет Март» и очень внимательно. Но лучше подождать до завтра, когда ее глаза и разум будут свежи. Этот день был долгим.

— Вы давно работаете частным детективом?

— Несколько лет, — отвечает Холли.

— Это интересно?

— Думаю, да. Конечно, бывают скучные периоды.

— А бывает опасно?

Холли вспоминает о пещере в Техасе. И о том, что притворялось человеком, падающим в шахту лифта с ослабевающим криком[74].

— Не так уж часто.

— Мне это интересно, вы ведь женщина и всё такое. Как вы стали детективом? Вы служили в полиции? Вы не похожи на типичного копа.

Снова звон брошенной подковы, а затем — вопли восторга. Дети в зале теперь поют «Сегодня вечером» из «Вестсайдской истории». Их юные голоса взмывают ввысь.

— Я никогда не служила в полиции, — говорит Холли. — Что касается того, как я стала заниматься этим… это тоже сложная история.

— Что ж, надеюсь, у вас все получится. Я люблю Бонни, как сестру, и надеюсь, что вы узнаете, что с ней стряслось. Но я не могу избавиться от чувства горечи. У Бонни обеспеченная мама с непыльной работой в банке. Она может позволить себе платить вам. Неправильно такое чувствовать, я знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Холли могла бы сказать Кейше, что Пенни Даль, скорее всего, не так богата, как кажется, из-за ковида ее уволили, и хотя она все еще получает чеки от Норбанка, это никак не полный оклад. Она могла бы сказать всё это, но не делает. Вместо этого она делает то, что у нее получается лучше всего: не сводит глаз с лица Кейши. Эти глаза говорят «расскажи мне больше». И Кейша рассказывает, и в своем расстройстве или злобе, или и том, и другом, она теряет часть своего осторожного стиля общения с белой леди. Не много, но все-таки.

— Как вы думаете, что есть у мамы Малика Даттона? Она работает в прачечной «Адамс» в центре города. Муж ее бросил. У нее две дочери-близняшки, которые скоро пойдут в среднюю школу, и им нужна одежда. И школьные принадлежности тоже. Ее старший сын работает в «Мидас Маффлер» и помогает, как может. А потом она теряет Малика. Застрелен в голову, мозги разлетелись по его упаковке с обедом. А вы знаете поговорку о том, что большое жюри предъявит обвинение сэндвичу с ветчиной, если прокурор их хорошенько попросит? Они ведь не предъявили обвинения полицейскому, который застрелил Малика, верно? Я думаю, он был просто арахисовым маслом и желе.

Нет, но его уволили с работы. Холли этого тоже не говорит, потому что этого было бы недостаточно для Лакейши Стоун. И недостаточно для самой Холли. И, к чести Изабель Джейнс, для нее тоже этого было недостаточно. А что с полицейским? Вероятно, работает в службе безопасности или, возможно, пристроился в тюрьму штата, охраняя камеры, а не грея нары.

Кейша сжимает кулак и тихонько ударяет по покрытой шрамами поверхности столика для пикника.

— Гражданского иска тоже нет. Нет денег на него. У черных нет средств на хорошего адвоката. Старая история.

— Слишком старая, — пробормотала Холли.

Кейша встряхивает головой, как бы очищая ее.

— Что касается поиска Бонни, идите с Божьей любовью и моими добрыми пожеланиями. Я говорю это от всего сердца. Найдите того, кто это сделал, и… вы носите пистолет, Холли?

— Иногда. Когда приходится. — Это револьвер Билла. — Не сегодня.

— Ну, если вы его найдете, всадите в него пулю. Прямо в его сраные яйца, простите за мой французский. А что касается Малика? Никто не ищет для него справедливости. И для Эллен Краслоу тоже. Да и зачем? Просто черные.

Холли мысленно возвращается на стоянку у «Дэри Уип», где она разговаривала с теми парнями. Лидер, Томми Эдисон, был рыжеволосым и белым, как ванильное мороженое, но то, что он сказал тогда, и то, что сказала Кейша только что, — это голоса в двухголосии.

«Хотите знать, чья мать обеспокоена? Мать Стинки. Она наполовину сумасшедшая, а копы ничего не делают, потому что она алкашка».

Она вспоминает о Билле Ходжесе, который однажды сидел с ней на ступеньках своего маленького домика. О Билле, говорящем: «Иногда Вселенная бросает тебе веревку. Если это происходит, взбирайся по ней. Посмотри, что там наверху».

— Кто такая Эллен Краслоу, Кейша?

3

Холли закуривает сигарету, как только возвращается к машине. Она затягивается (первый затяжка всегда самая лучшая), выдыхает дым в открытое окно и достает телефон из кармана. Она перематывает запись на последнюю часть разговора с Кейшей, ту, где они говорили про Эллен Краслоу, и прослушивает ее дважды. Может быть, Джером был прав насчет серийных убийств. Не надо делать поспешных, преждевременных выводов, но какая-то закономерность имеется. Только это не пол, не возраст и не цвет кожи. Это местоположение. Дирфилд-парк, колледж Белла, возможно, и то, и другое.

Эллен Краслоу работала уборщицей в двух местах: в здании факультета естественных наук и в кафе в подвальном этаже Белл-колледжа. Кафе «Колокольня» находится в «Мемориал Юнион», центральном месте, где обычно собираются студенты, когда они не на занятиях. Библиотечная тусовка Кейши собирается там во время перерывов на кофе, на обеденных перерывах и просто попить пива после рабочего дня. Это вполне логично, потому что библиотека Рейнольдса находится неподалеку, и до нее можно быстро дойти в те зимние дни, когда снег и ветер завывают с озера.

По словам Кейши, Эллен была яркой, общительной, вероятно, лесбиянкой, хотя и не имевшей партнера, по крайней мере, на тот момент. Кейша однажды спросила Эллен, думала ли та о посещении занятий, но Эллен ответила, что ей это неинтересно.

— Она сказала, что сама жизнь — это ее комната для занятий, — говорит Кейша с телефона Холли. — Я помню это. Она сказала это, как будто шутила, но и не совсем. Понимаете, о чем я?

Холли ответила, что да.

— Она была счастлива в своем маленьком трейлере в трейлерном парке на окраине Лоутауна, говорила, что он ее вполне устраивает, и была счастлива на своей работе. Она сказала, что у нее есть все, что может пожелать девушка из округа Бибб, штат Джорджия.

Кейша часто видела, как Эллен подметает в «Колокольне», полирует полы в холле Дэвисон-Аудиториума, меняет лампочки, наполняет диспенсеры для бумажных полотенец и оттирает граффити с кабинок в женском туалете. Если Кейша была одна, то она всегда останавливалась, чтобы побеседовать с Эллен, а если вся библиотечная тусовка собиралась вместе, они всегда находили для нее место в разговоре, если она не работала или не была слишком занята. Не то чтобы Элен тусовалась с ними, но она с удовольствием присоединялась к ним, чтобы немного поговорить или быстро выпить чашечку кофе. Кейша вспомнила, как однажды они дискутировали о спектакле «Нет выхода», который в Дэвисоне поставил театральный клуб, и Эллен сказала с преувеличенным джорджийским акцентом: «Ах, к черту это экзистенциальное дерьмо. Это жизнь, какой мы ее знаем, мои друзья».

— Сколько ей было лет? — слышится вопрос Холли с телефона.

— Может быть… тридцать? Двадцать восемь? Старше большинства из нас, но не намного. Она вполне вписывалась в компанию.

И вот однажды она исчезла. Через неделю Кейша решила, что Эллен, должно быть, в отпуске.

— Я не думала много о ней, — смущенно говорит Кейша на записи. — Она была у меня на радаре, но в стороне, на краю экрана, если вы понимаете, о чем я.

— Не подруга, просто знакомая.

— Верно. — В голосе звучит облегчение.

Через месяц Кейша спросила Фредди Уоррена, начальника Эллен, не перевели ли ее на полный рабочий день. Уоррен ответил, что нет, однажды она просто не явилась. Ни на следующий день, ни вообще. В один из обеденных перерывов Кейша и Эди Брукингс заглянули в отдел трудоустройства колледжа, чтобы выяснить, не знают ли они, куда подевалась Эллен. Те не знали. Женщина, с которой они разговаривали, сказала, что Элен так и не забрала свою последнюю зарплату.

— Вы проверили ее место жительства?

Наступила долгая пауза. Затем Кейша сказала негромко:

— Нет. Наверное, я решила, что она просто не хочет провести еще одну зиму у озера. Или она уехала домой в Джорджию.

— Когда это произошло?

— Три года назад. Нет, меньше. Это было осенью, должно быть, как раз в День благодарения, потому что последний раз, когда я видела ее — или один из последних, я не уверена, — на столах в «Колокольне» лежали бумажные индейки. — Долгая пауза. — Когда я говорю, что никто ее не искал, наверное, это относится и ко мне. Да ведь?

Было еще немного — Холли показала Кейше фотографию серёжки, и Кейша подтвердила, что она принадлежила Бонни, — но ничего существенного, поэтому Холли выключает телефон. Она выкурила сигарету до фильтра. Она тушит ее в переносной пепельнице и тут же думает о том, чтобы закурить еще одну.

Кейша не связывала Эллен Краслоу с Бонни Даль, вероятно, потому что они исчезли с разницей в несколько лет. Она связала Эллен и Малика Даттона, потому что оба были черными. И ей стало стыдно, как будто рассказ о том, как женщина внезапно исчезла из жизни, помог ее понять, что она не так уж отличается от большинства людей в городе, кому не очень был важен еще один молодой черный мужчина, застреленный при остановке на дороге.

Но была огромная разница между молодым человеком, убитым в своей машине, и знакомой, которая просто выпала из общей массы. Холли могла бы сказать Кейше об этом, но она была слишком занята собственными тревожными мыслями, что даже забыла поблагодарить Кейшу за уделенное ей время и сказать, что свяжется, если у нее возникнут еще вопросы или если дело разрешится.

Вероятно, есть вполне разумное объяснение исчезновения Эллен Краслоу. Работа уборщицы — это работа с высокой текучестью кадров. Эллен вполне могла переехать в более теплое место, как сказала Кейша — в Финикс, Лос-Анджелес или Сан-Диего. У нее могло возникнуть желание снова увидеть свою маму и поесть маминой домашней еды. Вот только она так и не забрала последнюю зарплату, а Питер Стайнман исчез примерно в то же время. Эллен жила на окраине Лоутауна, но работала в колледже, который находится всего в паре миль от «Дэри Уип». Даже меньше, если срезать через парк.

Что касается Бонни Рэй Даль, то ее велосипед был найден перед заброшенной ремонтной мастерской примерно между колледжем и «Уипом».

Холли заводит машину, осторожно разворачивается и проезжает мимо кемпинга, где под благосклонным взглядом Вождя, курящего трубку мира, веселятся отдыхающие.

4

После такого тяжёлого дня, который провела Холли, ехать обратно в свою квартиру в городе было бы долго, слишком долго. Лили Корт, 42, находится ближе, но у неё нет ни малейшего желания ночевать в доме покойной матери и вдыхать его странный, смешанный запах. Она регистрируется в гостинице «Дэйз Инн», расположенной недалеко от шоссе, и берет на вынос ужин из курицы в «Кантри Китчен». Она не взяла с собой сменную одежду, поэтому, поев в номере, направляется в ближайший магазин «Доллар Дженерал» и покупает свежее нижнее белье. К нему она добавляет экстра-большую ночную рубашку с улыбающимся лицом.

Вернувшись в свою комнату — не особо роскошную, но достаточно комфортную, и кондиционер не сильно шумит, — она звонит Барбаре Робинсон, чувствуя, что достаточно потревожила старшего брата Барбары для одного уик-энда. Барбара почти так же хороша в поиске информации на компьютере, как и сама Холли (она готова признать, что Джером лучше их обеих). Кроме того, ей хочется узнать, как у Барбары дела. Холли нечасто виделась с ней этим летом, хотя Барбара была на онлайн-похоронах Шарлотты.

— Привет, Хол, — говорит Барбара. — Как дела? Как ты справляешься со всей этой ситуацией с матерью?

Это правильный вопрос в данных обстоятельствах, но Холли кажется, что Барбара ведет себя как-то рассеянно. Словно пытаешься заговорить с ней, когда она читает один из своих бесконечно длинных фэнтези-романов.

— У меня всё хорошо. Как у тебя?

— Хорошо, хорошо.

— Джером неплохо провел время, согласна?

— Да? А что случилось с Джеромом?

Ни малейшего волнения в голосе Барбары.

— Ему пришлось отвезти женщину в больницу. Он задавал ей вопросы от моего имени, и у нее случилась передозировка алкоголя и таблеток. Он тебе не рассказывал?

— Не видела его.

Рассеянность вполне заметна.

— В данный момент я ищу пропавшую женщину и в процессе наткнулась ещё на одну. Имя второй — Эллен Краслоу. Я тут подумала, не могла бы ты немного покопаться и узнать что-нибудь о ней. Я бы сделала это сама, но вайфай в мотеле, где я остановилась, ужасен. Он уже дважды меня выкинул.

Долгая пауза. Потом:

— Я как бы занята, Холс. Может, это сможет Пит?

Холли удивлена. Этой девушке раньше нравилось играть в Нэнси Дрю, но, похоже, не сегодня[75]. А может, учитывая, что ей пришлось пережить в прошлом году, теперь совсем не нравится.

— Ты думаешь об Ондовски? Потому что это совсем не то.

Барбара смеется, что разряжает обстановку.

— Нет, Хол, я практически закрыла тот вопрос. Просто ужасно занята. Можно сказать, под давлением, если хочешь знать правду.

— Ты работаешь над своим специальным проектом? Джером сказал, что у тебя есть такой.

— Так и есть, — говорит Барбара, — и я всё расскажу тебе скоро о нем. Может быть, даже на следующей неделе. Тебе, Джерому, моим родным, моим друзьям. Обещаю. Но не сейчас. Я не хочу сглазить.

— Всё понятно. Я поговорю с Питом. Ему будет чем заняться, кроме как измерять себе температуру каждые пятнадцать минут.

Барбара хихикает.

— А он это делает?

— Меня бы это не удивило.

— У тебя действительно всё в порядке со своей, ну, знаешь, своей…

— Да, — говорит Холли твердо. — Действительно в порядке. Не буду больше тебя задерживать, чем бы ты там ни занималась. Не хочу звучать, как твоя мать, но надеюсь, ты готовишься к поступлению в университет, потому что осталось немного времени.

— Подготовка к универу в конечном итоге может сыграть свою роль, — весело говорит Барбара. — Слушай, если эта женщина действительно важна, я могу…

— Нет, нет, это, скорее всего, пустяк.

— И ты не обижаешься, правда?

— Не обижаюсь, Барб. Никогда.

Она завершает разговор, гадая, о чём мог быть специальный проект Барбары. Писательство — лучшее предположение Холли, оно передаётся в генах. Джим Робинсон, их отец, десять лет проработал репортером в газете «Кливленд плейн дилер»; Джером пишет книгу о своём печально известном прадедушке; так почему бы и нет?

— Пока ты счастлива, — бормочет Холли. — И тебе не снятся кошмары о Чете Ондовски.

Она плюхается на кровать — удобную! — и звонит Питу.

— Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы протянуть мне руку помощи, она мне не помешает.

Пит отвечает голосом, который стал менее хриплым.

— Для тебя, Холс, всё что угодно.

Это преувеличение, и она это понимает, но от этого ей всё равно становится тепло.

5

Перед тем как завершить разговор, Пит напоминает Холли, что наступил уик-энд, и он, вероятно, сможет добыть нужный ей материал только в понедельник, скорее всего, после обеда. Холли, которая работает круглосуточно во время работы, воспринимает выходные как досадное недоразумение. У нее три пропущенных звонка от Пенни и три голосовых сообщения. Голосовые сообщения в основном одинаковы — «где вы, как продвигается дело». Она перезвонит и сообщит, но сначала хочет выкурить сигарету.

Она выбрасывает свою засорившуюся переносную пепельницу в урну около мотеля, а затем закуривает рядом с лёдогенератором. Когда у нее в подростковом возрасте появилась эта отвратительная привычка, курить можно было везде, даже в самолетах. По мнению Холли, новые правила — это большой шаг вперед. Они заставляют задуматься над тем, что ты делаешь и как шаг за шагом губишь себя.

Она звонит Пенни и предоставляет ей точный, но далеко не полный отчет о ходе дела. Она рассказывает версию своего разговора с Кейшей Стоун, в которой отсутствует часть об Эллен Краслоу, и хотя она рассказывает Пенни о беседе с бандой «Дэри Уип», о Питере «Стинки» Стайнмане она не упоминает. Она расскажет, если окажется, что Краслоу и Стайнман как-то связаны, но не раньше. Душевное состояние Пенни и без того тяжелое, не стоит селить идею серийного убийцы в ее голову.

Холли раздевается, надевает рубашку со смайликом (она доходит ей почти до колен), падает на кровать и включает телевизор. Она останавливается на канале TCM, чтобы посмотреть какой-нибудь старый мюзикл, затем выключает его. В ванной она тщательно моет руки и чистит зубы пальцем, ругая себя за то, что не купила зубную щетку вместе с бельем и ночной рубашкой.

— Что нельзя вылечить, нужно перетерпеть, — бормочет она. Заснет ли она сегодня после столь насыщенного событиями дня или ее мысли будут возвращаться к ее матери, пока она лежит и слушает гул грузовиков на шоссе, звук, который всегда заставляет ее чувствовать себя одинокой? Как ни странно, но, по-видимому, она сможет заснуть. Холли достаточно хорошо знает себя и понимает, что она никогда полностью не закроет гештальт с матерью и что ложь Шарлотты — заходит как-то в бар новоиспеченная миллионерша, не понимающая, как ее мать могла сделать то, что она сделала — будет мучить ее еще долгое время (особенно спрятанный тайник с драгоценностями), но разве кто-то когда-нибудь достигает полного закрытия гештальта? Особенно от родителя? Холли так не думает, она считает, что закрытие — это миф, но, по крайней мере, сегодня она получила некоторое подобие закрытия, покурив на кухне и разбив эти чертовы статуэтки.

Она становится на колени, закрывает глаза и начинает свою молитву, как всегда, говоря Богу, что это Холли… как будто Бог не знает. Она благодарит Бога за безопасное путешествие и за своих друзей. Она просит Бога позаботиться о Пенни Даль. А также о Бонни, Пите и Эллен, если они еще жи…

Затем что-то осеняет ее, и ее глаза распахиваются. Возможно, дело не в местоположении или не только в местоположении.

Она садится на край кровати, включает свет и звонит Лакейше Стоун. Сейчас субботний вечер, и она ожидает, что ее звонок попадет на голосовую почту. Возможно, в длинном доме будут танцы или, что более вероятно, Кейша и ее друзья будут пить в местном баре. Холли радуется, когда Кейша отвечает.

— Привет, это Холли. У меня есть еще один небольшой вопрос.

— Задавайте, сколько пожелаете, — говорит Кейша. — Я в прачечной кемпинга, смотрю, как сушилка с полотенцами крутится туда-сюда.

«Почему такая красивая молодая женщина, как ты, занимается стиркой в субботний вечер» — вопрос, который Холли не задает. Она спрашивает:

— Не знаете, была ли у Эллен Краслоу машина?

Сейчас Кейша ответит, что она не знает или не может вспомнить, но Кейша удивляет ее.

— Не было. Помню, как она говорила, что у нее есть водительские права штата Джорджия, но они были просрочены, а это был чертовски верный способ нарваться на неприятности, если тебя остановят. Водить, будучи черным. Как Малик Даттон. Она хотела получить их здесь, но всё время откладывала. Потому что в ДТС[76] всегда было полно народу, говорила она. Она ездила на автобусе на работу и обратно. Это помогло?

— Возможно, — говорит Холли. — Спасибо. Не буду мешать наблюдать за полотенцами…

— А, еще что-то, — говорит Кейша.

— Что?

— Иногда, когда погода была хорошей, она пропускала автобус и шла к Норбанку, который находится недалеко от ее дома.

Холли нахмуривается.

— Я не…

— Там можно арендовать велосипеды, — говорит Кейша. — Перед входом стоит их ряд. Вы просто выбираете нужный и платите кредитной картой.

6

Холли заканчивает молитву, но теперь чисто механически. Ее мысли заняты делом. Если что-то не даст ей уснуть этой ночью, то это будет именно это, а не мысли о миллионах Шарлотты. В ее голове возникает Дирфилд-парк, с одной стороны которого находится Ридж-роуд, а с другой — Ред-Бэнк-авеню. Она думает о «Колокольне», заброшенной ремонтной автомастерской и «Дэри Уип». Она думает: местоположение, местоположение, местоположение. И ей приходит в голову, что ни у кого из них не было автомобиля.

Ну, у Бонни был, но она не использовала его для поездок на работу и обратно. Она ездила на велосипеде. И Эллен тоже ездила на велосипеде, когда не ездила на автобусе. А у Пита Стайнмана был скейтборд.

Лежа в темноте и сложив руки на животе, Холли задает себе вопрос, который вызывают эти два сходства. Он и раньше приходил ей в голову, но только как гипотетическое предположение. Теперь он начинает казаться более практичным. Бонни, Пит, Эллен — это лишь те, о которых она знает, или есть еще?

12 февраля 2021 года

1

Барбара стоит у дома на Ридж-роуд, 70, одного из небольших викторианских домов на плавно спускающейся улице. Температура упала на тридцать градусов с того дня, как она увидела профессора Харриса, моющего то, что он (весьма высокопарно) называл своей колесницей, и сегодня её красная зимняя экипировка — пальто, шарф, шапка — является необходимостью, а не криком моды. Она вновь держит в руках папку со стихами и до смерти боится.

Женщина в том доме — её кумир, по мнению Барбары, величайший американский поэт последних шестидесяти лет. Она даже была знакома с Т.С. Элиотом[77]. Переписывалась с Эзрой Паундом[78], когда тот находился в больнице Святой Елизаветы для душевнобольных преступников. Барбара Робинсон — просто ребёнок, который ничего не опубликовал, кроме нескольких скучных (и, без сомнения, банальных) редакционных статей в школьной газете.

Что она здесь делает? Как она посмела?

По словам Эмили Харрис, стихотворение Барбары, которое она прочла, было очень сильным: мощная смесь страха и ненависти в девятнадцати строках. Она даже предложила пару правок, которые показались удачными, но Эмили Харрис не написала «Встык» или «Сердечную улицу». Эмили Харрис написала две книги литературной критики, опубликованные в университетской прессе. Барбара проверила в Интернете.

Сегодня утром, когда она уже потеряла надежду, что получит ответ, ей пришло электронное письмо от Оливии Кингсбери.

«Я прочитала ваше стихотворение. Если ваш график позволяет, пожалуйста, зайдите ко мне в гости сегодня в 14:00. Если ваш график не позволяет, пожалуйста, ответьте на мой электронный адрес. Прошу прощения за столь короткое уведомление».

Письмо было подписано Оливией.

Барбара напоминает себе, что её пригласили, и это что-то значит, но вдруг она выставит себя на посмешище? Вдруг она не сможет даже рта раскрыть, а будет только таращиться, как полная тупица? Слава Богу, она не сказала ни родителям, ни Джерому, куда идет сегодня днем. Слава Богу, она не сказала нико…

Дверь дома на Ридж-роуд, 70, открывается, и из него выходит невероятно старая женщина, закутанная в меховую шубу до щиколоток и опирающаяся на две трости.

— Девушка, вы так и будете там стоять? Проходите, проходите. Я не переношу холода.

Не чувствуя своего тела и словно наблюдая за собой со стороны, Барбара подходит к крыльцу и поднимается по ступенькам. Оливия Кингсбери протягивает хрупкую руку.

— Осторожнее, девушка, осторожнее. Не сжимайте.

Барбара едва касается пальцев старой поэтессы, думая одновременно о чем-то абсурдно грандиозном и очень простом: «Я прикасаюсь к величию».

Они заходят в дом и идут по короткому, отделанному деревом коридору. По пути Оливия поглаживает свою огромную меховую шубу.

— Фейк, фейк.

— Фейк? — говорит Барбара, чувствуя себя глупо.

— Искусственный мех, — говорит Оливия. — Подарок от моего внука. Поможете мне снять ее?

Барбара снимает шубу с плеч старой поэтессы и перекидывает ее через руку. Она крепко держит ее, не желая, чтобы она соскользнула и упала на пол.

Гостиная небольшая, обставлена стульями с прямыми спинками и диваном, стоящим перед телевизором с самым большим экраном, который Барбара когда-либо видела в жизни. Она как-то не ожидала увидеть телевизор в доме поэтессы.

— Положите ее на стул, пожалуйста, — говорит Оливия. — Ваши вещи тоже. Мари их уберет. Она — моя девочка Пятница[79]. Что вполне уместно, ведь сегодня пятница. Садитесь на диван, пожалуйста. Со стульев мне легче вставать. Вы — Барбара. Та, о которой мне написала Эмили. Рада познакомиться с вами. Вы привиты?

— Эм, да. Джонсон и Джонсон.

— Хорошо. У меня — Модерна. Садитесь, садитесь.

Всё еще не чувствуя своего тела, Барбара снимает верхнюю одежду и кладет её на стул, который уже почти весь поглощен невероятной шубой. Ей трудно поверить, как такая миниатюрная женщина может носить ее, не сломившись под ее весом.

— Большое спасибо за то, что уделили мне свое время, миссис Кингсбери. Я обожаю ваше творчество, оно…

Оливия поднимает одну из своих рук.

— Не надо восторженных реплик, Барбара. В этой комнате мы равны.

«Ага, можно подумать», — думает Барбара и улыбается абсурдности этой идеи.

— Да, — говорит Оливия. — Да. В этой комнате мы можем вести плодотворные дискуссии, а можем и не вести, но если мы их ведем, то только как равные. Ты будешь называть меня Оливией. Возможно, поначалу тебе будет трудно, но ты привыкнешь. И можешь снять маску. Если я подхвачу эту ужасную болезнь, несмотря на все прививки, и умру, я доживу до глубокой старости.

Барбара поступает так, как ей сказали. На столике рядом со стулом Оливии находится кнопка. Она нажимает её, и в глубине дома раздается звуковой сигнал.

— Мы выпьем чая и познакомимся поближе.

При мысли о том, что придется пить чай, сердце Барбары замирает.

Входит молодая подтянутая женщина в бежевых брюках и простой белой блузке. В руках у нее серебряный поднос с чайным сервизом и тарелкой с печеньем «Орео».

— Мари Дюшан, это Барбара Робинсон.

— Очень приятно познакомиться, Барбара, — говорит Мари. Затем, обращаясь к старой поэтессе, — У вас девяносто минут, Ливви. Потом время для сна.

Оливия высовывает язык. Мари отвечает ей тем же. Барбара хохочет, и когда обе женщины смеются вместе с ней, у Барбары пропадает чувство, что она чужая в этом доме. Она думает, что всё будет хорошо. Она даже попьет чай. На счастье, чашки маленькие, не то, что бездонная кружка, которую ей предложили в доме Харрисов.

Когда Мари уходит, Оливия говорит:

— Она — мой начальник, но хороший начальник. Без неё я была бы в доме престарелых. У меня больше никого нет.

Барбара знает об этом из своих онлайн-исследований. У Оливии Кингсбери было двое детей от двух разных любовников, внук от одного из этих детей, и она пережила их всех. Внук, подаривший ей огромную меховую шубу, умер два года назад. Если Оливия доживет до следующего лета, ей исполнится сто лет.

— Чай с мятой, — говорит Оливия. — Утром мне можно кофеин, а в остальное время нельзя. Иногда бывает аритмия. Налей, пожалуйста, Барбара. Чуть-чуть сливок — настоящих, а не этой жуткой химии — и щепотку сахара.

— Чтобы лекарство легче проглатывалось, — рискует сказать Барбара.

— Да, и самым приятным образом.

Барбара наливает им обеим и по настоянию Оливии берет пару печенюшек. Чай вкусный. В нем нет того крепкого, мутного вкуса, заставившего её вылить большую часть заварки профессора Харрис в раковину. Он действительно бодрит.

Они пьют чай и едят печенье. Оливия жует, рассыпая крошки на свое платье, на что не обращает внимания. Она расспрашивает Барбару о её семье, школе, видах спорта, которыми она занималась (Барбара бегает и играет в теннис), есть ли у неё парень (в настоящее время нет). О писательстве она вообще не говорит, и Барбара начинает думать, что и не будет, что её пригласили сегодня сюда только для того, чтобы нарушить монотонность очередного дня, когда ей не с кем поговорить, кроме женщины, которая работает на неё. Это разочарование, но не такое большое, какое ожидала Барбара. Оливия проницательна, остроумна и современна. Вот, например, телевизор с большим экраном. Барбару также поражает использование Оливией слов, которых не ожидаешь услышать от старушки.

Только позже, идя домой в оцепенении, Барбара поймет, что Оливия ходила кругами, чтобы понять, что привело Барбару сюда. Оценивала её. Слушала, что и как она говорит. В мягкой и тактичной форме Барбару допрашивали, словно на собеседовании.

Мари приходит за чайной посудой. Оливия и Барбара благодарят ее. Как только она уходит, Оливия наклоняется вперед и говорит:

— Расскажи мне, зачем ты пишешь стихи. Почему ты вообще это делаешь?

Барбара смотрит на свои руки, затем снова на старую поэтессу, сидящую напротив неё. Старую поэтессу, чьё лицо мало чем отличается от обтянутого кожей черепа, которая забыла или не заметила крошки печенья «Орео», засыпавшие лиф ее платья, которая носит громоздкие старомодные туфли и розовые поддерживающие чулки, но чьи глаза ярки и живы. Барбаре кажется, что это жесткие глаза. Практически яростные.

— Потому что я не понимаю этот мир. Иногда это сводит меня с ума, и я не шучу.

— Хорошо, а разве от написания стихов мир становится более понятным и менее безумным?

Барбара вспоминает о том, как изменилось лицо Ондовски в лифте и как рухнули все её представления о реальности, когда это произошло. Она думает о звездах на краю Вселенной, невидимых, но горящих. Горящих. И она смеётся.

— Нет! Менее понятным! Более безумным! Но в этом есть что-то такое… Не могу объяснить…

— Думаю, сможешь, — говорит старая поэтесса.

Ну, может быть. Немного.

— Иногда я пишу строчку… или несколько… иногда целый стих… и думаю: «Вот. Это у меня получилось». И это приносит удовлетворение. Это как, когда у тебя чешется посередине спины, и ты думаешь, что не сможешь дотянуться до нее, но потом можешь, едва-едва, и, о, Боже, это… это чувство облегчения…

Старая поэтесса говорит:

— Устранение зуда приносит облегчение. Верно?

— Да! — Барбара почти кричит. — Да! Или даже как с инфекцией, отёком, и тебе… тебе приходится…

— Тебе нужно выразить гной, — говорит Оливия. Она подергивает большим пальцем, как автостопщик. — Этому не учат в колледже, правда? Не учат. Идея того, что творческий импульс — это способ избавиться от яда… или своего рода творческая дефекация… нет. Этому не учат. Они не осмеливаются. Это слишком приземленно. Слишком обыденно. Озвучь мне строку, которую ты написала и которую всё еще любишь. Которая дала тебе чувство, что ты, наконец, избавилась от зуда.

Барбара задумывается. Она перестала нервничать. Она увлечена.

— Ну, в стихотворении, которое прислала вам профессор Харрис, есть строчка, которая мне до сих пор нравится: «This is the way birds stitch the sky closed at sunset» («Так птицы сшивают небо на закате»). Она не идеальна, но…

Оливия поднимает руку, как регулировщик движения.

— В стихе, который я прочла, ты написала «how». «This is how birds stitch the sky closed at sunset».

Барбара поражена. Оливия точно процитировала строку, хотя стихотворения перед ней нет.

— Да. Профессор Харрис предложила замену «this is the way» на «this is how». Так что я изменила.

— Потому что ты подумала, что её версия строки лучше?

Барбара хочет сказать «да», но затем останавливается. Это похоже на вопрос-ловушку. Нет, это не так, эта женщина не задает таких вопросов (хотя, по мнению Барбары, Эмили Харрис могла бы). Но это может быть вопросом-тестом.

— Тогда я так думала, но…

— Но сейчас ты так не уверена. Знаешь почему?

Барбара размышляет и качает головой. Если это вопрос-тест, то она, видимо, только что провалила его.

— Может быть, потому что твой первоначальный вариант содержит слова, которые поддерживают ритм стиха? Может быть, «this is the way» качается и колеблется, а «this is how» лязгает, как мертвая клавиша на пианино?

— Это всего лишь одно слово… ну, два…

— Но в поэзии каждое слово важно, не так ли? И даже в свободной форме, особенно в свободной форме, ритм должен всегда присутствовать. Как биение сердца. Твоя версия — поэзия. Версия Эмили — это проза. Предлагала ли она тебе помощь в работе, Барбара?

— Наверное, в каком-то смысле. Она сказала, кажется, что если я не получу от вас ответа, то могу рассматривать ее как заинтересованную сторону.

— Да. Это Эмили, какой я ее знаю. Эмили во всей красе. У нее есть управленческие навыки. Она начнет с предложений, и в конечном итоге твои стихи станут ее стихами. В лучшем случае это будут совместные творения. Сейчас, выйдя на полупенсию, она хорошо справляется со своими обязанностями, просматривая образцы письменных работ для писательской мастерской, но как учитель или наставник она похожа на инструктора по вождению, который всегда в итоге перехватывает руль у ученика. Она не может этого избежать.

Барбара кусает губу, раздумывая, и решает рискнуть и пойти дальше.

— Вы не любите ее?

Настала очередь задуматься старой поэтессе. Наконец, она говорит:

— Мы — коллеги.

«Это не ответ», — думает Барбара. — «А может, именно он».

— Когда много лет назад я преподавала поэзию в колледже Белл, наши кабинеты соседствовали на факультете английского, и когда она оставляла свою дверь открытой, я иногда подслушивала ее студенческие конференции. Она никогда не повышала голос, но часто было… своеобразное давление. Большинство взрослых могут противостоять этому, но студенты, особенно те, которые стремятся угодить, — совсем другое дело. Тебе она понравилась?

— Показалась нормальной. Готовой поговорить с ребенком, который, по сути, нежданно явился. — Но Барбара думает о чае и о том, насколько он был отвратительным.

— Ах. А ты познакомилась с ее мужем, второй половиной их легендарной любовной пары?

— Мельком. Он мыл свою машину. Мы толком не поговорили.

— Этот человек сошел с ума, — говорит Оливия. В ее голосе нет ни злости, ни смеха. Это просто категоричное заявление вроде «небо сегодня облачное». — Можешь мне не верить; перед выходом на пенсию он был известен на факультете естественных наук как Сумасшедший Родди, Безумный Диетолог. В течение нескольких лет, прежде чем он окончательно ушел в отставку — хотя, возможно, у него всё еще есть право работать в лаборатории, я не уверена насчет этого, — он проводил восьминедельный семинар под названием «Мясо — это жизнь». Это всегда напоминало мне о Ренфилде из «Дракулы». Ты читала? Нет? Ренфилд — лучший персонаж. Он заперт в сумасшедшем доме, ест мух и постоянно повторяет «кровь — это жизнь».

— Нахера я столько болтаю.

Челюсть у Барбары отвисает.

— Не шокируйся, Барбара. Нельзя хорошо писать, не владея ненормативной лексикой и не умея смотреть на грязь. Иногда возвеличивать грязь. Я говорю всё это не из-за зависти, не из собственнического инстинкта, но тебе лучше держаться подальше от профессоров Харрис. Особенно от нее. — Она смотрит на Барбару. — Теперь, если считаешь меня завистливой старухой, клевещущей на бывшего коллегу, пожалуйста, так и скажи.

Барбара говорит:

— Я знаю лишь то, что ее чай ужасен.

Оливия улыбается.

— Давай закроем на этом тему, хорошо? Это твои стихи в той папке?

— Некоторые из них. Короткие.

— Почитай мне.

— Вы уверены? — Барбара испугана. Барбара в восторге.

— Конечно, уверена.

У Барбары дрожат руки, пока она открывает папку, но Оливия этого не видит; она устроилась на стуле и закрыла свои острые глаза. Барбара читает стихотворение под названием «Двойной образ». Читает другое под названием «Глаз декабря». Читает еще одно под названием «Трава, поздний вечер»:

«Буря прошла. Солнце вернулось.

Шепчет ветер: Когда я подую,

пусть миллионы твоих теней

скажут «Вечность, вечность».

И они говорят».

После этого стихотворения старая поэтесса открывает глаза и кричит Мари. Ее голос удивительно силен. Барбара с ужасом думает о том, что ее уличили в бездарности и собираются выпроводить в сопровождении женщины в бежевых брюках.

— У вас еще двадцать минут, Ливви, — говорит Мари.

Оливия не обращает на это внимания. Она смотрит на Барбару.

— Ты присутствуешь на занятиях лично или через Зум?

— Через Зум на данный момент, — говорит Барбара. Она надеется, что не заплачет, пока не выйдет отсюда. Ей казалось, что всё идет так хорошо, вот в чем дело.

— Когда ты сможешь прийти в следующий раз? Лучше всего по утрам. В это время я свежа… или настолько свежа, насколько это возможно в моем возрасте. А ты какова по утрам? Мари, принеси книгу.

Мари уходит, давая Барбаре достаточно времени, чтобы обрести голос.

— У меня нет занятий до одиннадцати.

— Если ты — ранняя пташка, это идеально.

Как правило, Барбара далека от раннего подъема, но она думает, что это скоро изменится.

— Ты сможешь приходить с восьми до девяти? Или до девяти тридцати?

Мари вернулась с записной книжкой. Она говорит:

— До девяти. Девять тридцать — это слишком долго, Ливи.

Оливия не высовывает язык, но делает забавное лицо, как ребенок, которому сказали, что он должен съесть брокколи.

— Тогда с восьми до девяти. Понедельник, вторник и пятница. Среды для чертовых врачей, а четверги для долбаной физиотерапевтки. Этой гарпии.

— Я смогу, — говорит Барбара. — Конечно, смогу.

— Оставь стихи, которые ты принесла. Принеси еще. Если у тебя есть мои книги, которые ты хочешь, чтобы я подписала, принеси их в следующий раз, и мы покончим с этой ерундой. Я провожу тебя. — Она нащупывает свои трости и начинает медленно вставать. Это похоже на то, как собирается конструктор «Эректор» в замедленном режиме. Мари подходит, чтобы помочь ей. Старая поэтесса отмахивается от нее, чуть не упав при этом обратно на стул.

— Вам не нужно… — начинает Барбара.

— Да, — говорит Оливия. У нее перехватывает дыхание. — Мне нужно. Пройдись со мной. Набрось мне шубу на плечи.

— Фейк, фейк, — говорит Барбара, сама того не желая. Так же, как она пишет некоторые строки — зачастую это самые лучшие строки — помимо своей воли.

Оливия не просто смеется, она хохочет. Они медленно идут по короткому коридору, старая поэтесса почти не видна под меховой шубой. Мари стоит и смотрит им вслед. «Вероятно, готовая подобрать осколки, если она упадет и разобьется, как старая фарфоровая ваза», — думает Барбара.

У двери одна из этих хрупких рук хватает Барбару за запястье. Тихим голосом, с легким запахом изо рта, она говорит:

— Эмили спрашивала тебя, были ли твои стихи о том, что она любит называть «черным опытом»?

— Ну… что-то такое она говорила…

— Тот стих, который я видела, и те, что ты мне прочла, были не о том, каково быть черным, верно?

— Не о том.

Рука на ее запястье сжимается.

— Я задам тебе вопрос, юная леди, и не вздумай мне лгать. Не смей. Обещай мне.

— Обещаю.

Старая поэтесса наклоняется к ней близко, заглядывая в юное лицо Барбары. Она шепчет:

— Ты понимаешь, что у тебя это хорошо получается?

Барбара думает: «Вы это решили на основании трех-четырех стихотворений?» Но она шепчет в ответ:

— Да.

2

Она идет домой в оцепенении, размышляя над тем, что сказала ей Оливия на прощание:

— Дары хрупки. Не доверяй свой тем людям, которые могут его разбить.

Она не говорит, о ком идет речь, да Барбаре это и не нужно. У нее есть всё, что ей нужно, и она не собирается возвращаться в дом Харрисов.

25 июля 2021 года

1

Холли заходит в свой кабинет и видит, что вся мебель исчезла. Не только стол и стулья, но и настольный компьютер, телевизор и ковер. Её мать стоит у окна и смотрит на улицу, как это делает Холли, надевая, по выражению Шарлотты, «шапочку для размышлений». Шарлотта оборачивается. Ее глаза глубоко запали, а лицо приняло серовато-жёлтый цвет. Она выглядит так же, как и в последний раз, когда Холли разговаривала с ней в больнице, как раз перед тем, как впасть в кому.

— Теперь ты можешь вернуться домой, — говорит Шарлотта.

2

Когда Холли открывает глаза, она сначала не понимает, где находится, лишь испытывая облегчение от того, что не в своем пустом офисе. Она оглядывается по сторонам, и мир — реальный мир — становится на свое место. Это комната на втором этаже гостиницы «Дэйз Инн», расположенной на полпути к городу. Её мать мертва. «Я в безопасности» — её первая мысль после пробуждения.

Она заходит в туалет, чтобы справить малую нужду, а затем просто сидит на унитазе некоторое время, уткнувшись лицом в руки. Она ужасный человек, раз приравнивает собственную безопасность к смерти матери. Ложь Шарлотты не отменяет этого.

Холли принимает душ и надевает чистое белье, пока её мать говорит ей, что новую одежду всегда следует постирать перед ношением; «О, Холли, ты не знаешь, кто мог её трогать, сколько раз я тебе это говорила?»

Под дверь ей подсунули два листка бумаги. На одном — счет за ночлег. Другой озаглавлен надписью: УВЕДОМЛЕНИЕ О ЗАВТРАКЕ «ШВЕДСКИЙ СТОЛ». В нем говорится, что если постояльцы гостиницы привиты, то они могут насладиться «шведским столом» «в нашем приятном обеденном зале». В противном случае, пожалуйста, возьмите лоток к себе в номер.

Холли никогда не наслаждалась завтраком «шведский стол» в мотелях, но она голодна, и поскольку привита, она ест в небольшой столовой, где единственным другим посетителем является тучный мужчина, угрюмо глядящий в свой телефон. Холли отказывается от яичницы (в мотелях яичница на завтрак всегда либо мокрая, либо пережаренная) в пользу одного резинового блинчика, картонной миски хлопьев «Альфа-Битс» и чашки плохого кофе. Она берет выпечку в целлофановой обертке и съедает ее рядом с ледогенератором после первой за день сигареты. Судя по табло с временем и температурой перед банком через служебную дорогу, в семь утра здесь уже семьдесят пять градусов. Ее мать умерла, и день обещает быть очень жарким.

Холли возвращается в свою комнату, разбирается с маленькой кофеваркой — одной чашки ей будет мало, не после такого ужасного сна — и включает айпад. Она находит видео с камер наблюдения магазина «Джет Март» и смотрит его. Ей бы хотелось, чтобы этот чертов объектив камеры не был таким чертовски грязным. Неужели никто не догадался его почистить? Она идет в ванную, закрывает дверь, выключает свет, садится на крышку унитаза и снова просматривает запись, держа айпад в трех дюймах от лица.

Она выходит из ванной, наливает себе кофе — не такой ужасный, как на «шведском столе», но почти — и пьет его стоя. Затем возвращается, закрывает дверь в ванную, гасит свет и в третий раз просматривает видеозапись.

8:04 вечера первого июля, чуть более трех недель назад. Вот Бонни едет по Ред-Бэнк-авеню со стороны колледжа, расположенного на вершине холма. Снимает шлем. Встряхивает волосы. Шлем уложен на сиденье велосипеда, который позже будет найден брошенным на улице, просто напрашиваясь на кражу. Она заходит в магазин…

Холли перематывает видео назад. Бонни снимает шлем, встряхивает волосы, и тут Холли нажимает на паузу. Прежде чем волосы Бонни возвращаются в исходное положение, Холли видит вспышку золота. Пальцами она увеличивает изображение, и не может быть никаких сомнений: это одна из треугольных сережек, которые Холли нашла в кустах.

— Эта девушка мертва, — шепчет Холли. — О Боже, она мертва.

Она перезапускает видео. Бонни берет газировку из холодильника, осматривает закуски, почти покупает упаковку «Хо-Хос», передумывает, идет к прилавку. Кассир говорит что-то, от чего они оба смеются, и Холли думает: «Это привычное для неё место». Холли должна поговорить с тем кассиром. Сегодня, если возможно.

Бонни убирает свой напиток в рюкзак. Говорит что-то еще кассиру. Он поднимает большой палец вверх. Она уходит. Надевает шлем. Садится на велосипед. Крутит педали, напоследок быстро помахав рукой кассиру. Тот поднимает руку в ответ. И всё. Внизу экрана высвечивается время: 8:09.

Холли встает, тянется к выключателю света в ванной, затем опускается обратно на закрытую крышку унитаза. Она снова запускает видео, на этот раз не обращая внимания на Бонни и кассира. Хотелось бы, чтобы камера наблюдения была установлена немного ниже, но, конечно, её цель — ловить магазинных воров, а не следить за движением на Ред-Бэнк-авеню. По крайней мере, ей не нужно смотреть за движущимся в гору транспортом, только за машинами, едущими в направлении заброшенной автомастерской, где был найден велосипед. Она видит только их нижние половинки, остальное отсекает верхняя часть витрины магазина.

Похититель Бонни — Холли больше не сомневается, что был похититель — мог быть уже на месте у автомастерской, но мог также следовать за ней, а затем проехать вперед, чтобы занять место, пока она будет делать свою обычную остановку на полпути.

По ее мнению, такой способ минимизирует время его стоянки и ожидания. Меньше шансов быть замеченным и вызвать подозрения.

Восемь часов вечера в будний день, и магистраль забрала большую часть городского трафика. Что, считает она, объясняет, почему на том участке Ред-Бэнк закрыто так много предприятий, включая бензоколонку, «Куик Пик» и автомастерскую.

Она насчитала всего пятнадцать машин, проезжающих по склону мимо магазина, плюс два пикапа и фургон. Холли перематывает запись и снова начинает смотреть, на этот раз останавливаясь, когда мимо проезжает фургон. Бонни застывает у стеллажа с закусками. Кассир кладет сигареты в один из отсеков в стойке за прилавком.

Холли снова подносит экран к лицу и пальцами увеличивает изображение. Проклятый грязный объектив камеры! К тому же верхняя половина фургона отрезана верхней частью витрины магазина. Она может разглядеть левую руку водителя на руле, и это белая рука, если это вообще поможет, хотя на самом деле нет. Она уменьшает изображение обратно до его первоначального размера. Фургон либо грязно-белый, либо светло-голубой. По бокам вдоль нижней части двери водителя и кузова фургона проходит полоса. Полоса определенно темно-синяя. Она задается вопросом, могут ли Пит или Джером сказать ей, какой это вид фургона. Вряд ли, но если бы кто-то собирался похитить молодую женщину, фургон мог бы быть как раз кстати. Господи, если бы только она могла разглядеть номерной знак!

Холли отправляет видеозапись Питу и Джерому, спрашивая, можно ли определить марку фургона или хотя бы сузить круг поиска. Утром вайфай работает лучше, и перед выездом из гостиницы она заходит на веб-сайт городской полиции, на страницу «Пропавшие без вести», указывая 2018 год. В городе у озера проживает почти четыреста тысяч жителей, поэтому она не удивлена, обнаружив в списке более сотни имен. Среди них есть имя Питера Стайнмана. Имени Эллен Краслоу там нет, вероятно, потому что некому было сообщить о её исчезновении; Кейша просто предположила, что она уволилась с работы, чтобы, вероятно, вернуться в Джорджию. Рядом с именами пятерых людей, считавшихся пропавшими без вести, указана дата, когда они были найдены, и одно слово: УМЕРШИЙ.

3

По пути в город Холли не дает покоя мысль о нижнем белье из «Доллар Дженерал», купленном, но нестиранным, и она понимает, что ее мать на самом деле не умерла и не умрет до тех пор, пока не умрет сама Холли. Она выезжает из Риджленда, проверяет свои заметки на айпаде на красном сигнале светофора и направляется на Истленд-авеню, которая находится недалеко от Белл-колледжа. Ее не покидает мысль, что дело Бонни постоянно приводит ее в район колледжа.

На южной стороне холма стоят величественные викторианские дома, спускающиеся к парку; на этой стороне расположены общежития для студентов, в основном трехэтажные жилые дома. Некоторые дома находятся в хорошем состоянии, но большинство выглядят запущенными с облупившейся краской и неухоженными, грязными дворами. В некоторых дворах валяются выброшенные банки от пива, а в одном из них стоит двадцатифутовый воздушный человек, кланяющийся и размахивающий длинными красными руками. У Холли возникает мысль, что его, вероятно, украли из автосалона.

Она проезжает через двухквартальный торговый район, ориентированный на студентов колледжа: три книжных магазина, пара «хэдшопов»[80] (один из них называется «Грейтфул Дэд»), множество пиццерий-бургерных-тако и не менее семи баров. В этот жаркий воскресный день, когда еще не наступил полдень, большинство заведений закрыто, и на улицах мало людей. За магазинами, ресторанами и барами начинаются жилые дома. На лужайке перед домом Истленд, 2395, нет воздушного человека; вместо него в пересохшей траве стоит не менее двух десятков фламинго. Один из них носит берет, перевязанный ленточкой, голова другого утопает в ковбойской шляпе, третий стоит в искусственном колодце желаний.

«Юмор студентов колледжа», — думает Холли и паркуется у обочины.

В этом доме всего два этажа, но он так беспорядочно расположен, как будто первоначальный строитель никак не мог заставить себя остановиться. На подъездной дорожке теснятся пять машин, бампер к бамперу и бок о бок. Шестая стоит на траве и кажется Холли слишком уставшей и при смерти, чтобы жаловаться.

На бетонной ступеньке, низко опустив голову, сидит молодой парень и курит то ли сигарету, то ли марихуану. Он поднимает голову, когда Холли выходит из машины — голубые глаза, черная борода, длинные волосы, — затем снова опускает ее. Она пробирается сквозь фламинго, которые, вероятно, показались какому-то молодому человеку или молодым людям верхом ювенального остроумия.

— Здравствуйте. Меня зовут Холли Гибни, и я подумала…

— Если ты мормон или один из этих адвентистов, уходи.

— Нет, я не мормон. А вы случайно не Том Хиггинс?

Он смотрит на нее. Ярко-голубые глаза пронизаны красными полосками.

— Нет. Я не он. Уходи. У меня самое ужасное гребанное похмелье на свете. — Он взмахивает рукой, указывая за спину. — Остальные всё еще отсыпаются.

— Лихорадка субботнего вечера с последующим отходняком воскресного утра[81], — рискует сострить Холли.

Бородатый молодой человек смеется над этим, а затем морщится.

— Верно говоришь, кузнечик[82].

— Хотите кофе? Неподалеку есть «Старбакс».

— Звучит неплохо, но я не уверен, что смогу дойти туда.

— Я отвезу.

— И ты заплатишь, Долли?

— Холли. И да, я заплачу.

4

При других обстоятельствах появление в машине незнакомого мужчины — большого, бородатого и с похмелья — могло бы сильно действовать Холли на нервы, но этот молодой человек по имени Рэнди Хольстен показался ей не более опасным, чем Пи-Ви Херман[83], по крайней мере, в его нынешнем состоянии. Он опускает пассажирское окно «Приуса» Холли и подставляет лицо горячему ветру, словно лохматый пёс, жаждущий каждого проходящего мимо запаха. Это её устраивает. Если его стошнит, то это случится снаружи, а не в машине. Холли сразу же вспоминает о поездке в больницу Джерома с Верой Стайнман.

В «Старбаксе» малолюдно. У некоторых клиентов тоже похмелье, хотя, возможно, не так сильное, как у молодого мистера Хольстена. Она берет ему двойной каппучино, а себе — американо. Они выходят на воздух и усаживаются на стулья в скудной тени навеса. Холли опускает маску. Кофе крепкий, вкусный, и он перебивает мерзкое послевкусие от мотельного варева, которое она пила ранее. Когда Хольстен начинает проявлять признаки некоторого повышения жизненного тонуса, она спрашивает его, не отсыпается ли Том Хиггинс в «Доме фламинго».

— Не-а. Он в Лост-Вэйджес[84]. По крайней мере, насколько мне известно. Билли и Хината уехали в Лос-Анджелес, а Том остался. Что меня не удивляет.

Холли нахмуривается.

— Лост-Вэйджес?

— Сленг, сестричка. Это Лас-Вегас. Город, созданный для таких, как мусьё Хиггинс.

— Когда он туда уехал?

— В июне. Середина. И остался должен за аренду. Могу сказать, это было в духе Тома.

Холли вспоминает, как кратко и беспощадно охарактеризовала характер Тома Хиггинса Кейша: «Тряпка. Неудачник. Обкуренный».

— Вы уверены, что это была середина июня? И эти двое уехали с ним?

— Ага. Это было сразу после вечеринки в честь Дня Освобождения[85]. И да, они втроем поехали на «Мустанге» Билли. Том Великолепный — из тех чуваков, который будет высасывать из своих друзей, пока не останется ничего. Думаю, они поумнели. Кстати, о сосании, можно мне еще один?

— Я заплачу, вы сходите. И мне один тоже.

— Еще один американо?

— Да, пожалуйста.

Когда он возвращается с кофе, Холли говорит:

— Похоже, вы не очень любили Тома.

— Поначалу мне он нравился. У него есть своя доля обаяния — имею в виду, девушка, с которой он встречался, была намного выше его уровня, — но это быстро проходит. Как покрытие на дешевом кольце.

— Красиво сказано. Стало получше?

— Немного. — Холстен качает головой… но осторожно. — Больше — никогда.

«До следующего субботнего вечера», — думает Холли.

— А зачем тебе это вообще? Почему интересуешься Томом?

Холли рассказывает ему, не вдаваясь в подробности об Эллен Краслоу и Питере Стайнмане. Рэнди Хольстен слушает увлеченно. Краснота в его глазах быстро проходит, с интересом отмечает Холли. Чем старше она становится, тем больше ее поражает стойкость молодежи.

— Бонни, ага. Так ее звали. Она пропала, да?

— Да. Вы ее знали?

— Встречал. На вечеринке. Может быть, раз или два до этого. Вечеринка была, кажется, на Новый год. Девчонка была настоящий динамит. Ноги просто бесконечные. — Хольстен трясет рукой, как будто прикоснулся к чему-то горячему. — Том привел ее, но она чувствовала себя не в своей тарелке, понимаешь?

— Фламинго не понравились?

— Они появились тут совсем недавно. С той вечеринки я ее не видел. Она порвала с ним. Я немного с ней поговорил. Ну, знаешь, обычное тусовочное бла-бла-бла, и мне кажется, разрыв происходил прямо тогда. Или вот-вот собирался. Я был на кухне. Там мы и говорили. Может, она ушла подальше от болтовни, может, подальше от Тома. Он был в гостиной, наверное, пытаясь добыть травки.

— Что она сказала?

— Не помню. Я был изрядно пьян. Но если ты думаешь, что он мог ей что-то сделать, забудь. Том — неконфликтный парень. Он больше типа «можешь-одолжить-мне-пятьдесят-баксов-до-следующей-пятницы».

— И вы уверены, что он не был здесь с июня? — Она говорит ему то, что сказала Кейше. — Мне важна каждая деталь.

— Если он был, то я его не видел. Не думаю. Как я сказал, Вегас — его город.

— У вас есть его номер?

Он находит его в своем телефоне, и Холли добавляет его к своим заметкам, но она уже близка к тому, чтобы исключить Тома Хиггинса из списка возможных подозреваемых, а он и так не был в числе первых. Не то чтобы у нее был такой список.

— Если ты ему позвонишь, тебе ответит робот из тех, что просто повторяют номер и просят оставить сообщение.

— Он следит за звонками.

— Такие парни, как Том, именно этим и занимаются. Он должен денег, я думаю. Не только за аренду.

— Сколько он должен за аренду?

— Его доля за два месяца. Июнь и июль. Пятьсот долларов.

Холли протягивает ему карточку из своей сумочки.

— Если вспомните что-нибудь, может быть, что-то, что она сказала вам на вечеринке, позвоните мне.

— Блин, я не знаю. Я уже отключался. Могу с уверенностью сказать только, что она была отпадная. Ему не ровня, как я уже сказал.

— Я поняла, но на всякий случай.

— Ладно. — Он кладет карточку в задний карман джинсов, где, вероятно, она продержится, пока не пройдет через стиральную машину и не превратится в пух. Рэнди Хольстен обаятельно улыбается. — Думаю, Томми начал ей надоедать. Отсюда и расставание.

Холли отвозит его обратно к хаотичному многоквартирному дому. Рэнди настолько пришел в себя, что на сей раз не высовывает голову из машины. Он благодарит ее за кофе, и она снова просит его позвонить, если он что-нибудь вспомнит, но это просто формальность. Она уверена, что получила от Хольстена всё, что он мог дать, а это не более чем номер телефона, который, скорее всего, никуда не приведет.

Тем не менее, вернувшись в коммерческий район на Истлэнд-авеню, она заезжает на свободное парковочное место — их там предостаточно — и набирает номер Тома Хиггинса. В Лас-Вегасе на два часа раньше, но не настолько рано. Раздается один гудок, за которым следует роботизированный голос, о котором предупреждал Хольстен. Холли представляется, говорит, что Бонни Даль пропала, и просит Тома перезвонить ей (она называет его мистером Хиггинсом). Затем она едет домой, снова принимает душ и бросает в стиральную машину свое нижнее белье из «Доллар Дженерал».

5

Пока стиральная машина занимается своим делом, Холли заходит в Твиттер и вводит запрос по фамилии Краслоу. Она не ожидает в ответ длинного списка — такой фамилии она никогда ранее не слышала — и получает всего дюжину совпадений. Два из них представлены уменьшенными изображениями чернокожих людей, мужчины и женщины. Еще два — белые, обе женщины. Остальные восемь имеют либо пустые силуэты, либо мультяшные аватары.

В своей работе Холли регулярно использует Фейсбук, Инстаграм и Твиттер. Билл ее этому не учил; он был старой школы. Она может сейчас отправить в Твиттере сообщение этим двенадцати Краслоу от одного из своих нескольких аккаунтов в соцсетях, что-то простое: «Я ищу информацию об Эллен Краслоу из округа Бибб, штат Джорджия. Если вы ее знаете, пожалуйста, ответьте». Даже если в Твиттере нет того или той Краслоу, от которого она надеется получить информацию, велика вероятность, что один из двенадцати имеет к ней отношение и передаст сообщение. Проще простого, ничего сложного, она делала это и раньше, когда искала пропавших людей (в основном тех, кто сбежал из-под залога) и потерявшихся домашних животных. Нет причины не делать этого сейчас, но она медлит, нахмурившись и глядя на список имен на своем настольном компьютере.

Почему она колеблется?

Никакой конкретной причины она не может придумать, но ее интуиция подсказывает: не делай этого. Она решает отложить этот логический следующий шаг и обдумать его. Это можно сделать, совершив поездку в «Джет Март» и поговорив с кассиром, который обслуживал Бонни.

Когда она выходит из дома, звонит ее телефон. Она думает, что это будет либо Пенни, просящая новостей, либо Том Хиггинс, звонящий из Лас-Вегаса, если предположить, что он там. Но это Джером, он взволнован и возбужден.

— Думаешь, кто-то похитил ее и засунул в тот фургон, Холли, да?

— Думаю, что это возможно. Можешь рассказать мне что-нибудь о нем?

— Я просмотрел множество автомобильных сайтов, и это может быть «Тойота Сиенна». Может быть. Объектив той видеокамеры был очень грязным…

— Знаю.

— … и видна только нижняя часть. Но это не «Шевроле Экспресс». Можешь поверить мне. Может быть, «Форд», но если бы это был решающий вопрос в последнем раунде «Рискуй!»[86], я бы сказал, что это «Сиенна».

— Хорошо, спасибо. — Не то чтобы это сильно помогло.

— Было что-то странное.

— Правда? Что?

— Я не знаю. Я смотрел на это дюжину раз и всё равно не знаю.

— Полоса? Та синяя, внизу?

— Нет, не это, на многих фургонах есть полосы. Что-то другое.

— Ну, если ты разберешься, дай знать.

— Жаль, у нас нет номера.

— Да, — говорит Холли. — Это было бы здорово.

— Холли?

— Я все еще здесь. — Холли направляется к лифту.

— Думаю, это серийный убийца. Я действительно так считаю.

6

Она выезжает из гаража, когда её телефон снова звонит. На экране написано: НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР. Она ставит машину на стоянку и отвечает на звонок. Она почти уверена, что «Мистер Неизвестный Номер» — это Том Великолепный.

— Здравствуйте, это Холли Гибни, чем могу помочь?

— Том Хиггинс. — На заднем плане слышны электронные сигналы, гудки и звон колокольчиков. Звуки казино. Любые сомнения в том, что Том Хиггинс не в Лас-Вегасе, отпадают. — Ты можешь помочь, рассказав мне, что имеешь в виду под тем, что Бонни пропала.

— Секунду, позвольте мне припарковаться. — Холли въезжает на свободное место. Она никогда не разговаривает по телефону за рулём и считает идиотами тех, кто поступает иначе. Это не только противозаконно, но и опасно.

— Куда она делась?

Холли рассказывает ему, что её наняла мать Бонни и что она узнала до сих пор. Что не так уж много. Когда она заканчивает, наступает долгая минута молчания. Ей даже не приходится спрашивать, здесь ли он еще; бипы и гудки продолжаются.

Наконец он говорит:

— Хм.

«Это всё, на что ты способен?» — думает Холли.

— У вас есть предположения, куда она могла бы уехать, мистер Хиггинс?

— Не-а. Я кинул ее прошлой зимой. Она хотела длительных отношений, не спрашивая моего мнения на этот счёт, знаете, как некоторые женщины делают, а я уже запланировал эту поездку.

«Я слышала, что расставание было с точностью до наоборот», — думает Холли, но не говорит.

— Кажется ли вам вероятным, что она ушла, не сказав никому?

— По твоим словам, она сообщила всему миру, — говорит Том. — Она оставила записку, разве нет?

— Да, но так спонтанно? Бросив свой велосипед, словно чтобы его украли? Была ли она настолько импульсивной?

— Иногда… — Этот осторожный ответ наводит Холли на мысль, что он говорит то, что, по его мнению, она хочет услышать.

— Не взяв с собой никакой одежды? И не пользуясь кредитной картой или своим телефоном в течение последних трех недель?

— И что? Наверное, ее тошнит от матери. Бонни ненавидела ее, как яд.

Но не по мнению Кейши. По ее словам, между ними была потеряна любовь, но любви осталось много. В конце концов, Пенни ездит по городу с фотографией дочери на своей машине.

— Она, вероятно, никому не звонит, потому что тогда её мать отправит Королевскую канадскую конную полицию. Или кого-нибудь вроде тебя. Не может дождаться, чтобы вернуть её и снова начать управлять её жизнью.

Холли решает сменить тему.

— Вам нравится Лас-Вегас, мистер Хиггинс?

— Ага, здесь здорово. — Воодушевление сменяется осторожностью. — Это город событий.

— По звукам вы находитесь в казино.

— Да, «У Биниона». Сейчас я просто обслуживаю столики, но я иду к успеху. И чаевые фантастические. Кстати, о работе, моя перерыв почти закончился. Рад был поговорить, миз Гибли. Я бы пожелал успехов в поиске Бонни, но поскольку ты работаешь на Королевскую Суку, не могу этого сделать. Виноват, наверное.

— Еще одна вещь, прежде чем вы уйдете, пожалуйста?

— Побыстрее. Мой мудак-босс машет мне рукой.

— Я разговаривала с Рэнди Хольстеном. Вы должны пятьсот долларов за аренду.

Том смеется.

— Пусть свистит.

— Свистеть буду я, — говорит Холли. — Я знаю, где вы работаете. Я могу попросить своего адвоката позвонить вашему руководству и попросить наложить арест на вашу зарплату на эту сумму. — Она не знает, может ли она на самом деле это сделать, но звучит убедительно. Она всегда была более изобретательной по телефону. И более напористой.

На этот раз ни осторожности, ни воодушевления. Обидка.

— Зачем тебе это? Ты ведь не работаешь на Рэнди!

— Потому что, — говорит Холли тем же строгим голосом, который она использовала с Джеромом, — вы не кажетесь мне хорошим человеком. По целому ряду причин.

Минута молчания, если не считать гудков и бипов. Затем:

— И тебе того же, сучка.

— До свидания, мистер Хиггинс. Хорошего вам дня.

7

Холли едет через весь город в магазин «Джет Март» на Ред-Бэнк-авеню, чувствуя себя необычно счастливой и необычно легкой. Она думает: «Заходит как-то в бар одна сучка и заказывает май-тай». Даже то обстоятельство, что нужный ей кассир сегодня не на работе, не может испортить ее хорошего настроения. В любом случае это ожидаемо: если у парня достаточно стажа, чтобы знать Бонни как постоянного клиента, неудивительно, что у него выходной в воскресенье. Она описывает мужчину, которого ищет, сегодняшнему кассиру, молодому человеку с бельмом на глазу.

— Это Эмилио, — говорит молодой человек. — Эмилио Эррера. Он будет работать завтра с трех до одиннадцати. В одиннадцать эта дыра закрывается.

— Спасибо.

Холли рассматривает вариант подъехать к колледжу и задать несколько вопросов об Эллен Краслоу в «Колокольне» и в здании факультета естественных наук, но какой в этом смысл? Сегодня не просто воскресенье посреди лета, а воскресенье посреди лета в период пандемии. Колледж искусств и наук Белла будет мертв, как Эйб Линкольн. Лучше вернуться домой, дать отдых ногам и подумать. О том, почему она сомневается, стоит ли связываться с Краслоу, которых она нашла в Твиттере. О том, значит ли что-нибудь фургон на записях камер наблюдения. Иногда банан — это просто банан, а фургон — это просто фургон. Подумать о том, действительно ли она наткнулась на след серийного убийцы.

Звонит телефон. Это Пит Хантли. Вернувшись в гараж своего дома, она закуривает сигарету и перезванивает ему.

— Я не знаю, что это за фургон, — говорит он, — но в нем есть что-то странное.

— Только ты не знаешь, что именно.

— Да. Как ты догадалась?

— Потому что Джером сказал то же самое. Почему бы тебе не поговорить с ним? Может быть, между собой вы разберетесь.

8

Этой ночью Холли не спится. Она лежит на спине, сложив руки на груди, и глядит в темноту. Она думает о велосипеде Бонни, который так и просится, чтобы его украли. Она думает о Питере Стайнмане, известном своим друзьям как Стинки (Вонючка). Скейтборд брошен, но возвращен его матери. Вернули ли велосипед Бонни ее матери? Конечно, вернули. Она размышляет о Кейше, которая сказала, что любовь была потеряна, но многое осталось. И об Эллен Краслоу. Именно это не дает ей уснуть.

Она встает, подходит к столу и открывает Твиттер. Используя свой любимый псевдоним ФанаткаЛоренБэколл, она отправляет сообщения каждому из дюжины Краслоу, спрашивая, нет ли у кого-нибудь из них информации об Эллен Краслоу из округа Бибб, штат Джорджия. Она прикрепляет запрос к последнему твиту каждого Краслоу. Это не обеспечивает конфиденциальность, но какое это имеет значение? Ни у кого из них нет больше десятка подписчиков. Сделав это, она возвращается в постель. Некоторое время ей все равно не удается уснуть, ее мучает мысль о том, что это был неправильный поступок, но как иначе? Не делать этого было бы ошибкой. Верно?

Верно.

Наконец, она засыпает. И видит сон о своей матери.

15 февраля 2021 года — 27 марта 2021 года

1

Барбара и Оливия Кингсбери начинают свои встречи. Всегда есть чай, приносимый Мари Дюшан, у которой по ходу имеется бесконечный запас белых рубашек и бежевых брюк. Всегда есть печенье. Иногда имбирное печенье, иногда песочное печенье, иногда печенье с шоколадной крошкой, но чаще всего печенье «Орео». Оливия Кингсбери неровно дышит именно к «Орео». Каждое утро в девять часов Мари появляется в дверях гостиной и сообщает, что пора заканчивать. Барбара взваливает на плечи рюкзак и отправляется в школу. Она может учиться из дома через Зум, но ей разрешено посещать библиотеку, где меньше отвлекающих факторов.

К середине марта она целует Оливию в щечку перед уходом.

Родители Барбары знают, что у нее есть какой-то специальный проект и предполагают, что он связан со школой. Джером догадывается, что это где-то в другом месте, но не выпытывает подробности. Несколько раз Барбара чуть не рассказывает им о своих встречах с Оливией. В основном ее останавливает специальный проект Джерома — книга, которую он пишет об их прадедушке и которую собираются издать. Ей не хочется, чтобы ее старший брат подумал, что она его копирует или пытается как-то примазаться к его успеху. Кроме того, это поэзия. По сравнению с жесткой, хорошо изученной историей о черных гангстерах в Чикаго времен Депрессии, о которых пишет ее брат, она кажется Барбаре более элегантной и изысканной. И помимо всего прочего, это ее глубоко личная вещь. Секретное, как дневник, который она вела в в ранней юности, перечитала в семнадцать лет (по крайней мере, столько, сколько смогла вынести), а затем сожгла в один прекрасный день, когда никого не было дома.

На каждую встречу — каждый семинар — она приносит новое стихотворение. Оливия настаивает на этом. Когда Барбара говорит, что некоторые из них не очень хороши, не завершены, старая поэтесса отмахивается. Говорит, что это неважно. Самое главное — это постоянно писать, поддерживать канал открытым, и пусть слова текут.

— Если этого не делать, — говорит она, — канал может заилиться. А потом и вовсе пересохнет.

Они читают вслух… или, вернее, читает Барбара; Оливия выбирает стихи, но говорит, что ей нужно беречь остатки своего голоса. Они читают Дикки, Рётке, Плат, Мур, Бишоп, Карр, Элиота и даже Огдена Нэша[87]. Однажды она просит Барбару прочитать «Конго» Вейчела Линдсея[88]. Барбара читает, и когда она заканчивает, Оливия спрашивает ее, не считает ли она стихотворение расистским.

— О, конечно, — отвечает Барбара и смеется. — Чертовски расистское. Вы шутите?

— Значит, тебе не понравилось.

— Нет. Мне понравилось. — И снова заливается смехом, отчасти от удивления.

— Почему?

— Ритм! Это как топот ног! Бумлей, бумлей, бумлей, бум. Как навязчивая мелодия, которую невозможно выбросить из головы.

— Поэзия преодолевает расовые границы?

— Да!

— Преодолевает ли она расизм?

Барбаре приходится задуматься. В этой комнате с чаем и печеньем ей всегда приходится думать. Но это возбуждает ее, почти возвышает. Нигде и ни с кем она не чувствует себя более живой, чем в присутствии этой морщинистой старой женщины со сверкающими глазами.

— Нет.

— Ах.

— Но если бы я могла написать такое стихотворение о Малике Даттоне, я бы обязательно написала. Только бумлей-бум был бы выстрелом. Это тот парень, который…

— Я знаю, кем он был, — говорит Оливия и жестом указывает на телевизор. — Почему бы тебе не попробовать?

— Потому что я не готова, — отвечает Барбара.

2

Оливия читает стихотворения Барбары и заставляет Мари делать копии каждого из них, а когда Барбара приходит снова, она — не всегда, а только иногда — говорит ей изменить что-то или найти другое слово. В таких случаях она всегда говорит одно и то же: либо «Ты отсутствовала, когда писала это», либо «Ты была не автором, а зрителем». Однажды она сказала Барбаре, что своим творением разрешается любоваться только один раз: во время создания. «После этого, Барбара, ты должна быть беспощадной».

Когда они не говорят о стихах и поэтах, Оливия просит Барбару рассказать о своей жизни. Барбара рассказывает ей о том, как она выросла в ВСК — это то, что ее отец называет верхушкой среднего класса, — и о том, как она иногда смущается, когда к ней хорошо относятся, а иногда и стыдится, и злится, когда люди смотрят сквозь нее. Она не думает, что это из-за цвета ее кожи; она знает это. Так же, как она знает, что когда она заходит в магазин, люди, там работающие, следят, не украдет ли она что-нибудь. Ей нравится рэп и хип-хоп, но фраза «моя нигга» вызывает у нее чувство неловкости. Она считает, что не должна так себя чувствовать, ей даже нравится композиция YG, но она ничего не может с собой поделать. Она говорит, что эти слова должны вызывать дискомфорт у белых, а не у нее. И тем не менее, это так.

— Расскажи про это. Покажи это.

— Я не знаю как.

— Найди способ. Найди образы. Нет идей, кроме как в вещах, но они должны быть истинными вещами. Когда твой глаз, сердце и разум находятся в гармонии.

Барбара Робинсон еще молода, едва ли достаточно взрослая, чтобы голосовать, но с ней происходили ужасные вещи. Она прошла через короткий период суицидальных мыслей. Но то, что случилось с Четом Ондовски в лифте на прошлое Рождество, было еще хуже; это отрубило ее представление о реальности. Она бы рассказала Оливии об этом, несмотря на то, что в это невозможно поверить, но каждый раз, когда она подходит к этой теме — например, как она чуть не бросилась под приближающийся грузовик в Лоутауне, — старая поэтесса поднимает руку, как коп, останавливающий движение, и качает головой. Ей можно говорить о Холли, но когда Барбара пытается рассказать о том, как Холли спасла ее от взрыва на рок-концерте в «Минго Аудиториум», рука снова поднимается. Стоп.

— Это не психиатрия, — говорит Оливия. — Это не терапия. Это поэзия, моя дорогая. Талант был у тебя еще до того, как с тобой случились ужасные вещи, он был заложен изначально, как и в твоем брате, но талант — это мертвый двигатель. Он работает на каждом неразрешенном переживании — каждой неразрешенной травме, если желаешь — в твоей жизни. Каждом конфликте. Каждой тайне. Каждой глубинной части твоего характера, которую ты находишь не просто неприятной, а отвратительной.

Одна рука поднимается и сжимается в кулак. Барбара чувствует, что Оливии больно это делать, но она всё равно это делает, крепко сжимая пальцы и впиваясь ногтями в тонкую кожу ладони.

— Не теряй его, — говорит она. — Не теряй как можно дольше. Это твое сокровище. Ты израсходуешь его, и у тебя останется лишь память о том экстазе, который ты испытывала, но пока он у тебя есть, не теряй. Используй.

Она не говорит, хороши или плохи новые стихи, которые принесла ей Барбара. Не в этот раз.

3

В основном рассказывает Барбара, но в некоторых случаях Оливия меняет тему и со смешанными чувствами веселья и грусти вспоминает литературное общество пятидесятых и шестидесятых годов, которое она называет «ушедшим миром». Поэты, которых она встречала, поэты, которых она знала, поэты, которых она любила, поэты (и, как минимум, один лауреат Пулитцеровской премии), с которыми она ложилась спать. Она говорит о боли от потери внука и о том, что это единственное, о чем она не может писать.

— Это как камень в горле, — говорит она. Она также рассказывает о своей долгой преподавательской карьере, большую часть которой она провела «на холме», то есть в колледже Белл.

Однажды в марте, когда Оливия рассказывала о шестинедельном пребывании Шерон Олдс[89] и о том, как это было замечательно, Барбара спрашивает о поэтической мастерской.

— Раньше ведь были мастерские и по художественной литературе, и по поэзии? Как в Айове?

— Точно так же, как в Айове, — соглашается Оливия. Ее рот складывается в морщинки, словно она попробовала что-то неприятное.

— Разве не было желающих продолжить ее работу?

— Желающих было предостаточно. Конечно, не так много, как на мастерскую художественной литературы, и она всегда работала в убыток, но поскольку мастерская художественной литературы приносила прибыль, они уравновешивали друг друга. — Морщины на ее лице углубляются. — Именно Эмили Харрис предложила закрыть ее. Она указала, что в этом случае мы сможем позволить себе не только привлечь больше известных прозаиков, но и значительно увеличить общий бюджет факультета английского языка. Были возражения, но точка зрения Эмили победила, хотя, по-моему, она уже тогда была профессором-эмеритусом.

— Очень жаль.

— Да, жаль. Я утверждала, что престиж поэтической мастерской Белла имеет большое значение, и Хорхе — мне он нравился — сказал, что это часть нашей ответственности. «Мы должны нести факел», — сказал он, от чего Эмили улыбнулась. У нее припасена особая улыбка для таких случаев. Маленькая, зубов не видно, но острая, как лезвие бритвы. Она сказала: «Наша ответственность шире, чем несколько потенциальных поэтов, дорогой Хорхе». Не то чтобы он был ей дорог. Он ей никогда не нравился, и представляю, как она обрадовалась, когда он испарился. Возможно, даже возражала против его прихода на это собрание. — Она делает паузу. — Вообще-то, я его пригласила.

— Кто такой Хорхе? Он работал на факультете английского?

— Хорхе Кастро был нашим преподавателем-прозаиком в 2010–2011 учебном году и частично в 2012. Пока, как я уже говорила, он не испарился.

— Это он написал «Забытый город»? Он в нашем списке для летнего чтения. — Барбара особо и не планировала его читать; в июне она закончит школу.

— Да. Это прекрасный роман. Все три его романа хороши, но этот, пожалуй, лучший. Он был страстным ценителем поэзии, но не мог голосовать, когда пришло время для этого. Не был членом факультета, видите ли.

— Что значит «он испарился»?

— Это странная история, грустная и более чем загадочная. Она не относится к теме, которую мы здесь обсуждаем — если Хорхе и писал стихи, то я их не видела, — но я расскажу, если хочешь услышать.

— Пожалуйста.

В это время Мари входит и сообщает Оливии и Барбаре, что время вышло. Старая поэтесса поднимает руку в останавливающем жесте.

— Еще пять минут, пожалуйста, — говорит она.

И рассказывает Барбаре историю странного исчезновения Хорхе Кастро в октябре 2012 года.

4

В последнюю субботу марта звонит телефон Барбары, когда она, свернувшись калачиком в гостиной, читает «Забытый город» Хорхе Кастро. Это Оливия Кингсбери. Она говорит:

— Думаю, мне стоит извиниться перед тобой, Барбара. Кажется, я допустила ужасную ошибку. Тебе решать. Можешь прийти ко мне?

26 июля 2021 года

1

Холли встает вместе с солнцем. Она завтракает кашей из овсянки с фруктами, затем садится за компьютер и открывает Твиттер. Она получила один ответ на свой Краслоу-запрос. Элмер Краслоу (фанат «Иглз», фанат MAGA) пишет, что никогда ничего не слышал о Эллен Краслоу из округа Бибб, штат Джорджия. Холли не слишком разочарована. У нее есть еще одиннадцать шансов. В бейсболе выбываешь после трех страйков.

Когда она натягивает кроссовки перед утренней прогулкой — именно в это время ей лучше всего думается, — раздается трель телефона. Звонит взволнованный Джером. Голосом, слегка приглушенным маской, он сообщает ей, что находится в Убер-такси и едет в аэропорт. Он направляется в Нью-Йорк.

Холли настораживается.

— На самолете?

— Так обычно путешествуют на тысячу миль, — говорит он и смеется. — Расслабься, Холлиберри, у меня есть паспорт вакцинации, и я буду носить маску всё время в полете. Собственно, я и сейчас ее ношу, как ты, наверное, догадалась.

— Почему в Нью-Йорк? — Но, конечно, она знает. — Твоя книга!

— Редактор позвонил мне вчера вечером. Он сказал, что может прислать контракт, или я могу прилететь и подписать его сегодня, и он вручит мне чек на сто тысяч долларов! Он говорит, что обычно так не делается, но он получил добро и сделает исключение. Это безумие или что?

— Это безумно и чудесно, если только ты не заболеешь.

— Согласно статистике, Нью-Йорк на самом деле безопаснее, чем наш город, Холс. Я не успеваю прилететь к обеду — жаль, обед с издателем — это своего рода традиция, — но он говорит, что мы можем встретиться сегодня после обеда, чтобы поесть гамбургеров и попить пива. Там будет мой агент — я с ней даже никогда не встречался, кроме как по Зуму, тоже безумие. Он сказал, что в прежние времена отвез бы нас в «Четыре сезона», но лучшее, что сейчас он может предложить, — это «Бларни Стоун». Что меня вполне устраивает.

Он без умолку болтает, но Холли не возражает. Ее беспокоит только мысль о том, что он летит на самолете, где воздух циркулирует и у кого угодно может быть ковид, но она не может не порадоваться его счастью. «Спонтанная поездка в Нью-Йорк в ковидное лето», — думает она. «Классно быть молодым, а сегодня классно быть Джеромом».

— Наслаждайся и, пожалуйста, не потеряй этот чек.

— Этим займется мой агент, — говорит он. — Ух ты, это так далеко! Мы почти у терминала, Холлиберри.

— Хорошего полета, а когда поедешь в ресторан, обязательно садись снару…

— Да, мам. Еще одна вещь, пока мы на связи. Я распечатал карту Дирфилд-парка и окрестностей. Отметил красным места, где в последний раз видели Бонни и Пита Стайнмана. Мы ничего не знаем об Эллен Краслоу, но нам известно, что она работала в кампусе, поэтому я отметил здание «Юнион». Барбара передаст ее тебе, если захочешь. Я оставил ее на своем столе.

— Я знаю места, — Холли говорит с некоторым раздражением. Она вспоминает дядю Генри с его фразой «Я не вчера родился».

— Да, но видеть их жутковато. Нужно выяснить, есть ли еще. Всё, мы в терминале. Мне надо идти.

— Когда ты вернешься?

— Могу остаться на пару дней, а могу вернуться завтра.

— Если ты думаешь о Бродвее, представления закры…

— Мне пора, Холлиберри. — И бац, его нет.

— Ненавижу, когда ты меня так называешь. — Но она улыбается. Потому что на самом деле это не так, и Джером это знает.

2

Она гуляет, когда ее телефон звонит снова.

— Кто твой папочка? — спрашивает Пит Хантли.

— Не ты, Пит. Но, похоже, ты счастлив. Плюс, не болен.

— Я восстал из пепла ковида новым человеком, — говорит он, а затем портит всё впечатление приступом кашля. — Почти. Я нашел твою девчонку, Холли.

Она останавливается.

— Ты нашел Эллен Краслоу?

— Ну, не ее лично, но я достал ее последний известный адрес. А также ее фотографию, которую я отправлю тебе очень скоро. Позвонил в отдел кадров в Белл, как только они открылись, так что ты гордишься мной, да?

— Очень горжусь. Какой адрес?

— Бульвар МЛК, 11114. Это за тридевять земель от Лоутауна, но всё равно в Лоутауне.

— Питер, спасибо.

— Нет, это работа. — Теперь звучит серьезно. — Ты думаешь, они связаны, да? Даль, Краслоу, ребенок, которого отслеживал Джером?

— Думаю, что могут быть связаны.

— Ты не собираешься поговорить об этом с Изабель, правда?

— Пока нет.

— Хорошо. Ты разбирайся с этим, Хол. Я сделаю, что смогу отсюда. Как бы в карантине.

— Да.

— Я могу быть для тебя Майкрофтом Холмсом, Шерлок. Как у тебя дела с мамой?

— Потихоньку, — говорит Холли и завершает разговор.

Через пять секунд ее телефон пикает от входящего сообщения от Пита. Она ждет, пока вернется в квартиру, чтобы посмотреть фотографию на айпаде с его большим экраном. Пит прислал удостоверение личности Эллен Краслоу из колледжа Белл, которое еще действительно — срок его действия истекает только в октябре. На фотографии изображена чернокожая женщина с шапкой темных волос. Она не улыбается и не хмурится, просто смотрит в камеру со спокойно-нейтральным выражением лица. Она симпатичная. На вид ей лет двадцать восемь или тридцать, что соответствует тому, что сказала Кейша. Под ее именем написано:

«КОЛЛЕДЖ ИСКУССТВ И НАУК БЕЛЛА, ОБСЛУЖИВАЮЩИЙ ПЕРСОНАЛ».

— Где ты, Эллен? — шепчет Холли, но она думает сейчас: «Кто тебя похитил?»

3

Через полчаса она медленно едет по бульвару Мартина Лютера Кинга, проезжая мимо магазинов, церквей, баров и ресторанов. Пит сказал, что Эллен жила где-то у чёрта на куличках; скоро бульвар Мартина Лютера Кинга перейдет в 27-ю трассу. Впереди виднеются поля, на которых пасутся коровы, а также пара силосных ям. Ей уже начинает казаться, что Пит, наверное, ошибся адресом, хотя ее джи-пи-эс показывает, что она едет в правильном направлении, но тут она подъезжает к трейлерному парку под названием «Вязовая роща». Его окружает забор из кольев. Трейлеры аккуратные и ухоженные. Они окрашены в различные пастельные тона, перед каждым из них газон. Много цветочных клумб. Между трейлерами вьется асфальтовая дорожка. Джи-пи-эс сообщает, что она прибыла в пункт назначения.

В начале дорожки стоит ряд почтовых ящиков с номерами от 11104 до 11126. Холли медленно заезжает в трейлерный парк и останавливается, когда парочка детей в купальных костюмах, один белый, а другой черный, гоняются за прыгающим по дорожке пляжным мячом, не видя перед собой ничего, кроме мяча. Она убирает ногу с тормоза, затем снова нажимает на него, поскольку за детьми бежит маленькая светло-рыжая собака. Перед небесно-голубым трейлером с наклеенной на дверь фотографией Барака Обамы женщина в шляпе от солнца поливает цветы из лейки.

В центре трейлерного парка стоит зеленое здание с табличкой над дверью «ОФИС». Рядом находится еще одно зеленое здание с вывеской «ПРАЧЕЧНАЯ». Женщина в повязке на голове входит туда с пластиковой корзиной белья. Холли паркуется, надевает маску и заходит в офис. Там стоит стойка с табличкой «СТЕЛЛА ЛЕЙСИ, МЕНЕДЖЕР». За стойкой крепко сложенная женщина раскладывает пасьянс на компьютере. Она мельком взглядывает на Холли и говорит:

— Если вы ищете свободное место, извините. У нас всё занято.

— Спасибо, но я не ищу. Меня зовут Холли Гибни. Я частный детектив и пытаюсь найти женщину.

При словах «частный детектив» Стелла Лейси теряет интерес к своей игре и проявляет интерес к Холли.

— Правда? Кого ищете? Что она сделала?

— Ничего, насколько мне известно. Вы её узнаете?

Холли протягивает свой телефон. Лейси берет его и подносит близко к лицу.

— Конечно. Это Эллен Каслоу!

— Краслоу, — говорит Холли. — Вы помните, когда именно она покинула это место?

— С какой целью интересуетесь?

— Мне бы хотелось знать, куда она уехала. Она работала в колледже. Белл?

— Я знаю Белл, — говорит Лейси с легкой обидой и подтекстом «Я не тупица». — Думаю, Эллен работала там уборщицей.

— Да, уборщицей. Мисс Лейси, я просто хочу убедиться, что с ней все в порядке.

Обида Лейси — если это была обида, а не просто воображение Холли — исчезает.

— Хорошо, я поняла. Знаете, в каком трейлере она жила?

— В 11114.

— Точно, точно, один из тех, что за прачечной, у бассейна для детей. Сейчас проверю. — Пасьянс исчезает. На его месте появляется электронная таблица. Лейси прокручивает ее, вглядывается, надевает очки и снова прокручивает. — Вот оно. Эллен Краслоу. Арендовала на полгода. Оплатила с июля по декабрь 2018 года. Потом исчезла.

Она поворачивается к Холли и снимает очки.

— Теперь вспомнила. Фил — мой муж — держал этот трейлер свободным до января 2019 года, потому что она была хорошей арендаторшей. Никаких криков, никаких ссор, никакой громкой музыки, никаких копов, заявляющихся в два часа ночи. Именно таких арендаторов мы предпочитаем и только таким сдаем в долгосрочную аренду.

— Не сомневаюсь.

— Есть люди, которые живут здесь уже долгое время, мисс Гибли. Например, мистер и миссис Каллен живут здесь уже, наверное, лет двадцать. Мы любим стариков, Фил и я. Эллен было всего за двадцать, но она сказала, что у нее спокойный, тихий характер, и мы решили рискнуть. И она держала свое слово. — Она качает головой. — Мы потеряли месяц на этом трейлере. Просто стоял пустым. Мне кажется, Фил тащился от нее, хотя ему ничего не светило, будь ему даже тридцать вместо шестидесяти. Я думаю, она была другой ориентации, если понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю. — Это также соответствует впечатлению Кейши.

— Она действительно пропала? Не только отсюда, я имею в виду?

Холли кивает.

— Примерно с Дня благодарения 2018 года.

— И кто-то взялся за ее поиски только сейчас? Хотя чему я удивляюсь. Так оно и бывает с черными.

— Дело в том, что никто не заявил о ее пропаже, — говорит Холли. — Может, она и не пропала. Она была из Джорджии и могла вернуться домой. Я пытаюсь отыскать ее родственников, но, сказать по правде, я только начала.

— Ну, тогда продолжайте в том же духе. И кстати, вам не нужна эта маска. Корона — это всё большой старый обман.

— А что случилось с вещами Эллен, вы не знаете?

— Знаете что, я не знаю. Конечно, трейлеры обставлены, но у нее должны были быть свои вещи, верно?

— Да, думаю, — соглашается Холли.

— Фил в Акроне на этой неделе. На выставке трейлеров. Но если бы она оставила кучу вещей, он бы мне сказал. Он всегда так делает. У нас здесь хорошая клиентура, мисс Гибби, но время от времени кто-то как бы… — Она поднимает руку и двигает двумя первыми пальцами. — Иногда мы находим забытые вещи, которые отправляются в Первую баптистскую церковь или в «Гудвилл». Если они того стоят.

— Как долго она тут пробыла?

Лейси надевает очки и открывает другую электронную таблицу.

— Она приехала в марте 2016 года. Два с половиной года? Да, у нее, наверное, были вещи. Хотите, я позвоню Филу? Хотя я уверена, что он бы мне сказал.

— Это было бы замечательно, — говорит Холли. — Могут ли ее соседи вспомнить что-нибудь?

Лейси размышляет.

— Как насчет миссис Макгуайр из 11110? Это не прямо рядом, а через бассейн для детей. Мне кажется, Эллен и Имани Макгуайр были подругами. Стирали вместе. Женщины там много болтают. И она будет дома. Ее муж всё еще работает неполный рабочий день на штрафстоянке, но Имани ушла на пенсию с какой-то другой городской работы. В эти дни она просто вяжет и смотрит телевизор. Эта старушка вяжет просто замечательно. И продаёт вещи на ярмарках и еще где-то. Она может знать, куда ушла Эллен.

«Не может, если Эллен была похищена в окрестностях Дирфилд-парка», — думает Холли. — «Это очень далеко отсюда». Но она поговорит с Имани Макгуайр. Холли является поклонницей героя детективов Майкла Коннелли, Гарри Босха, и особенно его основного принципа: оторви задницу и иди стучать в двери.

— Я поговорю с Филом и узнаю, что случилось с ее вещами. Я уверена, что ее трейлер был пуст — ну, за исключением современных удобств, — когда мы сдавали его в аренду в феврале 2019 года. Вы можете поговорить с Джонсами, они там теперь живут, но они оба работают. Да и что они могут знать? Эллен уже давно не было, когда они въехали. — Она качает головой. — Пропала более двух лет назад! Какой позор! Возвращайтесь, мисс Гибси, я сейчас же позвоню Филу.

— Спасибо.

— И выбросьте маску, вот вам мой совет. Корона — это просто выдумка для продажи волшебных таблеток по телевизору.

4

Имани Макгуайр — высокая и худая, с такой белой афрокосичкой, что ее макушка похожа на пух одуванчика. У нее двухместный трейлер, выкрашенный в канареечно-желтый цвет. На полу гостиной лежит красивый тряпичный ковер с концентрическими кругами зеленого и коричного цвета. Стены, сделанные из какого-то составного материала, который должен выглядеть, как дерево, но в действительности им не является, увешаны фотографиями, на которых Макгуайры изображены на разных этапах своей жизни. На почетном месте висит свадебная фотография. Жених одет в белую военно-морскую форму. Невеста — с черной, а не белой афрокосичкой, поразительно похожа на Анджелу Дэвис[90]. Имани вполне готова к разговору, но у нее есть вопрос.

— Вы привиты?

— Да.

— Дважды?

— Да. Модерна.

— Тогда снимите маску. Я сделала вторую прививку в апреле.

Холли снимает маску и кладет ее в карман. На тряпичном ковре напротив телевизора, экран которого не намного больше экрана айпада-про Холли, стоят два раскладных кресла. На мягком подлокотнике одного из них висит наполовину законченный свитер того же ярко-желтого цвета, что и наружная сторона трейлера. Под ним находится корзина, заполненная мотками того же желтого цвета.

Имани берет свою рукодельную работу и раскладывает ее на коленях. По телевизору Дрю Кэри хвалит призы в шоу «Цена верна»[91]. Имани поднимает пульт и выключает телевизор.

— Прошу прощения за вторжение.

— О, нет, мне нравится общество, — говорит Имани, — и, кроме того, они уже крутили колесо. Это самая лучшая часть. После этого идет показательный раунд, и объясните мне, зачем какому-то толстому старику на социальном обеспечении нужны пара мотоциклов и походное снаряжение. Держу пари, они продадут эти призы, если выиграют. Я бы, вот, продала. — Ее спицы уже летят, свитер оформляется на глазах Холли.

— Это будет красивый свитер.

— Чёрт знает, зачем вязать при температуре за девяносто, но холода обязательно придут… или раньше приходили, они так всё испортили с климатом, что трудно сказать, что будет через год. Но если посыпется снег и замерзнет озеро, кто-нибудь купит это на церковной распродаже. У меня есть еще в запасе, плюс шарфы и варежки. Я зарабатываю хорошие деньги на этом, больше, чем Ярдли, но работа на штрафстоянке держит его подальше от меня… и меня от него, полагаю. Работает в обе стороны. Пятьдесят два года — это чертовски долгий путь от алтаря, скажу я вам. И часть из него каменистая. Так чем я могу вам помочь?

Холли рассказывает, как Кейша познакомилась с Эллен Краслоу и как Эллен просто исчезла: один день была, а на следующий — нет.

— Я разослала сообщения другим Краслоу в Твиттере, но пока мне ответил только один, и он ничем не помог.

— И никто из остальных не поможет, судя по тому, что я знаю о ней. Она уехала куда угодно, только не в Траверс, штат Джорджия. Она — зайка, миз Гибни…

— Холли. Пожалуйста.

Имани кивает.

— Милая, сообразительная и сильная. У нее свой путь.

— Вы говорите, что она не вернется в свой родной город, где, я полагаю, у нее есть родные. Почему?

— Там есть семья, конечно, но она для них мертва, а они для нее. Вы ничего не найдете в Фейсбуке.

— Что случилось?

Какое-то время слышно только щелканье спиц Имани. Она хмурится, глядя на желтый свитер. Затем поднимает глаза.

— Ваш вид деятельности подпадает под конфиденциальность? Как у адвоката, священника или врача?

Холли думает, что это не вопрос, а проверка. У нее есть предчувствие, что Имани знает. И в любом случае, это не имеет значения. Честность — действительно лучшая политика.

— У меня есть некоторые привилегии, но не такие, как у адвокатов или священников. При определенных обстоятельствах мне придется говорить о деле с полицией или окружным прокурором, но они в этом не участвуют. — Холли наклоняется вперед. — Всё, что вы мне скажете, останется между нами, миссис Макгуайр.

— Зовите меня Имми.

— Хорошо. — Холли улыбается. У нее хорошая улыбка. Джером говорит, что она слишком редко ей пользуется.

— Я поверю вам на слово, Холли. Потому что эта девушка была мне небезразлична. Я, конечно, сочувствовала ее проблемам. Просто хочу, чтобы вы знали, что я не болтушка и не сплетница.

— Принято к сведению, — говорит Холли. — Могу ли я включить телефон для записи разговора?

— Нет, не можете. — Щелк-щелк, спицы летают. — Не думаю, что я бы разговаривала с вами вообще, будь вы мужчиной. Я ничего не рассказывала Ярду. Но мы, женщины, знаем больше, чем они. Верно?

— Да. Да, конечно.

— Хорошо тогда. Эллен — она всегда была Эллен, никогда не Элли — была на плохом счету в своей семье с двенадцати или тринадцати лет, когда она перестала употреблять мясо и любые мясные продукты. Полная вегетарианка. Нет, не так. Полная веганка. Ее семья принадлежала к одной из этих твердолобых группировок Первой нереформированной церкви «Я знаю лучше», и когда она перестала есть плоть, они цитировали Библию направо и налево. Пастор раздавал ей советы.

Имани подчеркивает саркастический акцент на слове «советы».

— Я сама отпала от твердолобой веры и знаю, что всегда можно найти место в Писании в поддержку своих убеждений, а они нашли много. В Послании к Римлянам сказано, что слабый человек ест только овощи. Во Второзаконии сказано, что Господь обещал, что вы будете есть мясо. В Послании к Коринфянам: ешьте все, что продается на мясном рынке. Ха! Им, должно быть, понравилось бы в Ухане, откуда пошла эта проклятая чума. А потом, когда ей было четырнадцать, ее застукали с другой девушкой.

— О-о, — говорит Холли.

— О-о — это точно. Она пыталась сбежать, но они ее вернули. Ее семья. Знаете почему?

— Потому что она была их крестом, — говорит Холли, вспоминая времена, когда ее собственная мать говорила нечто подобное, всегда предваряя это вздохом и «О, Холли».

— Так. Вы знаете.

— Да, знаю, — говорит Холли, и что-то в ее голосе приоткрывает дверь к остальной части истории, которую Имани, возможно, не рассказала бы.

— Когда ей было восемнадцать, ее изнасиловали. Они были в масках, таких чулках, которые надевают, когда катаются на лыжах, но одного из них она узнала по его заиканию. Он был из ее церкви. Пел в хоре. Эллен сказала, что у него был хороший голос, и он не заикался, когда пел. Извините меня.

Она поднимает тыльную сторону ладони и вытирает левый глаз. Затем спицы возобновляют свой синхронный полет. Наблюдать за солнечными бликами на них гипнотизирует.

— Знаете, о чем они всё время говорили во время изнасилования? О мясе! Как они давали ей мясо, и неужели ей не нравится, неужели оно невкусное? Разве это не то, что она не могла получить от какой-то девушки? Она рассказала, что один из них попытался засунуть свою штуковину ей в рот, сказал ей заглотить это мясо, а она сказала ему, что он потеряет ее, если попытается. Тогда тот парень ударил ее по голове, и до конца этого действа она была в сознании лишь на четверть. И угадайте, что из этого вышло?

Холли и это знает.

— Она забеременела.

— Да, в самом деле. Она пошла в «Планируемое родительство» и позаботилась об этом. Когда ее родители узнали об этом — не знаю как, она им не рассказала, — они сказали ей, что она больше не член их семьи. Она была от-лу-че-на. Ее отец сказал, что она — убийца, ничем не отличающаяся от Каина из книги Бытия, и велел ей идти туда, куда пошел Каин, — на восток от Эдема. Но Траверс, штат Джорджия, не был Эдемом для Эллен, даже близко не был, и она не пошла на восток. Она пошла на север. Проработала десять лет работах, связанных с физическим трудом, и оказалась здесь, в колледже.

Холли сидит молча, глядя на спицы. Ей приходит в голову, что по сравнению с Эллен Краслоу ей было не так уж плохо. Майк Стердевант травил ее, обзывая Джибба-Джиббой, но он не насиловал ее.

— Она не рассказала мне всё за раз. Это выходило кусками. Кроме последней части, про изнасилование и аборт. Это она рассказала всё сразу. Она все время смотрела в пол. Ее голос пару раз срывался, но она не плакала. Мы были в той прачечной возле офиса, совсем одни. Когда она закончила, я положила два пальца под ее подбородок и сказала: «Посмотри на меня, девочка», и она посмотрела. Я сказала: «Иногда Бог в этой жизни заранее требует платы, и ты заплатила высокую цену. Теперь у тебя будет хорошая жизнь. Благословенная жизнь». Вот тогда она заплакала. Вот, возьмите салфетку.

Пока Холли не берет ее и не вытирает глаза, она не осознает, что сама плачет.

— Надеюсь, я была права насчет этого, — говорит Имани. — Надеюсь, что где бы она ни была, ей хорошо. Но я не знаю. Чтобы она уехала так внезапно, как она это сделала… — Она качает головой. — Я просто не знаю. Женщина, которая пришла за ее вещами — одеждой, ноутбуком, маленьким телевизором, керамическими птичками и подобным, — сказала, что Эллен возвращается в Джорджию, и мне это не показалось правильным. Не то чтобы возвращение на юг означало возвращение домой, Джорджия гораздо больше, чем один маленький засранный городишко, прошу прощения за мой французский. Та женщина, кажется, сказала что-то про Атланту.

— Какая женщина? — спрашивает Холли. Все её внутренние огоньки вспыхивают.

— Не могу вспомнить ее имя — Диккенс, Диксон, что-то такое, — но она показалась нормальной. — Что-то в выражении лица Холли беспокоит Имани. — А почему бы и нет? Я подошла к ней, когда увидела, что она ходит туда-сюда, и она была достаточно дружелюбна. Сказала, что знает Эллен по колледжу, и у нее есть ее ключи. Я узнала счастливую кроличью лапку, которую Эллен держала на своем брелоке.

— А эта женщина вела фургон? С синей полосой внизу по бокам?

Холли уверена, что ответ будет положительным, но она разочарована.

— Нет, небольшой универсал. Я не знаю марку, но Ярд бы узнал, он же работает на штрафстоянке и всё такое. И он был здесь. Стоял на крыльце, когда я подошла, просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Я что-то сделала не так?

— Нет, — говорит Холли, и это действительно так. Имани никак не могла знать. Тем более, что Холли и сама не до конца уверена, что с несчастной Эллен Краслоу случилось очередное несчастье. — Когда эта женщина пришла?

— Ну, блин. Прошло уже столько времени, но, кажется, после Дня Благодарения и перед Рождеством. У нас как раз выпал первый настоящий снег, я помню это, но вам это, наверное, ничем не поможет.

— Как она выглядела?

— Старая, — говорит Имани. — Старше меня, наверное, лет на десять, а мне уже за семьдесят. И белая.

— Вы бы узнали ее, если бы увидели снова?

— Возможно, — говорит Имани с сомнением.

Холли дает ей одну из визитных карточек «Найдем и сохраним» и просит, чтобы ее муж позвонил ей, если он вспомнит, что это была за машина.

— Я даже помогла ей вынести ноутбук и кое-что из одежды, — говорит Имани. — Видно было, что бедной старушке больно. Она сказала, что нет, но я распознаю радикулит невооруженным взглядом.

27 марта 2021 года

Когда Барбара, раскрасневшаяся и сияющая после двухмильной велосипедной прогулки, подъезжает к викторианскому дому старой поэтессы на Ридж-роуд, Мари Дюшан сидит на диване с Оливией. Мари выглядит обеспокоенной. Оливия выглядит расстроенной. Барбара, вероятно, выглядит озадаченной, потому что именно так она себя и чувствует. Ей трудно представить, за что Оливия считает нужным извиняться.

Мари говорит первой.

— Я ее поддержала и отнесла конверт в «Федерал Экспресс». Так что если хотите кого-то обвинить, обвиняйте меня.

— Это абсурд, — говорит Оливия. — Я допустила ошибку. Я просто не знала… и кто знает, может, тебе это понравится… но в любом случае у меня не было права делать то, что я сделала, без твоего разрешения. Это было недопустимо.

— Я не понимаю, — говорит Барбара, расстегивая пальто. — Что вы сделали?

Обе женщины — одна в расцвете сил, другая — сморщенная кукла, которой скоро исполнится сто лет, — смотрят друг на друга, а затем снова на Барбару.

— Премия Пенли, — говорит Оливия, ее рот дрожит и втягивается внутрь, что всегда напоминает Барбаре старомодный кошелек на веревочке.

— Я не знаю, что это такое, — говорит Барбара, еще более озадаченная, чем прежде.

— Полное название — «Премия Пенли для молодых поэтов». Ее совместно спонсируют нью-йоркские издательства, известные как «Большая пятерка»[92]. Я не удивлена, что ты не знаешь о ней, ведь ты по сути самоучка и не читаешь писательских журналов. Да и зачем тебе, когда нет рынка оплаты труда за поэзию? Но большинство преподавателей английского языка на курсах по писательскому мастерству знают о ней так же, как они знают о премии «Новые голоса» или о премии «Молодые львы» за художественную прозу. Премия Пенли открывается для подачи заявок каждый год первого марта. Они получают тысячи заявок, и ответ приходит быстро. Потому что большинство заявок — это ужасные вещи о луне и июне[93], полагаю.

Теперь Барбара понимает.

— Вы… что? Отправили им несколько моих стихотворений?

Мари и Оливия обмениваются взглядами. Барбара молода, но она способна разглядеть вину в чужих глазах.

— Сколько?

— Семь, — отвечает Оливия. — Коротких. По правилам, не более двух тысяч слов. Я была так впечатлена твоей работой… ее гневом… ее ужасом… что… — Похоже, она не знает, как продолжить.

Мари берет Оливию за руку.

— Я ее поддержала, — повторяет она.

Барбара понимает, что они ждут от нее гнева. Но она не сердится. Она лишь немного шокирована. Она хранила свои стихи в тайне не потому, что стыдилась их или боялась, что люди будут смеяться (ну… может быть, немного), а потому, что боялась, что показав их кому-то, кроме Оливии, она ослабит внутренний напор, который ей нужен, чтобы писать больше. И есть еще что-то, а точнее, кто-то: Джером. Хотя на самом деле она начала писать стихи — в основном в своем дневнике — с двенадцати лет, задолго до того, как он начал писать.

Но за последние два-три года что-то изменилось. Произошел загадочный скачок не только в способностях, но и в амбициях. Ей приходит на ум документальный фильм о Бобе Дилане[94]. Один фолк-певец из Гринвич-Виллидж в 60-х годах сказал: «Он был просто еще одним гитаристом, пытавшимся звучать, как Вуди Гатри[95]. А потом вдруг стал Бобом Диланом».

Было что-то вроде того. Может быть, ее встреча с Брейди Хартсфилдом была как-то связана с этим, но она не считает, что дело только в этом. Ей кажется, что что-то — ранее дремлющая цепь в ее мозгу — просто включилось.

Тем временем они смотрят на нее, выглядя нелепо, как пара старшеклассниц, которых поймали за курением в школьном туалете, и ей это не нравится.

— Оливия. Мари. Две девочки из моего класса сделали голые селфи — для своих парней, наверное, — и их фотографии выложили в Интернет. Вот это неловко. А это? Не так уж. Вы получили письмо с отказом? В этом всё дело? Могу я его посмотреть?

Они обмениваются еще одним таким же взглядом. Оливия говорит:

— Жюри конкурса составляет лонг-лист финалистов. Количество варьируется, но это всегда очень длинный список. Иногда шестьдесят, иногда восемьдесят, в этом году девяносто пять. Глупо иметь столько, но… ты в списке. Письмо у Мари.

На журнальном столике, рядом с которым сидит Мари, лежит лист бумаги. Она протягивает его Барбаре. Бумага шикарная, тяжелая в руке. В верхней части — тисненая печать с изображением пера и чернильницы. Адресат: Барбара Робинсон, для передачи Мари Дюшан, Ридж-роуд, 70.

— Я удивлена, что ты не сердишься, — говорит Оливия. — И признательна за это, конечно. Это был такой бесцеремонный поступок. Иногда мне кажется, что у меня куриные мозги.

Вмешивается Мари.

— Но я…

— Поддержала ее, я знаю, — бормочет Барбара. — Наверное, это было бесцеремонно, но ведь это я однажды просто появилась тут со своими стихами. Это тоже было бесцеремонно. — Не совсем так это было, да и вообще она себя почти не слышит. Она просматривает письмо.

В нем говорится, что комитет по присуждению премии Пенли с удовольствием сообщает мисс Барбаре Робинсон по адресу Ридж-роуд, 70, что она была включена в лонг-лист премии Пенли, и если она хочет, чтобы ее кандидатура рассматривалась и в дальнейшем, пожалуйста, пусть пришлёт к 15 апреля стихотворения большего объема, не более пяти тысяч слов в совокупности. Никаких стихов «эпической длины», пожалуйста. Есть также абзац о предыдущих лауреатах премии Пенли. Барбара знает три имени из тех, что она прочла. Нет, четыре. Письмо заканчивается поздравлением «с вашей превосходной работой».

Она откладывает письмо в сторону.

— А какой приз?

— Двадцать пять тысяч долларов, — говорит Оливия. — Больше, чем зарабатывают многие прекрасные поэты на своей поэзии за всю свою жизнь. Но это не самое главное. Сборник произведений победителя публикуется, причем не маленьким издательством, а одним из «Большой пятерки». В этом году это «Рэндом Хаус». Книга всегда привлекает внимание. Победитель прошлого года выступал по телевидению вместе с Опрой Уинфри.

— Есть ли шанс, что я смогу… — Барбара замолкает. Даже сказать это кажется бредом сумасшедшего.

— Очень маловероятно, — говорит Оливия. — Но если ты попадешь в шорт-лист, на тебя обратят внимание. Шансы, что твой сборник будет опубликован небольшим издательством, будут довольно высоки. Единственный вопрос в том, захочешь ли ты дальше продолжать. У тебя достаточно стихов для включения в лонг-лист, и если ты продолжишь писать, то, уверена, хватит и на книгу.

Нет никаких сомнений в том, чего она хочет, особенно теперь, когда несколько ее стихотворений увидели посторонние люди и выразили одобрение; вопрос в том, как это сделать. Она говорит:

— Если бы вы меня спросили, я бы не возражала против отправки стихов на конкурс. Как поется в песне, девушка может мечтать[96].

Щеки Оливии розовеют. Барбара не поверила бы в то, что у старой поэтессы достаточно кровообращения, чтобы покраснеть, учитывая состояние ее организма, но, по-видимому, это так.

— Это было очень неправильно, — повторяет она. — Я попросила Мари написать на конверте ее имя, потому что мое узнаваемо, а я бы не хотела, так сказать, влиять на ситуацию. Всё, на что я надеялась, это получить несколько слов поддержки от комитета.

«Слова поддержки, которые вы бы мне показали», — думает Барбара, — «и тогда вы бы оказались в таком же неловком положении, отправив на конкурс мои стихи без моего разрешения… только с меньшим эффектом, чем это удивительное письмо».

Она улыбается.

— Вы вдвоем не очень хорошо всё продумали, верно?

— Нет, — говорит Мари. — Мы просто… ваши стихи…

— Вы их тоже читали, я так понимаю?

Румянец на щеках Мари проступает гораздо сильнее, чем у Оливии.

— Все. Они замечательны.

— Хотя всё равно есть куда расти, — быстро добавляет Оливия.

Барбара внимательнее перечитывает письмо. Ее удивление уступает место новому чувству. Требуется секунда, чтобы понять его. Она в полнейшем восторге.

— Мы должны отправить стихи, — говорит она. — Можно попробовать ухватить быка за рога. Вы поможете мне их выбрать, Оливия, не так ли?

На лице старой поэтессы появляется улыбка облегчения. Барбара и не подозревала, что они считают ее такой дивой. То, что они сделали, даже круто.

— С удовольствием. Ключевым, на мой взгляд, является твое стихотворение «Лица меняются», с его чувством ужаса и дезориентации. Есть целый ряд стихотворений, в которых присутствует этот лейтмотив, это сомнение в идентичности и реальности. Они самые сильные.

— Пока это должно быть секретом. Только между нами тремя. Из-за моего брата. Он должен быть писателем в нашей семье, и я почти уверена, что его книгу о нашем прадеде опубликуют. Я ведь рассказывала вам об этом, да?

— Да, — говорит Оливия.

— Если его книгу опубликуют и он получит за нее хорошие деньги — его агент говорит, что это возможно, — я смогу рассказать об этом. Если попаду в шорт-лист, конечно. Если нет, ему ничего не придется узнать. Хорошо?

— А он действительно будет ревновать? — спрашивает Мари. — К поэзии?

— Нет, — сразу же отвечает Барбара. — У Джея нет ни капли ревности. Он был бы рад за меня. Но он так усердно работает над этой книгой, и я думаю, что слова даются ему не так легко, как иногда мне, и я не хочу отнимать у него внимания. Я слишком его люблю, чтобы делать это. — Она возвращает письмо Мари. — Пусть письмо остается здесь. Но я рада тому, что вы сделали.

— Ты щедра, — говорит Оливия. — Поэты редко бывают щедрыми, кроме как в своем творчестве. Мари, что ты думаешь о том, чтобы мы втроем поделили банку пива «Фостерс Лагер» в знак нашей дружбы?

— Думаю, что это замечательная идея, — говорит Мари, поднимаясь. — Но это еще один секрет, который нам троим придется хранить. — Она наклоняет голову в сторону Оливии. — От ее врача.

Она уходит на кухню. Барбара говорит:

— И вы щедрая, Оливия. Я рада, что вы мне не только учитель, но и друг.

— Спасибо. Я должна была сделать хоть что-то правильное, потому что провидение приберегло лучшего студента напоследок.

Настала очередь Барбары краснеть, но не от стыда, а от счастья.

— Расскажи мне, что ты читаешь, — говорит Оливия.

— Вы порекомендовали битников, вот их и читаю. Я приобрела антологию в книжном магазине колледжа. Гинзберг, Снайдер, Корсо, Эд Дорн… я его обожаю… Лоуренс Ферлингетти… он еще жив?[97]

— Умер месяц назад. Он был старше меня. Я хочу, чтобы ты почитала немного прозы, если ты не против. Это может тебе помочь. Джеймса Дикки[98] для начала. Ты знаешь его стихи, и у него есть знаменитый роман «Избавление»…

— Я видела фильм. Мужчины спускаются по реке на каноэ.

— Да, но не читай его. Прочти «Белое море». Менее известно, но, по-моему, лучше. Для твоих целей. Прочитай хотя бы один роман Кормака Маккарти[99], «Кони, кони» или «Саттри». Прочтёшь?

— Хорошо. — Хотя ей очень не хочется расставаться с битниками с их смесью невинности и цинизма. — Вообще-то я читаю прозу сейчас. Ту книгу, о которой вы мне рассказывали, «Забытый город» Хорхе Кастро. Мне нравится.

Мари возвращается с тремя стаканами и огромной банкой «Фостерс» на подносе.

— Полагаю, Хорхе наконец-то отправился в Южную Америку, — говорит Оливия. — Он говорил о возвращении к своим корням, что было чушью. Он говорил по-испански, как на родном, но родился в Пеории и вырос там. Думаю, он стыдился этого. Я тебе рассказывала, что видела его незадолго до его исчезновения? Бегущим. Он всегда бегал вечерами, до парка и обратно. Даже в дождь, а тот вечер был дождливый. Наверное, он уже тогда планировал уйти. Больше я его никогда не видела, но помню, потому что писала стих, и он получился хорошим. — Она вздыхает. — Фредди Мартин — его партнер — был опустошен. Вскоре после этого Фредди тоже уехал, думаю, искать Хорхе. Любовь всей своей жизни. Вернулся с разбитым сердцем и с грузом нерешённых проблем. Пробыл здесь полгода и снова уехал. Злая Ведьма Запада[100] выразила это наилучшим образом: «Что за мир, что за мир!»

— Хватит о грустном, — говорит Мари, наливая. — Давайте выпьем за хорошие времена и большие надежды[101].

— Только за хорошие времена, — говорит Оливия. — Не думайте о будущем. Несчастнее писателя, чьи ожидания не оправдались, только тот, чьи мечты сбылись.

Барбара смеется.

— Поверю вам на слово.

Они чокаются и пьют.

26 июля 2021 года

1

Когда в четверть четвертого Холли заезжает на крохотную парковку магазина «Джет Март», она видит, что мужчина, с которым она хочет поговорить, на дежурстве. Отлично. Она делает паузу, чтобы кое-что поискать в своем айпаде, затем выходит из машины. С левой стороны двери под навесом находится доска объявлений. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РАЙОН ДЖЕТ МАРТ!» — гласит она. Она усыпана объявлениями о сдаче в аренду квартир, продаже автомобилей, стиральных машин и игровых приставок, потерявшейся собаке («МЫ ЛЮБИМ НАШЕГО РЕКСИ!») и двух потерявшихся кошках. Там также есть одна пропавшая девушка: Бонни Рэй Даль. Холли знает, кто разместил это объявление, и слышит, как Кейша Стоун говорит: любовь потеряна, но много любви осталось.

Она заходит внутрь. В магазине в настоящее время никого нет, кроме нее и кассира по имени Эмилио Эррера. На вид он ровесник Пита, может быть, чуть моложе. Он вполне расположен к разговору. У него круглое лицо и очаровательная ангельская улыбка. Да, Бонни была постоянной клиенткой. Она ему нравилась, и он очень сожалеет, что она пропала. Надеется, она скоро свяжется со своей мамой и друзьями.

— Чаще всего она приходила около восьми вечера, — говорит Эррера. — Иногда чуть раньше, иногда чуть позже. Она всегда улыбалась и говорила добрые слова, даже если это было просто «Как дела?» или «Что вы думаете о Кавс?[102]», или «Как поживает ваша жена?». Вы знаете, как мало людей находят время для таких вещей?

— Наверное, немногие, — говорит Холли. Сама она не склонна болтать с незнакомыми людьми; в основном обходится словами «пожалуйста», «спасибо» и «хорошего дня». Холли держится особняком, говаривала Шарлотта с легкой гримасой улыбкой, призванной показать, что она ничего не может с этим поделать, знаете ли.

— Немногие, это точно, — говорит Эррера. — Но только не она. Всегда приветлива, всегда с добрым словом. Она брала диетическую газировку, иногда одну из тех сладостей, что лежат на стеллаже. Она была неравнодушна к «Хо-Хос» и «Ринг Дингс», но обычно проходила мимо них. Молодые женщины следят за своей фигурой, как вы, наверное, знаете.

— Было ли что-то необычное в тот вечер, мистер Эррера? Хоть что-то? Может, кто-нибудь на улице наблюдал за ней? Возможно, стоял там, вне поля зрения видеокамеры?

— Ничего особенного, насколько я помню, — говорит Эррера, проявив любезность и немного поразмыслив. — И, думаю, я бы заметил. Мини-маркеты вроде этого, особенно на таких тихих улицах, как Ред-Бэнк-авеню, — идеальные места для грабителей. Хотя на это заведение еще ни разу не покушались, слава Богу. — Он перекрестился. — Но я всегда держу ухо востро. Кто приходит, кто уходит, кто слоняется. В тот вечер не видел ничего такого. По крайней мере, я не помню. Она взяла свою газировку, положила ее в рюкзак, надела шлем и уехала.

Холли открывает свой айпад и показывает ему то, что она скачала перед магазином. Это фотография Тойоты Сиенны 2020 года.

— Помните ли вы фургон вроде этого? В тот вечер или в любой другой? На нем должна была быть синяя полоса внизу, вдоль борта.

Эррера внимательно изучает фотографию, затем возвращает ее.

— Видел много таких фургонов, но ничего не приходит в голову. Именно про тот вечер. Который, как вы знаете, был почти месяц назад, да?

— Да, поняла. Давайте я покажу вам кое-что еще. Это может освежить вашу память.

Она запускает видеозапись с камеры наблюдения, сделанную вечером первого июля, и останавливает ее, когда на заднем плане появляется фургон. Он изучает ее и говорит:

— Вау. Мне следует почистить объектив этой камеры.

«Теперь это, как запирать дверь сарая после кражи лошади», — думает Холли, но не говорит.

— Вы уверены, что не помните такого фургона, может, в другие дни?

— Простите, мэм. Не помню. Фургоны все похожи друг на друга.

Этого Холли и ожидала. Еще одну деталь уточнили.

— Спасибо, мистер Эррера.

— Жаль, что я не смог помочь больше.

— А что насчет этого мальчика? Вы его узнаете? — Она показывает ему фотографию Питера Стайнмана. Это групповой снимок его школьного оркестра, который она нашла в Интернете (в наше время в Интернете найдется всё). Холли увеличила ее так, что Питер, стоящий в последнем ряду с парой тарелок, виден относительно четко. Во всяком случае, лучше, чем фургон на записях с камеры наблюдения «Джет Март». — Он был скейтбордистом.

Эррера всматривается, затем поднимает взгляд, когда входит женщина средних лет. Он приветствует ее по имени, и она отвечает приветствием. Затем он возвращает айпад Холли.

— Как будто знаком, но больше я ничего не могу сказать. Эти ребята на скейтбордах постоянно заходят. Покупают конфеты или чипсы, а потом едут на своих досках вниз по холму к «Уипу». Вы знаете «Дэри Уип»?

— Да, — говорит Холли. — Он тоже пропал. С ноября 2018 года.

— Эй, вы же не думаете, что у нас в районе завёлся какой-то хищник? Типа Джона Уэйна Гейси?

— Скорее всего, нет. Этот молодой человек и Бонни Даль, вероятно, даже не связаны. — Хотя ей становится всё труднее в это поверить. — Полагаю, вы не можете вспомнить других постоянных посетителей, которые вдруг перестали появляться?

Клиентка, женщина по имени Кора, теперь ждет, чтобы заплатить за шесть банок «Айрон Сити» и буханку хлеба.

— Нет, — говорит Эррера, но он больше не смотрит на Холли, которая не является покупателем. А вот Кора — да.

Холли понимает намек, но прежде чем отойти от прилавка, она протягивает Эмилио Эррере одну из своих визиток.

— Там мой номер. Если вы вдруг вспомните что-то, что может помочь мне найти Бонни, позвоните мне, пожалуйста.

— Конечно, — говорит Эррера и убирает визитку в карман. — Привет, Кора. Прости, что заставил тебя ждать. Что там с этим ковидом, а?

Перед уходом Холли покупает банку Фанты. На самом деле она ей не нужна, но Холли хочется проявить вежливость.

2

Холли проверяет Твиттер, как только возвращается в свою квартиру. Там один новый ответ — от Франклина Краслоу (христианина, гордого члена Национальной стрелковой ассоциации США, с девизом «Юг восстанет снова»). Он короткий: «Эллен убила своего ребенка и будет гореть в аду. Оставь нас в покое».

Под «нас», полагает Холли, имеется в виду клан Краслоу из округа Бибб.

Она звонит Пенни Даль. Это не тот звонок, который ей хочется совершать, но пришло время рассказать Пенни о том, во что она теперь верит: Бонни, возможно, была похищена. Возможно, кем-то в фургоне, кто ждал её у бывшего автосервиса. Возможно, кем-то из своих знакомых. Холли подчеркивает слово «возможно».

Она ожидает всхлипываний или рыданий, но их нет, по крайней мере, пока что. Как-никак именно этого боялась Пенни Даль. Она спрашивает Холли, есть ли шанс, что Бонни еще жива.

— Шанс есть всегда, — отвечает Холли.

— Какой-то ублюдок похитил её. — Грубость удивляет Холли, но лишь на мгновение. Злость вместо слез. На ум Холли приходит медведица, потерявшая своего детёныша. — Найдите его. Кто бы ни похитил мою дочь, найдите этого ублюдка. Неважно, чего это будет стоить. Я достану любые деньги. Вы меня слышите?

Холли подозревает, что слезы появятся позже, когда то, что Холли рассказала Пенни, дойдет до ее сознания. Одно дело, когда внутри заперт самый худший страх, который только может испытывать мать, и совсем другое — услышать это вслух.

— Я сделаю всё, что в моих силах. — Это то, что она всегда говорит.

— Найдите его, — повторяет Пенни и завершает разговор, не прощаясь.

Холли подходит к окну и закуривает сигарету. Она пытается придумать, каким должен быть её следующий шаг, и приходит к выводу (неохотно), что у неё его сейчас нет. Она знает о трех пропавших людях и чувствует, что их исчезновения связаны между собой, но, несмотря на определенные сходства, у неё нет доказательств этого. Она в тупике. Ей нужно, чтобы Вселенная снова бросила ей веревку.

3

Вечером того дня Джером звонит из Нью-Йорка. Он взволнован и счастлив, и почему бы и нет? Обед прошел успешно, чек передан вовремя. Агент внесет его на счет (за вычетом своих пятнадцати процентов), но он действительно держал его в руке, рассказывает он Холли, и провел пальцами по тисненым цифрам.

— Я богат, Холлиберри. Я чертовски богат!

«Не ты один такой», — думает Холли.

— Ты там случайно не пьян?

— Нет! — обиженно отвечает он. — Я выпил две кружки пива!

— Ну, это хорошо. По такому случаю, я полагаю, ты имеешь право напиться. — Она делает паузу. — Если только не надерёшься и не наблюешь на Пятой авеню, конечно.

— «Бларни Стоун» находится на Восьмой, Холс. Рядом с Мэдисон-сквер-гарден.

Холли, которая никогда не была в Нью-Йорке и не хочет туда ехать, говорит, что это интересно.

Затем, подобно своей младшей сестре и не зная об этом, Джером говорит, что не деньги взорвали его мозг.

— Ее собираются опубликовать! Всё началось с университетской статьи, превратилось в книгу, а теперь ее собираются опубликовать!

— Это замечательно, Джером. Я так рада за тебя. — Она желает своему другу, который однажды спас ей с Биллом жизнь во время снежной бури, всегда быть таким счастливым, но она знает, что так не бывает. Может быть, и к лучшему. Если бы так было, счастье ничего бы не значило.

— Как продвигается дело? Есть какие-нибудь успехи?

Холли рассказывает ему обо всем. Большая часть повествования касается Эллен Краслоу, но она не оставляет без внимания и Тома Хиггинса, выбывшего из списка подозреваемых. Когда она заканчивает, Джером говорит:

— Я бы отдал сто баксов, чтобы узнать, кто была та старушка, которая обчистила трейлер Эллен Краслоу. Да?

— Да. — Холли думает (и с улыбкой), что Джером мог бы позволить себе дать и тысячу, учитывая недавно свалившуюся на него удачу. Да и она, если уж на то пошло, тоже. Она ведь теперь богатая девушка, как в любимой ею песне Холла и Оутса[103]. — Для меня самое интересное — это все темнокожие, живущие в этом трейлерном парке. Неудивительно, потому что он находится на западной окраине Лоутауна, но старушка была белой.

— Что будешь делать дальше?

— Не знаю, — говорит Холли. — А ты, Джером?

— Я останусь в Нью-Йорке еще на некоторое время. По крайней мере, до четверга. Мой редактор — мне так нравится произносить это слово — хочет обсудить некоторые вещи, несколько изменений в рукописи, плюс он хочет устроить мозговой штурм по поводу концепции обложки книги. Он говорит, что руководитель отдела рекламы хочет обсудить возможное турне. Турне! Ты в это веришь?

— Верю, — говорит Холли. — Я так рада за тебя.

— Могу я тебе кое-что рассказать? О Барб?

— Конечно.

— Я почти уверен, что она тоже пишет. И, по-моему, у нее что-то получается. Было бы смешно, если бы мы оба оказались писателями.

— Не смешнее, чем у Бронте, — говорит Холли. — Их было трое. Шарлотта, Эмили и Энн. Все писательницы. Я обожала «Джейн Эйр». — Это правда, но особенно Холли, будучи несчастным подростком, любила «Грозовой перевал». — Не знаешь, что Барбара может писать?

— Наверное, поэзию. Почти наверняка. Она читает только это с тех пор, как стала второклассницей. Слушай, Холли, я хочу прогуляться. Мне кажется, я могу влюбиться в этот город. Во-первых, они осознали проблему — здесь действительно открываются пункты вакцинации.

— Ну, смотри, чтобы тебя не ограбили. Держи свой кошелек в переднем кармане, а не в заднем. И позвони маме и папе.

— Уже позвонил.

— А Барбаре? Ты с ней поговорил?

— Поговорю. Если она не слишком занята своим секретным проектом, чтобы ответить на мой звонок. Люблю тебя, Холли.

Он говорит это уже не в первый раз, но ей всегда хочется от этого плакать.

— Я тоже люблю тебя, Джером. Наслаждайся остатком своего великого дня.

Она заканчивает разговор. Закуривает сигарету и подходит к окну.

Надевает свою «шапочку для размышлений».

Много ей от этого толку.

4

Без четверти девять Родди Харрис возвращается со своего обычного вечернего понедельничного визита в боулинг-клуб «Вышибала». Они с Эмили заботятся о своем здоровье (часто способами, которые бы не одобрило тупоголовое общество), но его некогда крепкие бедра по мере старения стали довольно хрупкими, и прошло уже почти четыре года с момента, когда он в последний раз катал шары по дорожке из твердого дерева. Тем не менее, он по-прежнему ходит туда почти каждый понедельник, потому что ему нравится болеть за свою команду. «Золотые Старички» играют в лиге старше 65 лет. Большинство из тех, с кем он играл в боулинг, когда присоединился к «Старичкам», уже ушли, но осталось несколько человек, включая Хью Клиппарда, когда-то работавшего на факультете социологии. Хью уже под восемьдесят, он неплохо заработал на фондовом рынке и по-прежнему может потрясающе закручивать шары. Жаль только, что в сторону Бруклина.

Эмили выходит из своего маленького кабинета, как только слышит, как захлопывается входная дверь. Он целует ее в щеку и спрашивает, как прошел ее вечер.

— Не самым лучшим образом. Возможно, у нас возникла небольшая проблема, дорогой. Ты же знаешь, что я слежу за твитами и постами определенных людей.

— Веры Стайнман, — говорит он. — И, конечно, Даль.

— Я также время от времени проверяю Краслоу. Их там не так много, и они никогда не говорят об Эллен. Да и никто не спрашивает о ней. Не спрашивал до вчерашнего дня.

— Эллен Краслоу, — говорит Родди, покачивая головой. — Эта сука. Эта… — На мгновение слово, которое он хочет сказать, ускользает от него. Затем оно приходит. — Эта несговорчивая сука.

— Да, она была такой. И некто по имени ФанаткаЛоренБэколл интересуется информацией о ней в Твиттере.

— Спустя почти три года? Почему именно сейчас?

— Потому что я уверена, что ФанаткаЛоренБэколл руководит частным сыскным агентством. Ее настоящее имя — Холли Гибни, фирма называется «Найдем и сохраним», и ее услуги заказала Пенелопа Даль.

Теперь он внимательно слушает, нависая над ее вздернутым лицом. Он выше Эмили на семь дюймов, но она равна ему по интеллекту, а в чем-то и превосходит его. Она… нужное слово опять ускользает от него, но он ловит его, как всегда. Почти всегда.

Эмили хитра.

— Как ты узнала?

— Миссис Даль очень болтлива в социальных сетях.

— Болтушка Пенни, — говорит он. — Эта девушка, эта Бонни, была ошибкой. Хуже, чем этот чертов мексиканец, и у нас есть оправдание этому, потому что…

— Потому что он был первым. Я знаю. Пошли на кухню. Там осталось полбутылки красного вина с ужина.

— Вино перед сном вызывает изжогу. Ты же знаешь это. — Но он идет за ней.

— Только капельку.

Она достает вино из холодильника и наливает — чуть-чуть ему, себе немного больше. Они сидят лицом друг к другу.

— Возможно, Бонни была ошибкой, — признает она. — Но от жары у меня вернулся радикулит… и головные боли…

— Я знаю, — говорит Родди. Он берет ее руку через стол и слегка сжимает. — Моя бедная дорогая со своими мигренями.

— И ты. Я видела, как иногда тебе было трудно подобрать слово. И твои бедные руки, как они дрожали… нам пришлось.

— Теперь у меня все в порядке. Дрожь прошла. И любая… любая умственная туманность, с которой я, возможно, сталкивался… тоже прошла.

Это только полуправда. Дрожь действительно прошла (ну, иногда случается мельчайшая дрожь, когда он очень устает), но по-прежнему иногда случается, что слова танцуют вне досягаемости.

«У каждого иногда бывают такие пустоты», — говорит он себе, когда это случается. — «Ты сам это исследовал. Это временный сбой в цепи, преходящая афазия, ничем не отличающаяся от мышечного спазма, который чертовски болит, а потом отпускает. Мысль о том, что это может быть началом болезни Альцгеймера, просто смехотворна».

— В любом случае, что сделано, то сделано. Если будут последствия, мы справимся. Хорошая новость заключается в том, что я не думаю, что они возникнут. У этой Гибни были некоторые заметные успехи — да, я ее изучила, — но они случались, когда у нее был партнер, бывший полицейский, и он умер несколько лет назад. С тех пор она в основном ищет потерявшихся собак, гоняется за беглыми преступниками и работает с некоторыми страховыми компаниями. Мелкие, ни одной из крупных.

Родди потягивает вино.

— Очевидно, у нее хватило ума найти Эллен Краслоу.

Эмили вздыхает.

— Это правда. Но два исчезновения с разницей почти в три года не образуют закономерности. Тем не менее, как ты всегда говоришь — умный человек готовится к дождю, когда светит солнце.

Он всегда так говорит? Он думает, что да, или раньше говорил. Вместе с поговоркой «Одна ласточка весны не делает», так говорил его отец, у его отца был потрясающий небесно-голубой «Паккард»…

— Родди! — Резкость ее тона вернула его к реальности. — Ты витаешь в облаках!

— Я?

— Дай мне это. — Она берет его стакан с каплей вина и выливает его в раковину. Из морозильника она достает стакан для парфе, в котором находится мутное серое вещество. Она поливает его сверху взбитыми сливками из банки и ставит перед ним десертную ложку с длинной ручкой. — Ешь.

— А ты не хочешь? — спрашивает он… но у него уже текут слюнки.

— Нет. Ешь всё сам. Тебе это нужно.

Она садится напротив него, когда он начинает ложкой:

жадно зачерпывать в рот смесь мозгов и ванильного мороженого. Эмили наблюдает. Это вернет его в строй. Должно вернуть. Она любит его. И он ей нужен.

— Слушай меня внимательно, любовь. Эта женщина поохотится в поисках Бонни, не найдет ничего, возьмет свой гонорар и уйдет своей дорогой. Если она создаст проблему — один шанс из сотни, если не из тысячи, — она не замужем, и, судя по тому, что я прочитала, у нее нет второй половинки. Ее мать умерла в начале этого месяца. Ее единственный живой родственник, дядя, находится в центре по уходу за престарелыми с болезнью Альцгеймера. У нее есть партнер по бизнесу, но он, судя по всему, вышел из строя из-за ковида.

Родди ест немного быстрее, вытирая каплю, стекающую у его рта. Ему кажется, что он уже чувствует большую ясность в том, что он видит, и в том, что она говорит.

— Ты всё это нашла в том Твиттере?

Эмили улыбается.

— Там и еще в нескольких местах. У меня есть свои маленькие хитрости. Это как тот телесериал, который мы смотрим. «Манифест». Где персонажи постоянно говорят «всё взаимосвязано». Это глупое шоу, но то не глупость. Мой посыл прост, дорогой. Это женщина, у которой никого нет. Это женщина, которая, должно быть, чувствует себя подавленной и убитой горем после потери матери. Если бы такая женщина покончила жизнь самоубийством, прыгнув в озеро и оставив предсмертную записку на своем компьютере, кто бы стал поднимать вопросы?

— Ее деловой партнер мог бы.

— Или он мог бы полностью понять. Я не говорю, что до этого дойдет, только…

— Что мы должны готовиться к дождю, пока светит солнце.

— Именно. — Парфе почти закончилось, и, конечно, Родди уже сыт. — Дай мне.

Она берет его и доедает сама.

5

Барбара Робинсон лежит в своей спальне, читая в пижаме при свете ночной лампы, когда раздается телефонный звонок. В руках у нее книга «Каталепсия» Хорхе Кастро. Она не так хороша, как «Забытый город», и ее название кажется нарочито отталкивающим, но в целом неплоха. У самой Барбары книга носит рабочее название «Лица меняются», что не слишком похоже на «Любимые поэтические произведения у камина для молодых и старых».

Звонит Джером из Нью-Йорка. У нее четверть двенадцатого, поэтому в восточном часовом поясе, должно быть, уже наступил завтрашний день.

— Привет, бро. Ты поздно встал и не веселишься, если только не с кучкой немых.

— Нет, я в своем номере. Слишком возбужден, чтобы спать. Я тебя разбудил?

— Нет, — говорит Барбара, садясь в постели и подкладывая за спину дополнительную подушку. — Просто читаю на сон грядущий.

— Сильвию Плат или Энн Секстон[104]? — подкалывает он ее.

— Прозу. Парень, который написал этот роман, некоторое время преподавал в нашем колледже. Что у тебя новенького?

И он рассказывает ей всё то, что уже рассказал родителям и Холли, выплескивая новости в порыве восторга. Она радуется за него и сообщает ему об этом. Она поражается ста тысячам долларов и визжит, когда он рассказывает ей о возможном турне.

— Возьми меня с собой! Я буду твоей девочкой на побегушках!

— Может быть, воспользуюсь твоим предложением. Что у тебя нового, Барбарелла?

Она тоже хочет рассказать ему всё, но потом сдерживается. Пусть это будет день Джерома.

— Барб? Ты еще там?

— Всё, как обычно, всё по-старому.

— Не верю. Ты что-то задумала. Что за большой секрет? Выкладывай.

— Скоро, — обещает она. — Правда. Расскажи, что нового с Холли. Я как-то отмахнулась от нее на днях. Мне неловко за это. — Но не слишком. Ей нужно написать эссе, вот, что важно, а она не очень-то продвинулась. Не очень? Она даже не начинала.

Он перечисляет всё, заканчивая рассказом об Эллен Краслоу. Барбара говорит «да», «вау» и «ага» во всех нужных местах, но она слушает только вполуха. Ее мысли снова вернулись к тому проклятому эссе, которое должно быть отправлено по почте до конца месяца. И она хочет спать. Она не связывает исчезновения, о которых рассказывает Джей, с тем, о котором ей рассказала Оливия Кингсбери, хотя роман Хорхе Кастро лежит на ее одеяле.

Он слышит, как она зевает, и говорит:

— Я тебя отпущу. Но с тобой приятно разговаривать, когда ты действительно внимаешь.

— Я всегда внимаю тебе, мой дорогой брат.

— Лгунишка, — говорит он, смеясь, и завершает разговор.

Барбара откладывает книгу Хорхе Кастро в сторону, не подозревая, что он — часть небольшого и крайне неудачливого клуба, и гасит свет.

6

Этой ночью Холли снится её старая спальня.

По обоям она догадывается, что это та самая спальня на Бонд-стрит в Цинциннати, но в ее воображении это еще и музейная выставка. Повсюду маленькие таблички на латыни, обозначающие предметы, ставшие экспонатами. LUDIO LUDIUS[105] рядом с аудиосистемой, BELLA SIDEREA[106] около мусорного ведра, CUBILE TRISTIS PUELLA[107] на кровати.

Поскольку человеческий разум специализируется на взаимосвязях, она просыпается с мыслями об отце. Это случается нечасто. Да и зачем? Он давным-давно умер, и даже когда был дома, он был не более, чем тенью. А дома он бывал редко. Говард Гибни работал коммивояжером в компании «Рэй Гартон Фарм Машинери, Инк». и разъезжал по Среднему Западу, продавая комбайны, уборочные машины и тракторы «Рэй Гартон ТруМэйд», все ярко-красного цвета, чтобы никто не путал сельскохозяйственную технику «Гартон» с оборудованием компании «Джон Дир»[108]. Когда же он бывал дома, Шарлотта следила за тем, чтобы он не забывал, кто, по ее словам, поддерживает домашний очаг. Может быть, в центре страны он и был динамо-машиной продаж, но дома он становился настоящим мистером Милкетостом[109].

Холли встает и идет к комоду. Записи её трудовой жизни — жизни, которую она сама создала для себя — находятся либо в «Найдем и сохраним» на Фредерик-стрит, либо в её маленьком домашнем кабинете, но некоторые другие записи (некоторые экспонаты) она хранит в нижнем ящике этого комода. Их не так много, и большинство из них вызывают воспоминания, которые представляют собой смесь ностальгии и сожаления.

Вот грамота, врученная ей за второе место в конкурсе ораторов, в котором участвовали ученики нескольких городских начальных школ (это было тогда, когда она была еще достаточно юна и уверенна в себе, чтобы выступать перед большой аудиторией). Она читала поэму Роберта Фроста[110] «Починка стены», и, похвалив ее, Шарлотта сказала, что она могла бы занять первое место, если бы не споткнулась на полуслове.

Вот фотография, сделанная на Хэллоуин с отцом, когда ей было шесть лет, он в костюмчике, а она в костюме привидения, который сшил отец. Холли смутно вспоминает, что обычно на праздник ее брала мать (часто таская ее из дома в дом[111]), но в тот год она заболела гриппом. На фотографии Говард Гибни улыбается. Наверное, Холли тоже улыбается, хотя из-за накинутой на голову простыни это невозможно сказать.

«Но я улыбалась», — шепчет Холли. — «Потому что он меня не тащил, чтобы поскорее вернуться домой и посмотреть телевизор». К тому же он не напоминал ей о необходимости благодарить каждый дом, а просто предполагал, что она это сделает. Как она всегда и делала.

Но ей нужна не грамота, не фотография с Хэллоуина, не прессованные цветы и не некролог ее отца, тщательно вырезанный и сохраненный. Ей нужна открытка. Когда-то их было больше — не менее дюжины, — и она решила, что остальные потерялись. После того как она узнала, что ее мать солгала насчет наследства, ей пришла в голову менее приятная мысль: мать украла эти сувениры о человеке, которого Холли едва помнит. О человеке, который был под каблуком жены, когда был дома (что случалось редко), но который был добрым и забавным в те редкие моменты, когда оставался один со своей маленькой дочкой.

В старших классах он четыре года изучал латынь и выиграл свою собственную награду — первое место, а не второе — за двухстраничное эссе, написанное на этом языке. Эссе называлось «Quid Est Veritas — Что есть истина?». Несмотря на решительные, почти категорические возражения Шарлотты, Холли сама взяла в старших классах латынь и изучала ее два года — всё, что предлагалось. Она не блистала, как ее отец в свои дни до начала карьеры коммивояжера, но училась на твердую четверку и помнила хорошо, что «tristis puella» — это грустная девочка, а «bella siderea» — звездные войны.

Теперь она думает — и это стало ясным для неё сейчас, — что она взяла латынь как способ достучаться до отца. И он отозвался, не так ли? Присылал ей открытки из таких мест, как Омаха, Талса и Рапид-Сити.

Стоя в пижаме на коленях перед нижним ящиком, она перебирает эти немногочисленные остатки своего прошлого грустной девочки, думая, что пропала даже последняя открытка, не сворованная её матерью (которая полностью вычеркнула Говарда Гибни из своей жизни), а потерянная ею по собственной глупости, вероятно, когда она переезжала в эту квартиру.

Наконец, она находит её, застрявшую в щели на задней стенке ящика. На лицевой стороне открытки изображена арка «Ворота Запада» в Сент-Луисе. Послание написано на латыни, несомненно, ручкой компании «Рэй Гартон Фарм Машинери». Все его открытки, адресованные ей, были написаны на латыни. Переводить их было и трудом, и удовольствием. Она переворачивает её и читает сообщение.

Cara Holly! Deliciam meam amo. Lude cum matre tua. Mox domi ero. Pater tuus.

Это было его единственное достижение, которым он гордился даже больше, чем продажей нового трактора за сто семьдесят тысяч. Однажды он сказал ей, что является единственным в Америке продавцом сельскохозяйственной техники, который знает латынь. Он сказал это так, чтобы услышала Шарлотта, и она ответила смехом. «Только ты можешь гордиться тем, что говоришь на мёртвом языке», — сказала она.

Говард улыбнулся и ничего не ответил.

Холли берет открытку в постель и читает её ещё раз при свете настольной лампы. Она помнит, как разгадала сообщение с помощью латинского словаря, и теперь бормочет перевод. «Дорогая Холли! Я люблю свою маленькую девочку. Повеселись с мамой. Скоро буду дома. Твой отец».

Не осознавая, что она делает, Холли целует открытку. Почтовый штемпель слишком размыт, чтобы прочитать дату, но она уверена, что открытка была отправлена незадолго до того, как её отец умер от сердечного приступа в номере мотеля на окраине Давенпорта, штат Айова. Она помнит, как её мать жаловалась и скулила на стоимость доставки тела домой по железной дороге.

Холли кладет открытку на тумбочку, решив, что утром вернет ее в ящик комода. «Экспонаты», — думает она. — «Экспонаты музея».

Она печалится от того, как мало воспоминаний осталось у неё о своём отце, и с тупой злостью осознаёт, что тень её матери почти полностью вытеснила его. Могла ли Шарлотта украсть другие открытки, как она украла наследство Холли? Пропустила эту, быть может, только потому, что более юная и гораздо более робкая версия Холли использовала её как закладку или положила в ранец (в шотландскую клетку, разумеется), который она тогда повсюду носила с собой? Она никогда не узнает. Проводил ли он столько времени в дороге, потому что не хотел возвращаться домой к своей жене? Этого она тоже никогда не узнает. Зато она знает, что он всегда был рад вернуться домой к дорогой Холли.

Она также знает, что они вдохнули немного жизни в мёртвый язык. Это было их общее дело.

Холли выключает свет. Засыпает.

Ей снится Шарлотта в старой спальне Холли.

— Помни, кому ты принадлежишь, — говорит Шарлотта.

Она выходит и запирает за собой дверь.

19 мая 2021 года

1

Барбара вбегает в вестибюль больницы, но не несётся на всех парах только потому, что Мари сообщила ей, что это не экстренный случай, а обычная рутина. В регистратуре «Кайнер Мемориал» она спрашивает, на каком этаже находится отделение онкологии. Женщина за стойкой направляет ее к западному блоку лифтов. Барбара попадает в приятный холл с приятными картинами на стенах (закаты, луга, тропические острова) и приятной музыкой, льющейся с верхних динамиков. Здесь сидит множество людей, которые надеются на хорошие вести и опасаются плохих. Все носят маски. Мари читает роман Джона Сэндфорда в мягкой обложке. Она придержала место для Барбары.

— Почему ты мне не рассказала? — первое, что произносит Барбара.

— Потому что это заставило бы тебя волноваться без необходимости, — отвечает Мари. Она совершенно спокойна. В бежевых брюках и белой рубашке, как обычно, с минимумом макияжа, идеально нанесенным, и аккуратной прической. — Оливия хотела, чтобы ты беспокоилась только о своих стихах.

— Меня беспокоит она! — Барбара старается говорить тише, но несколько человек оборачивается.

— У Оливии рак, — говорит Мари. — Который она называет «рак-срака». Он у нее уже очень давно. Доктор Браун — ее онколог — говорит, что это рак, с которым умирают, а не от которого умирают. В ее преклонном возрасте он просто ползет. В последние два года он стал ползти немного быстрее.

— Злокачественный? — Барбара шепотом произносит это слово.

— О, да, — говорит Мари, сохраняя олимпийское спокойствие. — Но метастазов нет и, возможно, не будет. Раньше их рост проверяли два раза в год. В этом году будет три раза. При условии, что она проживет еще год, конечно. Сама Оливия любит говорить, что ее оборудование давно вышло из строя и закончилась гарантия. Я позвала тебя сюда, потому что ей есть что тебе сказать. Ты пропускаешь школу?

Барбара отмахивается от этого вопроса. Она старшеклассница, у нее отличная успеваемость, она может взять выходной в любое время, когда захочет.

— Что случилось?

— Она расскажет тебе сама.

— Это касается премии Пенли?

Мари лишь берет в руки свой роман и продолжает чтение. Барбара не взяла с собой книгу. Она достает телефон, заходит в Инстаграм, просматривает несколько скучных постов, проверяет свою электронную почту и снова убирает телефон. Десять минут спустя Оливия выходит из распашных дверей, за которыми находится техника, о которой Барбара не хочет даже знать. Оливия идет, опираясь на обе трости. На тонком плече раскачивается сумка-портфель. Санитар держит ее за руку.

Она подходит к Барбаре и Мари, благодарит санитара и опускается на кресло, вздыхая и морщась.

— Я в очередной раз пережила унижение, когда меня поместили в шумный аппарат и воткнули в меня эту штуку, — говорит она им. — Старость — это время, когда уходят силы, что уже плохо, но это также время нарастающих унижений. — Затем, обращаясь только к Барбаре. — Полагаю, что Мари рассказала тебе о раке и о том, почему мы скрывали это от тебя.

— Я всё еще жалею, что вы мне не рассказали, — говорит Барбара.

Оливия выглядит уставшей (смертельно уставшей, думает Барбара), но она также выглядит заинтересованной.

— Почему?

У Барбары нет ответа. Этой женщине осенью исполнится сто лет, и где-то за теми дверьми лежат облысевшие дети, которые не доживут до своего десятого дня рождения. Так почему, в самом деле?

— Ты умеешь кричать, Барбара? — Глаза над ее маской, которая украшена красными, белыми и синими знаками мира, сверкают как никогда ярко.

— Что? Зачем?

— Ты когда-нибудь кричала? Полностью, во всю глотку, так, чтобы потом охрипнуть?

Барбара вспоминает свою историю с Брейди Хартсфилдом, Моррисом Беллами и Четом Ондовски. Особенно Ондовски.

— Да.

— Здесь нельзя кричать, это не место для криков, но, возможно, позже. Здесь нужно вести себя тихо. Я могла бы подождать, пока мы вернемся домой, и попросить Мари позвонить тебе, но чем старше я становлюсь, тем хуже контролирую свои порывы. Кроме того, я не знала, сколько времени займет МРТ. Поэтому я попросила Мари позвонить тебе, что ты пришла сюда.

Она снимает с плеча большую сумочку и неуклюже открывает ее. Изнутри она достает конверт с логотипом чернильницы и пера, который Барбара узнает сразу. Ее сердце, которое учащенно билось с момента звонка Мари, забилось с новой силой.

— Я взяла на себя смелость открыть его, чтобы сообщить тебе плохие новости мягко, если бы новости были плохими. Но они не такие. В шорт-листе Пенли пятнадцать поэтов в возрасте до тридцати лет. Ты — одна из них.

Барбара видит, как ее рука берет конверт. Она видит, как рука открывает его и достает плотный лист сложенной бумаги. Она видит тот же самый логотип вверху письма, начинающегося со слов: «Комитет Пенли рад сообщить Вам». Затем ее глаза наполняются слезами, и всё окружающее стало расплываться.

2

Они возвращаются на Ридж-роуд в машине Мари. Барбара сидит на заднем сидении. Радио, настроенное на Сириус XM, непрерывно играет мелодии сороковых годов. Оливия подпевает некоторым из них. Барбара думает, что когда они были популярны, Оливия носила пенни-лоферы и делала прическу в стиле «паж». В пути Барбара перечитывает письмо снова и снова, убеждая себя, что оно настоящее.

Когда они приезжают, Барбара и Мари помогают Оливии выйти из машины и подняться по ступеням — медленный процесс, сопровождаемый несколькими громкими пуками.

— Просто прочищаю выхлопную систему, — говорит Оливия буднично.

В фойе, закрыв дверь, Оливия встает перед Барбарой, держа в каждой руке по трости.

— Если хочешь покричать, сейчас самое время. Я бы и сама это сделала, но у меня больше не осталось силы голоса.

Барбара все еще претендует на премию Пенли и на публикацию в издательстве «Рэндом Хаус». Она считает, что это было бы неплохо, деньги на колледж ей бы не помешали, но это не самое важное. Оливия практически заверила ее, что ее стихи будут опубликованы, даже если она не победит. Их прочтут. Пусть не толпы, но уж точно люди, которым нравится то, что любит она.

Она вдыхает воздух и кричит. Не от ужаса, а от радости.

— Хорошо. — Оливия улыбается. — А еще разок? Справишься?

Она справится. Мари обнимает ее за плечи, и они кричат вместе.

— Отлично, — говорит Оливия. — Только чтобы ты знала, я была наставником двух молодых людей, которые попали в лонг-лист на премию Пенли, но ты, Барбара Робинсон, — первая, кто попал в шорт-лист, и самая юная. Однако предстоит преодолеть еще много препятствий, и они очень высоки. Помни, что ты в компании четырнадцати мужчин и женщин, обладающих огромным талантом и преданных своему делу.

— Вам нужен отдых, Оливия, — говорит Мари.

— Я так и сделаю. Но сначала нам нужно кое-что обсудить.

27 июля 2021 года

1

Утром, в без четверти одиннадцать, Вселенная бросает веревку Холли.

Она сидит в своем кабинете (вся мебель по-прежнему стоит на своих местах), заполняя счет для страховой компании. Каждый раз, когда она видит по телевизору веселую рекламу страховой компании — утку Афлак, даму Фло, Дага и его эму[112], — Холли отключает звук. Рекламы страховых компаний уморительны. Сами компании не так уж смешны. Вы можете сэкономить им четверть миллиона долларов на фиктивном иске, и всё равно вам придется выставлять счет два, три, а иногда и четыре раза, прежде чем вы получите деньги. Заполняя такие счета, она часто вспоминает строчку из какой-то старой народной песни: «Дай ему палец — руку по локоть откусит».

Телефон звонит как раз в тот момент, когда она заполняет последние строчки в дурацком трехстраничном бланке.

— «Найдем и сохраним», говорит Холли Гибни, чем могу помочь?

— Здравствуйте, мисс Гибни, это Эмилио Эррера. Из «Джет Марта». Мы вчера разговаривали.

— Да, разговаривали. — Холли выравнивается в кресле, забыв об инвойсе.

— Вы спрашивали меня, не переставал ли внезапно появляться кто-то из моих постоянных клиентов.

— И вы вспомнили о ком-то, мистер Эррера?

— Ну, может быть. Вчера вечером, перед тем как лечь спать, я переключал каналы в поисках чего-нибудь интересного, пока мелатонин начнет действовать, и по AMC показывали «Большого Лебовски»[113]. Вы, наверное, его не видели.

— Видела, — говорит Холли. Вообще-то, три раза.

— В общем, я вспомнил про одного парня из боулинга. Он раньше постоянно заходил. Покупал закуски, газировку и иногда бумагу для самокруток «Ризла». Симпатичный паренёк — мне, шестидесятилетнему, он казался ребенком, — но его фотография могла бы быть в словаре рядом со словом «торчок».

— Как его звали?

— Я точно не помню. Кори, может быть? Кэмерон? Это было лет пять назад, не меньше, а может, и больше.

— Как он выглядел?

— Худой. Длинные светлые волосы. Он держал их завязанными назад, возможно, потому что ездил на мопеде. Это не мотоцикл и не совсем скутер, просто разновидность велосипеда с мотором. Новые бывают на электротяге, но этот работал на бензине.

— Я знаю такие.

— И он был шумный. Я не знаю, может, что-то было не так с мотором или просто так должны звучать такие мопеды, но он был очень шумный, блак-блак-блак, вот так. И весь обклеен наклейками, глупыми вроде УНИЧТОЖИТЬ КИТОВ-ГЕЕВ и Я ДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО ГОВОРЯТ МНЕ МАЛЕНЬКИЕ ГОЛОСА. А также наклейками «Грейтфул Дэд». Он был поклонником «Грейтфул Дэд»[114]. Заходил практически каждый будний вечер в теплое время года — ну, знаете, с апреля по октябрь. Иногда даже в ноябре. Мы обычно разговаривали о фильмах. Он всегда брал одно и то же. Два-три шоколадных батончика и П-Ко’. Иногда бумагу для самокруток.

— Что такое П-Ко’?

— ПеруКола[115]. Вроде Джолт[116]. Помните Джолт?

Холли, конечно, помнит. Некоторое время в восьмидесятых она была фанаткой Джолта.

— Их девиз был «весь сахар и вдвое больше кофеина».

— Именно. П-Ко’ был весь сахар и примерно в девять раз больше кофеина. Думаю, он ездил к «Драйв-Ин Рок» смотреть фильмы в «Мэджик Сити» — с высоты хорошо виден экран, говорил он.

— Я была там, и это правда. — Холли взволнована и возбуждена. Она переворачивает занудный счет на оплату страховки и нацарапывает «Кори или Кэмерон, мопед с забавными наклейками».

— Он сказал, что ходит туда только по будням, потому что по выходным там слишком много детей, которые дурачатся и маются фигней. Достаточно милый парень, но «торчок», я это уже говорил?

— Да, говорили, но ничего страшного. Продолжайте. — Она царапает «Драйв-Ин Рок» и затем «Ред-Бэнк-авеню!!!»

— Так вот, я спросил, в чем смысл, если нет звука, а он ответил — я просто офигел от этого, — он сказал «Неважно, я знаю все диалоги». Что, наверное, было верно для фильмов, которые там показывают. Старьё, знаете. А, собственно, есть фильмы, где я тоже знаю все диалоги.

— Правда? — Конечно, правда. У Холли самой есть любимые отрывки из, по крайней мере, шестидесяти фильмов. Может быть, и из ста.

— Да. Знаете, «Тебе понадобится лодка побольше», «Либо пытаешься жить, либо готовишься умирать»[117], вот такие штуки.

— «Вы не можете справиться с правдой»[118], — Холли не может удержаться.

— Верно, это известная цитата. Скажу вам, мисс Гибни, в моем бизнесе клиент всегда прав. Если только это не дети, которые хотят сигарет или пива. Но это не мешает мне думать, правда?

— Конечно, не мешает.

— И что я подумал об этом пареньке; то, что он — наркоман. Думаю, он поднимался туда, курил дурь, чтобы словить кайф, а затем выпивал банку П-Ко’, чтобы залить хромом. Эту газировку прекратили выпускать два или три года назад, и меня это не удивляет. Я как-то попробовал банку, и меня начала колотить дрожь. В общем, этот парень был постоянным клиентом. Приходил, как по часам. После работы он приезжал на своем громком мопеде, покупал батончики и газировку, иногда бумагу для самокруток, немного разговаривал, а потом уезжал.

— А когда он перестал заходить?

— Я точно не помню. Я давно работаю в этом «Джет Марте». Вижу, как приходят и уходят. Но Трамп баллотировался в президенты, я это помню, потому что мы шутили на эту тему. Кажется, подшутили над нами. — Он делает паузу, возможно, обдумывая только что сказанное. — Но если вы голосовали за него, то я просто пошутил.

«Как весело», — думает Холли.

— Я голосовала за Хиллари Клинтон. Вы назвали его парнем из боулинга?

— Конечно, потому что он работал в «Вышибале». Это название было прямо на его рубашке.

2

Они еще немного беседуют, но Эррера больше не может дать ничего ценного. Впрочем, выяснить имя «парня из боулинга» не составит труда. Холли предостерегает себя, что это может ничего не значить. И всё же… тот же магазин, та же улица, без машины, примерно в то же время вечера, когда пропала Бонни Рэй. «Драйв-Ин Рок», где сидела сама Холли после того, как нашла серёжку Бонни.

Она проверяет свой айпад и видит, что «Вышибала» открывается в 11 утра. Там должны знать имя парня из боулинга. Она направляется к двери, но тут ей приходит в голову еще одна идея. Имани Макгуайр не дала разрешение на запись разговора, но Холли затем проговорила основные моменты на телефон. Сейчас она открывает эту запись, но как только она собирается нажать на кнопку воспроизведения, ей на ум приходит имя мужа Имани. Ярд, штрафстоянка[119].

Она находит номер городской штрафстоянки и спрашивает, на месте ли мистер Ярдли Макгуайр.

— Я слушаю.

— Мистер Макгуайр, меня зовут Холли Гибни. Вчера я разговаривала с вашей женой…

— Об Эллен, — говорит он. — Имми говорит, что у вас был душевный разговор. Не думаю, что вы нашли Эллен, правда?

— Нет, но я, возможно, наткнулась на кого-то еще, кто пропал несколькими годами ранее. Возможно, это не связано, но может быть. Он ездил на мопеде, обклеенном наклейками. На одной из них было написано «УНИЧТОЖИТЬ КИТОВ-ГЕЕВ». На другой — «Грейтфул Дэ…

— О, конечно, я помню тот мопед, — говорит Ярд Макгуайр. — Он простоял здесь не меньше года, а может, и дольше. Джерри Холт, в конце концов, забрал его домой и подарил своему среднему ребенку, который очень просил такой. Но сначала он его подтюнил, потому что…

— Потому что он был шумный. Издавал блак-блак-блак.

Ярд смеется.

— Да, примерно так и было.

— Где его нашли? Или где бросили?

— Честно, без понятия. Джерри может знать. И послушайте, миз Гибни, Джер его не украл, ясно? Номерной знак пропал, а если и был регистрационный номер, то никто не удосужился пробить его через DMV.org. Не такую мелкую кастрюлину.

Холли берет номер Джерри Холта, благодарит Ярдли и просит передать привет Имани. Затем она звонит Холту. После трех гудков включается автоответчик, она оставляет сообщение и просит перезвонить. Затем она расхаживает по своему кабинету, проводя руками по волосам, пока они не превращаются в стог сена после урагана. Даже не зная имени парня из боулинга, она на 90 процентов уверена, что он — очередная жертва того, кого она начинает называть Хищником с Ред-Бэнк. Маловероятно, что Хищник — это старая белая дама с радикулитом, но, может, эта старушка кого-то прикрывает? Подчищает за кем-то? Может быть, даже за собственным сыном? Бог свидетель, такие вещи случались и раньше. Холли недавно читала историю об убийстве во имя чести, когда старушка держала ноги своей невестки, пока ее возмущенный сын обезглавливал жену. Семья, которая убивает вместе, остается вместе, вот так вот.

Она думает о том, чтобы позвонить Питу. Она подумывает даже о том, чтобы позвонить Изабель Джейнс в полицейский участок. Но она не рассматривает всерьёз ни один из этих вариантов. Она хочет провернуть всё сама.

3

Стоянка перед «Вышибалой» велика, но практически свободна. Холли припарковывается, и когда открывает дверь, ее телефон звонит. Это Джерри Холт.

— Конечно, я помню тот мопед. Когда через год — нет, скорее, через шестнадцать месяцев — за ним никто не пришел, я отдал его своему ребенку. Кто-то хочет его вернуть?

— Нет, ничего подобного. Я просто…

— Это хорошо, потому что Грег разбил его, делая прыжки в гравийном карьере неподалеку отсюда. Глупец сломал себе руку. Моя жена потом устроила мне шестнадцать кругов ада.

— Меня просто интересует, где его нашли. Вы случайно не знаете?

— О, да, — говорит Холт. — Это было в документах. Дирфилд-парк. В том заросшем месте, которое они называют Тикетс.

— Рядом с Ред-Бэнк-авеню, — говорит Холли больше самой себе, чем Джерри Холту.

— Точно. Один из садовников нашел его.

4

На дверях боулинг-клуба висят две таблички. Одна гласит «ОТКРЫТО», на другой — «БЕЗ МАСКИ? НЕ ПРОБЛЕМА!» Холли поднимает свою маску и заходит. Фойе украшено десятками групповых фотографий детей в рамке. Над ними висит табличка «ДЕТИ КАТАЮТ ШАРЫ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ!» Холли может придумать и более полезные для здоровья занятия — плавание, бег, волейбол, — но считает, что в каждом виде спорта есть свои плюсы.

В клубе двадцать дорожек, все, кроме трех, темные. Звук от некоторых шаров громкий. Еще громче — грохот кеглей при ударе, как в голливудском боевике, когда мимолетный персонаж перерезает красный провод вместо синего.

За стойкой стоит долговязый длинноволосый парень в оранжевой полосатой футболке с названием клуба «Вышибала», наливая пиво для одного из игроков. На мгновение Холли кажется, что она нашла Кори или Кэмерона — живого, здорового и не пропавшего, — но когда он оборачивается к ней, она видит, что на бейджике, приколотом к его футболке, написано его имя — ДАРРЕН.

— Хотите обувь? Какой размер?

— Нет, спасибо. Меня зовут Холли Гибни. Я частный детектив…

Его глаза расширяются.

— Молчи!

Холли воспринимает это как выражение удивленного уважения, а не как реальную команду, и продолжает.

— Я ищу информацию о человеке, который работал здесь несколько лет назад. Молодой человек. Его имя, вероятно, было…

— Не смогу помочь. Я здесь только с июня. Летняя подработка. Вам надо поговорить с Алтеей Хаверти. Клуб принадлежит ей. Она в офисе. — Он показывает.

Холли направляется к офису, в это время снова раздается грохот кегель, и какая-то женщина издает ликующий вопль. Холли стучится. Кто-то внутри говорит «Йоу», что Холли воспринимает как приглашение и открывает дверь. Она бы открыла ее, даже если бы человек внутри сказал «Уходи». Она расследует дело, и когда она этим занимается, ее природная робость отступает.

Алтея Хаверти — невероятно крупная женщина, сидящая за захламленным столом, как медитирующий Будда. В руке у нее стопка бумаг. Перед ней открыт ноутбук. Судя по тому, с каким кислым выражением лица она смотрит на бумаги, Холли уверена, что это счета.

— В чем проблема? Снова не фурычит пинсеттер[120] на одиннадцатой? Я сказала Даррену закрыть эту дорожку, пока Брок не придет ее починить. Клянусь, у этого парня попкорн вместо мозгов.

— Я пришла не для того, чтобы играть в боулинг.

Холли представляется и объясняет свою просьбу. Алтея слушает и откладывает бумаги в сторону.

— Вы говорите о Кэри Дресслере. Это был лучший работник клуба с тех пор, как мой сын переехал в Калифорнию. Хорошо ладил с клиентами и умел выпроваживать пьянчуг, когда они перебирали, не доводя их до бешенства. А составление расписания игр? Лучший! Он курил травку, но кто в наше время ее не курит? Кроме того, это никогда не мешало. Никогда не опаздывал, никогда не отпрашивался по болезни. А потом в один прекрасный день его просто не стало. Бац. Вот так. Вы его ищете, да?

— Да. — Пенни Даль — ее клиентка, но теперь Холли ищет их всех. Пропавших без вести. Тех, кого в Южной Америке называют desaparecidos.

— Ну, явно не его родители оплачивают ваши услуги, мне не нужно быть детективом, чтобы понять это. — Алтея закладывает руки за голову и потягивается, выпячивая поистине громадную грудь, которая заслоняет половину стола.

— Почему вы так думаете?

— Он приехал сюда из какого-то захолустного городка в Миннесоте. Он рассказывал, что его отчим часто его избивал. Мать закрывала глаза на это. В конце концов, ему это надоело, и он свалил. Никаких душещипательных историй, Кэри был прозаичен на этот счет. Хорошее отношение к делу. Его интересовали только кино и работа здесь. Плюс, наверное, наркота, но я — мамаша, которая ничего не спрашивает и ничему не поучает. Кроме того, это была всего лишь травка. Вы думаете, с ним что-то случилось? Что-то плохое?

— Я думаю, это возможно. Можете помочь мне уточнить, когда он пропал? Я разговаривала с кассиром в магазине «Джет Март», где Кэри обычно останавливался по пути домой… в какую-то квартиру, полагаю… и кассиру кажется, что это произошло примерно в то время, когда Трамп в первый раз баллотировался в президенты.

— Гребаные демократы спиздили его второй срок, простите за мой спанглиш. Минуточку, минуточку. — Она открывает верхний ящик своего стола и начинает рыться в нём. — Не хочется думать, что с Кэри что-то случилось, без него ситуация в лиге уже не та.

Роется, роется, роется.

— Я имею в виду, долбаный ковид убил многие лиги — было бы смешно, если бы он не убил и мой бизнес, — но без Кэри еще до эпидемии начались проблемы с матчами и турнирными сетками. Кэри был просто чертовски хорош в… ага, думаю, вот оно.

Она вставляет флешку в ноутбук, надевает очки, тыкает пальцем в клавишу, качает головой, снова тыкает пальцем. Холли приходится сдерживать себя, чтобы не обойти стол и самой не найти то, что ищет женщина.

Алтея глядит на экран. В отражении ее очков Холли видит что-то похожее на электронную таблицу. Алтея говорит:

— Так. Кэри начал работать здесь в 2012 году. Он был слишком молод, чтобы подавать алкоголь, но я всё равно его наняла. И не прогадала. Последнюю зарплату он получил 4 сентября 2015 года. Почти шесть лет назад! Как быстро летит время, не правда ли? А потом его не стало. — Она снимает очки и смотрит на Холли. — Мой муж вынужден был взять на себя его обязанности. Это было до сердечного приступа у Альфи.

— У вас есть фотография Кэри?

— Пойдемте со мной в «Боульвар».

«Боульвар» оказывается рестораном, где уставшая женщина (Холли рада, что она в маске) подает игрокам в боулинг гамбургеры и пиво. Стены, выложенные плиткой, украшены фотографиями в рамках. На некоторых из них улыбающиеся мужчины держат в руках листы со счетом, на которых изображены крестики. Над ними висит табличка с надписью «300 КЛУБ!»[121] Большинство других фотографий — это группы игроков в футболках лиги.

— Посмотрите на это место, — сетует Алтея, указывая на пустые кабинки, столы и барные стулья. — Это был хороший бизнес, Холли. Если так пойдет и дальше, я останусь не у дел. Всё из-за какого-то выдуманного гриппа. Если бы чертовы демократы не украли выборы… так, вот он. Вот Кэри, прямо спереди.

Она останавливается возле фотографии семи пожилых мужчин — четверо с сединами, трое с лысинами — и одного молодого человека с завязанными назад длинными светлыми волосами. Молодой человек и один из стариков держат в руках кубок-трофей. Под ним написано «ЗОЛОТЫЕ СТАРИЧКИ, ЧЕМПИОНЫ ЗИМНЕЙ ЛИГИ 2014–2015».

— Могу я сфотографировать? — Холли спрашивает, уже поднимая телефон.

— Пожалуйста.

Холли делает снимок.

— Он есть еще на нескольких. Посмотрите на эту.

На той, на которую она указывает, Кэри стоит в окружении шести улыбающихся женщин, две из которых выглядят так, словно хотели бы съесть мистера Дресслера живьём. Судя по их майкам, это «Горячие Ведьмы», чемпионки женского дивизиона 2014 года.

— Они хотели назвать себя «Горячими Сучками», но Альфи запретил это. А вот и он с одной из команд Пивной лиги. Они бьются за ящик Бада[122].

Холли делает еще несколько снимков.

— Кэри играл за любую команду лиги, в которой не хватало мужчины или женщины. Если это было во время его смены. Он работал с одиннадцати утра, когда мы открывались, до семи вечера. Он был очень популярен и отлично играл в боулинг — со средним баллом в 200 очков, — но он немного сдерживал себя, когда заменял кого-то. Он вписывался в любую команду, но эти ребята были его любимчиками, и с ними он катал чаще всего. — Она ведет Холли обратно к «Золотым Старичкам». — Потому что они играли днем, когда здесь было довольно пусто еще до гребаного ковида. Старички могли играть днем, потому что были на пенсии, но я думаю, что и Кэри внес свой вклад в это. Может быть, даже больший.

— Почему вы так считаете?

— Потому что после того, как он перестал здесь работать, Старички переключились на вечер понедельника. У нас было свободное место, и они его заняли.

— Возможно ли, что Кэри говорил с кем-то из этих парней о своих планах уволиться и, может, уехать из города?

— Думаю, возможно. Всё возможно.

— Они еще играют? Я имею в виду мужчин на этой фотографии?

— Некоторые играют, но, по крайней мере, парочка уже ушла. — Она постукивает по улыбающемуся беловолосому мужчине, держащему красный мраморный шар, который, видимо, был сделан на заказ. — Родди Харрис всё еще приходит по понедельникам, но сейчас он просто наблюдает. Говорит, у него больные бедра и артрит в руках. Этот умер… этот, кажется, перенес инсульт… а этот до сих пор играет. — Она постукивает по человеку, держащему трофей вместе с Кэри. — Фактически он капитан команды. Был тогда, так и сейчас. Его зовут Хью Клиппард. Если хотите с ним поговорить, я могу дать вам его адрес. У нас есть адреса всех членов команды на случай, если они что-то выиграют. Или если поступит жалоба.

— Вы получаете много жалоб?

— Девушка, вы удивитесь. Конкуренция разгорается, особенно в зимних лигах. Я помню матч между «Ведьмами» и «Салли с аллеи», который закончился дракой. Тычки, удары, царапины, выдирание волос, пиво, разлитое повсюду, вот это был бардак. И всё из-за небольшого фола на линии. Именно Кэри их разнимал. В этом он тоже был хорош. Блин, как же мне его не хватает.

— Я бы хотела адрес мистера Клиппарда. И его номер телефона, если он у вас есть.

— Есть.

Вслед за Алтеей Хаверти она возвращается в ее офис. Холли ни на минуту не верит, что Кэри Дресслер рассказал кому-то из Старичков о своих планах ухода, потому что она не думает, что у него такие планы вообще были. Его планы изменились, возможно, навсегда. Но если старая женщина обчистила трейлер Эллен, то вполне возможно, что кто-то из этих стариков знает ее. Возможно, даже состоит с ней в кровном или брачном родстве. Потому что Хищник с Ред-Бэнк-авеню выбирает свои жертвы не наугад или не совсем наугад. Он знал, что Эллен был одна. Он знал, что Кэри был один. Ему могло быть известно, что у матери Пита Стайнмана были проблемы с алкоголем. Он знал, что Бонни недавно рассталась со своим парнем, ее отца нет на горизонте, а отношения Бонни с матерью были напряженными. Другими словами, Хищник обладал полной информацией. Он хладнокровно выбирал цели.

Холли стала лучше, чем она была раньше — более уравновешенной, эмоционально стабильной, менее склонной к самобичеванию, — но она по-прежнему страдает от низкой самооценки и неуверенности в себе. Это недостатки характера, но ирония заключается в том, что они делают ее лучшим детективом. Она прекрасно понимает, что ее предположения о деле могут быть совершенно неверными, но интуиция подсказывает ей, что она права. Она не хочет знать, поделился ли Кэри с кем-то из «Золотых Старичков» своими планами покинуть город; ей хочется узнать, знает ли кто-нибудь из них или даже может быть женат на женщине, страдающей радикулитом. Маловероятно, но, как говаривал Маски помощнику шерифа Догу в старом мультсериале, «Это возможно, весьма возможно».

— Вот, держите, — говорит Алтея и протягивает Холли лист бумаги. Холли складывает его в карман на бедре своих карго-брюк.

— Что-нибудь еще можете рассказать мне о Кэри, госпожа Хаверти?

Альтеа снова взяла в руки стопку счетов. Теперь она кладет их и вздыхает.

— Только то, что я скучаю по нему. Бьюсь об заклад, что Старички — такие, как Клиппард, которые приходили сюда, когда Кэри здесь работал — тоже скучают по нему. Ведьмы скучают по нему, даже дети, которые приезжали на автобусах раз в месяц на физкультуру, я уверена. Особенно девочки. Он был укурком, и готова поспорить, что где бы он ни был, он верит в фальшивый грипп так же, как и вы, Холли — нет, я не собираюсь с вами спорить на эту тему, это Америка, вы можете верить во что угодно, — я просто говорю, что он был хорошим работником, а таких становится всё меньше и меньше. Вот этот Даррен, например. Он просто отсиживает свое время. Как вы думаете, он может составить турнирную таблицу? Не думаю, даже если приставить пистолет к его голове.

— Спасибо, что уделили мне время, — говорит Холли и предлагает локоть.

Алтею это забавляет.

— Без обид, но я так не делаю.

Холли думает: «Моя мать умерла от этого фальшивого гриппа, ты, доверчивая дура».

Но она лишь с улыбкой говорит:

— Я не обижаюсь.

5

Холли медленно проходит через холл, слушая, как катятся шары и бьются кегли. Она уже собирается открыть дверь фойе, готовясь к тому, что на нее обрушится волна жары и влажности, но вдруг останавливается, широко раскрыв изумленные глаза.

«Боже мой», — думает она. — «Неужели?»

19 мая 2021 года

Мари и Барбара пьют кофе. Оливия, у которой в последние годы случались приступы аритмии сердечного ритма, пьет холодный чай «Ред Зингер» без кофеина. Когда все они усаживаются в гостиной, Оливия рассказывает Барбаре о том, что её ожидает в связи с присуждением премии Пенли. Она говорит нерешительно, не как обычно. Барбару это немного тревожит, однако Оливия не запинается и не спотыкается, её речь остра и точна, как всегда.

— Они будут тянуть, как будто это один из телевизионных конкурсов, вроде «Танцев со звездами», а не поэтическая премия, до которой почти никому нет дела. Где-то в середине июня список сократится до десяти претендентов. В середине июля они объявят пять финалистов. Победителя объявят — с облегчением и соответствующим звуком труб, надо полагать — еще где-то через месяц.

— Аж до августа?

— Как я уже сказала, они затягивают с этим. По крайней мере, тебе больше не придется отправлять свои стихи, что в твоем случае уже хорошо. Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, твой портфель почти пуст. Последние два стиха, которые ты мне показала, показались мне — прости за это выражение — немного вымученными.

— Возможно, так оно и было. — Барбара знает, что так оно и было. Она чувствовала, как мучительно выдавливала из себя строчки.

— Ты можешь отправить им еще несколько стихотворений, но я предлагаю этого не делать. Ты отправила лучшее. Согласна?

— Да.

— Вам пора ложиться спать, Оливия, — говорит Мари. — Вы устали. Я это вижу по вашему лицу и слышу по вашему голосу.

На взгляд Барбары, Оливия всегда выглядит уставшей — за исключением ее яростных глаз, — но она полагает, что Мари видит лучше и знает больше. Она и должна знать; у неё есть лицензия практической медсестры, и она работает с Оливией уже почти восемь лет.

Оливия поднимает руку, не глядя на свою сиделку. На ладони почти нет линий. Как у младенца, думает Барбара.

— Если ты попадешь в пятерку финалистов, тебе придется написать заявление о поэтических целях. Эссе. Ты же читала об этом на сайте премии Пенли, правда?

Барбара читала, но лишь пробежала глазами эту часть, так как не ожидала дойти до этапа, на котором она сейчас находится. Но упоминание о сайте премии Пенли наталкивает ее на мысль, которой следовало прийти в ее голову раньше.

— Пятнадцать финалистов указаны на их сайте?

— Не знаю, но думаю, что да. Мари?

Мари уже достала свой телефон и, должно быть, занесла сайт премии Пенли в закладки, потому что ей требуется всего несколько секунд, чтобы найти ответ на вопрос Барбары.

— Да. Они здесь.

— Чёрт, — вырывается у Барбары.

— Ты всё еще намерена держать это в тайне? — спрашивает Мари. — Потому что дойти до этого этапа — это чертовски большое достижение, Барб.

— Ну, я собиралась. По крайней мере, пока Джером не подпишет свой контракт. Полагаю, теперь это больше не секрет, а?

Оливия фыркает от смеха.

— Будь серьезной. Премия Пенли — это вряд ли материал для «Нью-Йорк Таймс» или экстренная новость для CNN. Я думаю, что единственные люди, которые заходят на этот сайт, — сами финалисты. Плюс их друзья и родственники. Возможно, парочка любимых учителей. В широком мире никто не обращает на это внимания. Если рассматривать литературу как город, то те, кто читает и пишет стихи, — бедные родственники, живущие в лачугах за путями. Я думаю, что твой секрет в безопасности. Могу я вернуться к эссе, о котором упоминала? — Она вытягивает руку, чтобы поставить свой стакан ледяного чая на журнальный столик. Она не ставит его до конца, и он чуть не падает, но Мари следит и ловит его.

— Конечно, продолжайте, — говорит Барбара. — Тогда вам лучше прилечь.

Мари решительно кивает ей.

— Заявление о поэтических целях, не превышающее пятисот слов. Возможно, к моменту объявления финалистов ты уже не будешь участвовать в конкурсе, следовательно, нет необходимости писать о том, почему ты занимаешься тем, чем занимаешься, но поразмышлять об этом не помешает. Ты согласна?

— Да.

Хотя Барбара понятия не имеет, что она скажет, если до этого дойдет. Они вдвоем так много говорили о поэзии, и Барбара всё впитывала, но что же такого самого важного можно написать в двух- или трехстраничном эссе, когда всё кажется важным? Даже жизненно важным?

— Вы же мне поможете с этим, правда?

— Вовсе нет, — удивленно говорит Оливия. — Все, что ты скажешь о своей работе, должно исходить из твоего собственного сердца и разума. Понятно?

— Ну…

— Баранки гну. Сердце. Разум. Вопрос закрыт. А теперь скажи мне — ты всё ещё читаешь прозу? «Белое море», может быть?

— Оливия, хватит, — говорит Мари. — Пожалуйста.

Снова поднимается рука.

— Читаю. Сейчас я читаю «Кровавый меридиан» Кормака Маккарти.

— О, боже, эта мрачная вещичка. Излияние ужаса. Но полное видений.

— А еще я читаю «Каталепсию». Написанную профессором Кастро, который преподавал здесь.

Оливия хихикает.

— Нет, он не был профессором, но он был хорошим учителем. Геем, я тебе рассказывала об этом?

— Думаю, да.

Оливия нащупывает свой стакан чая со льдом. Мари вкладывает его ей в руку с многострадальным видом. Очевидно, она уже сдалась и бросила попытки довести Оливию до подъемника и отправить наверх, в постель. Леди увлечена, ее речь снова становится быстрой и четкой.

— Гей до мозга костей. Десять лет назад отношение к этому было менее терпимым, но большинство членов факультета — включая, по крайней мере, двух ныне открытых геев — принимали его таким, каков он был, с его белыми туфлями, яркими желтыми рубашками и беретом. Мы наслаждались его остроумием Оскара Уайльда, за которым скрывались мягкость и уязвимость. Хорхе был очень добрым человеком. Но был, по крайней мере, один член факультета, которому он совсем не нравился. Может быть, она даже ненавидела его. Уверена, что если бы она была деканом факультета вместо Розалин Бёркхарт, она бы нашла способ вышвырнуть его с позором.

— Эмили Харрис?

Оливия одаривает Барбару кислой, затаенной улыбкой, совершенно не похожей на ее обычную.

— Никто иной. Не думаю, что ей по душе небелые люди, и это одна из причин, по которой я постаралась увести тебя у нее, хотя я уже одной ногой в могиле, и уж точно знаю, что ей не нравятся, по словам Эмили, «заднеприводные». Помоги мне подняться, Мари. Мне кажется, что я снова пукну, когда встану. Слава Богу, в моем возрасте пуканы не имеют особого запаха.

Мари помогает ей подняться. У Оливии есть трости, но после такого долгого сидения Барбара не уверена, что Оливия сможет идти без помощи Мари.

— Подумай об этом эссе, Барбара. Надеюсь, ты станешь одной из пяти счастливчиков, которых попросят написать его.

— Надену свою шапочку для размышлений. — Так иногда говорит ее подруга Холли.

На полпути к лестнице Оливия останавливается и оборачивается. Ее глаза больше не такие сверкающие. Она вернулась в прошлое, что случается всё чаще этой весной.

— Я помню то заседание, на котором обсуждалось будущее Поэтической мастерской, и Хорхе очень красноречиво высказался за ее сохранение. Я помню это, словно это было вчера. Как Эмили улыбалась и кивала, когда он выступал, словно говоря «хороший аргумент, хороший аргумент», но глаза её не улыбались. Она хотела добиться своего. Она очень решительная. Мари, ты помнишь ее рождественскую вечеринку в прошлом году?

Мари закатывает глаза.

— Как такое забыть.

— А что было? — спрашивает Барбара.

— Оливия… — начинает Мари.

— Тише, женщина, это займет всего минуту, и это такая замечательная история. Каждый год за несколько дней до Рождества у Харрисов проходит вечеринка. Это тра-ди-ци-он-но. Они устраивают ее с тех пор, как Бог был младенцем. В прошлом году, когда ковид разбушевался, колледж закрылся, и казалось, что великая традиция нарушится. Но разве Эмили Харрис могла позволить такому случиться?

— Думаю, что нет, — говорит Барбара.

— Ты правильно догадываешься. Они устроили вечеринку через Зум. На которой мы с Мари решили не присутствовать. Но Зума для нашей Эмили было недостаточно. Она наняла кучу молодых людей, которые нарядились в дурацкие костюмы Санты-Клауса и развозили корзины с подарками всем посетителям вечеринки, которые были в городе. Мы и сами получили корзинку, хотя решили не подключаться по Зуму. Правда, Мари? Пиво и печенье, что-то в этом роде?

— Действительно получили, одна симпатичная блондинка доставила. А теперь, ради Бога…

— Да, босс, да.

С помощью Мари старая поэтесса медленно добирается до лестницы, где с еще одним пуканом устраивается в кресло-подъемник.

— На том собрании по поводу Поэтической мастерской, когда казалось… всего на минуту или две… что Хорхе может повлиять на решение голосующих, с лица Эмили не сходила улыбка, но ее глаза… — Оливия смеется при воспоминании, когда кресло начинает подниматься. — У нее были такие глаза, будто она хотела его убить.

27 июля 2021 года

1

«ДЕТИ КАТАЮТ ШАРЫ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ» — гласит вывеска над групповыми снимками школьников, которые приходили сюда играть в боулинг до того, как ковид положил конец подобным мероприятиям. Холли оглядывается, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Даррен — молодой человек, теперь выполняющий работу Кэри Дресслера — стоит у пивных кранов, изучая свой телефон. Алтея Хаверти вернулась в свой офис. Холли опасается, что нужная ей фотография может быть приклеена к стене, но она висит на крючке. Она беспокоится, что на обороте ничего не будет написано, но там написано, причем аккуратно: старшеклассницы с 5-й улицы, май 2015 года.

Холли вешает фотографию на крючок, а затем — потому что она Холли — аккуратно поправляет ее. Дюжина девочек в темно-фиолетовых шортах, которые Холли знакомы как физкультурная форма средней школы с 5-й улицы. Три ряда, по четыре девочки в каждом. Они сидят, скрестив ноги, перед одной из дорожек. В среднем ряду, улыбаясь, сидит Барбара Робинсон с афрокосичками средней длины, которые она носила в те времена. Ей, вероятно, тогда было двенадцать лет, ученица шестого класса, если Холли не ошибается. Кэри Дресслера на фотографии нет, его нет ни на одной из фотографий «ДЕТИ КАТАЮТ ШАРЫ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ», но если он начинал работать с одиннадцати, когда открывался «Вышибала», то был бы на дежурстве, когда приходили дети.

Холли выходит к своей машине, едва замечая жару и в кои-то веки не желая закурить. Она включает кондиционер и находит фотографию «Золотых Старичков», ту, на которой капитан команды Хью Клиппард и Кэри держат в руках трофей. Она отправляет ее Барбаре с кратким сообщением: «Помнишь этого парня?»

После этого маленький никотиновый колокольчик начинает звенеть. Она закуривает, ставит переносную пепельницу на бардачок автомобиля и начинает движение. Настало время стучаться в двери. Начиная с двери Хью Клиппарда.

2

Викторианские дома на изящном изгибе Ридж-роуд хороши, но те, что расположены на Лорел-Клоуз в глубине Шугар-Хайтс, еще лучше. Если, конечно, в понятие «хороший» входит не просто дорогой дом, а очень дорогой дом. Холли не придает таким вещам большого значения. В ее понимании, если в квартире работает бытовая техника и не протекают окна, то всё в порядке; садовник (или целая бригада их) будет только досаждать. Возле дома Клиппардов, построенного в стиле Тюдор с большим бархатистым газоном, стоит такой человек. Когда она подъезжает к обочине, садовник подстригает траву.

Холли думает: «Новая миллионерша паркуется и видит, как мужчина на косилке стрижет газон у Клиппардов».

Она звонит на номер Хью Клиппарда. Она приготовилась оставить сообщение, но он отвечает и слушает, пока Холли вкратце рассказывает о своем интересе к Кэри Дресслеру.

— Какой замечательный был молодой человек! — восклицает Клиппард, когда она заканчивает. Он, как выяснит Холли, большой любитель восклицать. — С удовольствием расскажу вам о нем. Приходите на задний двор. Мы с женой сидим там у бассейна.

Холли подъезжает к дому и машет садовнику. Он машет ей в ответ и продолжает свое дело. Хоть убейте, но Холли не понимает, что там осталось косить. Для нее трава уже и так кажется поверхностью только что пропылесосенного бильярдного стола. Она берет свой айпад — там экран побольше, и будет удобнее рассматривать фотографии — и обходит дом, останавливаясь взглянуть на столовую со столом такой длины, что за него можно было бы усадить футбольную команду (или лигу боулинга).

Хью Клиппард и его жена лежат на одинаковых шезлонгах в тени огромного синего зонта. Бассейн того же голубого оттенка, не олимпийского размера, но и немал. Клиппард в сандалях и облегающих красных плавках. Он замечает ее и подпрыгивает. У него плоский живот, на котором проступают кубики. Его волосы длинные и белые, гладко зачесанные назад. По первому впечатлению Холли, ему семьдесят. Когда он подходит поближе, чтобы пожать ей руку, она видит, что он старше, но находится в прекрасной форме для золотого старичка.

Он усмехается, когда она не решается взять его за руку, демонстрируя идеальные белые зубы, которые, вероятно, обошлись ему недешево.

— Мы оба вакцинированы, мисс Гибни, и планируем сделать повторные прививки, как только ЦКЗ[123] одобрит их. Могу я предположить, что и вы сделали прививку?

— Да. — Холли пожимает ему руку и опускает маску.

— Это моя жена, Мидж.

Женщина, лежащая под большим зонтом, моложе Клиппарда, по крайней мере, лет на двадцать, но не в такой подтянутой форме. Под её цельным купальником виден небольшой выпуклый животик. Она снимает солнцезащитные очки, небрежно машет ими Холли, затем возвращается к своей книге в мягкой обложке, которая озаглавлена не очень изысканно — «Тонкое искусство пофигизма».

— Проходите на кухню, — говорит Клиппард. — Тут жарко. Всё хорошо, Мидж?

Единственным ответом является другой неохотный жест. На этот раз она не поднимает глаз. Очевидно, ей абсолютно пофиг.

Кухня, куда можно попасть через стеклянные самооткрывающиеся двери, оказалась примерно такой, как Холли и ожидала. Холодильник — Саб-Зеро. Часы над гранитной стойкой — Периголд. Клиппард наливает по стакану чая с льдом и просит рассказать подробнее, что ей нужно. Она делится, немного затрагивая тему Бонни — связь с магазином «Джет Март», — но основное внимание уделяет Кэри.

— Рассказывал ли он вам о своих планах? Доверился ли как-то? Я спрашиваю потому, что мисс Хаверти сказала, что вы, ребята, были его любимчиками.

Холли не ожидает помощи от его ответов. Может, здесь что-то и будет, никогда не говори никогда и всё такое, но один взгляд на Мидж Клиппард говорит ей, что это не та старушка, которую видела Имани Макгуайр и которая обчистила трейлер Эллен Краслоу.

— Кэри! — восклицает Клиппард, покачивая головой. — Он был чертовски хорошим парнем, могу вам точно сказать, и он умел катать шары! — Он поднимает палец. — Но он никогда не пользовался преимуществом. Он всегда соизмерял свои навыки с навыками команд, против которых мы играли в боулинг.

— Как часто он заменял?

— Довольно часто! — Клиппард добавляет смешок, который сам по себе восклицает. — Не зря нас называют «Золотыми Старичками»! Кто-то обычно выбывал из-за растянутой спины, вывихнутого бедра, затекшей шеи, еще какой-нибудь чертовой старой фигни. Тогда мы звали Кэри и аплодировали ему, если он мог присоединиться к нам. Ему не всегда это удавалось, но обычно он справлялся. Он нам нравился, а мы ему. Хотите секрет?

— Обожаю секреты. — Это правда.

Хью Клиппард понижает голос почти до шепота, который по-своему восклицает.

— Некоторые из нас покупали у него травку! У него не всегда был отличный товар, но обычно хороший. Смолл-Болл к ней не притрагивался, но большинство из нас были не прочь выкурить косячок. Тогда это было нелегально.

— Кто такой Смолл-Болл?

— Родди Харрис. Мы его так называли, потому что он играл десятифунтовыми шарами. Большинство из нас использовали двенадцатифунтовые или четырнадцатифунтовые.

— У мистера Харриса была аллергия на марихуану?

— Нет, он просто сумасшедший! — Восклицает Клиппард и разражается хохотом. — Хороший парень и приличный игрок в боулинг, но чокнутый на всю голову! Мы еще называли его Мистер Мясо! На фоне Родди тот Аткинс[124] выглядит вегетарианцем! Он утверждает, что мясо восстанавливает клетки мозга, а некоторые растительные продукты, включая каннабис, их разрушают.

Клиппард потягивается, и «кубики» на его животе поигрывают, но она видит старческие складки на внутренней стороне его рук. «Время», — думает она, — «не щадит никого».

— Боже, это окунает меня в прошлое! Большинства из этих ребят уже нет! Когда я начал играть со «Старичками», я преподавал в колледже Белла, жил в центре города и занимался дневным трейдингом на стороне. Теперь я полностью перешел на инвестиционный бизнес, и, как видите, бизнес идет хорошо! — Он размахивает рукой, указывая на кухню с дорогой техникой, бассейн на заднем дворе, возможно, даже на молодую жену. Холли отдает ему должное: она не слишком молода, чтобы называться трофейной женой.

— Трамп — идиот, и я рад, что он ушел, доо-волен, этот парень не нашел бы свою задницу даже с фонариком, но он был полезен для рынков. Еще чаю со льдом?

— Нет, спасибо. Этого достаточно. Очень освежает.

— Что касается вашего вопроса, мисс Гибни, то я не могу припомнить, чтобы Кэри когда-либо говорил со мной о планах уехать из города или сменить работу. Могу что-то забыть, это было шесть, семь, даже девять лет назад, но этот молодой человек, по-моему, был совершенно счастлив на своем месте. Без ума от кино и всегда на своем маленьком шумном мопеде. Вы говорите, что его нашли в Дирфилд-парке?

— Да.

— С ума сойти! Трудно поверить, что он оставил его! Мопед был его фирменным стилем!

— Могу я показать вам фотографию? Вы наверняка уже видели её — она висит в Боульвар. — Она открывает её на своем айпаде. Клиппард склоняется над ней.

— Зимний чемпионат, верно, — говорит он. — Вот это были времена! С тех пор мы его не выигрывали, хотя в прошлом году были близки к этому.

— Можете описать людей на фотографии? И случаем у вас нет их адресов? И номеров телефонов?

— Проверка памяти! — восклицает Клиппард. — Посмотрим, насколько я справлюсь!

— Могу я вести запись разговора?

— Флаг вам в руки! Это я, конечно, а это Родди Харрис, также известный как Смолл-Болл и Мистер Мясо. Он и его жена живут на Викториан-роу. Ридж-роуд, знаете. Родди работал на факультете естественных наук, а его жена, не помню её имени, — на факультете английского языка. — Он переводит палец на следующего мужчину. — Это Бен Ричардсон, умер от сердечного приступа два года назад.

— Был ли он женат? Жена еще в городе?

Он смотрит на неё странным взглядом.

— Бен был разведен, когда начал катать с нами. Давно разведен. Мисс Гибни, вы думаете, что кто-то из наших парней имеет отношение к исчезновению Кэри?

— Нет, нет, ничего подобного, — торопливо заверяет его Холли. — Я просто надеюсь, что кто-то из них сможет сказать мне, куда делся Кэри.

— Понял, понял! Идем дальше! Этот лысый с широкими плечами — Аврам Уэлч. Он живет в одном из этих кондоминиумов в Лейксайде. Жена умерла несколько лет назад, если вам интересно. А он все еще играет в боулинг. — Он переходит к другому лысому. — Джим Хикс. Мы звали его Хот-Ликс! Ха! Они с женой переехали в Расин. Как я справляюсь?

— Потрясающе! — восклицает Холли. Похоже, это заразительно.

Входит Мидж.

— Веселитесь, детишки?

— Еще как! — восклицает Клиппард, либо не замечая слабой ноты сарказма в голосе своей жены, либо решив проигнорировать её. Она наливает себе стакан чая с льдом, затем становится на цыпочки, чтобы достать бутылку коричневого ликера из шкафа, в котором плечом к плечу стоит гора бутылок. Она наливает немного в свой стакан, затем протягивает бутылку им, приподняв одну бровь.

— Почему бы и нет? — почти кричит Клиппард. — Бог ненавидит трусов!

Она наливает алкоголь в его стакан.

— А вы, мисс Гибли? Немного «Дикой Индейки» преобразит этот холодный чай.

— Нет, спасибо, — говорит Холли. — Я за рулем.

— Очень законопослушно с вашей стороны, — говорит Мидж. — Пока-пока, детишки.

И она уходит. Клиппард бросает на нее взгляд, который может быть, а может и не быть легким отвращением, затем возвращает внимание Холли.

— А вы сами не играете в боулинг, мисс Гибни? — Он слегка подчеркивает ее имя, как бы заочно поправляя свою жену.

— Нет, не играю, — признается Холли.

— Ну, в командах лиги обычно всего четыре игрока, и именно так мы играем в финалах турнира, но во время регулярного сезона мы иногда играли в боулинг с пятью или даже шестью парнями, при условии, что другая команда играла с тем же числом. Потому что в лиге «Свыше 65 лет» почти всегда кто-то находится в СТ. Иногда двое или трое. Под СТ я имею в виду…

— Список травмированных, — говорит Холли, не заморачиваясь сообщить ему, что теперь его называют «Списком травмированных»[125]. Ей внезапно захотелось выбраться отсюда. В Хью Клиппарде есть что-то неистовое, почти бешеное. Она не думает, что он обкурился, но очень похоже. Кубики… тугие маленькие ягодицы в красных плавках… загар… и наступающие морщины…

— А этот кто?

— Эрни Коггинс. Живет в Апривере со своей женой. Он по-прежнему играет с нами по понедельникам, если её сиделка может прийти. У бедной женщины поздняя стадия дегенерации межпозвоночных дисков. Прикована к инвалидному креслу. Но Эрни в отличной форме. Заботится о себе.

Теперь Холли понимает, что её беспокоит, потому что это беспокоит и его. Большинство мужчин на фотографии разваливаются на части, и если восемьдесят — это их средний возраст, то это неудивительно. Оборудование изнашивается, что, по-видимому, Хью Клиппард не хочет признавать. Он, как говорят, на стадии отрицания.

— Десмонд Кларка нет на фотографии — наверное, его не было рядом, когда нас снимали. Дес и его жена тоже на том свете. Они разбились на легкомоторном самолете во Флориде. В Бока-Ратон. Дес управлял самолетом. Проклятый дурак попытался приземлиться в густом тумане. Промахнулся мимо взлетно-посадочной полосы. — Ничего восклицательного в этом нет; Клиппард говорит почти монотонно.

Он делает большой глоток крепкого чая с льдом и говорит:

— Я думаю о том, чтобы завязать.

На мгновение ей кажется, что он говорит о спиртном, но затем понимает, что это не так.

— Завязываете с «Золотыми Старичками»?

— Да. Раньше мне нравилось это название, но в последнее время оно меня раздражает. Единственные, с кем я еще катаю шары, — это Аврам и Эрни Ког. Смолл-Болл приходит, но только посмотреть. Всё уже не так, как прежде.

— Ничто не так, как прежде, — тихо говорит Холли.

— Нет? Нет. Но должно быть. И могло бы быть, если бы люди просто заботились о себе. — Он глядит на фотографию. Холли смотрит на него и понимает, что даже на кубиках стали появляться складки.

— А кто этот последний?

— Это Вик Андерсон. Слик-Вик[126], как мы его называли. У него был инсульт. Он в каком-то доме престарелых на севере штата.

— Не в «Роллинг-Хиллз», случайно?

— Да, именно там.

Тот факт, что один из старых игроков в боулинг находится в том же доме престарелых, что и дядя Генри, похоже на совпадение. Холли находит в этом облегчение, потому что увидеть фотографию Барбары Робинсон в фойе «Вышибалы» было больше похоже на… ну… на рок.

— Его жена переехала туда, чтобы чаще его навещать. Вы уверены, что не хотите немного взбодриться, мисс Гибни? Я ничего не скажу, если не захотите.

— Я в порядке. Правда. — Холли прекращает запись. — Большое вам спасибо, мистер Клиппард.

Он всё еще смотрит на её айпад. Он кажется почти загипнотизированным.

— Я действительно не осознавал, как мало нас осталось.

Она закрывает фотографию, и он поднимает глаза, как бы не совсем понимая, где находится.

— Спасибо, что уделили мне время.

— Очень рад был помочь. Если вы найдете Кэри, попросите его заскочить ко мне, ладно? По крайней мере, дайте ему мой адрес электронной почты. Я запишу его для вас.

— И номера тех, кто еще жив?

— Конечно.

Он вырывает листок из блокнота, на котором написано «ПРОСТО ЗАМЕТКА ИЗ КУХНИ МИДЖ», берет ручку и записывает, сверяясь с адресной книгой на своем телефоне. Холли замечает, что номера и электронные адреса слегка дрожат от руки, пишущей их. Она сворачивает листок и кладет его в карман. Она снова думает, что время не щадит никого. Холли ничего не имеет против пожилых людей; но от того, как Клиппард борется со своим возрастом, ей становится неприятно.

Ей просто не терпится поскорее убраться отсюда.

3

В Шугар-Хайтс есть всего один (и такой модный) торговый центр. Холли паркуется там и закуривает, открыв дверь и поставив локти на бедра, а ноги — на асфальт. Её машина начинает вонять табачным дымом, и даже баллончик с освежителем воздуха, который она держит в центральном бардачке, не полностью устраняет запах. Какая это противная привычка, и в то же время такая необходимая.

«Просто на это время», — думает она, а затем снова вспоминает святого Августина, молящего Бога сделать его целомудренным… но не сразу.

Холли проверяет телефон, не ответила ли Барбара на её сообщение с прикрепленной фотографией Кэри Дресслера и «Золотых Старичков». Пока не ответила. Холли смотрит на часы и видит, что сейчас только четверть третьего. До заката еще уйма времени, и она не намерена тратить его впустую, так что же дальше?

Конечно же, оторвать задницу и стучаться в двери.

В 2015 году в составе «Старичков» было восемь игроков в боулинг, включая Десмонда Кларка, не попавшего на фото. Трое из них не нуждаются в проверке. Четверо, если считать Хью Клиппарда. Он, похоже, способен справиться с Бонни и подростком-скейтбордистом — насчет Эллен Холли не уверена, — но пока она откладывает его в сторону вместе с двумя покойниками и Джимом Хиксом (живущим в Висконсине… хотя это надо проверить). Остаются Родди Харрис, Аврам Уэлч и Эрни Коггинс. Есть еще Виктор Андерсон, но Холли сомневается, что жертва инсульта тайком выбирается из «Роллинг-Хиллз», чтобы похищать людей.

Очень маловероятно, что кто-то из «Золотых Старичков» является Хищником с Ред-Бэнк, но она все больше убеждается, что предполагаемые похищения Дресслера, Краслоу, Стайнмана и Бонни Рэй Даль были спланированы, а не случайны. Хищник знал их распорядок дня, эпицентром которого, судя по всему, был Дирфилд-парк.

Игроки в боулинг знали Кэри. В разговорах ей не следует упоминать о других пропавших без вести, если только она не почувствует — то, что Билл Ходжес назвал бы предчувствием, — что вопросы о Кэри заставляют кого-то нервничать. Или защищаться. Быть может, даже чувствовать себя виновным. Она знает, на что обращать внимание; Билл хорошо ее научил. Лучше пока оставить Эллен, Пита и Бонни в качестве запасных карт. По крайней мере, на данном этапе.

Ей даже в голову не приходит, что Пенни Даль раскрыла её в Фейсбуке, Инстаграме и Твиттере.

4

В то время как Холли курит на парковке торгового центра в Шугар-Хайтс, Барбара Робинсон бессмысленно смотрит в пространство. Она отключила все уведомления на компьютере и телефоне, разрешив звонить только родителям и Джерому. Эти маленькие красные кружочки рядом с иконками сообщений и почты слишком заманчивы. Эссе на премию Пенли — обязательное условие для пятерых финалистов — должно быть отправлено по почте до конца месяца, а до этого осталось всего четыре дня. Точнее, даже три; она хочет отнести эссе на почту в пятницу и быть абсолютно уверенной в том, что на нем будет стоять почтовый штемпель. Выбыть из конкурса из-за формальности после всего пройденного было бы просто безумием. Поэтому она принимается за работу.

«Поэзия важна для меня, потому что».

Ужасно. Как первая строка доклада по книге в средней школе. Удалить.

«Поэзия важна, потому что».

Еще хуже. Удалить.

«Моя причина для».

Удалить, удалить, удалить!

Барбара выключает компьютер, еще некоторое время смотрит в пространство, затем встает из-за стола и сбрасывает с себя джинсы. Она надевает шорты и футболку без рукавов, завязывает волосы в небрежный хвостик и отправляется на пробежку.

Слишком жарко для бега, температура, наверное, зашкаливает за девяносто, но это всё, что она может придумать. Она делает круг вокруг квартала… и это длинный квартал. К тому времени, когда она возвращается в дом, где будет жить с родителями только до поступления в колледж и начала новой жизни, она обливается потом и задыхается. Тем не менее, она идет еще на один круг вокруг квартала. Миссис Калтроп, поливающая свои цветы под огромной солнечной шляпой, смотрит на нее, как на сумасшедшую. Наверное, так оно и есть.

Сидя перед компьютером и глядя на пустой экран и мигающий, издевающийся над ней курсор, она чувствовала разочарование и — давайте признаем это — страх. Потому что Оливия отказывается помогать. Потому что её разум пуст так же, как и этот экран. Но теперь, когда она бежит во весь дух, а пот пропитал ее рубашку и стекает по лицу, как причудливые слезы, она понимает, что скрывалось под страхом и разочарованием. Злость. Она чувствует, что с ней играют, заставив прыгать через обручи, как цирковую собачку.

Вернувшись в дом, который на данный момент полностью принадлежит ей, поскольку мать с отцом на своих работах, она поднимается по лестнице по две ступени за раз, оставляет в коридоре дорожку из своей одежды по пути в ванную, встает под душ, а затем включает его ручкой, повернутой до упора в холодное положение. Она издает крик и обнимает себя. Она подставляет свое пульсирующее лицо под холодную струю и снова кричит. Кричать приятно, это она узнала два месяца назад, когда кричала с Мари Дюшан, поэтому она делает это в третий раз.

Она выходит из душа, дрожа и покрываясь мурашками, но чувствует себя лучше. Яснее. Она вытирается полотенцем до тех пор, пока её кожа не начинает блестеть, затем возвращается в свою комнату, по пути поднимая одежду. Она бросает ее на кровать, голой идет к компьютеру, протягивает руку к кнопке включения, но потом думает: «Нет. Неправильно».

Она берет с полки рядом со столом одну из своих школьных тетрадей, перелистывает страницы с каракулями о Генрихе VII и Войне Роз и доходит до чистой страницы. Она небрежно вырывает её, не игнорируя истертый край, но радуясь ему. Она вспоминает, что Оливия сказала на одной из их утренних встреч. Она сказала Барбаре, что эта фраза принадлежит испанскому писателю Хуану Рамону Хименесу, но сама Оливия впервые услышала ее от Хорхе Кастро. По ее словам, Хорхе утверждал, что это краеугольный камень всего, что он когда-либо написал или надеялся написать: «Если тебе дадут линованную бумагу — пиши поперек».

Барбара так и поступает, быстро пишет свое эссе поперек синих линованных линий. Согласно требованиям Пенли, оно не должно превышать 500 слов. Эссе Барбары намного короче. И оказывается, что Оливия всё-таки пришла ей на помощь — на одной из утренних встреч она произнесла слова, которые изменили ее жизнь. Возможно, даже больше, чем когда-либо изменит колледж.

«Я пишу стихи, потому что без них я — мертвый двигатель». Она останавливается всего на мгновение, затем добавляет: «То, что меня просят написать эссе о своей поэзии после того, как я отправила вам столько ее, — это идиотизм. Моя поэзия и есть моё эссе».

Она дважды складывает листок с оборванными краями и запихивает его в конверт с маркой и адресом. Она натягивает на себя какую-то одежду, сбегает по лестнице и выходит на улицу, оставив дверь открытой. Она мчится по улице, вероятно, испортив холодный душ свежим потом. Но ей все равно. Ей нужно сделать это, прежде чем она передумает. Это было бы неправильно, потому что то, что она написала, — правда.

На углу стоит почтовый ящик. Она бросает в него конверт, затем наклоняется, обхватывая колени и тяжело дыша.

«Мне все равно, выиграю я или проиграю. Мне всё равно, мне всё равно».

Возможно, позже она пожалеет о том, что сделала, но не сейчас. Стоя перед почтовым ящиком, согнувшись и с мокрыми волосами, свисающими на лицо, она знает, что это правда.

Важна работа.

Ничто другое. Ни призы. Ни публикации. Ни богатство, ни слава, вообще ничто.

Только работа имеет значение.

1 июля 2021 года

8:03.

Бонни Рэй Даль едет на велосипеде по Ред-Бэнк-авеню и сворачивает к магазину «Джет Март».

8:04.

Она слезает с велосипеда, снимает шлем и встряхивает волосами. Кладет шлем на сидение и заходит внутрь.

— Привет, Эмилио, — говорит она и улыбается ему.

— Привет, — отвечает он и тоже улыбается.

Она проходит мимо «Пивной пещеры» к холодильнику с прохладительными напитками. Берет диетическую Пепси. Она начинает идти обратно к проходу, затем останавливается у стойки с пирожными для перекуса — «Твинкис», «Хо-Хос», «Йоделс», «Литтл Деббис». Она берет пачку «Хо-Хос», раздумывая. Эмилио кладет сигареты на стойку за прилавком. Снаружи мимо магазина проезжает фургон, направляясь вниз по улице.

8:05.

За рулем фургона сидит Родди Харрис. В кармане спортивного костюма он держит шприц с валиумом. Эмили уже сидит в инвалидном кресле, готовая к работе… и сегодня она в ней нуждается. Ее радикулит вернулся с новой силой. Родди заезжает на потрескавшийся асфальт того места, где раньше находился автосервис Билла по ремонту автомобилей и малых двигателей, и раздвижная дверь фургона направлена в сторону заброшенного магазина.

— Один рождественский эльф, прямо на подходе, — говорит он.

— Только побыстрее, — резко отвечает Эмили. — Я не хочу её упустить. Это адские мучения.

Она поворачивает инвалидное кресло лицом к двери. Родди нажимает на кнопку, и дверь отъезжает назад. Выдвигается пандус. Эмили скатывается по нему на тротуар. Родди включает аварийку и выходит из машины. Они долго обсуждали вопрос с аварийкой и, наконец, решили, что должны рискнуть. Они не могут себе позволить её упустить. Эм плохо себя чувствует, да и сам Родди не в лучшей форме. У него болят бедра, а руки онемели, но настоящая проблема — его разум. Он постоянно блуждает. Это не Альцгеймер, он отказывается в это верить, но он определенно стал нечетким. Свежее вливание мозгов оздоровит его. А всё остальное поправит Эм. Особенно печень рождественского эльфа — это святой Грааль, таинство, но ни одна часть животного не должна быть потрачена впустую. Это не просто его девиз; это его мантра.

8:06.

Бонни не без сожаления кладет пачку «Хо-Хос» на место. Она подходит к прилавку с бумажником в руке. Она носит его в заднем кармане, как мужчина.

— Почему бы тебе не подумать ещё раз о тех «Хо-Хос»? — говорит ей Эмилио, регистрируя её покупку. — Ты в хорошей форме, они тебе не повредят.

— Отойди от меня, сатана. Моё тело — это храм.

— Как скажешь, — отвечает Эмилио. — В компании «Джет Март» — по крайней мере, в этом магазине — клиент всегда прав.

Они оба смеются. Бонни забирает сдачу, снимает рюкзак с одного плеча и кладет в него бутылку газировки. Она планирует попить её, глядя сериал «Озарк» по Нетфликсу. Она застегивает рюкзак и накидывает его на плечи.

— Хорошего вечера, Эмилио.

Он поднимает большой палец вверх.

8:07.

Бонни надевает шлем, садится на велосипед и задерживается, чтобы поправить ремень своего рюкзака. Неподалеку от холма, напротив части парка, известной как Тикетс, Эмили катит свою инвалидную коляску вокруг задней части фургона. Асфальт потрескавшийся и неровный. Каждый раз, когда коляска наклоняется и раскачивается, её поясницу поражает приступ боли. Она сжимает губы, чтобы не закричать, но не может сдержать стон.

— Останови её! — Частично шепот, частично рык. — Не подведи, Родди, пожалуйста, не подведи!

Родди не собирается подводить. Если Бонни не остановится перед ним, он собьет её с велосипеда, когда она будет проезжать мимо. Разумеется, если его бедра справятся с этой задачей. Чего бы он только ни отдал, чтобы снова стать пятидесятилетним! Даже шестидесятилетним!

Он оборачивается к Эм и видит то, что ему не нравится. Направляющий фонарь инвалидной коляски всё еще горит, светя на тротуар. Трудно поверить, что у инвалидного кресла сел аккумулятор, если фонарь всё еще работает! А девушка приближается, несясь вниз по холму.

— Выключи свет! — шепчет он. — Эмили, выключи этот чертов фонарь!

Она выключает, и как раз вовремя. Потому что появляется девушка, их рождественский эльф.

Родди сходит с тротуара, размахивая руками.

— Можете ли вы нам помочь, пожалуйста? Нам нужна помощь!

Бонни проносится мимо, и она уже слишком далеко, чтобы он мог даже подумать о каратэ-ударе, который сбил бы её с велосипеда. Он успевает понять, что все их планы пошли прахом, уменьшаясь по мере того, как отдаляется мигающий красный задний фонарь велосипеда. Но внезапно девушка тормозит, виляет и возвращается. Он не знает, был ли причиной он, размахивающий руками, аварийка, желание быть добрым самаритянином или всё вместе. Он испытывает чудовищное облегчение.

Она медленно крутит педали, сначала немного настороженная, но еще достаточно светло, и она смогла разглядеть того, кто ей машет.

— Профессор Харрис? Что случилось? Что не так?

— Это Эм. У нее очень сильный радикулит, и в ее инвалидном кресле сел аккумулятор. Не могла бы ты помочь мне занести ее внутрь? Пандус находится с другой стороны. Я хочу отвезти ее домой.

— Бонни? — слабо спрашивает Эмили. — Бонни Даль, это ты?

— Она самая. Боже мой, Эмили, мне так жаль!

Бонни слезает с велосипеда и опускает подножку. Она спешит к Эмили и наклоняется над ней.

— Что случилось? Почему вы остановились здесь?

Мимо проезжает машина. Она замедляет ход, и сердце Родди замирает. Затем она снова ускоряется.

У Эмили нет хорошего ответа на вопрос Бонни, поэтому она просто стонет.

— Нам нужно перекатить её на другую сторону, — повторяет Родди. — Можешь помочь мне толкнуть?

Он наклоняется, как бы собираясь взяться за одну из задних ручек коляски, но Бонни оттесняет его боком и хватается за обе ручки. Она поворачивает инвалидное кресло и толкает его вокруг задней части фургона. Эмили хнычет от каждого подпрыгивания и тряски. Родди обходит пандус, наклоняется к открытой водительской двери и отключает аварийку. «На одну головную боль меньше», — думает он.

— Может быть, я позвоню кому-нибудь? — спрашивает Бонни. — Мой телефон…

— Просто поднимите меня на пандус, — Эмили дышит с трудом. — Мне будет лучше, как только я доберусь до дома и приму мышечный релаксант.

Бонни ставит инвалидное кресло перед пандусом и делает глубокий вдох. Она хотела бы сначала отъехать назад и набрать ходу, но асфальт слишком неровный. «Один сильный толчок», — думает она. — «Я достаточно сильная, я могу сделать это».

— Мне помочь? — спрашивает Родди, но он уже движется за спину Бонни, а не к ручкам коляски. Его рука опускается в карман. Он с легкостью снимает маленький защитный колпачок с кончика шприца; он делал это и раньше, как во время многочисленных учебных тренировок, так и четыре раза, когда дело доходило до реального преступления. Фургон загораживает происходящее от улицы, и у него нет причин думать, что всё пойдет не так, как надо. Они уже почти дома.

— Нет, я справлюсь. Оставайтесь там.

Бонни наклоняется, как бегун на старте, крепко хватает резиновые рукоятки и толкает. На полпути вверх по пандусу, в тот момент, когда она думает, что не сможет закончить работу, мотор инвалидного кресла оживает. Загорается фонарь. В тот же самый момент она чувствует, как оса жалит ее в шею.

Эмили вкатывается в фургон. Родди ожидает, что Бонни тут же рухнет, как и все остальные. У него есть все основания ожидать этого; он только что ввел 15 миллиграммов валиума менее, чем в двух дюймах от мозжечка девушки-эльфа. Вместо этого она выпрямляется и оборачивается. Её рука тянется к шее. На мгновение Родди думает, что дал ей разбавленную дозу, а может, даже вообще не дозу, а только воду. Но её глаза убеждают его в обратном. Когда Родди Харрис был студентом, моложе и куда крепче, он проработал на техасской скотобойне два летних сезона — именно там начали оформляться его теории о почти магических свойствах плоти. Иногда болтовый пистолет, которым они забивали коров, оказывался не полностью заряженным или со сбитым прицелом. Когда это случалось, коровы выглядели так, как сейчас выглядит Бонни Даль: глаза плавают в орбитах, лицо окаменело от недоумения.

— Что… вы сделали? Что…

— Почему она не падает? — пронзительно спрашивает Эмили из открытой двери фургона.

— Тихо, — говорит он. — Упадет.

Но вместо того чтобы упасть, Бонни начинает слепо блуждать вдоль задней части фургона, держась за него руками для равновесия. Сейчас она выйдет на улицу. Родди пытается схватить её. Она отталкивает его с удивительной силой. Он отшатывается назад, спотыкается о выступающий край тротуара и приземляется на задницу. Его бедра воют от боли. Зубы щелкают, зажимая между собой кусочек языка. Кровь струйкой капает ему в рот. В этот напряженный момент он даже наслаждается ее вкусом, хотя знает, что его собственная кровь бесполезна для него. Любая кровь без плоти бесполезна.

— Она уходит! — кричит Эмили.

Родди любит свою жену, но в этот момент он ее готов придушить. Если бы на другой стороне Ред-Бэнк-авеню вместо зарослей были люди, они бы вышли на шум. Он в спешке поднимается на ноги. Бонни свернула в сторону от фургона и Ред-Бэнк-авеню. Теперь она бредет через фасад заброшенной ремонтной автомастерской, скользя одной рукой вдоль ржавой двери, чтобы не упасть, и делая большие, раскачивающиеся шаги, словно она пьяна. Она проходит всю длину здания, прежде чем он успевает обхватить ее за шею и потащить обратно. Она всё равно пытается с ним бороться, крутя головой из стороны в сторону. Её велосипедный шлем ударяется о его плечо. Одна из её серёжек отлетает. Родди слишком занят, чтобы заметить это; у него, как говорится, не хватает рук. Её стремление к жизни просто поразительно. Даже сейчас Родди думает, что ему не терпится попробовать ее на вкус.

Он тащит её обратно к фургону, задыхаясь, сердце бьется не только в груди, но и в шее, пульсирует в его голове.

— Давай, — говорит он и разворачивает её к себе. — Давай, эльфийка, давай, давай, д…

Один из её локтей ударяет его по скуле. Перед его глазами вспыхивают искры. Он теряет хватку, но тут — слава Богу, слава Богу — её колени подкашиваются, и она, наконец, падает. Он оборачивается к Эмили.

— Ты можешь помочь мне?

Она приподнимается, морщится и опускается обратно.

— Нет. Если у меня заклинит спина, я только усугублю ситуацию. Тебе придется сделать это самому. Прости.

«Мне еще хуже», — думает Родди, но альтернатива — задержание, заголовки газет, суд, круглосуточные теленовости и вишенка на торте — тюрьма. Он подхватывает Бонни под мышки и тащит её к пандусу, его спина стонет, его бедра грозят просто заблокироваться. Проблема еще в том, что у неё рюкзак. Он стаскивает его. Рюкзак весит не менее двадцати фунтов. Родди передает его Эмили, которой удается взять его и держать на коленях.

— Открой его, — говорит он. — Достань её телефон, если он там. Тебе нужно… — Он не заканчивает фразу, ему нужно сохранить дыхание для текущего дела. К тому же Эм сама знает, что делать. Сейчас им нужно выбираться отсюда, и, если повезёт, у них это получится. «Если кто-то и заслуживает удачи после всего пережитого, так это мы», — думает он. Мысль о том, что от Бонни в этот вечер удача вообще отвернулась, не приходит ему в голову.

Эм уже вынимает сим-карту из телефона Бонни, практически уничтожая его.

Он тащит Бонни вверх по пандусу. Эмили откатывает инвалидное кресло, чтобы дать ему проход. Расстегнув молнию на рюкзаке, она продолжает в нем рыться. Ему хотелось бы сделать паузу и перевести дыхание, но они уже слишком долго здесь находятся. Слишком долго. Он отпихивает ноги Бонни от двери. Если бы она была в сознании, ей было бы больно, но она не в сознании.

— Записка. Записка.

Записка ждет в заднем кармане пассажирского сиденья, в прозрачном пластиковом конверте. Эмили её написала, опираясь на записи, сделанные Бонни за время ее недолгой работы. Не стопроцентная копия, но сойдет. И она короткая — «С меня хватит». Записка, вероятно, не будет иметь значения, если велосипед украдут, но даже тогда может быть важной, если вора поймают. Родди кладет её на сиденье велосипеда и вытирает рукавом своего костюма — на случай, если на бумаге останутся отпечатки пальцев (в Интернете мнения по этому вопросу расходятся).

Задыхаясь, он садится за руль. Нажимает на кнопку, которая убирает пандус и закрывает дверь. Его сердце бьется с бешеной скоростью. Если у него случится сердечный приступ, сможет ли Эмили отвезти фургон обратно на Ридж-роуд, 93, и поставить его в гараж? Даже если сможет, то как быть с девушкой без сознания?

«Тогда Эми придется убить её», — думает он, и даже в его нынешнем состоянии — с болью по всему телу, колотящимся сердцем и раскалывающейся головой, — мысль о том, что всё это мясо пропадет зря, вызывает у него чувство сожаления.

8:18 вечера.

27 июля 2021 года

1

— Только посмотрите на это, — говорит Аврам Уэлч. На нем шорты с карманами (у Холли есть несколько пар таких же), и он указывает на свои колени. На обоих — зажившие шрамы в форме буквы «S». — Эндопротезирование обоих коленных суставов. 31 августа 2015 года. Трудно забыть тот день. Кэри работал в «Вышибале», когда я был там в последний раз в середине августа — я пришел туда просто посмотреть, мои колени к тому времени были слишком плохи, чтобы даже думать о броске мяча, — и его уже не было, когда я пришел в следующий раз. Помогло это чем-то?

— Безусловно, — говорит Холли, хотя она и не уверена, помогло это или нет. — Когда вы в следующий раз вернулись на кегельбан после операции?

— Это я тоже помню. 17 ноября. Это был первый раунд турнира «Свыше 65 лет». Я всё еще не мог играть, но пришел поболеть за «Старичков».

— У вас прекрасная память.

Они сидят в гостиной квартиры Уэлча, расположенной на третьем этаже кондоминиума Санрайз-Бэй. Повсюду стоят корабли в бутылках; Уэлч сказал ей, что строить их — его хобби, но почетное место занимает фотография улыбающейся женщины лет сорока в рамке. Она одета в красивое шелковое платье, а на каштановых волосах — кружевная мантилья, как будто она только что вернулась из церкви.

Уэлч указывает на фотографию.

— Мне следует помнить. На следующий день у Мэри обнаружили рак легких. Умерла через год. И знаете что? Она никогда не курила.

Слыша о некурившем человеке, умершем от рака легких, Холли всегда меньше презирает себя за собственную привычку.

— Я очень сожалею о вашей потере.

Уэлч — маленький человек с большим животом и худыми ногами. Он вздыхает и говорит:

— Не так сильно, как я, мисс Гибни, и вы можете мне поверить. Она была любовью всей моей жизни. У нас были разногласия, как и во всех супружеских парах, но есть такое выражение: «Не давай гневу брать над тобой верх». И у нас это никогда не случалось.

— Алтея сказала, что вам всем нравился Кэри. «Золотым Старичкам», имею в виду.

— Кэри всем нравился. Он был Трибблом. Наверное, вы не понимаете, что я имею в виду, но…

— Понимаю. Я — фанатка «Звёздного пути».

— Ну да, ну да. Кэри, его нельзя было не любить. Своего рода космический кадет, но дружелюбный и всегда веселый. Я думаю, что трава помогала ему в этом. Он курил, но не сигареты. Он пыхтел травкой, как говорят ямайцы.

— Думаю, что некоторые другие члены вашей команды тоже пыхтели, — предполагает Холли.

Уэлч смеется.

— А мы и в самом деле курили. Помню вечера, когда мы выходили на задний двор и передавали друг другу по кругу пару косячков, кайфуя и смеясь. Как будто вернулись в школу. Кроме Родди, конечно. Старый Смолл-Болл не возражал против этого, он не был крестоносцем, иногда даже присоединялся, но он не курил траву. Не верил в это. Мы покуривали, потом возвращались внутрь, и знаете что?

— Нет, что?

— Мы играли лучше. Особенно Хьюи Клип. Когда он был под кайфом, то терял свой бруклинский хук и чаще всего попадал прямо в «карман»[127]. Буш! — Он разводит руки в стороны, имитируя удар. — Но только не Родди. Без волшебного дыма профессор набирал те же самые сто сорок очков, как и всегда. Разве это не смешно?

— Несомненно.

Холли покидает Санрайз-Бэй, узнав лишь одно: Аврам Уэлч тоже является Трибблом. Если он окажется Хищником с Ред-Бэнк, то всё, во что она когда-либо верила, как интеллектуально, так и интуитивно, рухнет.

Ее следующая остановка — Родни Харрис, вышедший на пенсию профессор, боулер «сто сорок очков», также известный как Смолл-Болл и Мистер Мясо.

2

Барбара читает стихотворение Рэндалла Джаррелла под названием «Смерть стрелка-радиста», восхищаясь пятью строчками чистого ужаса, когда звонит ее телефон. В данный момент до нее могут дозвониться только три абонента, и поскольку ее мать с отцом находятся внизу, она даже не смотрит на экран. Она просто говорит:

— Привет, Джей, что нового?

— Я остаюсь в Нью-Йорке на выходные. Но не в самом городе. Мой агент пригласила меня провести уик-энд в Монтоке. Разве это не круто?

— Ну, я не знаю. Есть мнение, что секс и бизнес лучше не смешивать.

Он смеется. Она никогда не слышала, чтобы Джером так легко и часто смеялся, как во время их последних разговоров, и рада его счастью.

— Ты можешь быть спокойна на этот счет, детка. Мара за пятьдесят, она замужем. С детьми и внуками. Большинство из которых будут там. Я тебе уже всё это говорил, но ты витала где-то в облаках. Ты хоть фамилию Мары помнишь?

Барбара признается, что не помнит, хотя уверена, что Джером ей говорил.

— Робертс. Что с тобой?

На мгновение она молчит, просто глядя на потолок, где по ночам светятся флуоресцентные звезды. Джером помог ей повесить их, когда ей было девять.

— Если я тебе расскажу, обещай не сердиться? Я еще не говорила маме и папе, но наверное, если я расскажу тебе, то лучше скажу и им.

— Лишь бы ты не залетела, сестричка. — Его голос говорит, что он шутит и в то же время нет.

Настала очередь Барбары смеяться.

— Я не беременна, но можно сказать, что я жду.

Она рассказывает ему обо всем, начиная со своей первой встречи с Эмили Харрис, потому что ей было страшно самой подойти к Оливии Кингсбери. Она рассказывает ему о своих встречах со старой поэтессой и о том, как Оливия без её ведома подала ее стихи в комитет по присуждению премии Пенли, и что она всё еще претендует на приз.

Она заканчивает и ждет зависти. Или вялых поздравлений. Но ни того, ни другого не происходит, и ей становится стыдно, что она считала себя обязанной сдерживаться. Но, возможно, это и к лучшему, потому что реакция Джерома — болтливая и возбужденная смесь вопросов и поздравлений — приводит ее в восторг.

— Так вот оно что! Вот где ты была! О, Боже мой, Ба! Как бы мне хотелось оказаться там, чтобы обнять тебя до полусмерти!

— О, так лучше не надо, — говорит она и вытирает глаза. Облегчение настолько велико, что она чувствует себя способной воспарить к своим наклеенным звездам, и думает о том, какой хороший и великодушный у нее брат. Неужели она забыла об этом или ее голова была настолько забита собственными заботами, что она была ослеплена?

— А что с эссе? Ты его уничтожила?

— Да, — говорит Барбара и думает: «Можно сказать, что уничтожила. Они прочтут его и выбросят туда, что папа называет корзиной для мусора».

— Отлично, отлично!

— Расскажи мне еще раз о женщине, чей сын пропал. Теперь я могу слушать. Знаешь, обоими ушами. А раньше не могла.

Он рассказывает ей не только о Вере Стайнман, но и подводит итог всему делу. В заключение он говорит, что, возможно, Холли случайно выявила серийного убийцу, орудующего в Дирфилд-парке со стороны Ред-Бэнк-авеню. Или в колледже. Или и там, и там.

— И я кое-что понял, — говорит он. — Это меня беспокоило до жути, но в конце концов всё встало на свои места. Знаешь, как эти картинки из чернил, на которые ты смотришь, смотришь и вдруг видишь, что это лицо Иисуса или Дейва Шаппелла[128].

— Что?

Он рассказывает ей. Они говорят еще немного, а затем Барбара говорит, что хочет рассказать о премии Пенли матери и отцу.

— Перед этим сделай для меня одну вещь, — говорит он. — Спустись в старый кабинет отца, где я работал над книгой, и найди оранжевую флешку. Она лежит рядом с клавиатурой. Сможешь это сделать?

— Конечно.

— Подключи ее и отправь мне папку с пометкой PIX, P-I–X. Мара считает, что издатели захотят вставить фотографии в середину книги, и, возможно, они захотят использовать их и для рекламы.

— Для твоего тура.

— Да, если только ковид не уйдет, это, вероятно, будет виртуальный тур через Зум и Скайп.

— С удовольствием сделаю, Джей.

— На одной из них фотография Биограф-театра с надписью «Манхэттенская мелодрама» на вывеске. В «Биографе» застрелили Джона Диллинджера. Мара думает, что это будет отличная обложка. И Барбара…

— Что?

— Я так рад за тебя, сестренка. Я тебя люблю.

Барбара говорит, что чувствует то же самое, и завершает разговор. Затем она плачет. Она не помнит, была ли она когда-либо столь счастлива. Оливия говорила ей, что счастливые поэты обычно бывают плохими поэтами, но сейчас Барбаре на это наплевать.

2 июля 2021 года

Бонни просыпается, испытывая жажду и легкую головную боль, но ничего похожего на симптомы похмелья, которое почувствовали Хорхе Кастро и Кэри Дресслер после пробуждения. Для них Родди использовал инъекцию кетамина, но перешел на валиум для Эллен и Пита. Дело не в том, что они страдали по утрам, это его вообще не волновало, а в том, что посмертные образцы показали зарождающиеся повреждения клеточной структуры в грудной клетке и лимфатических узлах Кастро и Дресслера. Слава Богу, это не затронуло их печени, печень является центром регенерации, но поврежденные лимфатические узлы всё равно вызывали беспокойство. Повреждение клеток в них может привести к загрязнению жира, который он использует для своих артритных рук, а Эмили — для левой ягодицы и ноги, чтобы успокоить седалищный нерв.

Можно найти множество применений мозгу скота Харрисов, а также таким органам, как сердце и почки, но самое главное — это печень, поскольку именно потребление человеческой печени сохраняет жизненные силы и продлевает жизнь. Конечно, человеческая печень для этого должна полностью пробудиться, и это пробуждение вызывает телячья печень. Человеческая печень, безусловно, была бы еще эффективнее, но для этого пришлось бы каждый раз похищать двух человек: одного для донорства печени, а другого, чтобы накормить ею перед забоем, и Харрисы решили, что это слишком опасно. Очень хорошо подходит телячья печень, которая на клеточном уровне близка к человеческой. Свиная печень еще ближе, ДНК практически неотличима, но в случае со свиной есть опасность заражения прионами. Риск ничтожен, но ни Родни, ни Эмили не хотят умирать с прионами, разъедающими дыры в их ценных мозгах.

Бонни ничего этого не знает. Она знает только, что ей хочется пить, и у нее болит голова. Еще одна вещь, которую она знает наверняка: она — заключенная. Клетка, в которой она находится, судя по всему, расположена в конце чьего-то подвала. Ей трудно поверить, что она находится под аккуратным викторианским домом профессоров Харрисов, но еще труднее не поверить в это. Подвал большой, освещенный люминесцентными лампами, свет которых был приглушен до успокаивающего желтого свечения. Пространство перед клеткой — голый, чистый бетон. За ним лестница, а за ней мастерская, в которой стоят станки, названий которых она не знает, но, кажется, совершенно очевидно, что это электроинструменты для резки и шлифовки. Самый крупный предмет в дальней части комнаты — металлический ящик со шлангом, уходящий в стену рядом с небольшой дверью. Она предполагает, что это система отопления и кондиционирования воздуха.

Бонни садится и массирует виски, пытаясь унять головную боль. Что-то падает на матрас, на котором она проснулась. Это одна из её сережек. Другой, похоже, уже нет, вероятно, ее сорвали или оторвали во время борьбы. А борьба была. Она смутно помнит, как шла вдоль фасада заброшенного здания, шатаясь и отчаянно пытаясь удержать сознание, чтобы убежать, но Родни схватил ее и потянул обратно.

Она смотрит на маленький золотой треугольник — конечно, не настоящее золото, но симпатичная вещица — и запихивает его под матрас. Отчасти потому, что одна серьга ничего не стоит, если только ты не пират или гей, пытающийся выглядеть элегантно в баре для одиноких, но также и потому, что три угла острые. Это может пригодиться.

В углу клетки стоит портативный туалет «Порта-Джон», и, как Хорхе Кастро, Кэри Дресслер и Эллен Краслоу до нее (возможно, не так, как Стинки Стайнман), она знает, что это значит: кто-то намерен продержать ее здесь некоторое время. Ей всё еще трудно поверить, что этот кто-то — профессор Родни Харрис, ушедший на пенсию биолог и диетолог. Легче поверить, что Эмили — его сообщница… или, что более вероятно, он — ее. Потому что Эмили — «альфа-самка» в их отношениях, и хотя Эм постаралась сделать из Бонни коллегу, если не подругу, Бонни никогда не доверяла ей полностью. Даже в то короткое время работы с ней она старалась делать всё правильно, потому что поняла: Эмили — не та женщина, с которой стоит ссориться.

Бонни осматривает решетку, сваренную в домашних условиях, но прочную. Там есть кнопочная панель — ее можно увидеть, прислонив лицо к прутьям, — но на ней пластиковая крышка, и ей не удается ее снять или даже ослабить. Даже если бы она смогла это сделать, угадать правильную комбинацию было бы, как угадать все номера в лотерее Пауэрбол.

Как и предыдущие обитатели этой клетки, она видит объектив камеры, пялящийся на нее, но, в отличие от своих предшественников, она не кричит в него. Она умная женщина и понимает, что в какой-то момент кто-то придет. Скорее всего, кто-то из Харрисов. И будут ли они извиняться, говоря, что произошла чудовищная ошибка? Маловероятно.

Бонни очень напугана.

У дальней стены стоит оранжевый ящик с двумя бутылками воды «Артезия». Хорхе Кастро и Кэри Дресслер получили «Дасани», но Эмили настояла на переходе на «Артезию», потому что «Дасани» принадлежит компании «Кока-Кола», а они (по ее словам) высасывают всю воду из водных источников на севере штата. «Артезия» же принадлежит местным владельцам, их поддержка делает Харрисов более политически грамотными.

Бонни открывает одну из бутылок, отпивает половину и закрывает. Затем она поднимает крышку портативного туалета и спускает штаны. Она ничего не может сделать с камерой, поэтому опускает голову и прикрывает лицо, как в детстве, когда совершала что-то непотребное, рассуждая, что если она их не видит, то и они ее не видят. Она заканчивает, пьет еще воды и садится на матрас.

Утолив жажду, она чувствует себя отдохнувшей — странно в таких обстоятельствах, но это так. Не сказать, чтобы посвежевшей, но отдохнувшей. Она пытается размышлять, почему они ее похитили, и не может далеко продвинуться. Секс казался бы самым очевидным мотивом, но они стары. Слишком стары? Может быть, и нет, но если в их возрасте речь идет о сексе, то это должно быть что-то извращенное. Что-то, что не закончится ничем хорошим.

Может, это какой-то эксперимент? Требующий «человеческих морских свинок»? Она слышала в кампусе, что у Родни Харриса не всё в порядке с головой — о его крикливых лекциях о мясе как центральном столпе питания ходят легенды, но может ли он быть действительно сумасшедшим, как безумный ученый из фильма ужасов? Если это так, то его лаборатория должна находиться в другом месте. То, на что видит, больше похоже на мастерскую, где старик-пенсионер может возиться с изготовлением книжных шкафов или скворечников. Или решеток для клеток.

Бонни размышляет о том, кто может заметить ее исчезновение. Скорее всего, ее мать, но Пенни не сразу поймет, что что-то не так; у них сейчас один из периодов охлаждения отношений. Том Хиггинс? Забудьте об этом, они уже несколько месяцев как расстались, и, кроме того, она слышала, что его нет в городе. Может быть, Кейша, но, поскольку библиотека едва работает из-за летних каникул и пандемии, Кейша может подумать, что Бонни просто взяла небольшой отпуск. Бог свидетель, у нее было полно больничных дней. Или, может быть, Кейша думает, что Бонни просто решила всё бросить и уехать из города? Бонни говорила о том, что хочет поехать на запад, возможно, в Сан-Франциско или Кармел-бай-те-Си, но это были только разговоры под настроение, и Кейша это знает.

Не так ли?

Наверху подвальной лестницы открывается дверь. Бонни подходит к прутьям клетки. Родни Харрис спускается вниз. Медленно, как будто он может сломаться. Обычно Эмили приносит поднос в первый раз, но сегодня у нее такие боли от радикулита, что она лежит в постели, застегнув на спине термобраслет. Много ли от этого толку; в лучшем случае это шарлатанское лекарство. Обезболивающие таблетки, неумолимо разрушающие синапсы мозга, еще хуже.

Родди разморозил и потушил большую часть того, что осталось от Питера Стайнмана, и смог приготовить ей своеобразную кашу из сердца и легких, посыпанную костной мукой. Это может помочь, но не сильно. Замороженная и размороженная человеческая плоть, по-видимому, малоэффективна, и Эм действительно нужна свежая печень. Но печень мальчика Стайнмана уже давно съедена. Запасы всегда заканчиваются, а польза, которую они получают от своего скота, уже не длится так долго, как раньше. Он не говорил об этом Эмили, но уверен, что она знает. Она не ученый, но и не глупа.

Он останавливается на безопасном расстоянии от клетки, опускается на одно колено и ставит поднос на пол. Когда он выпрямляется (морщась — с утра все болит), Бонни видит фиолетовый синяк на его правой скуле. Он распространился до глаза и почти до челюсти. Она всегда была уравновешенной девушкой, в основном не подверженной сильным эмоциям. Она бы сказала, что только ее мать способна по-настоящему вывести ее из себя, но вид этого синяка вызывает у нее одновременно ярость и дикую радость.

«Я тебя достала, да?» — думает она. — «Я тебя хорошо отделала».

— Почему? — спрашивает она.

Родди ничего не отвечает. Эмили сказала ему, что это самый лучший вариант, и она права. С быком в загоне не заводят разговоры. Да и зачем? Бык — это всего лишь корм.

— Что я вам сделала, профессор Харрис?

«Вообще ничего», — думает он, идя за метлой, прислоненной к лестнице.

Бонни смотрит на поднос. На боку лежит пластиковый стаканчик с коричневым конвертиком, засунутым в него; возможно, это какой-то вид быстрого завтрака. Другая вещь на подносе — кусок сырого мяса.

— Это печень?

Ответа нет.

Метла широкая, какими пользуются уборщики. Он проталкивает поднос через откидную заслонку в нижней части клетки.

— Я люблю печень, — говорит Бонни, — но с жареным луком. И я предпочитаю ее приготовленной.

Он ничего не отвечает, просто возвращается к лестнице и прислоняет к ней метлу. Он начинает подниматься.

— Профессор?

Он оборачивается и смотрит на нее, приподнимая брови.

— Неплохой фингал у вас там.

Он прикасается к нему и снова морщится. Это радует Бонни.

— Знаете что? С удовольствием бы оторвала вашу гребанную сумасшедшую башку прямо с вашей долбанной шеи.

Неповрежденная сторона его лица краснеет. Кажется, он собирается ответить, но сдерживается. Он поднимается по лестнице, и она слышит, как за ним закрывается дверь. Нет, не закрывается, а захлопывается. Это ее тоже радует.

Она достает из стакана конверт. Это Ка’Чава. Она слышала о нем, но никогда не пробовала. Наверное, попробует сейчас. Несмотря ни на что, она голодна. Безумно, но это так. Она отрывает верхнюю часть конверта, высыпает его в стакан и добавляет воды из другой бутылки. Помешивает пальцем, думая, что старый болван мог дать бы ей хотя бы ложку. Она пробует и находит его вполне вкусным.

Бонни выпивает половину, затем ставит стакан на закрытую крышку портативного туалета. Она подходит к прутьям. Безумный или нет, но старый профессор — патологический чистюля и аккуратист. На бетонном полу нет ни единого пятнышка грязи. Гаечные ключи развешаны на крючках в порядке убывания. То же самое с отвертками. И три пилы — большая, средняя и маленькая, которая, по ее мнению, называется лобзиком. Плоскогубцы… стамески… рулоны изоленты… и…

Бонни закрывает рот рукой. Она была напугана, теперь она в ужасе. То, что она видит, заставляет ее осознать реальность своего положения: ее заточили в клетку, как крысу, и если не произойдет чуда, живой ей не выбраться.

На крючке рядом с рулонами изоленты, как трофеи, висят ее велосипедный шлем и рюкзак.

27 июля 2021 года

1

Холли едет по Ридж-роуд к зоне двухчасовой парковки, опускает окно и закуривает сигарету. Затем она звонит по телефону в дом Харрисов. Отвечает мужчина. Холли называет свое имя и род занятий и спрашивает, может ли она зайти и задать несколько вопросов.

— По электропроводу?

— Прошу прощения?

— Я спросил, по какому поводу, мисс…?

Холли повторяет свое имя и говорит, что ее интересует Кэри Дресслер.

— Я работаю над одним делом, в котором фигурирует имя мистера Дресслера. Я зашла в боулинг-клуб, где он работал…

— «Вышибала», — говорит он нетерпеливо.

— Именно. Я пытаюсь его разыскать. Это связано с серией автомобильных краж. Я не могу раскрывать детали, понимаете, но мне бы хотелось с ним поговорить. Я видела фотографию вашей боулинг-команды с мистером Дресслером и просто подумала, что вы можете быть в курсе, куда он делся. Я уже разговаривала с мистером Клиппардом и мистером Уэлчем, поэтому, поскольку я нахожусь неподалеку, я…

— Дресслер угонял машины?

— Я действительно не могу вдаваться в подробности, мистер Харрис. Вы ведь мистер Харрис, не так ли?

— Профессор Харрис. Думаю, вы можете заглянуть, но не планируйте задерживаться. Я давно не видел мистера Дресслера, и у меня очень много дел.

— Спасибо ва…

Но Харрис уже отсоединился.

2

Родди кладет телефон и поворачивается к Эмили. Ее радикулит немного ослаб, и ей больше не нужна инвалидная коляска, но она пользуется тростью. Ее волосы не помешало бы расчесать, и у Родди появляется нехорошая мысль: она похожа на старую ведьму из сказки.

— Она едет, — говорит он, — но не по поводу девчонки Даль. Ее интересует Дресслер. Так она говорит.

— Ты же в это не веришь, правда?

— Не обязательно, но в этом есть определенный смысл. Она утверждает, что расследует серию автомобильных инцидентов. — Он делает паузу. — Кражи, угон автомобилей. Всё может быть. Я крайне сомневаюсь, что частные детективы работают только над одним делом. Это было бы нерентабельно. — Это правильное слово? Родди решает, что да.

— Она ведет разные дела с участием двух людей, которых мы похитили? Ты веришь в такие совпадения?

— Такое случается. И почему расследование дела Бонни Даль привело бы Гибсон к боулинг-клубу? Эта эльфийка не была боулером.

— Ее зовут Гибни. Холли Гибни. Возможно, мне стоит с ней поговорить, когда она придет.

Родди качает головой.

— Ты не знала Дресслера. Я знал. Она хочет поговорить именно со мной, и я всё улажу.

— Сможешь? — Она смотрит на него испытующим взглядом. — Ты сказал «по электропроводу» вместо «по какому поводу». Ты… Я не совсем знаю, как это сказать, любимый, но…

— Я оговорился. Вот. Я озвучил это за тебя. Ты думала, что я не заметил? Я заметил и буду учитывать это. — Он прикасается к ее щеке.

Она накрывает его руку своей и улыбается.

— Я буду наблюдать сверху.

— Я знаю, что будешь. Люблю тебя, сладкая.

— Я тоже тебя люблю, — говорит она и медленно направляется к лестнице. Ее подъем будет еще медленнее и болезненнее, но она не собирается устанавливать подъемник, как в доме старой суки по соседству. Эм с трудом верится, что Оливия еще жива. И она украла ту талантливую девушку.

Слишком талантливую для чернокожего человека. Для негритоски.

Эмили нравится это слово.

3

Холли поднимается на крыльцо дома Харрисов и звонит в звонок. Дверь открывает высокий стройный мужчина в старомодных джинсах, мокасинах и рубашке-поло с логотипом Белл-колледжа на груди. У него яркие и умные глаза, но которые уже начинают вваливаться. Волосы белые, но далеко не такие пышные, как у Хью Клиппарда; сквозь причесанные пряди проглядывает розовая кожа. На одной щеке виднеется слабый синячок.

— Мисс Гибни, — говорит он. — Проходите в гостиную. И можете снять маску. Здесь нет никакого клевера[129]. Если только он вообще существует, в чем лично я сомневаюсь.

— Вы привиты?

Он смотрит на нее хмурым взглядом.

— Мы с женой соблюдаем меры предосторожности.

Для Холли этого ответа достаточно; она говорит, что ей будет удобнее с маской. Она жалеет, что не надела пару одноразовых перчаток, но она не хочет доставать их из карманов сейчас. Явно видно, что Харриса не переубедить по вопросу ковида. Она не хочет его раздражать.

— Как пожелаете.

Холли следует за ним по коридору в большую, отделанную деревянными панелями комнату, освещенную электрическими бра. Занавески задернуты, чтобы не пропускать яркое послеполуденное солнце. Едва слышно гудит центральный кондиционер. Где-то тихо играет легкая классическая музыка.

— Я буду плохим хозяином и не предложу вам сесть, — говорит Харрис. — Я пишу пространный ответ на довольно глупую и практически ненаучную статью в ежеквартальном журнале по питанию и не хочу терять суть своей аргументации. К тому же у моей жены мигрень, так что я попросил бы вас говорить потише.

— Извините, — говорит Холли, которая редко повышает голос, даже когда сердится.

— Кроме того, у меня прекрасный слух.

«Это правда», — думает Эм. Она находится в свободной спальне и наблюдает за ними через свой ноутбук. Камера размером с чайную чашку спрятана за безделушками на каминной полке. Больше всего Эмили беспокоит, что Родни что-нибудь ляпнет. Большую часть времени он сохраняет остроту ума, но с наступлением вечера у него появляется тенденция говорить не то и становиться забывчивым. Она знает, что это обычное явление у людей, страдающих начальной стадией болезни Альцгеймера или деменции — этот синдром называется «сумеречной деменцией», — но отказывается верить, что это может происходить с любимым мужчиной. Тем не менее, семя сомнения уже посеяно. И не дай Бог, чтобы оно проросло.

Холли рассказывает Харрису историю с угоном машины, которую она доработала по дороге; как и у маленькой девочки из рассказа Саки[130], романтика на скорую руку — ее специальность. Ей следовало бы использовать эту историю с Клиппардом и Уэлчем, но она пришла в ее голову слишком поздно. Она, конечно же, планирует использовать ее в разговоре с Эрни Коггинсом, который интересует ее больше всех: всё еще играет в боулинг и всё еще женат. Жена, скорее всего, не страдает радикулитом, но это возможно, весьма возможно.

4

Барбара спускается в старый кабинет их отца. На столе стоит компьютер Джерома, по обе стороны от него сложены бумаги. Барбара предполагает, что толстая стопка справа — это рукопись его книги. Она садится и перелистывает ее до последней страницы: 359. «Всё это написал Джером», — поражается она и думает о своей собственной книге стихов, которая будет насчитывать, наверное, страниц сто десять, в основном пустого пространства… если, конечно, ее вообще опубликуют. Оливия заверяет ее, что так и будет, но Барбаре всё равно трудно в это поверить. Стихи не о «черном опыте», а о том, как справиться с ужасом. «Хотя иногда разница не так уж велика», — думает она и издает краткий смешок.

Оранжевая флешка лежит там, где сказал Джером. Она включает компьютер, вводит пароль Джерома (#shizzle#)[131] и ждет, пока он загрузится. В качестве обоев — фотография Джерома и Барбары, стоящих на коленях по обе стороны от своего пса Оделла, который теперь пребывает в своем собачьем раю.

Она вставляет флеш-накопитель. Там сохранены черновики его книги под номерами 1, 2 и 3. Есть переписка. И папка с названием PIX. Барбара открывает ее и смотрит на фотографии их печально известного прадеда, всегда одетого по последней моде и в шляпе-котелке, слегка сдвинутой вправо. «Символизирует», — думает она. Есть также фотографии ночного клуба только для черных, где одетые по высшему разряду посетители танцуют джиттербаг[132] (или, может быть, линди-хоп[133]), а оркестр отрывается по полной. Она находит фотографию Биограф-театра, а затем и фотографию самого Джона Диллинджера, лежащего на столе морга. Ого, как сказала бы Холли. Барбара закрывает PIX-папку, перетаскивает ее в электронное письмо, адресованное брату, и отправляет его со звуковым сигналом.

Слева от компьютера валяется куча записок, одна из которых, лежащая сверху, гласит: «Позвонить Маре по поводу продвижения». Под ней — записки о Чикаго, Индианаполисе и Детройте тридцатых годов, каждая со множеством ссылок на книги о тех местах во времена сухого закона и Великой депрессии. «Надеюсь, ты не переусердствуешь, Джей», — думает Барбара.

Под заметками лежит распечатка карты с изображением Дирфилд-парка и окрестностей. Любопытствуя, Барбара поднимает ее. Она не имеет никакого отношения к книге Джерома и имеет полное отношение к текущему делу Холли. На карте проставлены три красные точки с аккуратным почерком Джерома под каждой из них.

Бонни Д., 1 июля 2021 года, в восточной части парка, напротив нескольких заросших акров, известных как Тикетс.

Точка для Эллен К., ноябрь 2018 года, в кампусе колледжа Белл, прямо на вершине «Мемориал Юнион», где расположена «Колокольня». Барбара с друзьями иногда заходят туда поесть гамбургеров после посещения библиотеки Рейнольдса. У них как у школьников, нет привилегии взять книгу, но справочный зал отличный, а компьютерный класс просто потрясающий.

Последняя красная точка — для Питера С., конец ноября 2018 года. Барбара тоже знает это место: это «Дэри Уип», который считается отстойным местом среди старшеклассников, но любимым для школьников младшего возраста.

«На их месте могла быть я», — думает Барбара. — «Спасена Божьей милостью».

Ее задача в этом кабинете выполнена. Она выключает компьютер и встает, чтобы уйти. Затем она снова садится за стол и берет в руки распечатку карты. На столе стоит кофейная чашка, полная ручек. Она берет красную, которой Джером, видимо, делал отметки на карте. Она ставит еще одну точку на Ридж-роуд, напротив дома Оливии Кингсбери. Потому что именно там она видела его в тот вечер, когда размышляла о стихотворении, которое, по ее словам, было ее последним удачным.

Под точкой она пишет: «Хорхе Кастро, октябрь 2012 г.». Ей кажется, что она поступает глупо.

Возможно, Кастро просто сказал: «Пошел этот дурацкий факультет английского языка» и уехал. Присовокупив: «И пошла туда же Эмили Харрис с ее плохо замаскированной гомофобией».

Но, добавив Кастро на карту Джерома, она видит нечто интересное и немного тревожное. Точки, кажется, образуют круг вокруг парка. Правда, у Бонни всё случилось немного раньше, чем у остальных, летом вместо осени, но разве Барбара не видела где-то — может быть, в сериале «Охотник за разумом» на Нетфликсе, — что у маньяков-убийц постоянно сокращается время между убийствами? Как у наркоманов, которые колятся со всё более частыми интервалами?

Эллен К. и Питер С. не вписываются в эту схему; они были убиты по времени близко друг к другу. Может быть, потому что убийца не получил того, чего хотел от одного из них? Потому что не зажёгся по полной кровавый свет убийцы?

«Ты сама себя напугала до мурашек», — думает Барбара. — «Видишь монстров вроде Чета Ондовского там, где на самом деле нет ничего, кроме теней».

И всё же, наверное, ей стоит передать информацию о Хорхе Кастро. Она берет телефон, чтобы позвонить Холли, и тот тут же звонит в ее руке. Это Мари Дюшан. Оливия находится в «Кайнер Мемориал» с мерцательной аритмией. На этот раз всё серьезно. Барбара забывает о звонке Холли и спешит вниз, говоря матери, что ей нужно взять машину. Когда Таня спрашивает зачем, Барбара отвечает, что ее подруга попала в больницу, и она объяснит всё позже. У нее есть хорошие новости, но они тоже подождут.

— Это стипендия? Ты получила стипендию?

— Нет, это другое.

— Хорошо, дорогая, — говорит Таня. — Езжай осторожно. — Это ее мантра.

5

Холли спрашивает Родни Харриса, не знает ли он, где сейчас может находиться Кэри Дресслер. Говорил ли он о планах покинуть город? Появлялись ли у него иногда (это новенькая деталь) крупные суммы наличных денег?

— Я знаю, что у него была привычка к наркотикам, — признается она. — У воров часто такое бывает.

— Он казался вполне приличным парнем, — говорит Харрис. Он смотрит куда-то вдаль, слегка нахмурив брови. Картинка человека, пытающегося вспомнить что-то, что могло бы ей помочь. — Я не знал его хорошо, но знал, что он употреблял наркотики. Только каннабис сатива[134], так он говорил, но могли быть и другие…?

Его приподнятые брови приглашают Холли поделиться, но она только улыбается.

— Конечно, каннабис — это известный путь к более сильным веществам, — продолжает он надменно. — Не всегда, но это вызывает привыкание и нарушает когнитивное развитие. Он также вызывает неблагоприятные структурные изменения в гиппокампе, центре обучения и памяти в температурной доле. Это широко известно.

Наверху Эми морщится. «В височной доле[135], дорогой… и не увлекайся. Пожалуйста».

Гибни, похоже, не замечает этого, а Родди как будто слышит Эм.

— Простите за лекцию, мисс Гибсон. Я сейчас слезу со своего любимого конька.

Холли вежливо смеется. Она касается одной из перчаток в своем кармане и снова жалеет, что не надела их. Ей не хочется, чтобы профессор Харрис считал ее Говардом Хьюзом, но мысль о том, что всё, к чему она тут прикасается, может кишеть ковидом-19 или новым дельта-вариантом, не покидает ее. Тем временем Харрис продолжает.

— Некоторые другие члены нашей команды иногда выходили с Дресслером на задний двор и «дули косячок», как говорится. Так же делали и некоторые женщины.

— «Горячие Ведьмы»?

Морщины хмурости на лбу Харриса углубляются.

— Да, они. И другие. Могу предположить, что он им понравился. Но, как я уже говорил, я его не особо знал. Он был достаточно дружелюбен и иногда подменял, так сказать, раненого воина, но мы были всего лишь знакомыми. Я не имею никакого представления о его денежном положении и, боюсь, не знаю, куда он мог деться.

«Оставь это, любовь», — думает Эмили. — «Проводи ее до двери».

Родди берет Холли за локоть, собираясь ее выпроводить.

— Теперь, боюсь, мне придется вернуться к своим заботам.

— Я всё понимаю, — говорит Холли. — Наверное, это было авантюрой. — Она достает из сумки свою визитку и протягивает ее ему, стараясь не касаться его пальцев. — Если вы вспомните что-нибудь, что может помочь, пожалуйста, позвоните мне.

Когда они доходят до двери, Эмили переключается на камеру в коридоре. Родди спрашивает:

— Могу я поинтересоваться, как вы собираетесь действовать?

«Не надо», — думает Эмили. — «О, Родди, не надо. Ты можешь оказаться в зыбучих песках».

Но женщина, которая кажется Эмили слишком безобидной и неспособной доставить лишних хлопот, отвечает Родди, что она действительно не может говорить об этом, и предлагает ему свой локоть. С улыбкой, говорящей о том, что ему приходится иметь дело с идиотами, Родди прикасается к нему своим.

— Большое спасибо, что уделили мне свое время, мистер Харрис.

— Не за что, мисс… как вас зовут еще раз?

— Гибни.

— Приятного вам дня, мисс Гибни, и удачи вам.

6

Как только Холли слышит, что за ее спиной закрылась входная дверь, она еще на ходу тянется в карман за дезинфицирующим средством для рук под нитриловой перчаткой, которую она, к сожалению, не надела. Забыть надеть маску в разговоре с парнями из «Дэри Уип» было плохо, но они, по крайней мере, были на улице; ее разговор с Родни Харрисом происходил в помещении, где центральный кондиционер мог занести вирус, убивший ее мать, куда угодно, в том числе и в ее нос, а значит, и в ее загрязненные куревом легкие.

«Ты — глупый ипохондрик», — думает она, но это голос ее матери, которая умерла от чертового вируса.

Она находит то, что искала, маленький флакончик санитайзера «Герм-Икс», и достает его из кармана. Она выдавливает несколько капель на ладонь и начинает энергично тереть обе руки, думая о том, что резкий запах спирта, который когда-то пугал ее в детстве, потому что означал, что предстоит укол, теперь стал запахом комфорта и условной безопасности.

Наверху Эмили наблюдает за этим и улыбается. Мало что может развлечь ее в эти дни, учитывая постоянные боли в спине и ноге, но видеть, как эта маленькая робкая сучка судорожно моет руки? Это забавно.

3 июля 2021 года

1

Последняя «гостья» Харрисов не ест сырой печени, и она пытается экономно пить оставшуюся воду, но в итоге обе бутылки оказываются пустыми. Она проводит пальцем по стакану, собирая последние капли Ка'Чавы, но это только усиливает жажду. Ей также хочется поесть.

Бонни пытается вспомнить, что она ела в последний раз. Сэндвич с тунцом и яйцом, да? Купленный в «Колокольне» и съеденный на улице на одной из скамеек. Она отдала бы что угодно, чтобы вернуть этот сэндвич прямо сейчас, не говоря уже о бутылке диетической пепси, которую она купила в «Джет Марте». Она бы залпом выпила все шестнадцать унций. Только нет ни диетической пепси, ни телефона. Только её шлем и рюкзак (похоже, опустошенный), висящие на стене вместе с инструментами.

Сырая печень начинает казаться ей вполне аппетитной даже после Бог знает скольких часов, проведенных при комнатной температуре, поэтому она подцепляет заслонку в нижней части клетки и выталкивает ее наружу, напоследок подталкивая поднос своими пальцами, чтобы он оказался вне пределов ее досягаемости. «Отойди от меня, сатана», — думает она и сглатывает. Она слышит сухой щелчок в горле и думает, что печень, должно быть, еще полна жидкости. Она представляет, как она стекает по ее горлу, охлаждая его. Хотя в печени полно соли, от чего жажда только усилится. Она возвращается на матрас и ложится, но продолжает смотреть на блюдо с печенью. Спустя некоторое время она погружается в тонкую, навеянную сном дремоту.

В конце концов, Родни Харрис возвращается, и она просыпается. На нем пижама с машинами пожарной службы, а также халат и тапочки, поэтому Бонни ошибочно предполагает, что сейчас вечер. Кроме того, она полагает, что прошел уже целый день с тех пор, как ее накачали наркотиками и похитили. Самый длинный и ужасный день в ее жизни, отчасти потому, что она не знает, что, черт возьми, происходит, но в основном потому, что всё, что у нее было за последние двадцать четыре часа, — это две бутылки воды и стакан Ка'Чавы.

— Я хочу воды, — говорит она, стараясь не хрипеть. — Пожалуйста.

Он берет метлу и пододвигает поднос через заслонку.

— Съешь печень. Потом я дам тебе воды.

— Она сырая и пролежала весь день! И всю прошлую ночь тоже… наверное. Это уже третья ночь? Ведь так?

Он не отвечает на это, а достает из кармана бутылку воды «Артезия» и демонстрирует ее. Бонни не хочет доставлять ему удовольствие, облизывая губы, но ничего не может с собой поделать. После дня, проведенного при комнатной температуре, кусок печени выглядит так, будто он тает.

— Съешь ее. Съешь всю. Тогда я дам тебе воды.

Бонни приходит к выводу, что она угадала наполовину. Это не секс, но это какой-то странный эксперимент. Она слышала, как в колледже говорили, что профессор Харрис немного помешан на том, что он называет «идеальным балансом питательных веществ», и не обращала внимания на это, как на обычную чепуху: этот профессор эксцентричен, тот профессор страдает обсессивно-компульсивным расстройством, третий профессор ковыряется в носу, есть видео на ТикТоке, посмотрите, это уморительно. Теперь она жалеет, что не послушала. Он не просто помешан, он сошел с ума по полной программе. Она думает, что поедание тартара из печени — это наименьшая из ее проблем. Ей нужно выбираться отсюда. Она должна сбежать. А для этого нужно быть умной и не поддаваться панике. От этого зависит ее жизнь.

На этот раз ей удается удержаться от облизывания губ. Она опускается на одно колено и толкает поднос обратно через щель.

— Принесите мне свежий кусок, и я съем его. Но с водой. Чтобы запить.

Он выглядит обиженным.

— Я заверяю, что печень не… не… — Он с трудом подбирает слова, челюсть двигается из стороны в сторону. — Она не повреждена микроорганизмами. На самом деле, как и многие другие куски мяса, телячья печень лучше всего хранится при комнатной температуре. Ты никогда не слышала о выдержанном стейке?

— Она становится серой!

— Вы начинаете доставлять хлопоты, мисс Даль. И вы не в том положении, чтобы торговаться.

Бонни хватается за голову, как будто она болит. Что так и есть, из-за голода и жажды. Не говоря уже о страхе.

— Я пытаюсь идти вам на встречу, вот и все. У вас, наверное, есть какая-то причина для того, что вы делаете, я полагаю…

— У меня есть вполне веские причины! — кричит он, повышая голос.

— … и я согласна сделать то, что вы хотите, но только не этот кусок. Я не буду!

Он поворачивается и топает обратно вверх по лестнице, остановившись лишь один раз, чтобы посмотреть на нее через плечо.

Бонни сглатывает и прислушивается к сухому щелчку в горле. «Звучу, как сверчок», — думает она. — «Умирающий от жажды».

2

Эмили находится на кухне. Ее лицо искажено от боли, и она выглядит на свой возраст. Даже больше, чем на свой возраст. Родди шокирован. Что за напасть после всего, что они сделали, чтобы задержать старение! Несправедливо, что их специальное питание, столь насыщенное полезными веществами, продлевающими жизнь, так быстро перестает действовать. Между Кастро и Дресслером прошло три года, между Дресслером и мальчиком Стайнманом — тоже три года (плюс-минус). Теперь у них есть Бонни Даль, и прошло не только менее трех лет, но симптомы старости (он считает их симптомами) медленно подкрадываются уже несколько месяцев.

— Она ест?

— Нет. Она говорит, что съест, если я дам ей свежий кусок. У нас есть один, конечно, после девушки Часлам мне показалось разумным держать лишний кусок под рукой…

— Краслоу, Краслоу! — Эм поправляет его ворчливым голосом, ей совершенно не свойственным… по крайней мере, когда они вдвоем и ей не так больно. — Отдай его ей! Я не могу больше выносить эту боль!

— Еще чуть-чуть, — успокаивает он. — Пусть будет более жаждущей. Жажда делает скот податливым. — Он светлеет в лице. — И она может съесть этот. Она вытолкнула его через щель, но я заметил, что на этот раз она оставила его в пределах досягаемости.

Эмили стояла, но теперь она садится, морщась и охая. Жилы на ее шее проступают.

— Хорошо. Если так должно быть, пусть так и будет. — Она колеблется. — Родди, а эта наша диета действительно что-то дает? Не было ли это всё время нашим воображением? Какое-то психосоматическое лекарство, которое находится в наших умах, а не в наших телах?

— Когда прекращается твоя мигрень, это тоже психосоматика?

— Нет… по крайней мере, я не думаю…

— А твой радикулит! Твой артрит… и мой! Думаешь, мне это нравится? — Он поднимает руки. Костяшки пальцев распухли, и он может выпрямить пальцы лишь с усилием. — Ты думаешь, мне нравится искать слова, которые я прекрасно знаю? Или заходить в свой кабинет и понимать, что я не помню, зачем я туда пришел? Ты же видела результаты своими глазами!

— Раньше это длилось дольше, — шепчет Эмили. — Вот что я хочу сказать. Если она съест печень сегодня вечером… тот кусок, который лежит там сейчас, или тот, что в холодильнике… тогда завтра?

Родди знает, что сорок восемь часов было бы лучше, а девяносто шесть до сбора урожая — оптимально, но девушка Даль молода, и пробуждение ее собственной печени должно произойти быстро, ускоряя поступление жизненно важных питательных веществ в каждую часть ее тела с каждым ударом ее здорового молодого сердца. Они знают это по Стайнману.

Кроме того, ему невыносимо видеть, как страдает его жена.

— Завтра вечером, — говорит он. — При условии, что она поест.

— При условии, — говорит Эмили. Она вспоминает о той несговорчивой стерве. Непримиримой сучке-вегетарианке.

После стольких лет Родди научился читать ее мысли.

— Она не такая, как та черная девчонка. Она более или менее согласилась поесть, если я дам ей воду…

— Более или менее, — говорит Эм и вздыхает.

Родди, кажется, не слышит ее. Он смотрит вдаль так, что она всё больше и больше беспокоится. Он как будто отключился от сети. Наконец, он говорит:

— Но я должен быть осторожен. Она не задала достаточное количество вопросов. На самом деле она едва что спрашивала. Как и Часлоу. Ни мольбы, ни криков. Так же, как и Часлоу. Нельзя допустить ошибки.

— Тогда не допускай, — говорит Эмили. Она берет его за руку. — Я завишу от тебя. А ту девушку звали Краслоу.

Он улыбается ей.

— В этом году мы не будем праздновать 4 июля, дорогая, но шестого…

Его улыбка расширяется.

— Шестого числа мы пируем.

3

Родди возвращается в подвал в десять часов вечера, после того как помог Эмили подняться по лестнице. Теперь она лежит в постели, где будет бодрствовать и мучиться от боли почти всю ночь, получив в самом ее конце час или два некрепного и неудовлетворительного сна. Если ей вообще удастся заснуть. Он уверяет себя, что ее сомнения относительно священных приемов пищи вызваны не рациональным мышлением, а болью, но это всё равно беспокоит его.

Он держит на тарелке запасной кусок печени, увидев по видеозаписи, что Даль продолжает отказываться от первой порции. Ему бы хотелось, чтобы у них было больше времени, как для пробуждения питательных веществ ее организма, так и потому, что нехорошо уступать требованиям пленницы, но Эмили не может долго ждать. Скоро она потребует, чтобы он отвез ее к врачу за обезболивающими таблетками, а это верная смерть.

Он ставит тарелку и говорит Даль выдвинуть пластиковый стакан от Ка’Чавы. Даль делает это, не спрашивая зачем. На его вкус, она действительно слишком похожа на ту женщину Чесли. В ней есть настороженность, которая ему не нравится и которой он не будет доверять.

Из кармана халата он достает бутылку «Артезии» и наливает немного — совсем немного — в стаканчик. Затем берет метлу и начинает подталкивать стаканчик в ее сторону. Ему нужно быть аккуратным, чтобы не опрокинуть его. Меньше всего ему хочется, чтобы эта маленькая горькая комедия превратилась в фарс. Она поднимает заслонку и вытягивает руку.

— Просто передайте ее мне, профессор.

Самый верный признак того, что он теряет контроль над ситуацией, — это если бы он согласился. Но он хихикает и говорит:

— Думаю, что нет.

Когда чашка оказывается достаточно близко, она хватает ее и жадно пьет. Два глотка — и всё.

— Съешь печень, и я дам тебе остальное. Откажешься — и не увидишь меня до завтрашнего вечера. — Пустая угроза, но Даль об этом не знает.

— Обещаете, что дадите мне оставшуюся воду?

— Торжественно клянусь. При условии, что тебя не стошнит. А если тебя вырвет в туалете после моего ухода, Эм это увидит. Тогда у нас будут неприятности.

— Профессор, у меня уже неприятности. Вы не согласны?

Она беспокоит его всё больше и больше. И немного пугает его. Смешно, но так оно и есть. Вместо ответа он с помощью метлы заталкивает печень. Даль не колеблется. Она берет ее, вгрызается зубами в сырую мякоть, отрывает кусочек и жует.

Он зачарованно смотрит на крошечные капельки крови на ее нижней губе. 5 июля он обваляет эти губы в неотбеленной муке и обжарит их на маленькой сковородке, возможно, с грибами и луком. Губы — прекрасный источник коллагена, а ее губы сотворят чудеса с его коленями, локтями и даже скрипучей челюстью. В конце концов, эта проблемная девушка будет стоить всех этих хлопот. Она пожертвует частью своей молодости.

Она откусывает еще кусочек, жует, глотает.

— Не ужасно, — говорит она. — У нее более густой вкус, чем у соленой печени. Плотный какой-то. Наслаждаешься, наблюдая, как я ем, придурок?

Родди не отвечает, но ответ утвердительный.

— Я не выберусь отсюда, правда? Нет смысла говорить, что я не расскажу ни одной живой душе, и всё такое, верно?

Родди готов к этому. Он удивленно расширяет глаза.

— Конечно, выберешься. Это правительственный исследовательский проект. Будут проведены определенные тесты, и, конечно, тебе придется подписать соглашение о неразглашении, но как только ты это сделаешь…

Его прерывает ее смех, который одновременно веселый и истеричный.

— Если я в это поверю, то вы можете мне продать мост. В Бруклине, в хорошем состоянии. Просто дайте мне чертову воду, когда я закончу.

Наконец, ее голос дрожит, а глаза начинают блестеть от слез. Родди испытывает облегчение.

— Сдержите свое обещание.

27 июля 2021 года

1

Холли возвращается к своему парковочному месту в двухчасовой зоне и закуривает сигарету, приоткрыв дверь и поставив ноги на тротуар. Ей приходит в голову мысль, что есть что-то исключительно извращенное в том, чтобы принимать все необходимые меры предосторожности против ковида, а затем наполнять свои легкие этой канцерогенной дрянью.

«Мне нужно перестать курить, — думает она. — Действительно нужно. Но не сегодня».

Скорее всего, её надежды, что боулинг-команда «Золотые Старички» её к чему-то приведет, потерпят полный крах. Сейчас ей трудно вспомнить, почему она вообще решила, что это что-то даст. Может быть, потому что Кэри Дресслер тоже регулярно посещал «Джет Март», как и Бонни? Ну, Дресслер тоже пропал, оставив свой мопед, но это довольно тонкая связь. Ей кажется, что Родди Харрис вряд ли подходит для роли Хищника с Ред-Бэнк (если таковой вообще существует). Она не знает, страдает ли жена Харриса от радикулита, наряду с мигренью — выяснить это возможно, хотя Холли не считает это первоочередной задачей, — но совершенно очевидно, что у Харриса хватает своих проблем. «По электропроводу» вместо «по какому поводу», «клевер» вместо «ковида», «температурная доля» вместо «височной доли», постояно путал ее имя. Кроме того, пару раз он просто останавливался, нахмурившись и глядя непонятно куда. Это не обязательно означает, что у него начинается болезнь Альцгеймера, но возраст подходящий. А еще…

— С дядей Генри всё так и начиналось, — говорит она.

Но раз уж она начала, говоря языком боулеров, сбивать эти кегли, то нужно добить это дело до конца. Она тушит сигарету в портативной пепельнице и направляется к шоссе. Эрни Коггинс живет в Апривере, до которого всего четыре выезда. Можно быстро доехать. Но теперь, когда дядя Генри пришел ей в голову, она не может перестать думать о нем. Когда она в последний раз навещала его? Весной, не так ли? Да. Мать просила ее, уговаривала, заставляла — в апреле, перед тем как Шарлотта заболела.

Холли доезжает до съезда на Апривер, замедляется, затем меняет решение и едет на север, в сторону Ковингтона, где находится и дом ее матери, и центр престарелых «Роллинг Хиллз», где теперь живет дядя Генри (если можно так выразиться). Там же живет еще один член команды по боулингу «Золотые Старички», так что она может убить двух зайцев одним ударом. Конечно, Виктор Андерсон, возможно, не более дееспособен, чем ее дядя; по словам Хью Клиппарда, Андерсон перенес инсульт, и если он находится на длительном лечении, то ему, скорее всего, не удалось восстановиться. В таком случае Холли вычеркнет его из своего списка и поговорит с Эрни Коггинсом завтра, когда будет посвежее. К тому же езда по шоссе успокаивает ее, а когда Холли находится в спокойном состоянии духа, ей иногда приходят в голову интересные идеи.

Но вся эта история начинает походить на охоту за призраками.

Во время четырехчасовой поездки в тот самый «Дэйз Инн», где она останавливалась три дня назад, ее телефон трижды загорается. Она не отвечает, хотя ее машина оборудована блютусом. Один звонок — от Джерома. Другой — от Пита Хантли. Третий — от Пенни Даль, которая, несомненно, хочет получить свежие новости. На что имеет полное право.

2

Когда Холли добирается до Ковингтона, у нее урчит в желудке. Она подъезжает к автокафе «Бургер Кинг» и делает заказ без колебаний, когда подходит ее очередь. У нее есть любимые блюда во всех фастфуд-франшизах. В «Бургер Кинг» это всегда «Биг Фиш», пирог «Херши» и кола. Подъехав к окошку оплаты, она тянется в левый карман за одной из своих перчаток с эмодзи и находит только флакончик санитайзера «Герм-Икс». Она достает из центрального бардачка пачку салфеток и, пользуясь ими, передает деньги и берет сдачу. Девушка в окошке смотрит на нее с жалостью и состраданием. Холли находит вторую перчатку в правом кармане и надевает ее как раз вовремя, чтобы подъехать ко второму окошку и забрать еду. Она понятия не имеет, куда делась пропавшая перчатка, да это и неважно. В багажнике лежит целая коробка их, подаренная Барбарой Робинсон.

Она регистрируется в мотеле и смеется над собой, когда осознает, что опять приехала без багажа. Она могла бы еще раз съездить в «Доллар Дженерал», но решает не делать этого, говоря себе, что фондовый рынок не рухнет, если она походит в одних и тех же трусиках два дня подряд. Идти сегодня вечером в центр по уходу за престарелыми тоже не имеет смысла: часы посещения заканчиваются в семь вечера.

Она медленно поглощает свой ужин, наслаждаясь сэндвичем с рыбой и еще больше радуясь пирогу «Херши». Ничто не сравнится с пустыми калориями, иногда думает она, когда чувствуешь себя растерянной и не знаешь, что делать дальше.

«О, ты прекрасно знаешь, что делать дальше», — думает она и звонит Пенни Даль. Та спрашивает, есть ли у нее успехи.

— Не знаю, — отвечает Холли. Это, как говаривал дядя Генри, Божья правда.

— Либо они у вас есть, либо их нет!

Холли не хочет пока говорить Пенни, что ее дочь, вероятно, стала последней жертвой серийного убийцы. В глубине души Холли уверена, что когда-нибудь это придется сказать, но пока у нее нет стопроцентных доказательств, говорить это было бы слишком жестоко.

— Я дам вам полный отчет, но мне нужны еще двадцать четыре часа. Вы не против?

— Нет, я против! Если вы что-то нашли, я имею право знать. Я плачу вам, черт побери!

Холли говорит:

— Позвольте мне сказать по-другому, Пенни. Вы можете потерпеть?

— Мне следует вас уволить, — бурчит Пенни.

— Это ваше право, — говорит Холли, — но на подготовку отчета о завершении дела у меня всё равно уйдет двадцать четыре часа. Я наткнулась на пару вещей.

— Многообещающих вещей?

— Я не уверена. — Ей хотелось бы сказать что-то более обнадеживающее, но она не может.

Наступило молчание. Затем Пенни говорит:

— Жду от вас ответа к девяти часам завтрашнего вечера, иначе я отказываюсь от ваших услуг.

— Справедливо. Просто сейчас я еще не привела…

«Свои мысли в порядок» — так она хотела завершить, но Пенни бросает трубку до того, как она заканчивает свою фразу.

3

Далее Холли звонит Джерому. Прежде чем она даже успевает поздороваться, он спрашивает, разговаривала ли она с Барбарой.

— Нет, а должна?

— Ну, у нее есть потрясающие новости, но я хочу, чтобы она сама рассказала их тебе. Спойлер: она тоже пишет, и она попала в число претендентов на литературную премию с большими деньгами. Двадцать пять косарей.

— Ты шутишь?

— Нет, не шучу. Но не рассказывай ее родителям. Им, возможно, она еще не сказала. Но я не из-за этого позвонил. Я, наконец, понял, что меня беспокоило в том фургоне. Который был на видеозаписи с камеры наблюдения в магазине.

— Что же?

— Кузов слишком высокий. Он не приподнят, как у этих монстр-траков, но заметен — на два-три фута выше обычного. Я поискал в Интернете, и оказалось, что такие фургоны делают только на заказ для людей с инвалидностью. Шасси поднимается для пандуса для инвалидной коляски.

4

Холли звонит Питу, стоя возле лёдогенератора и куря. Он пришел к тому же выводу о фургоне, что и Джером, только называет такой вид транспорта «инвалидкой». Холли морщится, благодарит его и спрашивает, как у него дела. Он отвечает, что он — как тот парень из песни группы «Чикаго», который чувствует себя сильнее с каждым днем. Ей приходит в голову мысль, что он пытается убедить себя в этом.

Она тушит сигарету и садится на ступеньки лестницы, размышляя. Теперь у нее есть практически конкретная информация, которую она может сообщить Пенни завтра вечером: всё более и более вероятным представляется, что Бонни похитил кто-то, притворяющийся инвалидом. Возможно, их всех. А может, и не притворяющийся? Холли вспоминает слова Имани: «Видно было, что бедной старушке больно. Она сказала, что нет, но я распознаю радикулит невооруженным взглядом».

Теперь она жалеет, что не смогла увидеть Эмили Харрис. Она должна узнать в колледже, есть ли у кого-нибудь информация о ее физическом состоянии, и обязательно внимательно рассмотрит жену Эрни Коггинса, когда будет разговаривать с ним завтра.

Вернувшись в свою комнату, она ложится на кровать и звонит Барбаре. Ее звонок сразу же попадает на автоответчик. Холли просит ее перезвонить до десяти тридцати, когда она отключит телефон, прочитает вечернюю молитву и ляжет спать. Затем она перезванивает Джерому.

— Я не могу дозвониться до Барбары и сгораю от любопытства. Расскажи мне, что там происходит.

— Это на самом деле тайна Барбары, Холли…

— Ну, пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста!

— Хорошо, но только пообещай сделать удивленный вид, когда Барб тебе расскажет.

— Обещаю.

И вот Джером рассказывает Холли, как Барбара долгое время тайно писала стихи и встречалась с Оливией Кингсбери.

— Оливией Кингсбери? — восклицает Холли, выпрямляясь. — Святые угодники!

— Как я понял, ты ее знаешь.

— Лично нет, но, Бог мой, Джером, она — одна из величайших поэтесс Америки! Удивительно, что Барбара нашла смелость подойти к ней, она молодец!

— У Барбары никогда не было недостатка в смелости.

— Когда я в юности пыталась писать стихи, я читала всё от Кингсбери, что смогла найти! Я не знала, что она еще жива!

— Ей почти сто лет, говорит Барб. В общем, эта Кингсбери заценила стихи Барбары и согласилась стать ее наставницей. Я не знаю, как долго это продолжалось, но в итоге Барб выдвинули на эту премию, Пенворт или что-то в этом роде…

— Премия Пенли, — говорит Холли. Она потрясена и восхищена своей подругой, которая проделала всё это и сумела сохранить в тайне.

— Да, точно. Но только не спрашивай, чем я занимался, Холлиберри, про мои сто тысяч долларов и все такое. Не говоря уже о предстоящем блестящем уик-энде в Монтоке. Ты не захочешь слушать о вечеринке, на которой может появиться Спилберг, и о всякой скучной ерунде.

Холли, конечно, хочет, и они разговаривают почти полчаса. Он рассказывает ей об обеде в «Бларни Стоун», о вручении авансового чека, о презентации своей книги и планах по ее продвижению, а также о возможном интервью в «Американском историческом обозрении» — перспективе, которая его в равной степени волнует и пугает.

Когда они исчерпывают то, что он называет «Превосходным приключением Джерома в Нью-Йорке», он просит ее рассказать ему о деле. Она рассказывает ему, но в конце признается, что ее расследование дела боулинг-команды — это, скорее всего, тупиковый путь. Джером не согласен.

— Вполне обоснованное направление расследования, Хол. Дресслер работал там. Его выбрали. Я думаю, их всех тщательно выбирали. Нет, я уверен в этом.

— Возможно, — говорит Холли, — но я сомневаюсь, что это дело рук старого боулера. А завтра я встречаюсь с жертвой инсульта. Я, наверное, надеялась, что один из них покрывает молодого родственника или друга. Покрывает или помогает.

По правде говоря, она всё еще надеется на это. У нее осталось менее суток, прежде чем ей нужно будет сообщить своему клиенту, что она раскопала, и ей хотелось бы иметь что-то конкретное для Пенни. Но это не самое главное. Ей хочется иметь что-то конкретное для себя.

5

Пока Холли разговаривает с Джеромом, Барбара Робинсон сидит с Мари Дюшан в приемном покое больницы «Кайнер Мемориал». Они сидят в ожидании ответа, удалось ли врачам стабилизировать сердцебиение Оливии. Они также ждут — хотя ни одна из них не признается в этом, — чтобы узнать, жива ли еще старая поэтесса.

Барбара звонит домой и разговаривает с отцом, Джимом. Она сообщает ему, что находится в больнице и ждет новостей о своей старой подруге. Очень старой подруге по имени Оливия Кингсбери. Это плохо, но есть и хорошие новости. Она просит его позвонить Джерому, и он всё объяснит, но сейчас они с сиделкой Оливии ждут информации о состоянии Оливии от врача.

— Ты в порядке, милая? — спрашивает Джим.

Честный ответ — нет, но она говорит «да». Он спрашивает, когда она вернется домой. Барбара говорит, что не знает, повторяет, что с ней всё в порядке, и завершает разговор. Чтобы скоротать время, она проверяет голосовые сообщения. Есть сообщение от Холли, но она пока не хочет разговаривать с подругой. Ей даже не хотелось разговаривать с отцом. Она пытается сконцентрировать все свои психические силы на том, чтобы сохранить жизнь Оливии. Несомненно, это глупо, но кто знает? Есть многое на свете, друг Горацио, как говорил Гамлет. Барбара сама видела кое-что из этого.

У нее также есть текстовое сообщение от Холли, и она отвечает на него, отправляя краткий ответ из двух слов, как раз в тот момент, когда к ним подходит врач Оливии. Один взгляд на его лицо говорит Барбаре и Мари о том, что новости плохие.

6

Пока Барбара читает текстовое сообщение от Холли и отправляет ей короткий ответ, Эмили Харрис стоит у окна спальни и смотрит вниз на Ридж-роуд. Когда Родди входит, она поворачивается к нему, пересекает комнату (медленно, но верно, лишь слегка прихрамывая) и обнимает его.

— Кажется, кому-то стало получше, — говорит Родди.

Она улыбается.

— Маленькими шажками, мой дорогой. Маленькими шажками. Женщина-детектив показалась не особо располагающей, да? Со своей маской и прилизанными вопросами?

— Да.

— Но мы должны не спускать с нее глаз. Я склонна думать, что ты прав, говоря, что она может расследовать дела Дресслера и Даль как различные дела для разных клиентов, хотя мне всё равно трудно в это поверить. И если она была здесь из-за девушки Даль и не сказала об этом, то это потому, что она что-то подозревает.

Они вместе подходят к окну и смотрят на ночную улицу. Родни Харрис думает о том, что если выйдет наружу то, что они сделали, то их заклеймят как сумасшедших. Его научная репутация, создававшаяся десятилетиями, рухнет в одночасье.

Эмили, более практичная участница их партнерства, всё еще думает о Бонни Даль. Что-то еще не дает ей покоя, но она не обращает на это внимания.

— Что могла узнать Гибни? Не так уж много. А может быть, и ничего. После Рождества Даль работала моим секретарем, но всего на короткое время, и я платила наличными. По этой причине я попросила ее молчать об этом. Напомнила ей, что это незадекларированный доход.

— И перед Рождеством тоже, — говорит Родди. — В качестве… ну, ты знаешь…

— В качестве эльфа, да. Для вечеринки. Но там было не меньше дюжины эльфов, всем заплатили наличными, и им было запрещено писать об этом в соцсетях.

Родди фыркает.

— С таким же успехом можно запретить ветру дуть.

Эм признает, что это правда, в наши дни молодые люди публикуют всё, включая фотографии своих интимных мест, но она знает, что Бонни Даль нигде не публиковала постов о своей работе рождественским эльфом. Ни в Фейсбуке, ни в Инстаграме, ни в Твиттере. Эмили проверила, но это еще не всё.

— Она знала, что работа секретарем была не за горами, и не хотела ее потерять.

— Она могла рассказать своей матери.

Настала очередь Эм фыркать.

— Только не это, она считала свою мать вмешивающейся во всё сукой, а парень был не при делах. У Гибни не было информации о наших отношениях — наших кратковременных отношениях — с Даль. По крайней мере, до сегодняшнего дня. Ты видел, как она боялась прикоснуться к тебе? Трусливая мышь! — Эмили смеется, затем морщится и сжимает поясницу.

— Бедная моя милая, — говорит Родди. — Как насчет немного свежего крема для твоих болячек?

Она благодарно улыбается ему.

— Это было бы хорошо. И Родди? У тебя еще есть «Вещь номер один»?

— Да.

— Неси ее с собой. На всякий случай. Не забудь! — Он так много забывает в последнее время.

— Я принесу и не забуду. А у тебя всё еще есть «Вещь номер два»?

— Да. — Она целует его. — А теперь помоги мне снять ночную рубашку.

7

Билл Ходжес однажды сказал Холли, что расследуемое дело похоже на яйцо.

Это было в конце его жизни, когда он испытывал сильные боли и принимал много лекарств. В обыденной жизни он был практичным человеком — полицейским в первую очередь, последнюю очередь и всегда, — но когда он находился под воздействием морфия, у него появлялась склонность говорить метафорами. Сидя у его постели, Холли внимательно слушала. Она хотела знать всё, чему бы он мог ее научить. Впитывала всё до последней мелочи.

«Большинство дел хрупки, как хрупки яйца. Почему? Потому что большинство преступников — тупицы. Когда дело доходит до грязных дел, даже умные оказываются дураками. Иначе бы они не стали заниматься этой грязью. Поэтому относись к делу как к яйцу. Ты разбиваешь его, взбиваешь, кладешь на сковороду с маслом. И тогда у тебя получится отличный омлет».

Дело-яйцо Холли начинает трескаться в ее номере «Дэйз Инн», когда она стоит на коленях у кровати и читает молитву.

4 июля 2021 года

1

Родни Харрис — шеф-повар в семье, и это хорошо, потому что Эмили по-прежнему мучают сильные боли в спине из-за радикулита. Когда он попросил ее оценить боль по универсальной шкале от одного до десяти, она ответила, что в настоящее время уровень боли равен двенадцати. И по ее внешнему виду это заметно: глаза глубоко ввалились, а кожа на скулах натянута так туго, что блестит. Он говорит ей, чтобы нужно держаться, их нынешняя пленница вчера съела всю печень, и ее не вырвало. Он говорит, что скоро Эмили станет легче.

Сегодня вечером шеф-повар Харрис готовит свои знаменитые отбивные из баранины с чесночным маслом. К ним будет подана свежая стручковая фасоль, украшенная кусочками бекона. Запах стоит чудесный, и он уверен, что Бонни Даль его уловила, потому что дверь в подвал открыта, и он поставил вентилятор на стойку, чтобы тот обдувал верх чугунной сковороды, на которой жарятся бараньи отбивные.

Он подходит к холодильнику и достает бутылку диетической пепси, которая была последней покупкой Бонни. Она холодная и приятная. Он спускается по лестнице, не торопясь и держась за перила. Его бедра не так больны, как у бедной Эмили с ее радикулитом, но они и не хороши. И его чувство равновесия уже не то, что раньше. Он считает, что причиной может быть небольшая атрофия среднего уха. Но и это скоро пройдет.

Бонни стоит у решетки клетки. Ее светлые волосы слиплись и потеряли почти весь свой блеск. Ее лицо изможденное и бледное.

— Где вы были? — хрипло спрашивает она, как будто она тут командует, а он — дворецкий. — Я ждала здесь целый день!

Родди считает, что она несёт бессмыслицу — где еще она могла быть весь день? — но он улыбается.

— У меня было довольно много дел. Пишу ответ на глупую статью.

Он всегда пишет ответы на глупые статьи, и это всегда похоже на крик вопиющего в пустыне. Но что остается делать, кроме как продолжать сражаться? В любом случае он сомневается, что Бонни Даль сейчас волнуют его проблемы. Что вполне объяснимо. Бог знает, когда она в последний раз что-то ела, кроме печени. Она голодна и ужасно хочет пить. Он мог бы сказать ей, что ее проблемы скоро закончатся, но сомневается, что это ее успокоит.

— Ужин почти готов. На этот раз не печень, а…

— Баранина, — говорит она. — Я чувствую ее запах, и это сводит меня с ума. Мне кажется, вы специально так сделали. Если вы собираетесь меня убить, почему бы просто этого не сделать, прекратив пытки?

— У меня нет намерений тебя пытать. — Это правда. Ему вообще плевать. Она — скот, и не более того. — Смотри, что я тебе принес. Утоли свою жажду, очисти свой вкус, и я принесу тебе что-то гораздо более приятное, чем сырая печень.

Черта с два. Даль суждено умереть с чистой печенью и пустым желудком. Он ставит бутылку диетической пепси и с помощью веника аккуратно закатывает ее через заслонку на дне клетки. Она наклоняется, хватает ее и смотрит на нее с жадностью и подозрением.

— Всё еще запечатанная, как только что из магазина, — говорит Родди. — Убедись сама. Я бы принес тебе одну с сахаром — для энергии, понимаешь, — но у нас нет газировки в доме.

Бонни откручивает крышку, нарушая герметичность, и пьет. Она не замечает заклееную микроскопическую дырочку, куда входила игла гиподермы, и выпивает уже больше половины шестнадцатиунцийной бутылки, прежде чем останавливается и смотрит на него.

— Вкус не тот.

— Выпей до дна. Потом я принесу тебе бараньи отбивные и стручковую фа…

Она бросает бутылку через решетку и промахивается на дюймы. Даже наполовину наполненная, она бы оставила бы синяк не менее неприятный, чем тот, который она ему уже нанесла.

— Что там было? Что вы мне дали?

Он не отвечает. Она не ела ничего, кроме вчерашнего фунта печени, и сегодня вообще ничего не пила. Несмотря на то, что валиум находится в растворе, а не введен внутривенно, его большая доза действует на нее быстро. Ее колени начинают подкашиваться всего через три минуты удивительных по своей нецензурности выражений. Она держится за решетку, чтобы не упасть, жилы на руках вздуваются.

— За что? — у нее хватает сил только на это. — Почему?

— Потому что я люблю свою жену. — Он делает паузу, затем добавляет. — И себя, конечно. Я люблю себя. Приятных снов, Бонни.

Наконец, она сваливается с ног. Или так кажется. Будет разумным быть очень осторожным с ней; она молода, а он стар.

Нужно немного подождать.

2

Наверху, в их спальне, Эмили свернулась, лежа на боку: одна нога — та, в которой воспален седалищный нерв — подогнута к животу, а другая вытянута. Это единственное положение, которое приносит ей хоть какое-то облегчение.

— Она отключилась, — говорит Родди.

— Ты уверен? Ты должен быть уверен на сто процентов!

Он достает из кармана иглу для подкожных инъекций.

— Я добавлю немного этого. Лучше перестраховаться.

— Но не порть ее! — Эмили протягивает к нему руку. — Не порть мясо! Не порть ее печень! Мне это нужно, Родди! Мне это нужно!

— Я знаю, — говорит он. — Будь сильной, моя любовь. Осталось ждать совсем немного.

3

Спускаясь по лестнице в подвал, Родди слышит громкий храп. Он решает, что это не храп человека, притворяющегося спящим. Тем не менее, нужно соблюдать осторожность. Он просовывает ручку метлы через заслонку и тычет в девушку. Никакой реакции. Он делает это снова, сильнее. По-прежнему никакой реакции. Он наклоняется, держа шприц в одной руке, а другую просовывая через заслонку. Он берет ее за пальцы и вытаскивает руку. Она хватает его за запястье… но слабо. Затем ее пальцы расслабляются.

«Не стоит рисковать», — думает он и делает укол в запястье. Только половину содержимого шприца. Затем он ждет.

Через пять минут он набирает код на двери клетки, полагая, что если она сможет сопротивляться после двойной дозы снотворного, то она — Супергёрл. Он хотел бы, чтобы Эмили стояла наготове с пистолетом, но сейчас она не в состоянии даже спуститься в подвал. Было бы неплохо иметь лифт, но они никогда даже не обсуждали этот вопрос. Как бы они объяснили рабочим стоящую в конце подвала огромную клетку? Или дробилку для древесины?

Проблемы не возникает. Бонни Даль не Супергёрл; она лежит без сознания. Родди берет ее за руки и тащит через весь подвал к небольшой двери рядом со стеной с инструментами. В соседней комнате на конце шланга выхода дробилки для древесины свисает полиэтиленовый мешок объемом в пятьдесят галлонов. В центре комнаты стоит операционный стол. Тут тоже есть инструменты, но они лабораторного и хирургического типа.

Последняя часть этой операции — так сказать, операция перед операцией — самая сложная: уложить на стол девушку без сознания весом в сто сорок фунтов. Неимоверным усилием Родди удается поднять ее, его спина скрипит, а бедра визжат от боли. На одно страшное мгновение ему кажется, что он уронит ее. Затем он думает об Эм, лежащей в их постели с подтянутой ногой, на лице которой застыла печать невыносимой боли, и последним усилием он перекатывает Даль на стол. Она чуть не сваливается с другой стороны, что было бы зловещей шуткой. Одной рукой он хватает ее за волосы, другой — за бедро и тянет ее назад. Она издает мягкий гортанный стон и произносит слово, которым, возможно, является слово «мама». Он думает, как часто они в самом конце зовут маму, даже если мама плохая. И парнишка Стайнман, конечно, тоже звал мать. Хотя он стал необходимостью только потому, что они не подозревали, насколько помешана была Эллен Краслоу на своей идиотской веганской диете.

Родди наклоняется, задыхаясь и надеясь, что с ним не случится сердечного приступа. Нам бы сюда лифт, думает он. Это правда, но как объяснить монтажникам лифта, зачем там стоит клетка для скота, а? Когда его сердцебиение, наконец, замедляется, он защелкивает её запястья и лодыжки. Затем расставляет кастрюли для ее органов, берет скальпель и начинает срезать с нее одежду.

27 июля 2021 года

1

Холли дошла в своих молитвах до того момента, когда она говорит Богу, что всё еще скучает по Биллу Ходжесу, и тут Вселенная подкидывает ей еще одну веревку.

Её телефон проигрывает свою коротенькую мелодию. Она не узнает номер и почти отклоняет вызов, думая, что это будет какой-нибудь парень из Индии, предлагающий продлить гарантию на автомобиль или продающий уникальное лекарство от ковида, но она погружена в дело — дело-расследование — и поэтому берет трубку, готовая оборвать разговор, как только начнется предложение.

— Алло? Это Холли? Холли Гибни?

— Да. А кто это?

— Рэнди? — Как будто он сам не до конца уверен в собственной личности. — Рэнди Хольстен? Ты приходила и спрашивала про Тома? И про его подругу, ту Бонни?

— Верно.

— Ты просила меня позвонить, если я что-нибудь вспомню, помнишь?

Холли не думает, что Рэнди пьян, но догадывается, что он поддал немного.

— Да, просила. И вы?

— Что я?

«Терпение», — думает она.

— Вы вспомнили что-то, Рэнди?

— Да, но, наверное, это ничего не значит. Я был на вечеринке, да? Новогодней вечеринке, и я был весьма пьян…

— Да, вы рассказывали.

— И я был на кухне, потому что там было пиво, и зашла эта Бонни, и мы немного поговорили. Не думаю, что она была пьяна, точно, но она выпила немного, ходила зигзагами, если ты понимаешь, о чем я. В основном говорил я, я всегда так делаю, когда навеселе, а она в основном просто слушала. Думаю, может быть, она вышла, чтобы быть подальше от Тома, я вам говорил об этом?

— Говорили.

— Но она сказала одну вещь, которую я запомнил. Я не вспомнил ее, когда мы разговаривали в «Старбаксе», вспомнил ее позже. Не хотел звонить тебе, но потом подумал, какого черта.

— Что она сказала?

— Я спросил ее, чем она занималась на рождественских каникулах, и она сказала, что была эльфом. Я говорю: что? А она говорит, что была рождественским эльфом. Это ведь ничего не значит, правда?

Холли произносит фразу из фильма «Империя наносит ответный удар»:

— Всё что-то значит, однозначно.

Рэнди едва не лопается от смеха.

— Йода! Прекрасно! Ты крута, Холли. Эй, если ты когда-нибудь захочешь пойти куда-нибудь, съесть бургер и попить пивка…

Холли благодарит его, говорит, что примет это к сведению, и завершает разговор. Она заканчивает молитву на автопилоте.

Эльф. Она сказала, что была рождественским эльфом. Это, наверное, неважно, но как сказал бы Йода: «Интересно в самом деле».

Возможно, Пенни знает, о чем говорила Бонни, но Холли не хочется разговаривать с Пенни без крайней необходимости. Теперь, когда сон полностью улетучился, ей хочется выкурить сигарету. Она одевается и спускается к автомату со льдом. По дороге у нее возникает идея. Закурив, она ищет в своих контактах Лакейшу Стоун и звонит ей.

— Если это очередная просьба о пожертвовании на нужды церкви…

— Нет. Это Холли Гибни, Кейша. Могу я задать вам небольшой вопрос?

— Конечно, если это поможет вам найти Бонни. Вы ведь не нашли её еще, так?

Холли, которая всё более уверена, что Бонни больше нет в живых, говорит:

— Пока нет. Она когда-нибудь говорила вам о том, что она… это, наверное, прозвучит безумно… рождественский эльф?

Кейша смеется.

— Это ни капельки не безумно, подруга. Она была рождественским эльфом. Если эльфы Санты одеваются, как сам Санта, то есть с бородой и в красной шапочке. Но у нее были эльфийские туфельки, симпатичные зеленые с фигурными носками. Купила их в «Гудвилле», говорила она. Почему вы об этом спрашиваете?

— Это было в торговом центре? Сезонная подработка?

— Нет, на рождественской вечеринке. Вечеринка была через Зум из-за ковида, но эльфы — я не знаю, сколько их было, помимо Бонни, может, дюжина — обходили гостей вечеринки с закусками и упаковками пива. А может, некоторые из них получали шампанское. Факультет, понимаете, нужно соответствовать.

Холли чувствует, как что-то теплое поднимается по ее спине от основания позвоночника к затылку. Пока она еще не видит ничего реального, но редко когда у нее бывает такое сильное предчувствие.

— А чья это была вечеринка, вы не знаете?

— Этих старых профессоров на пенсии. Он — с факультета естественных наук, она — с английского. Харрисы.

2

Холли закуривает еще одну сигарету и идет по парковке «Дэйз Инн», слишком погруженная в свои мысли, чтобы подобрать окурок предыдущей сигареты. Она просто наступает на него и продолжает идти, опустив голову и нахмурив брови. Она с трудом справляется с потоком нахлынувших предположений и вынуждена напоминать себе, что это всего лишь предположения. Билл говорил о том, что дело похоже на яйцо. Он также говорил о синдроме голубого «Шевроле»: как только вы купили голубой «Шевроле», вам везде мерещатся голубые «Шевроле».

Предположение, твердит она себе, закуривая очередную сигарету. Не факт, только предположение. Похожее на правду.

Но.

Кэри Дресслер работал в клубе «Вышибала»; Родди Харрис, он же Смолл-Болл, играл в боулинг в «Вышибале». Мало того, Кэри иногда играл в команде Родди. Бонни Даль работала у Харрисов на Рождество, хотя — не спеши, девочка! — это была всего лишь разовая подработка. Что касается Эллен Краслоу…

Она перезванивает Кейше.

— Снова я. Извините, что побеспокоила, если вы готовились ко сну.

Кейша смеется.

— Только не я, я люблю читать допоздна, когда в доме тихо. А в чем дело, киса?

— Вы не знаете, была ли Бонни еще как-то связана с Харрисами? После рождественской вечеринки, имею в виду.

— Вообще-то да. В начале этого года Бонни некоторое время работала на миссис Профессор, писала благодарственные письма и приводила в порядок ее контакты. Хрень всякую. Показывала ей компьютерные хитрости, хотя ей показалось, что миссис Профессор знает о компьютерах немного больше, чем дает понять. — Кейша колеблется. — Она сказала, что, может, старушка к ней немного неравнодушна. Почему вы спрашиваете?

— Я просто пытаюсь отследить ее контакты и то, чем она занималась с конца 2020 года до момента исчезновения, — говорит Холли. Это всего лишь отдаленное подобие правды. — Могу я задать вам еще один вопрос, но не о Бонни, а о другой женщине, которую вы упоминали? Эллен Краслоу?

— Конечно.

— Вы сказали, что с подругами общались с ней в «Колокольне», но не говорили ли вы, что она также работала в здании факультета естественных наук?

— Да. Оно находится совсем рядом с «Юнионом». Это имеет значение?

— Наверное, нет. — А, возможно, имеет. Возможно, у Родни Харриса всё еще есть кабинет там. Профессора колледжей никогда по-настоящему не уходят на пенсию, не так ли? Даже если сейчас нет, у него мог быть там кабинет, когда пропала Эллен.

3

У Холли закончились сигареты, но рядом с мотелем есть магазин «7-Eleven»[136]. Она направляется туда по служебной дороге, как звонит ее телефон. Это Таня Робинсон. Холли здоровается и садится на скамейку у магазина. Выпала роса, и сиденье ее брюк намокает. Обычно ее это очень напрягает, так как другой пары у нее нет. Сейчас она почти не замечает этого.

— Я хотела рассказать вам о Барбаре, — говорит Таня.

Холли выпрямляется.

— С ней всё в порядке?

— Она в порядке. Она рассказала вам свои новости? Я думаю, у нее сегодня столько всего произошло, что она не успела.

Холли делает краткую паузу, но если Таня знает, то, наверное, можно сказать, что и она знает.

— Она не успела, но Джером рассказал. Это замечательно. В поэтических кругах премия Пенли — это очень большое событие.

Таня смеется.

— Теперь у нас в семье два писателя! В это трудно поверить. Мой родной дед вообще едва умел читать. Что касается прадедушки Джима… ну, вы о нем знаете.

Холли знает. Пресловутый чикагский гангстер Алтон Робинсон, о котором Джером написал книгу, готовящуюся к публикации.

— Барбара встречалась с местной поэтессой по имени Оливия Кингсбери…

— Я знаю ее, — говорит Холли. Она не ставит в известность Таню, что Кингсбери — это гораздо больше, чем просто местная поэтесса. — Джером говорит, что она наставляет Барбару.

— Уже несколько месяцев, и сегодня я впервые узнала об этом. Полагаю, ей показалось, что ее обвинят в подражании брату, если она расскажет, но это просто смешно. Но это же Барбара. Как бы то ни было, они стали очень близки, и сегодня миссис Кингсбери пришлось лечь в больницу. Фибрилляция. Вы знаете, что это такое?

— Да. Очень жаль, но в ее возрасте со здоровьем возникают серьезные проблемы. Оливии Кингсбери почти сто лет.

— Им удалось стабилизировать ее состояние, но бедняжка страдает еще и от рака — Барбара сказала, что он у нее много лет, но теперь распространился на легкие и мозг. Она говорила еще что-то, но было трудно разобрать, потому что она плакала.

— Мне очень жаль.

— Она попросила меня обзвонить всех ее друзей. Она возвращается в дом миссис Кингсбери с сиделкой, которая так же расстроена, как и Барби. Они вдвоем останутся там на ночь, а завтра, наверное, привезут миссис Кингсбери домой. Старушка сказала им, что не хочет умирать в больнице, и я ее понимаю.

— Это очень по-взрослому со стороны Барбары, — говорит Холли.

— Она хорошая девочка. Ответственная девочка. — Таня уже сама слегка плачет. — Она планирует остаться там до конца недели и на выходные, но, возможно, это будет не так долго. Барбара сказала, что миссис Кингсбери ясно дала понять, что если фибрилляция повторится, она не хочет возвращаться в больницу.

— Понятно. — Холли вспоминает свою мать, которая умерла в больнице. Одна. — Передайте Барбаре всю мою любовь. А насчет премии Пенли — поздравьте ее с попаданием в шорт-лист.

— Обязательно, Холли, но не думаю, что ей сейчас есть до этого дело. Я предложила прийти, но Барбара отказалась. Думаю, она и Мари — так зовут сиделку — хотят остаться наедине с миссис Кингсбери. Похоже, у нее больше никого нет. Она их всех пережила.

4

Подтекст звонка Тани заключается в том, что Барбара будет недоступна, пока будет ухаживать за Кингсбери во время болезни своей подруги и наставницы, однако когда Холли возвращается в свою комнату с двумя свежими пачками сигарет в карманах карго-брюк, она всё равно звонит Барбаре. Прямиком на голосовую почту. Она говорит, что Таня ввела ее в курс дела, и если Барбаре что-то понадобится, ей нужно будет только позвонить. Холли жаль, что плохие новости пришли так быстро вслед за хорошими.

— Я люблю тебя, — заканчивает Холли.

Она раздевается, чистит зубы пальцем и небольшим количеством мотельного мыла (ох) и ложится в постель. Она лежит на спине, глядя в темноту. Мысли никак не хотят отключаться, и ей страшно, что ее ждет бессонная ночь. Она вспоминает, что на дне ее сумки завалялось несколько таблеток мелатонина, и принимает их, запивая глотком воды. Затем она проверяет телефон на наличие текстовых сообщений.

Сегодня всего одно, и оно от Барбары. Только два слова. Холли садится на кровать и перечитывает их снова и снова. Тепло снова поднимается вверх по ее позвоночнику. Текст, который она отправила Барбаре вместе с фотографией Кэри Дресслера и боулинг-команды «Золотые Старички», был краток: «Ты помнишь этого парня?»

Ответ Барбары, скорее всего, отправленный из больницы, еще короче: «Которого именно?»

5 июля 2021 года

1

— Думаю, что сегодня вечером ты сможешь мне помочь, — говорит Родди, входя в спальню.

Эмили обнажает зубы в страдальческой улыбке. Гамбургер, который он принес ей — с кровью, как она любит, — всё еще лежит на ночном столике. Она успела откусить всего один кусочек.

— Не думаю, что сегодня я вообще смогу встать с кровати, не говоря уже о помощи тебе. Тебе придется сделать всё самому. Эта боль… её невозможно описать.

В руках у него поднос, на котором лежит салфетка. Теперь он поднимает ее и показывает ей бокал, наполненный белым, похожим на сало веществом, испещренным красными волокнами. Рядом с ним лежит ложка.

— Я его сберёг.

Вообще-то это неправда. Дело в том, что он совсем забыл про него. Он нашел его в морозильнике, когда рылся там в поисках одного из замороженных блюд, которые он любит на обед. Он разогрел пудинг из сала в духовке, очень осторожно. Микроволновая печь убивает большинство питательных веществ, это общеизвестный факт. Неудивительно, что многие американцы так нездоровы; этот вид приготовления пищи должен быть запрещен законом.

Впалые глаза Эмили сверкнули жадностью. Она протягивает руку.

— Дай мне! Ты должен был дать мне его вчера, жестокий ты человек!

— Вчера ты мне не была нужна. Сегодня нужна. Половину внутрь, половину наружу, Эм. Ты знаешь процедуру. Половину и половину.

Он передает ей бокал и ложку. Питер Стайнман не был особо жирным ребенком, но то, что он отдал при обработке, было съедобным золотом. Его жена начинает быстро есть, прихлебывая из бокала. По ее подбородку скатывается капля жира с несколькими волосковидными нитями сухожилий. Родди ловко подхватывает ее и засовывает обратно ей в рот. Она сосет его палец, что когда-то давно превратило бы набалдашник в его штанах в рельсовую шпалу, но не теперь, и с этим ничего не поделаешь. Виагра и другие препараты для лечения эректильной дисфункции не просто вредны для мозга, они ускоряют ход хромосомного часового механизма. За каждый половой акт с использованием Виагры вы теряете полгода жизни. Это доказанный факт, хотя фармацевтические компании, конечно же, его замалчивают.

Он выхватывает у нее бокал, прежде чем она успевает его полностью съесть. Он чуть не роняет его — какая это была бы трагедия, — но успевает спасти его, прежде чем тот скатывается с кровати и разбивается об пол.

— Перевернись. Я подниму твою ночную рубашку.

— Я смогу сама.

Она приподнимает ночную рубашку, обнажая морщинистые бедра и тощие ягодицы. Он начинает разглаживать остатки жира и сухожилий на её левой щеке и по внутренней стороне бедра, где этот назойливый нерв испускает свое высокое напряжение. Она издает легкий стон.

— Лучше?

— Думаю… да, лучше. О, Боже, да.

Он достает из бокала всё до последней капли и продолжает размазывать и разминать. Вскоре блеск жира практически исчезает, впитываясь, успокаивая этот противный красный нерв и усыпляя его.

«Нет, не усыпляя», — думает он, — «а только заставляя задремать. Настоящее облегчение наступит позже, с печенью девушки. А затем питательные супы, рагу, филе и котлеты».

Под его ногтями остаются маленькие белые полумесяцы жира. Он облизывает их дочиста и досуха, затем опускает её ночную рубашку обратно.

— Теперь отдыхай. Поспи, если сможешь. Готовься к этому вечеру.

Он целует потную впадинку на её виске.

2

Незадолго до одиннадцати вечера Бонни Даль просыпается, лежа обнаженной на столе в маленькой, ярко освещенной комнате. Ее запястья и лодыжки зажаты. Родни и Эмили Харрис смотрят на неё. На обоих надеты перчатки до локтя и длинные резиновые фартуки.

— Ку-ку, — говорит Родди, — я тебя вижу.

В голове Бонни всё еще туман. Она почти уверена, что это сон, самый худший кошмар на свете, но знает, что это не так. Она поднимает голову. Она тяжела, как бетонный блок, но Бонни удается ее поднять. Она видит, что ее тело разрисовано маркером. Она стала похожей на какую-то странную карту.

— Вы всё-таки собираетесь меня изнасиловать? — У нее пересохло во рту. Слова звучат хрипло.

— Нет, дорогая, — говорит Эмили. Ее волосы свисают клочьями вокруг лица, такого бледного и впалого, что оно напоминает череп. Ее глаза блестят. Ее рот — это извивающаяся линия боли. — Мы собираемся тебя съесть.

Бонни начинает истошно кричать.

28 июля 2021 года

1

Эмили стоит у окна спальни в предрассветный час и смотрит на Ридж-роуд, пустую в лунном свете. За ее спиной Родни спит с открытым ртом, издавая громкий скрипучий храп. Этот звук слегка раздражает, но Эмили всё равно завидует его отдыху. Она проснулась в четверть четвертого, и сегодня ей уже не уснуть. Потому что она знает, что ее мучает.

Она должна была догадаться об этом сразу же, как только Гибни позвонила со своей лапшой на уши о том, что Дресслер подозревается в угонах автомашин. Это было так очевидно. Почему же она сразу не поняла? Сначала она подумала, не начинает ли она сходить с ума так же, как сходит с ума Родни (в этот короткий час она может признать, что это правда). Но она знает, что это не так. Ее ум такой же острый, как и прежде. Просто некоторые вещи настолько велики, настолько чертовски очевидны, что их не замечаешь. Как некий уродливый, громоздкий предмет мебели, к которому привыкаешь и просто обходишь его стороной. Пока не врежешься в него лицом.

Или пока не приснится сон об одной черной суке-вегетарианке.

«И я знала», — думает Эм. — «Должно быть, знала. Я сказала ему, что отдельные дела, связанные с двумя людьми, которых мы похитили, были бы очень большим совпадением. Он отмахнулся от этого. Сказал, что совпадения случаются, и я согласилась».

Согласилась! Боже, какая глупость!

Ни разу не вспомнила — по крайней мере, тогда, — что Гибни, пользуясь своим псевдонимом ФанаткаЛоренБэколл, отправляла запросы семейке Краслоу, которых она нашла в Твиттере. Эм допускает, что Даль и Дресслер действительно могли быть совпадением. Но Даль, Дресслер и Краслоу?

Нет.

Эмили отворачивается от окна и медленно направляется в ванную, прижимая одну руку к пульсирующей пояснице. Встав на цыпочки (болит!), она добирается до верхней полки аптечки и находит там пыльную коричневую бутылочку без этикетки. Внутри лежат две зеленые таблетки. Это их последний запасной выход, если он понадобится. Эм остается надеяться, что они ими не воспользуются. Она возвращается в спальню и смотрит на храпящего с открытым ртом мужа. Она думает: «Он выглядит таким старым».

Она ложится и кладет маленькую коричневую бутылочку под подушку. Утром она расскажет ему о том, что сейчас знает и что должна была знать раньше. А пока пусть старичок поспит.

Эмили ложится на спину и смотрит в темноту.

2

Мелатонин сработал. Проснувшись, Холли чувствует себя новой женщиной. Она принимает душ, одевается, затем проверяет свой телефон. Она установила режим «Не беспокоить» и теперь видит, что в четверть второго ночи ей звонил Пит Хантли. Есть голосовое сообщение, но это не Пит. Это его дочь, звонящая с телефона Пита.

«Привет, Холли, это Шона. Папа в больнице. У него рецидив. Проклятый коронавирус не отпускает его».

«Он говорил, что с каждым днем чувствует себя всё сильнее», — думает Холли. — «Как в песне группы «Чикаго».

«Он пошел выбрасывать пакет с мусором в мусоропровод. Потерял сознание в коридоре. Миссис Лотроп нашла его и вызвала в 911. Я была с ним всю ночь. Сердечного приступа не было, вентилятор, слава Господу, не понадобился. Сегодня утром ему вроде бы лучше, но, наверное, он станет одним из этих чертовых долгосрочных больных. Они проведут несколько тестов, а затем отправят его домой. Им нужно место. Эта хрень повсюду. Ты лучше позаботься о се…» На этом сообщение заканчивается.

Холли хочется швырнуть телефон через всю комнату. Это, как сказала бы Шона Хантли, чертовски плохой способ начать чертов день. Она вспоминает, как Алтея Хаверти в боулинг-клубе говорила о вымышленном гриппе и с легким презрением посмотрела на предложенный Холли локоть. Мол, не обижайтесь, но я так не делаю. Холли не желает, чтобы она загремела в больницу с кислородной маской на ее жирном отрицающем ковид лице, но…

Вообще-то она этого желает.

3

Холли заезжает в «Бургер Кинг» на завтрак, надевая свежую пару перчаток, чтобы расплатиться у одного окна и забрать еду у другого. Она ест в своей комнате, затем выписывается из отеля и направляется в дом престарелых «Роллинг-Хиллз». Она приезжает туда слишком рано для часов посещения, поэтому паркуется, открывает дверь и закуривает сигарету. Отправляет Барбаре сообщение, спрашивая, что та имела в виду под вопросом «Который именно?». Ответа она не получила, да и не ожидала, он ей не сильно нужен. Барб, видимо, узнала и Родни Харриса, и Кэри Дресслера. Холли очень любопытно, как она познакомилась с профессором Харрисом. Одно она знает точно: мысль о том, что Барбара может находиться рядом с Харрисом, заставляет ее нервничать.

Она гуглит профессора Родни Харриса и получает море информации, включая фотографии более молодой версии с темными волосами и всего лишь несколькими морщинами. Затем она гуглит профессора Эмили Харрис и получает еще одну порцию информацию, подтверждающую слова Кейши. Бонни знала Эмили Харрис. Работала на Эмили Харрис.

Родни знал Кэри Дресслера. Не курил с ним травку, но играл с ним в боулинг, когда «Золотым Старичкам» требовалась замена.

Родни мог знать Эллен Краслоу. Мог болтать с ней; они работали в одном здании, и, по словам Кейши Стоун, эта женщина была не прочь пообщаться.

Она снова пишет Барбаре, на этот раз более конкретно: «Ты узнала Родни Харриса? Ты с ним знакома? Я знаю, что ты занята, но дай мне знать, когда освободишься».

Она смотрит на часы и видит, что уже девять утра. Часы посещения официально начались. Она не ожидает услышать ничего нового от Виктора Андерсона (если вообще что-то услышит) и прекрасно знает, что не узнает ничего полезного от дяди Генри, но она уже здесь, так что вполне может продолжить. К десяти она может закончить, связаться с Питом, а затем отправиться в обратный путь в город. Заедет ли она поговорить с Эрни Коггинсом? Возможно, но она склоняется к тому, что этого делать необязательно.

Всё указывает на Харрисов.

4

Холли подходит к стойке регистрации и называет имена людей, которых она хочет навестить. Дежурная миссис Норман проверяет компьютер и делает короткий звонок. Она сообщает, что Генри Сируа сейчас принимает ванну с губкой и стрижется, а Виктор Андерсон находится на застекленной террасе, и хотя он в здравом уме и твёрдой памяти, его очень трудно понять. Если Холли немного подождет, то вскоре после начала часов посещения обычно приходит его жена, которая прекрасно его понимает.

— Эвелин — настоящее сокровище, — говорит миссис Норман.

Холли соглашается подождать жену Андерсона, потому что у нее возникает идея. Возможно, это плохая идея, но она единственная у нее. Ее партнер находится в больнице, Джером — в Нью-Йорке, а Барбара занята своей умирающей подругой. Даже если бы это было не так, Холли не стала бы просить ее о помощи. Только не после Чета Ондовски.

Она включает свой айпад и просматривает фотографии дома 93 по Ридж-роуд как на сайте Zillow (где его оценочная стоимость составляет 1,7 млн. долларов), так и на Google Street View. Дом она уже видела; теперь ей хочется взглянуть на гараж, но она разочарована. Подъездная дорожка уходит вниз, и она видит только крышу. Увеличение изображения не помогает. Очень жаль.

Входит стройная женщина — белые брюки, белые кроссовки на низком ходу, белые волосы с модной стрижкой пикси — и подходит к миссис Норман. Они разговаривают, и миссис Норман указывает на Холли. Холли поднимается, представляется и протягивает локоть. Миссис Эвелин Андерсон стукается своим об него и спрашивает, чем она может помочь.

— Я бы хотела задать несколько вопросов вашему мужу. Совсем немного, если это его не утомит. Я расследую дело об исчезновении человека, который работал в «Вышибале», Кэри Дресслера. Как я понимаю, мистер Андерсон иногда играл с ним в боулинг. Миссис Норман сказала, что вы могли бы… ну…

— Перевести? — с улыбкой спрашивает миссис Андерсон. — Да, я могу это сделать. Я никогда не виделась с мистером Дресслером, но знаю, кто он такой. Вик говорил, что он отлично играет в боулинг и вообще хороший парень. Называл его «мужиком». — Она понижает голос до шепота. — Я думаю, иногда они выходили на задний двор покурить травы.

— Я тоже это слышала, — шепчет в ответ Холли.

— Вы подозреваете… ах… преступление[137]? — Эвелин всё еще улыбается за своей маской.

Холли, которая именно это подозревает, говорит, что просто пытается выяснить, куда он делся.

— Ну что ж, давайте, — весело говорит Эвелин Андерсон. — Я сомневаюсь, что он сможет вам помочь, но его разум ясен, как и прежде, и ему будет полезно увидеть новое лицо.

5

На застекленной террасе несколько пожилых людей едят поздний завтрак: или сами кушают, или их кормят с ложечки. На большом экране телевизора идет эпизод из сериала «Мэйберри», и раздается звук хохота студийной аудитории[138]. Виктор Андерсон сидит в инвалидном кресле, которое повернуто от телевизора, чтобы он мог видеть лужайку, где мужчина на газонокосилке стрижет траву. Холли видит, что Андерсон выглядит, как два человека: от плеч до пояса он сложен, как грузчик, широкоплеч и с мощной грудью. Ниже — тоненькие ножки, заканчивающиеся босыми ступнями, покрытыми пятнами экземы. На Андерсоне маска N95, но она стянута на шее.

Эвелин говорит:

— Привет, красавчик, хочешь на свидание?

Он оглядывается, и Холли видит, что половина его лица искривлена в напряженной гримасе, с левой стороны которой видны зубы. Правой стороной лица он пытается улыбнуться. Он говорит:

— Иет… отка.

Эвелин взъерошивает его седину и целует его в щеку.

— Я привела тебе компанию. Эту даму зовут Холли Гибни. Она хочет задать тебе несколько вопросов о твоей боулинг-карьере. Ты не против?

Он делает нисходящий рывок головой, который, наверное, можно считать кивком, и говорит что-то вопросительное.

— Он хочет знать, о чем идет речь.

— Кэри Дресслер, — говорит Холли. — Вы его помните?

Андерсон что-то говорит и жестикулирует своей изогнутой правой рукой. Левая лежит мертвой на подлокотнике кресла, ладонью вверх.

— Он говорит, что слышит вас, он не глухой.

Холли краснеет.

— Извините.

— Всё нормально. Я бы подняла ему маску, но тогда я бы тоже его не понимала. Он привит. Все здесь привиты. — Она понижает голос. — Пара медсестер и одна из помощниц отказались, и их уволили.

Холли похлопывает себя по верхней части руки.

— Я тоже.

— Вы помните мистера Дресслера, да, Вик? Вы называли его «мужиком».

— Му, — соглашается Андерсон и снова улыбается своей односторонней улыбкой. Холли думает, что было время, и не так давно, когда он, наверное, был похож на Ли Джей Кобба из фильмов «В порту» или «12 разгневанных мужчин». Красивый и сильный.

— Извините, я на минутку, — говорит Эвелин и уходит. По телевизору тетушка Би[139] только что сказала что-то смешное, и в эфире разразился хохот.

Холли придвигает стул.

— Так вы помните Кэри, мистер Андерсон?

— Та.

— И вы помните Родни Харриса, да?

— Одди! Олл-олл! Нешна!

Возвращается Эвелин. В руках у нее небольшой тюбик крема «Сетафил».

— Он говорит «конечно». Я не знаю, что значит «олл-олл».

— Я знаю, — говорит Холли. — Смолл-Болл, верно?

Андерсон делает еще один из своих судорожных кивков.

— Олл-олл, эна!

Жена снова целует его, на этот раз в висок, затем опускается на колени и начинает втирать крем в его чешуйчатые ступни. В этом есть какая-то прозаичная доброта, от которой Холли хочется одновременно и радоваться, и плакать.

— Ответь на вопросы мисс Гибни, Вик, а потом мы славно посидим. Хочешь йогурта?

— Нешна!

— Мистер Андерсон, меня главным образом интересует то, насколько хорошо профессор Харрис знал Кэри. Думаю, не очень хорошо, верно?

Андерсон делает жевательное движение той стороной лица, которая еще работает, словно пытаясь разбудить другую сторону. Затем он говорит. Холли удается разобрать лишь несколько слов и фраз, но Эвелин понимает всё.

— Он говорит, что Родди и Кэри были хорошими друзьями.

— Зязями! — соглашается Андерсон и продолжает. Эвелин, слушая, продолжает втирать крем в его ноги. Пару раз она улыбается, а один раз громко смеется, и этот звук кажется Холли гораздо более естественным, чем телевизионный смех.

— Профессор не выходил с другими курить, но иногда после игры он покупал Кэри пиво. Вик говорит, что профессор поощрял Кэри говорить о себе, потому что…

— Никто другой этого не делал, — говорит Холли. Это она поняла. Вику она говорит. — Я хотела бы удостовериться, что всё поняла, а потом можете перейти к йогурту. Вы бы сказали, что они были хорошими друзьями?

Андерсон делает свой отрывистый полукивок.

— Та.

— Они вместе пили пиво в боулинге? В «Боульваре», или как он там называется?

— Ядам. Эллиз.

— Рядом, «У Нелли», — говорит Эвелин и закрывает тюбик с лосьоном. — Вам что-нибудь еще нужно, мисс Гибни? Он легко устает в эти дни.

— Холли. — Женщина, которая стоит на коленях и втирает лосьон в ноги своему мужу, может называть ее по имени в любое время. — Пожалуйста, зовите меня Холли. И нет, это было всё.

— Откуда такой интерес к профессору Харрису? — спрашивает Эвелин… и слегка морщит нос. Едва заметно, но от Холли это не ускользает.

— Вы его знали?

— Не совсем, но после окончания турниров всегда устраивались посиделки у кого-нибудь дома. Ну, знаете, как празднование вне зависимости от того, победа была или поражение. С командой Вика это были в основном проигрыши.

Андерсон ржет, как лошадь, и отрывисто кивает.

— В общем, когда подошла наша очередь, мы устроили барбекю у себя на заднем дворе, и профессор буквально захватил гриль в свои руки. Он сказал… на самом деле сказал… что я неправильно готовлю бургеры. Выжигаю из них питательные вещества или что-то в этом роде. Я была вежлива, не стала с ним спорить, но мне показалось, что это было очень грубо. И еще…

— Ые! — вставляет Андерсон. Его ухмылка одновременно ужасна и очаровательна. — Оу-ые!

— Вот именно, — говорит Эвелин. — Они были полусырые. Я не смогла съесть свой. Почему вас так интересует профессор Харрис? Я думала, вы расследуете дело Кэри.

Холли изображает свое самое недоуменное выражение лица.

— Так и есть, но я думаю, что если поговорю с достаточным количеством членов боулинг-команды, то найду ниточку, за которую смогу ухватиться и следовать за ней. Я уже поговорила с мистером Уэлчем и мистером Клиппардом.

— Уи, — говорит Андерсон. — Аы Уи-Кли!

— Старый добрый Хьюи Клип, — рассеянно говорит Эвелин.

— Да, я поняла. Вик, а профессор Харрис водил фургон?

Андерсон снова принялся делать жевательные движения, обдумывая. Затем он говорит:

— Убайу.

— Я не поняла, дорогой, — говорит Эвелин.

Холли поняла.

— Он сказал, что это был «Субару».

6

У стойки регистрации она говорит миссис Норман, что скоро вернется, чтобы повидать своего дядю, но забыла кое-что в машине. Это ложь. Ей просто нужна сигарета. И ей нужно подумать.

Она закуривает в своем обычном положении — водительская дверь открыта, голова опущена, ноги на асфальте, — выдыхая никотин, прежде чем вернуться в дом престарелых, к дяде Генри, который каким-то образом ушел от ковида и продолжает существовать в сумеречном потерянном мире. У него всё еще иногда случаются кратковременные периоды осознания, но они становятся всё более редкими. Его мозг, когда-то столь искусно запоминавший имена, числа и адреса — не говоря уже об умении прятать деньги от племянницы, — теперь представляет собой обычную несущую волну, которая изредка дает всплески.

Она рада, что повидала Вика Андерсона, отчасти потому, что ей было приятно видеть столь длительную и трепетную связь между мужем и женой, но главным образом потому, что это проливает интересный свет на Родни Харриса. Он водит «Субару» вместо фургона для инвалидов — ничего удивительного, ведь он явно не инвалид, — но для Холли он всё больше и больше похож на человека, который может прикрывать Хищника с Ред-Бэнк. Или пособничает ему.

По словам профессора Харриса, они с Кэри Дресслером были просто знакомы. По словам Вика Андерсона, они иногда вместе пили пиво в баре по соседству — хмель и злаки, по-видимому, не оскверняли представления Харриса о питании так, как это делала марихуана. Андерсон сказал, что Харрис поощрял Дресслера рассказывать о себе, «потому что никто другой этого не делал».

Просто добрый старый профессор, вытягивающий сведения из одинокого молодого человека? Возможно, но если это так, то почему Харрис солгал об этом? Холли приходит в голову мысль о том, что у Родни Харриса был интерес к Дресслеру так же, как, по словам Кейши, жена Харриса могла быть неравнодушна к Бонни, но она отбрасывает ее. Вероятнее всего, Харрис собирал информацию.

Харрис не убивает людей, он не в том возрасте, и мысль о том, что его жена помогает ему в этом, просто нелепа и абсурдна, поэтому если правда то, что думает Холли, они должны прикрывать кого-то. Ей нужно проверить и выяснить, есть ли у них дети, но сейчас ей придется собраться с силами и увидеть этого человека-овоща, который всё еще выглядит, как её дядя.

Но когда она поднимается, ей приходит в голову еще кое-что. Холли не любит Фейсбук и заходит туда лишь время от времени под своим именем, чтобы ее аккаунт не зарос пылью, но она часто заходит туда как ФанаткаЛоренБэколл. Так она поступает и сейчас и посещает страницу Пенни Даль. Ей следовало бы сделать это раньше, и ее не совсем удивляет увидеть собственное имя. Она описана как «известный местный сыщик Холли Гибни». Она ненавидит слово «сыщик», она — расследователь. Она должна была сказать Пенни, чтобы та не публиковала ее имя, но не подумала об этом.

Она задается вопросом, знает ли профессор Харрис, что она также расследует исчезновение Бонни Даль. Был ли он, говоря другими словами, на шаг впереди нее.

— Если это так, то я только что догнала его, — говорит Холли и возвращается в дом престарелых «Роллинг-Хиллз», чтобы навестить своего дядю.

7

«Заходит как-то новая миллионерша в апартаменты дома престарелых», — думает Холли, символически постучав в дверь, которая уже приоткрыта. Некоторые комнаты в учреждении «Роллинг-Хиллз» одноместные; большинство — двухместные, поскольку это экономит время на ходьбу трудолюбивым медсестрам, санитарам и дежурным врачам (и, несомненно, максимизирует прибыль). Есть также четыре двухкомнатных люкса, и один из них достался дяде Генри. Если Холли когда-либо приходила в голову мысль о том, как Генри Сируа, бывший бухгалтер, мог позволить себе такое дорогое жилье (она не помнит, приходила ли она вообще), то, наверное, она считала его крайне бережливым человеком, откладывавшим деньги на старость.

Теперь она знает лучше.

Генри сидит в своей гостиной, одетый в клетчатую рубашку и синие джинсы, которые мешком висят на его сильно исхудавшем теле. Его волосы свежепострижены, а лицо гладкое после утреннего бритья. Утреннее солнце освещает его подбородок, мокрый от слюны. На столе рядом с ним стоит какой-то протеиновый напиток с соломинкой. Санитар, которого она встретила в коридоре, спросил у Холли, не могла бы она помочь ему с этим, и Холли ответила, что с удовольствием. Включенный телевизор показывает игровое шоу, которое ведет Аллен Ладден[140], давно ушедший к своей награде.

Оглядывая скудную, но очень милую обстановку, включающую стоящую во второй комнате широкую двуспальную кровать с боковыми ограждениями[141], Холли ощущает тоскливую и безнадежную злость, совсем на нее не похожую. Она была глубоко депрессивным подростком и до сих пор страдает от приступов депрессии, и она может злиться, но отсутствие надежды у Холли? Не в ее стиле. По крайней мере, обычно. Однако сегодня, в этой комнате, обстоятельства складываются иначе.

«Исав продал свое будущее за миску чечевичной похлебки», — думает она. — «Я не продавала свое будущее. Его просто украли… или пытались украсть. Вот почему я злюсь. А двое, сделавшие это, сейчас вне моей досягаемости и упреков, хотя этот еще дышит. Вот почему я ощущаю безнадёгу. Я так думаю».

— Как вы сегодня, дядя Генри? — спрашивает она, придвигая стул к нему. По телевизору участники шоу пытаются угадать слово «унижение» без особого успеха. Холли, безусловно, могла бы помочь им в этом.

Генри поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, и она слышит, как сухожилия в его шее скрипят, словно ржавые петли.

— Джейни, — говорит он и снова обращает свой взгляд к телевизору.

— Нет, я Холли.

— Заведешь в дом собаку? Я слышу ее лай.

— Выпейте вот это.

Она поднимает протеиновый коктейль в пластиковом стаканчике с крышкой, который не разобьется и не прольется, даже если уронить его на пол. Не отрывая глаз от телевизора, он захватывает морщинистыми губами соломинку и сосёт. Холли читала о болезни Альцгеймера и знает, что некоторые навыки остаются в любом случае. Мужчины и женщины, не помнящие своих собственных имен, всё еще могут кататься на велосипеде. Мужчины и женщины, которые не могут найти дорогу домой, всё равно могут петь песни из бродвейских мюзиклов. Мужчины и женщины, научившиеся в детстве сосать жидкость из соломинки, могут делать это и в преклонном возрасте, когда всё остальное уже не под силу. Остаются и некоторые знания.

— Кто был пятым президентом США, дядя Генри? Вы помните?

— Джеймс Монро, — отвечает Генри, не задумываясь и не отрывая глаз от телевизора.

— А кто сейчас президент?

— Никсон. Никси-детка. — Он хихикает. Протеиновый коктейль стекает по его подбородку. Холли вытирает его, прежде чем он успевает испачкать рубашку.

— Зачем вы это сделали, дядя Генри? — Но это неправильный вопрос — и на него она не ждет ответа; вопрос можно назвать риторическим. — Давайте я спрошу по-другому. Почему вы позволили ей это сделать?

— Этот пес когда-нибудь заткнется?

Она не может заткнуть собаку — если она и существовала когда-то, то в далеком прошлом, — но она может заткнуть телевизор. Она использует пульт для этого.

— Она не хотела, чтобы я добилась успеха, верно? Не хотела, чтобы у меня была своя жизнь.

Дядя Генри поворачивается к ней с открытым ртом.

— Джейни?

— И вы ей позволили!

Генри подносит руку к лицу и вытирает рот.

— Позволил кому? Сделать что? Джейни, почему ты кричишь?

— Моя мать! — кричит Холли. Иногда можно достучаться до него, если кричать, и сейчас ей хочется этого. Ей это необходимо. — Проклятая Шарлотта Гибни!

— Чарли?

Какой в этом смысл? Нет никакого смысла. Заходит как-то в бар новая миллионерша и обнаруживает, что смысла нет. Холли вытирает глаза рукавом.

Дверь открывается, и появляется санитар с недовольным видом, который спрашивал у Холли, не поможет ли она своему дяде с протеиновым коктейлем.

— Здесь всё в порядке?

— Да, — отвечает Холли. — Я повышала голос, чтобы он меня услышал. Он, знаете ли, немного глуховат.

Санитар закрывает дверь. Дядя Генри уставился на Холли. Нет, он таращится на нее, выражая глубокое недоумение. Он — безмозглый старик в двухкомнатном люксе, и здесь он останется, будет пить протеиновые коктейли и смотреть старые игровые шоу, пока не умрет. Она будет приходить, потому что это ее долг, и он будет называть ее Джейни — потому что Джейни была его любимицей — до самой смерти.

— Она даже не оставила записки, — говорит Холли, но не ему. Он вне досягаемости. — Не чувствовала необходимости объясняться и тем более извиняться. Она была такой. Она всегда была такой.

— Джеймс Монро, — говорит дядя Генри, — служил с 1817 по 1825 год. Умер в 1831 году. Четвертого июля. Где эта гребаная выпивка? На вкус — дерьмо, но я сух, как старая коровья лепешка.

Холли поднимает стаканчик, и дядя Генри пристраивается к нему соломинкой. Он сосёт до хруста. Когда она ставит стаканчик, соломинка остается у него во рту. Он выглядит, как клоун. Она вынимает ее и говорит, что ей пора уходить. Ей становится стыдно за свою бессмысленную вспышку. Она поднимает пульт, чтобы включить телевизор, но он кладет свою скрюченную и покрытую пятнами руку на ее.

— Холли, — говорит он.

— Да, — удивленно отвечает она и смотрит ему в лицо. Его глаза ясны. Настолько, насколько они вообще бывают ясными в эти дни.

— Никто не мог противостоять Чарли. Она всегда добивалась своего.

«Но не со мной», — думает Холли. — «Я сбежала. Благодаря Биллу и каким-то чудом, но я спаслась».

— Вы вышли из тумана только для того, чтобы сказать мне это?

Нет ответа. Она целует его и снова говорит, что ей нужно уходить.

— Позови мужчину, Джейни, — говорит он. — Того, который приходит. Скажи ему, что он мне нужен. Кажется, я описался.

8

Барбара находится в гостиной Оливии, отвечая на сообщение Холли, когда Мари зовет ее с верхних ступеней лестницы.

— Думаю, тебе стоит подняться, дорогая. Она хочет видеть нас обеих. Я думаю… Я думаю, что она уходит.

Барбара отправляет незаконченное сообщение и бежит наверх. Оливия Кингсбери — выпускница Брин-Мара[142], поэтесса, чья творческая деятельность охватывает почти восемьдесят лет, была в шорт-листе Национальной книжной премии, дважды фигурировала в разговорах о Нобелевской премии, однажды попала на первую полосу «Нью-Йорк Таймс» (идущая во главе марша за мир и несущая транспарант с надписью «США ВОН ИЗ ВЬЕТНАМА НЕМЕДЛЕННО»), многолетний преподаватель колледжа искусств и наук Белла, наставница Барбары Робинсон — действительно уходит. Мари стоит с одной стороны ее кровати, Барбара — с другой. Каждая из них держит руку старой поэтессы. Прощальные слова не произносятся. Оливия смотрит на Мари. Оливия смотрит на Барбару. Она улыбается. Умирает. Мир слов умирает вместе с ней.

9

Возвращаясь в город, Холли останавливается на заправке «Вава»[143]. Заправив бак, она отъезжает на дальний край парковки и закуривает сигарету в своей обычной позе «старайся не пачкать машину» — дверь открыта, локти на коленях, ноги на асфальте. Она проверяет телефон и видит, что ей пришло сообщение от Барбары. На что Холли тут же отправляет новое сообщение:

«Что ты имеешь в виду?»

Предыдущий вопрос Холли был:

«Ты узнала Родни Харриса? Ты с ним знакома? Я знаю, что ты занята, но дай мне знать, когда освободишься».

Ответ Барбары:

«Зашла к Эмили Харрис, потому что не решилась позвонить Оливии. Профессор Харрис мыл свою машину. Мы просто поздоровались. Кстати, я добавила Хорхе Кастро на карту Джея. Наверное, это неваж».

На этом сообщение обрывается. Холли предполагает, что Барбара отправила его незаконченным по ошибке, а затем отвлеклась. Холли и сама так делала. Она помнит, что Джером говорил ей, что отметил исчезновения людей на карте Дирфилд-парка, но кто такой Хорхе Кастро?

Она звонит Барбаре, чтобы выяснить это. На журнальном столике в гостиной Оливии Кингсбери айфон Барбары издает бесшумное жужжание, а затем замолкает. Холли начинает писать сообщение, но потом передумывает. Она закрывает машину и заходит в небольшой ресторанчик «Вава» (на самом деле это просто забегаловка), где есть бесплатный вайфай. Она покупает гамбургер, который уже успел состариться в фольгированной упаковке, добавляет кока-колу и садится за свой айпад. Она вводит имя Хорхе Кастро и получает гору результатов, включая миллионера, занимающегося продажей автозапчастей, и бейсболиста. Она считает, что наиболее вероятный Кастро — это писатель, и да, он имеет отношение к колледжу на холме. Под статьей Википедии о Кастро есть статья из газеты колледжа «Звонарь». Она нажимает на ссылку, откусывая от своего гамбургера, но не пробуя его на вкус — впрочем, и пробовать-то особо нечего. Вайфай в магазине работает медленно, но статья рано или поздно загружается. Заголовок крупный, и Холли догадывается, что это первая страница номера, вышедшего 29 октября 2012 года.

ЗНАМЕНИТЫЙ ПИСАТЕЛЬ ВНЕЗАПНО ИСЧЕЗАЕТ.

Автор: Кирк Эллвей.

Лауреат литературной премии Хорхе Кастро, автор таких романов, как «Каталепсия» и «Забытый город», внезапно и неожиданно покинул должность писателя-преподавателя всемирно известной мастерской художественной литературы колледжа Белл. В течение двух месяцев он вел четвертый семестр в колледже и был большим любимцем своих студентов.

«Я просто не представляю, что теперь буду делать без него», — сказала Бриттани Энглтон, которая только что продала свой первый роман в жанре фэнтези (оборотни!) издательству «Крофтерс Пресс». Она добавила, что он пообещал отредактировать ее незаконченную работу. Джереми Брок сказал: «Он был лучшим преподавателем писательского мастерства в моей жизни». Другие студенты говорили о его доброте и чувстве юмора. Один из участников программы, пожелавший остаться неизвестным, согласился с этим, но добавил: «Если ваша работа была плоха, он избавлял ее от страданий».

Фред Мартин, который жил с Кастро, сказал, что в последнее время они несколько раз обсуждали свое будущее, но добавил: «Это не были ссоры. Я бы не называл их так. Я слишком люблю и уважаю Хорхе, а он — меня, чтобы мы ссорились. Это были дискуссии о будущем, полный и откровенный обмен мнениями. Я хотел уйти в конце осеннего семестра. Хорхе хотел остаться до конца года, возможно, даже присоединиться к факультету».

Однако, возможно, эти дискуссии были ближе к ссорам, чем готов признать мистер Мартин. Источник в полицейском департаменте сообщил изданию «Звонарь», что Кастро оставил записку со словами: «Я больше так не могу». Когда мистера Мартина спросили об этом, он ответил: «Это просто смешно! Если бы он так себя чувствовал, то почему он хотел остаться? И куда он делся? Я ничего такого не слышал. Это я хотел уехать. Я очень устал от гомофобии Среднего Запада».

В весеннем семестре Кастро был одним их тех, кто пытался спасти Поэтическую мастерскую, что в итоге не увенчалось успехом. Один из преподавателей факультета английского языка, пожелавший не называть своего имени, сказал: «Хорхе был очень красноречив, но он достойно смирился с окончательным решением. Если бы он остался и присоединился к факультету, я думаю, он бы снова поднял этот вопрос. Он сказал, что известная поэтесса (и вышедшая на пенсию член факультета) Оливия Кингсбери была на его стороне и была бы готова выступить перед факультетом, если этот вопрос можно было бы поднять снова».

На вопрос о том, когда именно пропал Кастро, мистер Мартин признался, что не знает, так как он сам съехал.

Есть и другие фотографии, в том числе фотография Хорхе Кастро с занятия и фотография автора с задней обложки одной из его книг. Холли он показался очень привлекательным. Не такой красивый, как Антонио Бандерас (её любимчик), но очень близко.

Она не верит, что статья, которую она только что прочитала, могла бы пройти проверку в крупной городской газете, даже с учетом того тяжелого положения, в котором оказались печатные СМИ; в ней есть что-то от недоучек, подталкивающих друг друга локтями и перемигивающихся, что напоминает ей об «Инсайд Вью»[144] или одной из колонок сплетен «Нью-Йорк пост». Но она информативна. О, да. По ее позвоночнику снова поднимается тепло. Неудивительно, что Барбара добавила Кастро на карту Джерома.

Должно быть, Оливия Кингсбери рассказала ей о нем. И всё сходится, не так ли? Даже записки подходят друг другу. Кастро: «Я больше так не могу». Бонни Даль: «С меня хватит». Если бы эти два исчезновения не произошли с разницей в девять лет…

Да, и если бы в полиции не было нехватки кадров из-за ковида; если бы они не боялись, что один из нынешних протестов BLM[145] может перерасти в насилие; если бы был обнаружен хоть один труп, хоть что-то, кроме мопеда, велосипеда и скейтборда…

— Если бы да кабы, да во рту росли грибы, — бормочет Холли.

Хорхе Кастро в 2012 году, Кэри Дресслер в 2015-м, Эллен Краслоу и Питер Стайнман в 2018-м, Бонни Даль в 2021-м. Все пропали с разницей в три года, плюс-минус, за исключением Эллен и Питера. Возможно, кто-то из этих двоих действительно сбежал, но не исключено, что с кем-то из них что-то пошло не по плану. Не так, как хотел Хищник? Но чего же он хотел? Серийные убийцы, имевшие сексуальный мотив, обычно выбирали либо мужчин (Гейси, Дамер), либо женщин (Банди, Рейдер и другие). Хищник с Ред-Бэнк похищал и тех, и других… включая одного ребенка мужского пола.

Но почему?

Холли считает, что есть один человек, который может дать ответ на этот вопрос: это профессор Родни Харрис, он же «Смолл-Болл», он же Мистер Мясо. Это прозвище напоминает ей о Джеффри Дамере[146], но поверить в такое было бы слишком абсурдно.

Холли выбрасывает недоеденный гамбургер в мусорное ведро, берет газировку и уходит.

10

Это была идея Барбары, но Мари тут же соглашается. Если, конечно, им удастся уговорить Розалин Бёркхарт. Она — декан факультета английского языка.

Две женщины стоят во внутреннем дворике дома Оливии, пьют газировку и ждут, когда приедет машина из похоронного бюро Кроссмана и заберет земные останки старой поэтессы. Относительно организации похорон не возникает вопросов; после последнего приступа фибрилляции Оливия оставила Мари подробную инструкцию, вплоть до того, какая музыка должна звучать на похоронах: в начале церемонии — песня «Если я покину этот мир живым» группы «Флоггинг Молли»[147], в конце — песня «Дух в небе» Нормана Гринбаума[148]. Однако она не упомянула про памятные чтения на площади колледжа Белл, и Барбара предложила именно это.

Когда Розалин узнает, что Оливия ушла из жизни, она заливается слезами. Телефон Мари включен на громкую связь, и Барбара с Мари тоже начинают плакать. Когда слезы заканчиваются, Барбара рассказывает профессору Бёркхарт о своей идее, и декан факультета сразу же соглашается.

— Если это будет на открытом воздухе, мы сможем собраться, — говорит она. — Даже маски будут необязательны, если люди будут стоять на расстоянии шести футов друг от друга. Мы будем читать ее стихи, такова идея?

— Да, — говорит Мари. — У нее много авторского материала. Я принесу их, и мы сможем их раздать.

— Закат в это время года наступает почти в девять, — говорит Розалин. — Мы можем собраться на площадке часов, скажем… в восемь?

Барбара и Мари обмениваются взглядами и говорят вместе «да».

— Я начну звонить, — говорит Розалин. — Вы сделаете то же самое, мисс Дюшан?

— Конечно. Мы, возможно, продублируем друг друга, но это не страшно.

Барбара говорит:

— Я поеду в похоронное бюро, когда Оливию увезут. Хочу провести некоторое время в их часовне, просто подумать. — Новая идея осеняет ее. — А может быть, я смогу принести свечи? Мы могли бы зажечь их во время чтений?

— Замечательная идея, — говорит Розалин. — Вы — та самая многообещающая молодая поэтесса, о которой говорила Оливия? Ведь так и есть, верно?

— Наверное, да, — говорит Барбара, — но сейчас я могу думать только о ней. Я так ее любила.

— Мы все её любили, — говорит Розалин, а затем смеется со слезами на глазах. — За исключением Эмми Харрис, пожалуй. Присоединяйтесь к нам, когда сможете, Барбара. Мой кабинет находится в Террелл-Холле. Я полагаю, мы все привиты?

Барбара следует за катафалком в похоронное бюро. Она сидит в часовне и думает об Оливии. Ей кажется, что именно так птицы сшивают небо на закате, и от этого она снова плачет. Она спрашивает у мистера Грира, директора похоронного бюро, о свечах. Он дает ей две коробки. Она говорит, что на памятных чтениях в честь Оливии они соберут деньги и оплатят их. Мистер Грир отвечает, что в этом нет необходимости. Она едет в кампус Белла и присоединяется к Розалин и Мари. Приходят и другие. Они выходят на улицу, где звучат слезы, смех и рассказы. Обмениваются названиями любимых стихотворений. Они звонят еще, и к ним присоединяется всё больше людей. Появляется вино в коробочках. Произносятся тосты. Барбара ощущает почти неописуемый восторг от присутствия единомышленников и желает быть одной из тех людей, которые считают, что рассказы и стихи так же важны, как акции и облигации. Затем она думает: «Но я и есть одна из них». Она думает: «Слава Богу, что ты была, Оливия».

Проходит полдень. В гостиной Оливии Кингсбери на журнальном столике лежит всеми забытый телефон Барбары.

11

В три часа дня Холли сидит в своем кабинете, глядя на фотографию Билла Ходжеса в рамке. Ей бы хотелось, чтобы он был сейчас рядом. Без поддержки, на которую она могла бы рассчитывать — разве что позвонить Иззи Джейнс, чего она, конечно же, делать не хочет, — Холли остается в полном одиночестве.

Она подходит к окну и смотрит на Фредерик-стрит. Ей всегда помогает произносить свои мысли вслух, именно это она сейчас и делает.

— Меня не удивляет, что полиция не догадалась, что происходит. Этот парень вел себя крайне умно, совершая свои преступные действия.

«А почему бы ему не быть таким?» — думает она.

— А почему бы ему не быть таким? Если я не ошибаюсь, ему помогал чрезвычайно умный профессор биологии, который добывал исходную информацию до и подбрасывал ложные следы — по крайней мере, в некоторых случаях — после. Вероятно, ему помогает и жена, и она тоже умна. Трупов нет, от них как-то избавились, и жертвы абсолютно ничем не похожи друг на друга. Я понятия не имею, каковы могут быть мотивы Хищника и почему Харрисы оказывают ему содействие, но сам факт…

Она останавливается, нахмурившись и обдумывая, как бы это лучше сказать (иногда думать — значит знать, говорил Билл). Затем она продолжает, обращаясь к окну. Обращаясь к себе.

— Сам факт того, что жертвы такие разные, на самом деле подчеркивает метод. Потому что в каждом случае… за исключением мальчика Стайнмана, и я все больше склоняюсь к мысли, что он был случайной жертвой… в каждом случае Харрисы присутствуют на заднем плане. Родни играл в боулинг с Дресслером. Краслоу работала в здании, где, уверена, у Родни есть или был кабинет. Бонни была одним из их рождественских эльфов. И вот теперь этот парень — Хорхе Кастро. Эмили Харрис была его коллегой на факультете английского языка в колледже Белл. Думаю, Харрисы замешаны в этом деле по уши. Используют ли они фургон для инвалидов? Играет ли один из них роль калеки-перепёлки?

Она ничего не может доказать, ни черта, но она может сделать кое-что. Это равносильно тому, как если бы потенциальному свидетелю показали пачку фотографий, чтобы он узнал преступника.

Она ищет в своем айпаде то, что ей нужно, затем находит в своих записях номер Имани Макгуайр и звонит ей. Повторно представившись, Холли спрашивает, есть ли у Имани Интернет на телефоне.

— Конечно, есть, — весело отвечает Имани. — А у кого его сейчас нет?

— Хорошо, зайдите на сайт колледжа Белл. Вы сможете это сделать?

— Подождите… надо включить громкую связь… хорошо, получилось.

— Выберите год. Это в выпадающем меню.

— Ага. Какой год? Они идут аж с 1965 года.

Холли уже выбрала один и смотрит на него на своем планшете.

— 2010.

— Хорошо. — Имми звучит заинтересованно. — Что дальше?

— Перейдите на факультет английского языка. Вы увидите фотографии, несколько мужчин и несколько женщин.

— Да, хорошо, я там.

Холли кусает губы. Вот оно, самое интересное.

— Вы видите женщину, которая обчистила трейлер Эллен?

Имани не держит ее в напряжении.

— Черт возьми! Это она. Моложе, но я почти уверена.

Адвокат в суде проделал бы в этом «почти» большую дыру, но сейчас они не в суде.

— Здесь сказано, что ее зовут Эмили Харрис.

— Да, — говорит Холли и танцует перед окном, выходящим на Фредерик-стрит. — Спасибо.

— Что делала профессор колледжа в трейлере Эллен?

— Это хороший вопрос, не правда ли?

12

Холли пишет предварительный отчет, излагая в нем всё, что ей удалось обнаружить, частично благодаря собственному расследованию, а частично потому, что Вселенная подкинула ей пару веревочек. Ей нравится думать (хотя она не совсем в это верит), что в вопросах добра и зла действует некое провидение, слепое, но могущественное, как Богиня правосудия, держащая в руках весы. Что в делах мужчин и женщин есть сила, стоящая на стороне слабых и доверчивых и противостоящая злу. Возможно, для Бонни и остальных уже слишком поздно, но если не будет будущих жертв, это уже победа.

Ей нравится думать о себе как об одном из хороших парней. Курение, конечно, в стороне.

Работа над отчетом идет медленно, он полон предположений, и к тому времени, когда он будет готов, уже наступит поздний вечер. Она размышляет, кому стоит его отправить. Не Пенни — с ней нужно поговорить лично, а не сообщать плохие новости (ужасные новости) в электронном письме, полном неуклюжих фраз вроде «Расследователь Гибни установила» и «Согласно продавцу магазина «Джет Март» Эррере». Обычно она отправляет копию на адрес агентства своего партнера, но Пит в больнице, и она не хочет беспокоить его текущим делом… от которого он вообще ее отговаривал.

Вот только всё это полная чушь.

Она не хочет отправлять отчет ни ему, ни кому-либо еще, по крайней мере, пока. Холли прошла долгий путь от того застенчивого интроверта, которого Билл Ходжес встретил возле похоронного бюро много лет назад, но эта женщина еще живет внутри нее и всегда будет жить. Эта женщина боится ошибиться и по-прежнему считает, что ошибается так же часто, как и бывает правой. Это квантовый скачок по сравнению с той женщиной, которая считала, что всегда ошибается, но неуверенность в ней осталась. И в шестьдесят, и в семьдесят, и в восемьдесят, если она доживет, что вряд ли случится, если она продолжит курить, она всё еще будет вставать с постели три или четыре ночи в неделю, чтобы удостовериться, что она выключила конфорки на плите и заперла двери, хотя она прекрасно знает, что сделала все это. Если дело похоже на яйцо, то и она похожа на него. С хрупкой скорлупой. Она всё еще боится, что над ней будут смеяться. Всё еще боится, что ее обзовут Джиббой-Джиббой. Этот крест она несет.

«Мне нужно увидеть фургон, если он там есть. Тогда я смогу быть уверенной».

Да. Взгляд на фургон и подтверждение Имми Макгуайр, что Эмили Харрис — женщина, которая обчистила трейлер Эллен Краслоу, — этого будет достаточно, чтобы удовлетворить ее. После этого она сможет рассказать всю историю матери Бонни сегодня в девять вечера. Она может предложить Пенни выбор: либо она продолжит расследование, либо они вдвоем отправятся к Изабель Джейнс из местной полиции. Холли порекомендует последнее, потому что Иззи может вызвать Харрисов на допрос. Согласно их страницам в Википедии, они бездетны, но нельзя доверять всему, что читаешь в Вики. Она считает (нет, она знает), что эти два старика кого-то ограждают.

Она не пытается обмануть себя, полагая, что Харрисы безобидны только потому, что им за восемьдесят; практически любой человек или животное будет драться, если его загонят в угол, будь он стар или млад. Но Родни Харрис больше не играет в боулинг из-за больных тазобедренных суставов, а его жена, по словам Имани, страдает от радикулита. Холли считает, что она с ними справится. При условии, что она будет осторожна. Конечно, если они застанут ее копающейся в их гараже, то могут вызвать полицию… Но если в гараже стоит фургон для инвалидов, потенциальная мина с ДНК-доказательствами, то сделают ли они это?

Холли понимает, что сидит перед своим предварительным отчетом уже почти сорок пять минут, перебирая варианты, как мышь в колесе для тренировки. Билл сказал бы, что настало время или действовать, или отваливать. Она сохраняет свой отчет и никуда его не отправляет. Если с ней что-то случится — маловероятно, но возможно, — Пит найдет его. Или Джером, когда вернется из своего великого приключения.

Она открывает стенной сейф и достает револьвер системы Смита-Вессона 38-го калибра. Это модель «Виктория», которая принадлежала Биллу, а до него — его отцу. Теперь принадлежит Холли. Когда Билл служил в полиции, его табельным оружием был самозарядный пистолет Глок, но он предпочитал Смит-Вессон. Потому что, по его словам, револьвер никогда не заклинивает. В сейфе также есть коробка с патронами. Она заряжает револьвер, оставляя патронник пустым, как и предписывал Билл, и закрывает барабан. Она опускает револьвер в свою наплечную сумку.

В сейфе есть еще кое-что, доставшееся ей от Билла, чем она научилась пользоваться с помощью Пита. Она достает плоский футляр из крокодиловой кожи размером девять дюймов на три, с гладкой поверхностью. Кладет его в сумку вместе с револьвером (не считая косметических средств, гигиенической помады, салфеток «Клинекс», маленького фонарика, маленького баллончика с перцовым спреем, зажигалки «Бик» и свежей пачки сигарет).

Она спрашивает у Сири, во сколько сегодня заходит солнце, и Сири, как всегда, любезная и осведомленная, она даже шутки знает, сообщает ей, что это случится в 20:48. Она не может ждать так долго, если хочет сделать хороший снимок искомого фургона, но считает, что сумерки — самое подходящее время для грязной работы. В это время Харрисы, скорее всего, будут в своей гостиной либо смотреть кино, либо следить за олимпийскими играми в Токио. Холли ненавидит ждать, но раз уж ей приходится, она решает пойти домой и убить время там.

По дороге из офиса она вспоминает рекламу, которую видела по телевизору. Подростки убегают от парня, похожего на Кожаное Лицо[149]. Один предлагает спрятаться на чердаке. Другой — в подвале. Третья говорит: «Почему бы нам просто не запрыгнуть в машину на полном ходу и не умчаться?» и указывает на нее. Четвертый, ее парень, говорит: «Ты что, с ума сошла? Давай спрячемся за бензопилами». И они так и делают. Диктор говорит: «Когда вы в фильме ужасов, вы принимаете неудачные решения». Но Холли не в фильме ужасов, и она говорит себе, что не принимает неверных решений. У нее есть баллончик, а если понадобится, то и револьвер Билла.

В самой глубине души она знает, как было бы лучше поступить… но она также знает, что ей нужно увидеть.

13

Дома Холли готовит поесть, но не может есть. Она звонит Джерому, и тот сразу же поднимает трубку, в его голосе звучит эйфория.

— Угадай, где я сейчас!

— На вершине Эмпайр-стейт-билдинг[150].

— Нет.

— На Таймс-сквер.

— Нет.

— На пароме в Статен-Айленд Ферри?

Он издает звук сигнала ошибки.

— Сдаюсь, Джером.

— Центральный парк! Он прекрасен! Я мог бы пройти здесь сотни миль и везде увидеть что-то новое. Здесь даже есть заросшая часть, как Тикетс в Дирфилд-парке, только называется она Рамбл!

— Ну, не становись жертвой грабежа.

— Нет, я всегда смогу это сделать, когда вернусь домой. — Он смеется.

— Похоже, ты счастлив.

— Именно так. Это был по-настоящему хороший день. Я счастлив за себя, счастлив за Барбару, и мама с папой счастливы за нас обоих.

— Конечно, счастливы, — говорит Холли. Она не собирается говорить ему о том, что друг и наставник Барбары умер; это не ее новость, и зачем его расстраивать? — Я тоже рада за тебя, Джером. Только не порть всё, называя меня Холлиберри.

— Вообще не думаю об этом. Как продвигается дело?

В ее голове промелькнула мысль: «Это мой шанс запрыгнуть в машину на полном ходу, а не прятаться за бензопилами». Но та часть ее сознания, которая настаивает на проверке конфорок, та часть, которая никак не может забыть, как она оставила в автобусе книгу «День, когда не умрут свиньи», шепчет: «Не сейчас, еще не время».

— Ну, — говорит она, — Барбара, кажется, наткнулась еще на одного.

Она рассказывает ему о Хорхе Кастро. После этого разговор переходит на его книгу и его надежды на нее. Они разговаривают еще некоторое время, затем Холли отпускает Джерома, чтобы тот продолжил свое волшебное таинственное путешествие[151] по Центральному парку. Она понимает, что так и не рассказала ему о внезапном увеличении своего капитала. Ни ему, ни кому-либо еще. В каком-то смысле это всё равно, что не говорить о фургоне. В обоих случаях слишком много багажа для распаковки, по крайней мере, сейчас.

14

Барбара и Мари принесли авторские экземпляры двенадцати книг Оливии, включая несколько объемистых «Собраний стихотворений», но это оказалось лишним. Большинство людей, собравшихся на площади в тени культовой колокольни, приносят свои собственные копии. Многие книги с загибами и потрепаны. Одна даже держится на резинке. Некоторые люди несут фотографии Оливии на разных этапах ее жизни (самая распространенная — та, на которой она с Хамфри Богартом стоит перед фонтаном Треви[152]). Некоторые несут цветы. Один из них одет в футболку с надписью ОК ЖИВА, изготовленную, очевидно, специально для этого случая.

Приезжает фудтрак Фрэнки, который начинает бойко торговать прохладительными напитками и гигантскими хот-догами. Барбара не знает, была ли это идея Розалин, или Фрэнки появился сам по себе. Насколько Барбара знает, Фрэнки — поклонник творчества Оливии. Это не удивило бы ее. В этот вечер ее ничто бы не удивило. Никогда еще она не испытывала одновременно и грусть, и счастье, и гордость.

К шести тридцати на площади собралось, наверное, больше сотни человек, и их становится всё больше. Никто не ждет, когда в сумерках зажгут свечи; молодой человек с ирокезом встает на стул-стремянку и начинает читать «Жеребенок в дикой природе» через мегафон. Люди собираются вокруг, слушают, жуют хот-доги, пьют газировку, закусывают картошкой фри и луковыми кольцами, пьют пиво и вино.

Мари обнимает Барбару за плечи.

— Разве это не замечательно? Разве ей бы это не понравилось?

Барбара вспоминает свою первую встречу со старой поэтессой, как Оливия поглаживала свою огромную меховую шубу и говорила «фейк, фейк, искусственный мех». Она начинает плакать и обнимает Мари.

— Ей бы это очень понравилось.

Мальчик-ирокез уступает место девушке с татуировкой змеи на руке. Девушка берет мегафон и начинает читать «Я была выше в молодости».

Барбара слушает. Она немного выпила вина, но ее голова никогда не была такой ясной. «Больше пить не надо», — думает она. — «Ты должна помнить об этом. Ты должна помнить об этом всю свою жизнь». Когда татуированная девушка уступает место худощавому очкарику, похожему на аспиранта, она вспоминает, что оставила свой мобильный телефон в доме Оливии. Обычно она никуда не идет без него, но сегодня он ей не нужен. Она хочет хот-дог с большим количеством горчицы. И поэзию. Она хочет наполнить себя ею.

15

Пока Барбара и Мари раздают экземпляры книг Оливии тем, кто их еще не получил, Родди Харрис прогуливается по Дирфилд-парку, как он это часто делает поздно днем или ближе к вечеру. Это помогает ему размять больные бедра — боли стали сильнее, чем должны быть после нескольких недель употребления свежих деликатесов от рождественской эльфийки, — но есть и другая причина. Он не любит это признавать, но ему становится всё труднее и труднее удерживать внимание. Ходьба помогает ему не потерять нить, как говорится. Она проветривает мозг.

За последние недели Родди съел полдюжины десертных парфе, содержащих смесь мороженого, черники и мозгов эльфа, но сохранять остроту ума всё равно становится всё труднее и труднее. Это и озадачивает его, и приводит в бешенство. Все его исследования утверждают, что потребление пищи, богатой тканью человеческого мозга, оказывает положительное и мгновенное воздействие на потребителя. Когда самцы шимпанзе крадут и убивают детенышей безрассудных матерей, оставивших своих детей без присмотра, они всегда в первую очередь съедают мозг. Причина этого может быть непонятна им самим, но исследователям она ясна: мозг приматов содержит жирные кислоты, имеющие решающее значение для неврологического развития и здоровья. Жирные кислоты (а человеческий мозг на 60 % состоит из жира) не вырабатываются организмом, поэтому, если они теряются — а именно так и происходит — их необходимо восполнять. Всё очень просто, и последние девять лет это срабатывало. Если говорить простыми словами, которые он никогда не осмелится включить в монографию или высказать на лекции, то употребление в пищу здоровой ткани человеческого мозга, особенно мозга молодого человека, излечивает болезнь Альцгеймера.

Или так он всегда считал… Но что, если он ошибается?

Нет, нет, нет!

Он отказывается верить, что результаты его многолетних исследований могут быть хоть в чем-то ошибочными, но что, если он выводит неврологические жиры быстрее, чем может их восполнить? Что, если он буквально мочится своими мозгами? Идея, конечно, абсурдная, и тем не менее он уже не может вспомнить свой почтовый индекс. Он думает, что носит обувь девятого размера, но не может быть уверенным; может быть, восьмерку. Чтобы убедиться в этом, ему нужно проверить стельку. На днях он с трудом вспомнил свое второе имя!

В основном ему удается скрывать этот процесс разрушения. Эмили, конечно, это замечает, но даже она не осознает его масштабов. Слава Богу, он больше не преподает, и слава Богу, что у него есть Эмили, которая редактирует и вычитывает его письма в различные научные журналы, на которые он подписан.

Большую часть времени он, как всегда, остроумен и точен. Иногда он думает о себе как о пассажире самолета, летящего над чистым ландшафтом на низкой высоте. Потом самолет попадает в облако, и всё становится серым. Вы держитесь за подлокотники и пережидаете толчки. Когда вам задают вопросы, вы улыбаетесь и делаете умный вид, но не отвечаете. Затем самолет вылетает из облака, пейзаж снова становится ясным, и все знания оказываются у вас под рукой!

Прогулки по парку успокаивают его, потому что не нужно беспокоиться, что скажешь что-то невпопад или задашь не тот вопрос, например, как зовут человека, которого ты знаешь последние тридцать лет. В парке ему не нужно постоянно быть начеку. В парке он может расслабиться. Иногда он проходит целые мили, погрызывая маленькие шарики обжаренного человеческого мяса, которые он держит в кармане, наслаждаясь жирным вкусом и хрустом (у него до сих пор все собственные зубы, чем он чертовски гордится).

Одна тропинка ведет к другой, потом к третьей и четвертой. Иногда он садится на скамейку и смотрит на птиц, которых уже не может назвать… а когда он один, ему не нужно их называть. Ведь, в конце концов, птица, как ни назови, всё равно останется птицей — в этом Шекспир был прав[153]. Иногда он даже берет напрокат одну из маленьких ярко раскрашенных лодок, стоящих на причале Дирфилд-понд, и катается по пруду, наслаждаясь тишиной и покоем, не заботясь о том, находится он в облаке или за его пределами.

Конечно, был случай, когда он не смог вспомнить, как добраться до дома, или какой у него номер дома. Ему удалось вспомнить название их улицы, и когда он попросил садовника любезно указать ему направление на Ридж-роуд, тот сделал это, как будто это было само собой разумеющимся. Возможно, так оно и было. Дирфилд — большой парк, и люди частенько терялись.

Эмили мучают собственные проблемы. После того, как они отведали рождественскую эльфийку с ее богатством жировой ткани, радикулит Эмили стал лучше, но в эти дни он не оставляет ее в покое. Было время — после Кастро, после Дресслера, — когда он наблюдал, как она танцует танго по гостиной с вытянутыми руками, обнимающими невидимого партнера. Они даже занимались сексом, особенно после Кастро, но больше нет. Не было уже… три года? Четыре? Когда был Кастро?

Это неправильно, что она так себя чувствует, всё неправильно. Человеческое мясо содержит макро- и микроэлементы, которые в таком изобилии не встречаются ни в одной другой плоти. Только семейство свинообразных приближается к этому — бородавочники, кабаны, обычные домашние свиньи. Человеческие мышцы и костный мозг излечивают артрит и радикулит; об этом знал испанский врач Арнольд из Виллановы еще в тринадцатом веке. Папа Иннокентий VIII ел растертые в порошок мозги мальчиков и пил их кровь. В средневековой Англии плоть повешенных узников считалась деликатесом.

Но Эм угасает. Он знает ее так же хорошо, как и она его, и он видит это.

Как будто мысли о ней вызывают ее, на его телефоне играет мелодия «Копакабаны», рингтон Эмили.

«Соберись», — думает он. — «Соберись и будь начеку. Будь на месте».

— Привет, любовь моя, как дела?

— Есть хорошая новость и плохая, — говорит она. — Какую хочешь первой?

— Хорошую, конечно. Ты же знаешь, что я предпочитаю десерт перед овощами[154].

— Хорошая новость заключается в том, что старая сука, укравшая моего протеже, наконец-то откинула копыта.

Его внутренняя электросхема хорошо сработала, и ему требуется всего секунда, чтобы догадаться.

— Ты говоришь об Оливии Кингсбери.

— Ни о ком другом. — Эм коротко и безрадостно смеется. — Представляешь, какой она была крепкой? Как пеммикан![155]

— Ты говоришь, конечно, в переносном смысле, — говорит Родди. На этот раз он опережает ее, понимая, что они разговаривают по мобильнику, а разговоры по мобильному телефону могут быть перехвачены.

— Конечно, конечно, — отвечает Эм. — Динь-дон, сучка мертва. Где ты, дорогой? В парке?

— Да. — Он садится на скамейку. Вдалеке слышно детей на детской площадке, но, судя по звуку, их немного; пришло время ужина.

— Когда будешь дома?

— О… чуть позже. Ты сказала, что есть плохие новости?

— К сожалению. Ты помнишь женщину, которая приходила к нам из-за Дресслера?

— Да. — У него лишь самые смутные воспоминания.

— Думаю, у нее есть подозрения, что мы замешаны в… ну, ты знаешь.

— Абсолютно. — Он понятия не имеет, о чем она говорит. Самолет входит в очередную облачность.

— Мы должны поговорить, потому что это может быть серьезно. Возвращайся до темноты, хорошо? Я готовлю эльфийские бутерброды. Много горчицы, как ты любишь.

— Звучит неплохо. — Звучит, но только в академическом смысле; не так давно мысль о бутерброде из тонко нарезанных ломтиков человеческого мяса (такого нежного!) сделала бы его ненасытным. — Просто еще немного пройдусь. Нагуляю аппетит.

— Хорошо, милый. Не забудь.

Родди возвращает телефон обратно в карман и оглядывается. Где, собственно, он находится? Потом он видит статую Томаса Эдисона, держащего лампочку, и понимает, что находится рядом с прудом. Отлично! Он всегда с удовольствием смотрит на пруд.

«Женщина, которая приходила к нам по поводу Дресслера».

Хорошо, теперь он вспомнил. Маленькая мышка, слишком напуганная, чтобы снять маску. Одна из тех, кто стукается локтями. Чего её бояться?

Благодаря берушам, смазанным человеческим жиром — он надевает их по ночам, — его уши так же хороши, как и его зубы, и он слышит слабые звуки, издаваемые кем-то в колледже через усилитель. Он понятия не имеет, что там происходит в колледже, закрытом на лето, не говоря уже обо всех этих нелепых страшилках о том, что Эмили называет Новым Гриппом, но, возможно, это связано с тем чернокожим парнем, который был убит при сопротивлении полиции. Что бы это ни было, он здесь ни при чем. Его это никак не касается.

Родди Харрис, доктор биологических наук, известный диетолог, он же Мистер Мясо, гуляет дальше.

16

Дядя Генри частенько говорил, что Холли всегда приходит раньше всех, и это правда. Она досматривает до половины вечерних новостей, где Дэвид Мьюир разглагольствует о ковиде, только ковиде и ни о чем, кроме ковида, и больше уже не может ждать. Она выходит из квартиры и едет через город, а вечерний свет, всё еще яркий, льется через лобовое стекло и заставляет ее щуриться даже с опущенным солнцезащитным козырьком. Она проезжает через кампус и слышит, как что-то происходит на площади — слова, которые она не может разобрать, доносятся через микрофон или громкоговоритель, — и предполагает, что это очередной митинг BLM.

Она едет по длинной извилистой улице мимо викторианских домов с одной стороны и парка с другой, соблюдая ограничение скорости в 25 миль в час и стараясь слишком не снижать скорость, когда проезжает мимо дома Харрисов. Но она хорошо его разглядывает. Никаких признаков жизни, хотя это ничего не значит. Они могли выйти поужинать, но, учитывая нынешнюю ситуацию в стране — ковид, ковид и еще раз ковид, — Холли сомневается в этом. Скорее всего, они смотрят телевизор или ужинают дома, а может, и то, и другое одновременно. Из-за этой чертовой наклонной подъездной дорожки она не видит, есть ли у гаража два отсека, но она видит его крышу, и она определенно выглядит достаточно большой для двух автомобилей.

Она также осматривает соседний дом с вывеской «ПРОДАЕТСЯ» на фасаде и газоном, который нуждается в поливе. «Об этом должен был позаботиться агент по недвижимости», — думает Холли, и задается вопросом, не является ли этот агент случайно Джорджем Рафферти. На вывеске ничего не указано. В любом случае, ее интересует не агент и не газон. Ее интересует живая изгородь, протянувшаяся по всей длине пустующего участка. До самого гаража Харриса.

Холли едет дальше вниз по холму и останавливается на обочине немного выше детской площадки. Там есть парковка (та самая, с которой похитили Хорхе Кастро), и там полно свободных мест, но ей хочется покурить в ожидании, и она не хочет, чтобы маленькие дети смотрели, как она потакает своей вредной привычке. Она открывает дверь, выставляет ноги и закуривает.

Семь часов двадцать минут. Она достает из кармана телефон, думает о том, чтобы позвонить Изабель Джейнс, и снова убирает его. Ей нужно проверить, стоит ли фургон в гараже Харрисов. Если его нет, Холли скажет Пенни, что она против обращения в полицию — нет доказательств, только несколько косвенных совпадений, которые Харрисы (или их адвокат) могут списать на случайность, — но если есть хоть малейший шанс, что Бонни еще жива, Пенни почти наверняка решит обратиться в полицию. Это даст понять Харрисам, что их вычислили, и они передадут эту информацию тому, кого защищают. И тогда этот человек, этот Хищник, вероятнее всего, исчезнет.

Фургон. Если фургон там, всё будет хорошо.

Большинство детей уже покинули площадку. Трое подростков, два мальчика и девочка, резвятся на маленькой карусели: мальчики крутят, девочка едет, подняв руки и отбросив волосы назад. Холли предполагает, что к ним присоединятся и другие. Что бы ни происходило в колледже на холме, это не представляет интереса для городских мальчиков и девочек.

Она снова проверяет часы. 7:30. Она не может ждать слишком долго, если хочет сделать хороший снимок фургона (если он существует), но дневного света еще много. Холли решает подождать до без четверти восемь. Пусть тени немного удлинятся. Но это трудно. Ожидание никогда не было ее сильной стороной, и, конечно, если она будет осторожна, то сможет…

«Нет. Подожди». Голос Билла.

К подросткам на карусели присоединяются другие, и они все вместе уходят в парк. Возможно, они направляются в Тикетс. Возможно, даже в «Драйв-Ин Рок». Холли закуривает еще одну сигарету и дымит, открыв дверь и поставив ноги на тротуар. Она курит медленно и заканчивает к семи сорока. Она решает, что не может ждать дольше. Она тушит сигарету в портативной пепельнице и кладет банку (сейчас заваленную окурками, ей действительно пора завязывать… или хотя бы сократить количество) в бардачок. Достает бейсбольную кепку «Коламбус Клипперс» и натягивает ее на лоб. Запирает машину и идет по тротуару к пустому дому рядом с домом Харрисов.

17

Временная ясность возвращается к Родди, и он думает: «А что, если женщина, которая тревожит Эм, знает о черной девушке?». Он не может вспомнить имя черной девушки — возможно, Эвелин, — но помнит, что она была веганкой и доставляла хлопоты. Говорила ли Эм что-то о Твиттере? Кто-то проверял эту черную в Твиттере?

Оставив пруд позади, он медленно идет по широкой гравийной дорожке, которая выходит к детской площадке. Он садится на скамейку, чтобы отдохнуть перед подъемом на холм к своему дому, а также чтобы избежать любого взаимодействия с подростками, резвящимися на карусели, предназначенной только для маленьких детей.

Через дорогу, примерно в сорока метрах от парковки у детской площадки, сидит женщина с открытой дверцей машины и курит сигарету. Хотя ее облик ему лишь смутно знаком, в голове Родди довольно чётко начинают срабатывать тревожные звоночки. Что-то в ней не так. Очень не так.

Когда это абсолютно необходимо, его разум может проясниться, и Родди сейчас делает усилие. Женщина сидит, опустив голову и положив локти на бедра, время от времени поднимая руку, чтобы сделать затяжку из своей раковой палочки. Когда она заканчивает, то тушит сигарету и убирает ее в небольшую баночку, может быть, коробочку от «Сукретса», и садится прямо. Ему кажется, что он догадался о ней еще раньше, потому что на ней те же самые брюки-карго, что были, когда она приходила в их дом, или очень похожие на них. Но когда он видит ее лицо, сомнений быть не может. Это та самая любительница стукаться локтями, которая приходила к ним и интересовалась Кэри Дресслером. Женщина, которая также расследует дело Бонни Даль, хотя она об этом не говорила.

«У нее возникли подозрения», — сказала Эмили.

«Это может быть серьезно», — сказала Эмили.

Родди считает, что она права.

Он достает телефон из кармана и звонит домой. На другой стороне улицы женщина надевает кепку, низко опуская ее от вечернего солнца (или даже пряча свои глаза). Она запирает машину. Машина мигает фарами. Она уходит. В его руке телефон звонит раз… два… три раза.

— Давай, — шепчет Родди. — Давай, давай.

Эмили поднимает трубку.

— Если ты звонишь, чтобы сказать, что голоден…

— Я не голоден. — На другой стороне улицы стукальщица локтями поднимается вверх по холму. — Та женщина идет, Молли Гивенс или как ее там, и я не думаю, что она пришла задавать вопросы, иначе бы она не стала парковаться на соседней улице. Я думаю, она шпиони…

Но Эмили уже отсоединилась.

Родди возвращает телефон в левый передний карман и похлопывает по правому, надеясь, что там есть то, что ему нужно. Обычно он носит эту вещь с собой, когда гуляет в одиночестве, ведь иногда в парке бывают опасные люди. Вещь на месте. Он встает со скамейки и переходит дорогу. Женщина идет быстро (особенно для курильщика), и из-за больного бедра он за ней не поспевает, но всё в порядке, пока она не оглядывается.

«Как много она знает?» — спрашивает он себя. — «Знает ли она о девушке-веганке, Эвелин, Элеоноре, как ее там?»

Если она знает о ней столько же, сколько о Кэри и девушке Даль, то она… она…

— Она может всё испортить, — шепчет он себе.

18

Эмили спешит в кабинет на нижнем этаже. Спешить больно, но она всё равно торопится, издавая хныкающие звуки и прижимая пальцы обеих рук к пояснице, словно пытаясь удержать ее. Самая мучительная боль от радикулита прошла после того, как они поели печень девушки Даль — Родди дал ей львиную долю, и она жадно проглотила ее полусырой, — но она не прошла полностью, как это было после Кастро и Дресслера. Она страшится будущей боли, если та вернется в полную силу, но сейчас надо разобраться с этой любопытной сучкой, не Молли Гивенс, а Холли Гибни.

Как много она знает?

Эм решает, что это уже не так важно. После того, как в уравнение добавилась Эллен Краслоу, ответ стал более или менее ясен. Может, Родди и перепутал ее имя, но в одном он прав: вы не будете парковать машину в четверти мили от дома, если пришли просто позадавать вопросы. Вы будете парковать машину в четверти мили дальше по улице, если лезете в чужие дела.

В их доме установлена самая современная система сигнализации, охватывающая весь периметр дома и участка. Система не вызывает полицию, если ее отключат через шестьдесят минут после первого срабатывания. Когда ее устанавливали, взломщики и незваные гости не были их главной заботой, хотя, конечно, они этого никогда не говорили. Эм включает сигнализацию, переводит ее в режим «ТОЛЬКО ДОМ», затем включает все десять камер, которые Родди сам установил в те счастливые времена, когда ему можно было доверять подобные вещи. Они охватывают кухню, гостиную, подвал (разумеется), переднюю часть дома, боковые стороны, заднюю часть и гараж.

Эмили садится и наблюдает. Она говорит себе, что они зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

19

Холли приближается к пустому дому по адресу Ридж-роуд, 91. Она бросает быстрый взгляд вперед и на дальнюю сторону улицы. Она не видит никого и, не колеблясь, потому что тот, кто колеблется, теряется, сворачивает на умирающую лужайку и идет по левой стороне дома, чтобы скрыться от соседнего дома 93.

За домом она пересекает выложенный каменной плиткой дворик и направляется к живой изгороди, отделяющей этот участок от участка Харрисов. Она шагает решительно, не замедляясь. Теперь она вовлечена, и более хладнокровная версия Холли берет верх. Та самая, которая швыряла все эти мерзкие фарфоровые статуэтки в камин дома своей матери. Она медленно идет вдоль изгороди. Благодаря жаркому, сухому лету и отсутствию какого-либо ухода за газоном и участком, по крайней мере, с момента переезда предыдущих хозяев, Холли находит несколько тонких мест. Самое лучшее из них — напротив, видимо, кухни Харрисов, но оно ей не подходит. Худшее — напротив гаража, что логично, но это именно то, которое она собирается использовать. По крайней мере, на ней длинные рукава и длинные брюки.

Она наклоняется и смотрит сквозь живую изгородь на гараж. Это вид сбоку, и она так и не может понять, гараж на одну машину или две, но кое-что интересное она все-таки видит. Там всего одно окно, и оно полностью черное. Возможно, это штора, но Холли думает, что его могли закрасить изнутри.

— Кто это сделал? — бормочет она, но ответ кажется очевидным: тот, кому есть что скрывать.

Холли поворачивается спиной, прижимает сумку к груди и протискивается сквозь живую изгородь. Она выходит с незначительными царапинами на затылке. Она оглядывается по сторонам. Под карнизом гаража стоит пара пластиковых мусорных баков и мусорный контейнер. Справа от Холли видна подъездная дорожка, ведущая на улицу, и крыша проезжающей машины.

Она подходит к единственному окну, и да, оно замазано черной матовой краской. Она обходит его сзади и находит то, что надеялась найти — заднюю дверь. Она ожидает, что она будет заперта, и так оно и есть. Она достает из сумки футляр из крокодиловой кожи и открывает его. Внутри, выстроившись в ряд, как хирургические инструменты, лежат отмычки Билла Ходжеса. Она осматривает замок. Это «Йель», поэтому она достает отмычку с крючком и вставляет ее в верхнюю часть замочного отверстия — очень осторожно, чтобы не повредить ни один из запорных элементов. Вторую отмычку Холли вставляет в нижнюю часть. Холли поворачивает ее вправо до тех пор, пока она не упирается. Затем ей удается поддеть верхний штырь крючковой отмычкой… она слышит, как он втягивается… и второй штырь… и…

Есть ли третий? Если да, то он не задействован. Это старый замок, поэтому возможно, его там и нет. Медленно, впиваясь верхними зубами в нижнюю губу почти до крови, она поворачивает отмычку с крючком и нажимает. Раздается щелчок, и на мгновение ей становится страшно, что она потеряла один из штырей и придется начинать всё сначала. Затем дверца приоткрывается под давлением двух отмычек.

Холли выдыхает и убирает отмычки обратно в футляр. Она бросает футляр в сумку, которая теперь висит у нее на шее. Она выпрямляется и достает из кармана телефон.

«Будь на месте», — думает она. — «Пожалуйста, будь там».

20

Эмили не может ждать Родди; она знает, что его ненадежный разум может укатить совсем в другую сторону. Три бетонные ступеньки ведут вниз от двери кухни к внутреннему дворику Харрисов. Она садится на самую нижнюю, затем ложится. Бетонная ступенька больно впивается в спину, но ей сейчас нельзя думать об этом. Она отводит одну ногу в сторону и закидывает руку за спину, как она надеется, под неудобным углом. Видит Бог, это действительно неудобно. Похожа ли она на старушку, которая только что серьезно упала? На старушку, которой срочно нужна помощь?

«Я лучше и умнее ее», — думает она. — «Я просто лучше».

21

Фургон стоит там, и Холли даже не нужно проверять, оборудован ли он подъемником шасси, чтобы выдвигать пандус. Над задним бампером прикреплен автомобильный номер штата Висконсин с символом инвалидной коляски, означающий, что это официально аккредитованное транспортное средство для людей с ограниченными возможностями. Свет, проникающий через дверь, тусклый, но более чем достаточный. Она поднимает свой айфон и делает три снимка. Она думает, что одного номера будет достаточно для начала полицейского расследования.

Она понимает, что пора уходить, уже пора, но ей хочется большего. Она бросает быстрый взгляд через плечо — там никого нет — и подходит к задней части фургона. Окна затемнены, но, прижавшись лбом к одному из них и прижав руки к лицу, она может видеть, что находится внутри.

Она видит инвалидную коляску.

«Вот как они это делают», — думает она, ощущая триумф. — «Вот как они заставляют свои жертвы останавливаться. Затем тот, с кем они работают — настоящий злодей — выпрыгивает из фургона и делает всё остальное».

Ей действительно нужно перестать испытывать судьбу. Она делает еще три снимка коляски, выходит из гаража и закрывает дверь. Она поворачивается к изгороди, собираясь вернуться тем же путем, и тут раздается слабый голос:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! Я упала, и мне ужасно больно!

Холли не проведёшь. Даже близко не получится. Отчасти потому, что кто-то упал слишком вовремя, но главным образом потому, что ее собственная мать разыгрывала ту же самую карту «ой, как больно», когда хотела, чтобы Холли осталась рядом… или, если не получится, то чтобы ушла с чувством вины, чтобы вернуться поскорее. Долгое время это срабатывало. «А когда это перестало срабатывать», — думает Холли, — «они с дядей Генри провели со мной аферу».

— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!

Холли уже почти уходит через изгородь, оставляя женщину — Эмили Харрис, без сомнения — наедине со своими эмоциями, но потом передумывает. Она идет к концу гаража и заглядывает за него. Женщина лежит на ступеньках с приподнятой ногой и согнутой за спиной рукой. Ее халат задрался до середины бедра. Она костлявая, бледная, хрупкая, и, несомненно, страдает. Холли решает устроить небольшое представление. «Мы будем, как Бетт Дейвис и Джоан Кроуфорд в фильме «Что случилось с Бэби Джейн?»[156], — думает она. — «А если выйдет ее муж, то тем лучше».

— Боже мой! — говорит она, подходя к упавшей женщине. — Что случилось?

— Я поскользнулась, — говорит женщина. Дрожь в ее голосе натуральна, но Холли думает, что последовавший всхлип боли — это летний театр. — Пожалуйста, помогите мне. Вы не могли бы выпрямить мою ногу? Я не думаю, что она сломана, но…

— Может быть, вам нужна инвалидная коляска, — сочувственно говорит Холли. — Кажется, в вашем фургоне есть такая?

Глаза Эмили Харрис при этом слегка мерцают, затем она издает стон. Холли думает, что это не фальшь. Этой женщине действительно больно, но она также находится в отчаянном положении.

Холли наклоняется, держа руку глубоко в сумке. Она не сжимает рукоятку револьвера Билла 38-го калибра, но касается его короткого ствола.

— Скольких вы похитили, профессор Харрис? Я точно знаю о четырех, и думаю, что может быть еще один, писатель. И для кого вы их похищали? Вот что я действительно хочу…

Эмили резко вытаскивает руку из-за спины. В ней находится электрошокер «Вайпертек ВТС-989», известный в доме Харрисов как «Вещь номер один». Он выдает 300 вольт, но Холли не дает ей шанса привести его в действие. С того момента, как она увидела Эмили Харрис, так искусно устроившейся на ступеньках дворика, она не доверяла руке за спиной этой женщины. Она выхватывает из сумки револьвер Билла за ствол и одним плавным движением ударяет прикладом по запястью Эмили. «Вещь номер один», не выстрелив, падает, лязгая по декоративным кирпичам.

— Ой! — визжит Эмили. Этот вопль полностью подлинен. — Ты сломала мне запястье, ты сука!

— Электрошокеры в этом штате запрещены, — говорит Холли, наклоняясь, чтобы поднять его, — но я думаю, что это будет наименьшей из ваших проблем, когда…

Она видит, как глаза женщины смещаются, и начинает поворачиваться, но слишком поздно. Электроды Вайпертека достаточно мощны, чтобы пробить три слоя одежды, даже если верхний слой — зимний пуховик, а на Холли лишь хлопчатобумажная рубашка. Электроды «Вещи номер два» проникают через рубашку и заднюю застежку лифчика без проблем. Холли поднимается на носочки, вскидывает руки вверх, как футбольный арбитр, сигнализирующий о хорошем ударе, и рушится на кирпичи.

— Слава Богу, кавалерия подоспела, — говорит Эмили. — Помоги мне встать. Эта пронырливая дрянь сломала мне запястье.

Он так и делает, и, глядя на Холли, Эм начинает смеяться. Это просто дрожащее хихиканье, но достаточно искреннее.

— Это заставило меня на мгновение забыть о спине, вот так-то. Мне нужен компресс и, возможно, один из твоих особых чаев. Она мертва? Пожалуйста, скажи мне, что она не мертва. Мы должны выяснить, как много она знает и рассказала ли она еще кому-то.

Родди опускается на колени и кладет пальцы на шею Холли.

— Пульс слабый, но он есть. Придет в себя через час-два.

— Нет, не придет, — говорит Эмили, — потому что ты сделаешь ей укол. И не валиум, а кетамин. — Она кладет здоровую руку на поясницу и потягивается. — Кажется, спине даже стало лучше. Может, мне стоило раньше попробовать терапию бетонными ступеньками. Мы выясним всё, что нам нужно, а затем убьем ее.

— Наверное, это конец, — говорит Родди. Его губы дрожат, глаза влажные. — Слава Богу, у нас есть таблетки…

Да. Есть. Эмили принесла их. На всякий случай.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Не спеши нас хоронить, любимый, не спеши. В любом случае, ее шпионские игры закончились. — Она наносит Холли жестокий и злобный удар по ребрам. — Вот тебе за то, что суешь свой нос не в свое дело, сучка. — Затем обращается к Родди. — Возьми одеяло. Нам придется тащить ее. Если она сломает ногу, когда мы будем спускать ее по лестнице в подвал, тем хуже. Она не будет долго мучиться.

22

В девять часов вечера Пенни Даль сидит на крыльце своего небольшого аккуратного домика Кейп-Код в пригороде Апривер, примерно в двенадцати милях к северу от центра города. День выдался жарким, но сейчас прохладно, а здесь приятно. Несколько светлячков — не так много, как в детстве Пенни, — выстраивают беспорядочные узоры над лужайкой. Ее телефон лежит у нее на коленях. Она ждет, что он зазвонит в любую минуту. Она ждет обещанного звонка от ее частного детектива.

К девяти пятнадцати, когда звонка всё еще нет, Пенни начинает раздражаться. Когда его нет и в девять тридцать, она закипает. Она платит этой женщине, и даже больше, чем может себе позволить. Герберт, ее бывший, согласился внести свою лепту, что облегчает бремя, но всё равно деньги — это деньги, а встреча — это встреча.

В девять сорок она звонит на номер Холли и попадает на голосовую почту. Коротко и ясно: «Вы позвонили Холли Гибни. В данный момент я не могу ответить на ваш звонок. Пожалуйста, оставьте короткое сообщение и номер для обратного звонка».

— Это Пенни. Вы должны были связаться со мной в девять часов. Перезвоните мне немедленно.

Она завершает звонок. Наблюдает за светлячками. У нее всегда был короткий запал — об этом могли бы свидетельствовать и Герберт Даль, и Бонни, — и к десяти часам она уже не просто кипит, а бурлит. Она снова звонит Холли и ждет сигнала. Когда он звучит, она говорит:

— Я подожду до десяти тридцати, потом лягу спать, и можете считать, что наши деловые отношения прекращены. — Но эти безобидные слова недостаточно выражают ее гнев. — Вы будете уволены. — Она с силой нажимает на кнопку завершения разговора, как будто это поможет.

Наступает десять тридцать. Затем без четверти одиннадцать. Пенни ощущает, что она промокла от росы. Она звонит еще раз и получает очередную порцию голосовой почты.

— Это Пенни, ваш работодатель. Бывший работодатель. Вы уволены. — Она собирается завершить звонок, но тут ей приходит в голову еще одна мысль. — И верните мои деньги! От вас не было никакого толка!

Она гордо шествует в дом, бросает телефон на диван в гостиной и идет в ванную чистить зубы. Она смотрит на себя в зеркало — слишком худая, слишком бледная, выглядящая на десять лет старше своего возраста. Нет, на все пятнадцать. Ее дочь пропала, возможно, мертва, а ее первоклассный детектив, наверное, выпивает где-то в баре.

Она плачет, когда раздевается и ложится в постель. Нет, не пьет в баре. Некоторые суперсыщики, несомненно, пьют, но только не эта мышь с ее маской на всё лицо и о-очень актуальным приветствием локтями. Скорее всего, она сидит дома и смотрит телевизор с выключенным телефоном.

— Совсем про меня забыла, — говорит Пенни в темноту. Никогда в жизни она не чувствовала себя так одиноко. — Глупая сука. Пошла она.

Она закрывает глаза.

29 июля 2021 года

1

В какой-то момент этой ночи Холли снится странный сон. Она находится в клетке за перекрещивающимися прутьями, образующими множество квадратов. На кухонном стуле сидит старик и смотрит на нее. Она плохо его видит, потому что ее зрение постоянно двоится, но ей кажется, что он весь в пожарных машинах.

— Знаете ли вы, — говорит он, — что в человеческой печени содержится 2600 калорий? Часть из них — жиры, но большинство, практически всё, — это чистый белок. Этот замечательный орган…

Человек-пожарная машина продолжает свою лекцию — говоря теперь что-то о бедрах, — но ей не хочется слушать. Это ужасный сон, хуже тех, что были о ее матери, и у нее самая сильная головная боль в ее жизни.

Холли закрывает глаза и снова погружается во тьму.

2

Пенни так зла, что не может уснуть. Она только ворочается в постели, пока та не превращается в бесформенный комок. Но к трем часам ночи ее гнев на Холли перерастает в ноющую тревогу. Ее дочь исчезла, как будто наступила на один из множества скрытых люков и пропала из виду. А что, если и с Холли произошло то же самое?

В порыве гнева она назвала Холли никчемной, но Холли не казалась таковой. Напротив, она казалась очень компетентной, и ее послужной список — Пенни всё тщательно проверила — это подтверждал. Однако иногда даже компетентные люди допускают ошибки. Наступают на один из этих скрытых люков — и бац, падают.

Пенни встает, достает свой телефон и снова пытается дозвониться до Холли. Снова автоответчик. Она вспоминает, как нарастало ее беспокойство, когда она названивала Бонни и получала ее автоответчик. Она может сказать себе, что это не то же самое, этому есть разумное объяснение, прошло всего шесть часов с момента пропущенной встречи, но в три часа ночи в голове проносятся неприятные тени, и у некоторых из них есть зубы. Она жалеет, что у нее нет личного номера партнера Холли, кроме того, что указан на сайте. Есть только личный номер Холли и телефонный номер офиса «Найдем и сохраним». Значит, ей не повезло, так что ли? К тому же, кто держит свой телефон в активном режиме в такой безбожный час?

«Многие люди», — думает она. — «Родители подростков… люди, работающие в ночную смену… возможно, даже частные детективы».

У нее возникает идея, и она заходит на сайт агентства «Найдем и сохраним». Там есть имя партнера и номер телефона офиса, а также список услуг и часы работы офиса: с 9:00 до 16:00, как и в банке Пенни. Внизу веб-страницы указано, что в нерабочее время можно позвонить по телефону 225 521 6283, а ниже красным шрифтом написано: «Если вы считаете, что находитесь в непосредственной опасности, звоните 911 ПРЯМО СЕЙЧАС».

Пенни не намерена звонить в службу спасения 911 — там над ней будут только гоготать. Если вообще кто-нибудь ответит. Но номер внеурочной службы почти наверняка является колл-центром. Она звонит туда. Женщина, поднявшая трубку, говорит сонно и периодически покашливает. Пенни представляет себе человека на такой работе, которую можно выполнять из дома, даже будучи больным.

— Это справочная служба Брейдена, с каким клиентом вы хотите связаться?

— «Найдем и сохраним». Меня зовут Пенелопа Даль. Мне нужно поговорить с одним из партнеров. Его зовут Питер Хантли. Это может быть срочно. — Она решает, что это недостаточно убедительно. — Я имею в виду, это крайне срочно.

— Мэм, я не имею права сообщать личные номера…

— Но они же должны быть у вас, верно? Для экстренных случаев?

Сотрудница справочной службы не отвечает. Если только приступ кашля не считать ответом.

— Я звонила Холли Гибни, она — второй партнер. Звоню и звоню. Она не отвечает. Ее личный номер 440 771 8218. Можете проверить. Но у меня нет номера Питера Хантли. Мне нужна небольшая помощь. Пожалуйста.

Сотрудница кашляет. Слышится шуршание страниц. «Проверяет свои протоколы», — думает Пенни. Затем женщина говорит:

— Оставьте мне свой номер, и я передам его ему. Или, скорее всего, оставлю на его голосовой почте. Сейчас три тридцать ночи, вы же знаете.

— Знаю, конечно. Скажите ему, чтобы он перезвонил Пенелопе Даль. Пенни. Мой номер…

— Он у меня на экране. — Женщина снова закашлялась.

— Спасибо. Огромное спасибо. И, мэм? Берегите себя.

Когда проходят двадцать минут, а Хантли так и не перезвонил (она, собственно, и не рассчитывала), Пенни возвращается в постель, положив телефон рядом с собой. Она засыпает. Ей снится, что её дочь возвращается домой. Пенни обнимает ее и говорит, что больше никогда не будет вмешиваться в жизнь дочери. Телефон молчит.

3

Холли не приходит в сознание, она выныривает в него из тьмы и погружается в мир боли. В её жизни было только одно похмелье — результат неудачно проведенной новогодней ночи, о которой ей даже не хочется вспоминать, но оно было легким по сравнению с этим. Её мозг похож на пропитанную кровью губку в клетке из костей. Нижняя часть тела пульсирует. Как будто куча ос — новая разновидность ос-убийц — вонзили свои наполненные ядом жала в её спину и затылок. Ребра с правой стороны болят так сильно, что трудно сделать вдох. Глаза всё ещё закрыты, она осторожно нажимает на них. Боль усиливается, но, кажется, они целы.

Она открывает глаза, чтобы посмотреть, где находится, и её голову пронзает молниеносная боль, хотя свет в подвале Харрисов горит слабо. Она приподнимает рубашку с правой стороны. От этого укусы ос становятся еще больнее, и в голове снова вспыхивает боль, но она успевает рассмотреть — лучше, чем ей хотелось бы, — огромный синяк, в основном фиолетовый, но с чернотой прямо под лифчиком.

«Она пнула меня ногой. После того как я потеряла сознание, эта сука пнула меня».

Вслед за этим: «Какая сука?»

«Эмили Харрис. Эта сука».

Она в клетке. Перекрещивающиеся прутья образуют квадраты. За ними — бетонный пол подвала, в дальнем конце которого стоит крупный стальной ящик. Она находится в помещении, похожем на мастерскую. Над клеткой висит объектив камеры. Перед клеткой стоит кухонный стул, так что мужчина с пожарными машинами не был сном. Он сидел прямо здесь.

Она лежит на матрасе. В углу клетки стоит синий пластиковый туалет. Ей удается подняться на ноги (медленно, медленно), ухватившись за решетку и подтягиваясь левой рукой. Она пытается использовать правую, но боль в рёбрах слишком сильна. Головная боль усиливается от попытки встать, но зато она снимает часть нагрузки с ушибленных ребер. Теперь она осознает, что ей ужасно, ужасно хочется пить. Ей кажется, что она могла бы выпить галлон воды без остановки.

Неуверенными детскими шажками она подходит к туалету, поднимает крышку и не видит внутри ничего, даже воды с голубым дезинфицирующим средством, похожим на антифриз или стеклоомывающую жидкость. Туалет такой же сухой, как её рот и горло.

Воспоминания о произошедшем в лучшем случае расплывчаты, но она должна всё восстановить. Она должна вернуть себе рассудок. Холли догадывается, что ее ждет смерть в этой клетке, где до неё умирали другие, вероятно, от рук Хищника с Ред-Бэнк, но если она не вернет себе рассудок, то умрёт наверняка. Ее сумка пропала. Телефон пропал. Револьвер Билла пропал. Никто не знает, что она здесь. У нее остался только разум.

4

Родди Харрис сидит на крыльце дома в тапочках и халате, надетом на синюю пижаму, усыпанную красными пожарными машинами. Эту пижаму ему в шутку подарила Эмили на день рождения много лет назад, но она ему нравится. Она напоминают ему о детстве, в котором он любил смотреть на проезжающие мимо пожарные машины.

Он сидит на крыльце с самого рассвета, пьет кофе из своей высокой дорожной кружки «Старбакс» и ждет полицию. Сейчас девять тридцать утра четверга, а на дорогах нет ничего, кроме обычного потока машин. Это не гарантия того, что никто не знает, куда направлялась женщина, но это шаг в правильном направлении. Родди считает, что если в полдень тут не заявится полиция, то можно будет предположить, что мисс Носокоп никто не ищет. По крайней мере, пока.

Ее адрес — многоквартирный дом в восточной части города — был указан в её водительском удостоверении. Поскольку из-за больной спины бедная Эмми была не в состоянии спуститься вниз по холму к месту, где была припаркована машина Носокопа, это пришлось сделать Родди. К тому времени уже стемнело. Он подогнал машину к их дому, где его сменила Эм. Родди последовал за ней на их «Субару» к дому Носокопа. Кнопка на козырьке подняла ворота подземного гаража. Эм припарковалась (в эту жаркую середину лета свободных мест было предостаточно) и, прихрамывая, вернулась по пандусу к «Субару». Она настояла на том, чтобы самой вести машину домой, хотя могла эффективно пользоваться лишь одной рукой. Вероятно, потому что боялась, что Родди не помнит дорогу домой, что было просто абсурдно. После того как они спустили Носокопа в подвал и посадили в клетку, он, как и Эм, перекусил немного эльфийкой, и его разум просветлел. Как и Холли, он понял, что сейчас самое неподходящее время терять рассудок.

К нему присоединяется Эмили. На её запястье туго намотан бинт «Эйс». Оно распухло и адски болит. Гибни попыталась его сломать, но ей это не удалось.

— Она очнулась. Нам нужно поговорить с ней.

— Нам обоим?

— Так будет лучше.

— Хорошо, дорогая.

Они заходят в дом. На кухонном столе на белом блюдечке лежат две зеленые таблетки — цианид, яд, которым Йозеф и Магда Геббельс отравили своих шестерых детей в фюрербункере. Родди берет их и кладет в карман. Он не собирается оставлять на кухне их последнее средство выхода, пока они будут в подвале.

Эмили берет из холодильника бутылку воды «Артезия». Там нет сырой телячьей печени. Да она и не нужна. Они не хотят иметь ничего общего с копченой тушкой Носокопа, даже не обсуждали этот вопрос.

Эмили одаривает Родди своей тонкой улыбкой.

— Посмотрим, что она скажет в свою защиту, а?

— Будь осторожна на лестнице, дорогая, — говорит Родди. — Помни о спине.

Эм отвечает, что справится, но передает бутылку с водой Родди, чтобы здоровой рукой ухватиться за перила, и очень медленно, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, спускается вниз. «Как старуха», — грустит Родди. — «Если мы как-то выберемся из этой ситуации, то, наверное, нам придется похитить еще одного человека, и скоро».

Есть в этом риск или нет, но ему невыносимо видеть, как она страдает.

5

Холли смотрит, как они спускаются. Они двигаются с осторожностью, словно сделаны из стекла, и она в очередной раз поражается тому, что они взяли ее в плен. Вспоминается та старая реклама. Надо было всё-таки запрыгивать в машину на полном ходу, а не прятаться за бензопилами.

— Не верится, что в вашем нынешнем положении, мисс Гибни, вам есть чему улыбаться, но, видимо, есть. — Эмили прижимает обе руки к пояснице. — Не желаете поделиться?

«Никогда не отвечай на вопросы подозреваемого», — говорил Билл. — «Они должны отвечать на твои».

— Еще раз здравствуйте, профессор Харрис, — говорит она, глядя мимо Эмили… которой, судя по ее выражению лица, не нравится, когда ее обводят взглядом. — Вы подкрались ко мне сзади, верно? Со своим электрошокером.

— Да, — говорит Родди, и довольно гордо.

— Вы были здесь прошлой ночью? Я, кажется, узнаю вашу пижаму.

— Да, был.

Глаза Эмили расширяются, и Холли думает: «Ты ведь этого не знала, правда?»

Эм поворачивается к мужу и берет бутылку воды.

— Думаю, этого достаточно, дорогой. Позволь мне задать вопросы.

Холли понимает, что перед тем, как захлопнется большая дверь и погаснет весь свет, будет задан всего один вопрос, и ей хотелось бы отложить его. Она вспомнила еще кое-что из вчерашнего вечера, и это подходит к университетскому прозвищу этого мужчины. Идеально сочетается. Если бы она была на свободе и обсуждала дело с друзьями при ярком дневном свете, она бы сочла эту идею абсурдной, но в этом подвале — жаждущая, испытывающая сильную боль, заключенная — она имеет смысл.

— Он их ест? Вот почему вы их похищаете?

Они обмениваются озадаченным взглядом, в искренности которого не приходится сомневаться. Затем Эмили неожиданно разражается девичьим смехом. Через мгновение к ней присоединяется Родди. Во время смеха они делятся друг с другом особым телепатическим взглядом, который присущ только паре, прожившей вместе не один десяток лет. Родди слегка кивает — расскажи ей, почему бы и нет, — и Эмили поворачивается к Холли.

— В этом доме нет никакого «он», дорогая, есть только «мы». Мы их едим.

6

В то время как Холли выясняет, что она заперта в клетку парочкой пожилых людоедов, Пенни Даль принимает душ, намыливая волосы шампунем. Звонит телефон. Она выходит на коврик и берет телефон из корзины для белья, пока мыльная вода стекает по её шее и спине. Она проверяет номер. Холли? Нет.

— Алло?

Ей звонит не мужчина, а женщина, которая не утруждает себя приветствием.

— Почему вы позвонили посреди ночи? В чём срочность?

— Кто это? Я просила перезвонить Питера Хан…

— Это его дочь. Папа в больнице. У него ковид. Я говорю по его телефону. Что вам нужно?

— Я была в душе. Могу я ополоснуться и перезвонить вам?

Женщина издает многострадальный вздох.

— Конечно, хорошо.

— У меня на экране неизвестный номер. Вы можете…

Женщина называет ей свой номер, и Пенни записывает его на покрытом паром зеркале в ванной комнате, повторяя его для верности про себя несколько раз, пока она снова включает душ и моет голову. Ополоснуться получилось наспех, но она сможет закончить позже. Она заворачивается в полотенце и перезванивает.

— Это Шона. Что у вас за дело, миссис Даль?

Пенни рассказывает ей, что Холли расследует дело об исчезновении её дочери и должна была вчера в девять вечера позвонить ей с результатами. Звонка не последовало, и с тех пор, включая сегодняшнее утро, Пенни получает только голосовую почту.

— Не знаю, что я могу сделать для ва…

Её прерывает мужской голос.

— Отдай его мне.

— Пап, нет. Доктор сказал…

— Отдай мне этот чертов телефон.

Шона говорит:

— Если вы помешаете его выздоровлению…

Затем она пропадает. Мужчина кашляет в ухо Пенни, напоминая ей о женщине из колл-центра.

— Это Пит, — говорит он. — Я прошу прощения за свою дочь. Она сейчас в режиме «защиты старика». — Слабо (дочери). — О, черт возьми, неужели? — Затем он возвращается к Пенни. — Начните сначала, пожалуйста.

Пенни снова повторяет свой рассказ. На этот раз она заканчивает его словами:

— Может, это ерунда, но с тех пор, как пропала моя дочь, любой, кто не появляется в обещанное время, сводит меня с ума.

— Может быть, ерунда, а может быть, и нет, — говорит Пит. — Холли всегда обязательна и пунктуальна. Это её особенность. Я хочу… — Он сухо кашляет. — Я хочу дать вам номер Джерома Робинсона. Он иногда работает с нами. Он… а, черт. Я забыл. Джером же в Нью-Йорке. Можете попробовать, если хотите, но его сестра Барбара, вероятно, лучший вариант. Я уверен, что и у нее, и у Джерома есть ключи от квартиры Холли. У меня тоже есть, но я… — Снова кашель. — Я в «Кайнере». Мне сказали, что я пробуду здесь еще один день, потом карантин дома. Шона тоже. Наверное, я мог бы послать медсестру с ключом.

Пенни теперь на кухне, и вода капает на пол. Она хватает ручку рядом с ежедневником.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Дайте мне эти номера.

Он дает. Пенни записывает их. Шона забирает телефон, бесцеремонно говорит «Пока», и Пенни снова остается одна.

Она звонит по обоим номерам, сначала Барбаре, поскольку та в городе. С обоих номеров она получает голосовую почту. Оставляет сообщения, затем возвращается в ванную, чтобы закончить свой душ. Уже второй раз за месяц у нее возникает ощущение, что что-то не так, и в первый раз она оказалась права.

«Холли всегда обязательна и пунктуальна. Это её особенность».

7

— Вы их едите, — эхом повторяет Холли.

Нет никакого Хищника с Ред-Бэнк. В это невозможно поверить, но это так. Только два пожилых профессора колледжа, живущих в аккуратном викторианском домике неподалеку от престижного колледжа.

Родди в нетерпении делает несколько шагов вперед, доходя практически до пределов досягаемости. Эмили тянет его назад за халат, морщась при этом от боли. Родди, кажется, ничего не замечает.

— Все млекопитающие — каннибалы, — говорит он, — но только у хомо сапиенса на это наложено глупое табу, которое противоречит всем известным медицинским фактам.

— Родди…

Он не обращает на нее внимания. Ему страстно хочется выплеснуть всё наружу. Объяснить. Они никогда не делали этого с другими своими пленниками, но это не скот; ему не нужно беспокоиться о том, что её адреналин заливает её плоть до того, как они будут готовы к забою.

— Этому табу менее трехсот лет, и даже сейчас многие племена — долгоживущие племена, я бы добавил — наслаждаются преимуществами человеческого мяса.

— Родди, сейчас не время…

— Знаете ли вы, сколько калорий содержится в теле взрослого человека среднего веса? Сто двадцать шесть тысяч! — Его голос стал подниматься до истерической высоты, которую многие из его студентов, изучавших диетологию и биологию, могли бы узнать по былым временам. — Здоровая человеческая плоть и кровь лечат эпилепсию, лечат боковой амиотрофический склероз, лечит радикулит! Жир здорового человека лечит отосклероз, основную причину глухоты, а капли теплого жидкого жира в глаза самостоятельно заживляют макуляр…

— Родди, хватит!

Он бросает на нее упрямый взгляд.

— Человеческое мясо обеспечивает долголетие. Посмотрите на нас, если у вас есть сомнения. Нам давно за восемьдесят, но мы крепки и здоровы!

Холли задается вопросом, не впадает ли он в какой-то вид бреда, вызванного болезнью Альцгеймера, или просто сошел с ума. Возможно, и то, и другое. Она только что видела, как они спускались по лестнице осторожной, колеблющейся поступью. Как человеческие вазы династии Минь.

— Перейдем к сути, — говорит Эмили. — Кому вы рассказали? Кто знает, что вы здесь?

Холли не отвечает.

Эмили улыбается кривой улыбкой.

— Извините, я неправильно выразилась. Никто не знает, что вы здесь, по крайней мере, на данный момент, иначе они бы пришли вас искать.

— Полиция, — уточняет Родди. — Копы. Легавые. — Он издает звук полицейской сирены и вращает в воздухе своим скрюченным пальцем.

— Извините моего мужа, — говорит Эмили. — Он расстроен, и от этого становится болтливым. Я тоже расстроена, но мне любопытно. Кто может узнать, что вы здесь?

Холли не отвечает.

Эмили показывает бутылку с водой.

— Вы, наверное, очень хотите пить.

Холли не отвечает.

— Скажите мне, кому вы рассказали… если, конечно, кому-нибудь рассказали. Может быть, и нет. Тот факт, что за вами никто не пришел, говорит об этом, и довольно убедительно.

Холли не отвечает.

— Пойдем, — говорит она Родди. — У нас тут очередная упрямая сучка.

— Вы не понимаете, — говорит Родди Холли. — Никто не сможет понять.

— Может, дадим ей несколько часов на размышление, любовь моя?

— Да, — говорит Родди. В его взгляде появилась какая-то пустота, но теперь она немного рассеялась. — Если только кто-нибудь не придет. Тогда нам не понадобится ее участие, да?

— Да, — отвечает Эмили, — в таком случае не понадобится.

— Я умру независимо от того, расскажу я вам или не расскажу, — говорит Холли. — Я права?

— Не обязательно, — говорит Эмили. — Думаю, у вас нет доказательств. В противном случае вы бы сюда не пришли. Вы сфотографировали наш фургон своим телефоном, но ваш телефон пропал. Без доказательств мы могли бы вас отпустить.

«Как будто не существует этой клетки», — думает Холли.

— С другой стороны… — Она поднимает руку, показывая бинт «Эйс». — Вы причинили мне боль.

Холли думает поднять свою рубашку и показать синяк. Сказать, что в этом вопросе они квиты. Но она этого не делает. Она говорит:

— Наверняка, у вас есть что-то от этого.

— Уже использовали, — бодро отвечает Родди. — Компресс из жира.

«Из Бонни Даль», — думает Холли, и в этот момент до неё доходит абсолютная правда, и она обреченно оседает.

Эмили показывает воду.

— Расскажите мне, что я хочу знать, и я дам вам это.

Холли ничего не говорит.

— Хорошо, — говорит Эмили с грустью, которая совершенно неубедительна, — правда в том, что вы почти наверняка умрете. Но хотите ли вы умереть от жажды?

Холли, которая не может поверить, что она еще не мертва, ничего не отвечает.

— Пойдем, Родди, — говорит Эмили, ведя его обратно к лестнице. Родди послушно идет за ней. — Ей нужно время, чтобы всё обдумать.

— Да. Но не слишком много.

— Не слишком много. Ей, наверное, ужасно хочется пить.

Они поднимаются по лестнице так же осторожно, как и спускались вниз. «Упадите», — мысленно призывает Холли. — «Свалитесь! Споткнитесь, упадите и сломайте свои чертовы шеи!»

Но никто из них не падает. Дверь между миром наверху и этим подвальным подземельем закрывается. Холли остается наедине со своей пульсирующей головой, другими болями и жаждой.

8

Девять часов утра — оживленное время на Ридж-роуд и в других местах. Именно в это время Эмили зовет Родди с крыльца, чтобы поговорить с Холли в подвале. В этот час Пенни Даль разговаривает с Шоной и Питом Хантли, а затем оставляет голосовые сообщения на телефонах Джерома и Барбары Робинсон.

В эти же девять часов Барбара спускается по лестнице из гостевой комнаты в доме Оливии, где она провела ночь. На ней шорты и топ, одолженные ей Мари Дюшан. Они не совсем одного размера, но достаточно близки. Барбара не помнит, когда она в последний раз так долго спала. Похмелья у нее нет, возможно, потому что Мари посоветовала ей принять перед сном две таблетки тайленола — по ее словам, это верное средство, если только не принимать ванну с этим веществом, — а возможно, потому что она перешла на газированную воду, когда они во главе с деканом факультета Розалин Бёркхарт направились в паб «Грин Дор». По словам Розалин, именно этот паб был излюбленным местом отдыха Оливии до того, как она отказалась от спиртного в семидесятые годы после первого приступа фибрилляции.

Как и большинство подростков, Барбара первым делом направляется прямиком к своему телефону. Она видит, что заряд упал до 26 процентов, а зарядное устройство она оставила дома. Она также видит, что у нее есть пропущенный вызов и голосовое сообщение, которые, должно быть, пришли как раз в тот момент, когда она одевалась. Она думает, что это будет одно из тех надоедливых сообщений, информирующих ее о том, что она может обновить гарантию на свой автомобиль (как будто у нее есть такая гарантия), но это не так. Это сообщение от Пенни Даль, клиентки Холли.

Барбара слушает его с нарастающей тревогой. Её первая мысль — произошел несчастный случай. Ее подруга живет одна, а с такими людьми иногда случаются несчастные случаи. Они могут поскользнуться в душе или на лестнице. Они могут заснуть с зажженной сигаретой (Барбара уже знает, что Холли снова курит). Или на них могут напасть в гараже, как в том, что под домом Холли. Если повезет — ограбят, если нет — изобьют или изнасилуют.

Когда Мари спускается по лестнице — медленнее, потому что Мари вчера вечером не перешла на газированную воду, — Барбара звонит Холли. Ей отвечают, что почтовый ящик Холли переполнен.

Барбаре это не нравится.

— Мне нужно кое-кого проведать, — говорит она Мари. — Подругу.

Мари, всё еще одетая во вчерашнюю одежду и с беспорядком на голове, спрашивает, не хочет ли она сначала выпить чашечку кофе.

— Может быть, позже, — говорит Барбара. Это нравится ей всё меньше и меньше. Теперь она думает не только о несчастных случаях, но и о текущем деле Холли. Она хватает свою сумку, бросает в нее телефон и уезжает на машине матери.

9

Родди снова на крыльце. Эмили присаживается к нему. Он безучастно смотрит на улицу. «Он приходит и уходит», — думает Эмили. — «Однажды он уйдет и не вернется».

Она не сомневается, что Гибни в конечном итоге расскажет им то, что они хотят знать (и что им нужно знать), но Эмили не думает, что они могут позволить себе долго ждать. Это значит, что ей придется думать за них обоих. Она не хочет глотать цианид, хотя, если придется, она это сделает; лучше самоубийство, чем видеть, как их имена пестрят во всех газетах и звучат на всех новостных каналах не только в Америке, но и по всему миру. Ее репутация, так тщательно создававшаяся на протяжении многих лет, рухнет в одночасье. Репутация Родди тоже. «Каннибалы из колледжа», — думает она. — «Вот как они нас назовут».

Лучше уж тогда цианид. Безусловно. Но если есть шанс, почему бы им не воспользоваться? И если им придется прекратить то, что они делали, неужели это будет так ужасно? Всё чаще она задается вопросом, не обманывали ли они себя все эти годы. Из того, что она читала по теме питания и чудодейственных лекарств, ей знакома фраза из двух слов. Эта фраза уже приходила в голову изможденной и измученной жаждой женщине в их подвале.

Между тем время идет, и, быть может, им не придется ждать, когда Гибни заговорит.

— Родди.

— Ммм? — Смотрит на улицу.

— Родди, посмотри на меня. — Она щелкает пальцами перед его глазами. — Сосредоточься.

Он поворачивается к ней.

— Как твоя спина, дорогая?

— Лучше. Немного. — Это правда. Сегодня, наверное, шесть баллов по универсальной шкале боли. — Мне нужно кое-что сделать. Ты должен остаться здесь, но не спускайся вниз. Если придет полиция и у них не будет ордера на обыск, пошли их подальше и позвони мне. Ты это понимаешь?

— Да. — Похоже, что понимает, но она этому не верит.

— Повтори это мне.

Он повторяет. Идеально.

— Если у них будет ордер, впусти их. Затем позвони мне и прими одну из этих таблеток. Ты помнишь, куда их положил?

— Конечно. — Он бросает на нее нетерпеливый взгляд. — Они в моем кармане.

— Хорошо. Дай мне одну. — И из-за его испуганного взгляда (он такой зайка) она добавляет. — На всякий случай.

На это он улыбается и поет:

— Куда ты уходишь, моя маленькая, маленькая?[157]

— Это неважно. Не беспокойся. Я вернусь не позже полудня.

— Хорошо. Вот твоя таблетка. Будь осторожна с ней.

Она целует уголок его рта, а затем импульсивно обнимает его. Она любит его и понимает, что всю эту кашу заварила она. Если бы не она, Родди так и продолжал бы бушевать, проводя свою пенсию за написанием ответов в различные журналы (журналы, которые он сам иногда с отвращением швыряет через всю комнату). Конечно, он никогда бы не опубликовал ничего о пользе поедания человеческой плоти; он был достаточно умен (в то время), чтобы понимать, как подобные идеи отразятся на его репутации. «Меня бы называли «Скромное предложение» Харриса»[158], — пробурчал он однажды (по ее инициативе он прочитал эссе Джонатана Свифта). Именно она подтолкнула его — их — от теории к практике, и им представился идеальный случай для проверки: тот латинос, который осмелился перечить ей насчет поэтической мастерской. Поедание якобы талантливых мозгов этого педика доставило ей удовольствие.

«И это помогло», — говорит она себе. — «Действительно помогло. Помогло нам обоим».

На журнальном столике в гостиной лежит сумочка Холли и ее кепка. Эмили натягивает кепку на голову, роется в сумочке, перебирая всевозможные мелочи из жизни Холли (включая маски и сигареты — ироничный контраст не ускользает от Эмили), и находит что-то похожее на карточку входа. Она прячет ее в карман. На каминной полке лежит револьвер женщины, которым она повредила руку Эм.

Телефон Гибни давно исчез, но Эмили покопалась в нем, прежде чем извлечь сим-карту, а затем засунуть ее в микроволновку для надежности. Доступ к телефону оказался достаточно простым: всё, что потребовалось от Эми, — это приложить отпечаток пальца потерявшей сознание женщины к экрану, а потом еще раз — при открытии службы определения местоположения в настройках конфиденциальности. Она увидела, что последними двумя местами, которые посетила Гибни перед приходом сюда, были ее офис и ее дом. Эмили не решается вернуться в жилой дом средь бела дня, но считает, что офис — более удачный вариант, поскольку проблемная женщина провела там немало времени.

У Гибни есть (скоро всё будет в прошедшем времени) партнер по имени Пит Хантли, и когда Эмили находит Хантли в Фейсбуке, она встречает удивительную удачу. Сам он публикует не так много, но комментарии и сообщения говорят Эмили все, что ей нужно знать: у него ковид. Он был дома, а теперь находится в больнице. Последний комментарий, опубликованный всего час назад, принадлежит некой Изабель Джейнс и гласит: «Завтра ты вернешься домой и встанешь на ноги через неделю или две! Выздоравливай, старый ворчун…», а затем — эмодзи медведя.

Если Гибни работает на мать эльфийки, она могла написать отчет. Если это так, и если это единственное — не считая самой Гибни, а она скоро станет лишь мокрым комком в пластиковом мешке для утилизации, — и если Эмили сможет получить бумажную копию… или удалить ее с компьютера Гибни…

Это рискованный шаг, но он того стоит. Тем временем их пленница будет становиться всё более жаждущей и всё более готовой говорить. «Может быть, ей даже захочется сигаретки», — думает Эмили и улыбается. Ситуация отчаянная, но она никогда не чувствовала себя более живой. И, по крайней мере, это отвлекло ее от болей в спине. Она начинает уходить, но потом передумывает. Она берет из холодильника парфе из эльфийки — серый, с красными завитушками — и заглатывает его.

Вкусно!

Она открыла для себя, что вначале человеческая плоть вызывает любопытство. Потом она начинает нравиться. В конце концов, ты начинаешь ее любить, и в один прекрасный день ты уже не можешь насытиться ею.

Вместо того чтобы выйти через кухонную дверь в гараж, она идет длинным путем, чтобы снова поговорить с Родди.

— Повтори, что я тебе сказала.

Он повторяет. Ни единой ошибки.

— Не спускайся туда, Родди. Это самое важное. Пока я не вернусь.

— Команда напарников, — говорит он.

— Верно, команда напарников. — И она идет по подъездной дорожке к «Субару».

10

Помимо жажды, колотящей головной боли и других болей, которых трудно сосчитать, Холли испытывает страх. Она уже не раз была близка к смерти, но никогда не была так близка, как сейчас. Она понимает, что ее убьют в любом случае, и это произойдет скоро. Как говорят в старых фильмах жанра нуар, которые так любит Холли, она слишком много знает.

Она не совсем уверена, что представляет собой большой металлический ящик в дальнем конце подвала, но подозревает, что это может быть дробилка для древесины. Шланг проходит через стену и уходит по ту сторону маленькой двери в мастерской. «Вот как они избавляются от своих жертв», — думает она. — «От того, что от них остается». Одному Богу известно, как они протащили сюда свою установку для утилизации.

Она смотрит на доску с крючками на дальней стене и видит там два предмета, которые не являются инструментами. Один — велосипедный шлем. Рядом с ним — рюкзак. У Холли подкашиваются колени при виде их, и она садится на матрас, слегка задыхаясь от боли в ребрах. Матрас слегка двигается. Она видит край чего-то под ним. Она приподнимает матрас, чтобы посмотреть, что там такое.

11

У Барбары есть ключ от квартиры Холли, но нет пульта от ворот, поэтому она паркуется на улице, спускается по пандусу и ныряет под шлагбаум. Сразу же она видит то, что ей не нравится. Машина Холли на месте, но припаркована близко к пандусу, а оба отведенных для Холли места — одно для нее, другое для гостя — находятся гораздо дальше. И еще одна деталь: левое переднее колесо выехало за желтую линию и вторгается на соседнее парковочное место. Холли никогда бы так не припарковалась. Она бы взглянула, снова села бы в свой автомобиль и сделала бы коррекцию.

Может быть, она торопилась.

Может быть, и так, но ее собственные места находятся ближе к лифту и лестнице. Барбара выбирает лестницу, потому что для лифта нужна карточка, а у нее ее нет. Она поднимается торопливым шагом, волнуясь, как никогда. На этаже Холли она пользуется ключом, открывает дверь и просовывает голову внутрь.

— Холли? Ты здесь?

Ответа нет. Барбара быстро осматривает квартиру, перебегая из комнаты в комнату. Всё на своих местах, и всё аккуратно, как булавка: кровать застелена, на кухне нет ни крошек, ни пятен, ванная комната безупречна. Единственное, что замечает Барбара, — это устойчивый запах табачного дыма, да и то слабый. В каждой комнате стоят ароматические свечи, а единственная пепельница находится в сушилке для посуды, чистая, как стеклышко. Всё выглядит хорошо. В самом деле, прекрасно.

Но вот машина.

Машина беспокоит ее. Не на своем месте и неаккуратно припаркованная.

Звонит телефон. Это Джером.

— Ты ее разыскала?

— Нет. Я сейчас в ее квартире. Мне это не нравится, Джей. — Она рассказывает ему о машине, думая, что он отмахнется от этого, но Джерому это тоже не нравится.

— Хм. Посмотри в той маленькой корзинке у входной двери. Она всегда бросает туда ключи, когда входит. Я видел, как она это делала тысячу раз.

Барбара смотрит. Там лежит запасной ключ от «Приуса» Холли, но нет ее брелока. Нет и карточки для лифта.

— Наверное, они в ее большой сумке через плечо.

— Может быть, но почему ее машина стоит там, а ее нет?

— Она поехала на автобусе? — с сомнением говорит Барбара.

— Из-за ковида у них нет регулярного расписания. Я узнавал об этом, когда пытался доехать на одном из них до аэропорта. Пришлось воспользоваться Убером.

— Бедняга, — говорит она, но это неудачная попытка их обычного дружеского подтрунивания.

— У меня плохое предчувствие, Ба. Думаю, мне пора возвращаться домой.

— Джером, нет!

— Джером — да. Я посмотрю, каким рейсом лучше прилететь. Если она объявится до того, как я сяду в самолет, позвони мне или напиши.

— А как же твой шикарный уик-энд в Монтоке? У тебя есть шанс встретиться со Спилбергом!

— Мне всё равно не понравились два его последних фильма. Когда я вчера разговаривал с ней, всё было в порядке, но… — Он замолкает, но продолжает, прежде чем она успевает заговорить. — Всё может быть. Даль тоже оставила мне сообщение. Она была очень обеспокоена. Холс могла натолкнуться на опасного человека, расследуя исчезновение Бонни. И других. Теперь еще этот парень Кастро девяти-десятилетней давности, добавь его в список.

— Может быть. Я не знаю. — Всё, что Барбара знает наверняка, это то, что Холли никогда бы не припарковалась таким образом. Это неаккуратно, а неаккуратность несвойственна Холли.

— Ты пыталась позвонить в офис?

— Да. По дороге сюда. Запись на автоответчике.

— Может, стоит туда съездить. Убедиться, что она не… Я не знаю.

Но Барбара знает. Убедиться, что она не мертва.

— Мы, наверное, пугаемся собственных теней, Джей. Этому может быть вполне разумное объяснение, и ты зря полетишь домой.

— Проверь офис. Если ты найдешь ее до того, как я сяду в самолет, дай мне знать.

Она выходит из квартиры и спешит вниз по лестнице.

12

Пока Барбара разговаривает с братом по телефону, находясь в пустой квартире Холли, Родни Харрис сидит на крыльце своего дома, готовясь к написанию письма для журнала «Гат», важного издания, посвященного гастроэнтерологии и гепатологии. В последнем номере журнала Родни прочитал совершенно абсурдную статью Джорджа Хокинса об обнаруженной им взаимосвязи между пилорусом и болезнью Крона. Хокинс — доктор наук, не меньше! — полностью исказил работы Майрона ДеЛонга и… и еще одного человека, имя которого Родди сейчас не может вспомнить. Таким образом, выводы Хокинса абсолютно ошибочны.

Родди пожевывает жареные эльфийские шарики, с наслаждением хрустя ими. «Мой ответ уничтожит его», — удовлетворенно думает он.

Он вспоминает, что у них в подвале есть пленница. Он не может вспомнить ее имя, но помнит выражение ужаса на ее лице, когда Эм сказала ей о том, как им удалось предотвратить худшие проявления старости. Мысль о том, чтобы разрушить один за другим ее глупые предрассудки, доставляет ему почти такое же удовольствие, как написание письма для журнала «Гат», которое разрушит хрупкий карточный домик профессора Джорджа Хокинса. Он забыл наказ Эмили держаться подальше от подвала. А если бы и вспомнил, то счел бы это глупостью. Господи, женщина в клетке!

Он поднимается и заходит в дом, на ходу забрасывая в рот еще один эльфийский шарик. Они обладают чудодейственным эффектом.

13

Холли со скрипом поднимается на ноги, когда Харрис спускается в подвал. Она гадает, неужели это конец и как всё закончится. Он останавливается у подножия лестницы и просто стоит там некоторое время. В своей собственной вселенной. Он всё еще в халате и пижаме. Он достает из кармана халата что-то коричневое и круглое и бросает себе в рот. Холли не хочет верить, что это кусочек дочери Пенни Даль, но подозревает, что это именно так. Ее левая рука сжимается в кулак и разжимается в такт пульсирующей боли в голове. Короткие ногти впиваются в ладонь.

— Это то, о чем я думаю? — спрашивает она.

Он заговорщически улыбается ей, но ничего не говорит.

— Помогают ли они при боли? А то у меня всё болит.

— Да, они обладают обезболивающим эффектом, — говорит он и забрасывает еще один в рот. — Довольно удивительно. Несколько римских пап знали об их благотворном действии. Ватикан держит это в тайне, но есть записи!

— Можно мне… могли бы вы дать мне один? — Мысль о том, чтобы съесть кусочек дочери Пенни Даль, вызывает у нее тошноту почти до рвоты, но она пытается выглядеть одновременно умоляющей и надеющейся.

Он улыбается, достает из кармана халата один из маленьких коричневых шариков и начинает приближаться к ней. Затем он останавливается и качает на нее пальцем, как снисходительный родитель, который застал своего трехлетнего ребенка за рисованием фломастерами на обоях.

— А-я-яй, — говорит он. — Нетушки, мисс… как вас зовут?

— Холли. Холли Гибни.

Родди смотрит на метлу, с помощью которой они проталкивают еду и воду через заслонку, затем качает головой. Он начинает возвращать коричневый шарик обратно в карман халата, но потом передумывает и бросает себе в рот.

— Если вы не хотите мне помочь, то для чего вы спустились, мистер Харрис?

— Профессор Харрис.

— Простите. Профессор. Вы хотели поговорить?

Он просто стоит и смотрит куда-то вдаль. Холли с удовольствием бы свернула его тощую шею, но он всё еще стоит у подножия лестницы, в двадцати или двадцати пяти футах от нее. Жаль, что у нее не такие длинные руки.

Он разворачивается, чтобы подняться обратно, потом вспоминает, зачем спустился, и снова поворачивается к ней.

— Давайте поговорим о печени. О пробудившейся человеческой печени. Что скажете?

— Хорошо. — Она не знает, как заманить его поближе, но пока он не поднимается наверх — или пока его жена, чьи мозги, похоже, работают лучше, не спускается вниз, — ей может что-то прийти в голову. — Как пробудить печень, профессор?

— Конечно же, съев другую печень. — Он смотрит на нее, как на идиотку. — Лучше всего подходит телячья печень, но я подозреваю, что свиная будет почти так же хороша. Мы никогда ее не пробовали. Из-за прионов. Кроме того, если всё работает…

— То лучше не трогать, — заканчивает Холли. Ее голова болит так сильно, что кажется, будто пульсируют глазные яблоки, а ее жажда огромна, но она улыбается ему своей самой лучшей улыбкой, говорящей «научите меня». Ее рука сжимается и разжимается, сжимается и разжимается.

— Верно! Абсолютно верно! Если всё работает, то не нужно трогать. Это аксиома! Я подозреваю, что человеческая печень была бы лучшей из всех, но чтобы накормить человека свежей человеческой печенью, проблема была бы… очевидно… была бы… — Он хмурится в пространство.

— Что вам понадобятся два пленника, — говорит Холли.

— Да! Да! Очевидно! Аксиоматично! Но печень… что я говорил?

— Пробудилась, — говорит Холли. — Возможно… стала готовой?

— Именно так. Печень — это священный Грааль. Настоящий священный Грааль. Таинство. Знаете ли вы, что человеческая печень содержит все девять необходимых аминокислот? Что она особенно богата лизином?

— Который предотвращает герпес, — говорит Холли, которая подвержена им.

— Это наименьшее из его достоинств! — Голос Харриса повышается. Скоро он достигнет уровня, близкого к крику, который так пугал некоторых студентов, что они бросали его занятия. — Лизин лечит тревогу! Лизин заживляет раны! Печень — это кладезь лизина! Он также оживляет вилочковую железу, создающую Т-клетки! А ковид? Ковид? — Он смеется, и даже это почти крик. — Те, кому посчастливилось поесть человеческой печени, особенно пробужденной человеческой печени, те смеются над ковидом, как я и моя жена! О, и железо! Человеческая печень богаче железом, чем печень телят… овец… свиней… оленей… сусликов… да кого угодно. В человеческой печени железа больше, чем в печени синего кита, а вес синего кита составляет сто шестьдесят пять тонн! Железо предохраняет от усталости и улучшает кровообращение, особенно в МООЗГЕ! — Родди постукивает себя по виску, где пульсирует узел мелких вен.

Холли думает, что разговаривает с настоящим безумным ученым. Только, конечно, она не разговаривает, а слушает. Родни Харрис больше не читает лекций. Он кричит невидимой аудитории неверующих.

— Унции, ВСЕГО ЛИШЬ УНЦИИ человеческой печени содержат семьсот процентов КАЖДОГО ВИТАМИНА, необходимого для образования эритроцитов и клеточного МЕТАБОЛИЗМА! Посмотрите на мою кожу, моя добрая эльфийка, просто посмотрите на нее!

Родди схватывает одну впалую морщинистую щеку и ощупывает ее, как стоматолог, готовящийся вколоть новокаин в десну пациента.

— Гладкая! Гладкая, как сказочная ПОПКА МЛАДЕНЦА! И это только ПЕЧЕНЬ! — Он делает паузу, чтобы перевести дух. — Что касается употребления мозговой ткани…

— Всё это чушь, — говорит Холли. Это просто вырывается из ее уст. У нее нет ни плана, ни стратегии. Она просто сыта по горло. Мысли о том, чтобы потешить его самолюбие, улетучились.

Он смотрит на нее широко раскрытыми глазами. Он выступал перед невидимой аудиторией, убеждал ее, а тут какая-то неоперившаяся недоучка, не имеющая за душой ничего, кроме курса школьной биологии, имела наглость оспорить его мнение. — Что? Что вы сказали?

— Я сказала, что вы несёте чушь, — отвечает Холли. Она держится за прутья клетки правой рукой, левая сжата в кулак над правой грудью, ее лицо прижато к одному из железных квадратов, и она пристально смотрит на него. Ее старание не употреблять вульгаризмы, впитанное чуть ли не с молоком матери, также улетучилось. — Это шарлатанская хрень, такая же, как медные браслеты и магические кристаллы. Гладкая кожа? Вы когда в последний раз смотрелись в зеркало, профессор? Вы же морщинистый, как незаправленная постель.

— Заткнись! — Его щеки пылают тускло-красным цветом. Вены на висках пульсируют всё быстрее и быстрее. — Заткнись, ты… ты, тупица!

«Они убьют меня, но прежде я поведаю этому человеку несколько простых истин».

— Что касается улучшения мозговой деятельности… Вы страдаете болезнью Альцгеймера, профессор, и это не ранняя стадия. Вы не можете вспомнить мое имя, а через несколько месяцев, может быть, всего через несколько недель, вы не сможете вспомнить и свое собственное.

— Заткнись! Заткнись! Ты — невежественное, отсталое существо!

Он делает шаг к ней. Именно на это Холли и рассчитывала, когда просила его поделиться одним из своих ужасных коричневых шариков плоти, но теперь она почти не замечает этого. В гневе — на него, на его жену, на свое нынешнее безнадежное положение — она даже забыла о жажде.

— Вы думаете, вам становится лучше. Ваша жена думает, что ей становится лучше. Может быть, на какое-то время вам действительно стало лучше. Такое случается. Не вы один читаете научные журналы. Это называется…

— Прекрати! Это ложь! Это грязная чертова ложь!

Он не хочет, чтобы она произнесла то, что, как он знает, может быть правдой, но она намерена это сделать. Ей придется замолчать, когда она умрет, но пока что она еще жива.

14

Когда Холли сообщает Родни Харрису, что он не единственный, кто читает научные журналы, Эмили входит в здание Фредерик-билдинг. Идея с масками ей кажется смехотворной, но сейчас она рада, что на ней маска, а кепка Холли натянута так, что козырек затеняет ей глаза. Она подходит к схеме здания и смотрит, где расположен офис агентства «Найдем и сохраним». Он находится на пятом этаже, вместе с офисами «Импорт мебели, Инк.» и «Дэвид и Дочь, Судебные бухгалтеры».

Эмили заходит в лифт и нажимает кнопку 5. Выйдя из лифта, она удостоверяется, что коридор пуст, и, прихрамывая, идет к двери с надписью ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО «НАЙДЕМ И СОХРАНИМ». Поскольку у нее есть ключи Холли, она с радостью обнаруживает, что дверь заперта. Значит, дежурного администратора нет. Если бы был, то она изобразила бы из себя рассеянную старушку и сказала бы, что, наверное, ошиблась этажом, извините. Она начинает перебирать ключи Холли, пробуя те, которые могли бы подойти, и надеясь, что никто из «Импорта мебели» или «Дэвида и Дочери» не выйдет в туалет.

Третий ключ подходит. Она входит в зону ожидания. Тихо шумит кондиционер. Она проверяет компьютер на небольшом столе, надеясь, что он находится в спящем режиме, но тщетно. Она открывает дверь справа и заглядывает в кабинет партнера-мужчины, судя по развешанным на стене спортивным страницам в рамке. Та, что с заголовком «КЛИВЛЕНД ВЫИГРЫВАЕТ МИРАВУЮ СЕРИЮ» (плохая грамматика, думает она), скорее всего, настоящая, но не «БРАУНЫ ВЫИГРЫВАЮТ СУПЕРКУБОК!»

Другой кабинет принадлежит Гибни. Она спешит к компьютеру Холли и нажимает случайную клавишу, надеясь вывести его из спящего режима. Он действительно был в спящем режиме, но требует пароля для доступа ко всевозможным сокровищам. Она пробует несколько вариантов, включая HollyGibney, hollygibney, FindersKeepers, finderskeepers, LaurenBacallFan и password. Ни один из них не срабатывает. Она смотрит на стол — аккуратный, упорядоченный и пустой, за исключением блокнота. На верхнем листе нарисованы цветы и несколько надписей. Там есть имя Имани, которое Эмили ни о чем не говорит, а вот трейлерный парк «Элм Гроув» — да; это место, куда поехала Эмили, чтобы вычистить трейлер этой дряни Краслоу и создать видимость, что она сама уехала. Эми это не нравится, но то, что написано ниже, нравится ей еще меньше: «Звонарь», Х. Кастро и 2012 год.

Как эта сволочь смогла столько раскопать?

Эм отрывает этот листок и еще один под ним, на всякий случай. Она комкает их и кладет в карман. Она проверяет один за другим ящики стола, надеясь найти письменный отчет. Она не находит его, и даже если бы нашла, это не успокоило бы ее, если бы он не был написан от руки. Не находит она и бумажки с написанным на нем паролем Холли, и на нее накатывает волна злобного отчаяния.

«Мы должны были придумать план Б, помимо таблеток с цианидом», — думает она. — «Почему мы этого не сделали?»

Ответ кажется очевидным: потому что они старые, а старики не могут бегать далеко и быстро.

Может быть, нет никакого отчета. Может быть, глупая женщина была слишком не уверена в своих выводах, чтобы написать его или рассказать кому-то.

Эмили решает, что это лучшее, на что она может надеяться. Она поедет домой. Родди пристрелит сучку Гибни, как он пристрелил сучку Краслоу. Они прогонят ее через «Морбарк», превращая в порошок ее кости и переваривая все остальное, включая ее отравленную никотином печень. Затем они отправятся на озеро на лодке «Мэри Кэсер», где остановятся над самой глубокой частью и сбросят останки Холли Гибни в пластиковом мешке для утилизации. После этого они продолжат надеяться на лучшее. Что еще остается? Самоубийство, конечно, но Эмили надеется, что до этого не дойдет.

Она находит стенной сейф, предсказуемо спрятанный за картиной с изображением горного луга. Она пробует дергать ручку, ничего не ожидая и ничего не получая. Она с отвращением крутит кодовый замок, вешает картину на место и выключает компьютер. Решив, что блокнот немного не на своем месте, она выравнивает его. Затем она отступает тем же путем, что и пришла, вытирая все, к чему прикасалась, начиная с клавиатуры компьютера и заканчивая ручкой двери кабинета. Надевает маску и заглядывает в глазок, чтобы убедиться, что путь свободен. Пройдя половину коридора, она вспоминает, что забыла запереть дверь. Она возвращается и делает это, еще раз тщательно стирая свои отпечатки пальцев.

В лифте она опускает козырек кепки. В холле она встречает только одного человека и, опустив голову, видит только джинсы и кроссовки, когда Барбара Робинсон проходит мимо нее, направляясь к лифту. Пора возвращаться домой и заканчивать хотя бы одну неприятную историю.

Когда она открывает дверь на улицу, особо зловещая вспышка боли поражает ее поясницу. Эмили стоит на тротуаре и, скорчив гримасу, ждет, когда боль утихнет. Боль проходит, хотя и не полностью, и она благодарит Бога (которого, конечно же, не существует) за съеденное перед выходом из дома эльфийское парфе. Она переходит Фредерик-стрит и идет к своей машине, хромая сильнее, чем когда-либо.

В ее голове всплывает фраза, которую в этот момент Холли кричит ее мужу, но она отбрасывает ее.

15

— ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ЭФФЕКТОМ ПЛАЦЕБО, ты, полубезумный иди…

Он бросается на нее, кричит ей заткнуться, эффекта плацебо не существует, это всего лишь манипуляция со статистикой со стороны ленивых псевдонаучных…

Она хватает его, как только он оказывается на расстоянии вытянутой руки. И снова никаких размышлений, даже капли предварительного планирования; она просто выбрасывает свою правую руку сквозь прутья клетки и обвивает ею его шею. Болят ушибленные ребра, но в состоянии адреналинового возбуждения она почти не замечает этого.

Он пытается вырваться, и ему это почти удается. Холли усиливает хватку и прижимает его к решетке. Халат соскальзывает с него, обнажая смешную пижаму с рисунком пожарной машины.

— Отпусти меня! — Родди задыхается, булькая словами. — Отпусти меня!

Холли вспоминает, что у нее в левой руке. То, что она сжимала так крепко, что врезалось в ее ладонь. Это треугольная сережка, пара к той, которую она нашла в траве рядом с заброшенной автомастерской. Она толкает руку сквозь решетку и, крепко зажав серьгу между большим и указательным пальцами, проводит одним из ее трех золотых концов по тощему горлу Харриса полукругом от одной челюсти до другой. Она ничего не ожидает, просто делает это. На большей части этого десятидюймового полукруга острие едва рассекает кожу; порез от бумаги мог бы быть глубже и вызвать больше крови. Затем оно зацепляется за выпирающий сухожилистый узел и проникает глубже. Родди помогает в этом, резко поворачивая голову в сторону, пытаясь увернуться от того, чем она его режет. Серьга прорезает яремную вену, и Холли принимает сначала одну струю теплой крови, а затем другую, когда его сердце выдавливает ее. Она попадает ей в глаза и жжет.

Родди делает конвульсивный рывок и освобождается от хватки. Пошатываясь, он идет к лестнице, задняя часть халата свисает почти до пояса, а остальная часть волочится по полу. Он прикладывает руку к шее. Кровь бьет сквозь его пальцы. Он натыкается на стоящую там метлу и спотыкается об нее. Он ударяется головой о перила лестницы и падает на колени. Струйки крови продолжают литься, но начинают ослабевать. Опираясь на перила, он встает на ноги и поворачивается к ней. Его глаза широко открыты. Он протягивает руку и издает гортанный звук, который может быть чем угодно, но Холли думает, что это имя его жены. Халат сползает до конца. Он напоминает змею, сбрасывающую шкуру. Он делает два шага к ней, размахивая руками, затем падает лицом вниз. Передняя часть его черепа ударяется о бетон. Его пальцы дергаются. Он пытается поднять голову и не может. Кровь струится по бетону.

Холли застыла от шока и изумления. Ее руки всё еще торчат из двух квадратов, образованных перекрещивающимися прутьями. Серьга всё еще в левой руке, на которую словно надета мокрая красная перчатка. Сначала единственной мыслью в ее голове становится вопрос леди Макбет: «Кто бы мог думать, что в старике окажется столько крови?»

Затем всплывает другая мысль: «Где его жена?»

Она делает шаг назад, потом два, затем спотыкается о собственную ногу и тяжело опускается на матрас. Она вскрикивает от боли в ушибленных и возмущенных ребрах. Серьга выскальзывает из ее руки.

Она ждет Эмили.

16

Барбара едва замечает женщину, проходящую мимо нее в холле Фредерик-билдинга. Ее мысли заняты серией детских детективных книг «Дедукция, пожалуйста», которые Джером читал в детстве, а потом передал ей. Она не знает, зародилось ли в этих книгах их с Джеем увлечение выбранной Холли сферой деятельности (особенно у него), но, возможно, да.

В каждой книге серии «Дедукция, пожалуйста» было тридцать-сорок загадок, каждая из которых занимала всего две-три страницы. В них действовал сыщик с необычным именем Датч Спайглас. Датч приходил на место преступления, наблюдал, разговаривал с несколькими людьми, а затем разгадывал загадку (обычно это была кража, иногда поджог или удар по голове, но никогда — убийство). Датч всегда заключал свое расследование одними и теми же словами: «Все улики налицо! Решение под рукой! Дедукция, пожалуйста?» Джерому иногда удавалось разгадывать дела, Барбаре — почти никогда… хотя, когда она заглядывала на последнюю страницу книги и читала ответ, всё всегда казалось очевидным.

Поднимаясь в лифте, она думает, что исчезновения, которые расследует Холли, похожи на те мини-загадки, над которыми она ломала голову, когда ей было девять или десять лет. Более мерзкие, более зловещие, но в основе своей те же. Все улики налицо, решение под рукой. Барбара уверена, что так оно и есть. Она хотела бы заглянуть на последнюю страницу книги и прочитать разгадку, но книги нет. Есть только ее пропавшая подруга.

Она идет по коридору и открывает своим ключом дверь офиса «Найдем и сохраним».

— Холли?

Ответа нет, но у Барбары возникает странное чувство, что здесь кто-то есть или был не так давно. Это не запах, просто ощущение, что воздух недавно был нарушен.

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Она быстро заглядывает в кабинет Пита. Она даже проверяет шкаф для одежды. Затем она подходит к двери кабинета Холли. Она замирает на минуту, держа руку на ручке, боясь, что найдет Холли мертвой в кресле, с открытыми остекленевшими глазами. Она заставляет себя открыть дверь, говоря себе, что не увидит Холли, а если увидит, то не должна кричать.

Холли там нет, но ощущение чьего-то недавнего присутствия не покидает Барбару. Она смотрит на стол Холли и видит только чистый блокнот, который она использует, когда рисует, делает заметки или и то, и другое. Он аккуратно расположен в центре, и это в стиле Холли. Барбара нажимает кнопку на клавиатуре компьютера и хмурится, когда ничего не происходит. Холли почти никогда не выключает компьютер, просто оставляет его в спящем режиме. Холли ненавидит даже короткое ожидание, пока он загружается.

Барбара включает компьютер и, когда появляется стартовый экран, запускает приложение «Блокнот» на своем телефоне, чтобы посмотреть пароль от всех компьютеров в офисе: Qxtt4#%ck. Она вводит его. Ничего не происходит, только быстрое раздражающее дрожание, означающее, что «Мак» отклонил пароль. Она пробует еще раз, на всякий случай, если ввела его неправильно. Результат тот же. Она нахмуривается, затем издаёт нервный смешок, когда понимает, в чем дело. Каждые полгода пароль автоматически меняется в целях безопасности, и это означает, что пароль Qxtt4#%ck истек первого июля. Холли не дала ей новый пароль, а Барбара, занятая своими делами, забыла спросить. Возможно, он есть у Джерома, но предполагает, что и у него его нет. Он тоже был занят своими делами.

Дедукция, пожалуйста?

У Барбары ее нет. Она встает, собирается уходить, но, повинуясь внезапной прихоти, снимает висящую на стене картину с пейзажем Тернера. За ней стоит сейф компании. И хотя он закрыт и заперт, Барбара видит нечто, что усиливает ее тревогу. Когда Холли пользуется сейфом, она всегда сбрасывает комбинационный диск на ноль. Это одно из ее мелких пристрастий. Пит не стал бы обнулять код, если бы пользовался сейфом, но Пит был почти весь месяц вне офиса.

Она пробует ручку. Заперто. Она не знает комбинации, поэтому не может проверить, взято ли что-то или нет. Что она может сделать, так это сбросить диск на ноль, вернуть картину на место и позвонить своему брату.

17

Эмили паркуется на подъездной дорожке и выбирается из «Субару» слишком быстро. Еще один разряд боли пронзает ее спину. Становится всё труднее и труднее поверить в то, что они сдерживают неумолимый поток старения, а ведь это они приняли на веру, с тех пор как угостились Хорхе Кастро.

«Не вера», — настаивает она. — «Наука. На их стороне мощь науки. Это просто нервные спазмы, вызванные перенапряжением. Они пройдут, и как только пройдут, я продолжу свое выздоровление».

Она поднимается по ступенькам, упираясь ладонями в поясницу у основания позвоночника. Родди уже не сидит на крыльце, там только полупустая кофейная чашка и его блокнот. Она опускает взгляд на него и с огорчением видит, что его прежде аккуратный почерк стал расплываться и дрожать. И он больше не придерживается синих линий в блокноте. Его предложения скачут вверх-вниз, как будто он писал их на «Мэри Кэсер» во время шторма.

Она думает найти его в гостиной или в кабинете на первом этаже, но его нет нигде, а когда она заходит на кухню, то видит, что дверь в подвал открыта. Эмили чувствует, что у нее заныло в животе. Она подходит к двери.

— Родди?

Отвечает женщина. Жалкая шпионящая женщина.

— Он здесь, профессор, и думаю, что он только что прочитал свою последнюю лекцию.

18

Джером говорит Барбаре, что не сможет полететь. Рейс был запланирован на 12:40, но когда он позвонил, чтобы забронировать место, ему сказали, что рейс отменен из-за ковида. Пилот и три члена экипажа самолета сдали положительные тесты.

— Я попробую взять машину напрокат. Это чуть менее пяти сотен миль. Я смогу вернуться домой к полуночи. Или раньше, если не будет слишком много пробок.

— Ты уверен, что тебе дадут машину по возрасту? — Она надеется, что да. Она хочет, чтобы он был рядом с ней, очень хочет.

— Два месяца назад стало можно. Я даже могу получить скидку по карточке Гильдии авторов. С ума сойти, да?

— Хочешь знать, от чего можно сойти с ума? Мне кажется, что в офисе кто-то побывал. Я сейчас здесь. — Она рассказывает ему о том, как ей пришлось включить компьютер, вместо того чтобы просто вывести его из спящего режима нажатием клавиши, и о том, что комбинация цифр на замке сейфа была установлена не на ноль. — У тебя есть ее пароль? Тот, который вступил в силу в начале месяца?

— Блин, нет. Я туда вообще не заходил. Писал свою книгу, знаешь же.

Барбара знает.

— Она могла выключить компьютер, я ей говорила, что они тратят энергию, даже когда спят, но забыть установить код на замке на ноль? Ты же знаешь Холли.

— Но зачем кому-то туда идти? — спрашивает Джером, а затем сам отвечает на свой вопрос. — Может быть, кто-то боится, что она что-то узнала. Хочет узнать, написала ли она отчет или поговорила ли с клиентом. Барб, тебе надо позвонить Даль. Скажи ей, чтобы она была осторожна.

— Я не знаю ее номе… — Барбара вспоминает сообщение, которое ей оставила Пенни Даль. Ее номер будет в контактах Барбары. — Забудь, знаю. Меня больше беспокоит Холли, чем мать Бонни Даль.

— Я с тобой согласен, сестренка. А что с полицией? Изабель Джейнс?

— И что мне ей сказать? Что она припарковала машину не на том месте, заехав колесом на желтую линию, и забыла повернуть циферблат настенного сейфа на ноль, поэтому вызывайте Национальную гвардию?

— Да, я тебя понимаю. Но Иззи вроде как подруга. Хочешь, чтобы я ей позвонил?

— Нет, я позвоню. Но прежде расскажи мне всё, что ты знаешь об этом деле.

— Я уже…

— Рассказывал, но я запуталась в собственном дерьме, так что расскажи мне еще раз. Потому что у меня такое ощущение, что я почти знаю ответ. Я просто не могу… я так расстроена… просто расскажи снова. Пожалуйста.

Так он и делает.

19

Эмили спускается по лестнице и останавливается на полпути, увидев, что ее муж лежит лицом вниз в растекающейся луже крови.

— Что случилось? — кричит она. — Что здесь случилось?

— Я перерезала ему горло, — говорит Холли. Она стоит у бетонной стены в дальнем конце клетки, рядом с туалетом. Она чувствует себя удивительно спокойной. — Хотите послушать анекдот, который я придумала?

Эмили мчится вниз по последним шести или восьми ступенькам. Это было ошибкой. Она спотыкается на последней ступеньке и теряет равновесие. Она выставляет руки, чтобы смягчить свое падение, и Холли слышит треск — это ломается кость в ее левой руке, старой и хрупкой. На этот раз раздается не крик ужаса, а вопль боли. Она подползает к Родди и поворачивает его голову. Кровь из его перерезанного горла начала сворачиваться, и слышен липкий рвущийся звук, когда щека отрывается от нее.

— Заходит как-то в бар новая миллионерша и заказывает май-тай…

— Что ты натворила? ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА С РОДДИ?

— Вы что, не слышали? Перерезала его чертову глотку. — Холли наклоняется и поднимает с пола золотую сережку. — Этим. Она принадлежала Бонни. Если был когда-либо случай мести из загробного мира, я бы сказала, что это именно он.

Эмили встает… слишком быстро. На этот раз не крик или вопль, а вой агонии, словно в ее спине произошел ядерный взрыв. И ее левая рука висит криво.

«Сломана в локте», — думает Холли. — «Хорошо».

— Боже мой! Господи, Боже мой! КАК ЖЕ ЭТО БОЛЬНО!

— Мне только жаль, что вы не раскололи свой безумный дьявольский череп, — говорит ей Холли. Она поднимает над головой серьгу, которая мерцает под светом флуоресцентных ламп. — Подойдите сюда, профессор. Позвольте мне избавить вас от страданий, которых, похоже, немало. Может быть, еще не поздно догнать своего мужа по дороге в ад.

Эмили сгорбилась, как карга. Ее волосы, которые она утром убрала в аккуратный пучок, распущены и свисают вокруг лица. Холли думает, что эта деталь хорошо вписывается в общую картину ведьмы. Она задается вопросом, не означает ли ее спокойствие, что она сошла с ума. Она думает, что нет, потому что ясно осознает одну вещь: если Эмили Харрис сможет подняться на первый этаж, а потом спуститься обратно — Холли умрет.

«По крайней мере, одного из них я прикончила», — думает она и тут же вспоминает слова Боги: «У нас всегда будет Париж»[159].

Шаркающими детскими шажками Эмили идет к лестнице. Она ухватывается за перила. Оглянувшись, она смотрит не на Холли, а на своего мужа, лежащего мертвым на полу. Затем очень медленно, подтягиваясь за поручень, она начинает подниматься. Она тяжело дышит.

Холли кричит ей вслед:

— Заходит как-то в бар новая миллионерша и заказывает май-тай. Упади и сломай себе шею, сука, падай!

Но Эмили не падает.

20

Барбара думает, что разгадка тайны исчезновения Холли может быть в конце книги. А в конец книги может помочь заглянуть Пенни Даль. На столбе уличного освещения рядом с парковкой Фредерик-билдинг висит объявление о пропавшей женщине. Оно выцвело за три недели под действием погоды, и часть его развевается на горячем утреннем ветерке, но Барбара всё равно видит улыбающееся лицо девушки.

«Мертва», — думает она. — «Эта девушка мертва. Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы и Холли не умерла».

Она набирает номер Пенни Даль. Пока телефон звонит, она смотрит на фотографию улыбающейся блондинки на постере. Не намного старше самой Барбары.

«Будьте там, миссис Даль. Возьмите свой чертов телефон».

Пенни отвечает запыхавшимся голосом:

— Алло?

— Это Барбара Робинсон, миссис Даль.

— Вы получили мое сообщение? Вы нашли ее? С ней всё в порядке?

Барбара не знает, спрашивает она о Бонни или о Холли. В любом случае ответ будет одинаков.

— Еще не нашли. Я знаю, что вы с Холли должны были поговорить вчера вечером. Она прислала вам отчет? Вы проверяли свою электронную почту?

— Проверяла, но там ничего не было.

— Можете проверить еще раз?

Пенни Даль говорит ей подождать. Барбара стоит и смотрит на фотографию пропавшей дочери этой женщины. Блондинка, соответствующая американским стандартам красоты, мечта любого белого парня. Она ждет, по ее щекам катится пот. Она всё время думает о кодовом замке. «Извините, ошиблись номером», — думает она.

Пенни возвращается.

— Нет. Ничего.

Итак, если отчет и существует, то он, скорее всего, заперт в компьютере фирмы «Найдем и сохраним». Барбара благодарит Пенни и звонит Питу Хантли. Он отвечает сам, уговаривая дочь отдать ему телефон.

— Пит, это Барбара, и прежде чем ты спросишь, мы её еще не нашли. — Она рассказывает ему о том, как не по-голливудски припарковалась Холли у своего дома, и о странностях с кодовым замком. Затем она задает главный вопрос: знает ли он пароль от компьютеров компании, который был автоматически сброшен первого июля?

Ей приходится переждать приступ кашля, прежде чем он сможет ответить.

— Черт, нет. Холли занимается всем этим.

— Ты уверен, что она не дала его тебе?

— Да. Я бы записал, если бы она его дала. И прежде чем ты спросишь, я не знаю код от сейфа. Она дала мне его несколько месяцев назад, и я его записал, но потерял бумагу, на которой он был записан. В любом случае я никогда им не пользуюсь. Прости, малыш.

Барбара разочарована, но не удивлена. Она благодарит его, заканчивает разговор и стоит, глядя на улыбающуюся блондинку. Жара одолела ее антиперспирант, и теперь пот струйками стекает с ее подмышек. Она сомневается, что в сейфе есть бумажная копия. Холли тщательно следит за тем, чтобы всё было в «коробке» — так она называет свой компьютер — до тех пор, пока не убедится, что дело закрыто. Она терпеть не может перепечатывать документы после внесения в них изменений или дополнений — это еще одна из ее привычек. Если она действительно написала отчет и загрузила его в облако, он останется там до тех пор, пока какой-нибудь айти-специалист, обладающий высокой квалификацией, не получит доступ к компьютерам «Найдем и сохраним», а к тому времени может быть уже слишком поздно. Вероятнее всего, будет слишком поздно.

Джером сказал ей позвонить Изабель Джейнс, и Барбара согласилась, но звонить с какой целью? Холли пропала менее двадцати четырех часов назад. Ни в ее квартире, ни в офисе нет ни крови, ни признаков борьбы. Она даже не может попросить Иззи объявить в розыск машину Холли, потому что та стоит в гараже дома Холли. Просто припаркована не на том месте, и люди постоянно так делают.

Но только не Холли. Она бы так не сделала.

Барбара решает ехать домой. Родителей там не будет, но она не будет расстраивать их на работе. Ей нужен Джером, и, добравшись до дома, она звонит ему. Она получает сообщение, в котором говорится, что он не может ответить, так как находится за рулем. Барбара говорит себе, что это хорошо, но на душе не становится хорошо. Всё плохо.

21

«Может, она свалится там наверху», — думает Холли. — «Сломанная рука, больная спина… это может случиться». Но она не верит, что это произойдет.

Она ждет, и как раз в тот момент, когда она начинает надеяться на лучшее, появляется туфля. Затем еще одна. Потом подол юбки сумасшедшей. Она спускается медленно, шаг за шагом, по одной ступеньке, задыхаясь и крепко держась правой рукой за перила лестницы. Левая рука болтается. Ее лицо настолько бледно, что сошло бы за лицо мертвеца. В поясе юбки торчит пистолет. Хотя Холли видит только рукоятку, она узнает этот пистолет где угодно. Эмили собирается убить ее из револьвера 38-го калибра Билла Ходжеса.

— Стерва, — хрипит Эмили. Она достигла подножия лестницы. — Ты разрушила всё своим длинным носом.

— Всё было разрушено задолго до моего появления. — Холли медленно отступает, пока не упирается в стену. Она даже поднимает руки, хотя много ли от этого толку. — Всё это время срабатывал эффект плацебо, Эмили. Ожидание влияет на химию тела. Я немного ипохондрик, так что я знаю. И я видела цифры. Ученые знают об эффекте плацебо уже много лет. Я уверена, что в глубине души ваш муж тоже знал об этом.

Если Холли надеялась вызвать у нее такую же ярость, которая заставила мужа этой женщины действовать столь безрассудно, то она разочарована. Если она надеялась, что Эмили выстрелит себе в живот, доставая из пояса револьвер 38-го калибра, то ее постигло такое же разочарование. По правде говоря, Холли не осознает, что вообще чувствует, но ее органы чувств обострены почти сверхъестественно. Она всё видит, всё слышит, вплоть до легкого хрипа в горле Эмили Харрис, когда она делает каждый быстрый вдох. Холли задается вопросом, испытывает ли каждый, кто видит приближение смерти, такую божественную остроту внимания, последнюю попытку мозга охватить всё, прежде чем всё будет отнято.

Эмили смотрит на своего мужа.

— Бедный Роддик, — говорит она. — Я знала его хорошо.

— Вы только послушайте её, — говорит Холли, прислонившись спиной к стене и упираясь руками в бетон. — Каннибал, цитирующий Шекспира. Это достойно места в Книге Гиннесса…

— Заткнись. Заткнись!

Холли не намерена затыкаться. Почти всю свою жизнь она была кроткой мышью. Ее мать: «Говори только, когда к тебе обращаются». Дядя Генри: «Дети должны быть видны, но не слышны». К черту их. Нет, пошли они. Через несколько секунд эта женщина заткнет ее навсегда, но, как и в случае с Родди, она выскажется от души.

— Я пыталась рассказать вам анекдот, который я придумала. Заходит как-то в бар новая миллионерша и…

— Заткнись!

Эмили поднимает револьвер и стреляет. Хотя это оружие относительно небольшого калибра, в подвале раздается оглушительный грохот. От одного из самодельных, сваренных в домашних условиях прутьев выскакивает искра (Родди нашел видео на Ютубе и последовал ему с отличными результатами). Холли видит, как отлетает кусочек от бетонной стены над синим пластиковым туалетом. Она думает: «Я даже не успела увернуться».

— … и просит май…

— Заткнись!

Холли скользит вдоль стены влево как раз в тот момент, когда Эмили снова стреляет. На этот раз искры нет; пуля проходит через один из квадратов и оставляет дырку размером с пенни в бетонной стене, где всего за секунду до этого стояла Холли. Пистолет дрожит в руке Эмили, и Холли думает: «Она левша, и именно эту руку она сломала. Она стреляет нерабочей рукой».

— И просит май-тай. Вы слушаете меня? Это смешной анекдот, по крайней мере, я так думаю. Бармен идет его готовить, и женщина слышит голос: «Поздравляю, Холли! Ты заслуживаешь…»

Эмили подается вперед, желая подойти поближе, но цепляется ногой за халат Родди и снова падает. Одним коленом она опускается на задницу покойного профессора. Другим коленом приземляется на бетон. Ее тело скручивается в талии, она кричит от боли, и тут снова раздается выстрел. Пуля попадает в затылок Родди. Он вряд ли это чувствует.

«Оставайся там лежать», — думает Холли. — «Лежи. ЛЕЖИ!»

Но Эмили поднимается, хотя боль заставляет ее кричать, и ей не удается встать в полный рост. Холли кажется, что теперь она больше похожа не на ведьму, теперь она похожа на Горбуна из Нотр-Дама. Ее глаза выпучены. Уголки ее рта покрыты белым налетом, и Холли даже не хочет думать о том, что эта женщина могла только что съесть, говоря себе, что ей нужны силы, чтобы вернуться вниз и покончить с Холли с помощью револьвера ее наставника. Который она теперь поднимает.

— Давайте, — говорит Холли. — Покажите мне, на что вы способны.

Она скользит влево вдоль стены, одновременно пригибаясь и чувствуя себя такой же хрупкой, как одна из фарфоровых статуэток ее матери. На этот раз она немного опаздывает, и Эмили немного везет. Холли чувствует полоску жжения на своей правой руке выше локтя. Холли тоже знает Шекспира и думает о Гамлете: «Удар, отчетливый удар». Но это всего лишь царапина. Это не очень больно, по крайней мере, пока.

— Так вот, этот голос говорит: «Поздравляю, Холли! Ты заслужила каждый чертов цент из этих денег». Но когда она оглядывается, никого нет. Тогда она слышит голос с другой стороны, который говорит…

— Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!

За мгновение до того, как Эмили снова выстреливает, Холли падает на колени. Она слышит, как пуля пролетает прямо над ее головой и чиркает по ее волосам.

— Прошу прощения, профессор, — говорит Холли, вставая. — Пистолеты хороши только на близком расстоянии. — Она чувствует, как кровь пропитывает рукав ее рубашки. Она теплая, а тепло — это хорошо. Тепло — это жизнь. — И вы стреляете не с той руки, к тому же. Давай покончим с этим. Я облегчу вам задачу. Только дайте мне закончить свой анекдот.

Она подходит к передней части клетки и прижимает свое лицо к одному из квадратов. Прутья вдавливаются в ее щеки, и Холли чувствует их холод.

— Так вот, другой голос говорит: «Сегодня ты особенно красива, Холли». Но когда она смотрит, там по-прежнему никого нет! Бармен возвращается с напитком и…

Шатающейся походкой и накренившись, Эмили приближается. Она прижимает короткий ствол пистолета Билла ко лбу Холли и нажимает на спусковой крючок. Раздается сухой щелчок, когда курок опускается в патронник, который Холли оставила пустым, как учил ее Билл… потому что револьверы, в отличие от «Глока», который был его служебным оружием, не имеют предохранителей.

Эмили успевает удивиться, прежде чем Холли выбрасывает руки сквозь прутья решетки, хватает Эмили за голову и со всей силы крутит ее влево. Холли слышала хруст, когда ломалась рука старухи. На этот раз она слышит приглушенный треск. Колени Эмили подгибаются. Ее голова выскальзывает из хватки Холли, и она падает, оставляя в левой руке Холли лишь несколько седых волос. Они неприятные на ощупь, как паутина, и она вытирает руки о рубашку. Она слышит свое собственное тяжелое дыхание, и мир пытается уплыть от нее. Она не может этого допустить и бьет себя по лицу. Кровь вытекает из ее раненой руки. Капли брызжут на прутья клетки.

Эмили оказывается на корточках, ноги под ней, но вывернуты в разные стороны от коленей вниз, а ее лицо упирается в клетку. Один из прутьев вытянул ей нос в свиное рыло. Как и ноги, ее открытые глаза, кажется, смотрят в разные стороны. Холли опускается на колени, поднимает заслонку клетки и достает пистолет. Он пуст, но может еще пригодиться. Если Эмили еще жива (Холли в этом сомневается), если она хоть пошевельнется, Холли намерена пробить ей чертову голову.

Эмили не шевелится. Холли вслух считает до шестидесяти. Всё еще стоя на коленях, она протягивает руку через один из нижних квадратов и вдавливает пальцы в шею Эмили. То, как безжизненно и безвольно голова женщины скатывается на плечо, говорит Холли всё, что ей нужно знать (то, что она и так знала), но она продолжает держать свои пальцы там еще шестьдесят секунд. Она ничего не чувствует. Даже последних нестабильных ударов умирающего сердца.

Холли поднимается, всё еще тяжело дыша, но не может удержаться на ногах. Она тяжело садится на матрас. Она жива. Она не может в это поверить. Но она верит. Боль в ребрах убеждает ее в этом. Жгучая боль в руке убеждает ее. И жажда убеждает ее. Ей кажется, что она могла бы высушить все пять Великих озёр[160].

Они оба мертвы. Одному она перерезала горло, другой сломала шею. И вот она сидит в клетке, о которой никто не знает. Кто-то, в конце концов, придет, но как скоро это случится? И как долго человек может продержаться без воды? Она не знает. Она даже не может вспомнить, когда в последний раз пила.

Она засучивает рукав рубашки, шипя от боли, когда ткань прошлась по ране. Она видит, что это не просто царапина. Кожа рассечена в двух дюймах выше правого локтя, и она может видеть мясо руки. Кость не видна, и это хорошо, но рана сильно кровоточит. Она знает, что потеря крови будет также способствовать жажде, которая сейчас яростно разгорается, а скоро станет… что? Что за этими пределами? Она не может вспомнить это слово так же, как не может вспомнить, сколько дней человек может прожить без воды.

«Я убила их обоих изнутри этой клетки. Это должно попасть в Книгу рекордов Гиннесса».

Холли избавляется от своей рубашки. Это медленная и болезненная операция, но, наконец, ей это удается. Она завязывает ее вокруг огнестрельной раны — еще одна медленная операция — и затягивает узел зубами. Затем она прислоняется к бетонной стене и начинает ждать.

— Заходит как-то в бар новая миллионерша, — хрипло произносит она, — и заказывает май-тай. Пока бармен готовит его, она слышит, как кто-то говорит: «Ты заслужила эти деньги, Холли. Каждый чертов цент». Она смотрит, а там никого нет. Тогда она слышит голос с другой стороны: «Ты убила их обоих из клетки, ты попала в Книгу рекордов Гиннесса, молодец, ты звезда».

Эмили пошевелилась? Наверняка, нет. Наверняка, это ее воображение. Холли знает, что ей следует заткнуться, что разговоры только усилят ее жаждут, но она должна закончить этот чертов анекдот, даже если ее единственная аудитория — пара мертвых стариков.

— Бармен возвращается, и она говорит: «Я всё время слышу голоса, которые говорят такие милые вещи, в чем дело?» И бармен говорит… он говорит…

Она теряет сознание.

22

В то время как Холли теряет сознание (как раз перед финальной шуткой), Барбара сидит дома в кабинете, который теперь принадлежит Джерому. Она рассматривает распечатку карты, на которой красными точками отмечены исчезновения. Теперь среди них есть та, которую она сама поставила, чтобы отметить исчезновение Хорхе Кастро, произошедшее осенью 2012 года. Барбара поместила эту точку на Ридж-роуд напротив дома Оливии. «Я тебе рассказывала, что видела его незадолго до его исчезновения?» — говорила Оливия. — «Бегущим. Он всегда бегал вечерами, до парка и обратно. Даже в дождь, а тот вечер был дождливый». И добавила: «Больше я его никогда не видела».

Барбара мысленно прокладывает маршрут от Белл-кампуса по Ридж-роуд к парку. К детской площадке в парке. Что, если это произошло там? Там есть парковка, и если там был фургон, подобный тому, что на видеозаписи из магазина с Бонни…

Что-то кольнуло ее. Что-то, связанное с фургоном? С Ридж-роуд? С обоими? Она не знает, хотя уверена, что Датч Спайглас знал бы.

Звонит ее телефон. Это Джером. Он спрашивает ее о последних новостях. Она рассказывает ему о звонках, которые она сделала, и о том, который не сделала — Иззи Джейнс. Он говорит, что она, наверное, правильно не позвонила Иззи. Он говорит, что он уже в Нью-Джерси, но не хочет превышать ограничение скорости более чем на пять миль в час. Барбара не спрашивает его почему — потому что за рулем черный. Он даже не хочет рисковать, разговаривая по мобильному телефону во время движения. Он заехал в зону отдыха, чтобы позвонить ей оттуда, и хочет поскорее отправиться в путь.

Перед тем как он завершит разговор, Барбара вырывает из себя свой худший страх:

— А что, если она мертва, Джей?

Наступает пауза. Она слышит шум автомобильного движения. Затем он говорит:

— Нет, она не мертва. Я бы почувствовал, если бы это было так. Мне пора, Ба. Я буду дома к одиннадцати.

— Я собираюсь прилечь, — говорит Барбара. — Может быть, что-то придет мне в голову. У меня такое чувство, что я знаю больше, чем мне кажется. У тебя когда-нибудь было такое чувство?

— Довольно часто.

Барбара идет в свою комнату и ложится на кровать. Она не надеется заснуть, но, может быть, ей удастся прояснить свои мысли. Она закрывает глаза. Она думает об Оливии и ее многочисленных рассказах. Она вспоминает, как спросила старую поэтессу о знаменитой фотографии, на которой она запечатлена с Богартом перед фонтаном Треви. В частности, о ее широко раскрытых глазах, почти испуганной улыбке. Оливия говорит: «Если я и выглядела испуганной, то только потому, что его рука лежала на моей заднице».

Барбара засыпает.

23

Холли оказывается на застекленной террасе дома престарелых «Роллинг-Хиллз». Здесь нет никого, кроме ее матери и дяди. Они сидят за одним из столов, смотрят трансляцию боулинга по телевизору с большим экраном и пьют из фужеров чай со льдом.

— Можно мне тоже? — хрипло просит Холли. — Ужасно хочется пить.

Они оглядываются, салютуют ей фужерами и продолжают пить. В фужеры вставлены лимонные дольки, а на стенках образовались капли конденсата. Холли думает о том, как бы ей хотелось высунуть язык и слизать эти маленькие капельки конденсата со стенок бокалов. Она облизала бы их до самого верха, обсосала бы лимонные дольки, а потом осушила бы оба бокала.

— Ты не смогла бы грамотно распорядиться таким количеством денег, — говорит дядя Генри и делает глоток. — Мы сделали это для твоего же блага.

— Ты хрупкая и беззащитная, — говорит Шарлотта и делает свой глоток. Так утонченно! Как она не может жадно хлебнуть? Холли опустошила бы оба бокала, если бы только они дали их ей.

Шарлотта протягивает Холли свой фужер:

— Ты можешь взять его.

Дядя Генри протягивает свой:

— Можешь взять и этот.

И вместе, напевая, как дети:

— Как только ты согласишься прекратить все свои опасные глупости и вернешься домой.

Холли вырывается из этого сна. Реальность — это клетка в подвале Харрисов. Ребра всё еще болят, а рана на руке выглядит так, словно ее облили жидкостью для зажигалок и подожгли, но все эти боли — ничто по сравнению с неумолимой жаждой. По крайней мере, рана от пули, кажется, перестала кровоточить; то, что находится на ее импровизированной повязке, уже не красное, а коричневое. Она думает, что снять рубашку с раны будет очень больно, но не это ее главная проблема сейчас.

Она поднимается на ноги и идет к решетке. Возле лестницы лежит тело Родни Харриса. Эмили свалилась окончательно и лежит теперь на боку. Должно быть, она оставила дверь на кухню открытой, потому что рядом с Родди уже скучковались мухи, которые пробуют его пролитую кровь. А пробовать есть что.

Холли думает: «Я бы продала душу за бокал пива… а я его даже не люблю».

Она вспоминает, как закончился ее сон, этим детским напевом: «Как только ты согласишься прекратить все свои опасные глупости и вернешься домой».

Она уверяет себя, что кто-то придет. Рано или поздно кто-то должен прийти. Вопрос лишь в том, в каком состоянии она будет, когда это произойдет. И будет ли она вообще жива. Но даже сейчас, когда у нее всё болит, когда за клеткой, в которой она заперта, лежат два трупа, когда ее мучает жажда…

— Я ни о чем не сожалею, — хрипит она. — Ни о чем.

Ну, только об одном. Прятаться за бензопилами было большой ошибкой.

Холли думает: «Мне нужно научиться больше доверять себе. Придется поработать над этим».

24

Барбара тоже видит сон. Она врывается в гостиную дома Оливии Кингсбери на Ридж-роуд и застает Оливию, сидящей в привычном кресле, читающей книгу «Погружение на месте крушения» Адриенны Рич[161] и поедающей маленький бутерброд. На столе рядом с ней дымится чашка горячего чая.

— Я думала, ты умерла! — плачет Барбара. — Мне сказали, что ты умерла!

— Чушь собачья, — говорит Оливия, откладывая книгу. — Я вполне намерена отметить свое столетие. Рассказывала ли я тебе о том, как Хорхе Кастро выступил на собрании, где решалась судьба Поэтической мастерской? С лица Эмили не сходила улыбка, но ее глаза…

Раздается трель мобильного телефона Барбары, и сон рушится. Он был прекрасен, потому что в нем Оливия была жива, но это был всего лишь сон. Она хватает телефон и видит на экране фотографию улыбающейся матери. Она также видит время: 16:03. Джером, должно быть, уже в Пенсильвании.

— При… — Ей приходится прочистить горло. — Привет, мам.

— Ты вздремнула?

— Я просто хотела прилечь, но, кажется, заснула. Мне приснилось, что Оливия еще жива.

— О, дорогая. Мне так жаль. Мне снились такие же сны после смерти твоей бабушки Энни. Мне всегда было жаль просыпаться.

— Да, как-то так. — Барбара проводит рукой по волосам и думает о том, что говорила ей во сне Оливия, когда ее разбудил телефон. И о своей мимолётной мысли о фургоне на записи с камер наблюдения, кажется, это может быть важным. «Датч бы знал», — думает она. — «Датч бы всё это разгадал».

— … Холли?

— Что?

— Я спросила, не нашли ли вы Холли. Или не выходила ли она на связь.

— Нет, пока нет. — Она по-прежнему не намерена рассказывать Тане о своих страхах. Может быть, после возвращения Джея, но не раньше.

— Вероятно, она на севере штата, занимается делами своей матери. — Таня понижает голос. — Я бы никогда не сказала этого Холли, но Шарлотта Гибни умерла не от ковида, она умерла от глупости.

Барбара не может сдержать улыбку.

— Думаю, Холли сама это знает, мам.

— Я позвонила, чтобы сказать, что мы с твоим папой идем ужинать в супер-пупер ресторан.

— Отлично! — говорит Барбара. — В какой?

Таня говорит ей, но Барбара едва слышит. У нее в голове словно молния сверкнула.

«Которого именно?».

— … запланированный день.

— Окей, понятно.

Таня смеется.

— Ты вообще меня слышала? Я сказала, что нам пришлось устроить юбилейный ужин заранее, потому что отец будет в отъезде в запланированный день. Если захочешь, деньги на еду навынос в кухонном ящике, посмотри там…

— Хорошо провести время, мам. Мне нужно идти. Люблю тебя.

— Люблю тебя то…

Но Барбара заканчивает разговор и прокручивает в мессенджерe свою переписку с Холли. Вот это сообщение: «Которого именно?»

Барбара задала этот вопрос, потому что знала двух мужчин на фотографии, которую прислала ей Холли. Один из них был Кэри Дресслер, соблазнительный молодой парень, по которому сохли все девчонки на уроках физкультуры. Другой — профессор Харрис. Она видела, как он мыл машину, когда она пришла к Эмили Харрис, надеясь на знакомство с Оливией Кингсбери. В тот теплый зимний день оба гаражных бокса Харрисов были открыты, и в одном из них стоял фургон. Заметил ли он, что она смотрит на фургон, и поэтому поспешил закрыть гаражные ворота? Чтобы спрятать от ее глаз?

«Бред сивой кобылы. Ты всё придумываешь».

Может быть, но теперь она помнит, что собиралась сказать ей Оливия, когда Барбару разбудил звонок матери. Она помнит, потому что Оливия действительно это сказала: «С лица Эмили не сходила улыбка, но ее глаза… У нее были такие глаза, будто она хотела его убить».

Хорхе Кастро, первый из исчезнувших.

— Ты спятила, — шепчет себе Барбара. — Только потому, что он знал Кэри Дресслера… а она знала Кастро… и не любила его…

«Я тебе рассказывала, что видела его незадолго до его исчезновения?»

— Ты спятила, — повторяет Барбара. — Они же старые.

Но… Бонни Даль. Последняя из исчезнувших. Может ли это быть…?

Она спешит в кабинет Джерома, включает его компьютер и гуглит то, что ей нужно. Затем звонит Мари Дюшан.

— Помнишь, Оливия рассказывала нам о рождественской вечеринке у Харрисов? Как они посылали Санта-Клаусов раздавать закуски и пиво?

— О, да, — говорит Мари и смеется. — Только они должны были быть эльфами Санты. Оливия считала, что это прекрасно описывало Эмили Харрис — она хотела сохранить свою традицию рождественских вечеринок, наступи хоть конец света, паводок или ковид. Мы ели закуски, пили пиво — Ливви выпила две банки, несмотря на мой категорический запрет, — но не выходили в Зум.

— Она сказала, что к вам домой приходила блондинка. Красивая блондинка в костюме Санты.

— Да… — Мари звучит разочаровывающе туманно.

— Ты бы ее узнала, если бы я отправила тебе ее фото?

— Они были в костюмах Санты, Барб, с белоснежными фальшивыми бородами.

— Аа. — Барбара сдувается. — Черт. Ну, всё равно спасибо…

— Нет, подожди секунду. Наш эльф замерз от езды на велосипеде, поэтому Оливия дала ей капельку спиртного. Я помню, потому что Оливия сказала: «Можешь взять ты это виски, если снимешь свои усики»[162]. И она сняла. Красивая девушка. Казалось, ей было весело. Наверное, я смогу ее узнать.

— Давай я пришлю тебе фотографию. Оставайся на линии.

Странички Бонни в Фейсбуке и Инстаграме живее всех живых, благодаря ее матери, и Барбара отправляет Мари фотографию Бонни на велосипеде в топе на бретельках и белых шортах.

— Ты получила? — Это ведь не она. Просто не может быть.

— Да, и это она. Это наш рождественский эльф. А что?

— Спасибо, Мари.

Барбара кладет трубку, словно в оцепенении. Профессор Харрис, знающий Кэри, может быть совпадением, и Эмили Харрис, знающая и не любящая Хорхе Кастро, тоже может быть совпадением. Но Бонни — это уже три совпадения, не слишком ли много? А если добавить еще и фургон…

Она хочет позвонить Джерому, но останавливается. Он может ускориться, а тогда его могут остановить. Как и всякий черный в городе, Барбара прекрасно помнит, что случилось с Маликом Даттоном, когда его остановили.

Что же делать?

Ответ кажется очевидным — поехать на Ридж-роуд, 93, и посмотреть, там ли Холли. Если нет, выяснить, знают ли они, где она находится. Может быть, Харрисы и не имеют никакого отношения к исчезновениям, Барбара не может придумать ни одной причины, по которой они могли бы это сделать, ведь старики не серийные убийцы, но она уверена в одном: Холли знала то, что знает Барбара, и она бы обязательно пошла туда.

Барбара не боится Родди и Эмили, но здесь может быть замешан кто-то еще. А значит, нужно принять меры предосторожности. Она подходит к шкафу, встает на цыпочки и отодвигает в сторону Оинго и Боинго, плюшевых медвежат, которые раньше жили в ее кровати. Теперь они больше не нужны ей по ночам, чтобы защищать ее от бугимонстра, но избавиться от них она тоже не может. Они — ценные реликвиии.

За ними стоит коробка из-под обуви Найк. Она достает ее и открывает. После инцидента с Четом Ондовски она не могла попросить у Холли пистолет, та бы отказала и предложила бы наставничество, поэтому она попросила Пита, поклявшись ему хранить тайну. Он без лишних разговоров дал ей компактный автоматический пистолет 22-го калибра, а когда она предложила заплатить за него, покачал головой. «Только не застрелись из него, Куки, и не стреляй в других». Он немного подумал и добавил: «Если только они этого не заслуживают».

Барбара не думает, что она будет сегодня в кого-нибудь стрелять, но поугрожать им вполне не исключено. Ей нужно знать, где находится Холли. Если Харрисы будут отрицать свою осведомленность, а ей покажется, что они лгут… да, угрозы могут быть уместны. Даже если это означает тюремное заключение.

Барбара думает: «Я буду не первой поэтессой, загремевшей в тюрьму».

Выходя из дома, она достает из корзины у входной двери бейсбольную кепку «Индианс», надевает ее и замирает на месте. Компьютер Холли выключен, а не в спящем режиме. Комбинация замка не установлена на ноль. И тут ей вспоминается женщина, мимо которой она прошла в холле Фредерик-билдинг. Женщина хромала, Барбара помнит это. И на ней была кепка с козырьком, похожая на ту, которую Барбара только что надела. Голова женщины была опущена, что позволило Барбаре прочесть, что написано на ее лицевой стороне: «Коламбус Клипперс».

Она не знает, была ли та женщина Эмили Харрис, но Барбаре известно, что у Холли тоже была кепка «Клипперс». В городе полно людей в кепках «Индианс», много людей в кепках «Кардиналс» и довольно много тех, кто носит кепки «Роялс». Но кепки «Клипперс»? Не так уж и много. Была ли та женщина, Эмили Харрис или нет, на пятом этаже? Возможно, у нее были ключи Холли, а также ее кепка? Выключала ли она компьютер после его пробуждения? Крутила ли комбинацию на замке сейфа? Маловероятно, но…

Но.

Эта мысль грызет Барбару, и она решает, что не хочет, чтобы кто-то из Харрисов заметил ее появления, пока она не окажется у их двери и не будет готова обрушить на них свой вопрос: «Где она? Где Холли?»

25

Барбара катится на своем десятискоростном велосипеде по Ридж-роуд и, остановившись, приковывает его к велосипедной стойке на парковке, примыкающей к детской площадке парка. Она смотрит на часы и видит, что уже десять минут шестого. Барбара идет вверх по холму мимо дома Оливии. Ей всегда нравились брюки-карго без излишеств, как у Холли, поэтому она заказала себе такую пару. Сейчас она в них. В одном из откидных карманов лежит пистолет 22-го калибра, в другом — телефон.

Она решает, что разведка не будет лишней. Она подтягивает козырек своей кепки, опускает голову и медленно прогуливается мимо 93-го дома, как будто направляется в колледж на вершине холма. Бросив беглый взгляд налево, она замечает что-то странное: дверь дома Харрисов приоткрыта. На крыльце никого нет, но там стоит стол, а на столе стоит большая дорожная кружка. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы Барбара узнала логотип «Старбакс».

Она доходит до дома 109, затем разворачивается и идет обратно. На этот раз, опустив голову, она замечает в водостоке что-то хорошо знакомое. Это нитриловая перчатка с различными смайликами. Она ее хорошо знает, потому что коробку таких перчаток она сама подарила Холли в качестве шуточного подарка.

Барбара звонит Питу Хантли, молясь, чтобы он ответил. Он отвечает:

— Привет, Куки, ты нашла ее…

— Выслушай меня, Пит, ладно? Возможно, это пустяк, и я перезвоню тебе через пять минут, но если я не перезвоню, позвони Изабель Джейнс и скажи ей, чтобы она отправила полицию на Ридж-роуд, 93. Скажи ей тоже приехать. Понятно?

— Почему? Что случилось? Это из-за Холли?

— Скажи мне адрес. Повтори.

— Ридж-роуд, 93. Но не делай никаких глу…

— Пять минут. Если я не перезвоню, позвони мисс Джейнс и отправь полицию.

Она убирает телефон обратно в левый передний карман и достает пистолет из правого кармана. Заряжен ли он? Она никогда не проверяла, но помнит, как Пит говорил ей, что незаряженный пистолет бесполезен, если вы просыпаетесь и обнаруживаете вора в своем доме. На вес он кажется достаточно тяжелым, чтобы быть заряженным.

Она поднимается по ступенькам крыльца, прячет пистолет за спиной и звонит в дверь. Из-за приоткрытой двери она отчетливо слышит его двойной тон, но никто не приходит. Она звонит еще раз.

— Эй? Есть кто дома? Профессор Харрис? Эмили?

Она что-то слышит, что-то очень слабое. Может быть, это голос, а может, чье-то радио, громко играющее через открытое окно в соседнем квартале. Барбара стучит, и от ее ударов кулаком дверь открывается шире. Она смотрит на отделанный деревянными панелями передний коридор. Мрачно. Были ли у нее такие же ощущения, когда она была здесь в прошлый раз? Она уже не помнит. Помнит только, что здесь как-то душно пахло. И чай был отвратительный.

— Эй, есть кто-нибудь?

Да, она определенно слышит голос. Очень слабый. Невозможно понять, что он говорит или, возможно, кричит. Барбара медлит на крыльце, думая: «Не желаете ли в гости? — Муху приглашал Паук»[163].

Она заглядывает за дверь. Там никто не прячется. Прикусив губу, обливаясь потом, стекающим по ее шее, держа палец вне предохранителя спускового крючка, как учил ее Пит, Барбара на свой страх и риск направляется по коридору в гостиную.

— Эй? Эй?

Теперь она лучше слышит голос. Он все еще приглушенный и хриплый, но ей кажется, что это Холли. Может быть, она ошибается, но нет сомнений в том, что он кричит: «На помощь! Помогите!»

Барбара бежит на кухню и видит, что дверь с дальней стороны холодильника открыта. На засове висит навесной замок. Она видит ступеньки, ведущие в подвал, и что-то там внизу. Она пытается убедить себя, что это не то, чем кажется, но уже знает, что это именно то.

— Холли? Холли!

— Сюда! — Ее голос разбит хрипом. — Я внизу!

Барбара спускается по лестнице и останавливается. Без сомнения, это тело. Мужчина — профессор Харрис — распростерт на полу в луже засыхающей крови. Его жена скорчилась у основания какой-то клетки. В ней стоит Холли Гибни с намотанной на руку окровавленной рубашкой. Ее волосы прилипли к щекам. На лице — мазки крови. Поскольку она сняла рубашку, чтобы использовать ее в качестве повязки, Барбара видит синяк, гротескно большой, расползающийся по боку, как чернила.

Когда Холли узнает, кто перед ней, она начинает плакать.

— Барбара, — с трудом говорит она своим надтреснутым голосом. — Барбара, слава Богу. Я не могу поверить, что это ты.

Барбара оглядывается по сторонам.

— Где он, Холли? Где тот парень, который всех их убил? Он всё еще в доме?

— Нет никакого парня, — хрипит Холли. — Нет никакого Хищника с Ред-Бэнк. Я убила их. Барбара, принеси мне воды. Пожалуйста. Я… — Она прижимает руки к горлу и издает ужасный скрипучий звук. — Пожалуйста.

— Хорошо. Да. — Ее телефон беспрестанно трезвонит. Это, наверное, Пит. Или, быть может, Изабель Джейнс. — Если только ты уверена, что на меня никто не нападет.

— Нет, — говорит Холли. — Это были всё они. — И шокирует Барбару, плюнув сухой слюной на обмякший труп Эмили Харрис.

Барбара поворачивается, чтобы вернуться наверх и принести воды. Это ее первоочередная задача, ей сейчас не нужно отвлекаться на звонки, потому что Пит пришлет полицию, а полиция должна приехать, о Боже, они должны приехать как можно быстрее.

— Барбара! — Это какой-то визг с осколками. Холли звучит так, словно либо сошла с ума, либо находится на грани. — Возьми ее из крана! Не заглядывай в холодильник! НЕ СМОТРИ В ХОЛОДИЛЬНИК!

Барбара взбегает по лестнице и забегает на кухню. Она не понимает, что произошло в этом доме. Ее разум застыл на одной мысли: вода. По обе стороны от раковины стоят шкафчики. Барбара кладет пистолет на стол и открывает один из шкафов. Тарелки. Открывает другой и видит стаканы. Она наполняет один, поворачивается к двери в подвал, потом передумывает и наполняет другой. Держа по стакану в каждой руке, она спускается обратно по лестнице. Вокруг профессора Харриса образуется кровавый венчик, и она аккуратно обходит его.

Она останавливается перед телом Эмили и протягивает Холли один из стаканов через решетку. Холли хватает его, проливает немного и жадно выпивает большими глотками. Она бросает его за спину на матрас и протягивает руку сквозь один из квадратов.

— Еще. — Теперь ее голос звучит четче и яснее.

Барбара передает ей второй стакан. Холли выпивает половину.

— Хорошо, — говорит она. — Чертовски хорошо.

— Я сказала Питу, чтобы он вызвал полицию, если я не перезвоню ему. И женщину-детектива. Как мне тебя выпустить, Холли?

Холли указывает на кнопочную панель, но качает головой.

— Я не знаю кода. Барбара… — Она останавливается и проводит рукой по лицу. — Как ты… неважно, об этом позже. Иди наверх. Встреть их.

— Хорошо. Я еще раз позвоню Питу и скажу ему…

— Я, кажется, заметила у тебя пистолет? У тебя есть пистолет?

— Да. Пит…

— Убери его, когда придет полиция. Вспомни Даттона.

— Но что…

— Позже, Барбара. И спасибо тебе. Огромное спасибо.

Барбара возвращается к лестнице, снова осторожно обходя запёкшуюся кровь вокруг Родни Харриса. Один раз она оглядывается и видит, как Холли допивает остатки воды из второго стакана. Другой рукой она держится за решетку, чтобы не упасть.

«Что здесь произошло? Что здесь, черт возьми, произошло?»

На кухне слышен слабый вой сирен. Она видит на столе свой пистолет 22-го калибра, который Холли велела убрать перед приходом полиции из-за случая с Даттоном. Она берет его и кладет в хлебницу, поверх упаковки английских кексов.

Перед тем как покинуть кухню, она не может удержаться от того, чтобы не открыть холодильник и не заглянуть внутрь. Она готова ко всему, но не видит ничего, что оправдало бы истеричное предупреждение Холли. Там лежат обезжиренное молоко, несколько яиц, масло, йогурт, овощи, пластиковая коробка с чем-то, похожим на клюквенное желе, и несколько упаковок красного мяса в целлофановой пленке. Возможно, стейк. А также шесть или восемь десертных стаканов-парфе, наполненных, вероятно, ванильным пудингом с клубничными завитками. Выглядит аппетитно.

Она закрывает холодильник и выходит на улицу.

26

К тротуару подъезжает полицейская машина с затихающей сиреной. За ним следует седан без опознавательных знаков, двигаясь так близко, что почти задевает бампер полицейской машины. Помня о словах Холли и не забывая о цвете своей кожи, Барбара стоит на верхней ступеньке крыльца с вытянутыми в стороны руками, а ладони ее повернуты так, чтобы показать, что они пусты.

Два полицейских в форме подходят к дорожке. Тот, что спереди, держит руку на рукояти своего «Глока».

— Что здесь происходит? — спрашивает он. — Что за чрезвычайное происшествие?

Другой, постарше, спрашивает:

— Ты под кайфом, детка?

Прежде чем Барбара удостаивает его ответом — позже она поймет, что вопрос был не совсем глупым или расистским, она явно была в шоке, — хлопает дверца машины без опознавательных знаков, и через лужайку спешит Изабель Джейнс. Она одета в джинсы и простую белую футболку. На шее у нее висит полицейский значок, а на одном бедре — ее собственный «Глок».

— Отойдите, — говорит она полицейским. — Я знаю эту девушку. Барбара, верно? Сестра Джерома.

— Да, — отвечает Барбара. — Холли в подвале. Заперта в клетке. Старые профессора, которые здесь живут, мертвы, и… и… — Она начинает плакать.

— Успокойся. — Иззи обнимает Барбару за дрожащие плечи. — Они мертвы, это я поняла… и что?

— И Холли говорит, что это она их убила.

27

Холли слышит шаги и голоса наверху, затем видит ноги. Она вспоминает, как Эмили спускалась по этим ступенькам, чтобы убить ее из револьвера Билла, и начинает дрожать. Эти старушечьи туфли она будет видеть в своих снах. Но это не туфли, а замшевые ботинки. Над ними вместо платья — синие джинсы. Они останавливаются, когда владелица джинсов видит тела. Изабель медленно спускается по лестнице, держа пистолет наготове. Она видит Холли, стоящую за решеткой с перемазанным кровью лицом и окровавленной рубашкой, завязанной вокруг руки. Еще больше крови высохло на ее груди над чашечками лифчика.

— Что за чертовщина здесь произошла, Холли? Как сильно ты ранена?

— Часть крови моя, но большая часть — его, — говорит она и указывает дрожащим пальцем на мертвого мужчину в пижаме с пожарной машиной. — Я расскажу вам всё, как только вы вытащите меня отсюда, но как я расскажу ей? — Она прижимается лбом к решетке.

Иззи подходит и берет одну из рук Холли. Она холодная. Двое полицейских стоят на лестнице и таращатся на трупы. Барбара, стоящая над ними в дверном проеме, слышит звук приближающихся сирен.

Иззи:

— Расскажешь кому, Холли? Расскажешь что?

— Пенни Даль, — говорит Холли, рыдая, как никогда в жизни. — Как я расскажу ей о том, что случилось с её дочерью? Как я расскажу всем им?

28

К шести часам вечера на Ридж-роуд выстроились куча полицейских машин, два фургона криминалистической лаборатории, универсал окружного коронера, машина скорой помощи с открытыми дверями и двумя медиками в ожидании. Там также стоит красный грузовик с золотистой надписью на боку «Пожарная часть округа Упсала». Большинство жителей улицы выходят посмотреть на это бесплатное представление. Барбару Робинсон выпроводили из дома, но разрешили остаться на лужайке. Точнее, приказали. Она позвонила Джерому и Питу, сообщив, что Холли пострадала, но Барбара надеется, что не очень сильно. Самое главное — что она в безопасности. Барбара не говорит им, что Холли всё еще заперта в подвале Харрисов: это привело бы к новым вопросам, на которые у нее нет ответов. По крайней мере, пока. Она подумала, не позвонить ли родителям, но отказалась от этой идеи. Еще будет время поговорить с ними позже. А пока пусть отмечают свою годовщину.

Из толпы жителей на противоположной стороне улицы доносится гул ужаса, когда из дома выносят два трупа в мешках и на носилках. Еще один грузовик округа медленно едет по Ридж-роуд и паркуется посреди улицы, чтобы забрать трупы.

Звонит телефон Барбары. Это Джером. Она присаживается на траве и отвечает на звонок. Ей хочется поплакать. С Джеромом можно.

29

Двадцать минут спустя начинается операция по освобождению пленницы. Холли сидит в дальнем углу клетки напротив портативного туалета. Подтянув ноги, она уткнулась лицом в руки. Мужчина в маске сварщика прорезает решетку, и длинное помещение наполняется ярким светом. Иззи Джейнс находится в другом конце подвала, где она сначала осматривает дробилку для древесины, а затем кричит одному из криминалистов. Она указывает на велосипедный шлем и рюкзак Бонни и говорит ему упаковать и то, и другое.

Стальная перекладина с грохотом падает на бетонный пол. Затем еще одна. Иззи, держа руку перед глазами, подходит к сотруднику противопожарной службы, управляющему газовой резкой:

— Сколько еще осталось?

— Думаю, мы сможем вытащить ее минут через десять. Может быть, через двадцать. Кто-то чертовски хорошо поработал, собирая эту штуку.

Иззи возвращается в мастерскую подвала и толкает дверь. Она заперта. Она обращается к одному из полицейских покрупнее — здесь их уже полдюжины, слоняющихся без дела.

— Ты лучше вскрой это, — говорит она. — Я уверена, что услышала там кого-то.

Он ухмыляется:

— Сделаем, босс.

Он ударяет дверь плечом, и она тут же поддается. Он протискивается внутрь. Иззи следует за ним и находит выключатель света рядом с дверью. Загораются люминесцентные лампы, много люминесцентных ламп. Они стоят вдвоем, ошарашенные.

— Что за хрень? — спрашивает крупный парень.

Иззи знает, даже если трудно поверить своим глазам.

— Я бы сказала, что это операционная.

— А сумка? — Он указывает на большой зеленый мешок, свисающий с конца шланга. Он растянулся в форме капли из-за того, что в нем что-то или кто-то находится. Иззи не хочет ни думать об этом, ни тем более видеть.

— Оставь это для криминалистов и судмедэкспертов, — говорит она и думает о словах Холли: «Как я расскажу ей о том, что случилось с ее дочерью?»

30

Сорок минут спустя Холли появляется на крыльце дома Харрисов, с одной стороны ее поддерживает техник скорой помощи, с другой — Иззи Джейнс, но в основном она идет сама. Барбара поднимается, бежит к ней, обнимает ее и поворачивается к Иззи.

— Я хочу поехать с ней в больницу.

Иззи великодушно разрешает и говорит, что они поедут обе.

Холли хочет сама дойти до ожидающей ее машины скорой помощи, но медики настаивают на носилках. К дому подъехали фургоны новостных телекомпаний, а также все официальные машины, но их держат на вершине и у подножия холма, за полицейской лентой. Над головой даже кружит вертолет.

Холли поднимают в машину скорой помощи. Один из санитаров делает ей укол. Она пытается протестовать, но он говорит, что это поможет справиться с болью. Иззи сидит с одной стороны закрепленных носилок, Барбара — с другой.

— Вытрите мне лицо, пожалуйста, — просит Холли. — Кровь засохла до трещин.

Иззи качает головой.

— Не могу. Только после того, как тебя сфотографируют и возьмут мазки.

Машина скорой помощи отъезжает, воя сиреной. Барбара пытается удержать равновесие, когда она сворачивает за угол у подножия холма.

— В подвале стоит дробилка для древесины, — говорит Иззи. — У моего отца в домике на севере штата была такая же, но гораздо меньше.

— Да, видела. Можно попить? Пожалуйста?

— Там есть кулер с изотоником, — отвечает один из техников скорой помощи.

— О Боже, пожалуйста, — говорит Холли.

Барбара находит кулер, открывает бутылку оранжевого изотоника и вкладывает ее в протянутую руку Холли. Глаза Холли смотрят на них поверх окровавленных щек, пока она пьет.

«Она выглядит так, будто на нее нанесли боевую раскраску», — думает Барбара. — «И, наверное, это нормально, ведь она побывала на войне».

— Отходы от дробилки идут в мешок в этой маленькой… — Иззи делает паузу. Она собиралась сказать «операционная», но это было бы неправильно. — … этой маленькой камере пыток. Внутри то, о чем я думаю? Потому что оно воняет.

Холли кивает.

— Должно быть, на этот раз у них не было возможности избавиться от… остатков. Я не знаю, как они это делали с другими, но, вероятно, сбрасывали в озеро. Вы разберетесь.

— А остальное от нее?

— Проверь холодильник.

Барбара вспоминает о завернутых кусках мяса. О стаканах для парфе. И ей хочется кричать.

— Мне нужно рассказать вам кое-то, — говорит Холли Иззи и Барбаре. Что бы ни дал ей санитар, это действует. Боль в руке и ребрах еще не прошла, но уходит на второй план. Она вспоминает терапевта, к которому она ходила, когда была моложе. — Нужно этим поделиться.

Иззи берет ее за руку и сжимает ее.

— Пока отложим. Мне нужно будет всё выслушать, но сейчас тебе нужно просто успокоиться.

— Это не о деле. Я придумала анекдот и не успела никому рассказать. Я пыталась рассказать женщине… Эмили… до того, как она хотела меня застрелить, но потом всё стало… всё усложнилось.

— Продолжай, — говорит Барбара, беря Холли за руку. — Расскажи сейчас.

— Заходит как-то в бар новая миллионерша… вообще-то я, это длинная история… и заказывает май-тай. Когда бармен начинает его готовить, она слышит голос, говорящий: «Ты заслужила эти деньги, Холли. Каждый цент». Она оглядывается по сторонам и никого не видит. Она — единственный посетитель в баре. Затем она слышит голос с другой стороны. Он говорит: «Ты сегодня очень красивая, Холли». Бармен возвращается, и она говорит: «Я всё время слышу голоса, которые говорят мне приятные вещи, но когда я смотрю, никого нет». И бармен говорит…

Техник скорой помощи, сделавший ей укол, оглядывается на нее. Он ухмыляется.

— Он говорит: «Мы берем деньги за напитки, но орешки бесплатны»[164].

У Холли отвисает челюсть.

— Вы его знаете?

— Боже, да, — отвечает санитар. — Это старый анекдот. Вы, наверное, где-то услышали его и просто забыли.

Холли начинает смеяться.

31

В процедурном кабинете больницы «Кайнер» у Холли берут мазок ДНК и фотографируют ее. После этого Барбара аккуратно вытирает ей лицо. Дежурный врач отделения скорой помощи осматривает пулевое ранение и объявляет, что оно «в основном поверхностное». Он говорит, что если бы пуля проникла глубже и раздробила кость, то это было бы совсем другое дело. Иззи поднимает два больших пальца вверх.

Доктор стягивает с нее рубашку, которая выполняла роль повязки, и это снова вызывает кровотечение. Он промывает рану, проверяет ее на наличие осколков (их нет), затем забинтовывает ее. Он говорит, что скобы и швы не нужны (слава Богу), и туго заматывает ее. Он говорит, что ей понадобится перевязка, но об этом позаботится одна из медсестер. Также назначен курс антибиотиков. Тем временем у него полная реанимация пациентов с ковидом, большинство из которых не были привиты.

— Я нашла для тебя палату, — говорит Иззи, а затем улыбается. — Вообще-то это ложь. Ее нашел глава полиции.

— Другим людям она нужнее. — Приятное ощущение от укола начало проходить, когда доктор вытащил рубашку из свернувшейся крови в ране на руке, а к тому моменту, когда он закончил дезинфекцию и зондирование, оно полностью прошло.

— Ты остаешься, — категорично заявляет Иззи. — В этом городе наблюдение за ранеными обязательно. Двадцать четыре часа. Скажи спасибо, что тебя не пристроили в коридоре или в столовой. Там сейчас полно людей, кашляющих своими легкими. Медсестра даст тебе еще анальгетик. Или симпатичный интерн, если повезет. Хорошо выспись. Завтра начнутся допросы по поводу этого дерьмового шоу. Тебе придется много говорить.

Холли поворачивается к Барбаре.

— Дай мне свой телефон, Барб. Мне нужно позвонить Пенни.

Барбара начинает доставать его из кармана, но Иззи поднимает руку, как регулировщик движения.

— Исключено. Ты не знаешь наверняка, мертва ли Бонни Даль.

— Я знаю, — сказала Холли. — И ты тоже. Ты видела ее велосипедный шлем.

— Да, и ее имя написано на рюкзаке.

— Там была также сережка, — говорит Холли. — Она в клетке, где меня заперли.

— Мы найдем ее. Возможно, они уже нашли ее. Сейчас в подвале работает команда криминалистов из шести человек, и группа из ФБР уже на подходе. После подвала мы пройдемся по всему дому. Прочешем каждый уголок.

— Это золотой треугольник, — говорит Холли. — С острыми краями. Другой я нашла возле заброшенного магазина, где они ее похитили. Сережка лежала в клетке под матрасом. Бонни, должно быть, оставила ее там. Ею я перерезала горло профессору Харрису.

И закрывает глаза.

30 июля 2021 года

1

В десять часов утра Холли в инвалидном кресле ввозят в конференц-зал «Кайнер Мемориал» на девятом этаже. Она может обойтись и без кресла, но таков протокол больницы; перед выпиской ей еще восемь часов будут мерять давление и проверять температуру. Там ее уже ждут Иззи, напарник Иззи — Джордж Уошберн, пухлощекий окружной прокурор и стильно одетый мужчина лет пятидесяти, представившийся Гербертом Билом из ФБР. Холли предполагает, что он присутствует из-за похищений, хотя никакой федеральной составляющей в этом деле нет. Билл Ходжес как-то сказал ей, что федералы всегда любят вмешиваться в громкие дела, особенно когда они близки к завершению. Любят красоваться перед телевизионными камерами, сказал он. Барбара, Джером и Пит Хантли тоже примут участие в этом зум-мероприятии. Холли настояла на их участии.

Пухлощекий мужчина поднимается и подходит к Холли с протянутой рукой.

— Я — Альберт Тантлефф, окружной прокурор округа Упсала. — Холли предлагает ему свой здоровый локоть вместо руки. Снисходительно улыбаясь, как ребенку, он ударяет ее локоть своим. — Полагаю, мы можем обойтись без масок, поскольку все мы прошли вакцинацию, а циркуляция воздуха здесь очень хорошая.

— Я предпочту не снимать маску, — говорит Холли. — Всё-таки это больница, а в больницах полно больных людей.

— Как вам будет угодно. — Он одаривает ее еще одной снисходительной улыбкой и возвращается на свое место.

— Детектив Джейнс, вам слово.

Иззи — также в маске, возможно, из уважения к почетному гостю — включает свой айпад и показывает Холли фотографию окровавленной серьги в пластиковом пакете для улик.

— Вы можете подтвердить, что это та самая серьга, которой вы перерезали горло Родни Харрису?

Агент Бил наклоняется вперед над своими сложенными руками. Его глаза холодны и голубы, как кусочки льда, но на губах играет слабая улыбка. Возможно, от восхищения.

— Да, — говорит Холли. Благодаря Питу она знает, что нужно добавить. — Я действовала в целях самообороны, опасаясь за свою жизнь. — Думая: «А еще я ненавидела этот сумасшедший кусок дерьма».

— Значит, обусловлено, — говорит прокурор Тантлефф.

— У вас есть вторая серьга? — спрашивает Иззи.

— Есть. В верхнем ящике моего стола в офисе. Я показала бы вам ее фотографию, но Харрисы забрали мой телефон после того, как вырубили меня электрошокером. Но у Пенни есть, я отправляла ей по электронной почте. Кто-нибудь уже поговорил с ней?

Барбара говорит:

— Я поговорила. Я ей звонила.

Тантлефф резко оборачивается, чтобы посмотреть на экран во главе конференц-стола. Ни тени снисходительной улыбки.

— Вы не имели права этого делать, мисс Робинсон.

— Наверное, не имела, но я всё равно это сделала, — говорит Барбара. Холли мысленно ей аплодирует. — Она так волновалась за Холли. Я сказала ей, что с ней все в порядке. Больше я ей ничего не сказала.

— А что с холодильником? — спрашивает Холли. — Были ли там… — Она замолкает, то ли не зная, как закончить, то ли не желая этого делать.

— В холодильнике и в морозильнике было много кусков мяса, — говорит Иззи. — Нет никаких сомнений, что они человеческие. На некоторых из них еще остались кусочки кожи.

— О, Господи! — Это Джером, который сидит с Барбарой в своей писательской комнате. — Пиздец, это правда?

— Правда, — говорит Иззи. — Их сейчас тестируют на ДНК, это стало первоочередной задачей. Кроме того, было найдено семь десертных фужеров, в которых, по словам окружного коронера, вероятнее всего, содержится ткань человеческого мозга, а также твердая мозговая оболочка и кусочки сухожилий. — Она делает паузу. — Плюс то, что, по его мнению, является взбитыми сливками.

Наступило гробовое молчание. «Вот так, надо дать им время переварить это», — думает Холли и прижимает руку к маске, чтобы не разразиться истеричным хохотом.

— С вами всё в порядке, мисс Гибни? — спрашивает напарник Иззи.

— В порядке.

Иззи продолжает:

— Мы также нашли мясные палочки — знаете, такие, как Слим-Джимс или Джек-Линкс, — которые могут быть, а могут и не быть человеческими, и большой контейнер с маленькими фрикадельками. Любая из этих находок или все они могли быть когда-то частью Бонни Рэй Даль. ДНК нам ответит. В кладовой Харрисов также имелась небольшая вспомогательная морозильная камера. Там тоже много мяса. В основном это обычные стейки, отбивные, бекон и курица. А вот в самом низу… — На своем айпаде она показывает им фотографию замороженного жаркого. — Мы не знаем наверняка, что это такое и откуда оно взялось, но это точно не нога ягненка.

— Господи Иисусе, — говорит Тантлефф, — и мне даже некого привлечь к ответственности. — Он бросает на Холли почти обвинительный взгляд. — Вы убили их обоих.

С экрана телевизора в конференц-зале заговорил Пит Хантли. На взгляд Холли, он выглядит лучше, но чувствуется, что он изрядно похудел. Может быть, потерял фунтов тридцать. Холли считает, что ему было бы полезно придерживаться этого веса, но полагает, что он этого не будет делать — такова уж человеческая природа.

— Что с тобой, Тант? Это были людоеды! Они, наверное, не успели бы ее съесть, но, черт возьми, уж точно убили бы.

— Я не имел в виду… — начинает Тантлефф.

Телефон Иззи звонит, и на этот раз обвиняющий взгляд Тантлеффа направлен на нее.

— Я думал, мы договорились, что все телефоны будут отключены, пока мы…

— Простите, но я действительно должна ответить. Это Дана Ааронсон из команды криминалистов. Я попросила его позвонить, если они найдут что-нибудь особенное… Алло? Дана? Что у тебя там?

Она слушает, выглядя больной. Так, как чувствовала себя сама Холли посреди ночи во время панической атаки, когда ей пришлось нажать на кнопку вызова, хотя она знала, как занят медперсонал. Пришедшая медсестра успокоила ее, а затем дала ей валиум из своего личного запаса.

Иззи завершает разговор.

— Команда Даны нашла более дюжины банок без маркировки в ванной комнате Харрисов. Он думает… — Она прочищает свое горло. — Нет другого способа сказать это, кроме как сказать. Он считает, что они, возможно, использовали человеческий жир в качестве своеобразного лосьона. Возможно, в надежде облегчить свои различные боли и болезни.

— Они думали, что это работает, — говорит Холли. — И, возможно, так оно и было. По крайней мере, какое-то время. Такова человеческая природа.

— Расскажи нам всё, Холли, — говорит Иззи. — От начала до конца.

Холли рассказывает, начиная с первого звонка Пенни. Это занимает более часа. Ее трясет только один раз — когда она рассказывает о том, что, когда Эмили пыталась всадить в нее пулю, она чувствовала себя фарфоровой статуэткой. Тогда ей приходится остановиться, чтобы взять себя в руки. Напарник Иззи, Уошберн, спрашивает ее, не желает ли она сделать перерыв. Холли отвечает, что нет, она хочет закончить, и она заканчивает.

— Я знала, что пистолет разряжен после пяти выстрелов, Билл говорил мне, что я никогда не должна досылать патрон под курок. Она приставила дуло прямо посередине моего лба. Я хотела увидеть выражение ее лица, когда она нажмет на курок и ничего не произойдет. Ее удивление было весьма приятным. Как только я увидела это, я протянула руку сквозь решетку, схватила ее за голову и сломала ей чертову шею.

Тишину нарушает Пит, произнося одно слово:

— Хорошо.

Тантлефф прочищает горло.

— По вашим словам, жертв было, как минимум, четыре. Пять, если считать Ортегу.

— Кастро, — возмущенно произносит Барбара. — Хорхе Кастро. Я нашла страницу Фредди Мартина в Фейсбуке. Он жил с Кастро и был убежден…

— У вас нет правовых оснований быть включенной в этот юридический случай, — говорит Тантлефф, — поэтому прошу вас, при всем уважении, не вмешиваться.

— Вмешиваетесь вы, — говорит Холли. — Пусть она говорит.

Тантлефф фыркает, но не протестует. Барбара продолжает:

— Мистер Мартин всегда был убежден, что мистер Кастро был убит. Он говорит, что у Кастро были родственники в Дейтоне, Ногалесе, Эль-Пасо и Мехико. Он не связывался ни с кем из них, и Мартин говорит, что он бы это обязательно сделал.

— Он был первым из них, — говорит Холли. — Я в этом уверена. Но если говорить о родственниках, то что насчет родственников остальных?

Она думает, что родственникам Эллен Краслоу из Джорджии будет всё равно, но Имани в трейлерном парке захочет знать. Отец Бонни тоже захочет знать, как и ее мать. Но больше всего она думает о Вере Стайнман, женщине, у которой теперь появились все основания пить и пичкать себя таблетками до смерти.

— Никого не оповестили, — говорит Джордж Уошберн. — Пока еще никого. — Он кивает в сторону Тантлеффа. — Это его дело, совместно с главой полиции.

Тантлефф издает протяжный вздох.

— Мы дадим следственным группам столько времени, сколько сможем, но мы не можем рассчитывать на то, что это будет долго держаться в тайне. Кто-то проболтается. В ближайшем будущем мне предстоит пресс-конференция, которую я не горю особым желанием проводить.

— Но сначала сообщите ближайшим родственникам, — говорит Холли. Почти настаивает.

Иззи успевает ответить раньше Тантлеффа:

— Конечно. Начиная с Пенни Даль.

Джером говорит, и Холли думает, что он, возможно, тоже думает о матери Питера Стайнмана.

— Вы можете хотя бы не упоминать о каннибализме?

Иззи Джейнс прикладывает руки к вискам, словно пытаясь унять головную боль.

— Нет. Будет закрытое заседание присяжных, но это всё равно всплывет. Слишком взрывоопасно держать это в тайне. Родственники должны узнать об этом раньше, чем увидят в чертовом «Инсайд Вью».

Вскоре после этого встреча заканчивается. Холли выжата, как лимон. Она возвращается в личную палату, закрывает дверь, ложится в постель и плачет в подушку, пока не засыпает. Она видит сон, в котором Эмили Харрис прикладывает ствол револьвера Билла к ее лбу и говорит:

— Я зарядила последний патрон, любопытная ты сучка. Ты осталась в дураках.

2

Медсестра — не та, что дала ей валиум, — будит ее в четверть третьего дня и говорит:

— Детектив Джейнс звонила на сестринский пост. Она говорит, что вы ей нужны. — Она протягивает Холли мобильный телефон и дезинфицирующую салфетку.

— Я в церкви при больнице, — говорит Иззи. — Можешь спуститься?

Холли катится на инвалидной коляске к лифту. На втором этаже, следуя указателям, она попадает во внеконфессиональную церковь при больнице «Кайнер Мемориал». Там никого нет, кроме Иззи, которая сидит на скамье в первом ряду. Одной рукой она небрежно держит четки.

Холли останавливается рядом с ней.

— Ты рассказала Пенни?

— Так точно. — Глаза Иззи красные и опухшие.

— Полагаю, всё прошло не очень хорошо?

Иззи поворачивается и бросает на Холли такой несчастный взгляд, что Холли едва может выдержать его. Но она выдерживает. Ей приходится, потому что Иззи сделала ту грязную работу, которую Холли должна была сделать сама.

— Как, черт возьми, по-твоему, всё прошло?

Холли молчит, и через несколько секунд Иззи берет ее за руку.

— Это дело послужило мне уроком, Гибни. Как только начинает казаться, что ты видела худшее, что есть в человеке, жизнь убеждает тебя в обратном. Злу нет конца. Я взяла с собой Стеллу Рэндольф. Я знала, что мне понадобится помощь в этом деле, а она — консультант департамента по психическому здоровью. Она беседует с полицейскими после инцидентов с их участием. И по другим проблемам.

— Ты сказала Пенни, что Бонни мертва, и…?

— А потом я рассказала ей, как Бонни умерла. Что с ней сделали. Я пыталась сгладить углы… подбирать щадящие слова… но она поняла, о чем я говорю. Или чего я недоговариваю. Какое-то время она просто сидела, сжав руки на коленях, и смотрела на меня. Как женщина на очень интересной лекции. Потом она начала орать. Стелла попыталась обнять ее, но Даль оттолкнула ее так сильно, что Стелла споткнулась и упала на пол. Даль начала царапать ей лицо. Если бы ее ногти были длиннее, она разодрала бы ей всё лицо, но она всё равно оставила на щеках большие красные следы. Я обхватила ее медвежьей хваткой, но она продолжала кричать. Наконец, она немного успокоилась, а может, просто выдохлась, но этот крик я запомню на всю жизнь. Одно дело приносить кому-то известие о смерти, я, наверное, делала это два десятка раз, но такое… Холли, как думаешь, они были в сознании, когда их убивали?

— Я не знаю. — И Холли не хочется это знать. — Она говорила что-нибудь обо… мне?

— Да. Что она больше не хочет тебя видеть.

3

Двойной ряд домов выглядит заброшенным под ослепительным полуденным солнцем. Нет никакого движения по потрескавшимся тротуарам. Джером думает, что Сикамор-стрит (на которой не растут сикоморы) похожа на съемочную площадку, которую уже использовали, но еще не разобрали. Старый «Шевроле» Веры Стайнман стоит на том же месте, что и в прошлый раз, а на бампере виднеется надпись «КАК ПОСТУПИЛ БЫ СКУБИ?» Джером хотел бы знать, как лучше поступить и что сказать.

«Может быть», — думает он, — «ее не будет дома». Судя по стоящей машине, она дома, но, насколько он знает, машина не на ходу, а у пьющей матери Питера Стайнмана отобрали права на вождение.

«Мне надо уйти отсюда», — думает он. — «Просто уехать, пока у меня еще есть возможность».

Вместо этого он стучит в дверь. Он уверен в одном: если она не захлопнет дверь перед его носом, он должен будет посмотреть ей прямо в глаза и сказать самую убедительную, самую искреннюю ложь в своей жизни.

Дверь открывается. Вера не нарядилась для него, потому что не знала, что он придет, но в белых брюках и топе она выглядит вполне хорошо. Также она выглядит трезвой… но трезвой она выглядела и в тот раз.

— О, Боже. Джером, верно?

— Да. Джером Робинсон.

— Я не помню многого из того, что было в прошлый раз, но помню, что сказал доктор: «Этот парень спас вам жизнь».

Он не предлагает ей локтя, а протягивает руку. Она крепко жмет ее.

— Я вижу по вашему лицу, что вы пришли не с хорошими вестями, Джером.

— Да, мэм. Не с хорошими. Я пришел, потому что не хотел, чтобы вы услышали это от кого-то другого.

— Потому что между нами установилась связь, не так ли? — Она говорит совершенно спокойно, но ее лицо восково-бледное. — Нравится вам это или нет, но это так.

— Да, мэм, наверное, это правда.

— Крыльцо не для плохих вестей. Заходи. И, ради Бога, зови меня Верой.

Он заходит. Она закрывает дверь. Кондиционер всё еще работает. Гостиная всё еще немного обшарпанная, но аккуратна и чиста.

— Если тебе интересно, я трезвая. Не знаю, как долго это продлится, но я возобновила посещение собраний. Была пока на трех. Я пошла к своему куратору, готовая унижаться. Но оказалось, что в этом нет необходимости, и я почувствовала большое облегчение. Он мертв? Питер мертв?

— Да. Мне очень, очень жаль, Вера.

— Его изнасиловали? Какой-то извращенец?

— Нет.

— Кто его убил?

— Пожилая пара. Родни и Эмили Харрис. Мы знаем, что они убили еще минимум четырех. Тебе сообщат из полиции. Можешь сказать им, что я сообщил первым. Хотел быть им, потому что… ну…

— Потому что ты спас мне жизнь. Потому что у нас есть эта связь. — Она по-прежнему совершенно спокойна, но глаза ее наполнились слезами.

— Да. Да. Да.

Она ищет рукой опору за спиной, находит подлокотник кресла перед телевизором и садится. Скорее, падает.

Джером опускается перед ней на колени, как жених, собирающийся сделать предложение. Он берет ее руки, которые мертвенно холодны. Ничто из этого не было запланировано, он делает всё спонтанно. Сказала ли она, что у них есть связь? Это правда. Он это знает. Он это чувствует. Его голос ровный, и слава Богу, что это так.

— Харрисы были сумасшедшими. Ты узнаешь ужасные вещи о том, что они сделали, но ты должна знать одно. — Пришло время для лжи, и это может быть даже не ложь, потому что он не знает наверняка. — Это случилось быстро. Что бы ни произошло с его телом… что бы они ни сделали… они сделали это потом. К тому моменту он уже ушел из жизни.

— Куда мы все уйдем.

— Да. Туда, куда мы все уйдем.

— Он не страдал?

— Нет.

Ее руки крепко сжимают его.

— Ты клянешься?

— Да.

— Если ты лжешь, твоя мать умрет, а ты отправишься в ад?

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Заключение патологоанатома.

Ее руки ослабевают.

— Мне нужно выпить.

— Не сомневаюсь, что нужно, но не стоит. В память о сыне.

Вера издает дрожащий смех.

— В память о сыне? Ты сам себя слышишь?

— Да. Я слышу себя.

— Мне нужно позвонить своему куратору. Ты останешься со мной, пока она не придет?

— Да, — говорит Джером. И остается.

4 августа 2021 года

Холли сидит дома и смотрит комедию на Нетфликсе, не особо вникая в сюжет и просто засекая время, когда она сможет принять следующую таблетку от боли (или даже две). Раздается звонок в домофонную дверь. Это Изабель Джейнс в сопровождении Герберта Била и еще одного агента ФБР по имени Кёртис Роган. Роган, специализирующийся на серийных убийцах, прилетел вместе с командой ФБР.

Иззи спрашивает Холли, видела ли она сегодняшние газеты. Холли прочла заголовок на своем айпаде — «БЫЛИ ЛИ ОНИ КАННИБАЛАМИ?» — и ей этого хватило.

— Думаю, окружному прокурору придется провести пресс-конференцию.

— Он и глава полиции Мёрфи назначили ее на полдень. Всё это выйдет за пределы местных новостей. Я полагаю, что Рэндалл Мёрфи благодарит судьбу за то, что он работал в Миннеаполисе, когда их всех, кроме Бонни Даль, похитили. Мы пришли сюда из-за того, что наши криминалисты и команда ФБР нашли в шкафу в спальне Харрисов.

— Что? — Холли думает: «Что на этот раз?»

— Дневники, — говорит Герберт Бил. — Ее. Она начала вести их в октябре 2012 года, незадолго до убийства Хорхе Луиса Кастро. Агент Роган здесь изучает их.

— У меня еще много работы, — говорит Роган. — Там более тысячи страниц. — Это мужчина с мягким голосом, короткими редеющими волосами и в очках без оправы. — Увлекательнейшее чтиво.

— Ужасающее чтиво, — говорит Иззи. — Я прочитала достаточно, чтобы понять, что, хотя они оба были безумцами, она была безумнее его. С большим преимуществом.

— Думаю, что дальнейшее изучение подтвердит это, — говорит Роган. — Я не верю, что Родни Харрис пошел бы дальше… какое слово лучше? Может быть, гнева? Он бы не пошел дальше гнева на своих закостенелых и зашоренных коллег и на то, насколько иррациональным было в обществе табу на поедание человеческой плоти.

— Она подтолкнула его, да? — говорит Холли. — Она уговорила его использовать Кастро для перехода от теории к практике. От замысла к исполнению. Потому что Кастро ей не нравился.

— Не нравился? — говорит Иззи и смеется. — О, Холли, ты даже не представляешь себе. Она его ненавидела. И не только его — у нее хватало ненависти на всё. Под этой ухоженной и приятно-авторитетной внешностью Эмили Харрис скрывалась первостатейная психопатка. Давай я покажу тебе пример мисс Хайд, которая скрывалась под профессором Джекилом.

Она поворачивает свой айпад к Холли. На экране открыта фотография страницы дневника. Как провинившегося школьника заставляют писать сотни раз фразу «Я не буду кидать бумажные шарики в классе», в дневнике написано следующее:

Я НЕНАВИЖУ ЭТОГО ЛАТИНОСА Я НЕНАВИЖУ ЭТОГО ГРЕБАННОГО ЛАТИНОСА Я НЕНАВИЖУ ЭТОГО ПЕДИКА ЛАТИНОСА Я НЕНАВИЖУ ЭТОГО ЗАДНЕПРИВОДНОГО ПЕДИКА ЛАТИНОСА и так далее.

— Еще четыре страницы только этого, — говорит Иззи.

Роган говорит:

— В этих дневниках есть Эмили Харрис, которая никогда не посещала собрания факультета английского языка. И я только начал.

— Вот еще одна, — говорит Иззи. Она переходит к новой фотографии. На этой странице своего дневника Эмили написала слово на букву «н» много раз крупными кричащими заглавными буквами. Есть и другие уничижительные слова.

— Мы думаем, что она скрывала свои дневники ненависти даже от мужа, — говорит Герберт Бил, — но мы никогда не узнаем наверняка, если она сама не написала об этом в дневниках.

— Этот материал просто золото, — говорит Роган.

— Я бы назвала это другим словом, — говорит Холли.

— Я имею в виду с психологической точки зрения. Одно кажется ясным. Она участвовала в… поедании мистера Кастро, чтобы угодить своему мужу. Он настаивал на этом. Но она говорит об этом как о чудодейственном средстве для лечения своей спины и артрита мужа. Были и другие мнимые преимущества, включая повышение мозговой активности. Это словно рекламные ролики из преисподней. Однако в конце концов эффект начал ослабевать.

— Поэтому они сделали это снова, — говорит Холли. — И снова.

— Их надо было ловить после Кастро, — говорит Иззи. — А если не после Кастро, то после Дресслера. Трюк с инвалидной коляской был достаточно искусным, и они проводили некоторую предварительную работу, но их попытки замести следы были халтурой.

— Они были старыми, — тихо говорит Холли. — Никто не ожидает, что старики будут серийными убийцами. Не говоря уже о каннибалах.

Иззи говорит:

— Если бы не ты, Холли, они бы, вероятно, до сих пор жили в том доме и угощались бы своими адскими блюдами. «О, — говорили бы люди, — он немного чокнутый, а она немного своенравна, но в общем-то они нормальные».

— Барбара догадалась быстрее меня.

— В этом есть доля правды, но ты проделала основную работу.

— И ее подруга помогла, — говорит Холли. — Оливия Кингсбери. Старая поэтесса. Думаю, именно она связала всё воедино для Барбары.

Бил смотрит на Рогана и кивает ему. Они встают.

— Теперь пресса не даст вам житья, мисс Гибни.

— Не впервой. — Затем слова сами вылетают из ее рта. — Орешки бесплатны.

Бил и Роган выглядят озадаченными, но Иззи смеется, и Холли присоединяется к ней. Смеяться приятно. Чертовски приятно.

18 августа 2021 года

За окном квартиры Холли есть балкон, достаточно большой для двух стульев и маленького столика. В одиннадцать часов утра в эту среду она сидит там, попивая чашечку кофе. Хотелось бы закурить, но желание постепенно угасает. Прошло уже более трех недель с момента последней сигареты, и, с Божьей милостью, она больше не закурит. Утро теплое, но не душное; жара, накрывавшая город большую часть июля и первые две недели августа, похоже, закончилась.

Обычно в этот час Холли сидит в офисе, одетая в один из своих многочисленных брючных костюмов и с легким макияжем, но этим утром — да и в большинство других утр с момента ее вынужденного двадцатичетырехчасового пребывания в «Кайнере» — она в пижаме и тапочках. Если верить автоответчику и сайту, офис закрыт на время отпуска сотрудников и вновь откроется 6 сентября. По правде говоря, Холли не уверена, откроется ли вообще когда-нибудь агентство «Найдем и сохраним».

Пит, полностью выздоровевший, сейчас гостит у сына и невестки в Сагино. Он вернется в конце месяца, но уже заговорил о полной отставке. У него есть пенсия от полиции, и после двадцати пяти лет работы она неплохая. Если он примет такое решение, Холли будет рада добавить весьма приличное выходное пособие. Если она решит продать бизнес (а она может это сделать, причем за хорошую цену), то это будет более чем приличная сумма.

Что касается ее самой, то она — новоиспеченная миллионерша, которая может позволить себе май-тай в любом из самых дорогих питейных заведений города. Более того, при желании она могла бы купить любую дорогую пивнушку. Но желания такого нет. Мысль о том, чтобы выйти на пенсию и жить на деньги, которые спрятали от нее мать и дядя, часто приходила ей на ум в течение нескольких недель после ее пребывания в подвальной клетке Харрисов.

Она говорила себе, что ей еще слишком рано уходить на пенсию, и это, вероятно, правда. Она говорила себе, что не знает, чем будет заниматься, и это тоже, вероятно, правда. Но она всё время думает о словах Иззи Джейнс, сказанных в тот день в церкви, после того как та сообщила Пенни Даль, что ее дочь не только убили, но и съели. По крайней мере, лучшие ее части; остальное оказалось в виде красной массы и обломков костей в пластиковом мешке на конце шланга дробилки.

«Как только начинает казаться, что ты видела худшее, что есть в человеке, жизнь убеждает тебя в обратном», — сказала Иззи. И тут же добавила: «Злу нет конца».

Холли полагает, что она и так уже знала это, причем лучше, чем Иззи. Чужак, маскировавшийся под Терри Мейтленда, был злом. Как и тот, что выдавал себя за Чета Ондовски. То же самое справедливо и для Брейди Хартсфилда, который нашел способ продолжать заниматься своими грязными делами (как сказал Билл) даже после того, как был обезврежен. Обезврежен именно Холли.

Но Родди и Эмили Харрис были еще хуже.

Почему? Потому что в них не было ничего сверхъестественного. Потому что нельзя было сказать, что их зло пришло извне, и утешить себя мыслью, что если существуют зловредные внешние силы, то, наверняка, есть и добрые. Зло Харрисов было одновременно и обыденным, и необычным, как, например, сумасшедшая мать, засовывающая своего младенца в микроволновую печь, потому что он не перестает плакать, или ребенок двенадцати лет, устраивающий стрельбу и убивающий полдюжины своих одноклассников.

Холли не уверена, что хочет вернуться в мир, в котором живут такие люди, как Родни. Или Эмили, которая была еще страшнее: расчетливее и в то же время намного, намного безумнее.

Кое-что прояснилось, отчасти благодаря дневникам Эмили. Теперь они знают, почему Стайнман последовал практически сразу за Эллен Краслоу. Эллен была веганкой и отказывалась есть печень (в дневниках она называлась СГ, что означает «священный Грааль»). Она продолжала отказываться даже тогда, когда умирала от жажды. В конце концов, никто из остальных не выдержал. Холли не уверена, что смогла бы, но Эллен смогла, и Холли восхищается ею. В итоге Родни пристрелил ее, как непокорного бычка. После смерти Эллен Эмили заполнила страницы дневника бранной яростью; шалава, дрянь, лесбуха были самыми мягкими эпитетами.

Они даже знают фальшивое имя, которое использовала Эмили в трейлерном парке: Дикинсон[165].

Холли постоянно приходилось напоминать себе, что женщина, написавшая все эти гнусности, была уважаемым преподавателем, лауреатом премий, покровительницей библиотеки Рейнольдса и влиятельным членом кафедры английского языка даже после выхода на пенсию. В 2004 году она получила звание женщины года в городе. Был банкет, на котором Эмили говорила о расширении прав и возможностей женщин.

Иззи рассказала ей еще кое-что: пистолет, из которого Родди застрелил Эллен Краслоу, был Ruger Security-9 с удлиненной обоймой на пятнадцать патронов. Если бы Эмили взяла его вместо револьвера Билла, у нее было бы еще десять шансов прикончить Холли… которая могла только уворачиваться в клетке.

— Но он был наверху, — сказала Иззи, — и у нее была сломана рука, а также больная спина. Тебе крупно повезло.

Да, ей очень повезло. Повезло не только выжить, но и стать миллионершей. Она может теперь прикрыть лавочку и перейти к другому этапу своей жизни. Там, где люди вроде Харрисов будут лишь новостями по телевизору, который можно выключить или переключить на романтическую комедию.

Она слышит, как звонит ее телефон — личный, не офисный. После новой — или возобновленной — славы Холли офисный телефон разрывался от звонков, но теперь они, к счастью, стихли. Она встает и идет в свой кабинет, неся чашку с кофе. На экране ее телефона показывается фотография Барбары Робинсон.

— Привет, Барбара. Как дела?

Тишина, но Холли слышит дыхание Барбары и чувствует укол тревоги.

— Барб? Ты в порядке?

— Да… да. Просто ошеломлена. Мамы и папы здесь нет, а Джером…

— Снова в Нью-Йорке, я знаю.

— Поэтому я позвонила тебе. Мне нужно было кому-то позвонить.

— Что случилось?

— Я выиграла.

— Выиграла что?

— Пенли. Премию Пенли. «Рэндом Хаус» собирается издать книгу «Сшивая небо на закате». — Теперь, когда Барбара поделилась своими новостями, она начинает плакать. — Я собираюсь посвятить ее Оливии. Боже, как бы я хотела, чтобы она была жива и узнала об этом.

— Барбара, это так замечательно. Там ведь есть и денежное вознаграждение?

— Двадцать пять тысяч долларов. Но это будет аванс в счет авторских гонораров, так говорилось в электронном письме, которое я получила, а поэтические книги обычно не продаются большими тиражами.

— Только не говори этого Аманде Горман[166], — говорит Холли.

Барбара смеется со слезами на глазах.

— Это не то же самое. Ее стихи, как тот, что она читала на инаугурации[167], оптимистичны. А мои… ну…

— Другие, — говорит Холли.

Барбара дала ей почитать часть своих произведений, и Холли знает, что они являются своего рода механизмом преодоления и выживания. Барбара пытается примирить свое доброе и щедрое сердце с тем ужасом, который она пережила в лифте в прошлом году. Ужасом от Чета Ондовски. Не говоря уже об ужасе от того, когда она обнаружила свою подругу в клетке с перемазанным кровью лицом и двумя трупами поблизости.

Холли видела больше, пережила больше — в конце концов, она была в той клетке, — и для нее поэзия не является предохранительным клапаном; лучшее, что она написала в свое время, было (скажем прямо) довольно слабым. Но ей снова начали нравиться фильмы ужасов, и эти безобидные страшилки могут стать началом примирения. Она знает, что некоторые люди сочтут это извращением, но на самом деле это так.

— Ты должна позвонить Джерому, — говорит Холли. — Сначала Джерому, потом родителям.

— Да, сразу же. Но я рада, что сначала поговорила с тобой.

— Я тоже рада. — Даже больше, чем рада.

— Ты узнала что-нибудь еще? О… деле?

— Нет. Если ты говоришь об их… не знаю… их причинах, то мы, возможно, никогда не узнаем всего. Хорошо, что нам удалось остановить их…

— Ты, — говорит Барбара. — Ты остановила их.

Холли знает, что в это дело было вовлечено много людей, от Кейши Стоун до Эмилио Эрреры из магазина «Джет Март», но не говорит об этом.

— В конце концов, это, наверное, стало обыденностью, — говорит она. — Сначала они просто переступили черту, и в следующий раз им было легче. Да и эффект плацебо сыграл свою роль. Его разум разрушался, и в какой-то мере ее тоже. Их бы всё равно поймали, но, вероятно, не раньше, чем они бы это сделали снова. А может, и не раз. Серийные убийцы начинают ускоряться, и то же самое происходило с ними. Скажем так, всё хорошо, что хорошо кончается… как и могло бы быть, наверное.

«Конечно, приятно было бы так думать», — считает она.

— Я бы лучше поговорила о твоем большом призе. Ты самая молодая из тех, кто когда-либо выигрывал его?

— Да, на шесть лет! В письме было сказано, что мое эссе показалось им глотком свежего воздуха. Ты можешь поверить в этот бред?

— Да. Барб, я могу в это поверить. И я так рада за тебя. А теперь иди и звони остальным.

— Обязательно. Я люблю тебя, Холли.

— Я тоже тебя люблю, — говорит Холли. — Очень сильно.

Она ставит телефон на зарядное устройство и направляется на кухню, чтобы допить свой кофе. Не успевает она дойти до кухни, как начинает звонить офисный телефон. Она не отвечала на него с конца июля, это делал телефонный робот или служба поддержки. Большинство звонков были запросами на интервью, несколько — от таблоидов, предлагавших большие суммы денег. Она выслушивает сообщения, но не отвечает ни на одно из них. Ей не нужны их деньги.

Сейчас она стоит у своего стола, глядя на офисный телефон. Пять звонков, и звонящий попадет к роботу. Он уже на третьем.

«Как только начинает казаться, что ты видела худшее, что есть в человеке», — думает Холли, — «и злу нет конца».

«Вот он, звонок», — думает она. — «Звонок, которого я ждала».

Она может поднять трубку и продолжить заниматься расследованиями. А это значит снова прикоснуться ко злу, которому нет конца. Или она может оставить звонок на автоответчике, и если она так поступит, то это будет означать, что она не просто фантазирует о выходе на пенсию, а действительно хочет прекратить деятельность и жить на свои богатства.

Четвертый звонок.

Она спрашивает себя, как бы поступил Билл Ходжес. Но есть и более важный вопрос — что бы Билл хотел, чтобы она сделала?

И перед самым пятым звонком она поднимает трубку.

— Здравствуйте, это Холли Гибни. Чем я могу вам помочь?

14 августа 2021 г. — 2 июня 2022 г.

От автора

Хотя события в романе «Холли» следуют почти сразу же за событиями в повести «Будет кровь» из одноименного сборника, постоянные читатели и те, кто внимательно следит за современными событиями, наверное, заметили, что есть, по крайней мере, один очень крупный сбой в последовательности. Хотя ковид играет важную роль в «Холли» — более того, от него зависят несколько сюжетных точек, — в «Будет кровь» о пандемии не упоминается, несмотря на то, декабрь 2020 года, в котором происходит действие «Крови», был ужасным месяцем для Америки, когда было зарегистрировано не менее 65 000 смертей.

Причина проста: когда я писал «Будет кровь» в 2019 году, ковида еще не было на горизонте. Я не люблю, когда реальные события подгаживают моей вымышленной истории, но такое время от времени случается. Я бы изменил «Будет кровь», если бы мог, но это означало бы переписать всю историю, а как мы говорили еще в колледже, часами играя в карточную игру «Червы»: карта сброшена — карта сыграна. Я просто хотел, чтобы вы знали, что я в курсе этой нестыковки.

Значительная часть населения Америки — хотя, радует, что не большинство — выступает против вакцинации. Эти люди могут подумать, что сквозная линия ковида в книге «Холли» является пропагандистской (термин для такого рода художественной литературы, которую я, между прочим, люблю, — «мыловарение»). Это не так. Я считаю, что вымысел наиболее правдоподобен, когда он сосуществует с реальными событиями, реальными личностями, даже с названиями брендов. Мать Холли умерла от ковида, а сама Холли — немного ипохондрик. Мне показалось естественным, что она будет придерживаться твердого мнения о ковиде и предпринимать все меры предосторожности (за исключением сигарет). Это правда, что мои взгляды на этот вопрос совпадают с ее, но мне хочется думать, что если бы я выбрал персонажа-антипрививочника в качестве главного героя или важного второстепенного персонажа, то я бы честно отразил его взгляды.

Что приводит меня к Родни Харрису. Он — прекрасный пример персонажа, чьи взгляды совершенно точно не совпадают с моими собственными. Каждый факт и исторический эпизод о каннибализме, который приводит Родди, является правдой. Ложными являются только его выводы. Например, идея о том, что употребление человеческой печени может излечить болезнь Альцгеймера, является полной чушью. Нельзя винить Родни за выборочное использование данных; этот человек явно сошел с ума, он псих. И когда я думаю об этом, такое сравнение оскорбляет психов.

Как всегда, исследовательская работа была проведена замечательной Робин Фёрт. Она рассказала мне всё о каннибализме, но это было только началом ее вклада. Она также вернулась к трилогии «Мистер Мерседес» и создала полную хронологию событий для Холли Гибни. Это потребовало немало переработок с моей стороны, но в то же время уберегло меня от множества ошибок. Думаю, я справился с задачей, за одним исключением: у дяди Генри, очевидно, были дети, которые были исключены из этого повествования. Робин — моя богиня исследований. Пожалуйста, отдайте ей должное за всё, что получилось. Во всех ошибках виноват я.

За помощь с латынью (которую я уже подзабыл) я хочу поблагодарить Тима Инграма и Питера Джонса из благотворительной организации «Классика для всех», которая поддерживает преподавание многих классических дисциплин. Найти их можно на Фейсбуке или с помощью Гугла.

Мой давний литературный агент и друг Чарльз «Чак» Веррилл ушел из жизни в начале 2022 года. Потеря, которую я ощутил в связи с его кончиной, в некоторой степени была смягчена быстротой, с которой его давний деловой партнер Лиз Дархансофф взяла на себя решение вопросов, связанных с книгами и сюжетами, чтобы я мог продолжать придумывать всякую ерунду, что у меня получается лучше всего. Несмотря на свое глубокое горе, Лиз не упустила ни одного момента. Без нее я бы пропал, и это касается ее блестящих коллег по агентству — Мишель Мортимер и Эрика Амлинга. Большое спасибо.

Крис Лоттс — мой сотрудник по иностранным правам и в значительной степени ответственный за то, чтобы мои книги были известными во всем мире. Он также отличный парень.

Рэнд Хольстон, тоже отличный парень, занимается обработкой заявок на кино- и телеадаптации. Я знаю его уже более сорока лет и считаю одним из своих друзей, а также деловым партнером.

Редактировала книгу Нэн Грэм. Предложенные ею изменения почти всегда срабатывали, а предложенные ею сокращения — хотя и болезненные — развивали сюжет, когда он пробуксовывал или отклонялся. Говорят, что дьявол кроется в деталях, но когда речь идет о моих деталях, Нэн всегда была ангелом. Приятно иметь такого профессионала в своей команде.

Благодарю Молли, так же известную, как Злобное Существо, которая всегда веселит меня, когда я падаю духом.

Больше всего я благодарен своей жене, писательнице Табите Кинг, которая поддерживает меня во всем. Лучшей спутницы жизни я не мог бы себе пожелать. Именно Тэбби помогла мне написать тот короткий фрагмент этой книги, который дался мне труднее всего: последний разговор Джерома с Верой Стайнман. Люблю тебя, детка.

И последнее, прежде чем я вас окончательно отпущу. Книга началась с написания сцены, которую я ясно видел в своем воображении: Холли на Зум-похоронах своей матери. У меня не было сюжета, к которому бы подходила эта сцена, что было прискорбно, но я держал ухо востро, потому что полюбил Холли с самого начала и хотел встретиться с ней снова. И вот однажды я прочитал в газете статью об убийстве во имя чести. Я не думал, что это может быть моей историей, но мне понравился заголовок, который был примерно таким: «ВСЕ СЧИТАЛИ ИХ МИЛОЙ ПОЖИЛОЙ ПАРОЙ, ПОКА НА ЗАДНЕМ ДВОРЕ НЕ СТАЛИ НАХОДИТЬ ТРУПЫ».

Старики-убийцы, подумал я. Вот моя история. Я написал ее, а теперь вы ее прочитали. Надеюсь, она вам понравилась. И, как всегда, спасибо вам за то, что отправились со мной в еще одно темное местечко.

Стивен Кинг

От переводчика

Перевод осуществлен бывшим студентом минского инъяза (МГЛУ) Ернаром Шамбаевым абсолютно бескорыстно, что называется, из любви к искусству. Переводить Стивена Кинга невероятно интересно, хотя не всегда легко. Частенько перевод превращается в разгадку головоломок, потому что его тексты изобилуют редко встречающимися идиомами, сленгом, игрой слов, отсылками на американскую культуру и американские реалии.

Если вам понравился перевод и вы желаете отблагодарить автора, то вот номер его счета:

4400 4301 4291 3943 YERNAR SHAMBAYEV.

Это поддержит его в работе над переводами следующих произведений великого мастера современности (на подходе сборник рассказов «You like it darker» и следующая книга о Холли Гибни «We think not»).

Также переводчик принимает заказы на перевод художественной, технической, программистской, спортивной, шахматной литературы с английского языка на русский. Его email: yernar@rambler.ru

И напоследок - работа Ксении Смоленцевой, созданная ею под влиянием «Холли» и опубликованная в телеграм-канале, где печатался перевод. По-моему, получилось великолепно!

Примечания

1

Имеется в виду Центральный парк Нью-Йорка

2

Габриэль Гарсиа Маркес — колумбийский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе

3

«Принцесса-невеста» — роман американского писателя Уильяма Голдмана

4

Обозначение для профессоров, которые в связи с преклонным возрастом освобождены от исполнения своих ежедневных обязанностей. Статус эмерита не равнозначен статусу пенсионера

5

«Hi-Yo Silver», американский вестерн 1940 года

6

Счастливого Рождества (исп.)

7

Педик (исп.)

8

«Вернём Америке былое величие», политический лозунг Трампа

9

Джейсон, Майкл и Фредди — имеются в виду Джейсон Вурхиз, Майкл Майерс и Фредди Крюгер, герои фильмов ужасов «Пятница, 13-е», «Хэллоуин» и «Кошмар на улице Вязов»

10

Брейди Хартсфилд — главный антагонист трилогии Билли Ходжеса

11

Чет Ондовски — герой повести «Будет кровь»

12

Автобусные компании

13

Фильм 1934 года режиссёра Фрэнка Капры

14

Отсылка к роману Стивена Кинга «Кэрри»

15

Трамп часто носит красный галстук

16

Хо-Хос и Йоделс — шоколадные пирожные с глазурью и кремовой начинкой

17

Хулу — стриминговый сервис по подписке, принадлежащий компании «Уолт Дисней Компани»

18

«Холостяк в раю» — американский телевизионный реалити-сериал, который идет на канале ABC с 2014 года

19

«Крогер» — американская сеть супермаркетов

20

Мэри Стоупс — британская писательница, активный борец за права женщин, Уилла Кэсер — американская писательница, получившая известность и признание за свои романы о жизни американского фронтира на Великих равнинах

21

Речь идет о писателях, преподающих литературу в колледже

22

«Тонкой синей линией» в США называют полицию

23

Лексапро — антидепрессант, который эффективен против депрессии и генерализованного тревожного расстройства

24

65 градусов по Фаренгейту — это около 18 градусов по Цельсию

25

«Стинки» переводится как «вонючка»

26

Телевизионная рестлинг-программа

27

Наемный убийца в отставке из одноименного боевика

28

Слендермен — персонаж, созданный участниками интернет-форума в подражание персонажам городских легенд

29

Квотеры — аналог нашей игры в орлянку

30

Вероника Марс — детектив-подросток из одноименного сериала, Джон Шафт — нью-йоркский частный детектив из одноименного фильма

31

Склад индивидуального хранения

32

Особняк из романа ужасов американской писательницы Ширли (Шерли) Джексон

33

Общественное объединение жителей микрорайона в США

34

Ричард Никсон был президентом США с 1969 по 1974

35

Песня Кёртиса Ли, 1961 года

36

«Холодные точки» в том сериале указывают на присутствие привидений

37

Австралию называют страной Оз

38

Частная сыскная фирма, расположенная в штате Миннесота

39

Фраза из «Крестного отца»

40

ФУБАР — аббревиатура, переводится, как полный пипец

41

Энтони Фаучи — американский учёный-медик, иммунолог и инфекционист

42

Соответствует приблизительно 90 кг

43

Спиритическая доска, которая якобы позволяет устанавливать связь с умершими

44

Жетон, выдаваемый анонимным алкоголикам, представляющий количество времени, в течение которого участник оставался трезвым

45

12-13 апреля 1861 года состоялось сражение за форт Самтер, которое послужило формальным предлогом для начала Гражданской войны в США

46

Call of Duty — компьютерная игра в жанре шутера от первого лица

47

26 декабря

48

Фраза, означающая быстрый, неромантичный половой акт

49

Тед Банди — серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е годы

50

Джон Уэйн Гейси — серийный убийца и насильник, «клоун-убийца», действовавший в 1970-е годы

51

Зодиак — псевдоним неустановленного серийного убийцы, действовавшего с конца 1960-х до начала 1970-х годов

52

Сын Сэма — прозвище серийного убийцы Дэвида Берковица

53

10 градусов по Цельсию

54

«Драйв энд Шайн» — служба, предлагающая экспресс-мойку автомобилей, чистку салона и т. д.

55

Бенгей — обезболивающая мазь

56

Тони Моррисон — темнокожая американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе

57

Элис Уокер — афроамериканская писательница и общественная деятельница-феминистка

58

Пиллсбери Дафбой — рекламный талисман компании Пиллсбери, сделан из теста и одет, как пекарь

59

Алкогольный коктейль на основе рома

60

Антагонист романа Стивена Кинга «Кто нашел, берёт себе»

61

IRS — налоговое управление США

62

SAT — стандартизованный тест для приёма в высшие учебные заведения в США

63

Конкорданс — алфавитный указатель слов, встречающихся в какой-либо книге, с приведением цитат, в которых эти слова встречаются

64

Серия электромеханических пишущих машин американской компании IBM

65

Возможно, отсылка к кинговской «Кристине»

66

Кинофильм режиссёра Фрэнка Капры, снятый в 1946 году

67

Около 4 литров

68

#MeToo — хештег, подчёркивающий осуждение сексуального насилия и домогательств, получивший распространение в результате скандала и обвинений кинопродюсера Харви Вайнштейна

69

Каллиопа — «прекрасноголосая» (греч.), муза героической поэзии, Эрато — «любимая» (греч.), муза лирической поэзии, любовных песен.

70

Это событие описано в повести «Будет кровь»

71

Песня о последних днях Гражданской войны в США и её последствиях, ставшая хитом в 1971 году в исполнении Джоан Баэз

72

Спортивная командная игра с мячом, разновидность бейсбола

73

Бренд чая и сокосодержащих напитков

74

Пещера в Техасе — отсылка к роману С.Кинга «Чужак», существо, притворявшееся человеком, — отсылка к повести «Будет кровь»

75

Нэнси Дрю — литературный и кинематографический персонаж, девушка-детектив

76

Департамент транспортных средств

77

Томас Стернз Элиот — американо-британский поэт, драматург и литературный критик, годы жизни 1888-1965

78

Эзра Паунд — американский поэт, переводчик, литературный критик, годы жизни 1885-1972

79

То есть личный помощник

80

В «хэдшопах» продаются курительные трубки, благовонные курения, и т. п.

81

«Лихорадка субботнего вечера» — американский музыкальный фильм 1977 года с участием Джона Траволты, «Отходняк воскресного утра» — песня, ставшая популярной в исполнении Джонни Кэша

82

«Grasshopper» на сленге означает человека, часто курящего марихуану

83

Пи-Ви Херман — комедийный персонаж, созданный и сыгранный американским комиком Полом Рубенсом

84

Переводится как «потерянная заработная плата»

85

Отмечается ежегодно 19 июня на всей территории США

86

«Jeopardy!» — американская телевизионная игра-викторина, аналог российской «Своя игра»

87

Джеймс Дикки — американский поэт, писатель; Теодор Рётке — американский поэт; Сильвия Плат — американская поэтесса и писательница; Марианна Мур — американская поэтесса; Элизабет Бишоп — американская поэтесса, эссеистка, переводчица и педагог; Мэри Карр — американская поэтесса, публицистка и мемуаристка; Томас Элиот — американо-британский поэт, драматург и литературный критик; Огден Нэш — американский поэт-сатирик

88

Вейчел Линдсей — американский поэт

89

Шерон Олдс — американская поэтесса

90

Темнокожая американская правозащитница, в 1970-х годах была символом движения за права заключенных

91

«The Price Is Right» — американское игровое телешоу, один из прототипов российской передачи «Поле чудес»

92

«Большая пятёрка» — неофициальное наименование пяти крупных книжных издательств в США: Penguin/Random House, Hachette Book Group, Harper Collins, Simon and Schuster, Macmillan

93

Намёк на рифмоплётство (moon — june)

94

Боб Дилан — американский автор-исполнитель, одна из самых влиятельных фигур в поп-музыке на протяжении последних шестидесяти лет

95

Вуди Гатри — американский певец, музыкант, представитель направлений фолк и кантри

96

Песня Нины Гирадо

97

Аллен Гинзберг — американский прозаик, журналист и поэт, основатель битничества и ключевой представитель бит-поколения; Гэри Снайдер — американский поэт, эссеист и переводчик, преподаватель, активист движения энвайронменталистов, представитель битничества и Сан-Францисского ренессанса; Грегори Корсо — американский поэт и художник, один из ключевых представителей битников; Эд Дорн — американский поэтом и учитель, связанный с поэтами Черной Горы, его самая известная поэма — Gunslinger, Стивен Кинг назвал первую часть «Темной башни» в ее честь; Лоуренс Ферлингетти — американский поэт, художник, педагог, общественный деятель, представитель бит-поколения

98

Джеймс Дикки — американский поэт, писатель

99

Кормак Маккарти — американский писатель-романист, прозаик и драматург, сценарист

100

Злая Ведьма Запада — персонаж повести для детей «Волшебник из страны Оз»

101

«Great Expectations» — «Большие надежды», роман Чарльза Диккенса

102

Речь идет о баскетбольной команде «Кливленд Кавальерс»

103

Музыкальный дуэт филадельфийцев Дэрила Холла и Джона Оутса, один из самых успешных в истории американского шоу-бизнеса

104

Сильвия Плат и Энн Секстон — американские поэтессы, обе покончили жизнь самоубийством

105

ПРОИГРЫВАТЕЛЬ (лат.)

106

ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ (лат.)

107

КРОВАТЬ ГРУСТНОЙ ДЕВОЧКИ (лат.)

108

Американская машиностроительная компания, выпускающая сельскохозяйственную, строительную и лесозаготовительную технику

109

Каспар Милкетост — вымышленный персонаж, созданный комиксистом Х.Т. Вебстером. Вебстер описал Каспара Милкетоста как «человека, который говорит тихо и которого бьют большой палкой»

110

Роберт Ли Фрост — американский поэт, один из крупнейших поэтов в истории США, четырёхкратный лауреат Пулитцеровской премии

111

На Хэллоуин принято ходить по домам и выпрашивать сладости

112

Утка Афлак является официальным талисманом американской страховой компании «Афлак» с 1999 года, Фло — вымышленный персонаж-продавщица, появляющаяся в более чем 100 рекламных объявлениях «Прогрессив Иншуранс» с 2008 года, Даг с эму — персонажи в рекламах страховой компании «Либерти Мьючуэл»

113

Культовый американский художественный фильм братьев Коэн 1998 года

114

Американская рок-группа, основанная в 1965 году в Сан-Франциско

115

Перу-Кола — перуанская линейка безалкогольных напитков

116

Джолт-Кола — газированный безалкогольный напиток с высоким содержанием кофеина

117

Фразы из фильмов «Челюсти» и «Побег из Шоушенка»

118

Цитата из фильма «Несколько хороших парней»

119

Игра слов, штрафстоянка по-английски будет «impound yard», и мужа Имани зовут Yard

120

Пинсеттер — кеглеустановочная машина, основной механизм в оборудовании для боулинга

121

300 — максимальное количество очков, которое можно набрать в игре в боулинг

122

Пиво Будвайзер

123

Центр по контролю и профилактике заболеваний США

124

Роберт Аткинс — американский врач-кардиолог, известный по диете Аткинса

125

В английском языке «The Disabled List» и «The Injured List» одинаково переводятся как «Список травмированных, но в США с недавних пор не используют первый вариант, чтобы не путать инвалидов (disabled) с травмированными

126

Скользкий Вик

127

«Карман» — пространство между кеглями, то есть в этом состоянии у него получался более точный и эффективный бросок шара

128

Дейв Шаппелл — американский стендап-комик и актёр

129

Клевером Родди ошибочно назвал ковид, это откроется через несколько глав

130

Саки (Гектор Хью Манро) — английский писатель и журналист

131

«Shizzle» — это сленговое выражение, происходящее из афроамериканского диалекта, является вариацией более широко известного сленгового термина «shit»

132

Джиттербаг — популярный в 1930 — 1950-е годы танец, характеризующийся быстрыми, резкими движениями, похожий на буги-вуги и рок-н-ролл

133

Линди-хоп — афроамериканский танец, появившийся в Нью-Йорке в 1920-х — 1930-х годах

134

Конопля посевная

135

Родди произносит «temperature lobe» вместо «temporal lobe»

136

7-Eleven — крупнейшая в мире сеть мини-маркетов

137

Игра слов, «foul play» переводится и как «преступление», и как «нечестная игра», к которой можно отнести курение травки перед игрой в боулинг

138

«Мэйберри» — американский телесериал, транслировавшийся с 1968 по 1971

139

У Кинга ошибка, правильно Aunt Bee, а не Aunt Bea

140

Аллен Ладден — американский телеведущий, ведущий игровых шоу, 1917-1981

141

Боковые ограждения, или «hospital rails», используются для предотвращения выпадения или обеспечения безопасности человека, спящего в кровати

142

Колледж Брин-Мар — частный женский гуманитарный университет в г. Брин-Мар, Пенсильвания, США

143

Вава — американская сеть круглосуточных магазинов и заправочных станций, расположенных вдоль восточного побережья США

144

«Инсайд Вью» — таблоид, который также фигурирует в произведениях С.Кинга «Мертвая зона» и «Летающий в ночи»

145

BLM, Black Lives Matter, «Жизни чёрных имеют значение» — общественное движение, выступающее против расизма и насилия в отношении чернокожих, в особенности против полицейского насилия

146

Джеффри Дамер — серийный убийца и насильник, известный как «Милуокский каннибал», «Милуокский монстр» и «Гей-каннибал»

147

«Флоггинг Молли» — ирландско-американская музыкальная группа кельтского панка из Лос-Анджелеса

148

Норман Гринбаум — американский певец, автор-исполнитель

149

Кожаное лицо — маньяк, главный отрицательный персонаж серии американских фильмов ужасов «Техасская резня бензопилой», прообразом которого послужил маньяк Эд Гин

150

102-этажный небоскрёб, расположенный в Нью-Йорке на острове Манхэттен

151

Magical Mystery Tour — название альбома «Битлз»

152

Самый крупный фонтан Рима

153

У Шекспира строчка звучит по-другому: «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»

154

В американской культуре есть поговорка, которую обычно говорят детям: «No vegetables, no dessert», то есть «не скушаешь овощи — не получишь сладкого»

155

Пеммикан — концентрированный питательный пищевой продукт, обладающий малым весом и объемом при максимальном содержании в нем полезных веществ

156

«Что случилось с Бэби Джейн?» — психологический триллер 1962 года, снятый режиссёром Робертом Олдричем, в главных ролях сыграли актрисы Бетт Дейвис и Джоан Кроуфорд, которые в жизни ненавидели друг друга

157

Строчка из песни Гарри Белафонте «Обернись»

158

«Скромное предложение» — анонимно изданный в 1729 году сатирический памфлет Джонатана Свифта с предложением продавать детей ирландских бедняков для употребления в пищу представителями высших слоёв английского общества

159

Слова героя Хамфри Богарта из кинофильма «Касабланка»

160

Великие озёра — система пресноводных озёр в Северной Америке, на территории США и Канады, включает пять крупнейших: Верхнее, Мичиган, Гурон, Эри и Онтарио

161

Адриенна Рич — американская поэтесса, публицистка, представительница второй волны феминизма

162

Получился стишок, потому что whiskey и whiskers звучат похоже

163

Из поэмы «Паук и муха» английской поэтессы Марии Хоувит

164

Игра слов, которую трудно передать. «Complimentary» означает и «бесплатный», и «лестный, хвалебный»

165

Эмили Дикинсон — американская поэтесса, в настоящее время рассматривается критикой как одна из величайших американских поэтов

166

Аманда Горман — темнокожая американская поэтесса, первый лауреат звания Национальный молодёжный поэт-лауреат

167

Аманда Горман читала свое стихотворение на инаугурации президента Джо Байдена в 2021 году

Content

Стивен Кинг
Холли

17 октября 2012 года

22 июля 2021 года

10 сентября 2015 года

23 июля 2021 года

22–25 ноября 2018 года

23 июля 2021 года

27 ноября 2018 года

23 июля 2021 года

2–14 декабря 2018 года

23 июля 2021 года

4–19 декабря 2020 года

23 июля 2021 года

6 января 2021 года

23 июля 2021 года

8 февраля 2021 года

24 июля 2021 года

8 февраля 2021 года

24 июля 2021 года

12 февраля 2021 года

25 июля 2021 года

15 февраля 2021 года — 27 марта 2021 года

26 июля 2021 года

27 марта 2021 года

26 июля 2021 года

19 мая 2021 года

27 июля 2021 года

19 мая 2021 года

27 июля 2021 года

1 июля 2021 года

27 июля 2021 года

2 июля 2021 года

27 июля 2021 года

3 июля 2021 года

27 июля 2021 года

4 июля 2021 года

27 июля 2021 года

5 июля 2021 года

28 июля 2021 года

29 июля 2021 года

30 июля 2021 года

4 августа 2021 года

18 августа 2021 года

От автора

От переводчика

Примечания