К. П. де Кoрнелиано

История Вечного Жида, содержащая краткий и правдивый абрис его удивительнейшего путешествия, продолжавшегося почти 18 столетий

Глава I

Путешествие Вечного Жида с тридцать третьего года обычного летоисчисления до разрушения Иерусалима

Я – израелит из колена Завулон. В году тридцать третьем обычного летоисчисления я покинул Иерусалим и с этого времени непрерывно путешествовал и должен продолжать странствовать и далее, вплоть до конца света. Это мой жребий, это не подлежащее отмене решение, которое голосом с неба было сообщено мне в день, когда я покинул Иерусалим. Мне было тогда сорок пять лет, и с этого времени я не старел. Смерть и болезни не имеют власти надо мной: я не горю в огне и неуязвим (для меча), я пью и ем лишь для своего удовольствия, но не из-за потребности. Я не сплю, никогда не устаю, понимаю все языки (мира) и говорю на них.

Говорят (но я в это не верю), что аргонавты в древности оставили на берегу Кизика огромный камень, который служил им якорем. Местные жители поспешили положить его в Пританеум, однако камень несколько раз исчезал и поэтому власти, дабы вернуть и хранить его, увидели необходимость в том, чтобы заковать его в цепи и оставить лежать. Для меня подобные меры предосторожности были бы напрасны: они не смогли бы меня удержать. Гонимый, не в состоянии противиться (решению), я не имел возможности более трех дней оставаться на одном и том же месте. Каждый знает, отчего я был предан такой судьбе. Те, которые хотят знать об этом на мой счет, могут использовать Хроники Матье Паризиуса (Mathieu Parisius), Словарь Калмера (Calmer), Историю евреев Боснажа (Bosnage) и Восточную библиотеку Херберлота (Herberlot). Эти знаменитые ученые, а также многие другие, говорили обо мне много хорошего или же обыкновенного; я, удостоенный ими такой чести, очень растроган[1].

К счастью, весь белый свет в то время, когда я начал свое путешествие, был подчинен Римскому государству. Дороги были превосходными, такими, какими они должны быть для удобства пешеходов, и это было одним из обстоятельств, добавившим сладости в мою судьбу. Связь дорог друг с другом была разрушена после вторжения варваров, а позднее возникла опасность, исходящая от сумасшедших рыцарей и оруженосцев, следующих за ними. Но в эти времена я был уже привычным ко всем капризам ненормальной жизни.

Когда я покинул Иерусалим, моей первой мыслью было отправиться в столицу мира. Я не забыл прежде совершить путешествие в окрестности Иудеи и Аравии, чтобы запастись благовониями, которые обеспечили бы мне вход к римским дамам. Затем я был в Александрии, и через несколько дней добрался на корабле в порт Остии, а оттуда в Рим.

Вскоре после моего прибытия я убедился, что все большие города населены ротозеями. По сути дела, римский народ был в это мгновение занят погребением тела одного Ворона, который уже много лет имел обычай, каждое утро всходить на ораторскую трибуну и приветствовать, каркая, его величество народ. Он был бальзамирован, два эфиопа несли его тело, а некий игрок на флейте шел впереди процессии, словно он был римским сенатором или рыцарем.

Затем мне захотелось выкупаться, и я направился в бесплатные термы Агриппы. Бальнеарий освободил меня от моего платья, а Капсарий учтиво вызвался принять его и коробочки, которые были со мною. Когда я вышел оттуда, то должен был прежде договориться с ним, чтобы получить вещи назад. И я понял, благодаря этому методу, что купальни Агриппы были бы бесплатными в том случае, ежели бы за них платили. Когда все это было позади, я направился на форум Августа. Я увидел здесь множество бездельников, собравшихся в ларьке одного цирюльника, и спросил их: кто из римских дам может быть самой элегантной? Они единогласно отметили Цецилию, дочь Цецилия Исидоруса, который после своей кончины оставил, не упоминая причин, лежащих в основании его богатства, неисчислимое состояние, наследницей которого она была. Чтобы дать представление о богатствах этого человека, достаточно сказать, что на погребение его тела было использовано сто тысяч сестерций, и что ко времени своей смерти он оставил четыре тысячи шестнадцать рабов, три тысячи шестьсот пар волов, двести пятьдесят семь тысяч голов молодого скота и шестьдесят миллионов сестерций в деньгах.

Цецилия была замужем, а ее супруг был наместником Африки, но находился там в совершенном одиночестве, ибо Цецилия не любила провинцию и не желала жить в Карфагене. Ей без успеха говорили, что в древние времена здесь жила Дидона, она же отвечала, что эта принцесса умертвила себя потому, что Эней не смог увезти ее в Рим.

Дворец Цецилии находился на форуме Августа. Я оказался там и поначалу увидел в величественном вестибюле осаждающих его провинциалов и провинциалок, которые хотели увидеть выходящую оттуда элегантную даму, о которой неустанно говорили юные господа, сыновья сенаторов, когда они посещали ее поместья в провинции, и с учтивостью принимали преклонение декурионов и их супружниц.

В вестибюле можно было увидеть лигуров и лигурянок, галлийцев и галлиек, иберов и иберянок, африканцев и африканок и т.д. Все эти люди сидели на мраморных сидениях вокруг вестибюля скрытно, но доступно для публики. После того, как я оценил для себя эти странные фигуры, я вступил во дворцовую часть или Каведиум. Я пересек его и хотел идти в Атриум дворца, но мне воспрепятствовал Остеарий : он должен был сначала получить предписание, но разрешил мне идти, когда я кроме всего прочего отметил, что пришел продать благовония.

Посреди Атриума возвышался алтарь, посвященный Пенатам. Рядом находился большой и прекрасный вход с колоннами, стены которого были выложены из паросского мрамора. В нишах можно было увидеть статуи предков Цецилии, надписи, трофеи. Рельефы напоминали о их великих деяниях. Те же величественные личности были представлены на больших медальонах из серебра, которыми был уставлен Триклиниум дворца. После того, как я прошел не знаю через какое количество отделанных мрамором и выложенных мозаикой залов, я был введен к Цецилии, которая как раз была занята своим туалетом. У нее была одна из двух сотен ее прислужниц, Глицерия, юная гречанка, обладавшая действительно прекрасной фигурой. Она возлагала на нее искуственную корону из лавровых листьев и лепестков лотоса, которая была сделана александрийскими цветочными мастерами. Гречанка принесла маленькие туфли из Сикиона, предназначенные для бала, который должен был состояться на другой день. Цецилия была очень довольна этими двумя предметами, но грустила в тот самый миг, когда она увидела меня вошедшим с вазой из оникса в руках, куда я поместил самые лучшие духи, какие только бывают на свете, грустила о том, что стоит большого труда получить благовония лучшего качества. В вазе был бальзам из Иудеи, кипрские воскурения, здесь был Сторакс из Габалы, здесь был Цинамом, здесь были также королевские воскурения, которые в те времена изготовлялись только для первых лиц, короля парфян, и которые мне подарил парфюмер из Александрии.

Цецилия приняла меня с улыбкою и на таком уровне, что прекрасный запах моих благовоний, вдыхаемый ею, превращал ее взгляд во все более заинтересованный. Она приказала поставить мою вазу на роскошный стол из лимонного дерева и услала прочь раба, который в ее присутствии читал ей новое собрание милетских сказок. Цецилия начала со мной непринужденно беседовать, после чего она справилась у меня об одеянии еврейских женщин, спросила меня, могу ли я совсем не по обычаю большинства моих соотечественников, бывших в Риме, познакомить ее с моими особенными, лично (изобретенными), лекарственными средствами.

Я ответил ей сразу, что ежели она страдает нервным расстройством, то должна принять вино из Берита, с которым вместе употребить пепел, полученный от сожжения головы совы и корня лилии. Затем я сказал ей, что она должна, если уже достигла тридцатипятилетнего возраста, натирать грудь мазью, приготовленной из воска, кобольда и скорлупы яиц куропатки. Я уверил ее, что это абсолютно верное средство сохранить эту великолепнейшую часть ее привлекательности в приличном состоянии.

В то время, как мы непринужденно беседовали друг с другом, Цецилия продолжала свой туалет. Одна из ее прислужниц удаляла с ее тела волоски, другая скоблила ее плечи золотым стригилисом, делая их гладкими с помощью небольшого специального камня. Глицерия купила кое-что из благовоний и бальзамировала их запахом волосы своей властительницы, которые она прежде расчесала каламистром, затем заплела их, и соединенные меж собой косы образовали на голове большой узел, который закрепился большой золотой булавкой, тогда как завитые по обеим сторонам пряди очень красиво ниспадали.

Цецилия руководила убранством своей головы сама, причем к концу мероприятия держала в руках овальное зеркало из серебра с рукоятью из слоновой кости. Иногда она веселилась, наблюдая проделки своей маленькой обезьяны, а некий раб находился непременно здесь, чтобы предупредить возможность нарушения туалета с ее стороны. Все это длилось более трех часов, в чем можно было убедиться, глядя на золотую Клепсидру, стоящую в комнате. Ни у какой иной дамы это могло бы произойти таким образом. Мне было позволено при этом присутствовать.

Когда убранство головы Цецилии было завершено, она сняла сандалии, чтобы на римский манер надеть белые туфли, прошитые золотом. На ней уже была нижняя часть одеяния и Глицерия опоясала ее груди грудным поясом, чтобы их поддерживать. Затем она надела на нее хлопчатую тунику ослепительной белизны из Милета, пурпурные части которой были прошиты жемчужными нитями. Рукава по всей их длине снаружи были укреплены пряжкамии из арабских алмазов. Цецилия позволила затем надеть на ее шею ожерелье из чистого жемчуга, которое раньше принадлежало царице Клеопатре. Она надела серьги, браслеты и кольца; наконец она взяла пальто и элегантным движением набросила его складками на себя.

Цецилия встречалась иногда со своим любовником в храме Исиды, но в сравнении с другими римскими дамами она считалась добродетельной. Мода и наряды занимали все ее заботы, все ее время и все сокровенные мысли. Одевшись, она показала мне дворец. Повсюду я заметил кресла и ложе из серебра. Я уверен в том, что в комнате, обставленной по-гречески, я увидел изображения Алкивиада и Эпикура, а в обставленной по-римски – Овидия и Катулла.

После того, как она великодушно оплатила мои благовония, Цецилия решила посмотреть цирковые игры. Она села в крытые носилки, напоминающие азиатский паланкин, который несли восемь рабов и сопровождали восемь других, а именно: два черных вестника, два раба со скамейками для ног, два других с подушками, какой-то дамский угодник, несущий зонтик от солнца, укрепленный на индийском бамбуке, и еще один с пучком из павлиньих перьев, укрепленном на жезле из слоновой кости, чтобы служить в качестве веера.

Когда я покинул Цецилию, то остался здесь, чтобы осмотреть город, который в то время еще не был сожжен Нероном и вновь застроен, но был заполнен роскошными зданиями. Если я сравниваю Храм, Цирк, Базилики, портики, пирамиды и обелиски, водопроводы древнего Рима с тем, что называют памятниками в новейших городах Европы, то я не понимаю, почему существует много благодушных людей, которые получают удовольствие от веры, что девятнадцатое столетие знаменует собой вершину образования. Мне думается наоборот, ибо оно во многих отношениях достаточно далеко от него удалено.

Так как я не мог оставаться в Риме более трех дней, я отправился прочь оттуда, чтобы пересечь Галлию. Я увидел Лион, Виенн, Арле, Нарбонну, Бордо, Tрев, Ута и др. Эти города переживали в ту пору эпоху расцвета по сравнению с сегодняшним днем, потому что были менее зависимы от столицы. Я находился еще в Галлии, когда туда прибыл цезарь Калигула. Я присутствовал при событии, когда в качестве знака триумфа он на побережье Болоньи скучивал морские раковины. Я позволил себе посмеяться по этому поводу; ему об этом сообщили и он приговорил меня к смертной казни. Но топор палача не коснулся меня и Калигула из-за боязни, что имеет дело с неким волшебником, отпустил меня на свободу. Он позволил мне взглянуть на его знаменитого коня, ошейник которого был из бриллиантов, питающегося позолоченным ячменем и пившего из чудесного золотого кубка. Затем цезарь отдал мне письмо, которое он назвал очень важным, и уполномочил меня передать его наместнику Таррагоны в Испании. Оно содержало несколько слов: Не делай подателю (сего письма) ни доброго, ни злого, отчего господин наместник, дабы не выказать доброты, ни разу не пригласил меня к своему столу. Оскорбленный этой шуткой, я воспринял после этого смерть Калигулы с радостью и отправился в Рим, чтобы увидеть его преемника Клавдия[2].

Так как я прибыл в город поздно, то должен был принять решение остаться на центральной площади под открытым небом, и здесь случилось, что при свете луны я увидел проходящую мимо развратную Мессалину, облаченную как вакханка. Она шла там, где не должна была бы идти, или вероятнее всего шла оттуда назад. Так как я очень осторожный человек и друг добрых нравов, то посчитал для себя удобным спрятаться за одну из колонн, дабы не быть уволоченным ею отсюда, что могло бы с легкостью произойти. На другой день я хотел увидеть шутовскую фигуру Клавдия, который сидя в суде наслаждался тем, что управлял всеми судебными процессами. Однажды подошло очень запутанное дело. После того, как он выслушал внимательно адвоката, цезарь вынес приговор следующими словами: Тот выйграет процесс, кто обладает правом. Затем рассматривалось дело одного человека, римское гражданство которого выглядело спорным, а именно, обсуждалось с горячностью, что ему запрещено в суде носить одно и то же платье. Клавдий постановил, что этот человек, ежели (в суде) говорят против него, должен быть облачен в греческую одежду, ежели за него – в римское платье. Эта второстепенная деталь была устранена и адвокат начал изъяснять суть дела. Однако запах, исходящий из кухни жреца бога Марса, достиг нюхательных органов Клавдия с такой приятностью, что он неожиданно покинул судебное кресло, дабы вместе с ними сесть за стол, что возбудило среди зрителей суда великую радость.

Я не хочу говорить об ужасном правлении Нерона, более того о Поппее и ее трехстах ослицах, также о пресловутом ужине и преступлении Тигеллина, также о Сенеке как о лицемерном стоике, так и о низком придворном, который хотел бы познать добродетель, не упражняясь в ней. И я с чувством обязанности вернулся в Рим, чтобы увидеть дом с позолотой, и, кстати, узрел в театре цезаря, который напрашивался на рукоплескания толпы. Я находился в окрестностях главного города, когда он перестал управлять и окончил свои дни. Я отметил по этому поводу, что ежели добрые князья могут быть любимы их поддаными, которые от них не получали никаких знаков благосклонности, то тираны могут также обладать не очень завидной славой – вызывать сострадание лишь у тех, что живут за их счет.

Впрочем я могу сказать как Тацит: mihi Galba, Otho, Vitellius, nec beneficio, nec injuria cogniti[3]. Все-таки я кое-чему начился у последнего, а именно великолепным парам, исходящих из его кухни. Более ста лет можно было во всех постоялых дворах римской империи слышать ни о чем ином, как о званом обеде, который цезарю Вителлию дал его брат и на котором было подано на стол семь тысяч птиц и две тысячи рыб[4].

Когда в то время я уходил из Рима, то не упустил из виду посетить Цецилию, которая всегда принимала меня доброжелательно. Если ее не было в городе, я находил ее в одном из ее домов, где она останавливалась. Я знал ее в возрасте двадцати пяти лет. Через тридцать лет она обладала еще лицом приятным, но из-за развитого чувства самолюбия избегала молодых бабенок. Поэтому она перестала жить во дворцах, которыми владела в Кампании, и проводила приятные времена года в Тоскане, в доме, которым позднее завладел Плиний Младший. Я направился туда, чтобы выразить Цецилии мое преклонение перед ней и был восхищен ее жилищем.

Перед дворцом находилась «беседка удовольствия», поделенные на несколько частей и окруженные самшитом цветочные клумбы. Вокруг можно было увидеть зеленолиственные дорожки из акантуса, клумбы из роз, величественные, в образах зверей оформленные самшитовые деревья. «Беседка удовольствия» имела форму полукруга, она была окружена стеной, покрытой плющом. В дом входили через портик, откуда попадали в столовую и в купальни справа и слева. (В доме) можно было обнаружить огромное количество комнат, мраморные карнизы восходили до высоты опорной стены, над ними виделись нарисованные «лесочки удовольствия» и птицы. Вокруг дома был Криптопортик или скрытый вход с колоннами, окна которого были сделаны из узорчатых камешков из Сегобрики. В конце осени Цецилия прогуливалась (обычно) здесь, ибо возвращалась назад в Рим не ранее декабря месяца. В ее гостиной имелся также Гипокастр (Hypocaustrum), кроме того, она заботилась, чтобы полыхал сильный огонь, дабы постоянно работал вделанный под землей котел, который был предназначен для того, чтобы горячий пар направлялся посредством железных труб в комнаты. Согласно представлениям того времени, это было удобнейшим, более здоровым и экономнейшим средством, чем угольная печь или камин, которые впоследствие заняли их место.

В деревенском доме Цецилии те, кто обожает любовные упражнения, могли обнаружить Сверистерий и Ипподром. Кроме партера был еще сад, который имел форму концентрических аллей, состоящих из кипрских растений и платанов, корни которых были покрыты плющом. Повсюду можно было увидеть кустарники из роз, буковые деревья, подстриженные на тысячу ладов, и маленькую пирамиду между ними. В одном из кустарников виднелось белое мраморное ложе для отдыха, которое покоилось на четырех колоннах из каристского мрамора. Напротив имелся колодец с вытекающей из него водой, и с бассейном, в котором плавали блюда в форме движущихся предметов, если кому-либо хотелось принимать пищу недалеко от воды.

Цецилия в сию минуту не читала ни Овидия, ни милетские сказки: она была обременена тем, чтобы занять работой своих многочисленных рабынь, которые вышивали прекрасно как фригийские женщины. Она читала «Об обязанностях» Цицерона и сочинения Сенеки, играла в игральные кости с одним пирронистским философом, который сомневался во всем, но не в счастье, коим он наслаждался, жить и питаться целый год у римской матроны. Впрочем Цецилия была счастлива и созерцая ее счастье можно было в то время обрести его тоже.

Глава II

Странствование Вечного Жида после разрушения Иерусалимского храма до падения Западной империи в пятом столетии

Во времена Римского государства было очень выгодно иметь возможность объехать весь мир вдоль и поперек, не имея и не предъявляя паспортов в каждом населенном пункте. Следовало на примере, как я тогда жил, видеть, какие бесконечные преимущества создавало для единичного человека политическое единство разных народов. Одно из высших огорчений деспотического правления есть всегда оскудение идей у его подданных. Люди, которыми управляют как детьми, становятся скоро таковыми. Если они не способны наслаждаться собственным досугом, а со всей страстью вмешиваются в общественные дела, или же совершают сие небезопасным, подчиняющимся причудам их интриги или упрямству способом, то их мысли и чувства обращаются на вещи ими обвиняемые, или, по меньшей мере, на вещи смехотворные и пустые. Я созерцал эту картину, воплощенной в правлении римского цезаря; меж тем, для национальной славы государства было бы достаточно прикармливать отдельных блистательных особ величием, вследствие чего рабы властелина мира были бы немногим больше, чем рабы обыкновенные.

Политическое единство мира обладает замечательным преимуществом: римляне, скверно властвующие, не страдали тем, чтобы узнать призрачную или действительно лучшую систему их соседей. Не испытывали страха, что их соседи насадят им новые нравы без необходимой гармонии с новыми законами. Свободные люди испытывали боль по поводу их политического рабства как следствие их произвола над собственными рабами, а те, обладая постоянным и гарантированным пропитанием, придерживались по привычке некоего практического стоицизма, и чувствовали себя по крайней мере лучше, чем ощущали себя люди в современной Европе, принадлежащие к низшим классам общества. Необъятность границ государства препятствует тиранам понять смысл существования отдельного (человека), а крепкие муниципальные учреждения, которые древнейшие правители, в том числе и самые злобные, имели мудрость допустить к деятельности, представляли для тирании управителя преграду, для управленческих служб которого было уже достаточным оставить открытыми двери для надежды на лучшее будущее. Эта политическая система римского государства могла бы быть реализованной в малом (объеме) при бесконечном (географически) существе тирании, словно исходя из этого, но система смогла проявиться не в малой, но в величественной форме. В государстве малой протяженности граждане периодически и чаще подвержены государственному произволу и, следовательно, деспотизму.

С тем будет то, чего ему желается. После этапа моей жизни при правлении Тиберия, Калигулы, Нерона, Домициана, Каракаллы и т.д. я позволил себе испытывать страх перед деспотическим правлением. Чуть ли не все индивиды обычно наслаждались здесь безопасностью и своей собственностью; немногие люди подверглись нападкам, но каждый постоянно находился под угрозой сего. Если привыкаешь к страху, не размышляя (критически) о нем, то приобретаешь легкомысленный характер, если привыкаешь к нему, о нем (совершенно) не думая, приобретаешь ужасный характер. При таком порядке вещей чувство безопасности общественной жизни владеет людьми крепче, чем при любой иной системе. Однако возникает страх морального разложения. Принадлежность к (определенной) партии неизбежна, но она разрушает всякое согласие, любое единодушие сограждан. Личная польза заменяет собою место добродетели и любви к отечеству. Добродетельные и беспорочные одинаково бессильны (перед этим) и каждый испытывает недовольство.

Через все то, что я в течение восемнадцати столетий видел, я пришел к выводу, что диктаторское правление временно, но в определенных пропорциях неминуемо неизбежно. Я понял, что продолжая свое бытие в обычные времена, оно несет в себе лишь преходящее, противоестественное благо, которое как следствие может порождать трагическое истощение сил, которое престарелые слабаки не хотят приписывать изменению системы, тогда как она, напротив, является все-таки следствием неразумного упрямства. Это те политические наблюдения, которые, я думаю, были записаны мной частью в парке Потсдама и частью в Версальском в 1787 году.

Впрочем, не все тогдашние цезари заигрывали с деспотизмом; были (среди них) многие, которые уважали права сената. Иные были образцом справедливости и добродетели. Ни Веспасиана, ни Тита нельзя отнести к плохим правителям. Но все-таки я, как еврей, не мог любить ни того, ни другого, и чтобы отомстить последнему, я желал бы (с превеликим) удовольствием соблазнить его Беренику.

При завоевании Иерусалима я потерял многих внучатых племянников и боль от разрушения моего отечества согнула меня. Я не мог понять, как мой соотечественник Иосиф мог легко утешиться по этому поводу. Многие годы я был сломан, не имел никакого желания отправиться в Рим. Во времена Домициана я пробыл там лишь два или три часа, когда мне представился счастливый случай увидеть этого кайзера падающего мертвым из окна своего дворца.

Недолго после этого я был в Эфесе, где в те времена восторгались храмом Дианы, считавшимся одним из чудес света. Он величественно возвышался, подпираемый ста двадцатью семью колоннами ионического стиля, высотой в шестьдесят футов. Недалеко от него продавал свои фантазии знаменитый Аполлоний Тианский. Он был похож – его внешность и его речи – на карманного игрока Калиостро, которого я вскоре увидел в Париже у принца Луи де Рогана, который думая, что я эльзасский еврей, допустил меня к себе. Между тем, было в Аполлонии нечто странное, ибо могу доказать это: я был в числе его слушателей, когда он оповестил о смерти Домициана в тот самый миг, когда тот был убит в Риме!

Я предоставляю тем, кто по своей доброте верит слову Плиния, дело восхваления Траяна. Говорят, его душа через посредство некой добродетельной персоны была освобождена из преисподней. Если бы это зависело от меня, то знаю точно, что я оставил бы его там, ибо я вовсе не люблю завоевателей. Не является ли в обоих случаях несправедливостью и жестокостью проливать человеческую кровь без (видимой) причины на поле брани или на эшафоте?

Я знавал кайзера Гадриана, с которым встречался во всех уголках империи. Он всегда имел при себе своего верного друга Антиноя, толстого со свисающими щеками юношу с приветливым лицом. Я видел этого монарха и в Риме, и я вспоминаю как при первой возможности передал ему письмо-прошение. Очень много разных просителей находились в тот день во дворце. Один из них уходил прочь, сраженный печалью: Гадриан за день до этого отказал ему в каком-то прошении. После того, как он спрятал свои седые волосы под париком, то пожелал снова быть выслушанным кайзером. Друг мой,– сказал ему кайзер, – я вчера отказал в том же самом прошении твоему отцу, я не могу решить и в твою пользу.

Во времена Гадриана в Риме процветала великая роскошь, город кишел обабившимися молодыми людьми, которые были заняты ничем иным, лишь своими наслаждениями. Среди них можно выделить Вера, которого адаптировал Гадриан. Под его подушкой всегда лежал Овидий; службу в его жилище несли мальчики, одетые как маленькие амуры, а их сподвижники, Борей и Аквилон по имени, имели за плечами крылья.

Антонин и Марк Аврелий были очень высокородными князьями, однако они имели несчастье попасть в зависимость от жестокой судьбы, которая в жизни мужчин, склоняющихся под игом брака, проявляет себя подлым образом. Они знали, говорят, как делать дружественную мину при плохой игре; они знамениты в «Анналах» как одни из приятнейших мужей, как и обе королевны Фаустины в ежегодниках огрубевших галантных журналов. Впрочем император Марк Антоний был бравым мужчиной. Он находился в очень угнетающем его безденежьи и предпочел гардероб своей супруги продать с аукциона, чем обложить своих подданных новым бременем (налогов). Римский народ его исключительно любил и выражал Галлии большую благодарность за то, что его жизнь благодаря этому (поступку) была продлена и что он изобрел для него лекарство Фериак.

После смерти Марка Антония судьба была озабочена поисками для римского народа ряда достойнейших князей, и посчитала наилучшим вручить ему кайзера Коммода. Он любил странствующих зверей, в качестве гладиатора он участвовал в боях семьсот тридцать пять раз; он имел сераль, состоящий из трехсот женщин, который он периодически обновлял[5]. Понятно, что я в силу своего призвания должен непрестанно путешествовать, и так как я более трех дней нигде оставаться не мог, то должен был познать Римскую империю как свой собственный карман. Я не мешкал извлечь пользу из моего странничества, и когда я проходил по местам, где останавливались прекраснейшие люди для осмотра (этих мест), я всегда старался угодить им. Так я видел Плутарха в Херонее, где он трудился над тем, чтобы издать жизнеописание знаменитых мужей. На мой вопрос, как он решился завершить свои дни в таком маленьком городе, он ответил: Как раз потому, что он так мал и что число народа здесь не может быть уменьшено даже на одну единственную персону. Он хотел также, чтобы я оставался в Херонее, дабы дать ему возможность совершить поездку в Рим, и дабы количество народа в его родном городе не уменьшилось бы по этой причине. Для меня принять подобное предложение было невозможным, чего он никак не хотел понять. Оскорбленный моим отказом, он отказался от своего обещания, которое он мне уже успел дать: включить меня в Жизнеописание о великих мужах.

Покинув Херонею, я направился в Никополис в Эпире, чтобы увидеться с философом Эпиктетом. Я встретил его прихрамывающим на большой дороге, недалеко от его соломенной хижины. Он впустил меня и показал мне глиняную лампу, которую только что купил, проданную ему в результате торга за три тысячи драхм. Тут пришли неряшливо (одетые) женщины, старые и молодые, которые хотели упросить его образовать их в философском плане. Эпиктет сказал всем только два слова: Терпение и воздержание! Как, – спросили юные девы, – какая удивительная философия! Терпение – это да, но воздержание? О, да! – произнесли старые, – воздержание должно быть, но терпение? Эти отзывы доставили мне большое удовольствие. Я не мог ограничиться молчанием, и не высказать слово (от имени) евреев, что женщины так же мало должны внимать философии, как и философы женщинам.

Несколько лет после (описанных событий) я вновь находился в Греции, отправившись на Олимпийские игры, чтобы увидеть удивительную пьесу, которую предлагал киник Перегрин. Случайно я оказался рядом с Лукианом, с остроумнейшим и язвительнейшим писателем, которым восхищаются и доселе. Он видел лишь комические стороны вещей и мало руководствовался чувством сострадания, которое должна была бы вселить в него смерть философа; воспринимал лишь смехотворные причины и побочные обстоятельства (развития фабулы). Он породил такое множество острот насчет Перегрина и его последователей – киников, что все они объединились, единодушно подняли свои трости, дабы напасть на безрассудного писателя. По счастливой случайности мне удалось избавить его от их гнева[6].

Септимия Севера и Каракаллу я не видел, но знавал Гелиобала. Я видел (императора) в его вышитом золотом шелковом одеянии, с его азиатской тианой на голове, украшенном браслетами и ожерельями, с насурмленными черными бровями и подкрашенными красными щеками.

Я видел его мать Соемис, которая шла по горе Квиринал, чтобы председательствовать в женском сенате, созданном совсем недавно для установления здравого этикета и моды для римских дам. Заседания этого собрания были ни в коем случае публичны, но (даже) в трехстах шагах от помещения, где они проводились, можно было услышать гогот, болтовню и ликование дьявола.

Случай дал мне возможность прочесть на одной из колонн Капитолия уведомление, в котором публике сообщалось, что Гелиобал пригласил всех остроумных людей предложить новые блюда, дабы увеличить сокровища Комоса. Я знал, что бесконечные рагу, которые были обычным (явлением) для кухни Цецилии, вышли из моды. Я решил продемонстрировать одно из них во дворце. Кайзер отведал его и признал абсолютно отвратительным в высшей степени и наложил на меня штраф, не есть ничего иного до тех пор, пока я не изобрету лучшее (блюдо). На другой день я явился с другим рагу. Гелиобал остался им доволен; он был настолько милостив, что выплатил мне за это десять тысяч сeстерций и сказал, что я должен прийти к нему и пожить (у него) тот период времени, на который он пригласил знатнейших сенаторов. Архитриклинус или придворный хаусмайстер знал его людей. Тех из его гостей, кто явился с пустым желудком, усадили по одну сторону, а всех гурманов по другую. Гелиобал принудил первых упиться (хмельными напитками), а другим приказал подавать многочисленные кушанья.

Александр Север вел себя совершенно не так, как Гелиобал. Об их непосредственных преемниках можно сказать немногое. Валериана я видел во главе его армии, направлявшейся против персов, не предвкушавшего трагическую судьбу, которая его ожидала. Его сын Галлий был превосходным товаром, ценнейшим наперсником одного князя. Он был настолько хорош, что побеседовал с философом Плотином и был так доволен его политическим учением, что подарил ему город в Кампанье, дабы осуществить мечту о платоновском государстве. Однако это прекрасное начинание, не знаю почему, было не завершено.

Я имел счастье знать знаменитую Зенобию, которая была так же прекрасна и не менее умна как Клеопатра. У нее были черные глаза, прекраснейшие в мире, осанка благородна, а вид – полным достоинства. Город Пальмира, благодаря ее усилиям, поражал красотою великолепных зданий. Ее время состояло из охоты и занятий. Искусный ритор Лонгин объяснял ей красоты божественного Гомера и божественного Платона. Говорят, что королева со своей стороны объясняла многие вещи Лонгину, но мне в Пальмире об этом ничего сказано не было. По прошествии нескольких лет я наблюдал со скорбью за этой прекрасной и величайшей королевой, плетущейся пешком с золотой цепью на шее перед повозкой Аврелиана, когда тот с триумфом въезжал в Рим. Он гнал впереди себя тысячу шестьсот пленников, определенно предназначенных быть гладиаторами, десять воительниц женского пола, взятых в плен с оружием в руках, которые должны были быть подарены в качестве рабынь древней весталке; двадцать слонов, четырех тигров и более двухсот редких диких зверей, не говоря уже об иных разумных созданиях. Повозку короля тянули четыре оленя как символ его быстрых побед. На другой день он подарил королеве Зенобии дворец в Тиволи; она вновь обрела своего Гомера и своего Платона, жила как римская матрона и почила в мире.

При правлении Пробуса я вернулся в Рим и видел в амфитеатре Тита знаменитую охоту, которая состоялась на арене после того, как туда принесли огромные деревья с корнями, изображающими лес. Затем туда (на арену) выпустили тысячу страусов, тысячу ланей, тысячу оленей и тысячу диких кабанов. Каждому (зрителю) было разрешено убивать этих животных и уносить (с арены) прочь. На следующий день последовала новая охота: на арену выпустили сто львов и сто львиц, двести леопардов и триста туров. Что представляет по сравнению с этим состязание современных князьков? О многих других превосходных событиях этого времени можно было бы узнать, ежели бы я не забыл их, и если бы случай не был бы повинен в том, что многие писания того времени утеряны[7].

Амфитеатр Тита, где я видел обе эти охоты, был эллиптической формы, облицованный мрамором и уставленный статуями; как снаружи, так и внутри он покоился на композиции из четырех колонн. Внутрь входили через шестьдесят четыре входа, восемьдесят тысяч зрителей восседали на восьмидесяти концентрических рядах из мрамора, обложенные (мягкими) подушками. Здание было открыто (сверху) при хорошей погоде и покрывалось крышей в форме шатра из льна или кожи (при плохой), дабы защитить зрителя от солнца или дождя. К тому же игра (водяных) фонтанов обеспечивала окружающим свежий и чистый воздух.

Многое можно было бы рассказать о Диоклетиане, который в Никомедии содержал блестящий двор. Его деспотическое поведение бросалось мне тогда в глаза и было заметным впоследствии, когда я видел его трагические достижения, характеризующиеся тем, что те же римляне становились все более худшими и неспособными противостоять варварам. Я принял поэтому его отказ с большой радостью. И я видел его (от всех) уединенным, садящим латук у Салоны. Он жил там в просторнейшем дворце из рубленых камней, защищенном шестнадцатью башнями. Был виден портик длиной в 517 футов. Будучи здесь, император мог прогуливаться в свое удовольствие. Латук, выращивание которого имело в его глазах, как представляется, большую ценность, чем все хлопоты его правительства, в наличии больше не имеется, однако развалины его дворца еще налицо.

Родившийся сам на Востоке, я хотел бы, чтобы мне представилась возможность оправдать решение Константина перенести резиденцию его наследников на берег Босфора. Однако я видел вытекающие, в связи с этим, неудобства. Но я не отмечаю это и посему ограничиваюсь рассказом о блеске Константинополя и о чудесах, кои наблюдались непосредственно в его покоях. Посреди Форума находился пьедестал из белого мрамора, имевший порфировую колонну, высотой в 100 футов и 33 фута в окружности. Вверху возвышалась колоссальная бронзовая фигура, которую считали, принимая на веру, что она изображает Константина, в то время как она была создана Фидием, чтобы запечатлеть образ Аполлона. Город имел великолепный ипподром, где можно было увидеть золотой треножник, который греки в эфесском храме учредили в память о поражении Ксеркса. Несмотря на это, и в силу множества других причин, Константин был еще далек от того, чтобы без промедления вернуться в Рим, памятники которого были неисчислимы. Констанций, сын Константина, увеличил их количество таким образом, что гранитный обелиск, высотою 115 футов, который стоял в Египте перед храмом Солнца в Гелиополисе, он перенес туда; его еще и сегодня можно увидеть в Риме[8].

Париж, этот великий город, был тогда маленькой, грязной Лютецией, выстроенный на одном из островов Сены. Я, проживая здесь за пределами города, в термах, видел тогдашнего цезаря, а позднее императора Юлиана, который имел длинные ногти и могучую бороду. Он был педантом, как тот, кто вопил о мудрости парижан, которые тогда делали кислые физиономии и не хотели иметь у себя ни цирка, ни театра. Наблюдая пасмурный облик этих людей, я не мог бы поверить, что однажды Лютеция станет такой могущественной столицей королевства, что там можно будет найти большое количество прекрасных дам, а со мною произойдет мелодраматическая (история). Однако я так же мало верил в то, что термы королевского дворца, где Юлиан иногда с помощью галлийских девушек лощил свой (плешивый) лоб, станут пятнадцать столетий спустя местом пребывания одного бондаря.

Благодаря ревностному изучению божественного Гомера, Юлиан в своих речах и писаниях органически воспринял напористость Менелая, полноту (чувств) Нестора, патетическое и победное красноречие Улисса, посему он считал свое перо достаточно сильным, чтобы с его помощью отомстить всем врагам. И он направлял «Ненавистника бороды» против жителей Антиохии, кои осмеивали его персону и не имели, по сравнению с ним, философских наклонностей. Постоянно занятые тем, чтобы услаждать (себя), они думали лишь о том, как бы добыть возниц из Лаодикеи, артистов из Тира, исполнителей пантомим из Цезарии, певцов из Гелиополиса, фехтовальщиков из Газы, боксеров из Аскалона и веревочных танцоров из Кастабалы. Юлиан появился в таком городе лишь затем, чтобы увидеть храм Аполлона, который находился в Дафне, совсем близко от Антиохии, в зарослях лавровых деревьев, которые имели десять римских миль в окружности, где появлялись живущие по-соседству юные девушки: в одиночестве – когда они приходили, и в сопровождении, когда уходили[9].

Наследники Константина занимались некоторыми делами, которые их не касались и также мало занимали меня. Тем не менее я должен сказать, что многие из них принимали важные законы. Из их числа я должен отметить Валентиниана, несмотря на жестокость и бесчувственность его характера. Когда мне представился случай передать ему прошение, я был нимало удивлен, обнаружив в его приемной комнате двух камердинеров очень особого вида, а именно двух чудовищных тигров, запертых в железных клетках. Две испанские собачки выглядели бы здесь прекраснее, а две обезьяны были бы совершенно на своем месте.

Валентиниан для каждого из четырнадцати кварталов Рима назначил врача, получающего государственное жалованье. Это в высшей степени превосходно; и несмотря на то, что Вечный Жид никогда не болеет, я должен сказать при случае, что необходимо тщательно различать врачей – консультантов от врачей клинических, ибо те должны быть оплачиваемы государственным учреждением, без учета тех (врачебных) обязанностей, которые оплачиваемы частными людьми. Каждый врач-консультант должен иметь аптеку и бюро, и каждому, вне различий, необходимо дать возможность (к нему) свободного доступа, чтобы он любому человеку по очереди устно ответил и письменно выразил. Я думаю, что эти предложения обладают ценностью для всех.

Так как я проживал при правлении Феодосия, то предпринял длительное путешествие, чтобы увидеть Фермопилы и Храмовую долину. Отсюда я попал в Фессалонию и был свидетелем жестокой пьесы. Незадолго до этого народ умертвил главу города, так как он не решался отпустить на волю циркового возницу, ибо у него была причина – хорошая или плохая – держать его в заключении. Кайзер, потрясенный этим событием, отдал войскам приказ: в определенный день всех тех, кто находится в цирке, предать смерти. Я видел случайно, как семь тысяч персон были лишены жизни. Феодосий, который в результате этой дикости полностью вышел из себя, дал позднее очень торжественные и в высшей степени праздничные доказательства своего раскаяния.

Гонорий, сын Феодосия, возымел славу и мужество запретить гладиаторские бои. В Риме поднялся против принятого закона великий переполох: утверждали, что эти жестокие состязания следует терпеть, дабы сохранить воинственный дух народа. Ссылаются на неизвестное мне место из Тускуланских бесед Цицерона, распространяются те же нелепости, суть которых стала известной мне позже во Франции во время появления эдикта Людовика ХIV против дуэлей.

Кайзер Гонорий отдал управление Западом своему тестю, графу Стилихо, который предал огню книги Сивилл и своими деяниями вызвал восхищение поэта Клавдиана. Он вовсе не был совершенно неблагодарным, как в этом могут быть убеждены личности, потрудившиеся перечитать его сочинение.

В эпоху распада (империи) ничего не было веселее наблюдать, с какой торжественностью новые консулы выражали свое достоинство Первого января. Они появлялись на Форуме в шелковом одеянии, прошитом золотом, впереди (шли) ликторы со снопами и топорами. Они усаживались на свои курульные кресла по древнему обычаю, основывающемуся на понятии свободы в «Vindex», который отражал позиции последователей Тарквиния. Когда это было позади, они предлагали народу игры, которые стоили от двух до трех миллионов, и далее делали лишь одно: они предлагали отметить их имена при датировке общественных споров. Консульство превратилось в достояние хронологии. Да простят мне небо и земля эту неудачную насмешку.

Город Рим имел тогда миллион двеcти тысяч жителей или много больше. При этом насчитывалось тысяча семьсот восемьдесят дворцов и четыре тысячи шестьсот шестьдесят два дома. Театр содержал три тысячи танцовщиц и такое же число певиц. Большинство сенаторов имело один или два миллионов доходов. Они носили роскошные туники с вышитыми на них разного рода зверями. Они перемещались по улицам города в сопровождении свиты из пятидесяти слуг и на повозках из массивного серебра, которые были высоки, частью закрыты и частью открыты.

Когда Гонорий правил Западом, Аркадий, его брат, был императором Константинополя. Он был настолько добродушен, что позволил евнуху Евтропию украсть свои деньги, и хорош по отношению к императрице, которая предпочла графа Иоганна бедному обрезанному, выслав его на остров Крит, несмотря на то, что тот некогда был обжит Венерой и для людей его рода не был подходящим местом.

Феод II, сын Аркадия, воспитывался своей сестрой Пульхерией, добродетельной дамой, которая превратила императорский двор в средоточие добродетели. Она оженила брата на дочери философа Леонтия, которая до помолвки звалась Атенаис, а позже Евдокией. Новая королева постигла все, кроме искусства вести со своим супругом успешное хозяйство. Феодосий поэтому поспособствовал смерти придворного Паулинуса, к которому он – по причине или без – испытывал ревность. Затем он выслал Евдокию в Иудею, где она обитала в доме, и это чистая правда, который принадлежал мне и которым владела казна на протяжении четырех столетий, уверенная в моей смерти и в отсутствии наследников.

На этом отрезке времени правили в римской империи очень обременительные для нее варварские кайзеры, среди которых Атилла, король гуннов, был ужаснейшим. Я видел его, со взглядом возбужденным и ужасным, с широкой головой, с черно-бурым цветом лица, вдавленным носом с оспинами, с широкими плечами и с коротким четырехугольным телом. Если он в данную минуту не находился в походе, то жил в деревянном дворце, который лежал у подножия Токайских гор – превосходное времяпрепровождение для такого пьяницы, как он. Здесь же для нужд кайзера находился сераль, женщины коего не сидели все-таки взаперти. Кто бы мог подумать, что прекрасная и юная Гонория, сестра Валентина III, тайно послала такому человеку золотое кольцо с просьбой взять ее в жены. Эта принцесса при всем том имела в королевском дворце Равенны нежные отношения с камергером Евгением, а королева Плачидия услала ее в Константинополь к Пульхерии, где она умирала от скуки. Когда стало известно, что она предприняла шаги в сторону Атиллы, то была заключена в замок. Между тем королю гуннов понравилось предложение Гонории: он потребовал ее руки и определенное количество провинций в качестве приданого. В то время, когда пытались побыстрее выполнить его требования, он счел для себя приятной возможность, несмотря на преклонный возраст, жениться на юной девушке по имени Ильдико. Через день после свадьбы он был найден в своей постели мертвым.

В предгорьях Микен я увидел последнего из древних (античных) императоров Запада – Ромула Августа. Он жил в доме выстроенном Марием и с давних пор бесноватым и сумасшедшим Лукуллом, имя которого он еще и носил (Дом Лукулла). Его уже не стоило упрекать в том, что он уже не император, ибо он ничего не сделал, чтобы быть им[10].

Глава III

Странствие Вечного Жида с момента падения Западной империи в пятом столетии до правления Карла Великого

Небольшое королевство, которым владели сализские франки в середине пятого столетия в регионе Турне, не испытало такого расцвета как современная Франция, а двор Хильдериха, отца Хлодовика, был совсем не таким блистательным, как у Людовика ХIV. Он был, возможно, менее галантным, как это следует заключить из (истории) о королеве Барине, которая запросто покинула своего первого супруга, короля Тюрингии, чтобы жить с Хильдерихом. Она была настолько прямолинейна и простодушна, что на публичной площади Турне сообщила мне, что ежели бы она во время своего отъезда из Тюрингии знавала бы более красивейшего мужчину, чем король франков, то не устояла бы перед тем, чтобы оказать ему предпочтение и даже разыскать его по ту сторону моря. Существует огромная пропасть между этим ее характером и королевой Клотильдой, ее невесткой.

Хлодовик выдал свою сестру Альбуфледу за Теодориха, короля остготов, который постановил управлять Италией с неизменной почти всегда справедливостью. Он выдавал каждый год четыреста марок золотом и двадцать пять тысяч черепиц, однако потомки не простили ему пленение и смерть патриция Боэция. Это настолько правда, что князья должны были сначала дважды подумать, прежде чем проявлять жестокость по отношению к честному человеку. Такой человек как Боэций, который Эвклида, Архимеда, Птолемея, Платона, Аристотеля и других мог обвести вокруг пальца, заслуживает бережного отношения, даже и в том случае, если он за что-либо заслуживает наказание. Труд, который он создал в Павии, доказывает, что он знал как в добродетели найти причину для утешения. Однако вне сомнения в тех же источниках он выражал большое неприятие несправедливости, опрометчивости и (выступал) против пренебрежения теми общественными формами, которые упорядочивают рассудок, что лишь он может утвердить право наказания за преступление и непоколебимость добродетели.

Я видел Кассиодора в преклонном возрасте, когда он уже не был министром короля и тихо жил после переезда в Калабрию среди переселенцев, которых он занял переводом греческих произведений и переписыванием латинских рукописей. Это зрелище поразило меня. Кассиодор один из немногих великих мужей, который, по моему мнению, должен служить образцом. И ежели я перестану когда-либо быть Вечным Жидом, дабы стать министром, попавшим в немилость, то я также изберу для бегства такое прелестное место с прилегающей к нему книжной мануфактурой, окружив себя наборщиками, переводчиками, переписчиками, секретарями, факторами, печатниками: мне – для удовольствия и пользы для публики, которая была бы мне признательна, но может быть и неблагодарна.

Со мной случалось множество раз, что в правление Юстиниана я отправлялся в Константинополь. Я постоянно видел этого кайзера присутствующим в Цирке на состязаниях белых, красных, зеленых, голубых возниц и (встречал) их покровителей и противников. Все эти люди нарушали действие театральных пьес в Константинополе еще более, чем аплодисменты и свист сегодня во время представления парижского театра. Прекрасную королеву Теодору нельзя было не увидеть и не вспомнить, что она была дочерью надсмотрщика над медведями в Цирке, и что в театре она участвовала в пантомиме, и что она творила шалости, наследуя счастливой памяти Аспазии и Лаис. Своим обликом и поведением она была подобна маркизе де Помпадур, которую я, следуя за своей памятью, видел в Версале, Марли и в других местах.

Белизар, чтобы угодить кайзеру Юстиниану, посчитал хорошим тоном жениться без стыда и страха на одной из женщин. Он приказал в учреждении по опеке, куда кайзерша заключила пять сотен легкомысленных дев, которых она предполагала повести по стезе добродетели, разыскать Антонину. Большинство этих созданий предпочли броситься в море, чем печально плестись по неизвестному им пути. Другие преодолели себя. Антонина была в их числе. Впоследствии она стала доверенной подругой Феодоры, и когда кайзер приказал выколоть Белизару глаза, она проявила достаточно доброты, обрядив его в лохмотья и дав ему возможность блуждать в пригороде Константинополя, где он был вынужден выпрашивать кусок хлеба, лишившись навсегда собственного дома. Он хотел лишь во все горло обвиняющим и жалостливым голосом прокричать: Подайте один обол полководцу Белизару! Его принимали за дурака и ничего не подавали. И в этом положении он пребывал до смерти Антонины, которая перед своим концом сказала правду относительно положения своего мужа, о том, что она и прежде доказывала, что тот уединился в сельском доме. Эта «правда» недостоверна; в этом пункте вы у меня в хороших руках: я сам как-то подал один обол попрошайке.

Если Нарсеса видели во главе собственного войска, то никто не смог бы и подумать, что он такой же человек, как и другие. И все же ничто не препятствовало его любви к самому себе, и он в связи с этим представил ужасное доказательство, когда он, для того, чтобы отомстить за прялку, присланную ему из Константинополя, призвал лангобардов. Эти получили свое наименование от длины их дротиков. Когда итальянцы обнаружили их появление, они позволили себе на их счет дурную игру слов: они назвали их «длинные бороды». Однако варвары были не столько бородатыми, сколько очень упрямыми. И чтобы показать, что свое наименование они считают очень достойным и никак не насмешливым, они начали носить длинные бороды и считать их неотъемлемым признаком своего происхождения.

Когда вторжение лангобардов свело имперскую область на Западе почти к математической точке, возвысился в Аравии страшный враг римского государства. Когда я видел на улицах Мекки юного Мохаммеда, прогуливающегося с вдовой Кадигхой, на которой он женился ради ее денег, то не мог еще предположить, что именно он может сыграть в мире (такую) великую роль, но его внешний вид весьма свидетельствовал в его пользу и демонстрировал его вознесенность над современным положением дел. У него большие черные глаза, правильные черты, выразительный взгляд, честолюбивое и предприимчивое выражение лица. Его походка была легка, лицо кротким, но лицемерным. Он слышал меня на площади говорящим по-еврейски с рабби Абдиахом бен Шалом, которому я рассказал свою историю и который не хотел в нее поверить. Мохаммед приблизился к нам: он хотел уговорить меня, чтобы я научил его еврейскому языку, но для этого у меня не было (достаточно) времени. Рабби взял это на себя, и с этого момента он работает, как было мне сказано, над окончанием тарабарщины Корана, которое привело меня в совершеннейшее изумление, ибо обо мне там нет и речи.

Завоевания мусульман совершались с (удивительной) быстротой. К великому счастью в то время в Европе еще не было газет. Можно было бы умереть от страха, если бы можно было в точности услышать, что происходит в Азии и Африке. Что касается меня, я был опечален трагической судьбой прекрасных провинций Римской империи. Более всего я оплакивал утрату прекрасной библиотеки в Александрии, которая находилась в старом храме Сераписа. Она состояла из пятисот тысяч свитков, которые послужили для того, чтобы в течение шести месяцев отапливать купальни города. Известно, что они по приказу калифа Омара были сожжены, который посчитал, что от них нет никакой пользы, ежели они по содержанию совпадают с Кораном, и вредны, ежели они являются по отношению к нему полной противоположностью. Ему можно было бы возразить, что различие не означает противоположности, но он определил бы (эту мысль) как хитрость, отговорку, хитроумие. Калиф Омар отнюдь не был покровителем наук, и его логика была недостаточно изощренной. Однако следует удивляться приемам (логики) этого араба, если такому как я довелось быть свидетелем тягчайшего библиографического преступления, совершенного императором Львом Исавром.

В Константинополе было восьмиугольное здание, окруженное залами с колоннами, с публичной библиотекой и жильем для тринадцати профессоров наук и изящных искусств, относящихся к этому учреждению. Профессора не верили, что должны учитывать непоколебимые мнения монарха, который решил отомстить им за это поразительным способом. Он приказал разложить ночью вокруг восьмиугольного здания связки сухого хвороста. Затем их подожгли и скоро, следуя этой методе, профессора и книги стали добычей огня[11].

В то время как константинопольские кайзеры забавлялись, или более того, скучали, разъясняя материи, кои принадлежали к их кругу деятельности, всевозможные варварские короли упивались, ходили на охоту, убивали своих придворных и развлекали возлюбленных. Таким был Хильдеберт, король Парижа, который подарил королеве Ультроготе прекрасный сад, где он своими руками ухаживал за розами, прекрасным виноградом и яблонями. Таким был и король Даго-берт, который один раз в течение недели садился перед дворцом на трон из массивного золота и подавал руку для поцелуя проходящим мимо. Если погода была прекрасной, он отправлялся на охоту в Булонский лес или зачастую взбирался на вершину Монмартра фыркать на воробьев. Когда шел дождь, его обычным делом становилось кормление собак или упражнение со своими коннетаблями и сенешалями в «игре на пальцах». Если он чувствовал себя прекрасно, то отправлялся гулять со своими возлюбленными на лугу романской виллы. Если он страдал от подагры, ему доставляли одного за другим шестерых волов с позолоченными рогами, тянущими телеги от города до Лувра, где он построил охотничий замок.

Среди лангобардов были также хорошие короли. В качестве одного из лучших среди них можно представить Лиутпранда, несмотря на его ступни, которые были такими большими, что служили мерой (длины), которая и сегодня определяется как лиутпрандская стопа и является величиной, равной моему самому большому шагу. Заслуги этого принца вовсе не заключались лишь в его ступнях, но у него было благородное и великодушное сердце. Поэтому отмечается, что два его конюха хотели предать его смерти. Он последовал за ними в лес, взял в руку кинжал и потребовал от них сейчас же сделать то, что соответствует их плану. Растроганные великодушием Лиутпранда, они оба упали к его ногам, обратились с мольбой и получили прощение.

Было бы невыразимо скучным рассказать все, что я знаю о Брунхильде и Фредегунде, имена которых еще и сегодня возбуждают страх. Впрочем она, Брунхильда, была такой же женщиной, как и другие, а граф Ландри обладал ключом к тайной лестнице, которая вела к ней. Кайзер Хильперих нашел средство проникнуть туда и услышал при своем появлении отрадные слова: Это вы, Ландри, я уже больше часа жду вас! Несчастный мужчина сделал ей замечание, а на другой день он был убит. Королевы Франции в древние времена были никоим образом похожи на Фредегунду, и можно с честью сослаться на королеву Берту с Большими ногами, супругу Пипина Короткого, которая была отличнейшей женщиной несмотря на то, что одна нога у нее была короче другой и такой же длинный нос, как у кайзера Лиутпранда. Я привожу, как мы видим, в высшей степени чрезвычайно ценнейшие исторические свидетельства[12].

Большинство лангобардских королей были настолько честны, насколько и несчастны. В качестве примера мы приводим королеву Гундебергу, дочь знаменитой Теодолинды, которая была почти в той же степени добродетельной, как ее мать. Адалульф, герцог Альба, один из влиятельнейших придворных короля Ариальда, ее супруга, влюбился в нее и сделал ей совершенно нескромное предложение. Королева покраснела, оплевала его и услала прочь. Адалульф оттер лицо платком и разгневанный оскорблением отправился к королю, чтобы перед ним злодейски обвинить королеву и убедил его в том, что его жена находится в (тайной) связи с юным Тасоном, герцогом Фрейльским, который был очень красивым мужчиной. Легковерный и ревнивый монарх в тот же миг приказал заключить Гундебергу в замок Ломелло в Павии, где бедная королева провела многие годы на самом верху замковой башни, где она день и ночь пела пронзительным голосом жалобные песни, которым она когда-то обучилась у своей воспитательницы и бродячего певца.

Когда я случайно проходил у подножия башни, я услышал печальное звучание лютни плененной королевы, стоящей у окна. Я остановился и дал ей понять, вырывая в этот миг на себе волосы, что мне ее от всего сердца жаль. Она была взволнована со своей стороны и с доверительным чувством сбросила вниз дощечку из слоновой кости, покрытую воском, на которой можно было прочесть: Дагоберт, король франков, мой возлюбленный и дорогой кузен, освободи меня, я невинна. Я дал Гундеберге знаком понять, что она может рассчитывать на меня, и сразу же отправился по дороге в Париж. Так как в день моего прибытия шел дождь, Дагоберт был занят тем, что давал своим собакам куропаток, каплунов, которых те мигом сжирали. Когда его оповестили о посланце любимой кузины, он поднялся и обратился к своим собакам с такими словами: Господа, нет такого прекрасного общества, которое нельзя было бы оставить. Затем он покинул своих любимцев, возвратился в свои апартаменты, воссел на свое кресло, дал мне аудиенцию и обратился в слух. И уже на следующий день он направил послов к королю лангобардов с просьбой, освободить свою жену или, по меньшей мере, простить ее прежнее поведение. Граф Пистон, начальник замка Ломелло, который уже давно был опечален несчастьем королевы, вызвался определить ее невиновность при помощи математического доказательства, а именно посредством двоеборья. Он бросил перчатку герцогу Адалульфу, который был убит в поединке. После математического доказательства сильной стороны уже никто не сомневался в невиновности Гундеберги, которая вновь взошла на трон и выразила огромную благодарность графу Пистону[13].

Глава IV

Странствие Вечного Жида от времени правления Карла Великого до начала тринадцатого столетия

Я всегда буду ощущать себя счастливым человеком, ибо знавал великолепного (правителя) Карла Великого, но я не могу простить ни некоторых создателей романсов, ни неких поэтов за ту свободу, которой они воспользовались, изображая великого монарха чем-то вроде Кассандры. Это поэтические права вольности, которые я не могу одобрить. Невозможно произнести имя этого короля без чувства почтения и без воспоминаний о том дне, когда я был свидетелем, как он водружает на себя королевскую диадему Запада под ликование всего римского народа[14].

Не стоит удивляться, что дочь Карла Великого имела нежные отношения, но не с загадочным, однако, писателем Эгинхардом, ибо тогда, как и сейчас, дамы предпочитают людей шпаги людям науки, а именно, дикую дичь вместо домашней птицы.

В это время в Польше проживало очень много евреев. Это пробудило во мне желание заглянуть ненадолго туда. Однако, как только я попал в страну, то был напуган, когда мне рассказали, что Попил, польский герцог, был недавно съеден, возможно, крысами. Почему же он не окружил себя мышеловками, сказал я. Часто можно видеть монархов, которые проглатывают свое добро и добро своих поданных из числа придворных, которых можно назвать кошками. Однако нигде, кроме как в Польше, можно было увидеть князей, съеденных крысами. В других странах эти животные довольствуются тем, что грызут книги и сыр.

Наследники Карла Великого стремились иметь блестящий двор, однако его великолепие по сравнению с тем, что можно было увидеть в Константинополе, было очень скудным. Я в течение двухсот лет не испытывал никакого желания провести последние три дня на городском карнавале, но иногда тоже посещал в оставшуюся часть года. Здесь я приобрел Библиотеку Фотия в тот самый день, когда она продавалась: произведение, которое для всех должно служить образцом, особенно для тех, кто желает писать книги и не знают как, и при этом уметь подать себя. Книги продавали очень дорого, много дороже того, что я мог бы за них заплатить, ежели бы я не имел счастье выйграть большое количество пари в Цирке.

Кайзер Басилий не мог хорошо относиться к Фотию, а именно потому, что его, Фотия, приводил в состояние веселья известный случай, о котором кайзер рассказывал весьма достоверно и который я хочу воскресить, словно он произошел в реальности. Басилий во времена своей юности, когда он был низкорожденным мужем и не имел в своем кармане даже обола, однажды ночью пробрался на Сенатскую лестницу. В это мгновение небесный голос повелел привратнику впустить (будущего) кайзера. Добрый человек открыл почтительно дверь, но когда увидел странную персону, лежащую на ступеньках, вернулся в свою постель. Однако вскоре послышался второй голос и удар кулаком по левому плечу невидимой рукой, но достаточно сильной, понудил привратника открыть двери и приютить будущего кайзера[15].

Басилий был влюблен в свое собственное величие; он сдерживал массу строжайшим этикетом. Доказательством является тот факт, свидетелем которого я был. Когда он охотился, на него ринулся олень и намеревался умертвить его своими рогами. Присутствующий при этом служащий при дворце вынул шпагу, убил оленя и спас кайзера. Каким было первое движение его души? Он сказал, что в присутствии кайзера никто не смеет вынуть шпагу (из ножен), не замыслив государственной измены. И предал своего спасителя смерти!

Кайзеры Запада были на этом этапе неспособны на подобную жестокость. Одного такого, Карла из Кале, я очень хорошо знал благодаря его лейб-медику Зедекиасу, который был евреем как и я. Он был честным мужем, и я убежден, что он был неспособен, как поговаривают, отравить своего господина в Модене у подножия Мон-Сени. И более того, не верю я и в то, что Карл из Кале был отравлен трактирщиком этого местечка, который предложил ему скверный ужин. Однако еще и сегодня с этим могут столкнуться путешественники, решившие переночевать в гостинице Модены: почти все они страдают от неперевариваемости пищи, которая раньше или позже, в зависимости от крепости желудка, становится причиной их смерти.

Карл Толстый имел очень красивую жену, которую он ревновал. Его любимцем был канцлер Лиутвард, граф Версей, который во имя благополучия своей семьи и особенно своего племянника проявлял большую активность. Они оба были приятными, чудными людьми, которые ослепили дочь Беренгара, герцога Фриел, считавшейся богатейшей наследницей королевства. История была улажена, но рассерженный герцог желал отмщения и заставил кайзера поверить, что его супруга слишком хорошо относится к Лиутварду. Тотчас королева была заключена в монастырь Андлу, а канцлер лишился своего сана. Недовольный таким исходом, Лиутвард отправился в Германию, и по его рекомендации на трон вместо Карла Толстого воссел король Арнульф.

В хрониках десятого столетия нельзя найти даже маломальского слова, возбуждающего смех: это было тогда действительно ужасное время. У меня имеются личные причины, не упомянуть о любовной связи Феодоры и Мароция, поэтому в рассказе нет у меня ничего значительного, что могло бы заинтересовать людей.

Город Константинополь обладал тогда в равной степени и даже больше, чем иные новые города, внешними признаками цивилизации, но деспотизм, с одной стороны, а с другой национальное высокомерие, чрезмерность или дефицит которого одинаково унижали людей, обрекли греков на так много ошибок, так много предрассудков, так много комических и досадных обычаев, что человек со здоровым разумом не мог жить среди них. Большей веселостью и даже большей разумностью обладали в определенных пунктах испанские мужчины, однако и здесь деспотизм отравил (жажду) удовольствий, объявив их сомнительными. В феодальной Европе господствовала свобода и крепостные на деле испытывали (над собой) меньше насилия, чем придворные константинопольских монархов или калифов, однако это не сдерживало невежества и предубеждения завоевателей, которые на все отвечали клинком. Впрочем, мне было очень трудно попасть к ним, ибо подъемные мосты замков не были опущены, а в окнах невозможно было кого-нибудь увидеть, ибо женщины летом (находились) при дворе, а зимой проводили время у камина, тогда как их мужья отправлялись на охоту или рыбную ловлю. Единственным неудобством для путешественника в это время было пересекать многочисленные поселения, в пространстве которых жили отдельные люди, бывшие тогда разумными, характеризующиеся любовью к ближнему, единственные (люди), кто был доволен своей судьбой. Они оказывали гостеприимство с особым рвением, из коего я извлек много пользы.

Величайшим правителем десятого века был, если хотите, кайзер Отто. Он был насколько справедливым, настолько и человеколюбивым (монархом). Все же после взятия Брешиа я увидел доказательство его чувствительности, когда он простил маркиза Алерана, который похитил его дочь, принцессу Адельгейду, и затем привез ее в альпийские горы, где оба супруга в течение десяти лет осваивали профессию угольщика. После истечения этого времени граф Альба отправил Алерана на осаду Брешиа, где его героические деяния привлекли внимание кайзера, который желал бы иметь сведения о его персоне. Алеран признал, в конечном итоге, свое имя и род. Отто простил его, а также его супругу, подарил им маркизат Монферре. Алеран с Адельгейдой стали прародителями я не знаю какого количества маркизов, среди которых один был знаменитее другого.

Отто II взял в жены Феофанию, дочь константинопольского кайзера, и несмотря на то, что греки были всегда очень хитры, она жила в полном согласии со своим супругом. Не так случилось с ее невесткой, Марией Аррагонской, супругой Отто III. Эта принцесса любила графа Моденского, и когда она нашла его недостаточно образованным для исполнения ее желаний, дабы отомстить ему, она в ярости обратилась к своему мужу, утверждая, что он будто бы преследует ее. Кайзеры в эпоху Средневековья не хотели бы прослыть рогоносцами и граф Моденский потерял свою голову. Его вдова подняла ужасный шум: она потребовала справедливости и обвинила королеву во лжи. Испытание расплавленным железом решило все дело, и Мария Аррагонская была сожжена без всякого сострадания. Галантные красотки не могли тогда при использовании проклятого расплавленного железа, которое раскрывало все их маленькие грешки, безнаказанно обладать нежной кожей.

Если обратиться ко мне, то я присутствовал в парламенте, на котором Гуго Капет был избран королем Франции. Он владел графством Париж и многими другими лёнами, а также титулом герцога Франции, который был для него тем же, что и для многих других французских герцогов: ничего общего его титул с ним как и с другими французскими герцогами, не имел. Он не обладал ни большой, ни маленькой головой, о чем свидетельствуют некоторые современные писатели, которые не знали его так как я. Имя Капет произошло от Capio и означает «брать». Оно связано с его честолюбием. Впрочем, его современники смотрели на него совсем не как на узурпатора, однако так же мало видели в нем наследственного монарха, считали его монархом выборным как и его деда Ода.

Одним из величайших мужей одиннадцатого столетия был при определенном угле зрения бесспорно Вильгельм Бастард, герцог Нормандии, который завоевал Англию. Он был сыном Роберта Дьявола и Шарлотты, маленькой мещаночки из Фале. Немногие князья награбили больше, чем он сам. Не по справедливости и не путем милосердия создал он в своем новом королевстве наследственное царственное владения из тысячи четырехсот арендаторских хозяйств, семисот баронств и шести тысяч двухсот пятнадцати малых лёнов[16].

Со мною (однажды) случилось, что я в Нормандском лесу наткнулся на Роберта, сына короля Вильгельма. Он был еще ребенком и забавлялся с соколом. Если бы вы пожелали стать птицей, то хотели бы быть индюком, павлином или соловьем, спросил я его. Упаси (боже), ответил он. Я хотел бы быть соколом, так как эта благородная птица является любимицей дам, рыцарей и королей. Предпочтение, которое сын завоевателя выказал хищной птице, показалось мне достаточно забавным.

Большие господа в те времена не прогуливались без сокола, сидящего на руке. Так было и с дамами, которые изобрели перчатки, чтобы не быть поцарапанными птицей, которая сидела на их маленькой ручке, когда они отправлялись на охоту, сидя в своем паланкине. Впереди (шли) пажи, извлекая из рожков из слоновой кости ужасный шум.

Тогда во всех уголках Европы можно было встретить сумасшедших рыцарей, из которых один был смешнее другого. Я видел одного из них, приказавшего сделать военное облачение из платья своей возлюбленной и пояс, на котором он написал: единственное препятствие любви. Я встретил и другого, который посреди зимы носил сарженевое (sarschenen) пальто путешественника и провозглашал девиз: «Ki sert boine amor, ne crains la froidure[17]».

Не следует верить, что все юные господа той эпохи упражнялись в ремесле проникать в замки, а по пути завязывали драки со встречными. Сумасшедшие рыцари тогда были близки к бездельникам, современным паразитам, которые проникали в загородные дома, чтобы скучать самим и чтобы сеять скуку в других. Старые рыцари были настолько вежливы, насколько и милосердны. Как говорят, они были молоды, взращены в благости и поэтому добры. Прямодушие, законность, благородство коренились, прежде всего, в нравах средневекового дворянства, но эти прекрасные черты не были свойственны ни искателям приключений, ни дамам, которые были с ними не очень в ладах, или проще сказать, как раз не в этих романических персонажах господствовали эти черты, так бросающиеся в глаза.

Большинство сумасшедших рыцарей были больше чувствительны, чем галантны. Последнее (свойство) находит выражение у большинства дам и, особенно, в странах, где они проживают заключенными в замке, вбирают в себя монотонность своей жизни, одиночество в проявлении своих чувств. В целом, они сталкиваются в юности с основным и очень важным правилом добродетели: необходимо всегда подолгу останавливаться и чаще достигать (поначалу) малого; впоследствие явится и малое-многое. Отсюда возникла галантность, которая подобна ребячеству или любовной игре.

Я вспоминаю об имевшем место галантном характере вражды, которую я имел со знаменитой Габриэлой фон Вер-жи, которая даровала мне в ее замке право на гостеприимство, и которая получила разрешение господина де Файела говорить со мной без свидетелей в то время, когда он чистил свои сапоги. Я пришел из замка Куси и знал, что юный Рудольф имел несчастье с давних времен из-за чувства необоримой симпатии к названной даме Габриэле быть в ее власти. Я хотел все выведать у нее, но юная дама начала говорить о владельце замка Куси насмешливым и презрительным тоном. Этот тон поражал своей необычностью, и я нашел его неестественным. Когда я подготовил новый вопрос, то заметил, что господин фон Файел сомневается в существовании галантных или полугалантных отношений между Рудольфом и его женой. В основе господин Файел был прав, и Габриела фон Вержи должна была бы поддержать позицию своего супруга. Однако оба они были неправы в выборе способа, к которому они прибегли, чтобы возвратить господину фон Куси равновесие и которое при всех возможных связях между Рудольфом и Габриэлой могло бы ободрить владельца замка Файел. На деле главной причиной любви господина фон Куси была скука. Еще прежде его учитель запрещал ему попытку в непосредственной близости двора соблазнить камеристку его матери и молодую крестьянку. Но вблизи не было никакого замка, кроме замка Файел. Исключая его (как место любовных встреч), он заботился все больше о том, как преодолеть чувство скуки, ибо никто не обладает столь нежным сердцем, как человек, томящийся от скуки.

Итак я взял на себя смелость направить некоторые заметки владельцу замка Файел. Я заставил его почувствовать, что отсутствие ничтожных страстей приводит к удушью, а большие служат питательной средой. Я не медлю, чтобы сказать вам, вы были причиной душевной болезни господина Куси и ее большой продолжительности. Как! – воскликнул Фай-ел. Ах, это странно! – воскликнула Габриэла фон Вержи. – Я не выказывала благосклонности Рудольфу, ни большой, ни малой, и могу ли я воспрепятствовать его безумию, тому, что он меня любит? – добавила она еще. Милостивая госпожа, сказал я ей, господин Куси любит вас против своей собственной воли, ибо хорошо это или ужасно, но люди сообщили, что в своих фантазиях он описывает вас как очень любезную даму. Заметьте себе, что уже длительное время он сам не может судить об этом. Подумайте о том, что он не посетил ни одного замка (с другой) прекрасной дамой. Эти два обстоятельства способствуют (возникновению) заблуждения. Однако если бы вы при случае выказали любезность? Почему вы не призовете его сюда, чтобы изменить его взгляд на эти вещи. Поверьте мне, милостивая госпожа, мужчины делают признания из-за праздности, но не в силу каких-либо иных причин. Юная дама не должна из-за этого огорчаться, избегать их, не делать их предметом (дамских) насмешек. Но она не должна в итоге чувствовать себя польщенной, но воспринимать их (признания) с учтивым и естественным равнодушием. Если молодой мужчина видит, что его объяснения уже не слушают или мало им внимают, словно декларируемой истории о феях, он перестает их делать, ибо получает недостаточное удовольствие, чтобы выполнить этот труд. Это случилось бы таким образом уже давно, ежели бы Рудольф появился в замке Файел, ибо я убежден, если бы вы имели случай всесторонне изучить друг друга, то вы пришли бы к выводу, что не созданы друг для друга, что ваши характеры на деле не согласуются друг с другом. Рудольф обязательно должен обладать большими страстями, ибо он молод и имеет живой характер. Он должен особенным образом любить только одну женщину, ибо его благородные принципы препятствуют ему любить всех женщин в целом. Ему необходимо скрывать свою любовь под маской дружбы. Не других желает он ввергнуть в обман, но хочет обмануть себя самого, он должен смешать нечто совершенное со своим несовершенством. Если вы стоите на том, чтобы отлучить его от замка Файел, то он вообразит, что ваша душа предназначена заполнить пустоту его души. Его дух представит ему фантастическую Габриэлу, которая не соответствует вашему великолепию. Более того, если вы своим поведением покажете, что его презираете, надсмехаетесь над ним, то его себялюбие воспламенит любовь в его сердце: он будет воскрешен живой в нем потребностью завоевать ваше внимание и ваше доброе мнение о нем. Он не перенес бы того, что думают о нем в мире, что он неспособен пробудить к себе, даже если захочет, по меньшей мере благосклонность. Осознание того, что он есть, заставит его поверить, что вы относитесь к нему с презрением только потому, что недостаточно его знаете, а его эгоизм породит в нем потребность эту уверенность сообщить другим. Зачем в одно и то же время будоражить его сердце и его тщеславие? Рудольф родился для того, чтобы придерживаться иного образа жизни, чем этот, который предписывает ему условия, строгие правила и обычаи детского возраста. Так как отречение является с давнего времени господствующим в нем состоянием, то его настроение страдает (от этого) положения. Им владеет черная меланхолия, которая одинаковым образом угнетает его тело и дух, и которая требует (поиска) иной причины, чтобы ослабить страшную пылающую боль, которая может скоро загнать его в гроб. Почему вы хотите предложить ему подобный выход, найти отговорку. Без сомнения, если вы отнимите у него любой момент скорби в той части, что касается вас, он будет строить (планы) насчет другой. Возможно со всей страстью и безуспешно он полюбит другую женщину, но вы по меньшей мере будете удовлетворены тем, что не являетесь случайной и реальной причиной его несчастья и его мучений. Эти хлопоты вы возложите на других, а себя удержите от того, чтобы его утешить. Итак, верьте мне, ежели вы последуете моему совету, вы сэкономите на раскаянии.

Господин фон Файел нетерпимо отнесся к представленным ему выводам и в пылу гнева посоветовал мне продолжить путешествие. Габриэла фон Вержи покинула нас еще раньше, чтобы облачиться в одежды для турнира, который она ни за что в мире не хотела пропустить. Я услышал впоследствие, что господин фон Куси отправился в крестовый поход, и что будто бы во всех городах Запада и Востока нашел Габриэлу, Юлию, Агату, Амалию, Клотильду, Фанни, Каролину, которые в целом были более послушны, более милы и нежны, чем дама из Файела, память о которой они (у него) изгладили. Правдой является и то, что Рудольф послал ей сердце, но оно не принадлежало ему. Он купил его у одного турка, у которого были два из них и которое он уступил ему за корзину фиников. Правда и то, что Файел нацепил его на вертел и поджаренным принес его к своему столу. Но Габриэла в этот день ела лишь молочный суп и яичный пирог; эта женщина до того дня не пробовала чье-нибудь сердце, оттого умерла она не от страданий. Рудольф ни к кому не питал ненависти, он всегда прощал своих врагов. Он не сохранил к даме фон Файел ни любви, ни ненависти, ни дружественного отношения: он лишь чувствовал себя в течение всей своей жизни очень униженным тем, что он очень любил одну женщину, которая не была рождена для того, чтобы сделаться героиней романа[18].

Те (люди), мнение которых о Крестовых походах основывается на словах господина Аруэ, называемого Вольтером, как я вижу, воспринимали, собственно, не внутреннюю сущность (этих) предприятий, но их внешнюю сторону. Сарацины имели форпосты в Испании, на островах Средиземного моря и на побережье королевства Неаполь. Без Крестовых походов они завоевали бы всю Европу, и в их сераль были бы заключены все высокородные дамы.

Я сопровождал крестоносцев в Константинополе и сам не знаю, как Анна Комнина уполномочила меня доставить нежное письмо Бемунду, принцу Тарентскому. Я находился на площади Тира, когда мужественный Конрад, маркиз фон Моферра, был убит из-за угла одним из шестидесяти тысяч убийц «Старца с Горы». Филипп Август, король Франции, организовал тогда охрану своей персоны из тысячи двухсот мужчин, однако «неожиданные» убийцы надсмехались над всеми препятствиями, в надежде после смерти попасть в Элизиум, где, как им позже было сказано, находятся семьдесят тысяч лугов цвета шафрана с семидесятью тысячами дворцов из перламутра, золотые залы, галереи из топаза, молочные фонтаны и мириады прекрасных женщин.

После моего возвращения с Востока судьба привела меня к башне Лёвенштейна. Я услышал, что туда будто бы был заключен Ричард Львиное Сердце, после того, как его (на обратном) пути пленил Леопольд, маркграф Австрийский. Я отправился в Лондон, где никто не придавал значения моему рассказу; все же Блондель, придворный певец, переодевшись пилигримом, отправился со мной в Германию, и мы пришли к подножию башни. Блондель начал исполнять песню, полную томления, которую сочинил сам король перед отъездом и которую знал лишь один Блондель. Ричард не сразу услышал звуки песни, но лишь когда прозвучали ее последние строфы. Уверенные в присутствии короля в башне, мы дали ему возможность услышать другое песнопение, заключительная рифма которого звучала так: Терпение, терпение! Мы вернулись назад в Лондон и вследствие постоянных дипломатических переговоров Ричард был выкуплен с помощью ста тысяч марок серебром. По одной версии, Блондель через некоторое время стал лорд-канцлером королевства, по другой – представителем (судебной) палаты общин. Также позаботились приписать счастливое освобождение Ричарда ему одному, реальным избавителем которого был я.

После моего бегства по ту сторону Пиренеев, я присутствовал в Португалии на ландтаге в Ламего, где была провозглашена старая португальская конституция, которая сегодня спокойно покоится в чулане (королевской) короны. Я видел в Кастилии заколотую кинжалом еврейку, которую король Альфонс IХ любил чуть больше, чем требовалось. Когда я путешествовал через Наварру, то познакомился с раввином Беньямином из Туделы, и я сделал ценные для него сведения о всех синагогах мира, которые я сам составил и передачу которых потомству он взял на себя[19]. Я хорошо помню как Элоизу так и Абеляра, которого я видел в Параклете, где он дал мне письмо, чтобы я доставил его повелительнице, которое было наполнено такими блестящими выражениями, что она простерла ко мне руки. Я был хорошо осведомлен (о жизни) этих двух созданий, но я не мог составить истинное представление об их характере, и я очень боюсь, что новейшие времена уделяют им больше внимания, чем они того заслуживают. Если хотите, я со всей глубиной понимаю, что Абеляр обучал свою ученицу большему, чем он должен был. Как должна была или могла быть холодна кровь при таком чудовищном преступлении, но, как говорится, при менее тяжелой ошибке – при взаимном влечении? Возможно дядюшка Фульбер не соглашался на законный брак между учителем и прекрасной Элоизой, высокородной по рождению. Но почему этой влюбленной девушке после того, как она уступила, было отказано выйти замуж за любовника? Почему она посчитала после небольшого происшедшего с ним несчастного случая жизнь с ним бесполезной? Почему она, продолжая собой институт девственниц, превратила прежнюю слабость в славу и согласилась перенести тело Абеляра в свою уединенную усыпальницу[20].

Глава V

Странствие Вечного Жида с начала тринадцатого столетия до правления короля Карла V

Пребывание в Италии казалось мне в тринадцатом столетии предпочтительнее, чем в других странах. Так как я не был ни гвельфом, ни гиббелином, это не вызывало во мне беспокойства, и я повсюду наслаждался приятностью жизни. Эта страна приближалась тогда к такой высокой форме просвещения, что ежели бы тогда существовало искусство книгопечатания, то каждый обладал бы доказательством, что во множестве отношений Италия тогдашней эпохи продвинулась намного дальше, чем вся Европа сегодняшнего дня. Понятия, которые сегодня именуются либеральными, уже ими употреблялись и, возможно, принимались ими очень хорошо.

Среди итальянских городов Средневековья выделялись Модена и Болонья; они были соседями и ненавидели, следовательно, друг друга от всего сердца. В один прекрасный день в Модене распространилось известие, что труппа воинов из Болоньи находится в полном вооружении перед воротами города. Башенный колокол в ту же минуту призвал всех жителей взяться за оружие. Все отправились на площадь, где Подеста по имени господин Лоренцо Скотти приказал развернуть знамя республики. Приказ по труппе был дан графу Галеаццо Пико ди Мирандола, юному, благородному человеку, уже не раз доказавшему свое твердое мужество. Поликсена, его сестра, была не менее бесстрашной. Она была красоты ни с чем не сравнимой и ее патриотический задор был так горяч, что ее увидели пришедшей на городскую площадь во главе сотни девушек, которые, будучи обряженными как амазонки, были вооружены с головы до ног и выказывали большое нетерпение, желая блистательно выглядеть на победном поле. Подобное зрелище наэлектризовало всех воинов и вселило общее чувство уверенности в самих себе. Граф Мирандола использовал это, чтобы войска Модены вывести из города. Наступило время, когда враги намеревались снять сторожевую охрану.

С того момента, как граф Галеаццо прибыл к болонцам, он совершил знаменательные героические дела. Мастер Галаццо де Барбье пал от его руки; брату знаменитого профессора, декану медицинского факультета, он обрезал нос, а его солдаты отличились не меньше, однако история поучает нас, что творец болонских колбас лишился жизни в сражении.

Также и Подеста показал себя в этот день большим храбрецом во главе остатков войска, и чтобы мы не растворились в частностях, можно выразить одним словом также хорошо, как и с помощью сотни (слов), что поражение болоньезцев было полным, и что их преследовали вплоть до ворот их собственного города. Они поспешили войти в них и поднялись на (каменную) стену, чтобы защищаться. Но когда они заметили, что на них не нападают, отправились в постель. Армия Модены сделала то же самое за исключением небольшой группы всадников, которая решила остаться, разложить бивуак у стен Болоньи, вблизи реки у источника, где висела кружка, предназначенная, в частности, для проходящих мимо (людей). Некоторые молодые люди внесли предложение, взять ее с собой в Модену для увековечивания памяти о блестящем успехе, который был достигнут. И кружка была взята с собой. Когда всадники на обратном пути пришли на берег Саможжиа, они направили в город посла, чтобы сообщить гражданам о своем возвращении и о символе победы, который они несли на острие копья.

Тотчас власти решили, что храбрецам следует оказать честь. Подеста в роскошном багряном одеянии и черной шапочке из бархата буквально закипел от деятельности: он был окружен отцами города и судебными исполнителями. Юноша из знатного рода нес перед ним шпагу, вынутую из ножен, а граф Гектор фон Виллафранка шагал в стороне, неся знамя республики. Городские представители власти шли, ведомые флажконосцем, закованным в броню, а процессия из пятидесяти юных девушек, облаченных в белое, несла в корзинках фрукты и сладости, дабы предложить их самым храбрым из победителей.

Всадники не медлили с появлением. Шпинамонт де Фур нес кружку, которую затем с почтением передал Подесте. Она была спрятана в башне, окована железными цепями, и я могу заверить, что она является той самой, которую еще и сегодня показывают тем, кто страстно жаждет увидеть эту драгоценную добычу, сравнимую при любой оценке с Золотым руном, которое аргонавты завоевали с большим напряжением сил.

Через три дня после триумфа, о котором я так возвышенно рассказываю, в Модене видели двух депутатов, явившихся от лица граждан Болоньи, а именно доктора Марцеллуса, ученого правоведа, и графа Рудольфа Кампежжио, которые хотели провести переговоры о мире с возвращением кружки как Conditio sine quanon (непременного условия) мира. Оба условия были изучены, второе объявлено недопустимым и депутаты возвратились назад. Вскоре после этого появился доктор Бальдо Бальди с полномочиями от республики Болонья: он предложил передать (Модене) лес, чтобы выкупить кружку. В большой степени это правда, что в те времена чести предпочитали богатство. Государственный совет Модены признал новые предложения своевременными и согласился при условии, что болоньезцы сами принесут сосуд из башни, где он хранился. Бальдо Бальди вернулся назад, чтобы согласно условиям договора получить инструкции для дальнейших действий. На другой день видели герольда, пришедшего в Моде-ну, который на воротах ратгауза прикрепил объявление войны на случай, если сосуд в течение месяца не будет возвращен туда, где он находился ранее. Жители Модены были достаточно высокомерны, при этом, движимые государственной мудростью, они привели побудительные мотивы, чтобы обладать этим сосудом, ибо в те времена иногда ловили рыбку в мутной воде. Они решили оставить сосуд в своем владении и вооружиться для войны. Призвали солдат, направили хорошо подготовленных парламентеров в соседние города и к королю Фридриху II, чтобы просить о помощи.

В Модене вскоре узнали, что, возможно, придет большое число союзных войск. Подеста поторопился собрать всех вассалов Республики на лугу у берега Панары и все тотчас отправились туда. Здесь можно было увидеть графа Кулаж, великого любителя прекрасного пола, большого болтуна, который непрестанно трепался о своих героических деяниях и был трусом. Он имел при себе двести мародеров. Здесь можно было увидеть Иринея из Монтекукколи, господина из Монтальбана с семьюстами человек, Камилла де Фу, имевшего тысячу из этих людей и Гуголино Новелло, обладавшего шестьюстами людьми этой породы. Среди прочих можно было выделить из знаменосцев Гуго фон Кастельветро, Захарию Торзабекки, господина Капри, который в силу старческого возраста был доставлен в паланкине, графа Альбрехта Санцезауриса, молодого и мужественного рыцаря.

В то время, когда владельцы замков и члены общины постепенно собирались на означенном месте, здесь можно было увидеть, с одной стороны, милицию из Кремоны, с другой – шесть тысяч всадников под началом Энцио, короля Сардинии, родного сына короля Фридриха II.

Объединенное войско могучих союзников поначалу направилось к стенам Кастельфранко, чтобы взять его в осаду. Паскаль Феррари, который в руководстве подобной кампанией слыл знатоком, имел в своем подчинении сотню арбалетчиков, сто военных колесниц и двадцать два инженера. Он только начал свое предприятие, как стало известно о нападении жителей Реджжио на територию Модены, на замок Рубиера. Подеста тотчас же направил пять тысяч человек под началом графа Галеаццо Пико Мирандола и четыре тысячи пармезанских вояк в помощь под началом Гильберта, правителя Кореджжио в ту сторону.

Врачи, во главе которых были граф фон Сант-Донино и Вайт фон Каносса, уже взяли Рубиеру, но были вынуждены сдать это место и покинуть его. Подеста со своей стороны захватил Кастельфранко.

Между тем, правитель Болоньи двинулся вперед, подкрепленный (военным) контингентом множества соседних городов. Три тысячи перуджинцев с капитаном Копполи были с ними; шесть тысяч миланцев с Галеаццо де ла Торре; шесть тысяч флорентийцев с Еберхардом Кавальканти; три тысячи феррарцев с Борзо Бевилаква. Малатеста, любовник прекрасной Франчески, руководил двумя тысячами солдат из Римини; Фракассо Манфреди имел шестьсот всадников из Фаенци; Вейт фон Полента вел команду из Равенны; Мейнхард фон Бузинана из Цезена; Петер Пагано из Имолы и т.д.

Вспомогательные труппы воинства Болоньи образовали головной отряд. Позднее можно было увидеть роскошную военную колесницу, на которой было укреплено знамя Республики, у основания коего, в кресле, с серьезным видом восседал Подеста из Болоньи. Сто рыцарей, во главе которых был господин Антон Ламбертино, окружали колесницу, которая была отягощена столь всевозможными победными символами, что были использованы двенадцать быков, дабы везти ее. Двадцать шесть тысяч солдат Болоньи маршировали следом под началом графа Таддео Пополи. Видя эти приготовления, можно было начисто забыть, что все это (происходит) из-за сосуда.

Наконец оба войска столкнулись лицом к лицу; они шли в боевом порядке по лучшей тактической системе. Трубачи подали знак к нападению. Среди огромного числа героев нельзя было не выделить Энцио, который будучи чуть старше девятнадцати лет, в пурпурном сюртуке, усеянном золотыми орлами, притягивал к себе (многочисленные) взгляды. Его мужество было не менее значимым, чем его красота. Однако, несмотря ни на то ни на другое, он оказался в сражении окруженным многочисленными болонскими рыцарями, среди которых можно было различить Пазотто Фантуччи, Евстахия Опиззоно и Юлия Гоццадино. После героического сопротивления юный князь был вынужден объявить себя пленником. Этот случай очень ободрил болоньезцев и их противники стали отступать по всем направления, отчего граф Кулаж принял решение как можно скорее спастись бегством. Он поселил ужас в городе Модена в ту минуту, когда громогласно завопил: Все потеряно!

Амазонка Поликсена и ее спутницы в то время в битве не участвовали. Подеста категорически им это запретил. Но на деле, эти юные девушки среди большого числа молодых, очень галантных и опасных рыцарей, даже если бы их число было значительно меньше, находились в затруднительном положении. Когда они услышали, что отечество в опасности, то уже не могли сдерживать себя. Они побросали на дороге свои прялки, взялись за оружие, бросились из ворот города, повели беженцев снова в бой. Усилия прекрасных воительниц реализовались столь удачно, что победители были благодаря их участию побеждены. Обеими сторонами было решено заключить перемирие на десять дней. Болоньезцы воспользовались им, чтобы послать во вражеский лагерь доктора Маре-скотти и рыцаря Барцеллино с заданием, предложить обмен сосуда на пленных, которые должны быть освобождены, исключая короля Энцио.

Это предложение заслуживало серьезного обдумывания, и когда Подеста из Модены совместно с советниками объявил его, оба депутата отправились в шатер Поликсены. Рядом с юной дамой находились все бароны, знаменосцы и бакалавры войска. Они играли в лото, марка шла за пфенниг. Когда же появились оба дипломата, захотелось доставить и им особое развлечение. Поначалу были подготовлены шарады и пословицы, затем появился слепой, обладавший прекрасным голосом и хорошо игравший на скрипке. Он начал петь о безрассудстве Эндимиона и богини лесов, включив туда по своему усмотрению один эпизод, а именно, когда Диана, раздраженная своей собственной слабостью, потребовала от Юпитера, чтобы с этого момента из сотни женщин лишь пять могут быть бесчувственными, и ежели захотят быть такими, могут такими и стать.

Поликсена сделала нетерпеливую гримасу и приказала слепому петь, восхваляя таких добродетельных женщин, как Зенобия или Лукреция. Певец обещал подчиниться, но прежде чем прославлять знаменитую римлянку, он пожелал для обоснования своей похвалы рассказать сначала о преднамеренной проделке юного Тарквиния с такой подробностью, что амазонка была вынуждена схватить его за плечи и прогнать прочь.

Поликсена обладала героическим, но посредственным разумом, однако, несмотря на это, имела тысячи поклонников. К ним причисляли графа Кулаж, который не много, ни мало был женат на очень красивой женщине по имени Клотильда. Поэтому Поликсена часто не отказывала себе в удовольствии сказать ему: она с охотой вышла бы за него замуж, если бы он не был уже женат.

Для господина фон Кулаж, бывшего не очень совестливым, было простым (делом) принять решение. Он решил во время перемирия отравить свою жену, и он посвятил в это прекрасное намерение графа Альберта фон Санта Цезариус, который был как раз счастливым любовником Клотильды. Кулаж отправился к главному аптекарю армии, чтобы добыть опиум. И когда он его получил, сразу же поехал в Модену. Он быстро закончил приготовления, но его жена, получившая сообщение письмецом от графа Альберта, нашла средство, чтобы (заставить) графа Кулажа выпить стакан вина, в который он положил «лекарство», кое было дано мудрым врачом и представляло собой лишь средство против бессонницы. Супруг не замедлил уснуть. Клотильда взяла его лошадь и мужской костюм и посредством этого действия отправилась к графу фон Санто Цезариус, доказав ему, насколько было в ее силах, свою любовь и благодарность.

Через двадцать четыре часа с четвертью Кулаж пробудился и совершенно сбитый с толку направился в конюшню, но не нашел своей лошади. Он направился в спальню и не обнаружил своей жены. Он узнал лишь о ее бегстве от привратника, поторопился назад в лагерь и поведал о своем несчастье графу Альберту фон Сант Цезариусу, у которого эти двадцать четыре часа находилась Клотильда. Она была переодета африканским жокеем, обстригла волосы, красным намазала губы, а свою кожу, я не знаю чем, окрасила легкой черной краской. Кулаж ничего не заметил, но сказал своему другу комплимент о превосходном одеянии мавра и посоветовал ему обратить на него все свое внимание, чтобы владеть им подольше. Альберт и его жокей не желали для себя ничего лучшего. Однако об этом скандальном (событии) было доложено Подесте и он приказал отправить госпожу фон Кулаж домой, а господина фон Сант-Цезариуса поместить в тюрьму и позволил каждому надсмехаться над бедным супругом. Между тем, Совет Модены решил, что король Энцио может иметь такую же высокую цену, как и сам сосуд, и что с другими пленниками ничего делать не стоит. Поэтому посланники из Болоньи вернулись назад. Перемирие закончилось и начались попытки вновь раздуть чувство ненависти, когда появился посредник, который, в конечном счете, выглядел счастливее, чем другие. Венецианская республика после глубоких размышлений Большого Совета, Совета Прегади, Совета Десяти, мудрецов Терра Фирма и других наказала прокуратору Панталоне Брагадино вести переговоры о мире с враждующими сторонами.

Этой высокой персоне удалось почти сразу заключить брачный союз между Поликсеной фон Мирандола, глубоко любимой племянницей Подесты, и старшим сыном Подесты из Болоньи, юным и красивейшим господином, украшенном всеми прекрасными качествами мужественного и учтивого рыцаря. Сближение вождей обеих Республик привело к заключению мира, который был подписан при содействии Панталоне Брагадино.

Сосуд получила в полное владение Модена, предложившая свои услуги по освобождению из плена короля Энцио. Но на деле тот находился в нем до своей смерти. У него не было ничего, чем он мог бы подсластить свой плен, кроме стараний одной известной девушки… И это причина того, почему славное поколение Бентивежлио появилось на свет – побочный отпрыск и единственный уцелевший пережиток дома Швабов[21].

Когда дипломатические переговоры были окончены, оба полководца возвратились к своим труппам. Свадьба Поликсены была отпразднована в Модене, танцевали три дня и три ночи. Графиня Клотильда вальсировала с Альбертом фон Сант-Цезариус, а Подеста изящно танцевал менуэт. Когда пришло время заняться серьезными вещами, подарки распределили среди солдат, которые особенно отличились, а граф Кулаж был назначен вечным попечителем сосуда.

Это правдивая история войны в Модене, которую поэт Александр Тассони описал несколько отклонясь от истины, ибо дети Аполлона имеют право лгать в силу своей привязанности (ко лжи). Я получил удовлетворение от подробного рассказа этой истории, ибо она служит для того, чтобы ознакомиться с нравами Итальянской республики.

Те, кто возлюбили монаршие нравы, могли в Италии тринадцатого века довольствоваться блестящим двором, который содержал король Фридрих II в Неаполе. Можно хвалить стихи этого короля без капли лжи, ибо они были очень хороши. Можно было любить в нем и многое другое. Однако, чтобы одобрить его поведение во всех его проявлениях, надо обладать столь вульгарной совестью, как и у его канцлера, господина Петера де Виньи. Этот человек был рожден в самом низком народном сословии и принадлежал к числу тех, которые в подобных обстоятельствах из гордости уничтожали все то, что в юности для них было недоступно. Поэтому он старался как и многие другие, пробившие себе дорогу наверх министры, внушить монарху, которому он служил, любовь к деспотизму. Фридрих доверял Петеру Виньи бесконечно за его представительность и не заметил, что им руководила лишь неистовая ненависть к старому дворянству королевства, существование которого оскорбляло его тщеславие[22].

Я был бы вполне счастлив, если бы мне удалось предотвратить Сицилийскую Вечерню. Я знал достаточно хорошо, что некий сицилиец по имени Друже ухаживал за повелительницей Иоганна фон Проциды, и я предчувствовал, что торговля любовью может плохо кончиться. Я сделал невозможное, чтобы убедить Друже отправиться со мной в Прованс. Он не дал мне своего согласия на это и позволил себе через несколько дней против этой дамы на площади Палермо выразить определенного рода учтивое отношение, которое имело своим следствием убийство всех французов, находившихся в Сицилии.

Ближайшей к Италии землей в этот период был Прованс, который я любил больше всего. Нигде нельзя было жить спокойнее и богаче наслаждаться жизнью, чем здесь. Я знавал там тысячи трубадуров, труверов, менестрелей и фокусников. Множество раз я принимал участие в «Науке любви», которая происходила под вязами замка фон Романа, слышал здесь скорбную речь трубадура Готфрида фон Руделя, который осел здесь с умыслом умереть на побережье Триполи у ног его прекрасной Мелисенды, которую он не только ни разу не видел, но и не знал, но к которой он все-таки сгорал от жаркой любви.

В Тулузе я присутствовал на коллегии Гей-Сапиенца и видел юного бакалавра университета Монпелье, который держал речь в диспуте о различии между испытанной и неизведанной любовью. Во-первых, сказал он, существует определенная форма, которая касается души. Существуют повторяющиеся воспоминания, касающиеся памяти; есть определенное увлечение, управляющее волей. Однако все это довольно неопределенно, вставил он. В иных случаях форма не существует, возрождающихся воспоминаний все меньше. Увлечение складывается в неопределенное чувство, отчего тот, кто его ощущает, не знает ни предмета, ни его воздействия. В любви уже испытанной, продолжал он, любящий стремиться погасить свою страсть, в то время, как в любви неизведанной он желает лишь напитать (страстью) себя, меж тем в этих целях он обслуживает наивнейший, смехотворнейший и сквернейший питательный продукт. Впоследствии, стыдясь оттого, что из этого образа сотворил более изысканный образ наслаждения, чем каким на самом деле является человеческий род, он признает, что практически прежде «питался желудями». Следовательно, сказал ученый бакалавр, в любви испытанной может таиться эзотерическая невинность – в сфере воли и нигде более, в то время, как в новоиспеченной любви есть внутренняя и внешняя невинность, проявляющаяся в оценочном суждении, также в памяти, и также в остальных частях существа… Можно без (особых) усилий понять, что после подобной галиматьи члены веселой науки вручили бакалавру все фиалки, все шиповники, все тюльпаны, все желтофиоли, все анемоны, находившиеся в их власти. Охваченный благодаря этому зрелищу благородным энтузиазмом, я хотел тоже сказать несколько слов о теории Галантности, ибо, что касается практики, я был, кажется, несколько смущен говорить об этом. Я хотел в форме элегии описать мое знакомство, мое понимание юного несчастного любовника, молодого человека, полного жизни, сильно чувствующего, с очень возбудимым характером, который при столкновении со многими обстоятельствами превращался на деле в мрачного человека, а внешне в ненавистника людей. Я хотел показать, что с таким характером и в известном положении можно стать несчастным, не заслуживая этого (состояния), больше уважаемым, чем заслуживающим любовь, смешным без недостатков разума, загадочным, не будучи глуповатым, руководствующегося в то же время порицаемой (людьми) слабостью и выветривающейся добродетелью. Я старался с наибольшим умением разъяснить это, чтобы не за чей-то счет высказать то, что для моей цели было абсолютно необходимо. Однако, несмотря на все мое красноречие, я не мог ни разу получить «серебряных ноготков». Мне сказали, что я мог бы получить «ноготки» всевозможных цветов и со временем, возможно, стяжать лавры большого или малого рода в другом месте.

В гневе из-за отрицательного ответа в Провансе и Лангедоке я отправился в Испанию. Альфонс Х, король Кастилии и Леона, который уверился, что в состоянии дать совет даже великому Богу, с большим успехом опекал науки. Я был ему очень полезен при изготовлении его астрономического прибора, ибо я точно помнил затмения, которые происходили с двенадцатого или с тринадцатого века. Врачебное искусство тогда было столь же высоко развито в Испании, как астрономия. Они были последователями Авиценны, причем известно, что умения этого знаменитого араба так далеко простирались, что он по пульсу молодого мужчины мог определить, не влюблен ли он. Если его призывали к больному, которому еще не было тридцати лет, он вынимал из кармана список всех молодых куртизанок города, надевал очки и зачитывал громким голосом имена всех этих персон, причем держал руку молодого человека и по биению пульса определял порывы его сердца. Испанские эскулапы делали нечто подобное, особенно если они призывали прекрасный пол. В этом случае от них была польза: в то время, когда они своему покровителю или тому, кому покровительствуют, устраивали переодевания, свидания, серенады. Иногда они готовили им свободный вход к возлюбленным в образе аптекарей со шприцем в руке. Все это было изумительно как прекрасно, однако любезные врачеватели часто злоупотребляли примером Авиценны, и когда они были призываемы к молодому человеку, терзаемому той болезнью, которая поражает лишь юных философов, они считали ее неизлечимой, пытались выйти из затруднительного положения, заявляя, что он, скорее всего, влюблен, но не болен, как будто эти два состояния не могут проявиться одновременно.

Пересекая Испанию, я множество раз натыкался на прославленного рыцаря Дон Кихота Ламанческого. Он подъехал ко мне с копьем в руке, когда впервые увидел меня, и закричал изо всех сил, что он желает заставить меня объявить принцессу Дульцинею Тобосскую самой прекрасной женщиной в мире. Я ответил, что верю в это всем сердцем, и я был готов, его самого объявить самым мужественным рыцарем в мире, а Санчо Пансу превосходным шталмейстером.

На Минорке я видел знаменитого Раймунда Лилля, который был занят лечением рака у своей повелительницы Элеоноры. Это предприятие, очень важное для него, превратило его в химика. Я побудил его к изучению трудов наших раввинов и он позаимствовал у них свой философский патос[23].

Если в тринадцатом столетии отправлялись в Париж, то лучшее, что можно тогда было сделать, послушать на улице дю Фуар профессоров изящных наук и философии. Уходя оттуда в небольшой полудреме играли в «слепую корову» или a la main chaude[24] с многочисленными университетскими детьми, которые после учебных занятий растворялись в лучах (солнца) вокруг города, где они частично забавлялись мальчиковыми играми, отчасти диспутировали друг с другом или пугали юных пастушек. Нигде, лишь в Париже можно было заметить различие между нравами тринадцатого века и современными. Однако, какие из них были более добродетельными?

Я жил во Франции во время правления Филиппа Красивого недолго. Я не мог сочувствовать этому скупому, заносчивому, жестокому и властолюбивому монарху. Не нужно было быть евреем или храмовником, чтобы его ненавидеть. Я признаюсь, что моя ненависть к нему была настолько сильной, что я, когда его сыновья добровольно известили парламент, что они рогоносцы, испытал по этому поводу великое удовлетворение[25].

Когда я путешествовал через Пиренеи, то видел Альфонса ХI, короля Кастилии и Леона, который вместо того, чтобы интересоваться солнцем и луной, как его предшественники, думал ни о чем ином, как о проведении дорогостоящих турниров, дабы развлечься со своей госпожой Элеонорой фон Гусман. Я был в Лиссабоне и видел там прекрасную Инес де Кастро, которая была тайно обвенчана с Д. Педро, сыном короля. Вскоре после этого (события) бесчеловечные и завидующие придворные получили от монарха разрешение предать ее смерти, когда она заснула на своем ложе, а ее супруг находился в отсутствии.

Эдуард III, король Англии, содержал в четырнадцатом столетии рыцарский двор и замок Виндзор, который считался самым блестящим и роскошным. Его постоянные сотрапезники звались рыцарями Круглого Стола. Сей монарх был настолько галантен, что, не задумываясь, когда устраивался бал, сопровождал дам до самого двора своего замка и покидал их не ранее (того мгновения), когда они входили в свои палатки. Однажды я видел, как он таким образом сопровождал графиню Солсбери, одну из прекраснейших женщин своего времени. В ту минуту, когда она покинула короля в известном месте, у нее случайно или нет упала одна из бархатных подвязок, на коей прочитывались слова: «Вечная верность!» Эдуард мгновенно завладел ею и с таким рвением, что я не мог удержаться от хохота. «Honny soit qui mal y pense![26]» – воззвал король и все окружающие отвечали в один голос: «Honny soit qui mal y pense!» С этого момента для английских лордов стало обычным, если они имели возлюбленную или продавали свой голос парламенту, говорить: «Honny soit qui mal y pense!»

Я видел графа Ангвилара, римского сенатора, в Капитолии, возлагающим на голову знаменитого Петрарки лавровый венец. Поэт появился в сопровождении двенадцати благородных юношей, одетых в красное, окруженных двенадцатью благородными, одетыми в зеленое римлянами. Он категорически потребовал от меня отправиться в Авиньон, чтобы дать его возлюбленной Лауре точное описание этого удивительного дня. Она рассмеялась, когда я заговорил с ней о нежности Петрарки. Она уверила меня, что между ними возникли лишь взаимное уважение и поэтическая дружба. Она сказала мне, и я поверил, верю и сейчас, несмотря на восемьдесят восемь песен и триста восемнадцать сонетов поэта из Воклюза. Постоянство упражнений его королевского достоинства заключалось лишь в том, чтобы увеселять себя самого и доставлять наслаждение другим, так что Карла VI следует отнести к числу самых прославленных королей. Жить и давать жить (другим) – было его обычным девизом. Он старался как можно больше денег сконцентрировать в Италии, дабы сейчас же их потратить, и он разрешал своим вассалам или служащим с их стороны, насколько это возможно, также вкладывать деньги. Доброта Карла по отношению к своим подданым настолько расстрогала народы Италии, что они сохранили память об этом в известном изречении, которое можно найти в критических, моральных и философских произведениях Арло[27].

У меня нет времени, чтобы повествовать о великих деяниях коннетабля Дюгекла. Однако я не могу забыть королеву Изабеллу Баварскую, прекраснейшую, обходительнейшую и эмансипированейшую из всех женщин ее эпохи. Она ввела во Франции ношение такого платья, которое явно соответствовало вкусу художников и скульпторов, но в небольшой степени отражало вкусы судей нравственности. Одновременно в ходу были пересуды о высшей школе на берегу Сены. Однако она мало заботилась обо всем этом, и если город вызывал в ней скуку, она возвращалась назад в Винсенский замок c юным Людовиком Неисправимым, ее гофмейстером и, что говорит о большем, с ее любовником.

Я находился в Париже во времена пресловутого бала Масок, который привел к трагическому происшествию, разоблачив в Карле VI склонность к сумасшествию. Я видел его входящим в дом, где он должен был танцевать. Он был в облачении сатира, связанного цепью с другими сатирами. Все были облачены в холстяное платье, покрытое сверху паклей и смолой[28]. Во время повседневного правления Карла VI посещали краткие яркие образы. Во время одного из видений или в промежутке между ними, когда его наставляли от имени нежного ведомства, которым управлял Буа-Бурдон при королеве, это и случилось. Буа-Бурдон был в одно мгновение схвачен и брошен в Сену зашитым в мешок из кожи, на котором можно было прочесть слова: Уступите дорогу королевскому правосудию.

Страсть к модам и нарядам, которую Изабелла Баварская вселила во французских дам, не умерла вместе со смертью этой королевы. И я видел дам при дворе Карла VII, обряженных если не со вкусом, то все-таки имеющих на это право выбора. Они носили длинные платья, волочившиеся по полу; к средствам украшения на голове принадлежали известные возвышения, на которых покоился остроконечный колпак. Этот удивительный костюм не портил все же хорошенького личика с плутовским выражением Агнессы Сорель, которая была очень любезна, несмотря на то, что не имела счастье понравиться жителям Парижа. Она заметила это при ее первом въезде, воскликнув в гневе, что парижане неотесанные люди. Если бы Агнес увидела их сегодня, то она говорила бы иначе, ибо нашла бы среди них многочисленных поклонников ее прелестей.

В это время мужчины носили фальшивые подплечники, которые назывались machoires; они носили остроконечную шляпу и имели на подметках металлическое острие. Таким было одеяние ла Хира и Дюнуа, которые очень хорошо известны игрокам в Пикет. Известная девица из Орлеана не расставалась со своим оружием. Я видел ее несколько раз и навел многочисленные справки; люди, которым можно верить, уверяли меня при ее жизни, что она дочь Изабеллы Баварской и Буа-Бурдона, а посему сводная сестра Карла VII. Если это правда, то можно было бы многое понять[29].

Людовик XI имел далеко не такое (сильное) пристрастие к Агнес Сорель, как его отец. Он нашел мужество дать оплеуху прекрасной Агнес. Этот повелитель был полностью лишен галантности: он бил дам, приказывал запирать мужчин в железные клетки. Иное можно сказать о Филиппе, герцоге Бургундском, учредителе Ордена Золотого руна, ибо он имел пятнадцать бастардов, ни более и ни менее, и получил прозвище Добрый[30].

В конце четырнадцатого столетия Богемия находилась в великом беспорядке. Дворяне королевства низложили короля Венцеля и заключили его (в тюрьму). Ему удалось совершенно нагим и следовательно опасаясь заработать насморк вырваться. К его счастью, он не мог легко успокоиться по какому-либо поводу. Многие города его страны выразили намерение представить ему свидетельства своей преданности, однако он довольствовался тем, что потребовал от каждого бочку лучшего вина из их теплиц. При правлении Зигмунда богемцы переживали расцвет и среди них находился некий пресловутый бунтовщик Циска. После его разгрома закоренелые сторонники его партии изгонялись королем Зигмундом из страны. И это те люди, которых с того времени знают в Европе по определению, что человек, принадлежащий богеме или Цингари, цыган[31]. Последнее наименование происходит от имени Циска (Ziska), откуда образовано Ziskari, Zingari и Zigeuner. Этот сброд напоминал ни более как крестьян-гуситов и его появление в Италии и Франции совпало по времени с его изгнанием из Богемии. Уже прошло много лет, когда мне на мессе в Лейпциге одним добродетельным господином Грельманом доставляло удовольствие их происхождение выводить из Индии, и он, дабы доказать свою идею, написал книгу, в которой ссылался на сто восемьдесят четыре писателя, что вовсе не исключает, что мнение господина Грельмана неправдоподобно.

В конце пятнадцатого столетия Флореция была центром хорошего вкуса, искусств и талантов. Лоренцо Медичи воскресил память о Перикле и здесь же обнаружилась потребность в Алкивиаде и Аспазии. Лоренцо промотал чудовищные средства, которые накопил его отец Космус. Он проживал в городе и деревне, в Фиесола, Корреджио, Кафаджиоле, Требио, в прекрасных дворцах, которые построил Космус, и все прихлебатели Флоренции пользовались его гостеприимством, если они были людьми духа или имели заслуги.

Среди богатых итальянцев Средневековья, которые радели об искусстве, следует считаться с Августином Чиги. Он был тем, кто отстроил в Риме великолепный дворец Фарнезе. Он нуждался в кисти Рафаэля, чтобы украсить его, однако этот художник работал с малым прилежанием. Чиги исследовал причины и обнаружил, что художник имел обыкновение часть своего времени проводить с дочерью пекаря, которую весь город прозвал «прекрасная Форнарина». Чиги принял девушку на службу и Рафаэль в установленный срок закончил свою работу[32].

Глава VI

Странствие Вечного Жида с эпохи короля Карла V и до семнадцатого столетия

Я всегда относился с большим почтением к королю Карлу V, но историографы, которые писали под влиянием его противников, поступают с ним несправедливо. Во время коронации короля я находился в Болонье и был свидетелем спора, возникшего между посланниками из Генуи и Сиены о первенстве. Этот спор привел к пощечине. Необходимо действительно подчиниться фатальной необходимости, чтобы оскорбление вернуть обратно или перетерпеть его, чтобы прийти к манере (поведения), допустимой лишь между детьми. Карл V испытал мало радости от этого события, которое совершенно противоречило правилам учтивости. Но он посчитал при этом, что случившемуся не надо придавать большой важности и что честь того, кто получил оплеуху, осталась такой же нерушимой, как и прежде[33]. Один известный доктор из Болоньи настаивал на различии, существующем между правовой и действительной честью, и в связи с этим, между правом, которое дает возможность быть почитаемым благодаря заслугам, и собственностью, которая из-за упрямства людей создает внешние свидетельства чести. Он доказал, что честь, опирающаяся на право, стоит много дороже, чем сама жизнь, ибо она безразлична к добродетели, в то время как действительная честь, которая равна по своей значимости власти, вызывает у нас легкое равнодушие. Он признался, что последняя может быть завоевана со шпагой в руке, но отметил, что с помощью этого средства ни в коем случае нельзя завоевать честь, основанную на праве, ибо во все эпохи случай и произвол дают возможность тысячам преступников наслаждаться «фактической» честью. После всех этих наблюдений Карл V приказал примирить обоих послов; он поручил господину Иоганну дел-ла Каза написать трактат о придворном этикете и приказал (всем) воспитателям государства позаботиться о том, чтобы их воспитанникам дать точное и определяющее объяснение слова «честь», дабы предотвратить из-за двойного граматического значения слова пролитие человеческой крови.

После того, как я увидел в Болонье Карла V во всей его славе, я встретил его спустя двадцать семь лет в его уединении в Сан Жюсто, в Эстремадуре. Он развлекался верховой ездой, делал часы, обрабатывал сад, (забавлялся) празднованием своего собственного погребения. Его образ жизни напомнил мне Амадеуса VIII, герцога Савойи, которого я видел в прошлом столетии в его одиночестве в Рипелле с шестью благородными людьми его двора. В этом местечке можно было увидеть семь различных маленьких палаток, огражденных одинаковой изгородью. Семь эремитов были облачены в (одеяние) из серого сукна, а на их голове (возвышалась) красная шапочка; одежду опоясывал золотой пояс. На лице длинная борода, а в руке некое подобие посоха. Женщины были удалены из этого убежища, несмотря на то, что они (славились) приготовлением хорошего стола.

Характер Амадеуса VIII имел много общего (с характером) Карла V, однако главной причиной отчужденности (между ними) было воздействие философских умозаключений, тогда как другой (причиной) было влияние религиозных постулатов. Моему пристрастию к Карлу V препятствовало чувство восхищения Францем I, галантность которого, его любовь к наукам, влияли на других (людей). Он обладал развившимся до мании властолюбивым характером и этот порок в моих глазах умаляет прекрасные свойства правителя. Я почитал рыцаря Боярдо, но я не люблю ни герцогини Этамп, ни адмирала Бониве, и нахожу, что двор Генриха II был много лучше, чем (двор) его отца. И в самом деле, нельзя было найти (существо) прекраснее, наделенное (большей) любовью к жизни, чем Диана де Пуатье. Я множество раз посещал замок Дане и видел сам прекрасную герцогиню, которая каждое утро в шесть часов прогуливалась верхом, а затем с девяти до двенадцати укладывалась спать. Я не знаю, принимала ли она в эти ранние часы короля[34].

Генриху II представился удобный случай, когда он вел войну в Италии, даже если это мало вероятно, познакомиться с Филиппиной Дуч в Пьемонте, дочерью дворянина из Мон-калье. Следствием этого знакомства было рождение Дианы Французской, на которой сначала женился Гораций Фарнезе, герцог фон Монморанси, сын одноименного коннетабля. Она была красивейшей и умнейшей придворной дамой, единственной похожей на отца, как утверждают враги королевы[35].

Можно легко себе представить, что Генрих VIII, король Англии, был для меня объектом отвращения. Этот человек беззаконным образом оставил умирать семьдесят две тысячи человек и обладал всеми пороками. Его склонность к женщинам не проявлялась ни единожды в галантной форме. Однажды ему пришла идея написать Францу I и просить его о том, чтобы он привез в Кале избранных красавиц французского двора, дабы из них выбрать королеву Англии. Французский монарх возразил, что к женщинам относится слишком почтительно, чтобы их вывезти на рынок (для продажи) как лошадей женского пола или палаток.

Одной из значительных жертв тирании Генриха VIII был канцлер Мор, один из добродетельнейших и интереснейших деятелей, кои когда-либо жили на свете. Он ни в коем случае не был подобен Френсису Бэкону, одному из своих последователей, который одновременно писал сочинения о науке нравственности и любовные письма для королевы Елизаветы от имени графа Эссекса; при любом рассмотрении – новый Сенека, возвысивший добродетель и торговец справедливостью. Мор, напротив, (был) всегда безупречен и мне в те времена рассказывали, что когда один господин, озабоченный исходом его процесса, хотел предложить ему два серебряных сосуда большой ценности, канцлер отдал их, чтобы наполнить своим собственным вином, вернул дарителю, сказав, что к его услугам весь его подвал.

Генрих VIII не скрывал своего деспотизма; он владел искусством сделать его терпимым для своих подданных, ибо, развращая нравы, сделал их хуже. Во время его пребывания в Лондоне, он собрал парламент, чтобы получить деньги для поддержки казны, однако члены противной стороны отважились создать некоторые трудности. Генрих призвал к себе одного из их предводителей. Охо! Друг (мой) – сказал он. – Ваши люди не хотят пропустить мой билль! Затем он возложил свои руки на голову депутата, который согласно английскому придворному уставу стоял перед ним коленопреклоненным, и продолжил: Либо завтра победит моя воля, либо эта голова падет с плеч! Этот случай напомнил мне финал правления Карла I и это воспоминание объяснило мне многое. Круг на воде столь долго распространяется по воде пока не разобьется, с правом утверждает одна старая пословица, которая одна включает в себя все учения о политических переворотах.

Элизабет, дочь Генриха VIII, имела, по меньшей мере, такой же плохой характер, как и ее отец, несмотря на то, что обладала большей ловкостью и холодной кровью. Она принимала пищу публично, и чтобы к тому же (одновременно) непринужденно развлекаться во время обеденного стола, наслаждалась звучанием дьявольского концерта, состоящего из двух литавр, двенадцати труб, дудочек и барабанов. Когда я случайно присутствовал на званом королевском обеде, королева заметила меня среди множества гостей, покидая обеденный стол. Она нашла мой облик необычным и дала знак приблизиться. Среди множества вопросов она хотела услышать ответ, был ли я в Шотландии. На мой утвердительный ответ она спросила в уверенности меня смутить: была ли Мария Стюарт красивее ее? Милостивая госпожа! – возразил я – Вы самая прекраснейшая дама Англии, а королева Мария прекраснейшая дама Шотландии. Елизавета рассмеялась и подала мне чашу, полную сахарных изделий. Если бы я пожелал сказать правду, то ущемить самолюбие Елизаветы было бы для меня небезопасно, ибо она была далеко не так прекрасна, как Мария Стюарт. Я очень хорошо знал человека, кому оказывается протекция и, более того, любовника последней принцессы, а именно Давида Риццио, музыканта из Турина, уроженца Италии. Напрасно я искал его, чтобы уговорить возвратиться назад в свое отечество. Однажды вечером он покинул меня в тот миг, когда тихо сказал мне, что хочет по причине существования тайной лестницы посетить королеву, ибо желает ночью отобедать с нею с глазу на глаз. Через два часа после этого он был убит.

Среди прекрасных королев шестнадцатого столетия необходимо считаться с Екатериной Медичи, которая была далеко не так плоха, как ее репутация. Французские женщины должны даже чтить память о ней, ибо она ввела во Франции изящные и нарядные одежды, которые находили применение у известного круга ее придворных дам, красота и грация которых были подобны красоте и грации горничных, служанок Венеры или Армиды. Можно было бы многое рассказать о Генрихе III и его любимцах. Франция в те времена находилась в брожении и головы здесь были так же воспламенены, как и в 1789 году. Если следствия были различны, то это послужило лишь причиной того, что королева Екатерина и ее дети приняли не так много бесполезных мер как Людовик XVI. Хорошо это или плохо, но двор под началом Валуа пытался справиться с этим течением, однако не подумал проследить за болезненным выражением бездеятельности, выразить в это время резкое противостояние новшествам и ничего не сделал, дабы воспрепятствовать их распространению.

Франция была при правлении Генриха III очень несчастна, и главная причина, которая привела к превращению светских интересов в религиозную вражду, заключалась в плохой позиции дворянства, которое под покровительством трона предалось всем беспорядкам, думая все исправить благодаря своему мужеству или управлению.

Как говорит господин де Лану, Франц I был первым, кто ввел в Европе обычай частных дуэлей, которые происходили без разрешения властей и без доказательства сомнительной причины как основания (поединка). Частные дуэли могли лишь иметь целью доказать мужество борющихся и они предлагали воинам средство купить своей шпагой право взаимно, на свой страх и риск, оскорблять (друг друга), так и право бесстрашно оскорблять людей слабее их, или людей, не обладающих опытом работы со шпагой и не осознающих собственного мужества. Энергия этого прекрасного действа нарушала домашний уклад придворных и любимцев Генриха III, (обреченных) без мужей испытывать страх и удерживать их долги без боязни перед своими кредиторами. Так определял господин де Лану, несмотря на то, что он был одним из храбрых французских рыцарей, суть дуэлей, как важнейшего источника беспорядков его времени.

Я не хочу (упоминать) о Лиге и событиях, которые она предопределила, ибо Европа все еще испытывает недостаток холодной крови и философии, чтобы об этом говорить разумным манером. Мне нечего сказать о мужественном и галантном Генрихе IV, чего бы уже не знал весь мир. Я хотел бы без всякой поддержки (со стороны) охотно признаться в восхищении, которое Салли с его длинной бородой внушил мне, и которое укрепилось с того момента благодаря чтению его Записок. Однако, находящийся там список вольных щедрот, которые он имел нескромность сделать в то время, когда тысячи слуг короны еще не были вознаграждены по причине многочисленных убытков, которые они понесли в гражданских войнах – этот список, говорю я, неизмеримо уменьшил мое почтение к знаменитому государственному мужу[36].

Я никогда не добрался бы до конца книги, если бы захотел вести прежде всего речь об ученых и художников первого ранга, об осведомленных, образованных и снисходительных князьях и господах, которых я знавал в Италии шестнадцатого столетия. Во время правления Людовика XIV я действительно видел в Париже вершину духа и изящества, однако для Вечного Жида, который никогда не мог более трех дней пребывать в одном и том же месте, прекрасно (даже) на мгновение встретить небольшой Парнас и малый Элизиум, все знание и хороший тон великого королевства, теснившихся в одном единственном городе. В Италии шестнадцатого века не было ни одного крупного помещика, и это явилось причиной, которая неизмеримо повысила научный и общественный статус страны.

При невозможности подсчитать всех знаменитых мужей, которых я там знал, должен я по меньшей мере назвать некоторых, исключительно женщин, за их духовность и поэтическое дарование, как, например, Виктория Колонна, маркиза Пескара, Вероника Гамбара, графиня Корреджио, Констанция Авалос, герцогиня Амальфи, Туллия Аррагонская и т.д. Дворяне и женщины Италии посвятили себя наукам больше, чем во Франции, ибо ничего лучшего они не могли делать в стране, где не было ни Версаля, ни Марли.

Среди ведущих правоведов шестнадцатого столетия следует считаться с господином Фибраком, который обладал склонностью изготовлять стихи, (создал) ученое и мудрое сочинение, которое ревнивые мужья того времени рекомендовали своим женам, которые со своей стороны предпочитали живого Рабле. Они обладали ловкостью, достойной удивления, истолковывать все бессмыслицы Панурга, Пантагрюэля и Гаргантюа. Я сознаюсь, что в этом пункте их благоразумие было более глубоким, чем мое.

Меж тем, мне не трудно было понять центурии знаменитого Нострадамуса, ибо я помогал ему их изготовлять, чтобы посмеяться над легковерием наших современников. Вообще провансальский астролог знал о прошлом меньше меня и о будущем он знал не больше[37].

Глава VII

Путешествие Вечного Жида с начала семнадцатого столетия до смерти Людовика XIV, короля Франции

Людовик XIII, который избрал мадемуазель де Лафайет своим доверенным лицом, Чинжмарс своей возлюбленной, а Ришелье своим гофмейстером, не сделал ничего остроумного во время своего правления. Но такой наблюдательный гражданин мира, как я, мог в качестве наказания с полным правом досыта веселиться во времена Фронды. Она могла бы дать мне сюжет для бурлескного стихотворения, ежели я был бы поэтом, а так как есть люди, которые являются или хорошими, или плохими поэтами, я не понимаю, почему подобный замысел не был выполнен.

Двор Филиппа IV, короля Испании, был намного роскошнее того, каким почти сносно управляли Людовик XIII и великие господа. Не так было во Франции: не соответствовала, к примеру, наглость знаменитого командира полка из Коринфа, который своему камердинеру Жоли сказал: Мой добрый друг, ты губишь свое время тем, что заранее читаешь мне наставления; я знаю, что никуда не гожусь, однако в насмешку тебе и всему миру я хочу таким оставаться, ибо в этом я нахожу больше удовольствия. Эти намерения открыли доброму Жоли глаза и закрыли ему рот[38].

В первые годы правления Людовика XIV я был свидетелем необычайного происшествия. Великий Конде забылся настолько, что дал оплеуху графу Рье, сыну принца Ельбофа. Граф Рье вернул эту оплеуху победителю при Рокру, Фрейбурге, Нордлингене и Ленсе назад. Эта поразительная история не имела последствий. Были опрошены оба главных адвоката парламента. Талон хотел преследовать графа Рье, а Биньон выступил против этого и убедил коллег в своей позиции. Сына принца Ельбофа посадили через несколько дней в Бастилию, и затем об этом больше речь не велась. Те, кто не верит моему слову или же (не) полагается на мою память, могут справиться у Вольтера, в Веке Людовика XIV, 1785, ч. 1, страница 361. Впрочем это происшествие напоминает о знаменитой пощечине, которую граф Артуа в юности дал герцогине Бурбонской, принцессе по крови, на балу Оперы.

Когда Людовик XIV стал совершеннолетним, во Франции все изменило свой облик. Повсюду установился порядок, и более ничего не надо было делать, только наслаждаться. Я видел великолепную карусель, которая находилась перед роскошным замком Тюильри, где король, герцог Орлеанский, его брат, принц Конде, герцог Энгиенский и герцог де Гиз командовали пятью рядами рыцарей, которые были одеты по-римски, по-персидски, по-турецки, по-индийски и по-американски. Спустя два года я видел знаменитые праздники, которые происходили в Версале в течение семи дней. Я видел роскошную лотерею, которую Людовик XIV разыгрывал в зале Марли, и великолепный шар, который сын Кольбера вручил принцу в саду Сцекса.

Я знавал Ланцуна, который был капитаном «ста вороньих клювов», затем племянницу Людовика XIV, выходящую замуж, и (которая) эту честь должна была искупить длительным пребыванием в крепости Пижнероль. Я знал Данжу, который благодаря счастью, кое он творил, доказал, что для тех, которые имеют счастье быть истинными нулями, невозможно (в этом) мире потерпеть крах. Я был знаком с добродетельным Монтазье, который имел славу служения Мольеру, как образцу человеконенавистничества. Я знал сотканную из интриг и остроумную маркизу де Севиньи, знал ее дочь, графиню Грижьян, прекрасную, но степенную и себялюбивую даму. Я знавал хитроумного Манчини, нежную герцогиню де ла Валь-ер, своенравную Фонтаж, прекрасную маркизу де Ментеспан. И ежели можно было ощутить дразнящую привлекательность и желание понравиться у всех этих дам, то можно было только сожалеть о подчиненном положении придворных красавиц, которые через несколько лет после бракосочетания Людовика XIV были заменены дворцовыми дамами[39]. Конечно к лучшему то, что двор принца состоит из именитых господ, будто состоит он из вольноотпущенников как во времена древних цезарей. Обычно с манерой поведения персон, которыми мы окружены, считаются, и как следствие очень хорошо, что регенты окружены людьми, положение которых совершенно естественно придает им определенные нравственные качества, которые другими достигаются в результате постоянного воспитания. Однако при этом возмутительно видеть, как большие господа, окружающие принцев, выпрашивают у них для себя лично пенсии и должности. Людовик XIV однажды заметил, что он со своей стороны обладает большим достоинством отказать, чем дать. Я так часто отдаю свободное место, – сказал он, – что порождаю сотню недовольных и одного неблагодарного.

В правление Людовика XIV я знал одного испанского дворянина по имени Дон Карлос Панеальбо, вовлеченного в запутанную ссору и вынужденного несколько лет провести вне своего отечества, где он был известен и где видел совсем иное обращение, чем он заслуживал. Полный рвения сделаться известным, уступая этой потребности, которой обладают все люди, желанием быть, по меньшей мере, оцененым за то, что он заслужил, или примерно так, более того, не зная, как в неизвестной стране он должен распорядиться временем, Панеальбо напечатал во Франции несколько статей. Ему льстило, используя это средство, стать менее бесполезным существом в мире и получить от мадридского двора некоторые доказательства уважения. Скоро толстая книга была закончена и отпечатана и автор спрашивал себя, что должно в связи с этим произойти.

Панеальбо родился со страстью к политике: он знал, конечно, что советчик и творец планов будущего редко обретает за свою доброжелательную заботу о человеческом роде преимущество (перед другими), но он также знал, как приятно, когда все пройдет, похваляться, что это и то случилось благодаря (его) наставлениям, или это или другое не имело бы успеха, ежели бы к советам прислушались. Панеальбо всегда с охотой изображал людей и рассказывал детские анекдоты. Однако тогда в Мадриде не любили ни советников, ни «плановиков», а также изобразителей людей и рассказчиков детских анекдотов. Панеабло не хотел оскорбить никого в Мадриде; он чувствовал, что не все разрешенное тоже уместно. Он понимал, что человек с положением не должен давать примеры неуважения к Высшим. Он чувствовал, что правду должно говорить только тем, которые хотят ее услышать. Панеальбо, глубокий знаток государственного права, который когда-либо существовал на свете, в полной мере чувствовал, что при неограниченном единовластии правителей так же хорошо жить, как и при ином правлении, ибо гражданам можно позволить вести переговоры по светским вопросам, как это можно видеть на примере Пруссии и Дании. Панеальбо считал также, что если правительство не желает (следовать) идее свободы своих подданных внутри государства, то хуже тем, которые испытывают зуд к писательству: оно дает повод (изо всех сил) напрягаться по этому вопросу за границей. Панеальбо знал обо всем этом, но также считал, что правительству не должно противиться насильственно, что исходя из любви к порядку необходимо внимать его несправедливым и глупым требованиям, что осуждением министерской системы, дабы принести пользу, упражняются во всем мире, и что министры должны быть готовы к такому положению вещей, дабы быть в состоянии защитить себя. Кроме того, Панеальбо никому не хотел в своем отечестве принести вреда и не дразнить короля Испании, но откровенно желал притязать на его благосклонность.

При таком положении вещей Панеальбо, чтобы объединить обязанности и все упреждающие меры, использовал подсобное средство, которое иному другому человеку сулило бы меньшее несчастье. Он обратился к испанскому погонщику лошаков, которого встретил у ворот Бордо и поручил ему доставить один экземпляр рукописи в Мадрид. Панеальбо знал, что из-за сатиры Мелибея Приключения барона де Фенеста, и других подобных, напечатанных во Франции книг[40], погонщик животных будет при въезде во Францию проверен альгвазилом. Но он и хотел, чтобы книга попала именно в руки ведомства, которое должно следить за торговлей книгами. И он знал, что известие дойдет до короля и всех его министров. Со стороны автора, таким образом, косвенным путем было испрошено у причастных к этому делу служб молчаливое разрешение, т.е. благородным и законным способом, какой только был возможен.

Панеальбо ни в коем случае не хотел сделать свое сочинение известным во Франции, прежде чем он получит ясное или молчаливое согласие из Мадрида, или негласный ответ о разрешении вернуться в Испанию, однако история пошла совершенно по иному пути, который он не ожидал. Все издания его сочинения были кем-то куплены, не имеющим права их продажи. Того подвигли к договору, дав ему, между прочим, в три раза больше денег, чем издание стоило, а выплата была совершена третьим лицом, который о сем предмете ничего не знал. Панеальбо был поставлен в известность обо всех этих событиях впервые после сделки. Он почувствовал себя ограбленным, обложенный денежным штрафом, ожидающий свидетельства благосклонности, которые он думал получить за свое сочинение от королей Испании и за законность своего поступка. Глубоко переживая по поводу такого исхода, Пане-альбо опубликовал в еженедельнике Бордо пространную жалобу, из которой я цитирую избранные места: Я очень хорошо знал, что испанское правительство не разрешит ознакомление с отдельными частями моей книги, и если я не удалил их, то случилось это потому, что я считал полезным представить их очам короля Испании; и ежели они выполнили бы свое назначение, то сожаления об их отсутствии не могло бы возникнуть. Я верил в то, что если бы я сделал свое сочинение известным в Мадриде, то второй и единственный шаг, который мог бы далее произойти, это тот, что именно меня подвергли бы необходимым ограничениям, дабы сделать мои сочинения угодными испанскому королю, либо сызнова переделать некоторые листы, что неизмеримо легче (для меня), чем автору, который путешествует по полям фантазии, никогда не изображая реального пространства. Либо скупили бы весь тираж, чтобы распределить его бесплатно во времени и по случаю от имени правительства. Я рассчитывал на утонченность министра, на которого я, как мне вменяется в вину, намекал, и я думал, что он во имя своей чести будет вести себя с выгодой, позаботится об известности сочинения. Дон Карлос Панеальбо, кастильский дворянин, не такого рода, каким мы представляем себе издателей книжек; он знает, что ум повелевает никого не оскорблять, даже если существует опасность совершить это, и что благородство, с другой стороны, требует в противном случае того же… В любом произведении, в котором необходимо изобразить человека естественно, иногда даже без этого желания, в случае воспроизведения людей, которых ты знал, необходимо обладать большим умением и опытом, необходимо многое увидеть и путешествовать, чтобы смочь запечатлеть оригинал. Итак мы видим, что художники придают фигурам своих произведений черты своих возлюбленных, своих жен, своих детей, своих кузин, своих кумов и кумовьев. Мысль, которая влияет на воображение, непроизвольно под пером обновляется. Если особенные и непознанные обстоятельства (жизни) человека показаны в фальшивом свете, он должен представить себя знатоком и может отдельные черты жизни другого смешать с чертами жизни собственной, ежели это необходимо для фактической наглядности. Фенелон был под подозрением, и конечно по праву (справедливым), в желании изобразить Людовика XIV и его министра Люву под именем Идоменея и Протесилая; покоя Фенелон не обрел… Есть бесконечное различие между изображенным и действительным. Естественно, что повсюду, где господствует изображение реального преступления, исследование цели преступления – условие затрудненное или облегченное. Но состоит ли цель автора исключительно в изображении реального преступления? Никогда, ибо если публика обладает ключом к изображаемому в произведении, успех тот же, как если бы персонажи были названы во всех письмах. Что касается людей, которые не посвящены в тайну, «злодейский» замысел писателя в их восприятии отсутствует. В сатире буквальной отстаивается ясное убеждение, сатирой изобразительной наслаждаются, признавая некоторые неясные моменты в ее понимании, особенно в последнем случае, когда слово раскрывает загадку, знание (фактов) теряет свою роль. Это примета «Характеров» Лабрюйера, одной из (великих) сатир-аллегорий, какие только могли быть. Потомки будут читать это сочинение как произведение нравоучительное, описывающее человеческую природу в целом. Во все времена можно видеть, что государственный произвол был терпим в отношении к аллегорическим произведениям, но иную форму словесного искусства он не мог бы перенести, ибо «аллегория в себе и для себя является поклонением величию…» Если хочется оценить достойно цель и намерение писателя, следует считаться с тем, как и почему, и благодаря кому, писатель возвысился так, что «смог» поставить во главу угла подобную цель, даже если это привело к нападкам или вынужденной защите.

Анатомировать природу или глубину таланта, его ум и утонченность, означает нападки на его славу. Среди многих сказочных персонажей, о которых я высказывался в своих сочинениях, не существуют такие, о которых я старался бы сказать больше доброго, нежели злого, не посягая без причины на их честь. Если со мной хотят поступить так, как предписывает справедливость, необходимо возместить моей семье денежный штраф, которым они были неправедным образом обложены, ибо во всех возможных случаях не штрафуют того, кто сам указывает на себя… Если мои сочинения будут когда-нибудь публично распределены испанским министерством, то они послужат для того, чтобы я обрел всеобщее признание и объяснят, какое существует различие между мной и моими врагами[41].

Все это замечательно, но мы хотим сейчас покинуть Карлоса Панеальбо, но прежде сделать одно замечание. Короли, вероятно, любят правду, однако не так, как их министры. Эти хотят избрать художника согласно их вкусу для изображения собственных персон; настолько, насколько возможно, они не переносят насмешек; так быстро, как это возможно, рано или поздно, изыскивают они повод к отмщению. Рассказывают, что Карл II, король Англии, когда увидел кого-то во «Вращающемся домике», спросил, в чем состоит его преступление. Сир, ему было сказано, что он изготовил постыдное сочинение против ваших министров. Ах, экая важность, – ответил король, – почему он не направил (его) против меня, с ним бы ничего не случилось.

Карл II в своем дворе подражал немного галантным нравам Людовика XIV, а его возлюбленная, герцогиня Портсмут, была прекрасной и любезной дамой. Можно было встретить галантное (поведение) при дворе королевы Анны, племянницы Карла II. Она обладала искусством одновременно любить герцога и герцогиню Мальборо, причем мужчину из-за его жены, а его жену ради ее мужа, понимайте как угодно. Когда герцог исполнял поручение, стоя во главе английско-голландских войск, она находилась в большом смятении. Серьезнейшие зубоскалы города Лондона наслаждались тогда знаменитой песней: Мальборо, коего мы еще поем, ежели мы хотим развлечь малюток в колыбели[42].

Обхождение Людовика XIV много внесло, чтобы сделать утонченнее нравы Франции и чтобы достичь еще большего, он сделался известным в первые годы своего правления постановлением о дуэли. Это решение оценивалось по-разному, в зависимости от людских предрассудков или от людского доброго благоразумия. Я вспоминаю о сем предмете, подслушав беседу в версальском парке между шевалье Лакруж и шевалье де Варинза. Первый нападал на дуэль, другой защищал ее. Я попытаюсь слово в слово передать их разговор.

Итак, Варинза, говорил Лакруж, несмотря на то, что вы, благородный рыцарь, бейлиф с мечом, все-таки решили калечить и убивать своих ближних, если они даже в малой степени оскорбляют вас. – Друг мой, я сейчас такой же хороший философ, как и любой другой. Я вижу в дуэли жестокий и смехотворный предрассудок, но однажды он стал существовать, и я при всех особенностях этого обычая присоединяюсь к большинству. Что касается меня, то я поступаю, исходя из причины, вызывающей дуэли, а не исходя из нравственных представлений массы, ораторствующих резонеров. Если большинство не право, я нахожу невыразимое наслаждение представить их мнение вершиной (мысли). Хороший логик испытывает большое удовольствие в борьбе с предрассудками как некий драгун, вступающий в борьбу с людьми. Ежели не существовало бы обычая единоборства, на тебя беспрестанно сыпались бы оскорбления. В противном случае их было бы меньше. Если бы можно было безнаказанно оскорблять людей, общественное мнение, исходя из этого общего места, которое выглядело бы достаточно грубым, это сделало бы безнаказанность позволительной, в то время как, напротив, кажется сейчас одобряют тех, кто оскорбляет, и которые защищают каждый свой шаг со шпагой в руке.

Дуэль никак не препятствует тому, что мы можем быть оскорблены людьми из народа; было бы это менее привычным, мы получали бы оскорбления не со стороны наших товарищей по сословию, но от тех, кто стоит ниже нас. Но учтивость нравов все-таки нечто драгоценное, и дуэль неизбежна, дабы присущую ей галантность по праву сохранить. – Первое предложение я снимаю, но не второе. Утонченность нравов достигают, обретают, усиливают (ее значимость) благодаря добрым правилам, через распространение знаний, через возвышение искусства на примере роли великих (людей) в государстве, и да, если хотите, в результате влияния прекрасного пола, но не благодаря дуэли, которая делает людей заносчивыми и хитроумными в то время, как она разрушает важнейшие основы образования, а именно взаимную снисходительность. Между тем дуэль является необходимым злом, дабы предупредить кровную вражду. Все это совершенно неправильно при современном состоянии нравов в Европе; большая часть дуэлянтов не прибегала бы в своем убежище к ножу, ежели бы им была запрещена «справедливость шпаги». Дуэль необходима, дабы поддерживать воинственный дух народа. Какое вы имеете представление о мужестве ваших соотечественников? И можете ли вы верить, что подобное средство раздражения необходимо? Вы не видите, что люди принадлежат к воинственному народу, не являясь дуэлянтами. Дух преодоления борьбы с мелочами, которые чаще всего вызывают дуэли и, которые полностью противоречат мужскому чувству – (путь) единственный, делающий воина способным к его ремеслу. Должен ли я привести вам пример народов древности, но как вы будете вести себя, если вас оскорбят, или же вы имели несчастье оскорбить? В первом случае я мог бы терпеливо это перенести, в убеждении, что никакое поношение не может нанести вреда моему характеру и я удовольствуюсь тем, что предаю оскорбителя общественному осуждению. Но, если я столкнусь с тем, что выступая против кого-либо не проявил должного уважения, для меня становится долгом, сделать ему очевидным мое раскаяние. Таким образом я продолжаю служить учтивости, основным ее правилам, не одобряя между тем мою невнимательность и стараясь в дальнейшем возместить ее уважением. – Однако прибегнете ли вы в таких обстоятельствах к отказу от вызова на дуэль? – Конечно! И вместо того, чтобы (исподволь) из всего этого сделать тайну, я был бы уверен, что необходимо отважиться на то, чтобы мой отказ сделать известным. – Это дань мужеству, чтобы таким образом сломить упорство общественного мнения, и большая заслуга, чтобы не оставаться угнетенным грузом насмешек и пересудов. Поэтому я в ожидании, пока ваш способ (дуэльного) поведения не станет более известным и общепринятым, прежде чем принять его. Тем временем, мой дорогой Лакруж, как можете вы, имеющий две или три сотни возлюбленных… думая и живя, как свободный эпикуреец, как можете вы объяснить ваше выступление против дуэли?.. Мой друг, совершенно неправомерно видеть в дуэли преступление против религии; хотите быть турком или язычником, но если вы человек, то вы должны оценивать дуэль как преступление; ежели вы разумны, вы должны ее оценивать как нечто нелепое, и ежели вы принадлежите к гражданскому обществу, то должны видеть в ней отсутствие порядка, который нельзя терпеть, которая парализует все общественные и иные связи, когда она на место великодушия ставит вражду по пустякам, является одной из причин, согласно которой новейшие народы в сравнении с древними находятся в самом низком состоянии, что заметно в большинстве случаев. К тому же образовалась глупость определять дуэль как преступление против религии, чтобы молодые люди, которые с начала мира всегда обладали небольшой привычкой устранять любой вид угнетения, находили удовольствие сохранять чудовищные обычаи, кои они могли бы отвергнуть с отвращением, если бы всегда довольствовались воспринимать их под действительным углом зрения. – Все прекрасно, господин де Лакруж! Мы можем, что (очень) желательно, искоренить дуэли, но чего можно этим достичь? Наши законы должны быть согласны с нашими нравами: ne quid nimis[43]. – Господин защитник дуэлей, вы знаете, что принципы не меняются, и что единственное, что затем возникает, это учитывать особенности их применения с обстоятельствами. Врач всегда пытается излечить болезнь, каковы бы не были симптомы этой болезни, но после ее проявления он прибегает к разным лечебным средствам. Ах! Сейчас мы на верном направлении: итак, признаетесь ли вы, что суду маршалов Франции следует поручить решить задачу, в какой форме дуэль должна быть разрешена. Это имело бы такое же большое значение, как желание возобновить «суды любви», поручая им решить, в каких случаях дамы могут быть учтивыми со своими любовниками. Все-таки необходимо установить особое законодательство для дуэли, ибо приравнять убийцу и дуэлянта глупо. Дорогой Варинза, я знаю очень хорошо, что в действительности между ними существует большое различие, но по справедливости их нет, и никакая человеческая власть не в состоянии воспрепятствовать тому, что подобное и особое поведение опирается на общепринятые (нормы). Везде, где дуэль категорически запрещена, она уподоблена закону об убийстве и подчинена соответствующему наказанию. Однако в дуэли дуэлянт выступает как самоубийца, но не как убийца других. – И тем и другим. Самоубийство по праву внесено в законы, которые должны убийству противодействовать. Если самоубийца завершил свое деяние, он уже не подлежит наказанию, ибо преступника следует извлечь из иного мира, что привело бы, разумеется, к трудностям, но можно наказать намерение самоубийцы законным путем. Все это возможно, но Людовик XIV установил особый свод законов для дуэли. Он был неправ, и это произошло лишь для того, чтобы польстить его склонности: оскорбление Его Величества ему предложили считать преступлением. И как следствие возникло (мнение), что согласно закону убийство из-за угла и дуэль приравнены, и на это последнее было перенесено то отвращение, которое пробуждает другое. Законодатель, таким образом, дал общественному мнению моральный толчок, и оно постоянно воплощается в странах, где законы соответствуют главным принципам, проистекающим от здоровой разумности. Однако, прежде чем удастся приблизиться к подобному результату, как много еще должно пролиться крови? Нисколько, господин Варинза! Из сотни приговоренных дуэлянтов я хочу, чтобы король простил девяносто девять (из них), ибо я поступаю не по нравственным принципам, отраженным в теории, но исходя из воплотившихся на практике. Все-таки я желаю, чтобы этим принципам присягали, ибо нет никакого иного средства постепенно выкорчевать предрассудки. Если законодатель или власть по-доброму относятся к дуэли, то нельзя, чтобы военнослужащие превратили это в заслугу. И более того, если иметь мужество существовать, не будучи дуэлянтом, конечно, не должно полностью выглядеть отстраненным от этого, чтобы по возможности быть им. Сделаем мы, таким образом, вывод, что в образованном народе дуэль запрещена законами, но благодаря единичным случаям, которые более или менее редки, следует простить дуэлянтов. Знаете, господин Лакруж, что ваши предложения ни в коем случае не дурны. Я сейчас же хочу о них сообщить моему брату, Советнику парламента, который должен об этом поговорить с господином Канцлером, который (в свою очередь) должен рассказать госпоже маркизе де Ментенон, которая о сем должна поведать королю, который… не захочет об этом слышать. Шевалье, он об этом осведомлен, и мы увидим, не правда ли, мы увидим, что из этого получится[44].

Такой была беседа, к которой я прислушивался с большим вниманием. Я часто вспоминал ее вновь и вновь в Париже, где действительно господствовала эпидемия дуэлей, которая грозила гибелью целому поколению журналистов. Тем временем Франция надлежащим образом положила начало борьбы с этим обычаем, было ли это против чинопочитания, удерживающегося в Европе, против состояния ее правительств, против прекрасных и благородных обычаев, господствующих в Париже, оставлять униформу в казарме… Дуэль в своем существе несовместима с конституционным законом свободы прессы и равенства сословий. Злоупотребление, которое ограничивалось одной единственной кастой, могущее быть терпимым, прекратило свое существование, если подходило к тому, чтобы сделать выбор между его всеобщим приятием или его уничтожением. Основной постулат конституционного правления есть уважение Закона, следовательно, предписания закона против дуэли при таком правительстве невозможно было бы нарушить. Это все настолько верно, что дуэльные нравы не долго сохранялись более в Европе.

Глава VIII

Странствие Вечного Жида со времени смерти Людовика XIV Французского до сегодняшнего дня

Я знавал Париж времен Регентства; я плутал во дворце под предлогом продажи драгоценных камней. Я был знаком с некоторыми господами и дамами, великие дела коих сохранились в скандальной хронике. При всем моем личностном восприятии и наблюдении, я верю, что обнаружил одну из погрешностей историков. Частной жизни герцога Орлеанского не следует приписывать маленькие грешки парижского дворянства его времени. Принц, которому его возлюбленная в лицо и открыто заявила: После того, как бог сотворил человека, он сделал из экскрементов душу принцев и лакеев, – никто с точки зрения уважения нравов, кроме него, не мог задавать тон. Напротив, он был его носителем. Господа и дамы двора были теми, кто был вынужден выполнять предписания регента, дворец которого как центр сплочения не мог служить образцом. От одной знатной персоны я получил следующее разъяснение. Я сообщаю о нем, но все же не осмеливаюсь ее назвать, несмотря на то, что она давно мертва и погребена, и не может более этого отрицать.

Побочные браки Людовика XIV были собственно причиной необузданных распутств, которые вскрылись после его смерти. Мужчины, которые в юном возрасте находились рядом с ним, Катонами в их возрасте не были, ибо они не женились на ученицах Нинон де Ланкло, которые были бы достаточно счастливы извлечь пользу из их долга. Их дети превратили в систему то, чем упражнялись их отцы без какой-либо системы. Воздействие, которое оказывал в своей юности Людовик XIV, важнейшая суть коего была в старости утрачена, осталось после его смерти без узды. Все это разве не вымысел?[45].

Людовик XIV был виновником плохого тона, господствующего в обществе (времени) регентства, но все же это было хорошим тоном Людовика XIV. Двор с давнего времени вошел в поговорку, и по праву достойному, ибо его камердинеры соблюдали благородные приличия и утонченные нравы по сравнению с множеством высоких господ, их современников. Однако, что же такое «хороший тон» и как можно ожидать его выражения. Прежде всего, он отличается в зависимости от положения личности, и первое правило хорошего тона заключается в том, что необходимо обладать манерами своего сословия. А посему Вечный Жид должен непрестанно блуждать туда и сюда. Затем следует сказать, что хороший тон является не чем иным, как отблеском тех или иных восхвалений качеств, возбуждающих предпочтение или удивление. Лучший способ обладать видимостью этих качеств, иметь их в действительности.

Чтобы быть веселым, должно веселым быть; придворные Людовика XIV очень хорошо развлекались при дворе, поэтому они и в городе находили забаву. Привычка жить с всесильным монархом на дружеской, но не на доверительной ноге, привела тем самым к возникновению внешнего проявления такой утонченной гордыни, которую благодушные люди назвали величием, потому что оно бросается им в глаза даже без всякого внешнего выражения и потому, что оно дозволяет им верить, что великий человек разрешает им частично прикоснуться к его славе, из которой они создают такое возвышенное представление, будто она сама необходимо проистекает из своей безмерности и необходимости лишать слабых ее блеска. Утонченная гордыня лучше, чем варварская, ибо она, по меньшей мере, выявляет, что имеется навык, предрасположенность к ней, но скромная простота еще лучше, ибо она доказывает, что (у ее носителя) имеется и душа.

Люди, которые скучают, вряд ли могут обладать хорошими манерами; их духовные способности дремлют и они погружаются в состояние маниакального сна, где душа есть то, чем для тела является голод. Страсть вступить в связи с людьми высшего, чем наше, сословия, является самой печальной болезнью, которую можно перенести.

Кавус считается у Расина поэтом, Расин считается у Кавуса придворным, сказал Людовик XIV. Эта горделивая переоценка значимости поэтов была в восемнадцатом веке широко распространена в Париже. Великие творили ученых (мужей) двора, как и ученые создавали для больших господ королевский двор. И все-таки между ними существовало различие, а именно, те помогали исчезновению своих денег для того, чтобы пригласить ученых, тогда как эти расходовали свои слова в несвязной или связной речи, дабы польстить великим господам; и ежели они за обедом или ужином хорошо откушивали, то затем отправлялись в кафе «Прокоп», где замечания на счет их покровителей возбуждали мое большое неодобрение. С определенного времени я стал часто думать, что большие господа должны жить со своими возлюбленными, а ученые со своими книгами, и они, таким образом принадлежащие к обоим классам, должны выбрать одно из выше названных вещей[46].

Если некто посещал Париж пятьдесят или шестьдесят лет назад, чтобы удовлетворить свое любопытство по поводу разных предметов, то (ему) необходимо было сунуть свой нос в общественные дела и угождать дамам. Сегодня не церемонятся, в десять часов утра встают перед воротами дворца Бурбонов, в полдень, в двенадцать часов, входят внутрь, если это возможно, и скоро появляется министр в вышитом или чиновничьем платье, чтобы поведать о своих хлопотах по (улучшению) состояния королевства, о развитии политических дел и об осуществлении политических интриг. Что вы хотите после подобных новостей делать в залах (дворца), не исключая разве что высмотреть здесь, прекрасны ли дамы, сохраняют ли они честь улицы Вивиен, учтивы ли они с чужаками и кажутся ли они верными своим любовникам?

Ничто в мире так не трагично, смехотворно и вредно, как обычай маленького кружка повсюду порождать женские сплетни, копание в мелочах и ребячество. Жители любой страны должны знать друг друга. Женщины обязаны хорошо развлекаться, мужчины не скучать, но все это должно совершаться хорошо выверенным способом. Повсюду, где с развлечениями обходятся так, словно они могут быть некой сделкой, обращаются с делами так же легко, словно они являются развлечениями. Не должно быть, чтобы человек, дабы попасть в избранный круг и там играть определенную роль, прилагал весь свой талант и душу, которые он мог бы употребить на полезные дела.

Жизнь в кружке приводят большинство мало занятых (людей) к скуке или требует от них совсем неподходящего времяпрепровождения; это приводит к тысяче перебранок, раскрывает внутреннюю сторону домашнего обихода, разрушает связи семейной организации и побуждает людей так же бесполезно, как и убыточно, жить на широкую ногу. Короче, эта система обладает определенным числом сбоев, подсчет которых скучен, но остановить их причину было бы довольно легко.

Людовик XIV взял на себя труд развлечения дворянства своего королевства, и это стало у него важнейшим средством управления. Некий господин, который в то время, когда повсюду очень сильно страдали от скуки, не побоялся бы попасть в Бастилию, но не мог бы ни за какие деньги отказаться от участия на празднике в Версале. Господа из Лангедока, из Бретани и сам Дофин предпочитали лучше увидеть в зале Марли красивых дам, чем рассориться с двором и как раз в то время, когда они защищали государственное уложение против господина Кольбера или господина Сегюра. Благодаря балам и увеселениям Людовик XIV укреплял свою власть, и мы видим совсем по-новому великого завоевателя, с успехом применявшего этот метод. Однако он был очень недешев, и не было бы большой беды в праздном обслуживании только себя.

Обращая внимание на развлечения (двора), я не видел ничего лучшего как тот способ, при помощи которого жили тридцать лет назад в Италии за счет казино и зрелищ, который возник именно в этой стране не для пользы ученых, но для радости безработных, которые, по меньшей мере, так же полезны обществу, как и те, или конечно в тех местах, где они появляются со свободными деньгами, а посему должны получить признание.

Чтобы быть глухим к нравственной сущности семьи, все правительства должны побудить жителей учредить казино и сценические игры, дабы они послужили исходным началом единства. Таким образом создают городские улицы, чтобы люди, которые путешествуют по стране, не наталкивались на пашни. Что я имею к моей чести сказать, это широко известная правда древних законодателей, однако с момента их смерти забывается многое.

Учителя нравственности очень часто в своих оценках касаются моды, балов и игрищ. Это вещи, либо обладающие значимостью, либо нет, соответственно тому, обладают ли их толкователи опытом или нет. Чтобы привести к согласию человеческую природу и здоровый разум учителей нравственности, все те, для которых названные вещи вошли в привычку, должны сделать это сразу, а другие не должны пытаться придавать им больше значимости, чем они того заслуживают. Так как я человек бездеятельный и не являюсь женщиной, и потому, что слабо стою на ногах, то, напротив, уверяю вас и всех других, что среди всех земных вещей лучшими являются зрелища, и что они могут быть бесконечно полезны, дабы управлять бездеятельностью.

Первым делом я намереваюсь сделать распространенным Учение о моде в двенадцати фолиантах, из которых каждый состоит из тридцати и более того из тридцати одной главы, которые, в свою очередь, включают в себя двадцать четыре параграфа, а всему сочинению присовокупить историко-критический и политически-литературный комментарий, а также триста шестьдесят пять гравюр. Я постараюсь указать, в каком масштабе можно оценить моральное состояние фривольной женщины после обычного осмотра ее платья. Я постараюсь разгадать сердце, душу и образ прекрасного творения, которое воспитанник Филиппа Доброго принимает поначалу за маргаритку[47], чью привлекательность, однако, он приносит в дар беспредельному поклонению[48]. Я постараюсь показать то, что каждый уже знает: существует образ элегантности, который предполагает и вселяет известное нечто, что одному нравится, а другого возмущает, тогда как существует иной стиль элегантности, созданный для того же, и предполагает в женщинах направленные против них самих определенные представления о роскоши, гордости и уважении личной ценности. На деле оба вида биржевой деятельности кошелька супруга одинаково печальны, а для семей, которые по воле случая не зажиточны, одинаково пагубны.

Однако не высказываюсь ли я как мудрец вместо того, чтобы повествовать как (обычный) путешественник. Обратимся мы лучше к Мадриду и посмотрим, как Филипп V флиртует с принцессой Орсина. Этот князь сделал бы лучше, если бы повесился или утопился, чем обладать реальной возлюбленной. Напротив, из-за своего меланхолического характера он нуждался в выдуманной любовнице. Утомленные в силу каких-то причин, ум или сердце ввергают человека в такое состояние, что исполнение его воли становится для него трудным делом, поэтому он не требует от себя ничего иного, как для пользы другой персоны отказаться от этого. Частные лица не всегда находят обаятельных женщин, которые хотели бы сделать подобное приобретение. Но принцы ищут не напрасно, и они всегда встречают некую принцессу Орсина, более или менее прекрасную, более или менее обладающую манией повелевания.

Любовные увлечения Людовика XV маркизой де Помпадур и другими прекрасными женщинами не подобны в целом увлечениям Филиппа V. Мне рассказали в то время от двух до трех сотен анекдотов об «Оленьем парке», где имелось довольно хорошо прирученных сучек, однако я не могу более вспоминать о них. Венера тогда проживала в Версальском замке, а маршал Ришелье был ее главным исповедником. Этот человек в течение своей жизни занимал прочные, а также множество неустойчивых должностей, что принесло ему много славы и (доставило) большое наслаждение, однако к несчастью его галантность была совершенно не подобна той, присущей Генриху IV, ибо, в сущности, маршал был законченным эгоистом. Женщины признавали его учтивость, не не обретали его благосклонность. Говорят, он привнес актуалии своей эпохи на Елисейские поля с Нинон де Ланкло, с Фонтенелем и Вольтером, жизнь которых доказывает, что ничто так сильно не помогает быть любимым каждым, как не любить никого. Правда и то, что люди являются ясновидящими, благородными и рассудительными[49].

В то время, когда Людовик XIV бесконечно гонялся в Версале за удовольствиями, король Карл VI в Вене наслаждался способом достохвальным тем, что разрешал ставить оперы Метастазио. Я знавал королеву в годы ее юности и почитал ее до одного определенного момента, несмотря на ее пристрастие к властолюбивому Каунитцу и многим другим, достойным ненависти личностям. Почему все-таки женщины, управляющие государством, не избирают министров своего собственного пола? Я почти уверен, дела пошли бы тогда лучше. Я должен сказать слово о Фридрихе II, которого с полным правом называют мудрецом из Сан-Суси, ибо его характеру было присуще некое доброжелательство, однако такое же сильное себялюбие, развитое и среди мудрецов, которых он содержал у себя словно редких зверей в зверинце. Я видел его в парке Подсдама, в больших сапогах, в шляпе на ушах и с его длинным рогом. Этот князь должен был выглядеть как великий полководец, однако его следует считать деспотом, но не великим королем. Он истощил свое королевство из-за жестких требований, которые не находились в гармонии с его средствами, и уготовили его наследникам печальное будущее[50].

Во время правления Людовика XV я жил почти непрерывно во Франции. Тогда это была та страна в Европе, где можно было содержать себя наилучшим образом. Так как я не мог жить в Париже более трех дней, я использовал свое время для того, чтобы посетить замки в различных провинциях государства, где жили персоны, обращающие на себя общественное внимание. Я был, к примеру, в Бреде у Бордо, дабы увидеть здесь президента Монтескье. Я сказал ему много лестного о его книге «О духе законов», которую я незадолго до этого купил на лейпцигской мессе. Я высказал, что он должен быть очень рад уважению, которым он пользуется во всей Европе. Мой друг, – сказал он мне посмеиваясь, – величайшее преимущество, которое я нахожу в этом, есть то, что англичане бредерское вино, которое посылается в Лондон, покупают дороже, чем прежде. Он говорил затем о политическом влиянии климата, и я не мог оспаривать, что жители теплой страны, которые целый год могут вместе все время балагурить на рынке, должны быть более услужливы, чем те, которые цепенеют от холода, вынуждены жить разобщенно друг с другом у камина.

Я посетил Бюффона в Монбарде и был препровожден в кабинет одной из башен, где он работал в течение целого дня. Люди и звери одинаковым образом сохраняют глубокое почтение к его имени. Особенно память его дорога портным и швеям, ибо он беспрестанно повторял: человек, который хочет быть достойным этого имени, должен быть хорошо одет. Он проповедовал это учение, используя свой собственный пример, и утверждал, в плохо одетом (человеке) не могут «проживать» ни добродетель, ни заслуги. Я думаю со своей стороны, что великий естествоиспытатель прав. По этой причине, и чтобы обладать внешностью, отражающую высокий вкус, я пять или шесть веков назад облачился в симпатичную одежду немецких евреев.

Я знавал Жан-Жака Руссо в его уединенном жилище в Монморанси; я сидел (и я говорю на этот раз правду) на том же самом камне, где женевский философ сидел каждый день. Этот человек имел, говорят, превратный ум и добродетельное сердце. Я не знаю об этом; все, что я могу сказать, это то, что он обладал большим красноречием, сильными ощущениями и огромным себялюбием. Однако он владел средней ученостью, он распространял лишь рассуждения древних, сделав их легко доступными (для понимания), и если я не ошибаюсь, потомки откроют в нем лишь элегантного прозаика.

Я видел господина из Фернея в саду его замка со шпатом в руке, в бархатной шапочке, в чудовищном, косо надетом парике, в большом пальто и с красными каблуками, словно в его персоне соединились одежды людей различного возраста и (разных) стран. Маленький адвокат бесподобно владел своей ролью владельца поместья. Он не любил, как мы знаем, евреев, но все же принял меня очень хорошо и остроумно беседовал со мной насчет моих предков. Он действительно с быстротой молнии рождал остроты и шутки, на которые я вздумал отвечать, когда я шутил над вельшами. Однако господин из Фернея не потребовал от меня ничего получше, и так как у него любовь к отечеству часто имела вес наравне с философией, то он направлял свои оскорбительные речи против своего собственного отечества, о котором он говорил скромно, оставив в покое мое. Затем он позвал свою племянницу, мадам Дениз, принести мне небольшой паштет, и пожелал мне здорового сна.

Имя Вольтера побуждает меня вспомнить Бомарше, издателя его произведений, а это воскрешает в памяти пьесу «Свадьба Фигаро», которая, между прочим будет сказано, являясь новинкой очень понравилась. Она имела одно за другим сотню представлений; я видел большую часть из них, ибо я сознательно хотел обойти мою судьбу, между тем я на исходе третьего дня спал в городах Гонесс или в Панта, а на другой день приехал в Париж. Маленькая мамзель Оливье с ее прекрасными голубыми глазами, в костюме благородного юноши, вскружила мне голову: но я должен был быть терпеливым, а иное предоставить большим господам и главным арендаторам.

Публика (в спешке) бежала после пьесы, ибо имелись (на сцене) миловидные актрисы, а также в связи с определенным количеством вставок в пьесу, которые отражали не совсем правду, однако по-настоящему были очень интересны. Я чуть не умер со смеху, когда несколько лет спустя, в Кобленце, услышал одного престарелого господина с большими накладными волосами, покрывающими лоб, который на полном серьезе приписывал (нравственное) падение дворянства «Свадьбе Фигаро», как будто сумасбродства Альмавивы и замечания камердинера сами по себе могли произвести такое большое воздействие, как в Риме производили Пасквинады и Марфориады[51].

В Трианоне я видел первый английский сад, который находился во Франции. Я видел королеву Марию Антуанетту в ее полной красе и полноте славы. Я лицезрел Версальский двор, утопающим в роскоши, а Париж в расточительстве. Когда я покинул это место в 1787, дабы посетить Екатерину II в Петербурге, я не видел ничего такого наперед, что должно было произойти во Франции двумя годами позже.

По моему возвращению я увидел многое, но так как я не желал извлечь из этого, о чем уже было известно, поучение, то об этом я не желаю говорить: ни об открытом заседании Генеральных штатов, ни о взятии Бастилии, ни о 14 июля 1790, ни о 10 августа 1792, несмотря на то, что все это я видел своими собственными глазами. Я не хочу высказать все разом и во всей полноте, и выложить каждому бесценные анекдоты, героев коих я оберегаю. Я отобрал поэтому лишь часть (знаний) о том, что произошло в Европе за тридцать лет, которое не следует разглашать вовсе. Однако, будучи немного болтуном (так как я немного болтун), то прошу о разрешении, сделать два или три замечания, прежде чем я выброшу мою чернильницу из окна.

Большая часть тех, кто называет себя мыслителями, ежели они говорят о Французской революции, то делают ложное заключение, которое состоит в том, чтобы объявить причиной то, что (на самом деле) является событием прошлого, или же принимают за влияние на Французскую революцию то, что также относится к событию более раннего характера. Волнения, говорят одни, происходят во Франции после созыва Генеральных штатов, итак они следствие созыва Генеральных штатов. Свобода, говорят другие, возникла во Франции с момента низложения дворянства, и как следствие существование дворянства было препятствием для укрепления свободы. Ах! Мои мудрые и окрашенные в три цвета господа философы, когда вы прекратите говорить глупости и терзать уши всей Европы надоедливыми, самим себе противоречащими утверждениями!

У язычников, говорят дюжие остроумцы, боги были детьми страха. Праведные остроумцы могут сказать: все события Французской революции были детским страхом. Не страшились ли мы в праведное время падения французской монархии – она не пала. Если бы королевское окружение не боялось новаторов, то оно могло бы ужиться с ними; и если новаторы не страшились бы королевского окружения, то они бы не изгнали его.

Никто не видел более (исторических) событий, чем я. Никто не может, кроме меня, сопоставить характер различных эпох. Я всегда встречал одну и ту же массу (людей), помесь добра и зла, (хорошего и тошнотворного), но то и другое я встречал распределенным в различных образах и в различных отдельных людях в зависимости от времени, в зависимости от места. Я понял, что провидение в различные эпохи находит способ равновесия между количеством и качеством, уравнивая все, что направлено одно против другого. Наша современность обладает большими преимуществами: они оплачены менее, куплены менее дорогой ценой. Но ими должно наслаждаться, ибо они однажды (все-таки) куплены. Добродетель обладает сегодня большим количеством подводных камней и большими средствами, чем обычно. Впрочем мы воспринимаем время, каким оно есть (на самом деле); сердце желает предать забвению прошлое, дух хочет помнить о нем, и все становятся удовлетворенными.

Посему, сказав это, я бросаю свое перо и предаюсь покою. История моего путешествия имеет незавершенную композицию, я буду поэтому возвращаться к ней возможно не один раз, включая между прочим некоторые непринужденные диалоги или снова их удаляя. У друзей и доброжелателей, которые так ревностны, как мои, у журналистов, которые так благосклонны, как (журналисты) девятнадцатого столетия, мое произведение должно выдержать по меньшей мере шестьсот изданий. Я надеюсь, последнее будет состоять из шестисот томов in folio, а времяпрепровождение праздных бездельников должно будет охватить одну четверть часа перед концом света[52].

Словарь отдельных имен и понятий

Глава 1

Кизик (Kyzikus) – милетская колония на северо-западе Пропонтиды у Мраморного моря.

Боснаж (H. Bosnage) – писатель, автор Истории евреев, 1834.

Бальнеарий (Balnearius) – специалист по медицинскому купанию в Древнем Риме.

Капсарий (Capsarius) – санитарный работник в римском легионе.

Декурион (Decurion) – член общинного совета в Риме.

Каведиум (Cavaedium) – центральный зал римского дворца или здания суда.

Остеариус (Ostearius) – привратник.

Басрельеф (Basreliefs) – рельеф, созданный на плоскости.

Триклиний (Tricklinium) – столовая в доме или во дворце.

Сторакс (Storax) – бальзам из коры дерева, употребляющийся как благовоние.

Цинамомум (Cinamomum) – род лавра, из отдельных частей которого выделывались благовония.

Милетские сказки (Милесиака) – сборник эротических историй, составленный Аристидом Милетским около 100 года до н.э., пользовавшийся в античности большой популярностью.

Берит (Beryt) – город, впервые упоминающийся в XIV веке, имеющий в эпоху эллинизма свою торговую колонию в Делосе.

Сегобрика (Segobrika) – римский городок, сейчас археологическое место.

Пиррон из Элиса (362 до н.э. – 270–275 до н.э.) – древнегреческий философ, основатель школы скептиков.

Offizia (Об обязанностях) – трактат Марка Туллия Цицерона, написанный в 44 г. до н.э. в виде писем сыну Марку, учившемуся тогда в Афинах.

Берит (Beryt) – город, впервые упоминающийся в 14 в. В эпоху эллинизма имел торговую колонию в Делосе.

Стригилис (Strigilis) – прибор из металла, с помощью которого атлеты удаляли после борьбы грязное масло с тела.

Бимштайн (Bimstein) – особый камень (щетка), употреблявшийся для маникюра и педикюра.

Каламистр (Calamistrum ) – сделанные из металла трубки для завивки волос.

Клепсидра (Сlepcydra – греч.) – буквально «крадущая воду». Сосуд с отверстиями, предназначенный для вытекания определенного объема воды; на заседаниях суда использовался как водяные часы.

Акант (Acantus) – растение, используемое как декоративное.

Криптопортик (Krуptoportikus) – часовня у дома

Гипокaстр (Hypocaustrum) – форма центрального отопления: горячий воздух в центре топки пропускается через систему отверстий или труб.

Мессалина (Valeria Messalina, ок. 17/20 – 48) – третья жена римского императора Клавдия, имя которой приобрело переносное значение из-за ее распутного поведения.

Поппея (Poppeia Sabina, 30–65) – вторая жена императора Нерона. Наделенная редкостной красотой, уход за собой возвела в настоящий культ. В частности, она принимала ванны из молока трехсот ослиц.

Глава 2

Сверистерий (Sphдristerium) – место в римском доме для игр и спорта.

Ипподром (Hyppodromus) – длинная дорожка для ристания на колесницах и скачек лошадей.

Фериак (Theriak) – лекарство, изобретенное как противоядие, использующееся в Средневековье как универсальное средство против болезней. Изобретено императором Марком Антонием.

Тиана (Thiane) – императорская корона на голове Гелиобала

Квиринал (Qurinalberg) – гора у одного из семи холмов Рима, северо-восточнее Капитолия.

Гальен Публий Лициний (Gallienus) – правитель Рима (260– 268).

Комус (Comus) – латинское наименование Комуса, бога пиршества и веселья.

Салоны (Salone) – городок в Далмации. Отсюда в письме своему сподвижнику Максимиану, ушедший на покой Диоклетиан сообщал, что удовольствие, доставляемое выращиванием овощей (латука), выше всех радостей обладания политической властью.

Архитриклинус (Architriclinus) – придворный хаусмайстер; зал для приема пищи.

Менагерий (Menagerium) – зоопарк; место для охоты, состязаний.

Иосиф Флавий (Josephus Flavius ок. 37 – ок. 100) – еврейский историк, автор дошедших до нас трудов на греческом языке «Иудейская война», «Иудейские древности».

Зенобия (Zenobia Septimia, 240–274) – царица Пальмиры. Объявила о своей независимости Риму, но после поражения была пленена. В 274 году во время триумфального шествия императора Аврелиана была проведена через Рим в золотых цепях.

Никомедия (Nikomedien) – античный город, современный Измит в Турции.

Mисопогон (Mysopogon) – буквально «ненавистник бороды» (Barthasser). Сатира Юлиана на греч. языке, направленная против граждан Антиохии.

Флавий Стилихо (Stilicho Flavius) – римский полководец и общественный деятель. Сын вандала и римлянки. Состоял на государственной службе при императоре Феодосии (IV в.).

Виндекс (Vindex) – понятие свободы в римском праве; защитник, борец против противоправных обвинений.

Глава 3

Хильдерих (Childerich)– король вандалов (460–533).

Хлодвиг (Chlodowich) – король франков (481–511).

Альбуфледа (Albufleda) – сестра Хлодвига.

Турне (Tournay) – французский городок вблизи Пиренеев.

Марли (Marly) – городок в одном из департаментов Франции; сад в замке Сан-Суси в Потсдаме.

Кадигха (Cadigha) – вдова, вышедшая замуж за пророка Мохаммеда (554–612)

Хильдеберт (Childebert) 487–558 – король франков; имя франкских королей из рода Меровингов (6–7 века).

Нарсес (478–573) – полководец и влиятельный придворный Восточно-Римской империи. После отставки Нарсеса императрица София в 568 году прислала ему золотую прялку и пригласила – поскольку престарелый полководец настоящим мужчиной уже не был – прийти и прясть в дворцовых покоях вместе с рабынями. Нарсес сказал: Я подарю ей такую прялку, что она до конца жизни с ней не справится. См. Джон Норвич. История Венецианской республики. АСТ, 2015.

Ультрогота (Ultrogota)– королева, жена Хильдеберта.

Липранд (Liutprand) – король лангобардов (712–744), почитаемый святым.

Теодолинда (Theodolinda) – королева лангобардов (570–627).

Ломелло (Lomello) – местность в итальянской провинции Па-вия; род графов Ломелло.

Глава 4

Кале (Kahlen) – городок в Нордхайм-Вестфалии.

Седекиас (Sedecias)– лейб-медик Карла Великого.

Попил (Popiel) – польский герцог IX века. Властвовал железной рукой.

Модена (Modane) – городок, расположенный ныне в департаменте Савойя. Принадлежит Франции с 1860 года.

Мон-Сени (Mont-Cenis) – горный массив у подножия Альп.

Моферра (Mont-ferrat) – маркиз Бонифаций Монферра, участник 4 крестового похода (1209–1244); графство в Пьемонте между Турином и Генуей

Моферра Конрад (Montverrat Konrad) – маркиз, участник 3 Крестового похода, получивший известность в результате убийства des «Alten von Berge» («Старца с горы») – Рашида ад-дина Синана (1133/35–1193), террориста, боровшегося против крестоносцев и отпавших от веры, руководителя секты исмаилитов в Сирии. Объявленный королем Иерусалима (1192) Конрад Монферра расправился с Синаном.

Од (Eudes) – дед Гуго Капета (ок. 940 – ок. 996), короля франков с 987 г.

Фалез (Falaise) – городок в Нормандии; рыбацкая деревня.

Габриэла де Вержи (Gabriele von Vergy) – возлюбленная Рауля I де Куси (1142–1191), участника 4 Крестового похода, который упоминается в «Истории завоевания Константинополя» Жоффруа Виллардуэна. Часто идентифицируется с Шателеном де Куси, трувером, который согласно легенде, умирая, послал свое сердце возлюбленной Габриэле. Ее муж заставляет ее хитростью съесть его сердце и та выбрасывается из окна. По другой версии, Габриэла признается мужу, маркизу Файелу (Fayel), в любви к Раулю. На дуэли тот убивает Рауля, вырезает его сердце и приносит в урне в тюрьму, где содержится Габриэла. Узнав об этом, она падает мертвой. Легенда «о съеденном сердце» – вариант всемирно известного фольклорного сюжета. См. сюжет о трубадуре Гильоме де Кабестань в «Жизнеописаниях трубадуров» Жана де Нострадама (16 век), воплощение темы у Бокаччо в «Декамероне» (IV, 1; IV, 9) и др. История о Габриэле де Вержи легла в основу оперы Доницетти «Габриэла де Вержи» (1869).

Бемунд (Boemund, точнее Bohemund) – маркиз, участник крестовых походов. По другой версии – принц из Тарента.

Ламего (Lamego) – город на севере Португалии.

Параклет (Paraklet) – защитник, адвокат жертв, невиновность которых ему очевидна.

Глава 5

Саможжиа (Samoggie) – источник реки от Модены и Болоньи, последний левый приток Рейна.

Кампеджио (Campeggio Rudolph) – правовед ХVI века.

Панаро (Panaro) – река в итальянской области Емилия-Романа.

Монтекуколли (Montecuccoli) – замок недалеко от города Модена.

Монтальба (Montalban) – город в итальянском регионе Эмилия-Романа.

Кастельфранко (Castelfrancо) – городок на северо-востоке Италии, участвовавший в войнах между итальянскими городами в 1195 году.

Reggio (Режжио) – город в итальянской провинции Лукка.

Пармезан (Parmesan)– от ит. Parmegiano, итальянский город, знаменитый своими сырами.

Корежжио (Correggio) – итальянский город в провинции Реджио-Эмилия.

Вайт фон Каносса (Veit von Canossa) – северо-итальянский город в регионе Емилия-Романа, а также замок – место жизни всесильных графов фон Каносса.

Перуджина (Perugina) – столица итальянского региона Умбрия.

Бевилаква (Bevilacqua) – местность в провинции Верона; дворец, принадлежащий влиятельнейшему семейству Вероны.

Бентивелио (Bentiveglio) – городок в провинции Болонья.

Фаенца (Faenza) – городок в провинции Равенна.

Буа-Бурдон (Boisbцrdon) – Луи де Буа Бурдон, придворный и по слухам любовник императрицы Изабеллы Баварской (1370–1435), жены Карла VI. Слухи о супружеской неверности императрицы бросали тень на короля. Согласно легенде она родила двенадцать детей, в том числе и от ее любовников. От деверя Людовика Орлеанского – внебрачного ребенка, которым была Жанна д`Арк. Любовником Изабеллы, согласно легенде был и «дворянчик» де Буа-Бурдон. В 1417 году во время королевской прогулки он проехал мимо Карла VI верхом, лениво приветствуя короля взмахом руки. По приказу Карла Бургундского он был препровожден в Бастилию, подвергнут пыткам, дабы он признался в интимной связи с королевой, затем задушен. Тело его было зашито в кожаный мешок с надписью: Дорогу правосудию короля, и утоплен в Сене. Королева пыталась освободить Бурдона, но была удержана силой по приказу короля.

Петер де Виньи (Peter de Vignes) – протонотариус 13 века и канцлер короля Сицилии Фридриха II из рода Штауфенов.

Заммет (Sammet) – бархотка, на которую накладывалась женская подвязка, деталь дамской одежды.

Аквилар (Anquilara ) – здесь: римский сенатор; город в Лациуме.

Воклюз (Vaucluse) – город на юго-востоке Франции.

Арло (Arlot) – местность во Франции, известная своими винами.

Бертран де Дюгекла (Betrand de Duguesclin) – коннетабль Франции (1320–1380).

Винцен (Vincennes) – винсенский замок в городе, знаменитом своими замками.

Ла Хир (La Hire) – военный комендант в эпоху Столетней войны

Дюну (Dunois) – главный камергер Франции и участник в борьбе на стороне Жанны д`Арк (1402–1468).

Августин Чиги (Avgustin Chigi) – банкир из римского дворянского рода (1465–1520).

Глава 6

Рипель (Ripaille) – здесь: замок 13–14 века. Зарегистрирован как исторический монумент в 1942 году.

Бонниве (Bonnivet) – адмирал Франции (1488–1525), фаворит Франца I.

Дане (d`Anet) – французский замок в стиле Ренессанса в 65 километрах от Парижа.

Салли (Maximilien de Bethune duc de Sully, 1559–1641) – французский военный и государственный деятель

Монкалье (Montcalier) – замок, недалеко от Турина. де Лануа (de la Noue) – один из вождей французских гугенотов.

Лига (Lique) – союз католического дворянства, основанный во Франции в 1576\77 годах во время войны с гугенотами, выступивший против французских кальвинистов.

Глава 7

Чинжмарс (Cingmars) – возлюбленная Людовика XIII.

Рье (Rieux) – граф, представитель дворянского бретонского рода, известного в Средневековье и в эпоху Возрождения. Последний представитель рода умер в 1795 году.

Ельбоф (Elboeuf) – не установлен

Бейлиф с мечом (Bajlli d`epee). Судья, судебный пристав, выступающий как обвинитель в суде, уполномоченный производить аресты. («За плечами длинный лук, а на поясе короткий меч»).

«Вращающийся дом» (Drillhaus) – одно из наказаний эпохи Средневековья. В нем преступники часами вращались вокруг своей оси с тяжелыми «камнями стыда» на шее, имевшими большой вес.

Биньон (Bignon)– не установлено.

Сцекс (Sceaux) – город в 10 километрах от Парижа и знаменитый парк, принадлежащий замку, владельцем которого был Кольбер, министр Людовика XIV. В парке находится павильон под названием «павильон Авроры» (Pavillone de`Aurora).

Монтазье (Montausier) – барон, гувернер великого Дофина, сына Людовика XIV. Принадлежащий ему замок в Монтазье частично разрушен.

Гриньян (Grinan ) – местность на юге Франции.

Подеста (Podesta) – глава администрации в средневековых (XII–XIV) итальянских городах-государствах.

Люву (Louvois) – военный министр при Людовике XIV.

Де Ментенон (de Maintenon) – маркиза (1635–1719), воспитательница детей Людовика XIV, затем его официальная фаворитка.

Глава 8

Кавус (Cavois) – французский поэт 17 века, современник Расина.

Бреде (Brede) – река в Англии; французский город в департаменте Нувель (Nouvelle).

Монбар (Montbard) – французское поселение северо-восточнее Дижона.

Гонес (Gonesse) – город в 16 километрах от Парижа.

«Олений парк» (Hirschpark) – особняк неподалеку от Версальского дворца, предназначавшийся для встреч Людовика XV с многочисленными фаворитками. В литературе XIX–XX веков образ «Оленьего парка» использовался в качестве примера развращенности эпохи рококо. Особняк сохранился до настоящего времени по адресу: ул. Сан-Луи 20, Версаль.

Панта (Pantin) – город северо-восточнее Парижа.

Пасквинады (Pasqiunaden) и Марфориады (Marforiaden) – сочинения, сатирического характера, направленные на конкретных лиц и приклеивающиеся на статуи Пасквино или Марфора. Название первой статуи, найденной в 1501 году, происходит от имени Pasquino, портного, жившего в 16 веке в Риме, писавшего резкие сатирические эпиграммы. Отсюда термин «пасквилянт». Из известнейших сочинений подобного рода – Apocolocyntosis Сенеки – сатира «Отыквление» на императора Клавдия в стиле меннипеи конца 54 года до н.э. Дословно «Превращение в тыкву». Марфорио – обозначение колоссальной мраморной статуи, стоявшей во времена Сикста V поначалу у Форума в Риме, затем перенесенной во двор Капитолийского музея (1524). К ней также прибивались сатирические сочинения на злобу дня в форме стихотворений или комментариев, часто в ответ на прикрепленные к статуе Пасквино.

Вельши – кельтский народ, населявший Уэльс (Великобритания). Слово «вельш» (валлиец) восходит к древнегерманскому Walhaz, что означало иностранец, незнакомец, римлянин, «говорящий на кельтском языке».

Сурены (Surene) – горный массив в центральной Швейцарии.

Аквилейя (Aquileja) – город в итальянской провинции Удине.

Фотий (Fotius ) – патриарх Константинополя (878–886).

Рудольф де Куси (Rudolf de Сoucy, 1134–1191) – владелец замка Куси, крестоносец (см. выше). Куси – знаменитый замок средневековой феодальной Европы. Ныне руины.

Приложение

Легенда о Вечном Жиде (тексты)

Anonym

Краткое описание и рассказ об одном еврее по имени Агасфер [53] который лично присутствовал при распятии Христа, помог также воздвигнуть распятие и просил о Варраване, а также не мог после распятия Христа вернуться в Иерусалим, никогда больше не видел свою жену и детей, и с этого времени всегда был при жизни, и несколько лет назад появился в Гамбурге, а также в лето 1599, в декабре, прибыл в Данциг. Пауль фон Айтцен, доктор Священного Писания и епископ Шлезвига, а также ректор школ в Гамбурге, говорили с ним о восточных странах, которые исчезли после времени Христа. Он сделал об этом такое полное сообщение, что они не могли надивиться этому предостаточно. Действительно говорю я вам, стоят здесь Некоторые, кои не смогут вкусить смерти до тех пор, пока они не увидят Сына Человеческого, пришедшего на Царствие свое.

Так как в это время у нас повсеместно ничего о новом не пишется, хочу я вам рассказать нечто о прошедшем, кое многими воспринимается с удивлением, как что-то новое, и которое принимает следующий образ: Пауль фон Айтцен[54], доктор Священного Писания и епископ Шлезвига, выбранный и утвержденный епископом с руки герцога Адольфа фон Гольштейнского, не только благодаря своему внешнему облику, исключительно благонадежному, но и в силу своих писаний, отданных в печать, является известным человеком, рассказывал несколько раз мне и другим студентам, что когда он во время своей юности учился в Виттенберге, и однажды зимой в лето 1542 отправился к своим родителям в Гамбург, в последующее за этим воскресение соответственно в церкви во время проповеди он увидел человека очень высокого роста, с длинными, на плечи опускающимися волосами, стоящим напротив церковной кафедры босым на обычных голых камнях, и который с таким благоговением слушал проповедь, что нельзя было уловить даже мало-мальского движения его тела. Кроме того, когда было названо имя Иисуса Христа, он начал класть поклоны, бить себя в грудь и очень тяжело вздыхать. (Он) не имел тою зимой иного платья, кроме как пары брюк, которые обтягивали его ноги, юбку до самых колен и к тому же пальто до самых пят. (Он) выглядел наполовину стариком, как человек примерно пятидесяти лет, представительно из-за своего большого роста. Платье и пальто из шкур животного было на нем потрепано. Когда он (Айтцен-В.Б.) захотел узнать, кто он такой, и что за причина привела его сюда, то ему сообщили, что того зима задержала на несколько недель, и что он говорил о себе, что он урожденный в Иерусалиме еврей по имени Агасфер и по ремеслу он сапожник, и он лично присутствовал при распятии Христа, и с того времени был обречен вечно жить, и путешествовал он по разным странам. Затем позднее он описал события, которые случились с Христом, когда тот был пленен и доставлен к Пилату, а позже к Героду. Также до той поры, пока он затем был распят, о чем ни евангелисты, ни исторические писцы не имели никаких сведений. Тот же самый из первых рук возвестил об изменениях, происшедших в истории, о переменах властей, а именно тех, кои произошли в восточных странах после Страстей Христовых несколько сот лет назад. (Сообщил) также об апостолах, где каждый из них жил, учился и затем принимал мучения, имел обо всем наиболее полное и законченное знание.

Когда Паулюс фон Айтцен услышал подобное, он еще более тому удивился и начал искать повод, самому поговорить с ним. Так как он этого, наконец, добился, еврей рассказал ему все обстоятельно: что он, как известно, во времена Христа проживал в Иерусалиме, что Господа Христа, он считал еретиком и обольстителем народа, ибо иного он не знал, а также от высших священнослужителей и ученых, коим он подчинен был, иному отношению (к Христу) не обучился, а испытывал лишь гнев. И посему он совершил лучшее (дело) во все времена, чтобы этот обольститель, за коего он его принимал, был истреблен. Наконец тот был схвачен, приведен к высшим священникам и к Пилату, обвинен (злобными) криками, раздавшимися с церковной кафедры с просьбой (о помиловании) Варравана, а также дошло до того, что он был приговорен к смерти. Как только приговор прозвучал, он (Агасфер) быстро направился к своему дому, ибо Господь Христос должен был мимо него идти, гонимый на смерть, и сказал об этом своим слугам, дабы они тоже могли его увидеть. Тут он взял самое малое свое дитя на руки и встал с ним у дверей, чтобы лицезреть Господа. Когда Господь Христос под (тяжестью) Креста приблизился сюда, то он прислонился чуть-чуть к его дому и тут же тот перешел к многочисленным обвинениям, воплотив их в своей резкой запальчивости в бранные выражения, чтобы вслушивающийся в них шел прочь. Тут Христос сурово оглядел его и в ответ на те его выражения без обиды обратился к нему: «Я хочу остановиться и отдохнуть, но ты должен идти». Как только он снял с рук своих ребенка, то уже не мог оставаться в доме и последовал за Христом, и видел, как он был казнен. После того, как все произошло, невозможным стало его возвращение в Иерусалим, куда он так и не вернулся. Своей жены, ребенка, слуг он больше не видел, ибо отправился тотчас в чужой (мир) и так, шаг за шагом, вплоть до сегодняшнего дня он прошел через все страны. И когда через несколько сот лет он захотел вновь вернуться в страну, то нашел ее все же опустевшей, а Иерусалим так разграбленным, что он его не узнал. Какую цель имеет по его поводу Господь, ежели он так долго ведет его туда и сюда по этой несчастной жизни. Должен ли он, вероятно, странствовать до Страшного суда, как живой свидетель Страстей Христовых, и пребывать (вечно) как укор для большинства безбожников и неверных – все это было ему неизвестно. Но свою долю страданий он будет нести (дальше), ибо Господь выведет его из этой плачевной долины жизни и приведет к покою. Об этом Пауль фон Айтцен с участием ректора школ Гамбурга, который был ученым и знающим человеком в истории, говорил (с ним) о восточных странах после времени Рождества Христова, кои исчезли, и тот предоставил им такое исчерпывающее сообщение о причинах этого, что они могли удивляться сверх меры. В своей жизни он был тихим и покорным, неразговорчивым, когда его спрашивали. Когда его приглашали в гости, он являлся, однако, немного насытившийся и утоливший жажду. Если ему предлагали деньги, он брал не более двух шиллингов, пряча их под рукава с замечанием: у него нет в них потребности, Господь позаботился о нем в полной мере. В то время, когда он был в Гамбурге, его не видели смеющимся. В какую бы страну он не пришел, говорил на языке этой страны, как, к примеру, он изъяснялся на саксонском языке, словно он был прирожденным саксонцем. Случилось, как сообщает Д. Айтцен, что в ту пору его видели во многих странах и в очень отдаленных местах, и слышали о его посещении Гамбурга, а также распространялись о нем (разные) мнения. Но большинство по-поводу его считало, что он имеет при себе летающего духа, который открывает ему такие возможности, коих он никогда не использовал, ибо он не единственный, кто с желанием слушал слово Божие и охотно говорил об этом. С большим благоговением и тяжким воздыханием произносил имя Господа. Известно также, что он не мог стерпеть, когда слышал чьи-то проклятия в адрес Христа, изрекаемые несмотря на тяжкие страдания и раны последнего. От этого он дрожал и грозил с лютой ненавистью: «Ты несчастный человек! Ты несчастная тварь! В праве ли ты надругаться над именем Господа и его мученичеством? Дулжно видеть и слышать как горьки Господа Христа его раны и страдания, кои могли произойти из-за тебя или из-за меня. Как я узрел, ты готов заставить себя лучше страдать, чем назвать Его имя».

Это мне и другим поведал устно, но со многими подробностями, источающий благородство господин Пауль фон Айтцен, кое я также достаточно полно и с заверением здесь, в Шлезвиге, слышал со стороны некоторых престарелых граждан, часть которых тоже видела его тогда и говорила с ним.

Это произошло 75 лет назад, когда наш милостивый господин, герцог Адольф Гольштейн, направил, примерно, на пятнадцать месяцев Секретаря Кристофа Ерингера и М. Якобуса к королю Испании в качестве легатов за плату. Такова королевская и княжеская милость. Но воюющему народу, с которым в лето 1572 они и герцог де Альба вошли в Нидерланды, оставались еще должны. Все требования были выполнены, и они снова вернулись в свой дом, и высадились здесь, в Шлезвиге.

Они сообщают, что в Мальдуите они встретили означенного человека в присущем ему образе, возрасте, со свойственной ему жестикуляцией, и говорили с ним. И как совсем посторонние люди, рядом с ним, его понимали, ибо он разговаривал на прекрасном испанском. Что можно было предположить о личности этого человека? Об этом каждый мог обладать своим собственным мнением.

Творения Господа удивительны и непостижимы, и чем длительнее жизнь множества созданных им вещей, суть которых бывает до поры скрыта, тем более они будут подлежать Откровению в приближающемся Страшном суде и Конце света, и в достаточной мере восприняты им (человеком) в правильном понимании и познаны, и причем вне всякого его озлобления.

Шлезвиг, 9 июня 1564 года

Этот человек или еврей должно быть имел такие толстые подошвы (ног) из-за его длительного хождения и странствия (что измерено), которые были толщиной с два больших пальца, твердые как роговица. Его должны были видеть также в Данциге, в декабре лета 1599.

К О Н Е Ц

Древний чудо-еврей [55]

В лето Христово 1547 господин Пауль фон Айтцен, доктор Священного писания и епископ Шлезвига, как сообщает Цайлерус[56] в другой части своего послания (Эпистола 507, с. 700– 701), видел в Гамбурге, зимой в воскресение, одного человека в ужасно плохом одеянии и босоногого, входящим в церковь. Такой высоченный персонаж, с длинными, на плечи спускающимися волосами, который с благоговением затем слушал проповедь, и выглядел как человек пятидесяти лет. Последовав за ним, господин доктор беседовал с ним за пределами церкви. И тот ему сообщил, что он урожденный еврей из Иерусалима по имени Агасфер, его ремесло – сапожник, и он лично присутствовал при распятии Христа, и до сих пор пребывает живым. Оттого он сделал правдивый рассказ, как об апостолах, так и об изменениях в правлении восточных стран, и об иных подобных вещах.

Он рассказал, (что) Христос, неся тяжкий крест, хотел отдохнуть у его еврейского дома, однако он прогнал его и сказал, (что) он должен убираться прочь туда, куда ему следует. На это Христос ему ответил: «Я хочу здесь остановиться и отдохнуть, но ты должен идти, пока не наступит день Страшного суда».

Этот еврей вел себя тихо и зависимо, и говорил не более того, о чем его спрашивали. Когда он слышал имя Христа, то смиренно поклонялся и бил в раскаянии в свою грудь. Ежели он слышал проклятия в адрес Христа, то говорил с дикой горячностью и воздыханием: «О, ты, жалкий человек! О, ты, скверная тварь! Имеешь ли ты право осквернять имя Господа, своего владыки, и пренебрежительно отзываться об Его горчайших мучениях и страданиях? Ты разве как я видел, как тяжелы и горьки были муки Христовы, которые могли произойти по причине твоих или моих грехов. Ты должен бы был лучше причинить страдание себе, чем всуе бесчестить Его имя».

Если этот еврей был приглашен в гости, он мало ел и мало пил, и когда ему предлагали деньги, он брал не более двух шиллингов, к тому же сразу распределял их среди бедных со словами: у него нет потребности в них, ибо Господь в достаточной мере заботиться о нем. Его никто не видел смеющимся. В какую бы страну он не пришел, говорил он на языке этой страны. Очень много людей, также из высшего сословия и дворянства, видели этого человека в Англии, Франции, Италии, Венгрии, Персии, Испании, Польше, Москве, Лиффляндии, Швеции, Дании, Шоттландии и других местах, а также в Германии, в Любеке, Ростоке, Виссмаре, Данциге, Кенигсберге. В лето 1575 два посланника из Гольштейна, среди них секретарь Кристоф Краус в том же самом облике, живого, в том же возрасте, платье, и так же жестикулирующего встретили его в Испании, в Мадриде, и с ним разговаривали. В то время он хорошо владел испанским. В лето 1599 он находился в Вене, а в лето 1601 в Любеке. В 1616 он был в Лиффляндии, в Кракове, Польше, а в Москве его видело множество людей, которые тоже говорили с ним. Однако это не что иное, как вымысел[57], что доказано повсеместно (Дж. Себаст. Полночь. Дисс. 19).

Обман людей очень велик в мире, (ибо) нельзя верить всему тому, что они так часто выдают (за правду). Однако, не было бы чудом, ежели бы к подобному наказанию был бы приговорен еврей в силу праведного суда Господа.

Аурбахер

История о Вечном жиде [58]

Глава 1

Когда наш Господь Христос – да здравствует имя его! – нес к Голгофе через улицы Иерусалима свой тяжелый крест, он устал и сделался слабым из-за тяжкого груза; и чтобы на мгновение отдохнуть, он захотел сесть на скамейку перед домом Агасфера – еврея из дома Нефтали. Тот, однако, не пустил его, говоря: «Отрицающий нашего бога, осквернитель шаббата и соблазнитель народа не может иметь с ним, а также и с другими, ничего общего, и да будет так!» Господь посмотрел на него сердитым взглядом судьи и изрек: «Агасфер! Если ты отказываешь в отдыхе сыну человеческому, то ты отныне не найдешь себя покоя, ты должен будешь постоянно преображаться и странствовать до тех пор, пока я снова не явлюсь (народу)». С этими словами Господь пошел дальше, и охранники, которые вели его, принудили некоего Симеона из Кирены, чтобы он помог ему нести крест. Агасфер же следовал за процессией издали, и ему представилось, будто он слышит голос, сказавший: «Если даже этот человек был бы ниспровергателем бога, осквернителем шаббата и соблазнителем народа, то эа эту его вину он страдает от наказания, возложенного на него, и ты не должен был отказать ему в любовном услужении». Агасфер, однако, думал про себя: заслужил ли тот, чтобы у меня родилось сострадание к нему, ведь все же он проклял меня. И он следовал за процессией дальше и остановился недалеко от холма Голгофы, где Господь был поднят на кресте и распят на нем. И он увидел, как мать Распятого и другие благочестивые женщины, и многие праведные мужчины оплакивали его и печалились по умирающему, а некий голос, который слышал Агасфер, сказал: «Воистину этот человек – праведник!» Агасфер, однако, продолжал думать про себя: се человек – праведник от бога и благодетель народа, но почему же он не предоставил право мщения виновным Господу, но проклял меня и подверг наказанию?

И в девятом часу склонилась голова господа Иисуса и простилась (со всеми). И солнце, и луна потемнели, земля сотрясалась, и мертвые выходили из своих гробов, и завеса храма разорвалась сверху донизу. Тут побледнел Агасфер, и страх объял его члены так, что он задрожал, и страшная мысль стала вертеться внутри его существа, и он поверил и закричал: «Да! На меня легло божественное проклятие!» И сомневаясь в возможной пощаде, он побежал оттуда, и никто больше не видел его вблизи святого града.

Глава 2

Если посчитать пятьдесят лет после рождества Святого Христа, то однажды из одной из пещер Либанона приплелся незнакомый, дикий человек. Один из учеников Господа, который шел мимо, увидел его. Длинные волосы покрывали лицо и грудь; оборванная одежда висела на его теле, голова и ноги были непокрыты; и когда он выходил из пещеры, сжимал свои кулаки и с силой бил себя в грудь так, что она звенела как при ударе о бронзу. И человек охал, и стонал снова и снова, и кричал: «Не могу умереть! И нет желания жить!» Это был Агасфер, Вечный Жид. Затем он устремил свой растерянный взгляд на местность, которая выглядела как прекрасная невеста, украшенная весенним праздничным нарядом и где царили, как на свадьбе, радостная жизнь и громкое веселье. Но несчастный человек не радовался, но постоянно вздыхал, стонал и кричал: «Не могу умереть! О, нет желания жить!» Затем он поплелся дальше и уже стоял перед учеником Господа. Тот встретил его христианским приветствием: Да здравствует Иисус Христос! Тут чужак посмотрел на него неподвижными глазами, и подняв угрожающе кулак, так громко прокричал: «Проклинаю!», что от его страшных слов раздалось эхо в горах. Ученик покинул его, полный ужаса, и чужак разразился ужасным язвительным смехом, словно в нем смеялась сама преисподня. Это был Агасфер, Вечный Жид. С тех пор, когда он словно Каин перед ликом Господа бежал со святого места Голгофы, он остановился в пещерах и ущельях Либанона; он не пил и не ел, но продолжал жить; он мучил и истязал себя, ударялся головой о скалы, низвергался в пропасть, но все-таки не мог умереть. Он хотел бы по меньшей мере лишить свою память воспоминаний о прошлой жизни и избегал мира и людей, но его вина постоянно воскресала в его памяти, и он чувствовал, что живет, что должен на свою муку и на свое несчастье жить и нести свой крест. И так много лет и долгих дней пролетели мимо него в боязливом отчаянии; и он не видел им конца, никакого впереди избавления. Так пребывал Злосчастный один в этом огромном божественном мире; и он видел, как Благочестивые бежали от него, как от чумного, как от Каина, которого Бог отметил своею печатью. Тут с издевкой и насмешкой засмеялся он и вопросил: «Не могу умереть? Ну, хорошо, так я желаю жить вопреки назареям!» И он бросился оттуда бежать, словно испуганный зверь, пораженный стрелой охотника.

Глава 3

Рим – город, который владел тогда всем земным миром – собрал к себе людей из бесчисленных народов, чтобы лицезреть кровавые игры, которые устраивал император в честь своего возвышения на троне. Среди сотен и тысяч фехтовальщиков, которые вступили на избранное для игр место и бились друг с другом не на жизнь, а на смерть, был один, который обратил на себя внимание всех. Несмотря на то, что он был среднего роста и посредственный фехтовальщик, и, как можно было сразу увидеть, неопытен, он превосходил всех своих противников, и все их кулачные удары, уколы клинком отскакивали от его тела, словно он был из чистой бронзы. Поэтому его с триумфом ввели во дворец императора и там одарили платьем и пищей, тем, что было самым дорогим. Однако Агасфер – именно им был непобедимый фехтовальщик – не мог радоваться всему этому великолепию. Ибо тот, в глазу которого сучок[59], видит окружающее как черное пятно, также и в предметах прекрасных, на которые он лишь мельком взглянул, ибо в себе самом он все время ощущал вину, поэтому не мог радоваться жизни. И по прошествию трех дней его повлекло прочь из Рима, хотел ли он этого, или нет.

Так многие годы он странствовал по Италии из одного места в другое; он видел города и людей, но сутолока их жизни и их поступки не могли ему нравиться; он повсюду искал радости, но ему виделось, что ее лик, который он созерцает в приближении, превращается в отвратительный образ; он испивал сладострастие как воду, но память о своем преступлении и наказании смешивалась с этим ощущением, как желчь, свойственная любому наслаждению, и он был несчастен посреди счастья.

Тут однажды его ушей коснулся слух, что римляне готовятся к осаде Иерусалима; и думая о святом граде, о могилах отцов своих, решил он идти туда, сразиться за Закон и умереть. «Умереть?» – звучало в душе его. Он, однако, питал надежду, что Иудея будет побеждена, и что из-за нее возникнет вражда меж варварами и христианами, и что с низвержением имени Того, которое он не осмеливался произнести, исчезнет волшебство, которое его с ним связывало.

Глава 4

В Иерусалиме, святом граде, раздавался плач, царили нужда и бедность, о каких еще никогда не слыхивали и никогда не доведется услышать. Ибо они с того времени, как пролили его праведную кровь, были отвержены. Варвары уже два года осаждали город и напирали все больше, разбивали их стены, убивали их избранный народ, который отринул Господа. И был крик боли, и стоял громкий плач в домах и на улицах; и голод свирепствовал так сильно в их внутренних членах, что матери резали своих детей и съедали их… Агасфер видел это, но его сердце оставалось холодным. Он видел тысячи умирающих с левой стороны и тысячи с правой, но он, перешагивая через убитых, шел меж мечами врагов как привидение, которое принадлежит ни жизни, ни смерти. Он искал гибели и не находил ее, он пытался освободиться от жизни, но не мог отринуть ее от себя, ибо она обвила его как змея, и он ощущал это словно боль от ее ядовитого укуса. И когда время битвы миновало и варвары ворвались уже внутрь города, в святая святых храм, разложили огонь, который его обезобразил, и когда Агасфер стоял на развалинах испепеленного города между горами трупов своих погибших братьев, он стал рвать на себе волосы, стенал и проклинал себя потому, что в этом всеобщем запустении он остался один из всех, и что он не может умереть. И когда воины-варвары схватили его и связали, он дал без сопротивления увести себя; и был он среди немногих тысяч пленников, избежавших резни, отправлен в Рим.

Глава 5

Долгие годы Агасфер жил в Риме в качестве раба и должен был выполнять тяжелые и низменные работы. Он делал все это и терпел, словно его это не касалось; чувства радости и страдания не имели на него никакого воздействия, ибо он не знал несчастья бо́льшего, чем сама жизнь, и желал лишь исполнения счастья смерти. Он сопротивлялся судьбе, которая его преследовала, и ничто в мире не волновало его более, чем мысль о его преступлении и наказании. Он был человеком, до болезни страдающим упрямством, который видит и слышит, словно он не видит и не слышит, и не испытывает никакой иной боли, как боль существования и страшное ощущение мнимой жизни и призрачной смерти.

В это время разразилось в Риме жестокое преследование христиан. И судьи, и палачи измысливали всевозможные мучения, чтобы отторгнуть верующих от Христа, заставить их приносить жертвы идолам. Агасфер злорадно наблюдал, как последователи того, кто его проклял, преследуются варварами и предаются пыткам. Чтобы отомстить им, он сам предложил себя в палачи. И многие невинные жертвы, задушенные его руками, он терзал двойной мукой. Но он не мог радоваться этой мести, ибо его топор, которым он обезглавливал своих жертв, пронзил его собственную душу, и яд, к которому он прибегал, бесновался в его собственном сердце, и огонь, который он разжигал, горел в его собственной утробе; и он видел их погибель, мучеников, умирающих радостно, а он, между тем, был вынужден жить, жить в муках!

Однажды после казни одного святого старца, который восхваляя и благодаря Господа расстался с жизнью, из числа зрителей выступили христиане, и многие из них кричали: они тоже христиане и хотели бы умереть. И когда на огромной площади некто громко сообщил весть о распятии Христа, а сами очевидцы его смерти лежали кругом, тело к телу на месте казни, напоминая страшную священную жатву, проник в Агасфера дух святой. И он бросил топор палача прочь, и встал рядом с христианами, ожидающими смерти, и заговорил с дрожью в голосе: «И я тоже верю в Христа!» Тут схватили его охранники, и недовольные злостным примером, который он показал всему народу, присудили его к последней и самой страшной муке. Но он, в радостной надежде обрести, наконец, смерть, чего он более всего желал, не ощущал никакой боли; и горящая бронза, которую они вливали ему в рот, принималась им как холодный напиток; и раны, которые они высекали на его теле, казались ему розами, предвещающими смерть. И посчитали палачи его умершим, и оставили лежать на месте погребения. Но он, однако, не умер, а находился в дреме, и впервые с того страшного дня был спокоен, злые сны не преследовали его, его душа забыла самое себя.

Глава 6

На следующий день пришли верующие, чтобы в полной тишине унести тела святых и погрести их. И один благочестивый человек взял Агасфера на свои плечи и понес его оттуда в один подземный склеп Рима, где верующие хоронили своих мертвых и отправляли у погребений мучеников богослужение. И собравшийся народ запевал священные песнопения, и они восхваляли бога и его посланника на земле Иисуса Христа, и приветствовали тех, что умерли во имя его, и тех, что были увенчаны как свидетели.

Во время молитв и хвалебных песнопений пробудился Агасфер. Он посмотрел на мертвых, которые лежали вокруг него, и с раздирающим сердце воплем возгласил: «Да будут блаженны те, что умерли с господом (на устах). Но, ах, меня несчастного преследует жизнь, ибо это его проклятие!» Верующие содрогнулись от его голоса, а один благочестивый человек, который нес его – это был священник общины и его лицо светилось, словно лицо ангела – подошел к нему и утешая, и спросил: «Агасфер, веруешь ли ты в Христа?» Агасфер спрятал свое лицо и ответил тихим голосом: «Я верую и… трепещу». Благочестивый священник не отказался его утешить, и сказал: «Агасфер, на тебе лежит великий грех по отношению к Господу, но не сомневайся в его милости. Он простил грешницу Магдалену и ученика, предавшего его. И когда на Голгофе он висел распятый на кресте, он молился за своих мучителей, говоря: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят! И убийце, висевшему с ним рядом на кресте, который всецело верил в него, он сказал: «Сегодня ты будешь со мной в раю!» Но Агасфер ответил: «Итак он простил всех, только не меня; на мне одном висит его проклятие и тяготеет наказание, посему моя вина гораздо хуже, чем вина всех остальных, и для меня нет прощения, нет смерти, пока он вновь не явится». С этими словами он покинул собрание верующих и исчез из Рима, обошел все окрестности, где проповедовался Крест.

Глава 7

Если бы я хотел, христианский читатель, рассказать тебе все, что происходило с Вечным Жидом в те давние и последующие за ними годы и столетия, и назвать тебе все страны, через которые он проходил, не обретая покоя, то понадобилась бы целая книга, которой также не хватило бы для описания целой человеческой жизни. Поэтому я хочу тебе лишь сказать, что не было такой страны в мире, которую он бы не посетил – ему было противно идти одной и той же дорогой, – и что не было превратностей, коих он не встречал бы, или сам не искал бы их из-за ненависти к себе и к своей жизни.

Однажды он пробирался через непроходимые леса и болота старой Германии и доходил до земель, где вечный снег покрывает землю, где в течение года длинная, длинная ночь окружает людей; и покрывало изо льда служило охлаждающей периной для его горящего сердца, и ночь соответствовала мраку, в котором пребывал его дух. В следующий раз он путешествовал по степям бесконечной Азии, шел через Аравию и через пустыни Африки, и мозг его был почти испепелен горящими солнечными лучами, и язык прилипал к гортани от обжигающей его жажды, и не было ни тени, ни источника, ни пищи, которые бы подкрепили его. Но он не мог умереть. В полусумасшедшем состоянии вмешивался он в кровавые войны диких орд, бросался в середину вражеских полчищ, и нес смерть и гибель, надеясь, что ожесточенный враг умертвит его. Но вражеское оружие не убило его. Он искал несчастные земли, где свирепствовала чума, и присоединялся к больным, и лизал их язвы, и вбирал в себя их смерть. Но смерть не пришла к нему. Он бросался в море, в бушующее пламя, в самый глубокий водоворот, но вода выбрасывала его. И он не мог умереть.

Но раньше или позже наступали времена, когда он совершал дерзкие и бессмысленные дела, именно тогда, когда в его сердце просыпалась прежняя гордость и упрямство, словно Господь, подвергнув его наказанию, жестоко и немилосердно поступил с ним. В другое время, начиная с того дня, как он испытывал муки от признания своей вины и был пробужден в общине христиан набожным человеком, лик которого светился, словно лик ангела, с тех пор стал он большей частью спокойным при всей своей внутренней тревоге, и тихим, несмотря на все свои страдания. И он размышлял о тяжелой вине, которую он нес перед Господом, ибо он отказал ему в отдыхе на его тяжком пути к смерти; и он чувствовал с благодушием, что с ним поступили справедливо, даже если он в течение своей долгой жизни не обретет покоя. Так поселилась в его сердце покорность, а с покорностью смирение, кое прекращает бессмысленную и бесславную борьбу против высшей праведной силы.

Глава 8

Прошло примерно четыреста лет после Рождества Христова. Почти везде в мире, тогда известном, царил символ прежде постыдного Креста как триумфальное ныне свидетельство Святейшего. Тогда возвратился Агасфер, Вечный Жид, вновь назад из далеких пределов мира через Иерусалим в Рим. Сотни поколений людей отошли тем временем в вечность; многие города – гордость и слова своего времени – исчезли, и только руины их бросались в глаза, как знак их прошлого величия. Сплоченные нации иного происхождения обживали теперь страны, где господствовали варвары, а он стоял одиноко среди них – единственный человек из седой старины. Однако время было не властно над ним, ибо он обладал мужскою силою как и тогда, когда страшное проклятие легло на него.

Когда он проходил через страны и острова Средиземного моря, то находил все изменившимся, лишь себя таким, как прежде. И когда он проходил мимо храма Христа и могил христиан, которые упокоились там от жизненных невзгод и по обряду своей веры, и когда он видел и слышал, что имя Того, кого он отторг от своего порога, славится всеми как святыня мироздания, тогда пришло к нему беспредельное страдание, и он стал бесконечно сомневаться в том, что вина его заслуживает прощения. И он вскричал: «Разве для меня это не наказание, владыка жизни и смерти? Должен ли я еще дольше странствовать по свету туда и сюда, как Каин, проклятый богом грешник? Он, первый убийца, все-таки умер, а я мне на муку и к досаде другим должен жить дальше! Я хочу освободить мир от моего ненавистного присутствия, и бог пощадит меня, ибо я отдаюсь в руки его милосердные!» Так говорил он и поднялся на Этну, которая из своей далекой и глубокой бездны извергала огонь, сверкающий как божественная молния среди дымных туч в то время, когда из этой глубины устрашающе грохотал гром. И он стоял у пропасти, и смотрел вниз, и ужас объял его. Но он собрал все мужество и вскричал: «Если для меня и существует небо, то оно ничто иное, как ад! – и бросился вниз.

Глава 9

Но изрыгающая огонь гора не приняла его и выбросила его из себя вихрем пламени. И Агасфер лежал без сознания у подножия горы, с ожогами на всем теле, стеная и хрипя как тот, в утробе которого свирепствует смерть, Тут нашел его один набожный поселенец, который имел келью у подножия горы. Он перенес его в свое жилище, заботился о нем и врачевал его раны, пока к Несчастному с выздоровлением не вернулось сознание. «О! – вскричал Агасфер, когда он проснулся от своего долгого сна, – почему ты вновь возвращаешь меня к жизни, в эту так ненавидимую мною жизнь? Если гора выбросила меня из своей горящей утробы, то почему ты не оставил гнить тело мое или не отдал его на корм диким зверям? Так сговорились против меня не только все стихии, но и люди, чтобы навсегда приберечь меня для мук жизни. Ах, жить! – жить должен, жить в наказание! О вы, счастливцы, которые называют себя смертными, смертные и есть! Вы не знаете, что значит жить с осознанием своей вины! Что для вас является благословением, для меня проклятие!» Так сетовал Несчастный. Набожный переселенец выразил ему сожаление и говорил с ним, как с тем, личность и судьба которого ему точно известны. «Агасфер, – сказал он, – наказание, данное Господом, было тяжким, но твой проступок еще тяжелее. И если твое преступление велико, то милость Господа еще величественнее! Поэтому имей терпение и неси со смирением бремя жизни, пока не явится Господь и не снимет его с тебя». Затем он далее говорил с ним о благосклонности и милости Господа, и что он, апостол святости, спустился с неба, чтобы сделать всех людей, пороки которых он вобрал в себя и умер за них на стволе святого креста, счастливыми. Агасфер слушал набожного переселенца со вниманием, и так как он поведал ему прекрасные притчи о Потерянной овце и Блудном сыне и присовокупил полные любви слова Искупителя, что на небе бо́льшей радости удостоен один кающийся грешник, чем девяноста девять праведников, то Агасфер заплакал первой слезой раскаяния, радости и благодарности, ибо глаза его были иссушены с того несчастного дня, когда его преступление отлилось в наказание. После выздоровления он покинул набожного переселенца и направился по его совету в пустыню Фиваиду в верхнем Египте.

Глава 10

Пустыня Фиваида[60] была в те давние времена была заселена многими тысячами отшельников, которые здесь в совершенном отдалении от мира и его радостей служили богу молитвой и размышлением. Туда пришел Агасфер; так как его душа стала чище и покойнее, то он сразу же нашел удовлетворение во внешнем окружении, ибо он увидел, как живут в мире эти богобоязненные мужчины без того, чтобы жить в мире; что они сами видят жизнь, как тяжелое бремя, нести которое возложил на них Господь до тех пор, пока Он не явится, бремя, кое есть постоянная подготовка к смерти, ибо сама смерть есть бесконечное движение к высшей и вечной жизни. И что они, несмотря на это бедствие, с терпением и надеждой ожидали будущего прихода Господа.

Пример благочестивых людей, их тихий уклад жизни и их простые формы мысли повлияли на него благотворно, и он из года в год все больше покорялся своей судьбе. Он служил братьям, которые жили далеко и распыленно в обособленных лачугах, особенно старцам, которые опекали юных братьев, показал себя во всех вещах старательным и верным. Но он ни с кем не вступал в беседу; он избегал их собраний и не принимал участия в богослужении. Он не скрыл от Высших, которые призвали его к ответу, что он еврей, и не может иметь ничего общего с христианами. Несмотря на то, что Агасфер постепенно по милости Господа, соприкасаясь с ним во многих чудесных событиях, был излечен от своей упрямой гордости и пришел к пониманию важности смирения, в нем отсутствовала вера в действительную сущность Иисуса Христа, в коем едином можно найти правду святости и действительное умиротворение.

Глава 11

Так прошло еще несколько веков, и они представлялись Агасферу, когда он вспоминал о прошлом, лишь несколькими годами, ибо для человека время – это только будущее, течение настоящего он не замечает, а прошлое исчезает так, словно он в нем и не был…

Тут в пустыне Фиваиде распространился слух: в дальней Аравии воскреснул новый пророк, который возвысился над христианством, проклинал христианство и искоренял его, считая его идолопоклонничеством. Его лозунг звучал: «Аллах есть бог, и нет никакого пророка, кроме Мухаммеда!» Когда Агасфер это услышал, то в душе его пробудилась мысль, уже давно дремавшая в нем, что Иисус вовсе не бог, но лишь посланник бога, пророк, и что его царство сейчас идет к закату из-за появления нового пророка и творца чудес. В этом заблуждении и в надежде, что время его избавления пришло, он покинул в тот же час пустыню, чтобы найти нового пророка, явить себя его народу. Язычники, которые звались их лжепророком мухамедьянами, покинули к этому времени военными толпами Аравию и устремились в Палестину и Сирию, чтобы огнем и мечом распространить там новую веру. Агасфер встретил дикие орды у Иерусалима и вошел с ними в город с призывом: «Бог есть Аллах, и нет никакого пророка, кроме Мухаммеда!» И когда язычники грабили христианский храм и на нем вместо креста поставили полумесяц, Агасфер с дикой радостью в сердце пошел к Святому гробу, где покоилось тело Искупителя, и где Господь восстал из мертвых. И думая, он окажет великую услугу новому пророку тем, что собственной рукой разорит святое место, он схватил в суеверном безумии горящий факел и побежал к храму, чтобы его поджечь. Смотрите! Здесь перед ним стоял Господь, во славе своей восставший из гроба; и как тогда охранника Святого гроба вдруг обуял страх, так и сейчас преступника охватил священный трепет, и он упал, молясь, на землю и вскричал: «Мой господин и мой бог!» Так и нашли его лежащим в прахе монахи, которые охраняли гроб Господень; и тут они поняли, что он уверовал в Христа, живого бога, поэтому в сей же час и в этом же месте они окрестили его. И на следующий день он ушел с ними прочь в горы Либанона, куда они бежали от язычников.

Глава 12

С того времени, как осуществилось священное действо, Агасфер чувствовал свою душу преображенной. За его веру ему была оказана милость и прощение его греха, но следствие этого грехе – наказание – не могло быть снято, так как слово Господне должно обязательно исполниться. Но с этого часа от стал испытывать душевный покой и священный мир внутри себя, как ребенок, страдающий от последствий тяжелой болезни и медленно созревающий для смерти, который, однако, на коленях материнского милосердия обретает покой, и оттого послушно и терпеливо выдерживает неизлечимую боль заботою любящего сердца.

Так жил Агасфер в блаженном уединении от мира среди благочестивых монахов-отшельников в пещерах и на скалах Либанона до тех пор, пока ему чудесным знамением бога не было дозволено вернуться назад в Святую землю и поселиться у снова у гроба Искупителя.

Для того, чтобы отомстить за позор Креста и Святой земли, по которой ходил сам Христос, очистить ее от язычников, совершающих бесчинства, народы Запада решили совершить крестовый поход против неверных. И они изгнали последователей учения Мухаммеда, и вместо богохульного полумесяца вознесли снова Святой крест. Агасфер находился среди мужественных воинов, которые завоевали святой град Иерусалим, и у него под знаменем Христа было совсем другое настроение, чем тогда, когда он защищал тот же город от древних язычников с народом, отпавшим от бога. Он служил во всех последующих войнах, которые в течение нескольких столетий велись против врагов земли в этой стране. И когда язычники все-таки из-за непостижимого решения Господа взяли верх, причем гроб Господень остался у христиан, он предался благочестивой службе Господу и верующим в него. С этого времени стал он постоянным проводником тех, которые приходили издалека, чтобы посетить Святую землю и исполнить молитву у гроба Господня; и он служил им как верный разъяснитель того, что сделал на земле Иисус Христос, чему учил и отчего страдал, вел их туда и сюда по всем святым местам, где Святой оставлял следы милосердия и сострадания. О своей истории он тоже не умалчивал, несмотря на то, что очень мало подлинных богобоязненных душ, движимых святой любознательностью, желали расспросить о судьбе его в течение многих столетий и сменившихся за это время многих поколений; он рассказывал с обаятельной подробностью, изобильно проливая елей (на их души) так, что никто из них не покидал его, не укрепившись в действительной вере, в любви и надежде.

Агасфер видит, как столетие за столетием проходят как один год, и поколения людей сменяются как творения одного дня; и в благочестивом терпении, и в верном усердии, преданный без остатка вере, в трудах и любви он ожидает будущего пришествия Господа – святой, великий и вечный Шаббат, который наступит через шесть дней, кои мы называет столетиями.

Пруклятый город [61]

Высоко в альпийских горах был некогда цветущий город, окруженный устремляющимися ввысь зубчатыми пиками гор, покрытыми вечным снегом. Он лежал в простирающейся недалеко солнечной долине, в которой пасся бесчисленный скот, ибо народ, населяющий этот город, был народом пастухов, который жил очень отдаленно от жителей дальних окрестностей. Редко какой-нибудь путешественник или медленно блуждающий конь пересекал горную тропу, которая вела в страну валлийцев[62], очень редко видели жители горного города какого-нибудь чужака.

Но однажды они увидели незнакомого странника, идущего через их местность, у которого был очень внушительный облик: его лицо было черно от загара, но бледное и с длинной бородой; его черные волосы перемежались с седыми; одеждой ему служила длинная коричневая сутана, подвязанная лишь веревкой; его ноги были обуты в крепкие ботинки с ремнями, обвязанными вокруг лодыжек. Человек устало передвигался и очень жаждал покоя, но на нем тяготело страшное проклятье, поэтому он не мог ни сесть, ни сделать передышку, пока его кто-нибудь не позовет сесть и отдохнуть.

Жители этого высокогорного города оглядели чужого человека с боязнью, ибо он внушал им небывалый ужас. И человек шел от дома к дому, стоял перед каждой дверью и ждал, что кто-нибудь ему скажет: «садись и отдохни», но никто не произносил таких слов. Между тем народу собиралось все больше и больше, который глазел на него, полный любопытства. А усталый человек стоял и вздыхал.

Тут выступил городской старшина, который был одновременно священником, и сказал ему: «Послушай, чужак! Мы знаем кто ты; мы знаем и видим это отраженным в твоем облике. Ты не кто иной, как «Вечный Жид»[63]. Ты проклят и вечно обречен на странничество, так как отказал Спасителю нашего мира на его пути к гибели на кресте в коротком отдыхе на каменной скамье, стоящей возле твоего дома в Иерусалиме. Поэтому поторопись убраться из нашего города, тем более, что ты не можешь и не должен где-либо передохнуть. А мы не можем и не должны, к нашему сожалению, дать тебе ночлег и ухаживать за тобой. Иди с Богом!»

Тут Вечный Жид зашевелил своими бледными губами и сказал: «Я сейчас ухожу, а вы остаетесь. Но вы скоро исчезнете, а я останусь. Когда я вновь приду сюда, то я найду здесь, конечно, это самое место, но не город, а когда я приду в третий раз, то я не найду даже места, где стоял ваш город». Все, кто слышал эти слова, были напуганы, робко оттеснились в сторону, когда жуткий человек потряс своей палкой, затем он пошел меж их скучившихся рядов усталым шагом прочь из этого места в негостеприимные горы. Никто больше его не видел.

С этого дня в этом городе не был построен ни один новый дом, не размножались стада, не родилось ни одного ребенка, а некоторые дома почти вымерли. Через ряд лет многие дома стояли пустыми и пришли в упадок. С гор низвергались лавины и раздавливали дома, происходили горные обвалы, и гигантские каменные глыбы лежали теперь там, где раньше на улицах города царила оживленная радостная жизнь. Большой, гигантский город превратился за пятьдесят лет в альпийскую деревню с разрозненными и удаленными друг от друга домами, со скудным пропитанием, редеющими стадами, чахнувшими жителями. Они больше не спускались в лежащие внизу окрестности, и никто, в конце концов, не поднимался также к ним; и все таким образом становилось пустынным и необитаемым. И над недавно умершими не возвышался могильный холм, но развалившиеся дома погребали их под своими обломками; или же ил из ручья, стекающего с вершины горы вниз, покрывал все.

Через сто лет странник пришел вновь и по положению горных вершин узнал это место. Высокие деревья выросли среди руин, здесь и там еще стояли остатки городской стены, но нельзя было различить, были ли то скалы, или творения рук человеческих. Могучие кустарники с многокрасочными альпийскими цветами поднялись там, где прежде были улицы, а трава была там, где раньше было мирское место для жизни. И Вечный Жид вздыхая, сказал: «Что однажды пропел Давид, царь Израиля? Он пел: Если ты увидишь безбожное место, то оно исчезнет». И он приподнял ноги и пошел неутомимо без отдыха дальше через высокие горы.

И то место, где стоял город, становилось не таким, как прежде; оно делалось все пустыннее, голее и жутче, но постепенно и медленно, год от года. Кустарники с альпийскими цветами исчезли, трава завяла, в этой высокогорной местности больше не выпадали дожди, только лишь снег, который, падая на землю, не таял, даже когда солнце находилось в зените. Источники, которые раньше низвергались с горных вершин как чарующие водопады, замерзли и представляли собой покрытия из зеленоватого льда – они превратились в глетчеры, и эти глетчеры становились все громаднее и громаднее. Они стали все чаще и чаще низвергаться в лежащую под ними светлую и солнечную долину, пока не погребли ее совсем.

И когда беспокойный странник после того, как прошло еще сто лет, снова пришел к горам, он нашел, но не узнал больше того места, где раньше стоял цветущий город, и открыв рот он сказал: «Исполнено лишь слово Господина над всеми, которое он изрек устами пророка, своего слуги: «Я хочу простереть руку над вами и превратить эту страну в необитаемую пустыню!» Сказал и отправился опять в свое вечное странствие.

Евреи [64]

Также и евреи во множестве раз рассматриваются как союзники черта; как противники Христа они обязаны делать христианам как можно больше вреда. Если еврей что-нибудь предлагает христианину для его удовольствия, то он должен туда обязательно плюнуть (Вильдесхаузен). Евреи должны иногда пить христианскую кровь, иначе они воняют так, что никто из людей не может выдержать (их присутствия) (Вифельштеде). Евреи должны мыться в христианской крови (Вехта). Некоторым евреям подкладывают уши свиньи. Если еврей умирает, то при погребении его несут лицом к земле, а тело постоянно бичуется, в связи с чем говорится: «Посмотри сюда, посмотри туда, не смотри больше никогда!» При несении (тела) через помещение двери нельзя использовать, иначе там появляются дыры, которые уже выбиты (при ношении) в стенах. Если по дороге к месту погребения случится, что какая-нибудь свинья перебежит дорогу перед траурной процессией, то тело временно уносят назад в дом (Вильдесхаузен).

В этот час Вечный Жид странствует по полям. Когда Иисус шел к месту казни и должен был сам нести свой тяжелый крест, он хотел передохнуть у одного дома, но бессердечный владелец прогнал его прочь. И тогда сказал Иисус: «Я буду стоять, но ты, однако, должен идти». С этого мгновения домовладелец был проклят, должен был вечно странствовать, и не мог умереть (Яде). Один из Остербурга рассказывал: «В Иерусалиме жил один ремесленник, я думаю сапожник, который имел дурное настроение, поэтому оглядев устало идущего Христа, сказал: «Вместо того, чтобы прилежно исполнять свою работу, ты бродишь кругом по улицам и не делаешь ничего, кроме как прогуливаешься. Но и этого тебе мало, что ты сам шляешься туда-сюда, ты еще ведешь с собой достаточное число мужей, которые раньше работали с удовольствием. Стыдись, что ты стал таким бездельником!» В наказание за свои слова еврей должен был вечно странствовать, странствует и сейчас, ибо я знаю людей, которые его видели…

Одним пасмурным осенним днем крестьянин в Вестерхаузене у Нойкирхена на Эше нашел под двумя оставленными в поле плугами старого худого человека с длинными волосами, белой бородой, одетого в длинное платье. На все заданные ему вопросы он не ответил. Наконец, после долгой паузы он поднялся и продолжил свое путешествие, говоря про себя:

«Не удостоен я, бедный, отдыха и покоя,

Ибо я отказал моему Господу в отдыхе».

Согласно легенде, вечно странствующий еврей может во время своего странничества отдохнуть там, где на пашне стоят два плуга, у которых зубцы направлены внутрь, и стоят прямо, прислонившись друг к другу. Если кто-либо видит в начале года или осенью два плуга на пашне, которые прислоняются друг к другу, то проходящие мимо говорят: Вечный Жид отдыхает под ними (Мюнстерланд, Вильдесхаузен). Сейчас же уже не требуется оставлять плуги в поле.

Об одном самоубийце, который из страха перед наказанием решился на самоубийство, говорят: он не обретет в гробу покоя, должен будет вечно странствовать и нигде не сможет найти себе отдыха. Но если он встретится с Вечным Жидом, он сможет с ним обрести временный покой под двумя вместе стоящими в поле плугами (Грозенкнетен).

В Клоппенбурге в конце 18 века возник обычай: в «зеленый четверг» (пасхи) забрасывать камнями-голышами предоставленные евреям жилища, особенно их входные двери, причем людьми, которые в этот день с молениями совершают паломничество к капелле. То, что эти люди, молящиеся в процессии, совершают подобные эксцессы, считая бросание камней в еврейские дома богоугодным актом, не должно кого-то разжалобить. Потерпевшие жаловались пастору и главному служащему городского управления, отчего процессия после моления была запрещена, но несмотря на это эксцессы продолжались еще несколько лет.

Вечный Жид [65]

В Гольштейне[66] и Лауенбурге[67] снова и снова появляется Вечный Жид. Он не знает голода, не знает жажды и не стареет. Он спит лишь на природе и никогда под какой-нибудь крышей. Так однажды пришел он в Люнебург[68] и спал на камне, который стоял перед городом.

В Зюндевитте, недалеко от Баушау, его также можно было видеть в этом столетии. Он нес корзину, в которой произрастал мох. Обычно говорят, что он может обрести покой в рождественный вечер, если он найдет в поле плуг, на который ему можно сесть.

Однажды одна крестьянская девушка шла из Зеедорфа со своим отцом в Любек, и когда они пришли туда, то зашли оба в гостиницу. Старик потребовал рюмку водки и прежде чем он ее выпил, перед ним оказался древний старец, который сказал: «Водку я мог бы с наслаждением выпить! Прозит!» Крестьянин не смог в эту минуту сразу что-то сказать, а чужак без спроса выпил водку и сказал: «Я Вечный Жид, и сегодня вечером буду у твоей дочери в твоем доме в Зеедорфе!» Затем он ушел. Какие-то люди спросили хозяина, не знает ли он этого человека, и он ответил на это: «Да, я знаю его очень хорошо. Это Вечный Жид, он везде и нигде, не знает никакого покоя, не становится старше, чем он сейчас есть. Я его знаю уже много лет, он не работает и не испытывает голода».

Когда они при двенадцатом ударе (часов) вошли в дом, девушка спросила свою сестру, не был ли у нее какой-нибудь мужчина. Она ответила: «Да, после обеда, когда начало смеркаться, был у меня один человек, который мне рассказал, что час назад разговаривал с моей сестрой и с моим отцом из Любека. И я не должна пугаться, когда мой отец дома ляжет в свою постель и через двадцать четыре часа будет мертвым». Ее отец и вправду только-только вернулся в Любек и в тот же день скончался. Человека же с тех пор больше никто не видел.

Вечный Жид на Маттерхорне [69]

В альпийских горах, недалеко от границы с землей валлийцев[70] и поднимающейся ввысь Монте Роза, название которой звучит уже по-итальянски, возвышается могучий горный пик Маттерхорн[71], под которым лежит гора Маттерберг с глетчером, струящиеся воды которого образуют реку Веспер, катящую свои воды на немецкую землю. Там, в вышине, где сейчас царит глухое молчание, или раздается шум от льда разбивающегося глетчера, раньше, как повествует легенда, находился в полном расцвете город. Во время своего вечного и неутомимого странничества туда пришел Вечный, или как говорят в Швейцарии, странствующий еврей. И тут люди признали, что он странствующий еврей, и никто из них не захотел принять его в своем доме. Поэтому странствующий еврей, когда он проходил мимо, озабоченный людской черствостью, сказал: «Здесь я нашел город, и когда я приду вновь, здесь будет расти трава, стоять деревья, лежать большие скалы. И больше никто не увидит домов и улиц, стен и башен. И когда я приду вновь, то здесь нельзя будет увидеть ни травы, ни растений, ни деревьев и ни камней, но лишь снег и лед. И они до тех пор будут лежать там, пока я странствую». Случилось так, как сказал странствующий еврей, который должен был направиться на самый конец света, ибо он в своем смертном путешествии к вратам святой земли не обрел покоя. Когда ему стукнуло сто лет, он оставался таким же юным как наша святая земля, ибо ходил к Голгофе.

Глубоко внизу, в долине Веспера, если идти сверху к долине св. Николая, ниже Белого рога, находится деревня по названию Тэш, а с правой руки Тэша стоит на солнечной стороне еще одна деревня такого же наименования. Однажды там стояла богатая крестьянка, которая на огне держала котел со сметаной, из которой должно было получиться хорошее масло. Тут пришел один бедный старик и попросил: не могла бы она ему дать немножко сметаны, так как он очень голоден? «Иди прочь, проходимец, – сказала женщина, – здесь нет ничего лишнего для таких бродяг». «О, крестьянка! – сказал старик, – Если бы ты дала мне что-нибудь, я бы освятил твой котел, чтобы он никогда не был пустым, поэтому будь ты проклята со всей своей деревней!» И тут сразу же вверху загрохотала вершина горы вместе с Миттагхорном[72], и наползли скалы друг на друга, и все вокруг превратилось в руины и исчезло. И ничего невозможно было видеть, только лишь место, где был церковный алтарь, через которое сейчас из глетчера Праборн течет ручей, покрывающий деревню…

Вечный Жид в Фойгтланде [73]

Один человек однажды в Шильбахском[74] лесу смеркающимся осенним вечером увидел Вечного Жида. Он был жуткого, огромного вида, с длинной седой бородой и волосами (на голове), одетый в серо-коричневое разорванное пальто, которым он прикрывал свое жуткое и истерзанное лицо. Трескучим, чуждо звучащим языком он спросил старого птицелова о том, о сем, о некоторых семьях и деревнях, которые к тому времени уже не существовали, но по легенде должны были существовать. Потом он рассказал ему некоторые неизвестные особенности привязанных у него птиц и некоторых лечебных трав, которые росли неподалеку от лесного домика, но всегда оставался вдали от изображения креста. Старому птицелову гость показался странным, ибо когда он спросил его, может ли знать об этом хороший христианин, тот вдруг встал и не прощаясь ушел. Тут птицелов посмотрел на уходящего и заметил вдруг, что на его подошве видны гвозди с большой головкой в образе креста. И при каждом шаге странника этот святой знак выбивался на земле. Тут он понял, кто был этот странник, который до точности знал, как выглядели окрестности много сотен лет назад.

Легенда о Вечном Жиде [75]

Легенда о вечно возвращающемся или так называемом Вечном Жиде очень распространена среди народа Люксембурга. Очень часто, чтобы успокоить детей, их пугают: «Будь послушным и хорошим, не плачь, не то придет еврей и спрячет тебя в мешок!»

Одним летним днем, повествуется в легенде, мимо Брюсселя в Брабант через всю страну шел путешественник. Крестьяне в поле изумлялись длинной бороде и платью странника… Один из них подошел к нему и предложил стакан вина. «Я с радостью остановился бы у вас, – сказал чужак, – но я не должен останавливаться ни днем, ни ночью, но странствовать». Однако он позволил себе немного насладиться вином, но присесть он не мог. Ему уже много больше ста лет, подумали вслух крестьяне. «Посчитайте восемнадцать по сто лет, – возразил тот, – и добавьте еще двенадцать, ибо я был двенадцати лет, когда богочеловек появился на земле». Тут спросили его они, не тот ли он Вечный Жид, о котором так много рассказывают. «Мое имя Исаак Лакведем» – ответил чужак. Я родился в Иерусалиме, где умер Иисус Христос. Да, я Вечный Жид, о котором повсюду говорят. Уже в пятый раз к этому часу я обходил полюс; я странствовал через все страны, переплывал через все моря, бился во многих битвах, и если их этих битв никто не выходил живым, то я вместо смерти обретал полноту жизни. Все умирали по очереди. Но я не мог умереть. У меня нет ни дома, ни двора, которые я бы мог назвать своими. Мое богатство состоит из пяти су, и если бы я их отдал, то эти пять вновь возвратились бы ко мне». «Какое преступление определило твою вину; за что ты заслужил такое наказание?» – «Когда Христос под тяжестью креста шел на гору Kaльвари[76] и увидел меня у дверей моего дома, он попросил меня разрешить ему отдохнуть. Но я запретил ему и потребовал грубо от него, чтобы он шел дальше. Иисус вздохнул и наложил на меня наказание бесконечно странствовать вплоть до Судного дня. И я сразу же пошел в печали прочь из дома и начал странствовать по земле в разные стороны». После этих слов Вечный Жид повернулся и пошел, чтобы продолжить свое бесконечное странничество.

Вечный Жид [77]

В 1640 году два бюргера, жившие на Герберштрассе в Брюсселе, встретили в Sonien wald одного старого седого человека, одежда которого выглядела очень скверно, и была пошита по очень древнему образцу. Они пригласили его пойти с ними в гостиницу и он согласился. Но он так и не присел, пил, стоя на ногах. Когда он с обоими бюргерами подошел к воротам, то рассказал им многое, и это были преимущественно истории, которые имели место много сотен лет тому назад. Поэтому бюргеры сразу поняли, что их попутчик должно быть Исаак Лакведем, еврей, который отказал нашему Господу в отдыхе у своих дверей, и они покинули его с величайшим страхом.

Вечный Жид [78]

Одно неспокойное существо, наполовину человек, наполовину привидение однажды днем, когда страшно лил дождь, появился на площади Савьен, и там был гостеприимно приглашен в один дом. Владелица дома поставили сидение перед огнем очага, чтобы он мог подсушить свою одежду и согреться. Так как она изготовляла сыр, то предложила ему молочную сыворотку, которое была горячей как кипяток.

Беспокойный (человек), нервничая и дрожа, вращал чашку с горячим напитком из одной стороны в другую, и так сильно, что струя сыворотки поднялась до самой крыши дома, а оттуда так точно упала назад в чашку, что не пролилось ни единой капли. Затем он выпил молоко и быстро бросился прочь из дома.

Люди со странным чувством наблюдали за ним, смотрели ему вслед и видели, как он очень быстро, словно несомый штурмовым ветром, пронесся через долину и там приблизился к склону горы. И затем они потеряли его из виду.

Странствующий еврей [79]

1

Много-много лет назад пришел в города странствующий еврей. Он никогда не был голоден, его не томила жажда, он не старел. Он всегда был спокойным на улице и не должен был спать под какой-нибудь крышей. Несколько лет назад он должен был быть в Люнебурге: здесь он спал на камне, который лежит перед городом.

2

Странствующего еврея всего несколько лет назад видели еще и в Зундевитте, недалеко от Бейшау. Он нес корзину, в которой вырастал мох. Он успокаивается только в ночь на Рождество, если он к тому же найдет в поле плуг. Он один может на него сесть.

В Шлезвиге есть суеверие: вечером на Рождество, или в ночь Нового года Вечный Жид отдыхает на плуге, затем ломает его.

Послесловие

Несколько слов о романе «История Вечного Жида, написанная им самим»

Роман Карло Пазеро де Корнелиано (Carlo Pasero de Corneliano, 1790–1845) История Вечного Жида, написанная им самим, стоит в ряду просветительских романов и примыкает к жанру роман-путешествие. К этой жанровой группе принадлежат Путешествие Гулливера Джонатана Свифта, романы Филдинга, Смолетта, а также Персидские письма Монтескье, повесть Вольтера Кандид или Оптимизм и др. Сюжетной основой жанра является путешествие главного героя, «естественного человека», попавшего из дальних стран в Европу и становящегося критиком европейской политической системы, морали, законности, социальных отношений. Европейский мир предстает в пародийном освещении, в свете иронии и гротеска.

В настоящем романе главной фигурой является легендарный Вечный Жид, который сам составляет свое жизнеописание и воссоздает картину своих путешествий. Согласно народно-христианскому мифу Вечный Жид во время страдальческого пути Иисуса Христа на Голгофу отказал ему в кратком отдыхе, за что ему было отказано в покое и смерти. Он был обречен скитаться и ждать второго пришествия Христа, чтобы снять с себя проклятие, и превратился в народном сознании в символ рассеянного по миру еврейского народа.

Легенда о Вечном Жиде породила с XIII века огромную литературу: Большая хроника (ок. 1250) Матвея Парижского, Краткое описание и рассказ о некоем еврее по имени Агасфер (1602), произведения Гете, Шубарта, Мюзама, Зигфрида Бен-на, В.А. Жуковского и др., вплоть до известного романа Эжена Сю. Вечный Жид становится героем фольклора. Утверждают, что Вечный Жид в первый раз объявился в Гамбурге зимой 1542 года и там его видел виттенбергский студент Пауль фон Айтцен (впоследствии архиепископ). Его появление «зарегистрировано» в 1603 году в Любеке, в 1642 – в Лейпциге. Мифологическая фигура Вечного Жида становится в народном сознании предметом веры. Например, в Альпах до сих пор верят, что Вечный Жид существует. Именно его слезы, замерзнув, превращаются в глетчеры. Еврея, крепкого телом, и путешествующего по Альпам, нередко принимают за Агасфера, встреча с которым предвещает несчастье.

Почему же автор нашего романа избрал Вечного Жида центральной фигурой и представил его лицом существующим? Во-первых, это дало ему возможность «вечно» живущего и бессмертного персонажа народной фантазии провести по всему миру (от античной Греции и Рима, через Средневековье к Новому времени) и тем самым как бы создать панораму общеевропейской жизни. «Бессмертие» Вечного Жида становилось залогом правдивости его существования, реальности его истории, «написанной им самим». Было бы большим преувеличением сказать, что образ Вечного Жида наделен функцией критика общественной жизни разных эпох. Его рефлексия часто сводится к иронической, пропитанной эротизмом игре. Да и сам роман опирается на литературные источники, на сюжеты из античной историографии Тацита, Плутарха, Плиния, средневековые жизнеописания трубадуров Нострдама, средневековые французские и итальянские хроники, Историю крестовых походов Жуанвиля и Виллардуэна, на мемуары и записки Ларошфуко, на Галантные дамы Брантома, сборник Новеллино (XIII век), новеллистику Боккаччо и Сак-кетти. Например известный мотив «съеденного сердца» отражается в романе О кастеляне из Куси (XIII в.) Жакмеса, на лэ о Гироне, в жизнеописании трубадура Гильома де Кабестань и в одной из новелл Декамерона (IV, 9)[80].

После наложенного на него проклятия Вечный Жид отправляется в столицу мира – Рим. Там он занимается продажей благовоний богатым римским дамам, встречается со знаменитыми римскими цезарями: Калигулой, скучивающим морские раковины, конь которого питается позолоченным ячменем, с шутовской фигурой Клавдия, развратной Мессалиной. Согласно преданию он не может задерживаться на одном месте более трех дней, поэтому его политические и нравственные оценки, как он сам отмечает, могут быть недостаточно мотивированы.

На своем пути он встречает философов и писателей. Столкнувшись с Сенекой, он называет его лицемерным стоиком, смеется над киником Перегрином, ритором Лонгином. Вечный Жид встречается и с варварскими кайзерами: Атиллой и с исламским пророком Мухаммедом, которого встретил на улицах Мекки с его женой, бывшей вдовой Кадигхой. Описывает, почерпнутые из анекдотической литературы, амурные отношения средневековых королей и королев, «любовное томление» по Прекрасной даме трубадуров и миннезингеров, шалости придворных красавиц, брачные измены великих людей, с юмором оценивает Вольтера, не любящего евреев, а также Расина, Фонтенеля, Бюффона и Бомарше. Вечный Жид принимает участие в бесконечных увеселениях французского двора при правлении Генриха III, Людовика XIII и Людовика XIV, знакомиться с «Лексиконом любви» и «Оленьим парком». Вечному Жиду удалось встретиться со знаменитым рыцарем Дон Кихотом из Ламанчи, и подтвердить, что Дульцинея – самая прекрасная из женщин.

Элементы социальной критики все же вторгаются в роман. Размышляя на политические темы, он критикует деспотизм Тиберия, Нерона, Домициана и Каракаллы, отмечая временность их формы правления. Описание Крестовых походов он сводит к желанию крестоносца обрести на Востоке Прекрасную даму. Средневековые войны итальянских городов-государств возникают по пустяковой причине, как в случае с враждой между Моденой и Болоньей из-за питьевой кружки, сравниваемой с Золотым Руном. Вечный Жид негативно относится к Католической Лиге, объединению католического дворянства, лживо проявившим себя в войне гугенотов и кальвинистов. Критически относится Вечный Жид к королевскому вердикту о дуэлях и т.д.

Принцип иронии определяет поэтику «Истории Вечного Жида». Вечный Жид – фигура мифологическая, которая на самом деле не существует. Придание ей реалистической образности осуществляется в границах игры. Для усиления правдоподобия главного персонажа важное место в романе имеет категория числа. Оно как бы призвано установить реальность его существования, доказать его участие в исторических событиях. В Примечаниях герой скрупулезно отмечает даты смерти великих мужей и жен, с коими ему довелось встретиться. Например: Карл II умер в в 1665, королева Анна в 1714, Мальборо в 1729 и т.д. Число выполняет определенную функцию при описании богатств его героев, при всей пампезности снижая их образы благодаря астрономической сумме числа и его точности. Так, отец Цецилии оставил ей в наследство «четыре тысячи шестнадцать рабов, три тысячи шестьсот пар волов, двести пятьдесят семь тысяч голов молодого скота и шестьдесят миллионов сестерций в деньгах». Внутрь амфитеатра Тита входили через шестьдесят четыре входа, восседали в нем обычно восемьдесят тысяч зрителей. Во время охоты в амфитеатр впускали тысячу страусов, тысячу ланей, тысячу оленей и тысячу диких кабанов. Форум в Константинополе имел пьедестал из белого мрамора с колонной, высотой сто футов и тридцать три фута в окружности. Еврейство Вечного Жида, его неприятие античной и христианской цивилизации ограничивается незначительными мотивами, как, например, критикой военной экспансии античных цезарей, принесших несчастье Иудее, или утверждением, что Вольтер не любил евреев.

Роман «История Вечного Жида» (Histoire du Juif errant) вышел в свет анонимно в 1820 году на французском языке. Автором романа был ныне малоизвестный в истории литературы Карло Пазеро де Корнелиано (1790–1845), писавший на французском языке. Человек с жизнеутверждающим талантом, как отмечала тогдашняя критика, с большим интересом к социальным и политическим проблемам, бриллиантовая личность с независимостью оценок, он был политическим писателем, перу которого принадлежит большое количество трактатов, увидевших свет в 20–30 годы XIX века, например: «Политические и моральные размышления», «Письма из Франции», «Политические размышления об античной и современной Италии», «Новая утопия или методический и практический обзор о реальных возможностях обрести счастье» и др. По одной из линий он принадлежал к древнему дворянскому роду. Некоторые Пазеро были важными общественными деятелями. В родном городе Турине он взял на себя роль философа-стоика, посвятившего себя математическим штудиям. Однако преследуемый за свои взгляды, из-за болезней и семейных неурядиц он становится путешественником, посещает Париж, Марсель, Милан и др. европейские города. Его можно найти в Риме, во Флоренции, в Неаполе. Единственный наследник клана Пазеро из-за реставрации в Италии консервативных кругов, он оставляет семью, получает наименование труса из-за отказа от дуэли. Это обрекает Пазеро на бедность и на игнорирование со стороны общества, несмотря на его бесчисленные работы по политике, законодательству, сельскому хозяйству. За его творения он считается преступником и упрятывается в клинику для людей, считающихся безумными. Умер Пазеро в 1845 году.

В русской литературной традиции роман Пазеро почти не получил никакого отклика. В примечаниях к «Евгению Онегину» Владимир Набоков писал: «Есть, правда, совсем ничтожная книжка “История Вечного Жида, написанная им самим”. Она вышла в Париже без указания имени автора в 1820 году и принадлежит писателю по политическим, историческим и религиозным вопросам графу Карло Пазеро де Корнелиано, третьеразрядному публицисту». Владимир Набоков дает резкую, порою несправедливую оценку романа. Однако мы знаем, что предметом критики русского писателя были и другие достойные уважения произведения: «Монах» Роберта Льюиса, называемого им «неумелой стряпней, «готические причуды» Анны Радклиф и т.д.

Роман «История Вечного Жида» был переведен с французского на немецкий язык в 1821 году. Переводчики и критики отмечали, что «…сделали попытку точного воспроизведения одной древней книги с ее исключительного образца, дабы доставить читателю оптимальный читательский комфорт». Настоящий перевод романа выполнен по изданию: Geschichte des Ewigen Juden von ihm selbst geschrieben. Gotha, in der Ettingerschen Buchhandlung 1821. «Перевод с перевода» имеет давнюю российскую литературную традицию. Например, в пушкинскую эпоху, как отмечал Владимир Набоков, «…все благородные читатели того времени получали Шекспира и Стерна, Ричардсона и Скотта, Мура и Байрона, Гете и Августа Лафонтена, Ариосто и Тассо во французских переложениях». Наш перевод выполнен в русле этой традиции.

Примечания

1

1. В Библиотеке романа месяца июля 1777 можно найти подменную историю моего путешествия, которая с современной (редакцией) не имеет ничего общего и состоит не более чем, как из паутины лжи и незначительных деталей, холодно нагроможденных друг на друга. Нечто более правдоподобное в отношении меня воплощается в Dictionnaire Кальмер, изданной в 1730 году, часть II, с. 473. Баснаж по поводу побудительных причин, которые он излагает в басне о Вечном Жиде, предельно комичен. Один писатель, известный мне, пожелал, чтобы бесконечное путешествие таинственного главы еврейской синагоги при удобном случае усиливало бы веру в мое существование. Это объяснение могло быть терпимым при условии, если бы я в действительности не существовал. Но в этом случае разумные люди легко поняли бы, что я не мог бы написать эту историю. Я доказываю свое бытие таким образом, как прежде скрупулезные философы доказывали одному пирронисту бытие человека: через движение, ходьбу и еще более через способность писать?… В новейшей немецкой литературе (тему) Вечного Жида подхватили, главным образом, А.В. Шлегель в его романсе в Альманахе муз, 1802 и Гете в 3 части Моей жизни. У последнего Агасфер – это имя Вечного Жида – в отличие от восторга и чудесного им обмана Спасителя избран прозаический, холодно оценивающий, учитывающий лишь преимущества настоящего момента, персонаж.

2

Нет пользы излагать здесь ученейший педантизм и благодаря его не подлежащим сомнению свидетельствам, что я могу сделать? Доказать правдоподобность, или, лучше сказать, правду моих утверждений и описаний. Я должен все-таки придать большое значение числовым данным времени. Они подобны количеству обозначенных камней, которое определяет расстояние до них и которые путешественник охотно встречает на своем пути. Поэтому я начинаю отмечать, что Калигула умер в 41 году обычного летоисчисления, Клавдий в 54 и Нерон в 68.

3

Гальба, Оттон, Вителлий неизвестны мне ни со стороны добрых дел, ни неправедных [деяний] (лат.).

4

Древние очень превосходят Новых в поварском искусстве. Атеней, который жил в начале третьего столетия, оставил нам действительно истинное описание классической кухни; ее можно сопоставить с кухней романтической, если прочесть Legrand d’Aussy. Histoire de la vie privos des Franseis 1782, 3 тома.

5

Город Иерусалим был завоеван в 70 году, Веспасиан умер в 79, Тит в 81, Домициан – 96, Траян – 117, Адриан – 138, Антоний – 161, Марк Аврелий – 180, Коммод в 192.

6

Плутарх жил при правлении Нервы, Траяна, Адриана и Антония; Эпиктет умер в 150 году, Перегрин был сожжен в 166, Лукиан жил при правлении Антония.

7

. Септимий Север умер в 211, Каракалла в 217, Гелиобал – 222, Александр Север – 235. Валериан был схвачен парфянами в 260, Гальен умер в 267, Аврелиан – в 275, а Пробус – 282. Этот последний насаживал в Галлии виноградные лозы и готовил таким образом парижских лакомок будущего столетия к более дорогому удовольствию, которое гарантировали им вина из Шампани, Бургундии и Бордо, не говоря уже о нектаре из Сурени.

8

Диоклетиан сложил с себя власть в 305 году и умер в 313. Константинополь был построен в 330; Константин умер в 337, а сын Константина в 361. Константин имел трех сыновей: Константина II, который получил Британию и Галлию; Констанса, получившего Италию, Иллирию и Африку и Констанция, правившего на Ближнем Востоке. Первый из братьев умер при Аквилейи (Aquileja) в 340, второй – у подножия Пиренеев в 350, младший в Сицилии в 361.

9

. Юлиан умер в 368. Его произведение против жителей Антиохии звучит по – гречески Mysopogon, что означает «враг бороды».

10

Валентиниан умер в 375, Теодосий Великий – 395, Гонориус – 423, Стилихо – 408, Теодосий II – 450, Аттилла – 453, Ромулус Августинус прекратил править в 476.

11

Хловий, король франков, умер в 511; Теодорих, король остготов, в 526; Боэций был убит в 525; Кассиодор умер в 563; Магомет умер в 632; калиф Омар в 644; Лев Исавр в 741.

12

Хильдеберт, король Парижа, который имел счастье быть супругом королевы Ультроготы, умер в 558. Фридегунда в 579, а добрый король Дагоберт в 638. Берта с Большой ногой умерла в 783. Каково различие, заключающееся, по меньшей мере, в том, что касается конечностей, между этой прекрасной принцессой и парижскими дамами нашего времени! Я не знаю, умны ли они так же, как королева Берта, но я знаю точно, что почти все они обладают маленькой ножкой, и это важнейшее наблюдение об их характере, которое я был в состоянии сделать.

13

Гюндеберга была заключена в замок в 629 году и освобождена в 632. Липранд, король Ломбардии, умер в 744.

14

Карл Великий, родившийся в 742 году в Зальцбурге, был коронован как король франков в 768 году, королем Ломбардии стал в 774, а призван как король Европы в 800; он умер в 814.

15

Фотий, известный многими своими деяниями, среди прочих как автор научного собрания, называемого «Библиотекой», умер в 891. Король Базилий, прозванный Македонцем, инициатор собрания законов, которое зовется Базилики, умер в 886.

16

Карл из Кале умер в 871, Карл Толстый в 888, Арнульф в 899, Отто I – 973, Алеран фон Mонфера – 995, Отто II – 973, Гуго Ка-пет – 996, Вильгельм Завоеватель, король Англии, в 1087.

17

Кто любит, как следует, охлаждения не боится (фр.).

18

Рудольф де Куси в 1191 году принимал участие в крестовом походе, и по пути не прекращал петь знаменитую песню, которую ошибочно приписывают прекрасному Дюнуа, и где выражено желание любить Прекраснейшую (даму). И это гораздо разумнее, чем в каждом (конкретном) случае извинять самого себя за несчастную любовь по меньшей мере тем, что прекрасную даму любить должно. Однако все же она встретилась не всем моим друзьям.

19

Первый Крестовый поход состоялся в 1092 году. Анна Комнина (Comnena) умерла в 1148; Конрад, маркиз де Моферра, в 1190; Филипп Август в 1223; Ричард Львиное сердце в 1199. Ландтаг в Ламего был в 1145; Альфонс IX, король Кастилии, скончался в 1214, Беньямин из Туделы описал свое путешествие в 1160.

20

Абеляр умер в 1143, Элоиза в 1162. Я впервые видел их надгробные памятники в Париже, в музее французских древностей, учреждение которого, а затем его разрушение оплакивали любители археологии Средних веков, и тем сильнее, что опустевшие захоронения уже не могли принадлежать искусству и истории.

21

Король Энцио был схвачен 26 мая 1249; стихотворение Александра Тассони о войне в Модене было впервые напечатано в 1622 году.

22

Петер де Виньи умер в 1249; Фридрих II, король Сицилии – в 1250. Сицилийская вечерня произошла 30 марта 1280 (?), событие, которое французы должны простить, а итальянцы ненавидеть.

23

Альфонс X, король Кастилии, умер в 1224 году; Раймунд Лулль в 1315.

24

Игра, в которой некто кладет голову на колени другого, а рукой охватывает его спину. Третий бьет его по руке, а этот некто должен угадать кто.

25

Филипп Красивый умер в 1314 году. Его три сына: Людовик X, Филипп Длинный и Карл Прекрасный обвинили своих жен в неверности. Супруга первого, Маргарита Бургундская, была заключена в замок Андели и в 1314 задушена; супруга второго, Иоанна Бурбонская, оставалась целый год в замке Дурдан, а затем вернулась к своему супругу; самая младшая, Бланка Бурбонская, была поначалу заключена в замок Андели и далее, под предлогом нарушения родственных связей, изгнана. Она окончила свои дни мирно в Мобиссоне.

26

Пусть это случится с тем, кто плохо об этом думает (фр.).

27

Альфонс XI умер в 1350, Инес де Кастро в 1335, Эдуард III в 1377, Петрарка в 1374, король Карл IV в 1378.

28

Карл VI умер в 1422. Карточная игра (Piketspiel) была изобретена при его правлении для его развлечения. Господин Риво (Rivo. Notices historiques et critiques de deux manuscrits, 1779) доказал, что карты были известны в Испании с 1330 года. Господин Курт де Гебелин (Court de Gebelin. Monde primitif analyse et compare avec lе Monde moderne. Paris 1781, S. 365–410) стремится вывести карточную игру, ее генезис, из Таро или Тарокс, о коих он утверждает, что они были в употреблении у древних, как и сейчас у египтян. Он делает со своей стороны множество предположений, из которых некоторые очевидно обстоятельны. – Правда здесь: Карточная игра была изобретена в поздней древности благодаря игре в кости. На деле игральная карта не что иное, как нечто имеющее шесть сторон кубика (игральной кости); четыре кубика, с которыми обычно играют, дают поначалу двадцать четыре карты, к которым вводятся позднее еще шестнадцать. Чтобы выдавить дырки на кубике, требовался сначала круг или четырехугольник, которые со временем превратились в трефы и в пики, в цветы, сердца, кубки, монеты, кусты, (трости) и шпаги. При правлении Карла VI в игру ввели королей, дам и валетов. Скоро – и это случилось в Италии – изобрели игру Тарок, в которую играют еще и сейчас, состоящую из трех элементов: 1.Из двадцати двух фигур, называемых собственно Тарок; 2. Из сорока карт; 3. Из двенадцати французских фигур. Но туда ввели четырех рыцарей, что было неправильно, ибо французские валеты имеют рыцарское происхождение, и только потому они пешие, что короли и королевы тоже здесь. Двадцать две Тарокс являются теми фигурами, которые во времена древних королей служили египетским магам, если они приходили в Рим с целью говорить правду. Тарокс № 2 и 5 обозначали жрицу Исиды и жреца Осириса. Одеяния обоих фигур изменилось в Средние века, также как и их наименование. Тарокс № 3 и 7 обозначали римского императора и его супругу. № 16 был истолкован как непостоянство человеческих желаний. Здесь можно было видеть дом, владелец которого разорился и поэтому был изображен головой вниз, а его золото исчезало через крышу или испарялось, как дым. Тарок № 21 обозначал посмертную славу, которая учит живущих на деяниях умершего, гробницу которого она по этому поводу вскрывает. Что касается других шестнадцати Тарокс, то можно сослаться на Гебелина. К сему я хочу добавить, что змею, которую принимают за веревку, было причиной того, что в №12 (ложно) усматривали благоразумность одного повешенного. Я не верю, что Близнецы и Рак в номере 19 и 18 ничего другого не обозначают как знак Звериного круга. Башни и собаки под луной означают, что она освещает ночью города также, как и стены, стоящие под солнцем, которые (как бы) хотят сказать, что они освещают и оплодотворяют поля, стоящие за пределами городских стен. – Вот все важные и актуальные объяснения, которые должны сделать меня членом всех академий Европы.

29

Орлеанская девственница была сожжена в 1431 году. Каз (Caze. La verite sur Jeanne-d`Arc. 1819, 2 Bde) считает, что героиня – плод супружеской неверности, дочь, зачатая Изабеллой Баварской и герцогом Орлеанским, братом ее супруга. Пусть то исполнится у того, чего ему хочется. Довольно смешно и страшно перед богом предполагать у девственницы небесное вдохновение; трудно поверить, что она была обольщена. И ежели она пошла на подлог, который для спасения Франции был предрешен, то судьи, конечно, не могли одобрить применение подобного средства, если они тоже не принадлежали к английской партии.

30

Изабелла Баварская умерла в 1435, Карл VII в 1461, Агнес Сорель в 1450, Людовик XI – 1483, Филипп Добрый, герцог Бургундский, в 1467.

31

Венцель умер в 1419, король Зигмунд – 1437, Циска умерла в 1424. В те времена гуситы прекратили войну только в 1435 году. Первое появление цыган в Италии падает на год 1422. Во Франции они появились поначалу в 1427 году. Эти данные, по моим предположениям, ни в коем случае направлены против этих бродяг, так как толпа гуситов могла покинуть Бемен перед смертью Циски. В 1810 году появился французский перевод по-немецки написанного сочинения Грельмана.

32

Космо Медичи, по прозвищу «Отец отечества», умер в 1464; Лоренцо Великолепный, его внук, в 1492, Рафаэль – 1520.

33

Согласно рыцарскому кодексу каждый рыцарь, если случилось, что он узнал о нанесенном ему оскорблении, или что учинили обиду его повелительнице, должен так опрометчиво поступившему дать пощечину и затем, если его вызывают, взять в руки шпагу. По этой причине один из них, герцог Орлеанский, позднее король Людовик XII, так как он оскорбил даму из Бойе, получает крепкую пощечину от Рене, герцога Лотарингского, своего чичисбея. Когда оскорбленный принц взошел на престол, он отказался от мщения и в этом случае произошло то, насколько я припоминаю и как рассказывает Амелот де ла Хуссей в своих Размышлениях, что он объяснил отказ так: королю Франции не подобает мстить за оскорбление герцогу Орлеанскому.

34

Карл V был коронован в Болонье в 1538 и умер в 1558. Франц I умер в 1547, Генрих II в 1550, Диана де Пуатье в 1566.

35

Диана Французская, не легитимная, но легитимированная принцесса, умерла в 1619. Юная итальянка, которую она по недосмотру родила, была из той же семьи, что и Цилия Души, о которой Матео Банделло рассказал в Новеллах действительно веселый анекдот. Цилия была нечувствительна к стрелам Амура, несмотря на то, что обладала редкой красотой. Напротив, она была предана демону скупости. Господину де Вирле, юному дворянину, который недалеко от Монкалье, где проживала Прекраснейшая, владел замком, представился удобный случай увидеть ее. Он был очарован ею и ему удалось проникнуть к ней. Он просил ее незамедлительно о счастье поцеловать ее в лоб, но не более того. Цилия разрешила после того, как юный муж пообещал ей верно исполнить все то, что она могла бы ему приказать. Когда поцелуй был совершен, Цилия приказала господину де Вирле в течение трех долгих лет не произносить ни слова, предположительно для того, чтобы воспрепятствовать ему восславить счастье, коего он добился. Несчастный дьявол, раб своего слова, дабы не выносить сострадания насмешников, отправился обратно во Францию, ко двору Карла VII. Он был востребован для борьбы с англичанами и выполнял героические и мужественные задания, не нарушая данного им обета молчания. Король, обеспокоенный его состоянием, назначил цену в десять тысяч гульденов тому, кто бы смог освободить его от данного им слова. Скупая Цилия, которой было сообщено об этом, сразу же появилась в Париже, чтобы освободить немого от данного им обещания и получить обещанное вознаграждение. Во время ее путешествия нашлось так много желающих, что король назначил денежный штраф в десять тысяч гульденов для тех, которые безуспешно действовали для получения денег. Цилия приехала, она и не думала бояться и попросила привести ее к немому. Она хотела сделать все возможное, чтобы освободить его от клятвы, но он не раскрыл рта. Испуганная подобным упрямством, она предложила ему все, что может дать женщина и чего не может. Злодей воспользовался великой щедростью, но упорствовал в своем молчании. Цилия уплатила денежный штраф, возвратилась назад так, как и пришла, а по истечение трех лет господин де Вирле заставил французских господ лопаться от смеха, когда рассказывал свою историю.

36

Генрих VIII умер в 1547, Елизавета в 1503, Мария Стюарт – 1587, Катарина Медичи – 1589, Генрих VIII – 1589. Господин де ла Ну сделал известным публично свое политическое и военное сочинение в 1587 году. Генрих IV умер в 1610, а Сулли в 1641.

37

Колонна умер в 1547, Вероника Гамбара – 1550, Констанция д’ Авало – 1560, Туллия Арагонская создала героическое стихотворение под названием: II Queriuo Meschiuo, 1560. Пибрак умер в 1584, Рабле в 1553, Нострадамус в 1566.

38

Людовик XIII умер в 1643; мадемуазель де Лафайет – 1665; Кинжмарс – 1642; Ришелье – 1642; Филипп IV – 1665. Конде де Рец, который в шутку был назван полковым капитаном Коринфа, умер в 1679.

39

Людовик XIV скончался в 1715, великий Конде в 1686; Лаузун в 1723, Данже в 1720; Монтасье в 1690; Гортензия Манчини, герцогиня Мазаринская, в 1699; Олимпия Манчини, графиня Суассонская, в 1708; Мария Манчини, принцесса Колонна, в 1715; герцогиня де ла Вальер в 1710; герцогиня фон Фонтанж в 1683; маркиза де Ментенон в 1710 и Бонтем, камердинер Людовика XIV… я забыл дату его смерти. Делается очень скучным включения сюда исчерпывающего летоисчисления великого столетия, ибо тогда умирали так же часто, как и сегодня.

40

Сатиры Мениппа (мениппея) – бурлескные произведения – стали известны в 1504 году и были направлены против Лиги. Теодор Агриппа д’ Обинье, один из друзей Генриха IV, является творцом сатирического романа Приключения барона Фенеста, 1630. Это замечательно для тех, которые еще не осведомлены в том, что Варрон, ученейший римлянин, не пренебрегал писать в этом бурлескно-сатирическом роде. Ничего нет приятнее для писателя, чем смеяться время от времени над своими читателями.

41

Лабрюйер сделался известным своими Характерами, 1687. Луву стал министром в 1658 и умер в 1691. Фенелон был назначен учителем герцога Бургундского в 1689 году и напечатал первые четыре книги Телемаха в 1699. Печатание (книги) было прекращено по приказу короля и при жизни короля печатание продолжения было запрещено. Между тем, произведение полностью было в том же, 1699 году, напечатано в Голландии. Фенелон не испытывал беспокойства. На деле подобные истории не было запрещено писать и оценивать талант людей. Препятствие для публикации сочинения означает нанести писателю вред. Поэтому необходимо найти жесткие побудительные причины, чтобы это сделать по закону, особенно там, где идет речь об апологетическом произведении, ибо самооборона разрешена естественным правом.

42

Карл II умер в 1665, королева Анна в 1714, Мальборо в 1729.

43

В этом ничего особенного нет (лат.).

44

Можно, если быть любителем контраста, сравнить беседу Лакруж и Варинзы с небольшой статьей Essai historique et critique sur le Duel, par M. Brillat de Savarin, conteiller a la cour de cassation. Paris, 1819.

45

Людовик XIV, который в его возрасте тайно женился на мадам Ментенон, питал, если даже не считал ее венцом добродетели, почтение к ее находчивости и общественному таланту, обнаружившиеся во французской Аспазии. Нинон де Ланкло скончалась в 1706 году.

46

Общественное мнение, переработанное во дворце Бурбонов, где успешно царит палата депутатов, имеет-таки свою резиденцию в залах мадам Жоффре. Необходимо признаться, что это различие чудовищно, но в целом много выгоднее для настоящего времени. Сообщества могут создавать лишь марионеток от публицистики, дипломатических кукол и литературных марионеток. Лишь в уединении образовываются великие умы, при исчерпывающей гласности возникают великие души. И все же правда, что диктатура нравов, благодаря которой Франция влияла на всю Европу в течение восемнадцатого столетия, была вызвана, преимущественно, той ролью, которую играли (общественные) объединения Парижа. Так было. Золото для людей чаще всего не имело большей привлекательности, чем мишурный блеск!

47

В тексте игра слов: Gans – гусь и Gдnse – цветок маргаритки.

48

Я предполагаю, что каждый знает историю Лафонтена о гусях брата Филиппа, которые не были гусями Капитолия.

49

Филипп V умер в 1746 году; Анна де ла Тремуле, супруга принца Урсина (это означает Орсини) – в году 1722; Людовик XV в 1774. Маркиза де Помпадур в 1764; маршал де Ришелье в 1788. Подсобный сераль (Hьlfs-Serail) Людовика XV в Версале назывался по его местонахождению и предназначению «Олений парк».

50

Король Карл VI умер в 1740 году; Метастазио в 1782; Мария Терезия – 1780; Каунитц – 1794; Фридрих II – 1786.

51

Монтескье умер в 1755 году; Бюффон в 1778; Бомарше в 1799.

52

Все анекдоты, которые содержит это сочинение – исторические. Если я иногда из-за погрешностей памяти или из-за добрых намерений ошибся в толковании, то это не наносит большого вреда. Я не хотел преподать моему читателю какой-либо исторический урок и т.д. и т.д.

53

(Anonym). Kurtze Beschreibung und Erzehlung von einem Juden mit Namen Ahasverus. Bautzen: Wolfgang Suchnach, 1602.

54

Paulus von Eitzen (1522–1598) во время предполагаемой встречи с Агасфером студент в Виттенберге, ученик Лютера и Меланхтона, с 1546 верховный пастор в Шлезвиге.

55

Der Wunder-Alte Jude. – Laurenberg Peter. Neue und vermehrte Acerra philologika. Frankfurt a. Main, 1717, № 27.

56

Martinus Zeileris (1589–1661) – инспектор гимназии в Ульме, географ, топограф и писатель-путешественник.

57

В тексте – Gedicht. Значение слова наследует ренессансное понимание стихотворения (художественного творчества) как вымысла.

58

Die Geschichte des Ewigen Juden. – Aurbacher, Ludwig: Ein Volksbьchlein. Enthaltend: Die Geschichte des Ewigen Juden u.a. Leipzig: Reclam, (um 1878/79). Tl. 1, S. 15–30.

59

В оригинале «Fehl».

60

Скалистая пустыня у египетского города Фивы, которая в раннехристианское время была населена отшельниками-пустынниками, эремитами и анахоретами.

61

Die verwьnschte Stadt… – Bechstein, Ludwig: Sдmtliche Mдrchen. Mьnchen, 1971. S. 606–608.

62

Walliserland – долина в Швейцарии, граничащая с севера с кантоном Берн, а с востока с кантоном Ури.

63

Курсив в тексте.

64

Die Juden. – Strackerjahn, Ludwig: Aberglaube und Sagen aus dem Herzog-tum Oldenburg 1–2. Oldenberg, 1909, № 247.

65

Der Ewige Jude. – Grдsse; Johann: Sagenbuch des PreuЯischen Staates 1–2. Glogau, 1868/71. Bd. 2., № 1269.

66

Поселение у Франкфурта.

67

Городок на Эльбе.

68

Город в нижней Саксонии. Далее следуют названия населенных пунктов в Саксонии.

69

Der Ewige Jude auf dem Matterhorn. – Bechstein Ludwig: Deutsche Sagenbuch. Leipzig, 1930, № 18.

70

Кельтская часть Швейцарии.

71

Горный пик в валлийской части Швейцарии.

72

Название вершины горы в швейцарских Альпах.

73

Der Ewige Jude im Voigtlande. – Grдsse, Johann: Der Sagenschatz des Kцnigsreichs Sachsen 1–2. Dresden, 1874, Bd. 2, № 636.

74

Шильбах – небольшой городок в Баварии.

75

Die Sage von Ewigen Juden. – Gredt, Nikolaus: Sagenschatz des Luxemburger Landes 1. Esch-Alzette, 1963, № 1, 1075.

76

В тексте Kalvarienberg, т.е. Голгофа. Слово восходит к латинскому переводу арамейского наименования горы Голгофа в библии-вульгате, где она упоминается как calvariae locus, порождая синонимический ряд: Golgatha-Kalvarienberg-Schдdelstдtte. См.: Meyers GroЯes Konversations-Lexikon. Bd. 10. Leipzig-Wien, 1907, S. 499.

77

Der Ewige Jude. – Schambach, Georg: Niedersдchsische Sagen und Mдrchen. Gцttingen, 1855, № 534.

78

Der Ewige Jude. – Jecklin, Dietrich: Volksthьmliches aus Graubьnden. 3. teile. Tl. 3. Zьrich: Olms, 1986, № 4.

79

Der Wanderjude. – Mьllenhof, Karl: Sagen, Mдrchen und Lieder der Herzogthьmer Schleswig, Holstein und Lauenburg. Kiel, 1845, № 250.

80

Вопрос об источниках романа представляет собой отдельную научную тему, которой мы лишь поверхностно касаемся.

Content

К. П. де Кoрнелиано
История Вечного Жида, содержащая краткий и правдивый абрис его удивительнейшего путешествия, продолжавшегося почти 18 столетий

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Словарь отдельных имен и понятий

Приложение Легенда о Вечном Жиде (тексты)

Древний чудо-еврей

Аурбахер История о Вечном жиде

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Пруклятый город

Евреи

Вечный Жид

Вечный Жид на Маттерхорне

Вечный Жид в Фойгтланде

Легенда о Вечном Жиде

Вечный Жид

Вечный Жид

Странствующий еврей

Послесловие

Примечания