Р. Ф. Куанг

ВАВИЛОН,

или НЕОБХОДИМОСТЬ НАСИЛИЯ

Заумная история революции оксфордских переводчиков[1]

Беннету,

который является всем светом и смехом в мире.

Заметка автора о ее представлениях об исторической Англии и в частности об Оксфордском университете

Проблема написания оксфордского романа заключается в том, что каждый, кто провел время в Оксфорде, будет внимательно изучать ваш текст, чтобы определить, совпадает ли ваше представление об Оксфорде с его собственными воспоминаниями об этом месте. Еще хуже, если вы американец, пишущий об Оксфорде, ибо что американцы могут знать о чем-либо? Здесь я предлагаю свою защиту:

«Вавилон» — это произведение спекулятивной фантастики, и поэтому действие происходит в фантастической версии Оксфорда 1830-х годов, история которого была основательно изменена серебряным делом (подробнее об этом чуть позже). Тем не менее, я старалась оставаться как можно более верной историческим данным о жизни в раннем викторианском Оксфорде и вводить неправду только тогда, когда она служит повествованию. Для получения информации об Оксфорде начала XIX века я опиралась на весьма занимательную книгу Джеймса Дж. Мура «Исторический справочник и путеводитель по Оксфорду» (1878), а также на тома VI и VII «Истории Оксфордского университета» под редакцией М. Г. Брока и М. К. Кертойса (1997 и 2000, соответственно) и др.

Что касается риторики и общей структуры жизни (например, оксфордского сленга начала XIX века, который сильно отличается от современного оксфордского сленга)[2], я использовала такие первоисточники, как «История колледжей, залов и общественных зданий Оксфордского университета, включая жизни основателей» Алекса Чалмерса (1810), «Воспоминания об Оксфорде» Г. В. Кокса (1868), «Воспоминания Томаса Мозли: Главным образом об Ориел-колледже и оксфордском движении» (1882) и «Воспоминания об Оксфорде» У. Таквелла (1908). Поскольку художественная литература также может многое рассказать нам о жизни, как она жила или, по крайней мере, как она воспринималась, я также использовал детали из таких романов, как «Приключения мистера Верданта Грина» Катберта М. Бида (1857), «Том Браун в Оксфорде» Томаса Хьюза (1861) и «История Пенденниса» Уильяма Мейкписа Теккерея (1850). Во всем остальном я полагалась на свои воспоминания и воображение.

Для тех, кто знаком с Оксфордом и поэтому готов воскликнуть: «Нет, все не так!», я сейчас объясню некоторые особенности. Оксфордский союз был основан только в 1856 году, поэтому в этом романе он упоминается под названием своего предшественника — Объединенного дебатного общества (основанного в 1823 году). Мое любимое кафе Vaults & Garden не существовало до 2003 года, но я провела там так много времени (и съела так много булочек), что не могла отказать Робину и компании в тех же удовольствиях. The Twisted Root в том виде, в котором он описан, не существует, и, насколько мне известно, в Оксфорде нет паба с таким названием. Не существует и Taylor's на Винчестер-роуд, хотя я очень люблю Taylors на Хай-стрит. Памятник мученикам в Оксфорде существует, но его строительство было завершено только в 1843 году, через три года после окончания романа. Я немного сдвинула дату его возведения — все ради милой ссылки. Коронация королевы Виктории состоялась в июне 1838, а не 1839 года. Железнодорожная линия Оксфорд — Паддингтон была проложена только в 1844 году, но здесь она построена на несколько лет раньше по двум причинам: во-первых, потому что это имеет смысл, учитывая измененную историю; а во-вторых, потому что мне нужно было быстрее доставить моих персонажей в Лондон.

Я позволила себе много художественных вольностей с поминальным балом, который гораздо больше похож на современный майский/поминальный бал в Оксбридже, чем на какое-либо ранневикторианское светское мероприятие. Например, я знаю, что устрицы были основным продуктом питания ранневикторианской бедноты, но я решила сделать их деликатесом, потому что это было мое первое впечатление от майского бала 2019 года в колледже Магдалины в Кембридже — кучи и кучи устриц со льдом (я не взяла с собой сумочку и жонглировала телефоном, бокалом шампанского и устрицами в одной руке, в результате чего пролила шампанское на красивые парадные туфли пожилого мужчины).

Некоторых может озадачить точное расположение Королевского института переводов, также известного как Вавилон. Это потому, что я исказила географию, чтобы освободить для него место. Представьте себе зелень между Бодлианской библиотекой, Шелдонской библиотекой и Рэдклиффской камерой. Теперь сделайте его намного больше и поместите Вавилон прямо в центр.

Если вы найдете еще какие-либо несоответствия, не стесняйтесь напомнить себе, что это художественное произведение.

Книга I

Глава первая

Que siempre la lengua fue compañera del imperio; y de tal manera lo siguió, que juntos mente començaron, crecieron y florecieron, y después juntos fue la caida de entrambos.[3]

Язык всегда был спутником империи, и как таковой зарождается вместе с ней, растет и процветает. А потом вместе и падает.

ANTONIO DE NEBRIJA, «Gramática de la lengua castellana (Грамматика кастильского языка)»

К тому времени, когда профессор Ричард Ловелл нашел дорогу через узкие переулки Кантона к выцветшему адресу в дневнике, мальчик был единственным, кто остался в доме в живых.

Воздух был затхлым, полы скользкими. Кувшин с водой стоял на кровати нетронутым. Сначала мальчик боялся, что его вырвет, и не хотел пить; теперь он был слишком слаб, чтобы поднять кувшин. Он все еще был в сознании, хотя погрузился в сонливость и полудрему. Скоро, знал он, он погрузится в глубокий сон и не сможет проснуться. Именно это произошло с его дедушкой и бабушкой неделю назад, затем с тетями через день, а еще через день с англичанкой мисс Бетти.

Его мать умерла тем утром. Он лежал рядом с ее телом и смотрел, как на ее коже проступают синие и фиолетовые пятна. Последнее, что она сказала ему, было его имя — два слога, произнесенные без дыхания. Затем ее лицо стало безучастным и потеряло четкость. Ее язык высунулся изо рта. Мальчик попытался закрыть ее затянутые пленкой глаза, но веки продолжали открываться.

Никто не ответил, когда профессор Ловелл постучал. Никто не воскликнул от удивления, когда он выбил входную дверь — запертую, потому что чумные воры обчистили все дома в округе, и хотя в их доме не было ничего ценного, мальчик и его мать хотели несколько часов покоя, прежде чем болезнь заберет и их. Мальчик слышал всю эту суматоху сверху, но не мог заставить себя беспокоиться.

К тому времени он хотел только умереть.

Профессор Ловелл поднялся по лестнице, пересек комнату и долго стоял над мальчиком. Он не заметил, или решил не замечать, мертвую женщину на кровати. Мальчик неподвижно лежал в его тени, гадая, не пришла ли эта высокая бледная фигура в черном, чтобы забрать его душу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил профессор Ловелл.

Дыхание мальчика было слишком затруднено, чтобы ответить.

Профессор Ловелл опустился на колени рядом с кроватью. Он достал из переднего кармана тонкий серебряный прут и положил его на обнаженную грудь мальчика. Мальчик вздрогнул; металл ужалил его, как лед.

— Триакль, — сказал профессор Ловелл сначала по-французски. Затем по-английски: — Treacle.

Бар засветился бледно-белым светом. Из ниоткуда донесся жуткий звук: звон, пение. Мальчик заскулил и выгнулся на бок, его язык растерянно шарил по рту.

— Потерпи, — пробормотал профессор Ловелл. — Проглоти то, что почувствуешь.

Секунды текли незаметно. Дыхание мальчика выровнялось. Он открыл глаза. Теперь он видел профессора Ловелла более отчетливо, мог различить серые глаза и изогнутый нос — yīnggōubí, как они его называли, нос в виде ястребиного клюва — который мог быть только на лице иностранца.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил профессор Ловелл.

Мальчик сделал еще один глубокий вдох. Затем он сказал на удивительно хорошем английском:

— Это сладко. Он такой сладкий на вкус…

— Хорошо. Это значит, что он сработал. — Профессор Ловелл положил брусок обратно в карман. — Здесь есть еще кто-нибудь живой?

— Нет, — прошептал мальчик. — Только я.

— Есть ли что-нибудь, что ты не можешь бросить?

Мальчик замолчал на мгновение. Муха приземлилась на щеку его матери и поползла по ее носу. Он хотел смахнуть ее, но у него не было сил поднять руку.

— Я не могу взять тело, — сказал профессор Ловелл. — Не туда, куда мы идем.

Мальчик долго смотрел на свою мать.

— Мои книги, — сказал он наконец. — Под кроватью.

Профессор Ловелл нагнулся под кровать и вытащил четыре толстых тома. Книги были написаны на английском языке, корешки потрепаны от использования, некоторые страницы истерлись настолько, что шрифт был едва различим. Профессор пролистал их, улыбаясь про себя, и положил в сумку. Затем он просунул руки под тонкую фигуру мальчика и вынес его из дома.

В 1829 году чума, которая позже стала известна как азиатская холера, проделала свой путь из Калькутты через Бенгальский залив на Дальний Восток — сначала в Сиам, затем в Манилу, а потом, наконец, к берегам Китая на торговых судах, чьи обезвоженные, с запавшими глазами моряки сбрасывали свои отходы в Жемчужную реку, загрязняя воды, где тысячи людей пили, стирали, плавали и купались. Загрязнение обрушилось на Кантон, как приливная волна, быстро пройдя путь от доков до внутренних жилых районов. Район, в котором жил мальчик, погиб в течение нескольких недель, целые семьи погибали в своих домах. Когда профессор Ловелл вынес мальчика из переулков Кантона, все жители его улицы были уже мертвы.

Мальчик узнал обо всем этом, когда проснулся в чистой, хорошо освещенной комнате на Английской Фабрике, завернутый в одеяла, более мягкие и белые, чем все, к чему он когда-либо прикасался. Это лишь немного уменьшило его дискомфорт. Ему было ужасно жарко, а язык во рту оставался плотным, как песчаный камень. Ему казалось, что он парит далеко над своим телом. Каждый раз, когда профессор заговаривал, в его висках появлялись резкие боли, сопровождаемые вспышками красного цвета.

— Тебе очень повезло, — сказал профессор Ловелл. — Эта болезнь убивает почти все, к чему прикасается.

Мальчик уставился, завороженный длинным лицом и бледно-серыми глазами этого иностранца. Если он позволял своему взгляду расфокусироваться, иностранец превращался в огромную птицу. Ворона. Нет, в хищника. Что-то злобное и сильное.

— Ты можешь понять, что я говорю?

Мальчик смочил пересохшие губы и произнес ответ.

Профессор Ловелл покачал головой:

— Английский. Используй свой английский.

Горло мальчика горело. Он кашлянул.

— Я знаю, что ты владеешь английским. — Голос профессора Ловелла звучал как предупреждение. — Используй его.

— Моя мать, — вздохнул мальчик. — Вы забыли мою мать.

Профессор Ловелл не ответил. Он быстро встал и, прежде чем уйти, почистил колени, хотя мальчик не мог понять, как могла накопиться пыль за те несколько минут, что он сидел.

На следующее утро мальчик смог доесть миску бульона без рвоты. На следующее утро он смог встать без сильного головокружения, хотя его колени так сильно дрожали от непривычки, что ему приходилось хвататься за раму кровати, чтобы не упасть. Температура спала, аппетит улучшился. Когда он проснулся после обеда, то обнаружил, что на месте миски стоит тарелка с двумя толстыми ломтями хлеба и куском ростбифа. От голода он съел его голыми руками.

Большую часть дня он провел в беспробудном сне, который регулярно прерывался приходом миссис Пайпер — веселой, кругленькой женщины, которая набивала ему подушки, вытирала лоб восхитительно прохладными влажными салфетками и говорила по-английски с таким необычным акцентом, что мальчику приходилось несколько раз просить ее повторить.

— Боже мой, — усмехнулась она, когда он сделал это в первый раз. — Должно быть, ты никогда не встречал шотландцев.

— A… Шотландца? Что такое шотландец?

— Не беспокойся об этом. — Она погладила его по щеке. — Ты скоро узнаешь, что такое Великобритания.

Вечером миссис Пайпер принесла ему ужин — снова хлеб и говядину — и сообщила, что профессор хочет видеть его в своем кабинете:

— Это наверху. Вторая дверь направо. Сначала доешь, он никуда не уйдет.

Мальчик быстро поел и, с помощью миссис Пайпер, оделся. Он не знал, откуда взялась эта одежда — она была в стиле вестерн и удивительно хорошо подходила к его короткой, худой фигуре, — но он слишком устал, чтобы расспрашивать дальше.

Поднимаясь по лестнице, он дрожал — то ли от усталости, то ли от волнения, он не знал. Дверь в кабинет профессора была закрыта. Он сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, и постучал.

— Войдите, — позвал профессор.

Дверь была очень тяжелой. Мальчику пришлось сильно прислониться к дереву, чтобы открыть ее. Внутри его ошеломил мускусный, затхлый запах книг. Их были целые стопки и стопки; одни были аккуратно разложены на полках, другие беспорядочно сложены в шаткие пирамиды по всей комнате; некоторые были разбросаны по полу, а другие стояли на столах, которые, казалось, беспорядочно расставлены в тускло освещенном лабиринте.

— Сюда. — Профессор был почти скрыт за книжными шкафами. Мальчик неуверенно пробирался по комнате, боясь, что малейшее неверное движение может привести к падению пирамид.

— Не стесняйся.

Профессор сидел за большим письменным столом, заваленным книгами, листами бумаги и конвертами. Он жестом пригласил мальчика занять место напротив него.

— Здесь тебе разрешали много читать? С английским не было проблем?

— Я читал кое-что. — Мальчик осторожно сел, стараясь не наступить на тома — путевые заметки Ричарда Хаклюйта, как он заметил, — собранные у его ног. — У нас было не так много книг. В итоге я перечитывал то, что у нас было.

Для человека, который никогда в жизни не покидал Кантон, английский язык мальчика был удивительно хорош. Он говорил с легким акцентом. Это произошло благодаря англичанке — мисс Элизабет Слейт, которую мальчик называл мисс Бетти и которая жила в его доме, сколько он себя помнил. Он так и не понял, что она там делала — его семья была не настолько богата, чтобы нанимать слуг, особенно иностранцев, — но кто-то, должно быть, платил ей зарплату, потому что она никогда не уходила, даже когда началась чума. Ее кантонский был достаточно хорош, чтобы она могла без проблем передвигаться по городу, но с мальчиком она говорила исключительно по-английски. Ее единственной обязанностью, похоже, была забота о нем, и именно благодаря разговорам с ней, а позже с британскими моряками в доках, мальчик стал свободно говорить по-английски.

Он мог читать на этом языке лучше, чем говорить на нем. С тех пор как мальчику исполнилось четыре года, он дважды в год получал большую посылку, полностью заполненную книгами на английском языке. Обратным адресом был указан дом в Хэмпстеде, недалеко от Лондона, — место, которое мисс Бетти казалось незнакомым, и о котором мальчик, конечно, ничего не знал. Тем не менее, они с мисс Бетти часто сидели вместе при свечах, кропотливо проводя пальцами по каждому слову, когда они произносили их вслух. Когда он подрос, то стал проводить целые дни за чтением потрепанных страниц самостоятельно. Но дюжины книг едва хватало на полгода; он всегда перечитывал каждую из них столько раз, что почти выучивал их наизусть к тому времени, когда приходила следующая партия.

Теперь он понял, еще не осознавая всей картины, что эти посылки должны были приходить от профессора.

— Мне это очень нравится, — слабо ответил он. Затем, подумав, что ему следовало бы сказать немного больше: — И нет — с английским проблем не было.

— Очень хорошо. — Профессор Ловелл взял книгу с полки позади себя и положил ее на стол. — Полагаю, ты не видел эту книгу раньше?

Мальчик взглянул на название. «Богатство народов», автор Адам Смит. Он покачал головой.

— Извините, нет.

— Это прекрасно. — Профессор открыл книгу на странице посередине и указал на нее. — Читайте вслух для меня. Начни отсюда.

Мальчик сглотнул, кашлянул, чтобы прочистить горло, и начал читать. Книга была пугающе толстой, шрифт очень мелким, а проза оказалась гораздо сложнее, чем легкомысленные приключенческие романы, которые он читал с мисс Бетти. Его язык спотыкался о незнакомые слова, о которых он мог только догадываться и озвучивать.

— Особые преимущества, которые каждая колонизирующая страна получает от колоний, которые колонизирует… колоний, которые особенно принадлежат ей, бывают двух различных видов: во-первых, те общие преимущества, которые имеет каждая империя… — Он прочистил горло. — Получает… от провинций, подчиненных ее владениям… владениям…[4]

— Достаточно.

Он понятия не имел, что он только что прочитал.

— Сэр, что значит…

— Нет, все в порядке, — сказал профессор. — Я вряд ли ожидал, что ты поймешь международную экономику. Ты очень хорошо справился. — Он отложил книгу, потянулся к ящику стола и достал серебряный брусок. — Помнишь это?

Мальчик уставился на него широко раскрытыми глазами, боясь даже прикоснуться к нему.

Он уже видел такие бруски. В Кантоне они были редкостью, но все о них знали. Yínfúlù, серебряные талисманы. Он видел их вделанными в крылья кораблей, вырезанными на бортах паланкинов и установленными над дверями складов в иностранном квартале. Он никогда не мог понять, что это такое, и никто из его домашних не мог объяснить. Его бабушка называла их магическими заклинаниями богачей, металлическими амулетами, несущими благословение богов. Его мать считала, что в них содержатся пойманные демоны, которых можно вызвать, чтобы они выполнили приказ своих хозяев. Даже мисс Бетти, которая громко заявляла о своем презрении к исконно китайским суевериям и постоянно критиковала его мать за то, что та прислушивается к голодным призракам, находила их пугающими. «Это колдовство, — сказала она, когда он спросил. — Это работа дьявола, вот что это такое».

Так что мальчик не знал, что ему делать с этим yínfúlù, кроме того, что это был такой же брусок, как и тот, который несколько дней назад спас ему жизнь.

— Давай. — Профессор Ловелл протянул его ему. — Посмотри. Он не кусается.

Мальчик заколебался, затем взял его в обе руки. Брусок был очень гладким и холодным на ощупь, но в остальном он казался совершенно обычным. Если внутри и сидел демон, то он хорошо спрятался.

— Ты можешь прочитать, что здесь написано?

Мальчик присмотрелся и заметил, что там действительно было написано: крошечные слова были аккуратно выгравированы по обе стороны бруска, английские буквы с одной стороны, китайские иероглифы с другой.

— Да.

— Произнеси их вслух. Сначала китайские, потом английские. Произноси очень четко.

Мальчик узнал китайские иероглифы, хотя каллиграфия выглядела немного странно, как будто их нарисовал кто-то, кто увидел их и скопировал радикал за радикалом, не зная, что они означают. Они гласили: 囫圇吞棗.

— Húlún tūn zǎo, — медленно прочитал он, стараясь выделить каждый слог. Он перешел на английский. — Принимать, не задумываясь.

Брусок начал гудеть.

Тут же его язык распух, перекрыв дыхательные пути. Мальчик схватился, задыхаясь, за горло. Брусок упал ему на колени, где дико вибрировал, танцуя, словно одержимый. Его рот наполнился приятным сладким вкусом. Как финики, слабо подумал мальчик, чернота надвигалась на края его зрения. Крепкие, вкусные финики, такие спелые, что от них тошнило. Он тонул в них. Его горло было полностью перекрыто, он не мог дышать…

— Вот. — Профессор Ловелл наклонился и взял брусок с его колен. Ощущение удушья исчезло. Мальчик облокотился на стол, глотая воздух.

— Интересно, — сказал профессор Ловелл. — Я никогда не знал, чтобы он оказывал такой сильный эффект. Какой вкус у тебя во рту?

— Hóngzǎo. — По лицу мальчика потекли слезы. Поспешно он перешел на английский. — Финики.

— Это хорошо. Это очень хорошо. — Профессор Ловелл наблюдал за ним в течение долгого времени, затем положил брусок обратно в ящик. — Превосходно, на самом деле.

Мальчик вытер слезы с глаз, фыркнул. Профессор Ловелл сел поудобнее, подождал, пока мальчик немного придет в себя, и продолжил:

— Через два дня мы с миссис Пайпер уедем из этой страны в город под названием Лондон в стране под названием Англия. Я уверен, что ты слышал и о том, и о другом.

Мальчик неуверенно кивнул. Лондон существовал для него как Лилипутия — далекое, воображаемое, фантастическое место, где никто не был похож на него, не выглядел, не одевался и не говорил.

— Я предлагаю взять тебя с собой. Ты будешь жить в моем поместье, и я обеспечу тебе комнату и питание, пока ты не станешь достаточно взрослым, чтобы самостоятельно зарабатывать на жизнь. Взамен ты пройдешь курсы по программе, разработанной мной. Это будет изучение языков — латыни, греческого и, конечно, мандаринского. Ты будешь наслаждаться легкой, комфортной жизнью и лучшим образованием, которое только можно себе позволить. Все, чего я жду взамен, — это чтобы ты усердно занимался учебой.

Профессор Ловелл сцепил руки вместе, словно в молитве. Мальчика смутил его тон. Он был абсолютно ровным и беспристрастным. Он не мог понять, хочет ли профессор Ловелл видеть его в Лондоне или нет; действительно, это было похоже не столько на усыновление, сколько на деловое предложение.

— Я настоятельно прошу тебя хорошенько подумать над этим, — продолжал профессор Ловелл. — Твои мать, бабушка и дедушка умерли, отец неизвестен, и у тебя нет дальних родственников. Если ты останешься здесь, у тебя не будет ни гроша за душой. Все, что ты будешь знать, — это нищета, болезни и голод. Если повезет, ты найдешь работу в доках, но ты еще мал, поэтому несколько лет ты проведешь, попрошайничая или воруя. Если ты достигнешь совершеннолетия, лучшее, на что ты можешь надеяться, — это тяжелый труд на кораблях.

Мальчик завороженно смотрел на лицо профессора Ловелла, пока тот говорил. Нельзя сказать, что он никогда раньше не встречал англичан. Он встречал множество моряков в доках, видел весь спектр лиц белых людей, от широких и румяных до болезненных и покрытых пятнами от печени, до длинных, бледных и суровых. Но лицо профессора представляло собой совершенно иную загадку. У него были все компоненты стандартного человеческого лица — глаза, губы, нос, зубы, все здоровое и нормальное. Его голос был низким, несколько плоским, но, тем не менее, человеческим. Но когда он говорил, его тон и выражение лица были полностью лишены эмоций. Он был чистым листом. Мальчик вообще не мог догадаться о его чувствах. Когда профессор описывал раннюю, неизбежную смерть мальчика, он мог бы перечислять ингредиенты для рагу.

— За что? — спросил мальчик.

— Почему что?

— Зачем я вам нужен?

Профессор кивнул на ящик, в котором лежал серебряный слиток.

— Потому что ты можешь это сделать.

Только тогда мальчик понял, что это была проверка.

— Вот условия моей опеки. — Профессор Ловелл протянул через стол двухстраничный документ. Мальчик взглянул вниз, затем бросил попытку просмотреть его; плотный, петляющий почерк выглядел почти неразборчивым. — Они довольно просты, но прежде чем подписать их, прочти их полностью. Ты сделаешь это сегодня перед сном?

Мальчик был слишком потрясен, чтобы сделать что-либо, кроме как кивнуть.

— Очень хорошо, — сказал профессор Ловелл. — Еще одна вещь. Мне пришло в голову, что тебе нужно имя.

— У меня есть имя, — сказал мальчик. — Это…

— Нет, так не пойдет. Ни один англичанин не сможет его произнести. Мисс Слейт дала тебе имя?

На самом деле, так оно и было. Когда мальчику исполнилось четыре года, она настояла на том, чтобы он взял себе имя, под которым англичане могли бы воспринимать его всерьез, хотя она никогда не уточняла, какие это могут быть англичане. Они выбрали что-то наугад из детской рифмованной книжки, и мальчику понравилось, как твердо и округло звучат слоги на его языке, так что он не жаловался. Но больше никто в семье не пользовался этим стишком, и вскоре мисс Бетти тоже его забросила. Мальчику пришлось на мгновение задуматься, прежде чем он вспомнил.

— Робин.[5]

Профессор Ловелл на мгновение замолчал. Его выражение лица смутило мальчика — брови нахмурились, как будто в гневе, но одна сторона рта скривилась, как будто от восторга.

— Как насчет фамилии?

— У меня есть фамилия.

— Та, которая подойдет в Лондоне. Выбирай любую, какая тебе нравится.

Мальчик моргнул.

— Выбрать… фамилию?

Фамилии — это не то, что можно бросить и заменить по прихоти, подумал он. Они обозначали родословную; они обозначали принадлежность.

— Англичане постоянно изобретают свои имена, — сказал профессор Ловелл. — Единственные семьи, которые сохраняют свои имена, делают это потому, что у них есть титулы, за которые можно держаться, а у тебя их точно нет. Тебе нужно только имя, чтобы представиться. Подойдет любое имя.

— Тогда я могу взять ваше? Ловелл?

— О, нет, — сказал профессор Ловелл. — Они подумают, что я твой отец.

— О… конечно. — Глаза мальчика отчаянно метались по комнате, ища какое-нибудь слово или звук, за который можно было бы зацепиться. Они остановились на знакомом томе на полке над головой профессора Ловелла — «Путешествиях Гулливера». Чужак в чужой стране, который должен был выучить местные языки, если хотел не умереть. Он подумал, что теперь понимает, что чувствовал Гулливер.

— Свифт? — рискнул он. — Если только…

К его удивлению, профессор Ловелл рассмеялся. Смех странно звучал из этого сурового рта; он прозвучал слишком резко, почти жестоко, и мальчик не мог не вздрогнуть.

— Очень хорошо. Ты будешь Робин Свифт. Мистер Свифт, рад знакомству.

Он встал и протянул руку через стол. Мальчик видел, как иностранные моряки приветствуют друг друга в доках, поэтому он знал, что делать. Он встретил эту большую, сухую, неуютно прохладную руку своей. Они пожали друг другу руки.

Через два дня профессор Ловелл, миссис Пайпер и только что окрещенный «Робин Свифт» отплыли в Лондон. К тому времени, благодаря многочасовому постельному режиму и постоянному питанию горячим молоком и обильной стряпней миссис Пайпер, Робин достаточно окреп, чтобы ходить самостоятельно. Он тащил по трапу тяжелый сундук с книгами, с трудом поспевая за профессором.

Гавань Кантона, устье, из которого Китай встречался с миром, была вселенной языков. Громкий и быстрый португальский, французский, голландский, шведский, датский, английский и китайский проносились в соленом воздухе, смешиваясь в неправдоподобно взаимопонятном пиджине, который понимали почти все, но лишь немногие могли говорить на нем с легкостью. Робин хорошо знал этот язык. Первые знания иностранных языков он получил, бегая по причалам; он часто переводил для моряков в обмен на брошенный пенни и улыбку. Он и представить себе не мог, что сможет проследить за языковыми фрагментами этого пиджина до их истоков.

Они шли по набережной, чтобы встать в очередь на посадку на «Графиню Харкорт», один из кораблей Ост-Индской компании, который в каждом рейсе принимал небольшое количество коммерческих пассажиров. В тот день море было шумным и неспокойным. Робин дрожал, когда порывы холодного морского ветра злобно резали его пальто. Ему очень хотелось оказаться на корабле, в каюте или где-нибудь еще, где есть стены, но что-то задерживало очередь на посадку. Профессор Ловелл отошел в сторону, чтобы посмотреть. Робин последовал за ним. На самом верху трапа член экипажа ругал пассажира, язвительные английские гласные пробивались сквозь утреннюю прохладу.

— Вы что, не понимаете, что я говорю? Колено как? Lay ho? Хоть что-нибудь?

Объектом его гнева был китайский рабочий, сгорбившийся от тяжести рюкзака, который он нес на одном плече. Если рабочий и произносил какие-то слова, Робин не мог их расслышать.

— Не могу понять ни слова из того, что я говорю, — пожаловался член экипажа. Он повернулся к толпе: — Кто-нибудь может сказать этому парню, что он не может подняться на борт?

— О, этот бедняга. — Миссис Пайпер толкнула руку профессора Ловелла. — Вы можете перевести?

— Я не говорю на кантонском диалекте, — сказал профессор Ловелл. — Робин, иди наверх.

Робин колебалась, внезапно испугавшись.

— Иди. — Профессор Ловелл подтолкнул его к доске.

Робин, спотыкаясь, бросился вперед. И член экипажа, и рабочий повернулись, чтобы посмотреть на него. Член экипажа выглядел просто раздраженным, но рабочий, казалось, почувствовал облегчение — он сразу узнал в лице Робина союзника, единственного китайца в поле зрения.

— В чем дело? — спросил Робин на кантонском языке.

— Он не пускает меня на борт, — срочно ответил рабочий. — Но у меня контракт с этим кораблем до Лондона, смотри, вот здесь написано.

Он протянул Робину сложенный лист бумаги.

Робин открыл его. Бумага была написана по-английски и действительно выглядела как контракт ласкара — свидетельство о зарплате на срок одного плавания из Кантона в Лондон, если быть точным. Робин и раньше видел такие контракты; за последние несколько лет они становились все более распространенными, так как спрос на китайских слуг по найму рос одновременно с трудностями с работорговлей за границей. Это был не первый контракт, который он переводил; он видел заказы на работу для китайских рабочих, которые должны были отправиться в такие далекие места, как Португалия, Индия и Вест-Индия.

Для Робина все выглядело в порядке вещей.

— Так в чем проблема?

— Что он тебе говорит? — спросил член экипажа. — Скажи ему, что контракт не годится. Я не могу допустить китайцев на это судно. Последнее судно, на котором я плавал с китайцем, заразилось вшами. Я не буду рисковать людьми, которые не умеют мыться. Этот даже слово «ванна» не понимает, если я ему крикну. Алло? Мальчик? Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, да. — Робин поспешно перешел обратно на английский. — Да, я просто… дай мне минутку, я просто пытаюсь…

Но что он должен был сказать?

Рабочий, ничего не понимая, бросил на Робина умоляющий взгляд. Его лицо было изрезано морщинами, загорело, обветрилось так, что выглядело шестидесятилетним, хотя на вид ему было не больше тридцати. Все ласкары быстро старели; работа разрушала их тела. Робин уже тысячу раз видел это лицо в доках. Некоторые бросали ему сладости, некоторые знали его достаточно хорошо, чтобы приветствовать по имени. Он ассоциировал это лицо со своими сородичами. Но он никогда не видел, чтобы кто-то из старших обращался к нему с такой полной беспомощностью.

Чувство вины скрутило его нутро. Слова собирались на его языке, жестокие и ужасные слова, но он не мог превратить их в предложение.

— Робин. — Профессор Ловелл был рядом с ним и сжимал его плечо так крепко, что было больно. — Переведи, пожалуйста.

Все зависело от него, понял Робин. Выбор был за ним. Только он мог определить истину, потому что только он мог донести ее до всех сторон.

Но что он мог сказать? Он видел, как вспыхнуло в голосе члена экипажа раздражение. Он видел нетерпение других пассажиров в очереди. Они устали, им было холодно, они не могли понять, почему их еще не посадили на борт. Он почувствовал, как большой палец профессора Ловелла прочертил бороздку на его ключице, и его осенила мысль — мысль настолько пугающая, что у него задрожали колени, — что если он будет представлять слишком большую проблему, если он будет создавать проблемы, то «Графиня Харкорт» может просто оставить его на берегу.

— Твой контракт здесь не годится, — пробормотал он рабочему. — Попробуй на следующем корабле.

Рабочий в недоумении уставился на него.

— Ты читал его? Здесь говорится о Лондоне, об Ост-Индской компании, об этом судне, «Графине»…

Робин покачал головой.

— Это никуда не годится, — сказал он, затем повторил эту фразу, как будто это могло сделать ее правдой: — Это не годится, вам придется попробовать следующий корабль.

— Что с ним не так? — спросил рабочий.

Робин с трудом выдавил из себя слова.

— Он просто не годится.

Рабочий уставился на него. На его обветренном лице отразилась тысяча эмоций: возмущение, разочарование и, наконец, покорность. Робин боялся, что рабочий будет спорить, драться, но быстро стало ясно, что для этого человека такое обращение не в новинку. Такое случалось и раньше. Рабочий повернулся и пошел по трапу, расталкивая пассажиров. Через несколько мгновений он исчез из виду.

У Робина сильно закружилась голова. Он сбежал по сходням обратно к миссис Пайпер.

— Мне холодно.

— О, ты дрожишь, бедняжка. — Она тут же прижалась к нему, как курица-мать, укутав его в свою шаль. Она резко обратилась к профессору Ловеллу. Он вздохнул и кивнул; затем они протиснулись в переднюю часть очереди, откуда их сразу же доставили в каюты, а носильщик забрал их багаж и понес его за ними.

Час спустя «Графиня Харкорт» покинула порт.

Робин устроился на своей койке с толстым одеялом, обернутым вокруг его плеч, и он с радостью остался бы там на весь день, но миссис Пайпер позвала его обратно на палубу, чтобы посмотреть на удаляющуюся береговую линию. Он почувствовал острую боль в груди, когда Кантон скрылся за горизонтом, а затем сырую пустоту, как будто крюк для захвата выдернул его сердце из тела. До него не доходило, что он не ступит на родной берег еще много лет, если вообще ступит. Он не знал, что делать с этим фактом. Слово «потеря» было неадекватным. Потеря означала лишь недостаток, отсутствие чего-то, но оно не отражало всей полноты этого разрыва, этого ужасающего отрыва от всего, что он когда-либо знал.

Он долго смотрел на океан, безразличный к ветру, смотрел до тех пор, пока даже воображаемое видение берега не исчезло.

Первые несколько дней плавания он провел во сне. Он все еще поправлялся; миссис Пайпер настаивала, чтобы он ежедневно прогуливался по палубе для поддержания здоровья, но поначалу ему удавалось лишь несколько минут за раз, прежде чем ему приходилось ложиться. Ему повезло, что он не испытывал тошноты от морской болезни; детство, проведенное в доках и реках, приучило его чувства к зыбкой неустойчивости. Когда он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы проводить целые дни на палубе, ему нравилось сидеть у перил, смотреть на беспрестанные волны, меняющие цвет с небом, и чувствовать океанские брызги на своем лице.

Иногда профессор Ловелл беседовал с ним, когда они вместе прогуливались по палубе. Робин быстро понял, что профессор был точным и немногословным человеком. Он предлагал информацию, когда считал, что Робин в ней нуждается, но в остальных случаях он был рад оставить вопросы на потом.

Он сказал Робину, что по прибытии в Англию они будут жить в его поместье в Хэмпстеде. Он не сказал, есть ли у него родственники в этом поместье. Он подтвердил, что платил мисс Бетти все эти годы, но не объяснил почему. Он намекнул, что был знаком с матерью Робина, откуда и узнал адрес Робина, но не уточнил характер их отношений или как они познакомились. Единственный раз он признал их знакомство, когда спросил Робина, как его семья оказалась в той хижине на берегу реки.

— Когда я их знал, они были зажиточной купеческой семьей, — сказал он. — У них было поместье в Пекине, прежде чем они переехали на юг. Что это было, азартные игры? Полагаю, это был брат, не так ли?

Несколько месяцев назад Робин наплевал бы на любого за то, что тот так жестоко отзывается о его семье. Но здесь, один посреди океана, без родственников и ничего не значащего имени, он не мог вызвать в себе ярость. В нем не осталось огня. Он был только напуган и очень устал.

Как бы то ни было, все это совпадало с тем, что рассказывали Робину о прежнем богатстве его семьи, которое было полностью растрачено в годы после его рождения. Его мать часто и горько жаловалась на это. Робин не знал подробностей, но история была похожа на многие истории упадка в Китае времен династии Цин: стареющий патриарх, распутный сын, злобные и манипулирующие друзья и беспомощная дочь, которую по какой-то загадочной причине никто не хотел брать в жены. Когда-то, как ему рассказывали, он спал в лакированной кроватке. Когда-то они пользовались услугами дюжины слуг и повара, готовившего редкие деликатесы, привозимые с северных рынков. Когда-то они жили в поместье, где могли бы разместиться пять семей, а по двору бродили павлины. Но все, что Робин когда-либо знал, — это маленький домик у реки.

— Моя мама говорила, что дядя потерял все их деньги в опиумных домах, — сказал Робин. — Должники арестовали их имущество, и нам пришлось переехать. Потом дядя пропал, когда мне было три года, и остались только мы, мои тети, бабушка и дедушка. И мисс Бетти.

Профессор Ловелл издал ни к чему не обязывающий звук сочувствия.

— Это очень плохо.

Кроме этих бесед, профессор проводил большую часть дня в своей каюте. Они видели его лишь изредка в столовой на ужинах; чаще миссис Пайпер приходилось наполнять тарелку харттаком и сушеной свининой и относить ее в его комнату.

— Он работает над своими переводами, — сказала миссис Пайпер Робину. — Он всегда собирает свитки и старые книги во время этих поездок, понимаешь, и ему нравится начинать переводить их на английский, прежде чем он вернется в Лондон. Там его так много заставляют работать — он очень важный человек, член Королевского Азиатского общества, знаешь ли, — и он говорит, что морские путешествия — единственное время, когда ему удается побыть в тишине и покое. Разве это не забавно? В Макао он купил несколько прекрасных рифмованных словарей — чудесные вещи, хотя он не разрешает мне их трогать, страницы такие хрупкие.

Робин был поражен, услышав, что они побывали в Макао. Он не знал ни о какой поездке в Макао; наивно полагая, что он был единственной причиной, по которой профессор Ловелл вообще приехал в Китай.

— Как долго вы там были? В Макао, я имею в виду.

— О, две недели с небольшими изменениями. Было бы всего две, но нас задержали на таможне. Они не любят пускать иностранных женщин на материк — мне пришлось одеться и притвориться дядей профессора, можешь себе представить!

Две недели.

Две недели назад мать Робина была еще жива.

— Ты в порядке, дорогой? — Миссис Пайпер взъерошила его волосы. — Ты выглядишь бледным.

Робин кивнул и проглотил слова, которые, как он знал, не мог произнести.

Он не имел права обижаться. Профессор Ловелл обещал ему все и ничего ему не должен. Робин еще не до конца понимал правила этого мира, в который ему предстояло войти, но он понимал необходимость благодарности. Почитания. Нельзя злить своих спасителей.

— Хотите, я отнесу тарелку профессору?

— Спасибо, дорогой. Это очень мило с твоей стороны. Встретимся после этого на палубе и посмотрим, как садится солнце.

Время расплывалось. Солнце всходило и заходило, но без регулярной рутины — у него не было ни обязанностей по дому, ни воды, за которой нужно было ходить, ни поручений, которые нужно было выполнять, — дни казались одинаковыми независимо от часа. Робин спал, перечитывал свои старые книги и бродил по палубе. Время от времени он заводил разговор с другими пассажирами, которые, казалось, всегда были в восторге, слыша почти идеальный лондонский акцент из уст этого маленького восточного мальчика. Вспоминая слова профессора Ловелла, он очень старался общаться исключительно на английском языке. Когда появлялись мысли на китайском, он их отбрасывал.

Он подавил и свои воспоминания. Жизнь в Кантоне — его мать, бабушка и дедушка, десятилетие беготни по докам — все это оказалось на удивление легко отбросить, возможно, потому, что этот переход был таким резким, а разрыв таким полным. Он оставил позади все, что знал. Не за что было цепляться, некуда было бежать обратно. Теперь его миром были профессор Ловелл, миссис Пайпер и обещание страны по ту сторону океана. Он похоронил свою прошлую жизнь, но не потому, что она была ужасной, а потому, что отказ от нее был единственным способом выжить. Он натягивал свой английский акцент, как новое пальто, подгонял под себя все, что мог, и через несколько недель стал носить его с комфортом. Уже через несколько недель никто не просил его сказать несколько слов по-китайски для развлечения. А еще через несколько недель никто, казалось, вообще не помнил, что он китаец.

Однажды утром миссис Пайпер разбудила его очень рано. Он издал несколько звуков протеста, но она настаивала:

— Пойдем, дорогой, ты не захочешь это пропустить.

Зевая, он натянул пиджак. Он все еще протирал глаза, когда они вышли на палубу в холодное утро, окутанное таким густым туманом, что Робин едва мог разглядеть нос корабля. Но потом туман рассеялся, и над горизонтом появился серо-черный силуэт, и это был первый взгляд Робина на Лондон: Серебряный город, сердце Британской империи, а в ту эпоху — самый большой и богатый город в мире.

Глава вторая

Этот огромный мегаполис,

Фонтан судьбы моей страны.

И судьбы самой земли.

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ, «Прелюдия»

Лондон был мрачным и серым; он взрывался красками; был шумным, бурлящим жизнью; был жутко тихим, населенным призраками и кладбищами. Когда «Графиня Харкорт» поплыла вглубь страны по Темзе к верфям в бьющемся сердце столицы, Робин сразу увидел, что Лондон, как и Кантон, был городом противоречий и множества людей, как и любой город, служивший «ртом» для всего мира.

Но в отличие от Кантона, Лондон имел механическое сердцебиение. Серебро гудело по городу. Оно сверкало под колесами кэбов и карет, под копытами лошадей, светилось из зданий под окнами и над дверными проемами, лежало под улицами и в тикающих стрелках башен с часами, было выставлено в витринах магазинов, чьи вывески гордо хвастались волшебными дополнениями к хлебу, сапогам и безделушкам. Живительная сила Лондона имела резкий, звонкий тембр, совершенно не похожий на шаткий, лязгающий бамбук, которым был наполнен Кантон. Он был искусственным, металлическим — звук, похожий на скрип ножа по точащейся стали; это был чудовищный промышленный лабиринт из «жестоких произведений / Многих колес, которые я вижу, колесо за колесом, с зубьями тираническими, движущимися по принуждению друг к другу»[6].

Лондон накопил львиную долю мировой серебряной руды и мировых языков, и в результате город стал больше, тяжелее, быстрее и ярче, чем позволяла природа. Лондон был прожорлив, разжирел на своих трофеях и все еще, каким-то образом, голодал. Лондон был одновременно невообразимо богат и удручающе беден. Лондон — прекрасный, уродливый, разросшийся, тесный, отрыгивающий, нюхающий, добродетельный, лицемерный, позолоченный серебром Лондон — был близок к расплате, ибо наступал день, когда он либо пожирал себя изнутри, либо бросался наружу в поисках новых деликатесов, труда, капитала и культуры, которыми можно было бы питаться.

Но чаша весов еще не перевесила, и пока можно было продолжать веселье. Когда Робин, профессор Ловелл и миссис Пайпер сошли на берег Лондонского порта, в доках царила атмосфера апогея колониальной торговли. Корабли, груженные ящиками с чаем, хлопком и табаком, их мачты и траверсы, усыпанные серебром, которое помогало им плыть быстрее и безопаснее, стояли в ожидании, когда их опустошат, чтобы подготовить к следующему плаванию в Индию, Вест-Индию, Африку, на Дальний Восток. Они отправляли британские товары по всему миру. Они привезли сундуки с серебром.

Серебряные слитки использовались в Лондоне — да и во всем мире — на протяжении тысячелетия, но со времен расцвета Испанской империи ни одно место в мире не было так богато серебром и не зависело от его силы. Серебро в каналах делало воду более свежей и чистой, чем имела право быть любая река, подобная Темзе. Серебро в водостоках маскировало вонь дождя, ила и сточных вод ароматом невидимых роз. Серебро в часовых башнях заставляло колокола звонить на мили и мили дальше, чем следовало бы, пока ноты не сталкивались друг с другом по всему городу и над сельской местностью.

Серебро было на сиденьях двухколесных кэбов Hansom, которые профессор Ловелл заказал, когда они проходили таможню — один для них троих, а второй для их чемоданов. Когда они устроились, тесно прижавшись друг к другу в крошечной карете, профессор Ловелл протянул руку через колени и указал на серебряную полоску, вделанную в пол кареты.

— Можешь прочитать, что здесь написано? — спросил он.

Робин наклонился, прищурившись.

— Скорость. И… spes?

— Spēs, — сказал профессор Ловелл. — Это латынь. Это корневое слово английского speed, и оно означает совокупность вещей, связанных с надеждой, удачей, успехом и достижением цели. Заставляет кареты ехать немного безопаснее и быстрее.

Робин нахмурился, проведя пальцем по планке. Она казалась такой маленькой, слишком безобидной, чтобы произвести такой глубокий эффект.

— Но как? — И второй, более срочный вопрос. — Смогу ли я…

— Со временем. — Профессор Ловелл похлопал его по плечу. — Но да, Робин Свифт. Ты станешь одним из немногих ученых в мире, знающих секреты обработки серебра. Для этого я и привез тебя сюда.

Два часа в кэбе привели их в деревушку под названием Хэмпстед в нескольких милях к северу от Лондона, где профессору Ловеллу принадлежал четырехэтажный дом из бледно-красного кирпича и белой штукатурки, окруженный щедрой полосой аккуратного зеленого кустарника.

— Твоя комната наверху, — сказал Робину профессор Ловелл, отпирая дверь. — Вверх по лестнице и направо.

В доме было очень темно и прохладно. Миссис Пайпер принялась раздвигать шторы, а Робин, как и было велено, потащил свой чемодан по спиральной лестнице и по коридору. В его комнате было немного мебели — письменный стол, кровать и стул — и не было никаких украшений и вещей, кроме книжной полки в углу, на которой стояло столько книг, что его сокровенная коллекция казалась ничтожной.

Любопытствуя, Робин подошел к ней. Неужели эти книги были приготовлены специально для него? Это казалось маловероятным, хотя многие из названий выглядели так, что могли бы ему понравиться — только на верхней полке стояло несколько «Свифтов» и «Дефо», романов его любимых авторов, о существовании которых он даже не подозревал. А вот и «Путешествия Гулливера». Он снял книгу с полки. Она казалась хорошо потрепанной, некоторые страницы были измяты и изъедены, на других были пятна от чая или кофе.

В замешательстве он поставил книгу на место. Должно быть, кто-то еще жил в этой комнате до него. Возможно, кто-то другой — его ровесник, который так же любил Джонатана Свифта и перечитывал «Путешествия Гулливера» столько раз, что чернила в правом верхнем углу, где палец переворачивал страницу, начали стираться.

Но кто это мог быть? Он полагал, что у профессора Ловелла нет детей.

— Робин! — крикнула миссис Пайпер снизу. — Тебя ждут на улице.

Робин поспешил обратно вниз по лестнице. Профессор Ловелл ждал у двери, нетерпеливо поглядывая на карманные часы.

— Твоя комната подойдет? — спросил он. — В ней есть все, что вам нужно?

Робин с энтузиазмом кивнул.

— О да.

— Хорошо. — Профессор Ловелл кивнул в сторону ожидающего такси. — Садись, мы должны сделать из тебя англичанина.

Он говорил это буквально. Весь остаток дня профессор Ловелл возил Робина по разным делам, чтобы ассимилировать его в британское гражданское общество. Они посетили врача, который взвесил его, осмотрел и неохотно признал пригодным для жизни на острове: «Ни тропических болезней, ни блох, слава богу. Он немного маловат для своего возраста, но растите его на баранине и пюре, и он будет здоров. А теперь давайте сделаем прививку от оспы — закатайте рукав, пожалуйста, спасибо. Это не больно. Считайте до трех». Они увидели парикмахера, который подстриг непокорные кудри Робина длиной до подбородка в короткую аккуратную стрижку над ушами. Они видели шляпника, сапожника и, наконец, портного, который измерил каждый дюйм тела Робина и показал ему несколько кусков ткани, из которых Робин, ошеломленный, выбирал наугад.

После обеда они отправились в здание суда на прием к адвокату, который составил пакет документов, согласно которым, как сказали Робину, он становится законным гражданином Соединенного Королевства и опекаемым профессором Ричардом Линтоном Ловеллом.

Профессор Ловелл с размахом подписал свое имя. Затем Робин подошел к столу адвоката. Стол был слишком высок для него, поэтому клерк притащил скамейку, на которой он мог стоять.

— Я думал, что уже подписал это. — Робин посмотрел вниз. Язык казался очень похожим на договор об опеке, который профессор Ловелл дал ему в Кантоне.

— Это были условия между тобой и мной, — сказал профессор Ловелл. — Это делает тебя англичанином.

Робин просмотрел зацикленный шрифт — опекун, сирота, несовершеннолетний, опекунство.

— Вы претендуете на меня как на сына?

— Я претендую на тебя как на подопечного. Это другое дело.

Почему? — почти спросил он. От этого вопроса зависело что-то важное, хотя он был еще слишком молод, чтобы понять, что именно. Между ними потянулось мгновение, навеянное возможностью. Адвокат почесал нос. Профессор Ловелл прочистил горло. Но момент прошел без комментариев. Профессор Ловелл не стал ничего объяснять, а Робин уже знал, что лучше не настаивать. Он расписался.

Когда они вернулись в Хэмпстед, солнце уже давно село. Робин спросил, может ли он отправиться спать, но профессор Ловелл пригласил его в столовую.

— Нельзя разочаровывать миссис Пайпер; она весь день была на кухне. Хотя бы немного подвигай едой в своей тарелке.

Миссис Пайпер и ее кухня наслаждались славным воссоединением. Стол в столовой, который казался смехотворно большим для них двоих, был заставлен кувшинами с молоком, белыми булочками хлеба, жареной морковью и картофелем, подливкой, что-то еще кипело в серебряной позолоченной супнице, и то, что выглядело как целая глазированная курица. Робин не ел с самого утра; ему следовало бы проголодаться, но он был так измучен, что от вида всей этой еды у него скрутило живот.

Вместо этого он перевел взгляд на картину, висевшую за столом. Ее невозможно было не заметить, она занимала всю комнату. На ней был изображен красивый город в сумерках, но это был не Лондон, как ему показалось. Он казался более величественным. Более древним.

— А. А вот это, — профессор Ловелл проследил за его взглядом, — Оксфорд.

Оксфорд. Он слышал это слово раньше, но не был уверен, где именно. Он попытался разобрать название, как он делал со всеми незнакомыми английскими словами.

— A… центр торговли коровами? Это рынок?

— Университет, — сказал профессор Ловелл. — Место, где все великие умы нации могут собираться для исследований, учебы и обучения. Это замечательное место, Робин.

Он указал на величественное куполообразное здание в центре картины:

— Это библиотека Рэдклиффа. А это, — он жестом указал на башню рядом с ним, самое высокое здание в пейзаже, — Королевский институт перевода. Здесь я преподаю, и здесь я провожу большую часть года, когда не нахожусь в Лондоне.

— Это прекрасно, — сказал Робин.

— О да. — Профессор Ловелл говорил с нехарактерной теплотой. — Это самое прекрасное место на земле.

Он развел руки в стороны, как бы представляя перед собой Оксфорд.

— Представь себе город ученых, все исследуют самые чудесные, увлекательные вещи. Наука. Математика. Языки. Литература. Вообрази, что здание за зданием заполнено большим количеством книг, чем ты видел за всю свою жизнь. Представь себе тишину, одиночество и безмятежное место для размышлений. — Он вздохнул. — Лондон — это сплошной беспорядок. Здесь невозможно ничего сделать; город слишком шумный, и он требует от тебя слишком многого. Ты можешь сбежать в такие места, как Хэмпстед, но кричащее ядро притягивает тебя обратно, хочешь ты этого или нет. Но Оксфорд дает тебе все необходимое для работы — еду, одежду, книги, чай — и затем оставляет тебя в покое. Это центр всех знаний и инноваций в цивилизованном мире. И если ты достаточно хорошо продвинешься в учебе, то однажды тебе посчастливится назвать его своим домом.

Единственным подходящим ответом здесь, казалось, было потрясенное молчание. Профессор Ловелл с тоской посмотрел на картину. Робин старался соответствовать его энтузиазму, но не мог не взглянуть на профессора сбоку. Мягкость в его глазах, тоска поразили его. За то короткое время, что он его знал, Робин никогда не видел, чтобы профессор Ловелл выражал такую любовь к чему-либо.

Уроки Робина начались на следующий день.

Как только закончился завтрак, профессор Ловелл велел Робину умыться и вернуться в гостиную через десять минут. Там его ждал грузный, улыбчивый джентльмен по имени мистер Фелтон — первый класс Оксфорда, человек из Ориэла, заметьте, — и да, он проследит, чтобы Робин освоил оксфордскую латынь. Мальчик начинал немного позже своих сверстников, но если он будет усердно заниматься, это можно будет легко исправить.

Так началось утро заучивания базовой лексики — agricola, terra, aqua, — которое было пугающим, но потом показалось легким по сравнению с последующими головокружительными объяснениями склонений и спряжений. Робина никогда не учили основам грамматики — он знал, что работает в английском, потому что это звучит правильно, — и поэтому, изучая латынь, он изучал основные части самого языка. Существительное, глагол, подлежащее, сказуемое, копула; затем именительный, родительный, винительный падежи… За следующие три часа он усвоил умопомрачительное количество материала, половину из которого к моменту окончания урока уже забыл, но он ушел с глубоким пониманием языка и всех слов, которые можно с ним делать.

— Все в порядке, парень. — Мистер Фелтон, к счастью, был терпеливым человеком и, похоже, сочувствовал тому, что Робин подвергся психическому издевательству. — Тебе будет гораздо веселее, когда мы закончим закладывать фундамент. Подожди, пока мы доберемся до Цицерона. — Он посмотрел вниз на записи Робина. — Но ты должен быть более внимательным к правописанию.

Робин не мог понять, где он ошибся.

— Как это понимать?

— Ты забыл почти все знаки макрона.

Ох. Робин подавил шум нетерпения; он был очень голоден и просто хотел покончить с этим, чтобы пойти на обед.

— Эти.

Мистер Фелтон стукнул костяшками пальцев по столу.

— Даже длительность одной гласной имеет значение, Робин Свифт. Вспомните Библию. В оригинальном еврейском тексте никогда не уточняется, что за запретный плод змей уговаривает Еву съесть. Но на латыни malum означает «плохой», а mālum, — он выписал слова для Робина, с силой подчеркивая знак macron, — означает «яблоко». Отсюда короткий скачок до обвинения яблока в первородном грехе. Но, насколько нам известно, настоящим виновником может быть и хурма.

Мистер Фелтон ушел во время обеда, дав список из почти сотни словарных слов, которые нужно было выучить наизусть до следующего утра. Робин ел один в гостиной, механически заталкивая в рот ветчину и картофель, пока он непонимающе моргал над своей грамматикой.

— Еще картошки, дорогой? — спросила миссис Пайпер.

— Нет, спасибо. — Тяжелая пища в сочетании с мелким шрифтом, которым он читал, вызывали у него сонливость. Голова раскалывалась; чего бы ему действительно хотелось, так это вздремнуть подольше.

Но отсрочки не было. В два часа дня в дом пришел худой седовласый джентльмен, представившийся мистером Честером, и в течение следующих трех часов они начали обучение Робина древнегреческому языку.

Греческий был упражнением в том, чтобы сделать привычное странным. Его алфавит совпадал с римским, но лишь частично, и часто буквы звучали не так, как выглядели — ро (Р) не была Р, а эта (Н) не была Н. Как и в латыни, в греческом использовались спряжения и склонения, но было гораздо больше времен, форм и звуков, которые нужно было отслеживать. Набор звуков в нем казался более далеким от английского, чем в латыни, и Робин все время старался, чтобы греческие звуки не звучали как китайские. Мистер Честер был более суров, чем мистер Фелтон, и становился раздражительным, когда Робин постоянно путал окончания глаголов. К концу второй половины дня Робин чувствовал себя настолько потерянным, что только и мог, что повторять звуки, которыми его шпынял мистер Честер.

Мистер Честер ушел в пять, задав гору литературы, на которую Робину было больно смотреть. Он отнес тексты в свою комнату, а затем, спотыкаясь и вертя головой, отправился в столовую ужинать.

— Как прошли занятия? — поинтересовался профессор Ловелл.

Робин заколебался.

— Просто отлично.

Рот профессора Ловелла искривился в улыбке.

— Это немного многовато, не так ли?

Робин вздохнул.

— Немного, сэр.

— Но в этом и заключается прелесть изучения нового языка. Это должно казаться огромной задачей. Это должно тебя пугать. Это заставляет тебя оценить сложность тех языков, которые ты уже знаешь.

— Но я не понимаю, почему они должны быть такими сложными, — сказал Робин с внезапной яростью. Он ничего не мог с собой поделать; его разочарование нарастало с полудня. — Зачем столько правил? Зачем так много окончаний? В китайском языке нет ничего подобного; у нас нет времен, склонений и спряжений. Китайский язык намного проще…

— Ты ошибаешься, — сказал профессор Ловелл. — Каждый язык сложен по-своему. Так получилось, что в латыни сложность языка выражается в форме слова. Его морфологическое богатство является преимуществом, а не препятствием. Рассмотрим предложение Он будет учиться. Tā huì xué. Три слова в английском и китайском языках. В латыни требуется только одно. Disce. Гораздо элегантнее, видите?

Робин не был уверен, что видит.

Этот распорядок — латынь утром, греческий после обеда — стал жизнью Робина в обозримом будущем. Он был благодарен за это, несмотря на тяжкий труд. Наконец-то у него появилась какая-то структура в его днях. Теперь он чувствовал себя менее неустроенным и растерянным — у него была цель, у него было место, и хотя он все еще не мог понять, почему эта жизнь выпала на его долю, из всех мальчишек-докеров Кантона, он относился к своим обязанностям с решительным, неумолимым усердием.

Дважды в неделю он занимался с профессором Ловеллом китайским[7] языком.[8] Сначала он не мог понять, о чем идет речь. Эти диалоги казались ему искусственными, натянутыми и, главное, ненужными. Он уже свободно владел языком; он не спотыкался при вспоминании словарных слов или произношении, как это было, когда они с мистером Фелтоном разговаривали на латыни. Почему он должен отвечать на такие элементарные вопросы, как, например, как он нашел свой ужин или что он думает о погоде?

Но профессор Ловелл был непреклонен.

— Языки легче забыть, чем ты думаешь, — сказал он. — Как только ты перестаешь жить в мире китайского языка, ты перестаешь думать по-китайски.

— Но я думал, что вы хотите, чтобы я начал думать по-английски, — сказал Робин, смутившись.

— Я хочу, чтобы ты жил по-английски, — сказал профессор Ловелл. — Это правда. Но мне все равно нужно, чтобы ты практиковался в китайском. Слова и фразы, которые, как ты думаешь, высечены в твоих костях, могут исчезнуть в мгновение ока.

Он говорил так, как будто такое уже случалось.

— Ты вырос с прочным фундаментом в мандаринском, кантонском и английском языках. Это большая удача — есть взрослые, которые тратят всю свою жизнь на то, чтобы достичь того, что есть у тебя. И даже если им это удается, они достигают лишь сносного уровня беглости — достаточного, чтобы свести концы с концами, если они хорошо подумают и вспомнят словарный запас перед тем, как заговорить, — но ничего близкого к родному уровню беглости, когда слова приходят сами собой, без задержки и труда. Зато ты уже освоил самые трудные части двух языковых систем — акценты и ритм, те бессознательные причуды, на изучение которых у взрослых уходит целая вечность, да и то не всегда. Но ты должен их сохранить. Нельзя растрачивать свой природный дар.

— Но я не понимаю, — сказал Робин. — Если мои таланты лежат в китайском, то зачем мне латынь и греческий?

Профессор Ловелл усмехнулся.

— Чтобы понимать английский.

— Но я знаю английский.

— Не так хорошо, как ты думаешь. Множество людей говорят на нем, но мало кто из них действительно знает его, его корни и скелеты. Но необходимо знать историю, форму и глубины языка, особенно если ты планируешь манипулировать им, как ты однажды научишься делать. И в китайском языке тоже нужно достичь такого мастерства. Это начинается с практики того, чем ты владеешь.

Профессор Ловелл был прав. Робин обнаружил, что удивительно легко потерять язык, который когда-то казался ему таким же знакомым, как его собственная кожа. В Лондоне, где не было видно ни одного китайца, по крайней мере, в тех районах Лондона, где он жил, его родной язык звучал как лепет. Произнесенный в гостиной, самом квинтэссенциально английском помещении, он не казался родным. Он казался выдуманным. И это иногда пугало его, как часто он терял память, как слоги, на которых он вырос, могли вдруг зазвучать так незнакомо.

Он прилагал к китайскому языку в два раза больше усилий, чем к греческому и латыни. По несколько часов в день он упражнялся в написании иероглифов, тщательно прорабатывая каждый штрих, пока не добился идеальной копии печатных иероглифов. Он потянулся к своей памяти, чтобы вспомнить, как звучат китайские разговоры, как звучит китайский язык, когда он естественно слетает с языка, когда ему не нужно делать паузу, чтобы вспомнить тональность следующего слова, которое он произносит.

Но он забывал. Это пугало его. Иногда, во время практических бесед, он обнаруживал, что забывает слово, которое раньше постоянно произносил. А иногда, на его собственный слух, он звучал как европейский моряк, подражающий китайцу, не понимая, что говорит.

Но он мог это исправить. Он мог. Через практику, через запоминание, через ежедневные композиции — это было не то же самое, что жить и дышать мандаринским языком, но достаточно близко. Он был в том возрасте, когда язык навсегда запечатлелся в его сознании. Но он должен был стараться, действительно стараться, чтобы не перестать видеть сны на родном языке.

По крайней мере три раза в неделю профессор Ловелл принимал в своей гостиной самых разных гостей. Робин предполагал, что они, должно быть, тоже были учеными, поскольку часто приходили со стопками книг или переплетенных рукописей, которые они рассматривали и обсуждали до глубокой ночи. Оказалось, что некоторые из этих мужчин говорили по-китайски, и Робин иногда прятался за перилами, подслушивая очень странные звуки англичан, обсуждающих тонкости классической китайской грамматики за послеобеденным чаем. «Это просто конечная частица», — настаивал один из них, в то время как другие восклицали: «Ну не могут же все они быть конечными частицами».

Профессор Ловелл, казалось, предпочитал, чтобы Робин не попадалась ему на глаза, когда приходили гости. Он никогда прямо не запрещал Робину присутствовать, но делал пометку, что мистер Вудбридж и мистер Рэтклифф придут в восемь, что, по мнению Робина, означало, что он должен быть незаметен.

Робин не возражал против такой договоренности. Признаться, он находил их беседы увлекательными — они часто говорили о таких далеких вещах, как экспедиции в Вест-Индию, переговоры о продаже хлопка в Индии и жестокие волнения на Ближнем Востоке. Но как группа, они были пугающими; процессия торжественных, эрудированных мужчин, одетых в черное, как воронье гнездо, каждый из которых был более пугающим, чем предыдущий.

Единственный раз он ворвался на одно из этих собраний случайно. Он был в саду, совершая свой ежедневный рекомендованный врачом обход, когда услышал, как профессор и его гости громко обсуждают Кантон.

— Напьер — идиот, — говорил профессор Ловелл. — Он слишком рано разыгрывает свою партию — нет никакой тонкости. Парламент еще не готов, и, кроме того, он раздражает компрадоров.

— Вы думаете, что тори захотят выдвинуться в любой момент? — спросил мужчина с очень глубоким голосом.

— Возможно. Но им нужно будет получить более надежный опорный пункт в Кантоне, если они собираются ввести туда корабли.

В этот момент Робин не удержался и вошел в гостиную.

— Что насчет Кантона?

Все джентльмены разом повернулись, чтобы посмотреть на него. Их было четверо, все очень высокие, и все либо с очками, либо с моноклем.

— Что насчет Кантона? — снова спросил Робин, внезапно занервничав.

— Тише, — сказал профессор Ловелл. — Робин, твои ботинки грязные, ты везде размазываешь грязь. Сними их и пойди прими ванну.

Робин упорствовал.

— Король Георг собирается объявить войну Кантону?

— Он не может объявить войну Кантону, Робин. Никто не объявляет войну городам.

— Тогда король Георг собирается вторгнуться в Китай? — продолжал он.

По какой-то причине это рассмешило джентльменов.

— Если бы мы могли, — сказал мужчина с глубоким голосом. — Это бы значительно облегчило все предприятие, не так ли?

Человек с большой седой бородой посмотрел на Робина.

— И кому ты будешь верен? Здесь или дома?

— Боже мой. — Четвертый мужчина, чьи бледно-голубые глаза показались Робину нервирующими, наклонился, чтобы осмотреть его, как будто через огромное, невидимое увеличительное стекло. — Это новый? Он еще больше похож на тебя, чем предыдущий…

Голос профессора Ловелла прорезал комнату, как стекло.

— Хейворд.

— Действительно, это сверхъестественно, посмотрите на его глаза. Не цвет, а форма…

— Хейворд.

Робин смотрел туда-сюда между ними, озадаченно.

— Достаточно, — сказал профессор Ловелл. — Робин, иди.

Робин пробормотал извинения и поспешил вверх по лестнице, забыв про грязные ботинки. Через плечо он услышал обрывки ответа профессора Ловелла: «Он не знает, я не люблю давать ему идеи…». «Нет, Хейворд, я не буду…» Но к тому времени, как он добрался до безопасной площадки, где он мог перегнуться через перила и подслушать, не будучи пойманным, они уже сменили тему на Афганистан.

В тот вечер Робин стоял перед зеркалом, пристально вглядываясь в свое лицо, так долго, что в конце концов оно стало казаться чужим.

Тетушки любили говорить, что у него такое лицо, которое может вписаться куда угодно — его волосы и глаза, оба более мягкого оттенка коричневого, чем индигово-черный, в который были окрашены остальные члены его семьи, вполне могли бы выдать в нем либо сына португальского моряка, либо наследника императора Цин. Но Робин всегда относил это на счет случайных природных особенностей, которые приписывали ему черты, которые могли бы принадлежать любой расе, белой или желтой.

Он никогда не задумывался о том, что, возможно, он не является китайцем по крови.

Но какова была альтернатива? Что его отец был белым? Что его отец был…

Посмотрите на его глаза.

Это было неопровержимым доказательством, не так ли?

Тогда почему его отец не признал Робина своим? Почему он был только подопечным, а не сыном?

Но даже тогда Робин был не слишком мал, чтобы понять, что есть истины, которые нельзя произносить, что нормальная жизнь возможна, только если их никогда не признавать. У него была крыша над головой, гарантированное трехразовое питание и доступ к большему количеству книг, чем он мог прочитать за всю жизнь. Он знал, что не имеет права требовать большего.

Тогда он принял решение. Он никогда не будет задавать вопросы профессору Ловеллу, никогда не будет прощупывать пустое место, где должна быть правда. Пока профессор Ловелл не примет его как сына, Робин не будет пытаться сделать его отцом. Ложь не была ложью, если она никогда не была произнесена; вопросы, которые никогда не задавались, не нуждались в ответах. Их обоих вполне устраивало бы пребывание в лиминальном, бесконечном пространстве между правдой и отрицанием.

Он вытерся, оделся и сел за письменный стол, чтобы закончить вечернее упражнение по переводу. Теперь они с мистером Фелтоном перешли к «Агриколе» Тацита.

Auferre trucidare rapere falsis nominibus imperium atque ubi solitudinem faciunt pacem appellant.[9]

Робин разобрал предложение, обратился к своему словарю, чтобы проверить, что auferre означает то, что он думал, а затем написал свой перевод.[10]

Когда в начале октября начался Михайлов семестр, профессор Ловелл уехал в Оксфорд, где он оставался в течение следующих восьми недель. Так он поступал в течение каждого из трех учебных семестров Оксфорда, возвращаясь только на время каникул. Робин наслаждался этими периодами: несмотря на то, что занятия не прерывались, в это время можно было передохнуть и расслабиться, не рискуя разочаровать опекуна на каждом шагу.

Это также означало, что без профессора Ловелла, дышавшего ему в спину, он мог свободно исследовать город.

Профессор Ловелл не давал ему никакого содержания, но миссис Пайпер иногда позволяла ему немного мелочи на проезд, которую он копил, пока не смог добраться до Ковент-Гардена на карете. Узнав от разносчика газет о конном омнибусе, он ездил на нем почти каждые выходные, пересекая сердце Лондона от Паддингтон-Грин до Банка. Первые несколько поездок в одиночку привели его в ужас; несколько раз он убеждался, что никогда больше не найдет дорогу обратно в Хэмпстед и будет обречен прожить всю жизнь бездомным на улице. Но он упорствовал. Он не поддался на уговоры Лондона, ведь Кантон тоже был лабиринтом. Он решил сделать это место своим домом, исходив каждый его дюйм. Постепенно Лондон стал казаться ему все менее подавляющим, все менее похожим на изрыгающую, извилистую яму с чудовищами, которые могут поглотить его на любом углу, и все более похожим на лабиринт, чьи хитрости и повороты он мог предвидеть.

Он читал город. Лондон 1830-х годов был наполнен печатной продукцией. Газеты, журналы, дневники, ежеквартальные, еженедельные, ежемесячные издания и книги всех жанров слетали с полок, бросались на пороги и продавались на углах почти каждой улицы. Он просматривал газетные киоски «Таймс», «Стандарт» и «Морнинг пост»; он читал, хотя и не до конца понимал, статьи в академических журналах, таких как «Эдинбургское обозрение» и «Квартальное обозрение»; он читал грошовые сатирические газеты, такие как «Фигаро» в Лондоне, мелодраматические псевдоновости вроде красочных криминальных сводок и серии предсмертных признаний осужденных заключенных. Для более дешевых материалов он развлекал себя игрой на волынке Bawbee. Он наткнулся на серию «Пиквикских листков» некоего Чарльза Диккенса, который был очень забавным, но, похоже, сильно ненавидел всех, кто не был белым. Он открыл для себя Флит-стрит, сердце лондонской издательской деятельности, где газеты сходили с печатных станков еще горячими. Он возвращался туда снова и снова, принося домой стопки вчерашних газет, которые бесплатно сваливали на углу.

Он не понимал и половины того, что читал, даже если мог расшифровать все отдельные слова. Тексты были наполнены политическими аллюзиями, внутренними шутками, сленгом и условностями, которые он никогда не изучал. Вместо детства, проведенного в Лондоне, он пытался поглотить этот свод, пытался просмотреть упоминания о таких вещах, как тори, виги, чартисты и реформаторы, и запомнить, что они собой представляют. Он узнал, что такое кукурузные законы и какое отношение они имеют к французу по имени Наполеон. Он узнал, кто такие католики и протестанты и как (как он думал, по крайней мере) небольшие доктринальные различия между ними были, по-видимому, вопросом большой и кровавой важности. Он узнал, что быть англичанином — это не то же самое, что быть британцем, хотя ему все еще было трудно сформулировать разницу между этими двумя понятиями.

Он читал город и изучал его язык. Новые слова в английском языке были для него игрой, потому что, понимая слово, он всегда понимал что-то об истории или культуре Англии. Он радовался, когда обычные слова неожиданно образовывались из других слов, которые он знал. Hussy было соединением слов house и wife. Holiday было соединением слов holy и day. Бедлам произошел, как ни странно, от Вифлеема. Goodbye, как ни невероятно, было сокращенным вариантом God be with you. В лондонском Ист-Энде он познакомился с рифмованным сленгом кокни, который поначалу представлял собой большую загадку, так как он не знал, как Хэмпстед может означать «зубы».[11] Но как только он узнал об опущенном рифмующемся компоненте, ему было очень весело придумывать свои собственные. (Миссис Пайпер была не очень весела, когда он начал называть ужин «трапезой святых»)[12].

Спустя долгое время после того, как он узнал правильные значения слов и фраз, которые когда-то ставили его в тупик, в его голове все еще возникали забавные ассоциации вокруг них. Он представлял себе кабинет министров как ряд массивных полок, на которых, словно куклы, были расставлены люди в маскарадных костюмах. Он думал, что виги были названы так из-за их париков, а тори — из-за молодой принцессы Виктории. Он представлял, что Мэрилебон состоит из мрамора и кости, что Белгравия — это земля колоколов и могил, а Челси назван в честь раковин и моря. Профессор Ловелл держал в своей библиотеке полку с книгами Александра Поупа, и целый год Робин думал, что в «Насилии замка»[13] речь идет о блуде с железным болтом, а не о краже волос[14].

Он узнал, что фунт стерлингов стоит двадцать шиллингов, а шиллинг — двенадцать пенсов, а о флоринах, крупах и фартингах ему предстоит узнать со временем. Он узнал, что существует множество типов британцев, как и китайцев, и что ирландцы или валлийцы во многом отличаются от англичан. Он узнал, что миссис Пайпер была родом из Шотландии, что делает ее шотландкой, а также объясняет, почему ее акцент, приторный и рокочущий, так отличается от четких, прямых интонаций профессора Ловелла.

Он узнал, что Лондон в 1830 году был городом, который никак не мог определиться, каким он хочет быть. Серебряный город был крупнейшим финансовым центром мира, передовым краем промышленности и технологий. Но его прибыль не делилась поровну. Лондон был городом спектаклей в Ковент-Гардене и балов в Мейфэре, а также кишащих трущоб вокруг Сент-Джайлса. Лондон был городом реформаторов, местом, где Уильям Уилберфорс и Роберт Уэддерберн призывали к отмене рабства; где беспорядки в Спа-Филдс закончились обвинением их лидеров в государственной измене; где оуэниты пытались заставить всех вступить в свои утопические социалистические общины (он все еще не знал, что такое социализм); и где «Оправдание прав женщины» Мэри Уолстонкрафт, опубликованное всего сорок лет назад, вдохновило волны громких, гордых феминисток и суфражисток. Он обнаружил, что в парламенте, в ратушах и на улицах реформаторы всех мастей боролись за душу Лондона, в то время как консервативный, помещичий правящий класс на каждом шагу отбивался от попыток перемен.

Он не понимал этой политической борьбы, не тогда. Он лишь чувствовал, что Лондон, да и вся Англия в целом, сильно разделены в отношении того, чем он был и чем он хотел быть. И он понимал, что за всем этим стоит серебро. Ведь когда радикалы писали об опасностях индустриализации, а консерваторы опровергали это доказательствами бурного роста экономики; когда любая из политических партий говорила о трущобах, жилье, дорогах, транспорте, сельском хозяйстве и производстве; когда кто-либо вообще говорил о будущем Британии и империи, в газетах, памфлетах, журналах и даже молитвенниках всегда звучало слово: серебро, серебро, серебро.

От миссис Пайпер он узнал об английской кухне и Англии больше, чем мог себе представить. Привыкание к новому вкусу заняло некоторое время. Когда он жил в Кантоне, он никогда не задумывался о еде — каша, булочки на пару, пельмени и овощные блюда, которые составляли его ежедневный рацион, казались ему ничем не примечательными. Это были основные продукты питания бедной семьи, далекие от высокой китайской кухни. Теперь он был поражен тем, как ему их не хватало. Англичане регулярно использовали только два вкуса — соленый и несоленый — и, похоже, не признавали никаких других. Для страны, которая так хорошо зарабатывала на торговле специями, ее граждане были категорически против их использования; за все время своего пребывания в Хэмпстеде он ни разу не попробовал блюда, которое можно было бы назвать «приправленным», не говоря уже о «пряном».

Он получал больше удовольствия от изучения еды, чем от ее поедания. Это обучение происходило без подсказки — дорогая миссис Пайпер была болтливой натурой и с удовольствием читала лекции, подавая обед, если Робин проявлял хоть малейший интерес к тому, что было у него на тарелке. Ему сказали, что картофель, который он находил довольно вкусным в любом виде, не должен подаваться в важной компании, так как он считается блюдом низшего сорта. Он узнал, что недавно изобретенная позолоченная серебряная посуда использовалась для того, чтобы сохранять пищу теплой в течение всей трапезы, но было невежливо открывать этот обман гостям, поэтому прутья всегда вставлялись на самое дно тарелок. Он узнал, что практика подачи блюд последовательно была перенята у французов, а причиной того, что она еще не стала всеобщей нормой, была затаенная обида на этого маленького человечка Наполеона. Он узнал, но не совсем понял, тонкие различия между обедом, ланчем и полуденным ужином. Он узнал, что за свои любимые миндальные сырники он должен благодарить католиков, поскольку запрет на молочные продукты в постные дни заставил английских поваров изобрести миндальное молоко.

Однажды вечером миссис Пайпер принесла круглый плоский круг: что-то вроде печеного теста, которое было разрезано на треугольные клинья. Робин взял один и осторожно откусил уголок. Оно было очень толстым и мучным, гораздо плотнее, чем пушистые белые булочки, которые его мама готовила на пару каждую неделю. Это было не неприятно, просто удивительно тяжело. Он сделал большой глоток воды, чтобы направить болюс вниз, а затем спросил:

— Что это?

— Это баннок, дорогой, — сказала миссис Пайпер.

— Лепешка, — поправил профессор Ловелл.

— Как положено, это баннок…

— Лепешки — это кусочки, — сказал профессор Ловелл. А баннок — это целая лепешка.

— Теперь смотри сюда, это баннок, и все эти маленькие кусочки тоже баннок. Булочки — это сухие, рассыпчатые штуки, которые вы, англичане, любите запихивать в рот…

— Я полагаю, что вы подразумеваете свои собственные лепешки, миссис Пайпер. Никто в здравом уме не обвинит их в сухости.

Миссис Пайпер не поддалась на лесть.

— Это баннок. Это банноки. Моя бабушка называла их банноками, моя мама называла их банноками, так что это банноки.

— Почему это — почему они называются банноками? — спросил Робин. Звучание этого слова заставило его представить себе чудовище холмов, какую-то когтистую и хлюпающую тварь, которая не успокоится, если не принесет в жертву хлеб.

— Из-за латыни, — ответил профессор Ловелл. — Бэннок происходит от panicium, что означает «печеный хлеб».

Это казалось правдоподобным, хотя и разочаровывало своей обыденностью. Робин откусил еще один кусочек от баннока, или лепешки, и на этот раз с удовольствием ощутил, как густо и приятно она осела у него в желудке.

Они с миссис Пайпер быстро сблизились из-за глубокой любви к лепешкам. Она делала их на любой вкус — простые, с небольшим количеством сливок и малинового джема, соленые, с сыром и чесночным шнитт-луком, или усеянные кусочками сухофруктов. Робину больше всего нравились обычные — зачем портить то, что, по его мнению, было идеальным с самого начала? Он только что узнал о платоновых формах и был убежден, что булочки — это платоновский идеал хлеба. А сгущенка миссис Пайпер была замечательной, легкой, ореховой и освежающей одновременно. В некоторых семьях молоко кипятят на плите почти целый день, чтобы получить слой сливок сверху, сказала она ему, но на прошлое Рождество профессор Ловелл принес ей умное приспособление из серебра, которое позволяет отделить сливки за несколько секунд.

Профессор Ловелл меньше всего любил обычные булочки, поэтому булочки с кишмишем были основным блюдом их послеобеденного чая.

— Почему они называются «кишмиш»? спросил Робин. — Это же просто изюм, не так ли?

— Я не совсем уверена, дорогой, — сказала миссис Пайпер. — Возможно, дело в том, откуда они родом. Кишмиш звучит довольно по-восточному, не так ли? Ричард, где их выращивают? В Индии?

— Малая Азия, — сказал профессор Ловелл. — И это кишмиш, а не султана, потому что у них нет семян.

Миссис Пайпер подмигнула Робину.

— Ну, вот и все. Все дело в семенах.

Робин не понял этой шутки, но он знал, что не любит кишмиш в своих булочках; когда профессор Ловелл не смотрел, он выбирал свой кишмиш, намазывал лепешку сгущенкой и отправлял ее в рот.

Кроме булочек, другим большим удовольствием Робина были романы. Две дюжины томов, которые он получал каждый год в Кантоне, были скудной струйкой. Теперь у него был доступ к настоящему потоку. Он никогда не оставался без книги, но ему приходилось проявлять изобретательность, чтобы вписать чтение на досуге в свой график: он читал за столом, поглощая блюда миссис Пайпер, не задумываясь о том, что кладет в рот; он читал, гуляя по саду, хотя от этого у него кружилась голова; он даже пробовал читать в ванной, но мокрые, сморщенные отпечатки пальцев, оставленные им на новом издании «Полковника Джека» Дефо, пристыдили его настолько, что он отказался от этой практики.

Больше всего на свете он любил романы. Сериалы Диккенса были хороши и забавны, но какое удовольствие было держать в руках целую, законченную историю. Он читал все, что попадалось под руку. Он наслаждался всем творчеством Джейн Остин, хотя ему потребовалось много консультаций с миссис Пайпер, чтобы понять социальные условности, описанные Остин. (Где находилось Антигуа? И почему сэр Томас Бертрам постоянно туда ездил?[15]) Он поглощал литературу о путешествиях Томаса Хоупа и Джеймса Морье, благодаря которым он познакомился с греками и персами, или, по крайней мере, с их причудливой версией. Ему очень понравился «Франкенштейн» Мэри Шелли, хотя он не мог сказать того же о стихах ее менее талантливого мужа, которые он находил излишне драматичными.

По возвращении из Оксфорда в первый семестр профессор Ловелл повел Робина в книжный магазин — Hatchards на Пикадилли, прямо напротив Fortnum & Mason. Робин остановился у выкрашенного в зеленый цвет входа и застыл на месте. Он много раз проходил мимо книжных магазинов во время своих прогулок по городу, но никогда не думал, что ему разрешат зайти внутрь. У него почему-то сложилось представление, что книжные магазины предназначены только для богатых взрослых, что его вытащат за уши, если он посмеет войти.

Профессор Ловелл улыбнулся, увидев, что Робин колеблется в дверях.

— Это всего лишь магазин для публики, — сказал он. — Подожди, пока не увидишь библиотеку колледжа.

Внутри стоял пьянящий древесно-пыльный запах свежеотпечатанных книг. Если бы табак пах так, подумал Робин, он бы нюхал его каждый день. Он подошел к ближайшей полке, неуверенно протянул руку к выставленным книгам, боясь прикоснуться к ним — они казались такими новыми и хрустящими; корешки не потрескались, страницы были гладкими и яркими. Робин привык к хорошо потрепанным, залитым водой книгам; даже его классические грамматики были десятилетней давности. Эти блестящие, свежепереплетенные вещи казались предметами другого класса, вещами, которыми можно любоваться издалека, а не брать в руки и читать.

— Выбери одну, — сказал профессор Ловелл. — Тебе должно быть знакомо чувство, когда ты приобретаешь свою первую книгу.

Выбрать одну? Только одну, из всех этих сокровищ? Робин не мог отличить первое название от второго, он был слишком ошеломлен огромным количеством текста, чтобы пролистать его и принять решение. Его взгляд остановился на названии: «Королевская собственность» Фредерика Марриэта, автора, с которым он до сих пор не был знаком. Но новый, подумал он, это хорошо.

— Хм. Марриэт. Я его не читал, но мне сказали, что он популярен среди мальчиков твоего возраста. — Профессор Ловелл перевернул книгу в своих руках. — Значит, эта? Ты уверен?

Робин кивнул. Если он не примет решение сейчас, он знал, что никогда не уйдет. Он был похож на голодного человека в кондитерской, ошарашенного выбором, но не хотел испытывать терпение профессора.

На улице профессор передал ему завернутую в коричневую бумагу упаковку. Робин прижал ее к груди, заставляя себя не разрывать ее, пока они не вернутся домой. Он горячо поблагодарил профессора Ловелла и остановился только тогда, когда заметил, что профессор выглядит несколько неловко. Но потом профессор спросил его, приятно ли ему держать в руках новую книгу. Робин с восторгом согласился, и впервые, насколько он помнил, они обменялись улыбками.

Робин планировал приберечь «Королевскую собственность» до тех выходных, когда у него будет целый день без занятий, чтобы неспешно полистать ее страницы. Но наступил четверг, и он обнаружил, что не может ждать. После ухода мистера Фелтона он набросился на тарелку с хлебом и сыром, которую поставила миссис Пайпер, и поспешил наверх, в библиотеку, где устроился в своем любимом кресле и начал читать.

Он был сразу же очарован. «Королевская собственность» была повестью о морских подвигах, о мести, дерзости и борьбе, о сражениях кораблей и дальних странствиях. Его мысли вернулись к его собственному путешествию из Кантона, и он переосмыслил эти воспоминания в контексте романа, представил себя сражающимся с пиратами, строящим плоты, получающим медали за храбрость и отвагу…

Дверь со скрипом открылась.

— Что ты делаешь? — спросил профессор Ловелл.

Робин поднял голову. Его мысленный образ Королевского флота, плывущего по бурным водам, был настолько ярким, что ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где он находится.

— Робин, — повторил профессор Ловелл, — что ты делаешь?

Внезапно в библиотеке стало очень холодно; золотой полдень потемнел. Робин проследил за взглядом профессора Ловелла и увидел тикающие часы над дверью. Он совсем забыл о времени. Но эти стрелки не могли быть правильными, не могло быть и трех часов с тех пор, как он сел читать.

— Извините, — сказал он, все еще пребывая в некотором оцепенении. Он чувствовал себя путешественником издалека, вынырнувшим из Индийского океана и попавшим в этот тусклый, прохладный кабинет. — Я не… я потерял счет времени.

Он не мог прочитать выражение лица профессора Ловелла. Это пугало его. Эта непостижимая стена, эта нечеловеческая пустота была бесконечно более пугающей, чем ярость.

— Мистер Честер находится внизу уже больше часа, — сказал профессор Ловелл. — Я бы не заставил его ждать и десяти минут, но я только что пришел в дом.

У Робина все внутри перевернулось от чувства вины.

— Мне очень жаль, сэр…

— Что ты читаешь? — прервал профессор Ловелл.

Робин на мгновение замешкался, затем протянул книгу «Королевская собственность»[16].

— Книга, которую вы мне купили, сэр — там идет большая битва, я просто хотел посмотреть, что…

— Ты думаешь, имеет значение, о чем эта проклятая книга?

В последующие годы, когда Робин вспоминал это, он был потрясен тем, как нагло он поступил в следующий раз. Должно быть, он был в панике, потому что, оглядываясь назад, было абсурдно глупо, как он просто закрыл книгу Марриэта и направился к двери, как будто он мог просто поторопиться на урок, как будто проступок такого масштаба можно так легко забыть.

Когда он уже подходил к двери, профессор Ловелл отвел руку назад и сильно ударил костяшками пальцев по левой щеке Робина.

Сила удара повалила его на пол. Он почувствовал не столько боль, сколько шок; в висках еще не было больно — это пришло позже, когда прошло несколько секунд и кровь начала приливать к голове.

Профессор Ловелл еще не закончил. Когда оцепеневший Робин поднялся на колени, профессор достал кочергу из камина и с размаху ударил ею по диагонали в правую часть туловища Робина. Затем он опустил ее снова. И еще раз.

Робин испугался бы больше, если бы когда-нибудь заподозрил профессора Ловелла в жестокости, но это избиение было настолько неожиданным, настолько совершенно не в его духе, что казалось сюрреалистичным, как ничто другое. Ему не пришло в голову умолять, плакать или даже кричать. Даже когда кочерга треснула о его ребра в восьмой, девятый, десятый раз — даже когда он почувствовал вкус крови на зубах — все, что он чувствовал, это глубокое недоумение от того, что это вообще происходит. Это казалось абсурдным. Казалось, он попал в сон.

Профессор Ловелл тоже не был похож на человека, охваченного яростью. Он не кричал, глаза его не были дикими, щеки даже не покраснели. Казалось, он просто каждым сильным и обдуманным ударом пытается причинить максимальную боль при минимальном риске необратимой травмы. Он не бил по голове Робина, не прикладывал столько силы, чтобы у Робина треснули ребра. Нет; он лишь нанес синяки, которые можно было легко скрыть и которые со временем полностью заживут.

Он прекрасно знал, что делает. Казалось, он уже делал это раньше.

После двенадцати ударов все прекратилось. С таким же спокойствием и точностью профессор Ловелл вернул кочергу на камин, отошел и сел за стол, молча наблюдая за Робином, пока мальчик поднимался на колени и, как мог, вытирал кровь с лица.

После очень долгого молчания он заговорил:

— Когда я привез тебя из Кантона, я ясно выразил свои ожидания.

В горле Робина наконец-то застыл всхлип, задыхающаяся, запоздалая эмоциональная реакция, но он проглотил его. Ему было страшно представить, что сделает профессор Ловелл, если он поднимет шум.

— Вставай, — холодно сказал профессор Ловелл. — Сядь.

Автоматически Робин повиновался. Один из его коренных зубов расшатался. Он пощупал его и поморщился, когда на язык попала свежая соленая струйка крови.

— Посмотри на меня, — сказал профессор Ловелл.

Робин поднял глаза.

— Ну, это одна хорошая черта в тебе, — сказал профессор Ловелл. — Когда тебя бьют, ты не плачешь.

У Робина зачесался нос. Слезы грозили вырваться наружу, и он напрягся, чтобы сдержать их. Ему показалось, что в висках застучало. Боль настолько одолела его, что он не мог дышать, и все же казалось, что самое главное — не показать ни намека на страдания. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким жалким. Он хотел умереть.

— Я не потерплю лени под этой крышей, — сказал профессор Ловелл. — Перевод — нелегкое занятие, Робин. Он требует сосредоточенности. Дисциплины. Ты и так в невыгодном положении из-за отсутствия раннего образования по латыни и греческому, и у тебя всего шесть лет, чтобы наверстать разницу до поступления в Оксфорд. Тебе нельзя лениться. Нельзя тратить время на дневные грезы.

Он вздохнул.

— Я надеялся, основываясь на отчетах мисс Слейт, что ты вырос прилежным и трудолюбивым мальчиком. Теперь я вижу, что ошибался. Лень и обман — обычные черты вашего рода. Вот почему Китай остается ленивой и отсталой страной, в то время как ее соседи рвутся к прогрессу. Вы по своей природе глупы, слабоумны и не склонны к упорному труду. Ты должен противостоять этим чертам, Робин. Ты должен научиться преодолевать загрязнение своей крови. Я поставил на твою способность к этому большую ставку. Докажи мне, что это того стоило, или купи себе дорогу обратно в Кантон. — Он наклонил голову. — Ты хочешь вернуться в Кантон?

Робин сглотнул.

— Нет.

Он говорил серьезно. Даже после этого, даже после всех страданий, выпавших на его долю, он не мог представить себе альтернативного будущего. Кантон означал бедность, ничтожность и невежество. Кантон означал чуму. Кантон означал отсутствие книг. Лондон означал все материальные удобства, о которых он мог просить. Лондон означал когда-нибудь Оксфорд.

— Тогда решай сейчас, Робин. Посвяти себя успешной учебе, иди на жертвы, которые это повлечет, и обещай мне, что больше никогда не будешь так смущать меня. Или отправляйся домой на первом же корабле. Ты снова окажешься на улице, без семьи, без навыков и без денег. У тебя больше никогда не будет тех возможностей, которые я тебе предлагаю. Ты будешь только мечтать о том, чтобы снова увидеть Лондон, а тем более Оксфорд. Ты никогда, никогда не прикоснешься к серебряному слитку. — Профессор Ловелл откинулся назад, глядя на Робина холодными, пристальными глазами. — Итак. Выбирай.

Робин прошептал ответ.

— Громче. На английском.

— Мне жаль, — хрипло сказал Робин. — Я хочу остаться.

— Хорошо. — Профессор Ловелл встал. — Мистер Честер ждет внизу. Быстро собирайся и иди на урок.

Каким-то образом Робин продержался весь урок, сопя, слишком ошеломленный, чтобы сосредоточиться, на его лице расцвел огромный синяк, а туловище пульсировало от дюжины невидимых болячек. К счастью, мистер Честер ничего не сказал об этом инциденте. Робин просмотрел список спряжений и все их перепутал. Мистер Честер терпеливо поправлял его приятным, хотя и вынужденно ровным тоном. Опоздание Робина не сократило занятия — они затянулись до ужина, и это были самые длинные три часа в жизни Робина.

На следующее утро профессор Ловелл вел себя как ни в чем не бывало. Когда Робин спустился к завтраку, профессор спросил, закончил ли он свой перевод. Робин ответил, что закончил. Миссис Пайпер принесла на завтрак яйца и ветчину, и они ели в несколько раздраженном молчании. Было больно жевать, а иногда и глотать — лицо Робина за ночь распухло еще больше, — но миссис Пайпер предложила ему порезать ветчину на кусочки, только когда он закашлялся. Все допили чай. Миссис Пайпер убрала тарелки, а Робин пошел за учебниками латыни, пока не пришел мистер Фелтон.

Робин никогда не думал о том, чтобы убежать, ни тогда, ни в последующие недели. Какой-нибудь другой ребенок мог бы испугаться, мог бы воспользоваться первым шансом вырваться на лондонские улицы. Какой-нибудь другой ребенок, приспособленный к лучшему, более доброму обращению, мог бы понять, что такое безразличное отношение взрослых, таких как миссис Пайпер, мистер Фелтон и мистер Честер, к сильно побитому одиннадцатилетнему ребенку было ужасно неправильным. Но Робин был так благодарен за это возвращение к равновесию, что не мог найти в себе сил даже обидеться на случившееся.

В конце концов, это больше никогда не повторится. Робин постарался, чтобы этого не случилось. Следующие шесть лет он учился до изнеможения. С постоянно нависшей над ним угрозой отчисления, он посвятил свою жизнь тому, чтобы стать тем студентом, которого хотел видеть профессор Ловелл.

Греческий и латынь стали более увлекательными после первого года обучения, когда он собрал достаточно элементов каждого из языков, чтобы самостоятельно составлять фрагменты смысла. С этого момента ему стало казаться, что он не столько нащупывает в темноте новый текст, сколько заполняет пробелы. Выяснение точной грамматической формулировки фразы, которая не давала ему покоя, приносило ему такое же удовлетворение, какое он получал, когда ставил книгу на место или находил пропавший носок — все части подходили друг к другу, и все было целым и законченным.

На латыни он прочел Цицерона, Ливия, Вергилия, Горация, Цезаря и Ювенала, на греческом — Ксенофонта, Гомера, Лисия и Платона. Со временем он понял, что неплохо разбирается в языках. Его память была сильной, и он умел определять тональность и ритм. Вскоре он достиг такого уровня свободного владения греческим и латынью, которому позавидовал бы любой выпускник Оксфорда. Со временем профессор Ловелл перестал комментировать его наследственную склонность к лени, а вместо этого одобрительно кивал при каждом сообщении о быстром продвижении Робина по канону.

История, тем временем, шла своим чередом. В 1830 году умер король Георг IV, и его сменил младший брат, Вильгельм IV, вечно идущий на компромиссы и не угождающий никому. В 1831 году очередная эпидемия холеры пронеслась по Лондону, оставив после себя тридцать тысяч умерших. Основной удар пришелся на бедных и обездоленных; на тех, кто жил в тесных, тесных помещениях, не имея возможности укрыться от зараженных миазмов друг друга.[17] Но район Хэмпстеда остался нетронутым — для профессора Ловелла и его друзей в их отдаленных поместьях эпидемия была чем-то, о чем можно упомянуть вскользь, поморщиться от сочувствия и быстро забыть.

В 1833 году произошло знаменательное событие — в Англии и ее колониях было отменено рабство, на смену которому пришел шестилетний срок ученичества как переход к свободе. Среди собеседников профессора Ловелла эта новость была воспринята с легким разочарованием, как проигранный матч по крикету.

— Ну, это уничтожило для нас Вест-Индию, — жаловался мистер Халлоус. — Эти аболиционисты с их проклятым морализаторством. Я до сих пор считаю, что эта одержимость аболиционистами — результат того, что британцам нужно хотя бы почувствовать свое культурное превосходство после того, как они потеряли Америку. И на каком основании? Не похоже, что эти бедняги не находятся в таком же рабстве в Африке под властью тиранов, которых они называют королями.[18]

— Я бы не стал пока отказываться от Вест-Индии, — сказал профессор Ловелл. — Там все еще разрешен легальный вид принудительного труда…

— Но без права собственности все это становится не по зубам.

— Возможно, это и к лучшему — в конце концов, вольноотпущенники работают лучше, чем рабы, а рабство на самом деле дороже, чем свободный рынок труда…

— Вы слишком много читаете Смита. У Хобарта и Маккуина была правильная идея — просто контрабандой доставить корабль, полный китайцев[19], вот и весь фокус. Они такие трудолюбивые и аккуратные, Ричард должен знать…

— Нет, Ричард считает их ленивыми, не так ли, Ричард?

— Так вот, я бы хотел, — прервал мистер Рэтклифф, — чтобы все эти женщины перестали участвовать в дебатах против рабства. Они видят слишком много себя в их ситуации; это навевает им мысли.

— Что, — спросил профессор Ловелл, — миссис Рэтклифф недовольна своим положением в семье?

— Ей хочется думать, что от отмены смертной казни до женского избирательного права — один прыжок и один скачок. — Мистер Рэтклифф издал неприятный смешок. — Вот это был бы день.

И с этим разговор перешел на абсурдность прав женщин.

Никогда, думал Робин, он не поймет этих людей, которые говорили о мире и его движении как о великой шахматной партии, где страны и народы были фигурами, которыми можно было двигать и манипулировать по своему усмотрению.

Но если для них мир был абстрактным объектом, то для него он был еще более абстрактным, поскольку он не имел никакого отношения ни к одному из этих вопросов. Робин воспринимал ту эпоху через близорукий мир поместья Ловелла. Реформы, колониальные восстания, восстания рабов, избирательное право женщин и последние парламентские дебаты — все это ничего для него не значило. Все, что имело значение, — это мертвые языки перед ним и тот факт, что однажды, день, который с годами становился все ближе, он поступит в университет, который он знал только по картине на стене — город знаний, город мечтательных шпилей.

Все закончилось без обстоятельств, без праздника. Однажды мистер Честер сказал Робину, когда тот собирал свои книги, что ему понравились их уроки и что он желает ему успехов в университете. Так Робин узнал, что на следующей неделе его отправят в Оксфорд.

— О, да, — ответил профессор Ловелл на вопрос. — Я забыл тебе сказать? Я написал в колледж. Они будут ждать тебя.

Предположительно, был процесс подачи заявки, обмен рекомендательными письмами и гарантии финансирования, которые обеспечили ему должность. Робин ни в чем этом не участвовал. Профессор Ловелл просто сообщил ему, что он должен переехать в новое жилье 29 сентября, так что ему лучше собрать вещи к вечеру 28-го. «Ты приедешь за несколько дней до начала семестра. Мы поедем вместе».

В ночь перед их отъездом миссис Пайпер испекла для Робина тарелку маленьких, твердых, круглых печений, таких сочных и рассыпчатых, что они, казалось, таяли во рту.

— Это короткие хлебцы, — объяснила она. — Они очень сытные, так что не ешь их все сразу. Я не делаю их часто, так как Ричард считает, что сахар портит мальчика, но ты заслужил это.

— Короткие хлебцы, — повторил Робин. — Потому что они недолговечны?

Они играли в эту игру с той ночи, когда обсуждали баннок.

— Нет, дорогой. — Она засмеялась. — Из-за крошки. Жир «уменьшает» тесто. Вот что значит «короткий», знаешь ли — так мы получили слово «укорачивание».

Он проглотил сладкий жирный комок и запил его глотком молока.

— Мне будет не хватать ваших уроков этимологии, миссис Пайпер.

К его удивлению, ее глаза покраснели в уголках. Ее голос стал густым.

— Пиши домой, когда тебе понадобится мешок с едой, — сказала она. — Я не знаю многого из того, что происходит в этих колледжах, но я знаю, что их еда — это что-то ужасное.

Глава третья

Но этого никогда не будет: для нас остается

один город, в котором нет ничего от зверя,

который был построен не для грубой, материальной выгоды,

Ни для острой, волчьей власти, ни для обжорливого пиршества империи.

К. С. ЛЬЮИС, «Оксфорд».

На следующее утро Робин и профессор Ловелл взяли кэб до станции в центре Лондона, где пересели на дилижанс, идущий до Оксфорда. Пока они ждали посадки, Робин развлекался тем, что пытался угадать этимологию слова «дилижанс». Карета была очевидна, но почему stage? Потому ли, что плоская, широкая повозка напоминала сцену? Потому что целые труппы актеров могли путешествовать таким образом или выступать на сцене? Но это была натяжка. Карета была похожа на многое, но он не мог представить, как сцена — приподнятая общественная платформа — стала очевидной ассоциацией. Почему бы не карета с корзиной? Или омникоач?

— Потому что путешествие происходит поэтапно, — объяснил профессор Ловелл, когда Робин сдался. — Лошади не хотят бежать всю дорогу от Лондона до Оксфорда, да и мы тоже обычно не хотим. Но я терпеть не могу трактиры, поэтому мы едем одним днем; это около десяти часов без остановок, так что воспользуйся туалетом перед поездкой.

В дилижансе ехали еще девять пассажиров: хорошо одетая семья из четырех человек и группа сутулых джентльменов в драных костюмах с заплатками на локтях, которые, по мнению Робина, были профессорами. Робин сидел, зажавшись между профессором Ловеллом и одним из мужчин в костюме. Для разговоров было еще слишком рано. Пока карета тряслась по булыжникам, пассажиры либо дремали, либо безучастно смотрели в разные стороны.

Робин не сразу понял, что женщина напротив него уставилась на свое вязание. Когда он встретился с ней взглядом, она тут же повернулась к профессору Ловеллу и спросила:

— Это восточный?

Профессор Ловелл рывком поднял голову, пробуждаясь от дремоты.

— Прошу прощения?

— Я спрашивала о вашем мальчике, — сказала женщина. — Он из Пекина?

Робин взглянул на профессора Ловелла, вдруг ему стало очень интересно, что он скажет.

Но профессор Ловелл только покачал головой.

— Кантон, — отрывисто сказал он. — Дальше на юг.

— Ах, — сказала женщина, явно разочарованная тем, что он не стал уточнять.

Профессор Ловелл снова заснул. Женщина еще раз оглядела Робина с ног до головы с тревожным любопытством, а затем обратила внимание на своих детей. Робин продолжал молчать. Вдруг ему стало очень тесно в груди, хотя он не мог понять, почему.

Дети не переставали смотреть на него; их глаза были широко расставлены, а рты разинуты так, что это было бы просто восхитительно, если бы не заставляло Робина чувствовать себя так, словно у него выросла еще одна голова. Через мгновение мальчик потянул мать за рукав и заставил ее наклониться, чтобы он мог прошептать ей на ухо.

— Ох. — Она хихикнула, затем посмотрела на Робина. — Он хотел бы знать, можешь ли ты видеть.

— Я — что?

— Если ты можешь видеть? — Женщина повысила голос и выделила каждый слог, как будто у Робина были проблемы со слухом. (Такое часто случалось с Робином на борту «Графини Харкорт»; он никогда не мог понять, почему люди обращаются с теми, кто не понимает по-английски, как с глухими). — С такими глазами ты все видишь? Или только маленькие щели?

— Я вижу прекрасно, — тихо сказал Робин.

Мальчик, разочарованный, переключил свое внимание на сестру. Женщина продолжила вязать, как будто ничего не произошло.

Маленькая семья вышла в Рединге. Робин обнаружил, что ему стало легче дышать, когда они сошли. Он также мог вытянуть ноги в проходе, чтобы дать передышку своим затекшим коленям, и при этом мать не бросала на него испуганный, подозрительный взгляд, как будто поймала его на попытке обчистить ее карманы.

Последние десять или около того миль до Оксфорда представляли собой идиллический участок зеленого пастбища, на котором изредка попадались стада коров. Робин пытался читать путеводитель под названием «Оксфордский университет и его колледжи», но обнаружил, что у него пульсирует голова, и начал дремать. Некоторые дилижансы были оснащены серебряной отделкой, чтобы поездка была гладкой, как коньки на льду, но их дилижанс был старой модели, и постоянная тряска утомляла. Он проснулся от грохота колес по булыжникам и, оглядевшись, обнаружил, что они прибыли на середину Хай-стрит, прямо перед обнесенными стеной воротами его нового дома.

Оксфорд состоял из двадцати двух колледжей, каждый со своими жилыми комплексами, гербами, столовыми, обычаями и традициями. Крайст Черч, Тринити, Сент-Джонс и Олл Соулс могли похвастаться самыми большими фондами и, соответственно, самыми красивыми территориями. «Тебе захочется завести там друзей, хотя бы для того, чтобы посмотреть на сады, — говорил профессор Ловелл. — Ты можешь смело игнорировать любого из Вустера или Хартфорда. Они бедные и уродливые, — (он имел в виду людей или сады, Робин не мог точно сказать), — и еда у них плохая». Один из других джентльменов бросил на него кислый взгляд, когда они выходили из кареты.

Робин будет жить в Университетском колледже. Путеводитель сообщил ему, что его обычно называют «Унив», что в нем живут все студенты, обучающиеся в Королевском институте перевода, и что по эстетике он «мрачный и почтенный, вид, подобающий старейшей дочерней школе университета». Он, конечно, выглядел как готическое святилище; его передняя стена была вся в башенках и одинаковых окнах на фоне гладкого белого камня.

— Ну вот и все.

Профессор Ловелл стоял, засунув руки в карманы, и выглядел слегка неловко. Теперь, когда они побывали в домике портье, получили ключи Робина и перетащили чемоданы Робина с Хай-стрит на мощенный тротуар, казалось очевидным, что расставание неизбежно. Профессор Ловелл просто не знал, как к этому подойти.

— Что ж, — снова сказал он. — У тебя есть несколько дней до начала занятий, поэтому тебе стоит потратить их на знакомство с городом. У тебя есть карта — да, вот она, — хотя место достаточно маленькое, ты выучишь его наизусть после нескольких прогулок. Возможно, найдешь членов своей когорты; они, скорее всего, уже переехали. Моя резиденция находится на севере, в Иерихоне; я написал тебе указания в том конверте. Миссис Пайпер присоединится ко мне там на следующей неделе, и мы будем ждать тебя на обеде в субботу следующего дня. Она будет очень рада увидеть тебя. — Все это он протараторил, как заученный наизусть контрольный список. Казалось, ему было трудно смотреть Робину в глаза. — Ты готов?

— О да, — сказал Робин. — Я буду очень рад увидеть и миссис Пайпер.

Они моргнули друг другу. Робин чувствовал, что, конечно, есть и другие слова, которые следовало бы сказать, слова, которые ознаменовали бы это событие — его взросление, уход из дома, поступление в университет — как знаменательное. Но он не мог представить, что это могут быть за слова, и, очевидно, профессор Ловелл тоже.

— Ну, что ж. — Профессор Ловелл отрывисто кивнул ему и повернулся на полпути к Хай-стрит, как бы подтверждая, что он больше не нужен. — Ты справишься со своими чемоданами?

— Да, сэр.

— Тогда хорошо, — повторил профессор Ловелл и направился обратно на Хай-стрит.

Это была неловкая фраза, на которой можно было закончить, два слова, которые предполагали нечто большее. Робин смотрела ему вслед, наполовину ожидая, что он обернется, но профессор Ловелл, казалось, был сосредоточен только на вызове кэба. Странно, да. Но это не беспокоило Робин. Так всегда было между ними: разговоры не закончены, слова лучше не говорить.

Робин жил в доме № 4 по Мэгпай-лейн [20] — выкрашенном в зеленый цвет здании на полпути в кривом узком переулке, соединявшем Хай-стрит и Мертон-стрит. Кто-то уже стоял у входной двери и возился с замком. Должно быть, новый студент — на булыжниках вокруг него были разбросаны ранцы и чемоданы.

По мере приближения Робин увидел, что он явно не уроженец Англии. Скорее всего, это был выходец из Южной Азии. Робин видел моряков с таким же цветом кожи в Кантоне, все они были с кораблей, прибывших из Индии. У незнакомца была гладкая смуглая кожа, высокий рост, изящное телосложение и самые длинные и темные ресницы, которые Робин когда-либо видел. Его глаза пробежались по лицу Робина, а затем остановились на нем, вопросительно глядя на него — как подозревал Робин, определяя, насколько чужим был Робин в ответ.

— Я Робин, — выпалил Робин. — Робин Свифт.

— Рамиз Рафи Мирза, — гордо произнес другой мальчик, протягивая руку. Он говорил с такой правильной английской дикцией, что звучал почти как профессор Ловелл. — Или просто Рами, если хотите. А вы… Вы ведь приехали в Институт перевода, не так ли?

— Да, — сказал Робин, а затем по наитию добавил: — Я из Кантона.

Лицо Рами расслабилось.

— Калькутта.

— Ты только что поступил?

— В Оксфорд, да. В Англию нет — я приехал через Ливерпуль на корабле четыре года назад и до сих пор жил в большом, скучном поместье в Йоркшире. Мой опекун хотел, чтобы я акклиматизировался в английском обществе до поступления в университет.

— Я тоже, — с нетерпением сказал Робин. — Что ты думаешь?

— Ужасная погода. — Одна сторона рта Рами приоткрылась. — И единственное, что я могу здесь есть, это рыба.

Они улыбнулись друг другу.

Робин почувствовал странное, раздирающее чувство в груди. Он никогда не встречал никого другого в подобной или похожей ситуации, и он сильно подозревал, что если он продолжит поиски, то обнаружит еще дюжину сходств. У него была тысяча вопросов, но он не знал, с чего начать. Был ли Рами также сиротой? Кто был его спонсором? Какой была Калькутта? Возвращался ли он с тех пор? Что привело его в Оксфорд? Ему вдруг стало тревожно — он почувствовал, как его язык застыл, не в силах подобрать слово, — а тут еще дело в ключах и их разбросанных чемоданах, из-за которых переулок выглядел так, как будто ураган опорожнил трюм корабля на улицу…

— Может… — успел сказать Робин, как Рами спросил: — Может, откроем эту дверь?

Они оба рассмеялись. Рами улыбнулся:

— Давай затащим это внутрь. — Он подтолкнул чемодан пальцем ноги. — У меня есть коробка очень хороших сладостей, которую, я думаю, мы должны открыть, да?

Их комнаты находились через коридор друг от друга — комнаты шесть и семь. Каждая из них состояла из большой спальни и гостиной с низким столиком, пустыми книжными полками и диваном. Диван и стол казались слишком официальными, поэтому они сидели, скрестив ноги, на полу в комнате Рами, моргая, как застенчивые дети, рассматривая друг друга, не зная, что делать с руками.

Рами достал из одного из своих сундуков красочно завернутую посылку и положил ее на пол между ними.

— Подарок на проводы от сэра Горация Уилсона, моего опекуна. Он также подарил мне бутылку портвейна, но я ее выбросил. Что бы ты хотел? — Рами вскрыл посылку. — Там ириски, карамель, арахисовая крошка, шоколад и всевозможные цукаты…

— О боже — я буду ириски, спасибо. — Робин не разговаривал с ровесниками столько, сколько себя помнил.[21] Он только сейчас понял, как сильно хотел иметь друга, но не знал, как его завести, и перспектива попытаться, но потерпеть неудачу, внезапно привела его в ужас. Что, если Рами сочтет его скучным? Раздражающим? Чрезмерно щедрым?

Он откусил кусочек ириски, проглотил и положил руки на колени.

— Итак, — сказал он. — Расскажи мне о Калькутте?

Рами усмехнулся.

В последующие годы Робин много раз возвращался к этому вечеру. Его навсегда поразила его таинственная алхимия, то, как легко два плохо социализированных, ограниченных в воспитании незнакомца за несколько минут превратились в родственные души. Рами выглядел таким же раскрасневшимся и взволнованным, как и Робин. Они говорили и говорили. Ни одна тема не казалась запретной; все, что они поднимали, становилось либо предметом мгновенного согласия — булочки лучше без кишмиша, спасибо, — либо поводом для увлекательной дискуссии — нет, Лондон прекрасен, на самом деле; а вы, деревенские мыши, просто предвзяты, потому что завидуете. Только не купайтесь в Темзе.

В какой-то момент они начали читать друг другу стихи — прекрасные цепочки двустиший на урду, которые, как сказал ему Рами, называются газелями, и поэзию Танга, которую Робин откровенно не любил, но которая звучала впечатляюще. И ему так хотелось произвести впечатление на Рами. Он был таким остроумным, начитанным и веселым. У него было резкое, язвительное мнение обо всем — о британской кухне, британских манерах, соперничестве Оксбриджей («Оксфорд больше Кембриджа, но Кембридж красивее, и вообще я думаю, что Кембридж создали только для того, чтобы переполнить его посредственными талантами»). Он объездил полмира; он был в Лакнау, Мадрасе, Лиссабоне, Париже и Мадриде. Он описывал свою родную Индию как рай: «Манго, Бёрди (он уже начал называть Робина Птичкой), они до смешного сочные, вы не можете купить ничего подобного на этом жалком маленьком острове. Прошли годы с тех пор, как я их ел. Я бы все отдал, чтобы увидеть настоящий бенгальский манго».

— Я читал «Арабские ночи», — предложил Робин, опьяненный возбуждением и стараясь казаться житейски образованным.

— Калькутта не в арабском мире, Птичка.

— Я знаю. — Робин покраснел. — Я просто хотел сказать…

Но Рами уже перешел к делу:

— Ты не сказал мне, что читаешь по-арабски!

— Нет, я читаю в переводе.

Рами вздохнул.

— В чьем?

Робин изо всех сил пытался вспомнить.

— Джонатана Скотта?

— Это ужасный перевод. — Рами махнул рукой. — Выбрось его. Во-первых, это даже не прямой перевод — сначала он был на французском, а потом на английском, — а во-вторых, он и отдаленно не похож на оригинал. Более того, Галланд — Антуан Галланд, французский переводчик — сделал все возможное, чтобы франкофицировать диалог и стереть все культурные детали, которые, по его мнению, могли бы запутать читателя. Он переводит наложниц Гаруна Альрашида как dames ses favourites. Любимые дамы. Как можно получить «любимые дамы» от «наложниц»? И он полностью вырезает некоторые эротические отрывки и вставляет культурные объяснения, когда ему вздумается — скажи мне, как бы ты хотел читать эпос, когда тебе на все пикантные места дышит в затылок унылый француз?

Рами бурно жестикулировал, пока говорил. Было ясно, что он не был по-настоящему зол, просто он был страстен и явно гениален, он был так увлечен правдой, что весь мир должен был узнать ее. Робин откинулся назад и наблюдал за прекрасным, взволнованным лицом Рами, одновременно удивляясь и восхищаясь.

Он мог бы тогда заплакать. Он был так отчаянно одинок и только сейчас понял это, а теперь он не был одинок, и это было так хорошо, что он не знал, что с собой делать.

Когда, наконец, они стали слишком сонными, чтобы закончить свои фразы, сладости наполовину исчезли, а пол Рами был усеян обертками. Зевнув, они пожелали друг другу спокойной ночи. Робин, спотыкаясь, вернулся в свою комнату, захлопнул дверь и повернулся лицом к пустым покоям. Это был его дом на следующие четыре года — кровать под низким покатым потолком, где он просыпался каждое утро, протекающий кран над раковиной, где он умывался, и стол в углу, над которым он горбился каждый вечер и писал при свечах, пока воск не капал на половицы.

Впервые с тех пор, как он приехал в Оксфорд, его осенило, что здесь ему предстоит прожить жизнь. Он представил себе, как она проносится перед ним: постепенное накопление книг и безделушек на этих свободных книжных полках; износ новых хрустящих льняных рубашек, все еще упакованных в чемоданы; смена времен года, видимая и слышимая через окно над его кроватью, которое никак не закрывалось. И Рами, прямо напротив.

Это было бы не так уж плохо.

Кровать была не заправлена, но он слишком устал, чтобы возиться с простынями или искать одеяло, поэтому свернулся калачиком на боку и натянул на себя пальто. Вскоре он уже крепко спал и улыбался.

Занятия начнутся только третьего октября, так что оставалось три полных дня, когда Робин и Рами могли свободно исследовать город.

Это были три самых счастливых дня в жизни Робина. У него не было ни чтений, ни занятий, ни рефератов, ни сочинений, к которым нужно было готовиться. Впервые в жизни он полностью контролировал свой кошелек и расписание, и он сходил с ума от свободы.

Свой первый день они провели за покупками. Они отправились в Ede & Ravenscroft, чтобы им подобрали одежду; в книжный магазин Торнтона — за всем списком учебных курсов; в магазин товаров для дома на Корнмаркете — за чайниками, ложками, постельным бельем и лампами Argand. После приобретения всего, что, по их мнению, было необходимо для студенческой жизни, они оба обнаружили, что у них осталась щедрая часть стипендии, и им не грозила опасность ее исчерпания — их стипендия позволяла им ежемесячно снимать одну и ту же сумму из стипендии.

Поэтому они были расточительными. Они покупали мешки засахаренных орехов и карамели. Они арендовали в колледже катера и после обеда гоняли друг друга по берегам Черуэлла. Они ходили в кофейню на Квинс-лейн, где потратили смехотворную сумму денег на разнообразную выпечку, которую никто из них никогда не пробовал. Рами очень любил оладьи («С ними овсянка становится такой вкусной, — говорил он, — я понимаю, что такое быть лошадью»), а Робин предпочитал липкие сладкие булочки, настолько пропитанные сахаром, что от них часами болели зубы.

В Оксфорде они торчали как бельмо на глазу. Поначалу это раздражало Робина. В Лондоне, который был чуть более космополитичным, иностранцы никогда не привлекали к себе столь пристальных взглядов. Но горожане Оксфорда, казалось, постоянно удивлялись их присутствию. Рами привлекал больше внимания, чем Робин. Робин был иностранцем только вблизи и при определенном освещении, а Рами был сразу, заметно другим.

— О да, — сказал он, когда пекарь спросил, не из Индостана ли он, говоря с преувеличенным акцентом, которого Робин никогда раньше не слышал. — У меня там довольно большая семья. Не говорите никому, но я на самом деле из королевской семьи, четвертый в очереди на трон — какой трон? О, просто региональный; наша политическая система очень сложная. Но я хотел жить нормальной жизнью — получить нормальное британское образование, понимаете, — поэтому я уехал из своего дворца сюда.

— Почему ты так говоришь? — спросил Робин, как только они оказались вне пределов слышимости. — И что ты имеешь в виду, говоря, что ты на самом деле член королевской семьи?

— Всякий раз, когда англичане видят меня, они пытаются определить, из какой истории они меня знают, — сказал Рами. — Либо я грязный вороватый ласкар, либо слуга в доме какого-нибудь набоба. А в Йоркшире я понял, что проще, если они думают, что я принц Великих Моголов.

— Я всегда старался просто слиться с толпой, — сказал Робин.

— Но для меня это невозможно, — сказал Рами. — Я должен играть роль. Вернувшись в Калькутту, мы все рассказываем историю о Саке Дин Махомеде, первом мусульманине из Бенгалии, который стал богатым человеком в Англии. У него жена белая ирландка. Он владеет недвижимостью в Лондоне. И знаете, как он это сделал? Он открыл ресторан, который провалился; затем он попытался наняться дворецким или камердинером, что тоже не удалось. И тогда ему пришла в голову блестящая идея открыть дом шампуня в Брайтоне. — Рами усмехнулся. — Приходите и получайте свои целебные пары! Делайте массаж с индийскими маслами! Они лечат астму и ревматизм; они исцеляют паралич. Конечно, дома мы в это не верим. Но все, что нужно было сделать Дину Махомеду, это получить медицинские дипломы, убедить мир в этом волшебном восточном лекарстве, и тогда они ели у него из ладони. И что это тебе говорит, Птичка? Если они собираются рассказывать о тебе истории, используй это в своих интересах. Англичане никогда не будут считать меня шикарным, но если я впишусь в их фантазии, то они, по крайней мере, будут считать меня королевской особой.

Это обозначило разницу между ними. С самого приезда в Лондон Робин старался не высовываться и ассимилироваться, играть на своей непохожести. Он думал, что чем более непримечательным он будет казаться, тем меньше внимания привлечет. Но Рами, у которого не было другого выбора, кроме как выделяться, решил, что может и ослепить. Он был смел до крайности. Робин находила его невероятным и немного пугающим.

— Мирза действительно означает «принц»? — спросил Робин, услышав, как Рами в третий раз говорит об этом продавцу.

— Конечно. Ну, на самом деле это титул — он происходит от персидского Amīrzādeh, но «принц» достаточно близко.

— Тогда ты?..

— Нет. — Рами фыркнул. — Ну, возможно, когда-то. Это семейная история, во всяком случае; мой отец говорит, что мы были аристократами при дворе Великих Моголов, или что-то в этом роде. Но больше нет.

— Что случилось?

Рами посмотрел на него долгим взглядом.

— Бритиши, Птичка. Не отставай.

В тот вечер они заплатили слишком много денег за корзину с булочками, сыром и сладким виноградом, которую принесли на пикник на холм в Южном парке в восточной части кампуса. Они нашли тихое местечко возле зарослей деревьев, достаточно уединенное, чтобы Рами мог совершать молитву на закате, и сидели, скрестив ноги, на траве, раздвигая хлеб голыми руками и расспрашивая друг друга о своей жизни с нетерпением мальчиков, которые в течение многих лет считали себя единственными в подобной ситуации.

Рами очень быстро догадался, что профессор Ловелл был отцом Робина.

— Должно быть, так? Иначе почему он так скрытничает? И иначе, как он узнал твою мать? Он знает, что ты знаешь, или он действительно пытается это скрыть?

Робина встревожила его откровенность. Он так привык игнорировать этот вопрос, что было странно слышать, как он описывается в таких прямых выражениях.

— Я не знаю. Ни о чем из этого, я имею в виду.

— Хм. Он похож на тебя?

— Немного, я думаю. Он преподает здесь, занимается восточноазиатскими языками — ты его встретишь, увидишь.

— Ты никогда не спрашивал его об этом?

— Я никогда не пытался, — сказал Робин. — Я… Я не знаю, что бы он сказал. Нет, это была неправда. Я имею в виду, я просто не думаю, что он бы ответил.

К тому моменту они были знакомы меньше суток, но Рами достаточно хорошо видел лицо Робина, чтобы не поднимать эту тему.

Рами был гораздо более откровенен в отношении своей биографии. Первые тринадцать лет своей жизни он провел в Калькутте, будучи старшим братом трех младших сестер в семье богатого набоба по имени сэр Гораций Уилсон, а следующие четыре — в сельской усадьбе в Йоркшире, поскольку впечатлил Уилсона, читал греческий и латынь и старался не выцарапать глаза от скуки.

— Повезло, что ты получил образование в Лондоне, — сказал Рами. — По крайней мере, тебе было куда пойти на выходных. Все мое отрочество — это холмы и болота, и ни одного человека моложе сорока на виду. Ты когда-нибудь видел короля?

Это был еще один талант Рами: он так ловко переключался с одной темы на другую, что Робин с трудом поспевал за ним.

— Вильгельма? Нет, не совсем, он не часто появляется на публике. Особенно в последнее время, после фабричного закона и закона о бедных — реформаторы постоянно устраивали беспорядки на улицах, это было бы небезопасно.

— Реформаторы, — ревниво повторил Рами. — Повезло тебе. Все, что случалось в Йоркшире, — это пару браков. Иногда куры вылетали, в хороший день.

— А я вот в этом не участвовал, — сказал Робин. — Мои дни были довольно однообразными, если честно. Бесконечная учеба — все для подготовки к поступлению сюда.

— Но теперь мы здесь.

— Выпьем за это. — Робин со вздохом откинулся на спинку стула. Рами передал ему чашку — он смешал сироп бузины с медом и водой, — и они, прихлебывая, выпили.

С их точки обзора в Южном парке можно было наблюдать за всем университетом, затянутым золотым покрывалом заката. От этого света глаза Рами светились, а его кожа сияла, как начищенная бронза. У Робина возник абсурдный порыв прижать ладонь к щеке Рами; он и в самом деле наполовину поднял руку, прежде чем его сознание подхватило тело.

Рами взглянул на него сверху вниз. Завиток черных волос упал ему на глаза. Робин нашел это абсурдно очаровательным.

— Ты в порядке?

Робин откинулся на локти, окинув взглядом город. Профессор Ловелл был прав, подумал он. Это было самое прекрасное место на земле.

— Я в порядке, — сказал он. — Я в полном порядке.

Другие жители дома № 4 по Мэгпай-лейн заполнили квартиру за выходные. Никто из них не был студентом-переводчиком. Они представились, как только въехали в дом: Колин Торнхилл, широкоглазый и пылкий солиситор-стажер, который говорил только полными фразами и о себе; Билл Джеймсон, приветливый рыжий парень, который учился на хирурга и, казалось, был вечно озабочен тем, сколько все стоит; и в конце коридора пара братьев-близнецов, Эдгар и Эдвард Шарп, которые учились на втором курсе, номинально получая образование по классике, но, как они громко заявили, их больше «интересовал социальный аспект, пока мы не вступим в наследство».

В субботу вечером они собрались, чтобы выпить в общей комнате, примыкающей к общей кухне. Билл, Колин и Шарпы сидели за низким столиком, когда вошли Рами и Робин. Им сказали прийти в девять, но вино явно уже давно текло — пустые бутылки валялись на полу вокруг них, а братья Шарп сидели, прислонившись друг к другу, и оба были заметно пьяны.

Колин рассуждал о различиях между студенческими мантиями.

— По мантии можно узнать о человеке все, — важно сказал он. У него был своеобразный, слишком громкий, подозрительно преувеличенный акцент, который Робин не мог определить, но он ему очень не нравился. — Платье холостяка завязывается на локте и заканчивается в виде точки. Платье джентльмена-соотечественника — шелковое, с косыми рукавами. Платье простолюдина не имеет рукавов и имеет завязки у плеча, и вы можете отличить слуг от простолюдинов, потому что их платья не имеют завязок, а их шапочки не имеют кисточек….

— Боже правый, — сказал Рами, садясь. — Он все это время говорил об этом?

— В течение десяти минут, по крайней мере, — сказал Билл.

— О, но правильная академическая одежда имеет первостепенное значение, — настаивал Колин. — Так мы демонстрируем свой статус оксфордцев. Считается одним из семи смертных грехов носить обычную твидовую кепку с мантией или использовать трость с мантией. А однажды я слышал о парне, который, не зная видов мантии, сказал портному, что он ученый, поэтому, конечно, ему нужна ученая мантия, но на следующий день его со смехом выгнали из зала, когда выяснилось, что он не ученый, потому что не получил никакой стипендии, а просто платящий простолюдин….

— Так какие же мантии мы носим? — вклинился Рами. — Чтобы я знал, правильно ли мы сказали нашему портному.

— Зависит от обстоятельств, — сказал Колин. — Ты джентльмен-коммонер или слуга? Я плачу за обучение, но не все платят — какие у тебя договоренности с казначеем?

— Не знаю, — сказал Рами. — Как ты думаешь, черные мантии подойдут? Я знаю только, что у нас есть черные.

Робин фыркнул. Глаза Колина слегка выпучились.

— Да, но рукава…

— Отстань от него, — сказал Билл, улыбаясь. — Колин очень озабочен статусом.

— Здесь очень серьезно относятся к мантии, — торжественно сказал Колин. — Я прочитал об этом в своем путеводителе. Они даже не пустят вас на лекции, если вы не будете одеты соответствующим образом. Так вы джентльмен-коммонер или слуга?

— Ни то, ни другое. — Эдвард повернулся к Робину. — Вы баблеры, не так ли? Я слышал, что все баблеры получают стипендии.

— «Баблеры»? — повторил Робин. Это был первый раз, когда он слышал этот термин.

— Институт перевода, — нетерпеливо сказал Эдвард. — Вы должны быть там, верно? Иначе они не пускают таких, как вы.

— Мы? — Рами приподнял бровь.

— Так кто же вы, в любом случае? — резко спросил Эдгар Шарп. Казалось, он вот-вот заснет, но теперь он с усилием поднялся на ноги, прищурившись, словно пытаясь разглядеть Рами сквозь туман. — Негр? Турок?

— Я из Калькутты, — огрызнулся Рами. — Что делает меня индийцем, если хотите.

— Хм, — сказал Эдвард.

— Лондонские улицы, где мусульманин в тюрбане, бородатый еврей и шерстяной африканец встречаются со смуглым индусом, — сказал Эдгар певучим тоном. Рядом с ним его близнец фыркнул и сделал еще один глоток портвейна.

Рами, в который раз, не нашелся, что ответить; он только изумленно моргал на Эдгара.

— Точно, — сказал Билл, ковыряясь в ухе. — Ну.

— Это Анна Барболд? — спросил Колин. — Прекрасный поэт. Конечно, не так ловко играет словами, как поэты-мужчины, но моему отцу нравятся ее стихи. Очень романтично.

— А ты китаец, не так ли? — Эдгар устремил свой взгляд из-под ресниц на Робина. — Это правда, что китайцы ломают своим женщинам ноги, связывая их так, что они не могут ходить?

— Что? — Колин фыркнул. — Это просто смешно.

— Я читал об этом, — настаивал Эдгар. — Скажи мне, это должно быть эротично? Или это просто для того, чтобы они не могли убежать?

— Я имею в виду… — Робин не знал, с чего начать. — Это делается не везде — моей матери не связывали ноги, а там, откуда я родом, довольно много оппозиции…

— Так это правда, — воскликнул Эдгар. — Боже мой. Вы люди извращенцы.

— Вы действительно пьете мочу маленьких мальчиков для лечения? — спросил Эдвард. — Как она собирается?

— Предположим, ты заткнешься и будешь продолжать пить вино, капая себе на лоб, — резко сказал Рами.

После этого любые надежды на братство быстро угасли. Было предложено сыграть в вист, но братья Шарп не знали правил и были слишком пьяны, чтобы учиться. Билл взмолился о головной боли и рано отправился спать. Колин разразился еще одной длинной тирадой о тонкостях этикета в зале, включая очень длинную латинскую грацию, которую он предложил всем выучить наизусть в этот вечер, но никто его не слушал. Затем братья Шарп в странном порыве раскаяния задали Робину и Рами несколько вежливых, хотя и бессмысленных вопросов о переводе, но было ясно, что ответы их не слишком интересуют. Какую бы уважаемую компанию Шарпы ни искали в Оксфорде, здесь они ее явно не нашли. Через полчаса посиделки закончились, и все разошлись по своим комнатам.

В тот вечер было много шума по поводу домашнего завтрака. Но когда на следующее утро Рами и Робин появились на кухне, они обнаружили на столе записку для себя.

Мы пошли в кафе, которое Шарпы знают в Иффли. Не думаю, что вам понравится — увидимся позже. — КТ

— Полагаю, — сказал Рами, — это будут только они и мы.

Робин ничуть не возражал против этого.

— Мне нравится только мы.

Рами улыбнулся ему.

Третий день они провели вместе, осматривая жемчужины университета. Оксфорд в 1836 году переживал эпоху становления, ненасытное существо, питающееся богатством, которое он породил. Колледжи постоянно ремонтировались, выкупали у города новые земли, заменяли средневековые здания новыми, более красивыми корпусами, строили новые библиотеки для размещения недавно приобретенных коллекций. Почти каждое здание в Оксфорде имело название — не по функции или местоположению, а по имени богатого и влиятельного человека, который вдохновил его на создание. Здесь находился массивный, внушительный Музей Ашмола, в котором хранился шкаф диковинок, подаренный Элиасом Ашмолом, включая голову дронта, черепа бегемотов и овечий рог длиной три дюйма, который, как предполагалось, вырос из головы старухи из Чешира по имени Мэри Дэвис; Библиотека Рэдклиффа, куполообразная библиотека, которая изнутри почему-то казалась еще больше и грандиознее, чем снаружи; и Шелдонский театр, окруженный массивными каменными бюстами, известными как «Головы императоров», каждый из которых выглядел как обычный человек, наткнувшийся на Медузу.

А еще был Бодлиан — о, Бодлиан, национальное сокровище в своем роде: дом самой большой коллекции рукописей в Англии («В Кембридже всего сто тысяч наименований, — фыркнул клерк, принимавший их, — а в Эдинбурге всего шестьдесят три»), чья коллекция продолжала пополняться под гордым руководством преподобного доктора Булкли Бандинела, бюджет которого на покупку книг составлял почти две тысячи фунтов стерлингов в год.

Именно сам преподобный доктор Бандинел пришел поприветствовать их во время первой экскурсии по библиотеке и провел их в читальный зал переводчиков.

— Не мог позволить клерку сделать это, — вздохнул он. — Обычно мы позволяем глупцам бродить самим и спрашивать дорогу, если они заблудились. Но вы, переводчики — вы действительно понимаете, что здесь происходит.

Это был грузный мужчина с потухшими глазами и таким же потухшим выражением лица, чей рот, казалось, был постоянно нахмурен. Однако, когда он двигался по зданию, его глаза светились неподдельным удовольствием.

— Мы начнем в главных крыльях, а затем перейдем к герцогу Хамфрису. Следуйте за мной, не стесняйтесь смотреть — книги нужно трогать, иначе они бесполезны, так что не нервничайте. Мы гордимся нашими последними крупными приобретениями. Это коллекция карт Ричарда Гофа, подаренная в 1809 году — Британский музей не хотел их брать, представляете? А затем пожертвование Мэлоуна десять или около того лет назад — оно значительно расширило наши шекспировские материалы. О, и всего два года назад мы получили коллекцию Фрэнсиса Дусе — это тринадцать тысяч томов на французском и английском языках, хотя я полагаю, что никто из вас не специализируется на французском… арабском? О, да — вот сюда; основная масса арабских материалов в Оксфорде находится у Института, но у меня есть несколько томов поэзии из Египта и Сирии, которые могут вас заинтересовать…

Они вышли из Бодлиана ошеломленные, впечатленные и немного напуганные огромным количеством материалов, оказавшихся в их распоряжении. Рами имитировал свисающие щеки преподобного доктора Бандинела, но не мог вызвать в себе настоящей злобы; трудно было презирать человека, который так явно обожал накапливать знания ради самих знаний.

День закончился экскурсией по Университетскому колледжу, которую провел старший портье Биллингс. Оказалось, что до сих пор они видели лишь небольшой уголок своего нового дома. Колледж, расположенный к востоку от домов на Мэгпай-лейн, имел два зеленых четырехугольных двора и каменные здания, напоминающие крепостные стены. Пока они шли, Биллингс зачитывал список фамилий и биографий этих фамилий, включая доноров, архитекторов и других значимых фигур.

— …Вот статуи над входом — королева Анна и королева Мария, а в интерьере — Яков II и доктор Радклифф… А эти великолепные расписные окна в часовне были сделаны Абрахамом ван Линге в 1640 году, да, они сохранились очень хорошо, и художник по стеклу Генри Джайлс из Йорка сделал восточное окно… Сейчас нет службы, так что мы можем заглянуть внутрь, следуйте за мной.

Внутри часовни Биллингс остановился перед барельефным памятником.

— Полагаю, вы знаете, кто это, ведь вы студенты-переводчики и все такое.

Они знали. Робин и Рами постоянно слышали это имя с момента их прибытия в Оксфорд. Барельеф был памятником выпускнику Университетского колледжа и широко признанному гению, который в 1786 году опубликовал основополагающий текст, определяющий протоиндоевропейский язык как язык-предшественник, связывающий латынь, санскрит и греческий. Сейчас он был, пожалуй, самым известным переводчиком на континенте, если не считать его племянника, недавно окончившего университет Стерлинга Джонса.

— Это сэр Уильям Джонс.

Изображенная на фризе сцена несколько обескуражила Робина. Джонс сидел за письменным столом, скрестив одну ногу над другой, а три фигуры, которые явно должны были быть индийцами, покорно сидели перед ним на полу, как дети, получающие урок.

Биллингс выглядел гордым.

— Все верно. Здесь он переводит сборник индусских законов, а на полу сидят несколько браминов, которые ему помогают. Мы, я думаю, единственный колледж, стены которого украшают индийцы. Но у Университета всегда была особая связь с колониями.[22] А эти головы тигров, как вы знаете, являются эмблемой Бенгалии.

— Почему только у него есть стол? — спросил Рами. — Почему брамины на полу?

— Ну, я полагаю, индусы предпочитают именно так, — сказал Биллингс. — Им нравится сидеть со скрещенными ногами, видите ли, потому что они находят это более удобным.

— Очень познавательно, — сказал Рами. — Я никогда не знал.

Воскресный вечер они провели в глубинах книжных шкафов Бодлиана. При регистрации им выдали список литературы, но оба, столкнувшись с внезапно нахлынувшей свободой, отложили его до последнего момента. По выходным Бодлиан должен был закрываться в 20.00. Они добрались до его дверей в 7.45 вечера, но упоминание об Институте перевода, похоже, имело огромную силу, поскольку, когда Рами объяснил, что им нужно, клерки сказали, что они могут оставаться допоздна сколько угодно. Двери будут разблокированы для ночного персонала, и они смогут уйти в любое удобное для них время.

Когда они выбрались из стопок с тяжелыми книгами в ранцах и глазами, которые болели от мельчайших шрифтов, солнце уже давно село. Ночью луна вместе с уличными фонарями освещала город слабым, потусторонним свечением. Булыжники под ногами казались дорогами, ведущими в разные века и обратно. Это мог быть Оксфорд времен Реформации или Оксфорд Средневековья. Они двигались в безвременном пространстве, разделяемом призраками ученых прошлого.

Путь обратно в колледж занял менее пяти минут, но они обошли Брод-стрит, чтобы продлить свою прогулку. Это был первый раз, когда они гуляли так поздно; им хотелось насладиться ночным городом. Они шли молча, не решаясь нарушить чары.

Когда они проходили мимо Нового колледжа, из-за каменных стен донесся смех. Свернув на Холиуэлл-лейн, они увидели группу из шести или семи студентов, одетых в черные мантии, хотя, судя по их походке, они только что вышли не с лекции, а из паба.

— Баллиоль, ты думаешь? — пробормотал Рами.

Робин фыркнул.

Они пробыли в Университетском колледже всего три дня, но уже успели познакомиться с межвузовским порядком и связанными с ним стереотипами. Эксетер был благородным, но неинтеллектуальным; Брасеноуз — шумным и обильным на вино. Соседние Queen's и Merton благополучно игнорировались. Мальчики из Баллиола, которые платили почти самую высокую плату за обучение в университете, наряду с Ориэлом, были больше известны тем, что больше тратили денег, чем приходили на занятия.

Студенты поглядывали в их сторону, когда они приближались. Робин и Рами кивнули им, и несколько из них кивнули в ответ — взаимное признание джентльменов университета.

Улица была широкой, и обе группы шли по противоположным сторонам. Они прошли бы мимо друг друга без шума, если бы один из мальчиков не указал вдруг на Рами и не крикнул:

— Что это? Ты это видел?

Его друзья потянули его за собой, смеясь.

— Давай, Марк, — сказал один из них. — Пусть они идут…

— Подожди, — сказал мальчик по имени Марк. Он оттолкнул своих друзей. Он стоял неподвижно на улице, глядя на Рами с пьяной сосредоточенностью. Его рука висела в воздухе, все еще указывая на него. — Посмотри на его лицо — ты видишь его?

— Марк, пожалуйста, — сказал мальчик, стоявший дальше всех. — Не будь идиотом.

Никто из них больше не смеялся.

— Это индус, — сказал Марк. — Что здесь делает индус?

— Иногда они приезжают в гости, — сказал один из других мальчиков. — Помнишь двух иностранцев на прошлой неделе, тех персидских султанов или как их там…

— Кажется, помню, те парни в тюрбанах…

— Но у него есть мантия. — Марк повысил голос на Рами: — Эй! Для чего тебе мантия?

Его тон стал злобным. Атмосфера больше не была такой сердечной; ученое братство, если оно вообще существовало, испарилось.

— Ты не можешь носить мантию, — настаивал Марк. — Сними ее.

Рами сделал шаг вперед.

Робин схватил его за руку:

— Не надо.

— Здравствуй, я с тобой разговариваю. — Марк переходил улицу навстречу им. — В чем дело? Ты не можешь говорить по-английски? Сними это облачение, слышишь меня? Сними его.

Рами явно хотел драться — его кулаки были сжаты, колени согнуты, готовясь к прыжку. Если Марк подойдет ближе, эта ночь закончится кровью.

Поэтому Робин пустился бежать.

Ему было противно это делать, он чувствовал себя таким трусом, но это был единственный поступок, который он мог себе представить, который не закончился катастрофой. Ведь он знал, что Рами, потрясенный, последует за ним. И действительно — несколько секунд спустя он услышал шаги Рами позади себя, его тяжелое дыхание, проклятия, которые он бормотал себе под нос, когда они бежали по Холивеллу.

Смех — а это снова был смех, хотя он уже не был рожден весельем, — казалось, усиливался позади них. Мальчишки из Балиола улюлюкали, как обезьяны; их гогот растягивался вместе с их тенями на кирпичных стенах. На мгновение Робин испугалась, что за ними гонятся, что мальчишки идут по пятам, и шаги раздаются совсем рядом. Но это был лишь шум крови в его ушах. Мальчишки их не преследовали: они были слишком пьяны, слишком веселы и наверняка уже отвлеклись в поисках следующего развлечения.

Несмотря на это, Робин не останавливался, пока они не дошли до Хай-стрит. Дорога была свободна. Они были одни, задыхаясь в темноте.

— Черт возьми, — пробормотал Рами. — Проклятье…

— Извини, — сказал Робин.

— Не стоит, — сказал Рами, не встречаясь взглядом с Робином. — Ты поступил правильно.

Робин не был уверен, что кто-то из них в это поверил.

Теперь они были гораздо дальше от дома, но, по крайней мере, вернулись под фонари, где можно было увидеть приближающуюся беду издалека.

Некоторое время они шли молча. Робин не мог придумать, что сказать; все слова, которые приходили на ум, тут же умирали на языке.

— Черт возьми, — снова сказал Рами. Он резко остановился, положив одну руку на свой ранец. — Я думаю… подожди. — Он покопался в своих книгах, затем снова выругался. — Я забыл свой блокнот.

У Робин перехватило дух.

— В Холиуэлле?

— В Боде. — Рами прижал кончики пальцев к переносице и застонал. — Я знаю где — прямо на углу стола; я собирался положить его сверху, потому что не хотел, чтобы страницы были смяты, но я так устал, что, наверное, забыл.

— Может, оставишь до завтра? Я не думаю, что клерки будут его перекладывать, а если и будут, то мы можем просто попросить…

— Нет, там мои конспекты, и я боюсь, что завтра они заставят нас читать. Я просто пойду назад…

— Я принесу, — быстро сказал Робин. Это казалось правильным поступком; это было похоже на заглаживание вины.

Рами нахмурился.

— Ты уверен?

В его голосе не было борьбы. Они оба знали то, что Робин не сказал бы вслух — что Робин, по крайней мере, может сойти за белого в темноте, и что если Робин встретит мальчиков из Балиола в одиночку, они не обратят на него ни малейшего внимания.

— Я не задержусь и на двадцать минут, — поклялся Робин. — Я оставлю его у твоей двери, когда вернусь.

Оксфорд приобрел зловещий вид, когда он остался один; свет фонарей был уже не теплым, а жутким, вытягивая и искажая его тень на булыжниках. Бодлиан был заперт, но ночной клерк заметил его, машущего рукой у окна, и впустил его внутрь. К счастью, это был один из прежних сотрудников, и он без вопросов пропустил Робина в западное крыло. В читальном зале царила кромешная тьма и холод. Все лампы были выключены; Робин мог видеть только в лунном свете, проникавшем в дальний конец комнаты. Дрожа, он схватил блокнот Рами, сунул его в свой ранец и поспешил за дверь.

Он только успел пройти четырехугольник, как услышал шепот.

Ему следовало бы ускорить шаг, но что-то — тональность, форма слов — заставило его остановиться. Только после того, как он остановился, чтобы напрячь слух, он понял, что слушает китайский язык. Одна китайская фраза, произносимая снова и снова со все возрастающей настойчивостью.

«Wúxíng».

Робин осторожно прокрался за угол стены.

Посреди Холивел-стрит стояли три человека, все стройные молодые люди, одетые полностью в черное, двое мужчин и женщина. Они возились с сундуком. Дно, видимо, выпало, потому что на булыжниках валялись серебряные слитки.

Все трое посмотрели вверх, когда Робин подошел к ним. Человек, яростно шептавший по-китайски, стоял спиной к Робину; он повернулся последним, только после того, как его товарищи застыли на месте. Он встретил взгляд Робина. Сердце Робина застучало в горле.

Он мог бы смотреться в зеркало.

Это были его карие глаза. Его собственный прямой нос, его собственные каштановые волосы, которые даже на глаза падали одинаково, беспорядочно распускаясь слева направо.

В руке мужчина держал серебряный слиток.

Робин мгновенно поняла, что он пытается сделать. Wúxíng — в переводе с китайского «бесформенный, бесплотный»[23]. Эти люди, кем бы они ни были, пытались спрятаться. Но что-то пошло не так, потому что серебряный стержень едва работал; изображения трех молодых людей мерцали под фонарем, иногда они казались полупрозрачными, но они явно не были скрыты.

Двойник Робина бросил на него жалобный взгляд.

— Помоги мне, — умолял он. Затем по-китайски: — Bāngmáng[24].

Робин не знал, что заставило его действовать — недавний ужас перед мальчиками из Баллиола, полная нелепость этой сцены или вид лица его двойника — но он шагнул вперед и положил руку на прут. Его двойник без слов отпустил ее.

— Wúxíng, — сказал Робин, вспомнив мифы, которые рассказывала ему мать, о духах и призраках, скрывающихся в темноте. О бесформенности, о небытии. «Невидимый».

Стержень завибрировал в его руке. Он услышал звук из ниоткуда, вздох.

Все четверо исчезли.

Нет, исчезли — это не совсем то слово. У Робина не было слов для этого; это было потерянное в переводе понятие, которое ни китайцы, ни англичане не могли полностью описать. Они существовали, но не в человеческом обличье. Это были не просто существа, которых нельзя было увидеть. Они вообще не были существами. Они были бесформенными. Они дрейфовали, расширялись; они были воздухом, кирпичными стенами, булыжниками. Робин не осознавал своего тела, где кончается он сам и начинается брус — он был серебром, камнями, ночью.

Холодный страх пронзил его разум. Что, если я не смогу вернуться?

Через несколько секунд в конце улицы появился констебль. Робин перевел дыхание и сжал прут так сильно, что по руке пробежала боль.

Констебль смотрел прямо на него, прищурившись, не видя ничего, кроме темноты.

— Их здесь нет, — крикнул он через плечо. — Попробуйте поискать их наверху, в Парксе…

Его голос затих, и он устремился прочь.

Робин уронил прут. Он не мог удержать его в руках; он уже почти не осознавал его присутствия. Он не столько разжал пальцы, сколько с силой оттолкнул прут, пытаясь отделить свою сущность от серебра.

Это сработало. Воры вновь материализовались в ночи.

— Поторопитесь, — призывал другой человек, юноша с бледными светлыми волосами. — Засунь это в свои рубашки и давай оставим этот сундук.

— Мы не можем просто оставить его, — сказала женщина. — Они проследят.

— Тогда собирайте вещи, давайте.

Все трое начали собирать серебряные слитки с земли. Робин на мгновение замешкался, его руки неловко болтались по бокам. Затем он наклонился, чтобы помочь им.

Абсурдность происходящего еще не дошла до него. Он смутно понимал, что все происходящее должно быть очень незаконным. Эти молодые люди не могут быть связаны с Оксфордом, Бодлианом или Институтом перевода, иначе они не стали бы бродить по городу в полночь, одетые в черное и скрывающиеся от полиции.

Правильным и очевидным поступком было бы поднять тревогу.

Но почему-то помощь казалась единственным вариантом. Он не подвергал сомнению эту логику, а просто действовал. Это было похоже на погружение в сон, на спектакль, где он уже знал свои реплики, хотя все остальное было загадкой. Это была иллюзия со своей внутренней логикой, и по какой-то причине, которую он не мог назвать, он не хотел ее нарушать.

Наконец все серебряные слитки были засунуты в карманы и запихнуты за ворот рубашки. Робин отдал те, что подобрал, своему двойнику. Их пальцы соприкоснулись, и Робин почувствовал холодок.

— Пойдемте, — сказал блондин.

Но никто из них не двинулся с места. Все они смотрели на Робина, явно не зная, что с ним делать.

— Что, если он… — начала женщина.

— Он не сделает этого, — твердо сказал двойник Робина. — А ты?

— Конечно, нет, — прошептала Робин.

Блондин выглядел неубежденным.

— Было бы проще просто…

— Нет. Не в этот раз. — Двойник Робина некоторое время смотрел на Робин сверху вниз, затем, казалось, пришел к решению. — Ты ведь переводчик, не так ли?

— Да, — вздохнул Робин. — Да, я только что приехал сюда.

— «Витой Корень», — сказал его двойник. — Найди меня там.

Женщина и блондин обменялись взглядами. Женщина открыла рот, чтобы возразить, сделала паузу, а затем закрыла его.

— Хорошо, — сказал блондин. — Теперь пойдем.

— Подождите, — отчаянно сказала Робин. — Кто — когда…

Но воры перешли на бег.

Они были поразительно быстры. Через несколько секунд улица была пуста. Они не оставили никаких следов, что когда-либо были здесь — они подобрали все до последнего слитка и даже убежали с разбитыми обломками сундука. Они могли быть призраками. Робин мог представить себе всю эту встречу, и мир выглядел бы совсем иначе.

Рами еще не спал, когда вернулся Робин. Он открыл дверь на первый стук.

— Спасибо, — сказал он, взяв блокнот.

— Конечно.

Они стояли и молча смотрели друг на друга.

Не было никаких сомнений в том, что произошло. Их обоих потрясло внезапное осознание того, что им не место в этом месте, что, несмотря на их принадлежность к Институту перевода, несмотря на их мантии и притязания, их телам небезопасно находиться на улице. Они были людьми в Оксфорде; они не были людьми Оксфорда. Но огромность этого знания была настолько разрушительной, такой злобной противоположностью трем золотым дням, которыми они слепо наслаждались, что ни один из них не смог сказать об этом вслух.

И они никогда не скажут этого вслух. Слишком больно было думать о правде. Гораздо проще было притворяться; продолжать крутить фантазию до тех пор, пока это было возможно.

— Что ж, — неуверенно произнес Робин, — спокойной ночи.

Рами кивнул и, не говоря ни слова, закрыл дверь.

Глава четвертая

И рассеял их Господь оттуда по лицу всей земли, и они оставили строить город. Посему и наречено имя ему Вавилон, потому что там Господь смешал язык всей земли; и оттуда рассеял их Господь по лицу всей земли.

Бытие 11:8–9, пересмотренная стандартная версия

Сон казался невозможным. Робин продолжал видеть лицо своего двойника, плывущее в темноте. Неужели ему, усталому и измученному, все это привиделось? Но уличные фонари светили так ярко, а черты его двойника — его страх, его паника — были так резко вытравлены в его памяти. Он знал, что это не было проекцией. Это было не совсем то же самое, что смотреть в зеркало, где все его черты отражались в обратную сторону, — ложное представление того, что видел мир, но внутреннее признание одинаковости. Все, что было на лице этого человека, было и на его лице.

Поэтому ли он помог ему? Какая-то инстинктивная симпатия?

Он только начинал осознавать тяжесть своих поступков. Он украл из университета. Это был тест? В Оксфорде практиковались странные ритуалы. Прошел он его или нет? Или на следующее утро констебли постучат в его дверь и попросят его уйти?

«Но меня не могут прогнать, — подумал он. — Я только что приехал». Внезапно прелести Оксфорда — тепло постели, запах новых книг и новой одежды — заставили его сжаться от дискомфорта, потому что теперь он мог думать только о том, как скоро он может все это потерять. Он ворочался на мокрых от пота простынях, представляя себе все более и более подробные картины того, как пройдет утро: как констебли вытащат его из постели, как свяжут ему запястья и потащат в тюрьму, как профессор Ловелл строго попросит Робина никогда больше не связываться ни с ним, ни с миссис Пайпер.

Наконец он заснул от усталости. Он проснулся от настойчивого стука в дверь.

— Что ты делаешь? — потребовал Рами. — Ты даже не помылся?

Робин уставился на него.

— Что происходит?

— Сегодня утро понедельника, болван. — Рами уже был одет в черную мантию, в руках у него была шапочка. — Мы должны быть в башне через двадцать минут.

Они успели вовремя, но с трудом; они наполовину бежали по зелени площади к институту, мантии развевались на ветру, когда колокола прозвонили девять.

На зеленой площадке их ждали два стройных юноши — вторая половина их группы, предположил Робин. Один из них был белым, другой — черным.

— Привет, — сказал белый, когда они подошли. — Вы опоздали.

Робин уставился на нее, пытаясь отдышаться.

— Ты девушка.

Это был шок. Робин и Рами выросли в стерильной, изолированной среде, вдали от девочек своего возраста. Женское начало было идеей, существовавшей в теории, предметом романов или редким явлением, которое можно было увидеть мельком на другой стороне улицы. Лучшее описание женщин, которое Робин знал, содержалось в трактате миссис Сары Эллис[25], который он однажды пролистал, и который называл девочек «нежными, обидчивыми, деликатными и пассивно приветливыми». В понимании Робина, девушки были загадочными субъектами, наделенными не богатой внутренней жизнью, а качествами, которые делали их потусторонними, непостижимыми, а возможно, и вовсе не людьми.

— Извините… то есть, здравствуйте, — пролепетал он. — Я не хотел… в общем…

Рами был менее утонченным.

— Почему вы девушки?

Белая девушка одарила его таким презрительным взглядом, что Робин попятился от Рами.

— Ну, — сказала она, — я полагаю, мы решили быть девочками, потому что для того, чтобы быть мальчиками, нужно отказаться от половины клеток мозга.

— Университет попросил нас одеться так, чтобы не расстраивать и не отвлекать молодых джентльменов, — объяснила чернокожая девушка. Ее английский сопровождался слабым акцентом, который, по мнению Робина, напоминал французский, хотя он не был уверен. Она покачала перед ним левой ногой, демонстрируя брюки, такие хрустящие и строгие, что казалось, будто они были куплены вчера. — Не все факультеты так либеральны, как Институт перевода, вы же видите.

— Неудобно? — спросил Робин, пытаясь доказать отсутствие предрассудков. — Носить брюки, я имею в виду?

— Вообще-то нет, поскольку у нас две ноги, а не рыбьи хвосты. — Она протянула ему руку. — Виктория Десгрейвс.

Он пожал ее.

— Робин Свифт.

Она изогнула бровь.

— Свифт? Но, конечно же…

— Летиция Прайс, — вмешалась белая девушка. — Летти, если хотите. А ты?

— Рамиз. — Рами наполовину протянул руку, как бы не зная, хочет ли он прикасаться к девушкам или нет. Летти решила за него и пожала ему руку; Рами поморщился от дискомфорта. — Рамиз Мирза. Рами — для друзей.

— Привет, Рамиз. — Летти огляделась вокруг. — Значит, мы вся когорта.

Виктория немного вздохнула.

— Ce sont des idiots[26], — сказала она Летти.

— Je suis tout à fait d’accord[27], — пробормотала Летти в ответ.

Они обе разразились хихиканьем. Робин не понимал по-французски, но отчетливо чувствовал, что его осудили и признали неубедительным.

— Вот вы где.

От дальнейшего разговора их спас высокий, стройный чернокожий мужчина, который пожал всем руки и представился Энтони Риббеном, аспирантом, специализирующимся на французском, испанском и немецком языках.

— Мой опекун считал себя романтиком, — объяснил он. — Он надеялся, что я последую его страсти к поэзии, но когда выяснилось, что у меня не просто мимолетный талант к языкам, он отправил меня сюда.

Он сделал выжидательную паузу, что побудило их назвать свои языки.

— Урду, арабский и персидский, — сказал Рами.

— Французский и креотль, — сказала Виктория. — Я имею в виду — гаитянский креольский, если вы считаете, что это считается.

— Это считается, — весело сказал Энтони.

— Французский и немецкий, — сказала Летти.

— Китайский, — сказал Робин, чувствуя себя несколько неадекватно. — И латынь, и греческий.

— Ну, у нас у всех есть латынь и греческий, — сказала Летти. — Это вступительное требование, не так ли?

Щеки Робина раскраснелись; он не знал.

Энтони выглядел забавным.

— Хорошая многонациональная группа, не так ли? Добро пожаловать в Оксфорд! Как вам здесь?

— Прекрасно, — сказала Виктория. — Хотя… Я не знаю, это странно. Это не совсем похоже на реальность. Такое ощущение, что я в театре и жду, когда опустятся занавесы.

— Это не проходит. — Энтони направился к башне, жестом приглашая их следовать за ним. — Особенно после того, как вы пройдете через эти двери. Они попросили меня показать вам Институт до одиннадцати, а потом я оставлю вас с профессором Плэйфер. Вы впервые окажетесь внутри?

Они посмотрели на башню. Это было великолепное здание — сверкающее белое здание, построенное в неоклассическом стиле, высотой в восемь этажей, окруженное декоративными колоннами и высокими витражными окнами. Оно доминировало на Хай-стрит, и по сравнению с ним соседние библиотека Рэдклиффа и университетская церковь Святой Марии Девы выглядели довольно жалкими. Рами и Робин проходили мимо него бесчисленное количество раз за выходные, вместе восхищаясь им, но всегда издалека. Они не осмеливались подойти. Не тогда.

— Великолепно, не правда ли? — Энтони вздохнул с удовлетворением. — К этому зрелищу никогда не привыкнешь. Добро пожаловать в ваш дом на следующие четыре года, хотите верьте, хотите нет. Мы называем его Вавилонем.

— «Вавилон», — повторил Робин. — Так вот почему?..

— Почему они называют нас баблерами? — Энтони кивнул. — Шутка стара, как сам институт. Но какой-то первокурсник в Баллиоле думает, что он впервые придумал ее в сентябре, и поэтому мы обречены на это громоздкое прозвище уже несколько десятилетий.

Он бодро зашагал вверх по парадным ступеням. Наверху на камне перед дверью была высечена синяя и золотая печать — герб Оксфордского университета. Dominus illuminatio mea, гласила она. Господь — мой свет. Как только нога Энтони коснулась печати, тяжелая деревянная дверь распахнулась сама собой, открывая золотистое, залитое светом внутреннее пространство с лестницами, суетящимися учеными в темных халатах и множеством книг.

Робин приостановился, слишком ошеломленный, чтобы идти дальше. Из всех чудес Оксфорда Вавилон казался самым невозможным — башня вне времени, видение из сна. Эти витражи, этот высокий, внушительный купол; казалось, все это было снято с картины в столовой профессора Ловелла и перенесено на эту серую улочку. Просвет в средневековом манускрипте; дверь в сказочную страну. Казалось невозможным, что они приходят сюда каждый день на занятия, что у них вообще есть право войти сюда.

И все же он стоял здесь, прямо перед ними, и ждал.

Энтони поманил их, сияя.

— Ну, заходите. Бюро переводов всегда были незаменимыми инструментами — а может быть, и центрами — великих цивилизаций. В 1527 году Карл V Испанский создал Секретариат переводчиков языков, сотрудники которого жонглировали более чем дюжиной языков для управления территориями его империи. Королевский институт перевода был основан в Лондоне в начале семнадцатого века, хотя в свой нынешний дом в Оксфорде он переехал только в 1715 году после окончания войны за испанское наследство, после чего британцы решили, что будет разумно обучать молодых парней языкам колоний, которые испанцы только что потеряли. Да, я все это выучил наизусть, и нет, я этого не писал, но я провожу эту экскурсию с первого курса благодаря своей огромной личной харизме, так что у меня неплохо получается. Через фойе сюда.

Энтони обладал редким умением плавно говорить, шагая задом наперед.

— До Вавилона восемь этажей, — сказал он. — Книга Джубилис утверждает, что историческая Вавилонская башня достигала высоты более пяти тысяч локтей — это почти две мили, что, конечно, невозможно, но наш Вавилон — самое высокое здание в Оксфорде, а возможно, и во всей Англии, за исключением собора Святого Павла. Наша высота почти триста футов, не считая подвала, то есть наша общая высота в два раза больше, чем у Библиотеки Рэдклиффа…

Виктория подняла руку.

— Разве башня…

— Больше внутри, чем кажется снаружи? — спросил Энтони. — Действительно.

Робин сначала не заметил этого, но теперь почувствовал себя дезориентированным из-за противоречия. Внешне Вавилон был массивным, но все равно казался недостаточно высоким, чтобы вместить в себя высокие потолки и возвышающиеся полки на каждом внутреннем этаже.

— Это красивый трюк с серебром, хотя я не уверен, что здесь есть пара совпадений. Так было с тех пор, как я приехал сюда; мы воспринимаем это как должное.

Энтони провел их через толпу горожан, стоящих в напряженных очередях перед кассовыми окошками.

— Мы сейчас в вестибюле — все дела ведутся здесь. Местные торговцы заказывают решетки для своего оборудования, городские чиновники требуют обслуживания общественных работ, и все в таком духе. Это единственное место в башне, доступное для гражданских, хотя они не особо взаимодействуют с учеными — у нас есть клерки, которые обрабатывают их запросы. — Энтони махнул рукой, чтобы они следовали за ним по центральной лестнице. — Сюда.

На втором этаже находился юридический отдел, где было полно ученых с угрюмыми лицами, копающихся в бумагах и листающих толстые, затхлые справочники.

— Здесь всегда много работы, — сказал Энтони. — Международные договоры, заморская торговля, все такое. Шестеренки империи, то, что заставляет мир крутиться. Большинство студентов Вавилона оказываются здесь после окончания университета, так как зарплата хорошая, и они всегда нанимают сотрудников. Здесь также много работы на общественных началах — весь юго-западный квадрант — это команда, работающая над переводом Кодекса Наполеона на другие европейские языки.[28] Но за все остальное мы берем немалые деньги. Это этаж, который приносит самый большой доход — кроме обработки серебра, конечно.

— А где находится обработка серебра? — спросила Виктория.

— Восьмой этаж. На самом верху.

— Из-за вида? — спросила Летти.

— Из-за пожаров, — сказал Энтони. — Когда начинаются пожары, лучше, чтобы они были на самом верху здания, чтобы у всех было время выбраться.

Никто не мог понять, шутит он или нет.[29]

Энтони повел их вверх по лестнице.

— Третий этаж — это место для переводчиков. — Он обвел жестом практически пустую комнату, в которой было мало следов работы, за исключением нескольких запятнанных чайных чашек, стоящих наискосок, и случайной стопки бумаги на углу стола. — Они почти никогда не бывают здесь, но им нужно место для конфиденциальной подготовки информационных материалов, поэтому они занимают все это помещение. Они сопровождают высокопоставленных лиц и сотрудников иностранных служб в их зарубежных поездках, посещают балы в России, пьют чай с шейхами в Аравии и так далее. Мне говорили, что все эти поездки очень выматывают, поэтому из Вавилона выходит не так много карьерных переводчиков. Обычно это прирожденные полиглоты, которые получили свои языки в других местах — например, у них были родители-миссионеры, или они проводили лето с иностранными родственниками. Выпускники Вавилона, как правило, избегают этого.

— Почему? — спросил Рами. — Звучит забавно.

— Это выгодная должность, если вы хотите путешествовать за границу на чужие деньги, — сказал Энтони. — Но академики по своей природе — одинокие, малоподвижные люди. Путешествия звучат забавно, пока не поймешь, что на самом деле ты хочешь остаться дома с чашкой чая и стопкой книг у теплого камина.

— У вас не очень хорошее мнение об академиках, — сказала Виктория.

— У меня есть мнение, основанное на опыте. Со временем вы все поймете. Выпускники, претендующие на работу переводчика, всегда увольняются в течение первых двух лет. Даже Стерлинг Джонс — племянник сэра Уильяма Джонса, заметьте, — не смог продержаться больше восьми месяцев, а его отправляли первым классом, куда бы он ни поехал. В любом случае, живая интерпретация не считается таким уж гламурным занятием, потому что все, что действительно важно, — это донести до зрителя основную мысль, никого не обидев. Вы не можете играть с тонкостями языка, что, конечно же, является настоящим весельем.

На четвертом этаже было гораздо оживленнее, чем на третьем. Ученые также выглядели моложе: грязноволосые типы с заплатками на рукавах по сравнению с отполированными, хорошо одетыми людьми из Legal.

— Литература, — объяснил Энтони. — То есть, перевод иностранных романов, рассказов и стихов на английский и — реже — наоборот. Честно говоря, это немного низкий уровень престижа, но это более желанное занятие, чем устный перевод. Кто-то считает назначение в Литературу после окончания университета естественным первым шагом к тому, чтобы стать профессором Вавилона.

— Некоторым из нас здесь нравится, заметьте. — Молодой человек в аспирантской мантии подошел к Энтони. — Это первый курс?

— Все.

— Не очень большой класс, не так ли? — Мужчина весело помахал им рукой. — Привет. Вимал Шринивасан. Я только что закончил последний семестр; я занимаюсь санскритом, тамильским, телугу и немецким.[30]

— Здесь все представляются, называя свой язык? — спросил Рами.

— Конечно, — ответил Вимал. — Ваши языки определяют, насколько вы интересны. Востоковеды — увлекательны. Классики скучны. В любом случае, добро пожаловать на лучший этаж в башне.

Виктория с большим интересом разглядывала полки.

— Так вы берете в руки все книги, изданные за границей?

— Большинство из них, да, — сказал Вимал.

— Все французские издания? Как только они выходят?

— Да, жадничаю, — сказал он совершенно без злобы. — Вы увидите, что наш бюджет на закупку книг практически безграничен, и наши библиотекари любят поддерживать основательную коллекцию. Хотя мы не можем переводить все, что приходит сюда; у нас просто не хватает людей. Перевод древних текстов по-прежнему занимает значительную часть нашего времени.

— Вот почему это единственный отдел, который каждый год имеет дефицит, — сказал Энтони.

— Улучшение понимания человеческого состояния — это не вопрос прибыли. — Вимал фыркнул. — Мы постоянно обновляем классику — с прошлого века до наших дней мы стали намного лучше знать некоторые языки, и нет причин, почему классика должна оставаться такой недоступной. Сейчас я работаю над улучшенной латинской версией «Бхагавад-гиты»…

— Неважно, что Шлегель только что выпустил ее, — проворчал Энтони.

— Более десяти лет назад, — отмахнулся Вимал. — И «Гита» Шлегеля ужасна; он сам говорил, что не понял основ философии, которая лежит в основе всего этого. Это видно, потому что он использовал около семи разных слов для йоги…

— В любом случае, — сказал Энтони, уводя их, — это литература. Одно из худших применений Вавилонского образования, если вы спросите меня.

— Ты не одобряешь? — спросил Робин. Он разделял восторг Виктории; жизнь, проведенная на четвертом этаже, по его мнению, была бы замечательной.

— Я — нет. — Энтони хихикнул. — Я здесь для обработки серебра. Я думаю, что факультет литературы очень снисходителен, как знает Вимал. Видите ли, печально то, что они могут быть самыми опасными учеными из всех, потому что именно они действительно понимают языки — знают, как они живут и дышат, и как они могут заставить нашу кровь биться, или нашу кожу покрыться колючками, всего лишь одним словом. Но они слишком увлечены работой над своими прекрасными картинками, чтобы задуматься о том, как всю эту живую энергию можно направить на что-то более мощное. Я имею в виду, конечно, серебро.

На пятом и шестом этажах располагались комнаты для занятий и справочные материалы — учебники, грамматики, ридеры, тезаурусы и по крайней мере четыре различных издания всех словарей, опубликованных, как утверждал Энтони, на всех языках, на которых говорят в мире.

— Словари действительно разбросаны по всей башне, но если вам нужно сделать какую-то архивную работу, то вам сюда, — объяснил Энтони. — Прямо в центре, так что никому не придется проходить больше четырех пролетов, чтобы получить то, что нужно.

В центре шестого этажа под стеклянной витриной на малиновой бархатной ткани лежал ряд книг в красных переплетах. В мягком свете ламп, отражавшемся от кожаных обложек, они выглядели совершенно волшебными — скорее гримуары магов, чем обычные справочные материалы.

— Это Грамматики, — сказал Энтони. — Они выглядят впечатляюще, но ничего страшного, их можно потрогать. Они предназначены для того, чтобы с ними советоваться. Только сначала вытрите пальцы о бархат.

Грамматики представляли собой переплетенные тома разной толщины, но в одинаковых переплетах, расположенные в алфавитном порядке по латинизированному названию языка и по дате публикации на этих языках. Некоторые комплекты Грамматики — в частности, европейские языки — занимали целые витрины; другие, в основном восточные языки, содержали очень мало томов. Китайские грамматики состояли всего из трех томов; японские и корейские грамматики содержали только по одному тому. Тагалог, что удивительно, состоял из пяти томов.

— Но это не наша заслуга, — сказал Энтони. — Вся эта работа по переводу была проделана испанцами; вот почему на титульных листах вы также увидите титры переводчиков с испанского на английский. И большая часть карибских и южноазиатских грамматик — вот они — все еще в процессе работы. Эти языки не представляли интереса для Вавилона до заключения Парижского мира, который, конечно же, включил значительную часть территории в имперские владения Британии. Точно так же вы увидите, что большинство африканских грамматик переведены на английский с немецкого — именно немецкие миссионеры и филологи делают там больше всего работы; у нас уже много лет никто не занимался африканскими языками.

Робин не мог удержаться. Он с нетерпением потянулся за «Грамматикой восточных языков» и начал листать титульный материал. На титульном листе каждого тома очень аккуратным мелким почерком были написаны имена ученых, подготовивших первое издание каждой «Грамматики». Натаниэль Халхед написал «Бенгальскую грамматику», сэр Уильям Джонс — «Санскритскую грамматику». Робин заметил, что в этом была своя закономерность — все первоначальные авторы, как правило, были белыми британцами, а не носителями этих языков.

— Только недавно мы много занимались восточными языками, — говорит Энтони. — Некоторое время мы отставали от французов. Сэр Уильям Джонс добился некоторого прогресса, включив санскрит, арабский и персидский языки в списки курсов, когда был здесь стипендиатом — он основал «Персидскую грамматику» в 1771 году — но он был единственным, кто серьезно занимался этими языками до 1803 года.

— Что случилось потом? — спросил Робин.

— Потом на факультет пришел Ричард Ловелл, — сказал Энтони. — Я слышал, что он что-то вроде гения в дальневосточных языках. Он написал два тома одной только китайской грамматики.

Робин с почтением протянул руку и взял первый том «Китайской грамматики». Том казался необычайно тяжелым, каждая страница была исписана чернилами. На каждой странице он узнавал судорожный, аккуратный почерк профессора Ловелла. Книга охватывала поразительную широту исследований. Он отложил книгу, с тревогой осознав, что профессор Ловелл — иностранец — знает о его родном языке больше, чем он сам.

— Почему они находятся в витринах? — спросила Виктория. — Кажется, их довольно сложно вынуть.

— Потому что это единственные издания в Оксфорде, — сказал Энтони. — Есть резервные копии в Кембридже, Эдинбурге и Министерстве иностранных дел в Лондоне. Они обновляются ежегодно, чтобы учесть новые находки. Но это единственные существующие полные, авторитетные собрания знаний о каждом языке. Новые работы добавляются вручную, заметьте — слишком дорого обходится перепечатывать каждый раз, когда появляются новые дополнения, и, кроме того, наши печатные станки не могут справиться с таким количеством иностранных шрифтов.

— Значит, если пожар охватит Вавилон, мы можем потерять целый год исследований? — спросил Рами.

— Год? Лучше десятилетия. Но этого никогда не случится. — Энтони постучал пальцем по столу, который, как заметил Робин, был инкрустирован десятками тонких серебряных стержней. — Грамматика защищена лучше, чем «Принцесса Виктория». Эти книги невосприимчивы к пожарам, наводнениям и попыткам изъятия кем-либо, кто не внесен в реестр Института. Если кто-то попытается украсть или повредить одну из них, он будет поражен невидимой мощной силой, и потеряет всякое чувство собственного существования и цели до прибытия полиции.

— Решетки могут это сделать? — спросил Робин, встревоженный.

— Ну, что-то близкое, — сказал Энтони. — Я просто предполагаю. Профессор Плэйфер занимается защитными решетками, и ему нравится быть загадочным в этом вопросе. Но да, безопасность этой башни поразит вас. Она выглядит как обычное оксфордское здание, но если кто-то попытается проникнуть внутрь, он окажется истекающим кровью на улице. Я видел, как это происходит.

— Это слишком большая защита для исследовательского здания, — сказал Робин. Его ладони внезапно стали липкими; он вытер их о халат.

— Ну, конечно, — сказал Энтони. — В этих стенах больше серебра, чем в хранилищах Банка Англии.

— Правда? — спросила Летти.

— Конечно, — сказал Энтони. — Вавилон — одно из самых богатых мест во всей стране. Хотите посмотреть, почему?

Они кивнули. Энтони щелкнул пальцами и пригласил их следовать за ним вверх по лестнице.

Восьмой этаж был единственной частью Вавилона, скрытой за дверями и стенами. Остальные семь этажей были спроектированы по открытой схеме, без барьеров вокруг лестницы, но лестница на восьмой этаж вела в кирпичный коридор, который, в свою очередь, вел к тяжелой деревянной двери.

— Противопожарный барьер, — объяснил Энтони. — На случай несчастных случаев. Отгораживает от остальной части здания, чтобы Грамматики не сгорели, если что-то здесь взорвется. — Он прислонил свой вес к двери и толкнул ее.

Восьмой этаж больше походил на мастерскую, чем на научную библиотеку. Ученые стояли, согнувшись вокруг рабочих столов, как механики, держа в руках наборы гравировальных инструментов и серебряные слитки всех форм и размеров. Жужжание, гудение, звуки сверления наполняли воздух. Что-то взорвалось рядом с окном, вызвав россыпь искр, за которыми последовал целый поток проклятий, но никто даже не взглянул вверх.

Перед рабочими местами их ждал седовласый белый мужчина. У него было широкое, изборожденное улыбкой лицо и такие мерцающие глаза, что ему можно было дать от сорока до шестидесяти. На его черной мантии мастера было так много серебряной пыли, что она мерцала при каждом движении. Его брови были густыми, темными и необычайно выразительными; казалось, они готовы были соскочить с его лица от энтузиазма, когда бы он ни заговорил.

— Доброе утро, — сказал он. — Я профессор Джером Плэйфер, председатель факультета. Я изучаю французский и итальянский языки, но моя первая любовь — немецкий. Спасибо, Энтони, вы свободны. Вы с Вудхаузом уже готовы к поездке на Ямайку?

— Еще нет, — сказал Энтони. — Все еще нужно найти учебник патуа. Я подозреваю, что Гидеон взял его, не расписавшись.

— Тогда приступайте.

Энтони кивнул, нахлобучил воображаемую шляпу на голову Робина и отступил назад через тяжелую дверь.

Профессор Плэйфер приветствовал их.

— Теперь вы видели Вавилон. Как мы все поживаем?

На мгновение никто не заговорил. Летти, Рами и Виктория выглядели ошеломленными, как и Робин. На них обрушился сразу большой объем информации, и в результате Робин не был уверен, что земля, на которой он стоит, реальна.

Профессор Плэйфер усмехнулся.

— Я знаю. У меня тоже было такое же впечатление в первый день пребывания здесь. Это похоже на введение в скрытый мир, не так ли? Как принятие пищи при дворе Сили. Когда узнаешь, что происходит в башне, обычный мир кажется и вполовину не таким интересным.

— Это ослепительно, сэр, — сказала Летти. — Невероятно.

Профессор Плэйфер подмигнул ей.

— Это самое замечательное место на земле.

Он прочистил горло.

— Теперь я хотел бы рассказать одну историю. Простите меня за драматизм, но мне нравится отмечать это событие — ваш первый день, в конце концов, в том, что я считаю самым важным исследовательским центром в мире. Вы не против?

Он не нуждался в их одобрении, но они все равно кивнули.

— Спасибо. Итак, мы знаем следующую историю из Геродота. — Он сделал несколько шагов перед ними, как игрок, отмечающий свою позицию на сцене. — Он рассказывает нам о египетском царе Псамметихе, который однажды заключил договор с ионийскими морскими налетчиками, чтобы победить одиннадцать царей, которые его предали. После того как он сверг своих врагов, он отдал большие участки земли своим ионийским союзникам. Но Псамметих хотел получить еще большую гарантию того, что ионийцы не ополчатся против него, как это сделали его бывшие союзники. Он хотел предотвратить войны, основанные на недоразумениях. Поэтому он отправил египетских мальчиков жить к ионийцам и изучать греческий язык, чтобы, когда они вырастут, они могли служить переводчиками между двумя народами.

Здесь, в Вавилоне, мы черпаем вдохновение у Псамметиха. — Он огляделся вокруг, и его сверкающий взгляд остановился на каждом из них по очереди, пока он говорил. — Перевод с незапамятных времен был посредником мира. Перевод делает возможным общение, которое, в свою очередь, делает возможным дипломатию, торговлю и сотрудничество между иностранными народами, что приносит всем богатство и процветание.

Вы, конечно, уже заметили, что только Вавилон среди факультетов Оксфорда принимает студентов не европейского происхождения. Нигде больше в этой стране вы не найдете индусов, мусульман, африканцев и китайцев, обучающихся под одной крышей. Мы принимаем вас не вопреки, а благодаря вашему иностранному происхождению. — Профессор Плэйфер подчеркнул последнюю часть, как будто это было предметом большой гордости. — Благодаря своему происхождению, вы обладаете даром владения языками, который не могут имитировать те, кто родился в Англии. И вы, подобно мальчикам Псамметиха, являетесь теми языками, которые воплотят в жизнь это видение глобальной гармонии.

Он сцепил руки перед собой, словно в молитве.

— Как бы то ни было. Аспиранты каждый год смеются надо мной за эту речь. Они считают, что это банально. Но я думаю, что ситуация требует такой серьезности, не так ли? В конце концов, мы здесь, чтобы сделать неизвестное известным, чтобы сделать иное знакомым. Мы здесь для того, чтобы творить волшебство с помощью слов.

Робин подумал, что это было самое доброе, что кто-либо когда-либо говорил о его иностранном происхождении. И хотя от этой истории у него сжалось нутро — ведь он читал соответствующий отрывок из Геродота и помнил, что египетские мальчики все же были рабами, — он также почувствовал волнение при мысли о том, что, возможно, его непринадлежность не обрекает его на вечное существование на обочине, что, напротив, это делает его особенным.

Затем профессор Плэйфер собрал их вокруг пустого рабочего стола для демонстрации.

— Обычные люди думают, что обработка серебра равносильна колдовству. — Он засучил рукава до локтей и кричал так, чтобы его было слышно за грохотом. — Они думают, что сила слитков заключена в самом серебре, что серебро — это некая магическая субстанция, которая содержит силу изменять мир.

Он открыл левый ящик и достал чистый серебряный слиток.

— Они не совсем ошибаются. В серебре действительно есть что-то особенное, что делает его идеальным средством для того, что мы делаем. Мне нравится думать, что оно было благословлено богами — в конце концов, его очищают ртутью, а Меркурий — бог-посланник, не так ли? Меркурий, Гермес. Не связано ли тогда серебро неразрывно с герменевтикой? Но давайте не будем слишком романтичными. Нет, сила слитка кроется в словах. Точнее, в том языковом материале, который слова не в состоянии выразить — в том, что теряется при переходе от одного языка к другому. Серебро ловит то, что потеряно, и воплощает это в жизнь.

Он поднял взгляд и посмотрел на их озадаченные лица.

— У вас есть вопросы. Не волнуйтесь. Вы начнете работать с серебром только в конце третьего года обучения. До этого у вас будет достаточно времени, чтобы изучить соответствующую теорию. Сейчас главное, чтобы вы понимали масштаб того, чем мы здесь занимаемся. — Он потянулся за ручкой для гравировки. — Это, конечно же, наложение заклинаний.

Он начал вырезать слово на одном конце стержня.

— Я просто покажу вам одно простое. Эффект будет довольно тонким, но посмотрите, почувствуете ли вы его.

Он закончил писать на этом конце, затем поднял прут, чтобы показать им.

— Хаймлих. По-немецки это означает «тайный» и «скрытный», именно так я переведу это слово на английский. Но Heimlich означает не только секреты. Мы выводим heimlich от протогерманского слова, которое означает «дом». Соедините все эти значения, и что вы получите? Что-то вроде тайного, уединенного чувства, которое вы испытываете, находясь в месте, где вы принадлежите себе, уединенном от внешнего мира.

Пока он говорил, он написал слово «тайный» на обратной стороне полоски. Как только он закончил, серебро начало вибрировать.

— Heimlich, — сказал он. — Clandestine.

Робин снова услышал пение без источника, нечеловеческий голос из ниоткуда.

Мир сдвинулся. Что-то связывало их — какой-то неосязаемый барьер размывал воздух вокруг них, заглушал окружающий шум, создавал ощущение, что они одни на этаже, где, как они знали, толпились ученые. Здесь они были в безопасности. Они были одни. Это была их башня, их убежище.[31]

Они не были незнакомы с этой магией. Все они и раньше видели, как действует серебро; в Англии этого было не избежать. Но одно дело — знать, что решетки могут работать, что серебряное дело — это просто основа функционирующего, развитого общества. Другое дело — наблюдать собственными глазами, как искажается реальность, как слова улавливают то, что никакими словами не описать, и вызывают физический эффект, которого не должно быть.

Виктория прижала руку ко рту. Летти тяжело дышала. Рами быстро моргал, словно пытаясь сдержать слезы.

И Робин, глядя на все еще дрожащий прут, ясно видел, что все это того стоило. Одиночество, побои, долгие и мучительные часы учебы, глотание языков как горького напитка, чтобы однажды он смог сделать это — все это стоило того.

— И последнее, — сказал профессор Плэйфер, провожая их вниз по лестнице. — Нам нужно будет взять у вас кровь.

— Прошу прощения? — спросила Летти.

— Ваша кровь. Это не займет много времени. — Профессор Плэйфер провел их через холл в небольшую комнату без окон, скрытую за стеллажами, в которой не было ничего, кроме обычного стола и четырех стульев. Он жестом предложил им сесть, а затем подошел к задней стене, где в камне был спрятан ряд ящиков. Он выдвинул верхний ящик, обнаружив в нем стопки и стопки крошечных стеклянных флаконов. На каждой из них было написано имя ученого, чья кровь в ней содержалась.

— Это для подопечных, — объяснил профессор Плэйфер. — В Вавилоне происходит больше попыток ограбления, чем во всех банках Лондона вместе взятых. Двери не пропускают почти никого, но подопечным нужно как-то отличать ученых от злоумышленников. Мы пробовали волосы и ногти, но их слишком легко украсть.

— Воры могут украсть кровь, — сказал Рами.

— Могут, — сказал профессор Плэйфер. — Но им придется быть гораздо более решительными в этом деле, не так ли?

Он достал из нижнего ящика горсть шприцев.

— Поднимите рукава, пожалуйста.

Неохотно, они подняли свои мантии.

— Разве нам не нужна медсестра? — спросила Виктория.

— Не волнуйтесь. — Профессор Плэйфер коснулся иглы. — Я неплохо разбираюсь в этом. Мне не понадобится много времени, чтобы найти вену. Кто первый?

Робин вызвался сам; он не хотел мучиться в предвкушении, наблюдая за остальными. Следующим был Рами, затем Виктория, а потом Летти. Вся процедура заняла меньше пятнадцати минут, и никто не пострадал, хотя Летти к тому времени, как игла покинула ее руку, тревожно позеленела.

— Сытно пообедайте, — сказал ей профессор Плэйфер. — Кровавый пудинг хорош, если у них есть.

В ящик добавили четыре новые стеклянные пробирки с этикетками, написанными аккуратным мелким почерком.

— Теперь вы — часть башни, — сказал им профессор Плэйфер, закрывая ящики. — Теперь башня знает вас.

Рами скорчил гримасу.

— Немного жутковато, не так ли?

— Вовсе нет, — сказал профессор Плэйфер. — Вы находитесь в месте, где создается магия. Здесь есть все атрибуты современного университета, но в своей основе Вавилон не сильно отличается от логова алхимиков древности. Но в отличие от алхимиков, мы действительно выяснили ключ к превращению вещи. Он не в материальной субстанции. Он в имени.

Вавилон делил буфет в четырехугольнике Рэдклиффа с несколькими другими гуманитарными факультетами. Еда там была якобы очень вкусной, но она была закрыта до завтрашнего начала занятий, поэтому вместо этого они отправились обратно в колледж как раз к концу обеда. Все горячие блюда закончились, но послеобеденный чай и его атрибуты предлагались до самого ужина. Они нагрузили подносы чашками, чайниками, сахарницами, кувшинами с молоком и булочками, а затем стали перемещаться по длинным деревянным столам в зале, пока не нашли незанятый в углу.

— Значит, ты из Кантона? — спросила Летти. У нее был очень властный характер, заметил Робин; она задавала все свои вопросы, даже доброжелательные, тоном следователя.

Он только что откусил от булочки; она была сухой и черствой, и ему пришлось сделать глоток чая, прежде чем он смог ответить. Она перевела взгляд на Рами, прежде чем он успел это сделать.

— А ты — Мадрас? Бомбей?

— Калькутта, — приятно сказал Рами.

— Мой отец служил в Калькутте, — сказала она. — Три года, с 1825 по 1828. Возможно, ты видел его здесь.

— Прекрасно, — сказал Рами, намазывая джем на свою лепешку. — Возможно, он однажды наставил пистолет на моих сестер.

Робин фыркнул, но Летти покраснела.

— Я только говорю, что встречала индусов раньше…

— Я мусульманин.

— Ну, я просто говорю…

— И знаете, — теперь Рами энергично намазывал маслом свою лепешку, — это очень раздражает, то, как все хотят приравнять Индию к индуизму. «О, мусульманское правление — это отклонение, вторжение; моголы — просто интервенты, но традиция — это санскрит, это Упанишады». — Он поднес булочку ко рту. — Но вы даже не знаете, что означают эти слова, не так ли?

Они плохо начали. Юмор Рами не всегда действовал на новых знакомых. Его болтливые тирады нужно было воспринимать спокойно, а Летиция Прайс, похоже, была способна на все, кроме этого.

— Значит, Вавилон, — вмешался Робин, прежде чем Рами успел сказать что-нибудь еще. — Красивое здание.

Летти бросила на него изумленный взгляд.

— Вполне.

Рами, закатив глаза, кашлянул и отложил свою булочку.

Они молча потягивали чай. Виктория нервно постукивала ложечкой по чашке. Робин уставилась в окно. Рами постукивал пальцами по столу, но остановился, когда Летти бросила на него взгляд.

— Как вы нашли это место? — Виктория мужественно пыталась спасти их разговор. — Оксфордшир, я имею в виду. Мне кажется, что мы видели лишь малую его часть, он такой большой. Я имею в виду, не такой, как Лондон или Париж, но здесь так много укромных уголков, вы не находите?

— Это невероятно, — сказал Робин с излишним энтузиазмом. — Это нереально, каждое здание — первые три дня мы просто гуляли и смотрели. Мы видели все туристические достопримечательности — Оксфордский музей, сады Крайст-Черч…

Виктория вскинула бровь.

— И они пускают вас везде, куда бы вы ни пошли?

— Вообще-то, нет. — Рами поставил свою чашку с чаем. — Помнишь, Птичка, Ашмолеан…

— Верно, — сказал Робин. — Они были так уверены, что мы собираемся что-то украсть, что заставляли нас выворачивать карманы при входе и выходе, как будто были уверены, что мы украли драгоценность Альфреда.

— Они вообще не хотели нас впускать, — сказала Виктория. — Они сказали, что дамы без сопровождения не допускаются.

Рами фыркнул.

— Почему?

— Наверное, из-за нашего нервного состояния, — сказала Летти. — Они не могли допустить, чтобы мы упали в обморок на фоне картин.

— Но цвета такие захватывающие, — сказала Виктория.

— Поля сражений и обнаженные груди. — Летти приложила тыльную сторону ладони ко лбу. — Слишком много для моих нервов.

— Так что ты сделала? — спросил Рами.

— Мы вернулись, когда на смене был другой доцент, и на этот раз притворились мужчинами. — Виктория углубила свой голос. — Извините, мы просто деревенские парни, приехавшие в гости к нашим кузинам, и нам нечего делать, когда они на занятиях…

Робин засмеялся.

— Неправда.

— Это сработало, — настаивала Виктория.

— Я тебе не верю.

— Нет, правда. — Виктория улыбнулась. Робин заметил, что у нее огромные и очень красивые глаза, похожие на лань. Ему нравилось слушать, как она говорит; в каждом предложении чувствовалось, что она извлекает смех изнутри него. — Они, наверное, подумали, что нам лет двенадцать, но все прошло как по маслу…

— Пока ты не разволновалась, — вклинилась Летти.

— Все шло хорошо, пока мы не прошли мимо доцента…

— Но потом она увидела Рембрандта, который ей понравился, и издала такой писк… — Летти издала щебечущий звук. Виктория толкнула ее в плечо, но та тоже засмеялась.

— «Извините, мисс…» — Виктория опустила подбородок, подражая неодобрительному доценту. — «Вы не должны быть здесь, я думаю, что вы повернули…»

— Так это были нервы, в конце концов…

Это было все, что требовалось. Лед растаял. В одно мгновение они все рассмеялись — возможно, немного сильнее, чем оправдывала шутка, но важно было то, что они вообще смеялись.

— Кто-нибудь еще узнал тебя? — спросил Рами.

— Нет, они все просто считают нас особенно стройными первокурсницами, — сказала Летти. — Хотя однажды кто-то крикнул Виктории, чтобы она сняла мантию.

— Он пытался стянуть ее с меня. — Виктория опустила взгляд на свои колени. — Летти пришлось отбиваться от него зонтиком.

— С нами случилось то же самое, — сказал Рами. — Какие-то пьяницы из Баллиола начали кричать на нас однажды ночью.

— Им не нравится темная кожа в их одежде, — сказала Виктория.

— Нет, — сказал Рами, — не нравится.

— Мне очень жаль, — сказала Виктория. — Они — я имею в виду, ты ушел нормально?

Робин бросил на Рами обеспокоенный взгляд, но глаза Рами все еще лучились весельем.

— О да. — Он обнял Робина за плечи. — Я был готов разбить несколько носов, но этот поступил благоразумно — начал бежать, словно за ним гнались адские гончие, и тогда я не смог ничего сделать, кроме как тоже побежать.

— Я не люблю конфликты, — сказал Робин, покраснев.

— О, нет, — сказал Рами. — Ты бы исчез в камнях, если бы мог.

— Ты мог бы остаться, — проворчал Робин. — Отбился бы от них в одиночку.

— Что, и оставить тебя в страшной темноте? — Рами усмехнулся. — В любом случае, ты выглядел абсурдно. Бежал так, будто у тебя лопнул мочевой пузырь, а ты не мог найти уборную.

И тут они снова засмеялись.

Вскоре стало очевидно, что ни одна тема не была запретной. Они могли говорить о чем угодно, делиться всеми неописуемыми унижениями, которые они испытывали, находясь в месте, где не должны были находиться, всем тем затаенным беспокойством, которое до сих пор держали в себе. Они рассказывали о себе все, потому что наконец нашли единственную группу людей, для которых их опыт не был таким уж уникальным или непонятным.

Затем они обменялись историями о своем образовании до Оксфорда. Вавилон, очевидно, всегда помазывал своих избранников в юном возрасте. Летти, уроженка южной части Брайтона, поражала друзей семьи своей потрясающей памятью с тех пор, как научилась говорить; один из таких друзей, знавший нескольких донов Оксфорда, нашел ей репетиторов и заставлял ее учить французский, немецкий, латынь и греческий до тех пор, пока она не стала достаточно взрослой для поступления в университет.

— Хотя я почти не попала туда. — Летти моргнула, ресницы бешено затрепетали. — Отец сказал, что никогда не будет платить за образование женщины, поэтому я благодарна за стипендию. Мне пришлось продать набор своих браслетов, чтобы оплатить проезд в автобусе.

Виктория, как Робин и Рами, приехала в Европу с опекуном.

— Париж, — уточнила она. — Он был французом, но у него были знакомые в институте, и он собирался написать им, когда я стану достаточно взрослой. Но потом он умер, и какое-то время я не была уверена, что смогу приехать. — Ее голос немного дрогнул. Она сделала глоток чая. — Но мне удалось связаться с ними, и они договорились о моем приезде, — туманно заключила она.

Робин подозревал, что это не вся история, но он тоже практиковался в искусстве скрывать боль, и не стал лезть не в свое дело.

Их всех объединяло одно — без Вавилона им некуда было податься в этой стране. Они были выбраны для привилегий, о которых даже не могли мечтать, финансировались влиятельными и богатыми людьми, чьи мотивы они не понимали до конца, и они прекрасно осознавали, что в любой момент могут их лишиться. Эта шаткость делала их одновременно смелыми и напуганными. У них были ключи от королевства; они не хотели их отдавать.

К тому времени, когда они допили чай, они уже почти полюбили друг друга — не совсем еще, потому что настоящая любовь требует времени и воспоминаний, но настолько близко к любви, насколько их могло привести первое впечатление. Еще не наступили дни, когда Рами с гордостью носил неряшливые вязаные шарфы Виктории, когда Робин узнал, как долго Рами любит заваривать свой чай, чтобы он был готов, когда тот неизбежно придет в «Баттери» поздно с урока арабского языка, или когда все они знали, что Летти вот-вот придет в класс с бумажным пакетом, полным лимонного печенья, потому что это было утро среды, а в пекарне Тейлора по средам продают лимонное печенье. Но в тот день они могли с уверенностью сказать, какими друзьями они станут, и любовь к этому видению была достаточно близка.

Позже, когда все пойдет наперекосяк и мир расколется пополам, Робин будет вспоминать этот день, этот час за этим столом и удивляться, почему они так быстро, так безоглядно захотели довериться друг другу. Почему они отказывались видеть бесчисленные способы причинить друг другу боль? Почему они не остановились, чтобы проанализировать свои различия в рождении, воспитании, которые означали, что они не были и никогда не могли быть на одной стороне?

Но ответ был очевиден — они все четверо тонули в незнакомом мире, и они видели друг в друге плот, и держаться друг за друга было единственным способом остаться на плаву.

Девушкам не разрешалось жить в колледже, поэтому они не пересекались с Робином и Рами до первого дня обучения. Вместо этого Виктория и Летти поселились примерно в двух милях от колледжа в пристройке для прислуги одной из оксфордских дневных школ, что, по-видимому, было обычным явлением для студенток Вавилона. Робин и Рами провожали их домой, потому что это казалось джентльменским поступком, но Робин надеялась, что это не станет ежевечерней рутиной, так как дорога действительно была довольно далекой, а омнибуса в это время не было.

— Они не могли поселить вас где-нибудь поближе? — спросил Рами.

Виктория покачала головой.

— Все колледжи сказали, что наше соседство рискует развратить джентльменов.

— Ну, это нечестно, — сказал Рами.

Летти бросила на него насмешливый взгляд.

— Скажи еще.

— Но все не так уж плохо, — сказала Виктория. — На этой улице есть несколько веселых пабов — нам нравится «Четыре всадника», «Витой корень», и есть одно место под названием «Ладьи и пешки», где можно поиграть в шахматы…

— Извини, — сказал Робин. — Ты сказала «Витой корень»?

— Это впереди, на Харроу-лейн, возле моста, — сказала Виктория. — Но вам там не понравится. Мы заглянули и тут же вышли обратно — внутри ужасно грязно. Проведите пальцем по стеклу, и вы обнаружите комок жира и грязи толщиной в четверть дюйма.

— Значит, это не место для студентов?

— Нет, оксфордских парней там точно не увидят мертвыми. Это для города, а не для мантии.

Летти указала на стадо коров, бредущих впереди, и Робин позволил разговору уйти в сторону. Позже, когда они благополучно проводили девочек домой, он сказал Рами, чтобы тот сам возвращался в Мэгпай-лейн.

— Я забыл, что мне нужно навестить профессора Ловелла, — сказал он. Иерихон находился ближе к этой части города, чем к Юнив. — Это долгая прогулка; я не хочу тащить тебя туда.

— Я думал, что твой ужин будет только на следующих выходных, — сказал Рами.

— Да, но я только что вспомнил, что должен был приехать раньше. — Робин прочистил горло; он чувствовал себя ужасно, когда лгал Рами. — Миссис Пайпер сказала, что у нее есть для меня пирожные.

— Слава Богу. — Удивительно, но Рами ничего не заподозрил. — Обед был несъедобным. Ты уверен, что тебе не нужна компания?

— Я в порядке. Это был трудный день, я устал, и я думаю, что было бы неплохо просто пройтись немного в тишине.

— Вполне справедливо, — приятно сказал Рами.

Они расстались на Вудстокской дороге. Рами пошел на юг, прямо к колледжу. Робин свернул направо в поисках моста, на который указала ему Виктория, не зная, что он ищет, кроме воспоминания о прошептанной фразе.

Ответ нашел его. На полпути через Харроу-лейн он услышал позади себя вторую пару шагов. Оглянувшись через плечо, он увидел темную фигуру, следовавшую за ним по узкой дороге.

— Долго же ты шел, — сказал его двойник. — Я скрывался здесь весь день.

— Кто ты? — потребовал Робин. — Почему у тебя мое лицо?

— Не здесь, — сказал его двойник. — Паб за углом, пойдем внутрь…

— Ответь мне, — потребовал Робин. Запоздалое чувство опасности пришло только сейчас; во рту пересохло, сердце бешено колотилось. — Кто ты?

— Ты Робин Свифт, — сказал мужчина. — Ты рос без отца, но с непонятной английской няней и бесконечным запасом книг на английском языке, и когда появился профессор Ловелл, чтобы увезти тебя в Англию, ты навсегда распрощался со своей родиной. Ты думаешь, что профессор может быть твоим отцом, но он не признал, что ты его родной. Ты уверен, что он никогда этого не сделает. Это имеет смысл?

Робин не мог говорить. Его рот открывался, челюсть бессмысленно работала, но ему просто нечего было сказать.

— Пойдем со мной, — сказал его двойник. — Давай выпьем.

Книга II

Глава пятая

«Меня не интересуют сложные имена, — прервал Монкс с издевательским смехом. — Вы знаете факт, и мне этого достаточно».

ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС, «Оливер Твист»

Они нашли столик в дальнем углу «Витого корня». Двойник Робина заказал им два стакана светлого золотистого эля. Робин осушил половину стакана тремя отчаянными глотками и почувствовал себя немного увереннее, хотя и не менее растерянным.

— Меня зовут, — сказал его двойник, — Гриффин Ловелл.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что они с Робином не так уж и похожи. Он был на несколько лет старше, и на его лице была жесткая зрелость, которой Робин еще не приобрел. Его голос был более глубоким, менее снисходительным, более напористым. Он был на несколько дюймов выше Робина, но при этом гораздо тоньше; казалось, что он состоит из одних острых граней и углов. Его волосы были темнее, а кожа бледнее. Он выглядел как репродукция Робина, контрасты освещения были усилены, а цвета выбелены.

«Он еще больше похож на тебя, чем предыдущий».

— Ловелл, — повторил Робин, пытаясь сориентироваться. — Значит, ты?

— Он никогда не признается в этом, — сказал Гриффин. — Но и с тобой не признается, не так ли? Ты знаешь, что у него есть жена и дети?

Робин поперхнулся.

— Что?

— Это правда. Девочка и мальчик, семь и три года. Дорогая Филиппа и маленький Дик. Жену зовут Джоанна. Он держит их в прекрасном поместье в Йоркшире. Отчасти благодаря этому он получает средства на заграничные путешествия — он пришел ни с чем, но она ужасно богата. Пятьсот фунтов в год, как мне сказали.

— Но тогда?..

— Знает ли она о нас? Абсолютно нет. Хотя я не думаю, что ей было бы все равно, если бы она знала, кроме очевидных проблем с репутацией. В этом браке не пропала любовь. Он хотел получить поместье, а она — права на хвастовство. Они видятся примерно два раза в год, а остальное время он живет здесь или в Хэмпстеде. Мы — дети, с которыми он проводит больше всего времени, как это ни смешно. — Гриффин наклонил голову. — По крайней мере, ты.

— Я сплю? — пробормотал Робин.

— Если бы. Ты выглядишь ужасно. Пей.

Робин машинально потянулся за стаканом. Он больше не дрожал, но в голове было очень туманно. Питье не помогло, но, по крайней мере, дало ему возможность чем-то занять руки.

— Уверен, у тебя куча вопросов, — сказал Гриффин. — Я постараюсь ответить на них, но тебе придется набраться терпения. У меня тоже есть вопросы. Как ты себя называешь?

— Робин Свифт, — озадаченно сказала Робин. — Ты знаешь это.

— Но ты предпочитаешь именно это имя?

Робин не был уверен, что он имел в виду.

— Я имею в виду, есть мое первое — я имею в виду, мое китайское имя, но никто — я не…

— Отлично, — сказал Гриффин. — Свифт. Хорошее имя. Как ты его придумал?

— Путешествия Гулливера, — признался Робин. Это звучало очень глупо, когда он произнес это вслух. Все, что касалось Гриффина, заставляло его чувствовать себя ребенком в контрасте. — Это одна из моих любимых книг. Профессор Ловелл сказал, чтобы я выбрал то, что мне нравится, и это было первое название, которое пришло мне в голову.

Гриффин скривил губы.

— Значит, он немного смягчился. Меня он привел на угол улицы перед тем, как мы подписали бумаги, и сказал, что подкидышей часто называют в честь мест, где их бросили. Сказал, что я могу гулять по городу, пока не найду слово, которое не будет звучать слишком нелепо.

— Правда?

— Конечно. Харли. Ничего особенного, я просто увидел его над магазином, и мне понравилось, как он звучит. Формы, которые приходится делать рту, выделение второго слога. Но я не Харли, я Ловелл, как и ты не Свифт.

— Так мы…

— Сводные братья, — сказал Гриффин. — Привет, брат. Приятно познакомиться.

Робин поставил свой бокал.

— Я бы хотел узнать всю историю сейчас.

— Справедливо. — Гриффин наклонился вперед. Во время ужина в «Витом корне» было достаточно много народу, чтобы шумная суматоха заслоняла любой отдельный разговор, но все же Гриффин понизил голос до такого тихого бормотания, что Робину пришлось напрячься, чтобы расслышать. — Вот вкратце суть дела. Я — преступник. Я и мои коллеги регулярно крадем серебро, рукописи и гравировальные материалы из Вавилона и переправляем их через Англию нашим сообщникам по всему миру. То, что ты сделал прошлой ночью, было государственной изменой, и если кто-нибудь узнает об этом, тебя посадят в Ньюгейт лет на двадцать, не меньше, но только после того, как тебя будут пытать, пытаясь добраться до нас. — Все это он произнес очень быстро, почти не меняя ни тона, ни громкости. Закончив, он откинулся назад с довольным видом.

Робин сделал единственное, что пришло ему в голову, — сделал еще один глоток эля. Когда он опустил стакан, в висках пульсировало, единственным словом, которое он смог произнести, было «Зачем?»

— Просто, — сказал Гриффин. — Есть люди, которым серебро нужно больше, чем богатым лондонцам.

— Но — я имею в виду, кто?

Гриффин не ответил сразу. Несколько секунд он рассматривал Робина с ног до головы, изучая его лицо, словно ища что-то — какое-то дополнительное сходство, какое-то решающее, врожденное качество. Затем он спросил:

— Почему умерла твоя мать?

— Холера, — ответил Робин после паузы. — Была вспышка…

— Я не спрашивал как, — сказал Гриффин. — Я спросил почему.

Я не знаю почему, хотел сказать Робин, но он знал. Он всегда знал, просто заставлял себя не зацикливаться на этом. За все это время он ни разу не позволил себе задать вопрос именно в такой формулировке.

О, две недели с небольшими изменениями, сказала миссис Пайпер. Они были в Китае уже больше двух недель.

Его глаза щипало. Он моргнул.

— Откуда ты знаешь о моей матери?

Гриффин откинулся назад, сложив руки за головой.

— Почему бы тебе не допить этот напиток?

Выйдя на улицу, Гриффин бодро направился по Хэрроу-лейн, быстро бросая вопросы из стороны в сторону.

— Так откуда ты?

— Кантон.

— Я родился в Макао. Не помню, был ли я когда-нибудь в Кантоне. Так когда он привез тебя сюда?

— В Лондон?

— Нет, болван, в Манилу. Да, в Лондон.

Его брат, подумал Робин, может быть просто ослом.

— Шесть — нет, семь лет назад.

— Невероятно. — Гриффин без предупреждения свернул налево на Банбери Роуд; Робин поспешил следом. — Неудивительно, что он никогда не искал меня. У него было что-то получше, чтобы сосредоточиться, не так ли?

Робин рванулся вперед, споткнувшись о булыжники. Он выпрямился и поспешил за Гриффином. Он никогда раньше не пил эля, только слабые вина за столом миссис Пайпер, и от хмеля у него онемел язык. У него возникло сильное желание вызвать рвоту. Почему он так много выпил? Он чувствовал себя ошеломленным, вдвое медленнее собирал мысли — но, конечно, в этом и был смысл. Было ясно, что Гриффин хотел вывести его из равновесия, сделать незащищенным. Робин подозревал, что Гриффину нравится выводить людей из равновесия.

— Куда мы идем? — спросил он.

— На юг. Потом на запад. Неважно, просто лучший способ избежать подслушивания — всегда быть в движении. — Гриффин свернул на Кентербери-роуд. — Если ты стоишь на месте, то твой хвост может спрятаться и поймать весь разговор, но им будет сложнее, если ты будешь плестись рядом.

— Хвост?

— Всегда нужно предполагать.

— Может, тогда пойдем в булочную?

— В булочную?

— Я сказал своему другу, что пошел к миссис Пайпер. — Голова Робин все еще кружилась, но воспоминание о его лжи было ясным. — Я не могу вернуться домой с пустыми руками.

— Хорошо. Гриффин повел их по Винчестер Роуд. — «Тейлорс» подойдет? Больше ничего не открыто.

Робин заскочил в магазин и поспешно купил самые простые пирожные, какие только смог найти — он не хотел, чтобы у Рами возникли подозрения, когда они в следующий раз пройдут мимо стеклянной витрины Тейлора. У него в комнате был рогожный мешок; он мог выбросить магазинные коробки, когда вернулся домой, и бросить туда пирожные.

Паранойя Гриффина заразила его. Он чувствовал себя помеченным, покрытым алой краской, уверенным, что кто-то назовет его вором, даже когда он заплатит. Он не мог встретиться взглядом с пекарем, когда получал сдачу.

— Как бы то ни было, — сказал Гриффин, когда Робин вышел. — Как ты смотришь на то, чтобы украсть для нас?

— Украсть? — Они снова шли в абсурдном темпе. — Ты имеешь в виду из Вавилона?

— Очевидно, да. Не отставай.

— Но зачем я вам нужен?

— Потому что ты часть института, а мы нет. Твоя кровь в башне, а значит, есть двери, которые ты можешь открыть, а мы нет.

— Но зачем… — Язык Робин продолжал спотыкаться о поток вопросов. — Зачем? Что вы делаете с тем, что крадете?

— То, что я тебе говорил. Мы перераспределяем его. Мы — Робин Гуд. Ха, ха. Робин. Нет? Хорошо. Мы отправляем слитки и материалы для обработки серебра по всему миру людям, которые в них нуждаются — людям, у которых нет роскоши быть богатыми и британцами. Таким, как твоя мать. Видишь ли, Вавилон — ослепительное место, но оно ослепительно только потому, что продает свои пары серебряных слитков очень ограниченному кругу покупателей. — Гриффин оглянулся через плечо. Вокруг них не было никого, кроме прачки, тащившей корзину на другой конец улицы, но он все равно ускорил шаг. — Так ты в деле?

— Я… я не знаю. — Робин моргнул. — Я не могу просто… Я имею в виду, у меня все еще так много вопросов.

Гриффин пожал плечами.

— Так что спрашивай все, что хочешь. Продолжай.

— Я… все в порядке. — Робин попытался упорядочить свою путаницу в последовательный порядок. — Кто вы?

— Гриффин Ловелл.

— Нет, группа, которую ты…

— «Общество Гермеса», — быстро сказал Гриффин. — Просто «Гермес», если хочешь.

— «Общество Гермеса». — Робин покатал это имя во рту. — Зачем…

— Это шутка. Серебро и ртуть, Меркурий и Гермес, Гермес и герменевтика. Я не знаю, кто это придумал.

— И вы — подпольное общество? Никто о вас не знает?

— Конечно, Вавилон знает. У нас были… ну, это было довольно часто, скажем так, туда-сюда. Но они знают не так много, и уж точно не так много, как им хотелось бы. Мы очень хорошо умеем оставаться в тени.

Не так уж хорошо, подумал Робин, вспоминая проклятия в темноте, серебро, рассыпанное по булыжникам. Вместо этого он спросил:

— Сколько вас?

— Не могу сказать.

— У вас есть штаб?

— Да.

— Ты покажешь мне, где он находится?

Гриффин рассмеялся.

— Абсолютно нет.

— Но — вас же больше, несомненно? — упорствовал Робин. — Вы могли бы хотя бы представить меня…

— Не могу, и не буду, — сказал Гриффин. — Мы едва знакомы, брат. Насколько я знаю, ты можешь сбежать к Плэйферу, как только мы расстанемся.

— Но тогда как… — Робин вскинул руки в разочаровании. — Я имею в виду, ты ничего мне не даешь, а просишь все.

— Да, брат, именно так и работают тайные общества с любой степенью компетентности. Я не знаю, что ты за человек, и я был бы дураком, если бы рассказал тебе больше.

— Ты понимаешь, почему это очень осложняет мою жизнь? — Робин подумал, что Гриффин отмахивается от вполне разумных опасений. — Я тоже ничего о тебе не знаю. Ты можешь лгать, ты можешь пытаться подставить меня…

— Если бы это было правдой, тебя бы уже отправили вниз. Так что это исключено. Как ты думаешь, о чем мы лжем?

— Может быть, вы используете серебро вовсе не для помощи другим людям, — сказал Робин. — Может быть, «Общество Гермеса» — это большое мошенничество, может быть, вы перепродаете то, что украли, чтобы разбогатеть…

— Разве я выгляжу так, будто разбогател?

Робин окинул взглядом тощую, недокормленную фигуру Гриффина, его потрепанное черное пальто и неухоженные волосы. Нет — он должен был признать, что «Общество Гермеса» не похоже на схему личной наживы. Возможно, Гриффин использовал украденное серебро для каких-то других тайных целей, но личная выгода не казалась одной из них.

— Я знаю, что это много и сразу, — сказал Гриффин. — Но ты просто должен довериться мне. Другого пути нет.

— Я этого хочу. Я имею в виду — я просто — это так много. — Робин покачал головой. — Я только что прибыл сюда, я только что впервые увидел Вавилон, и я не знаю ни тебя, ни это место достаточно хорошо, чтобы иметь хоть малейшее представление о том, что происходит…

— Тогда зачем ты это сделал? — спросил Гриффин.

— Я — что?

— Прошлой ночью. — Гриффин бросил на него косой взгляд. — Ты помог нам, без вопросов. Ты даже не колебался. Почему?

— Я не знаю, — честно ответил Робин.

Он спрашивал себя об этом тысячу раз. Почему он активировал этот стержень? Дело было не только в том, что вся ситуация — полуночный час, сияние луны — была настолько похожа на сон, что правила и последствия, казалось, исчезли, и не в том, что вид его двойника заставил его усомниться в реальности. Он чувствовал какое-то более глубокое принуждение, которое не мог объяснить.

— Это просто казалось правильным.

— Ты что, не понимал, что помогаешь банде воров?

— Я знал, что вы воры, — сказал Робин. — Я просто… Я не думал, что вы делаете что-то плохое.

— Я бы доверился твоему инстинкту в этом вопросе, — сказал Гриффин. — Доверься мне. Поверь, что мы поступаем правильно.

— И что же правильно? — спросил Робин. — С твоей точки зрения? Для чего все это?

Гриффин улыбнулся. Это была необычная, снисходительная улыбка, маска веселья, которая не достигала его глаз.

— Теперь ты задаешь правильные вопросы.

Они вернулись на Банбери Роуд. Перед ними пышно вырисовывались университетские парки, и Робин надеялась, что они свернут на юг, на Паркс-роуд — было уже поздно, и ночь была довольно холодной, — но Гриффин повел их на север, дальше от центра города.

— Ты знаешь, для чего используется большинство стержней в этой стране?

Робин сделал дикое предположение.

— Врачебные практики?

— Ха. Очаровательно. Нет, они используются для украшения гостиных. Именно так — будильники, которые звучат как настоящие петухи, лампы, которые гаснут и разгораются по голосовому требованию, шторы, которые меняют цвет в течение дня, и тому подобное. Потому что это весело, и потому что британский высший класс может себе это позволить, а все, что богатые британцы хотят, они получают.

— Отлично, — сказал Робин. — Но только потому, что Вавилон продает бары, чтобы удовлетворить спрос населения…

Гриффин прервал его.

— Ты хотел бы знать второй и третий крупнейшие источники дохода «Вавилона»?

— Легальные?

— Нет. Военные, как государственные, так и частные, — сказал Гриффин. — А потом работорговцы. В сравнении с ними легальный доход — копейки.

— Это… это невозможно.

— Нет, просто так устроен мир. Позволь мне нарисовать тебе картину, брат. Ты уже заметил, что Лондон находится в центре огромной империи, которая не перестает расти. Важнейшим фактором, способствующим этому росту, является Вавилон. Вавилон собирает иностранные языки и иностранные таланты так же, как он собирает серебро, и использует их для производства магии перевода, которая выгодна Англии и только Англии. Подавляющее большинство всех серебряных слитков, используемых в мире, находится в Лондоне. Самые новые, самые мощные слитки работают на китайском, санскрите и арабском языках, но в странах, где эти языки широко распространены, вы насчитаете менее тысячи слитков, и то только в домах богатых и влиятельных людей. И это неправильно. Это хищничество. Это в корне несправедливо.

У Гриффина была привычка четко ставить точку в каждом предложении открытой рукой, как дирижер, который снова и снова нажимает на одну и ту же ноту.

— Но как это происходит? — продолжал он. — Как вся сила иностранных языков каким-то образом переходит к Англии? Это не случайность; это целенаправленная эксплуатация иностранной культуры и иностранных ресурсов. Профессорам нравится делать вид, что башня — это убежище для чистого знания, что она стоит выше мирских забот бизнеса и коммерции, но это не так. Она неразрывно связана с бизнесом колониализма. Это и есть бизнес колониализма. Спроси себя, почему кафедра литературы только переводит произведения на английский, а не наоборот, или для чего переводчиков посылают за границу. Все, что делает Вавилон, служит расширению империи. Подумайте — сэр Гораций Уилсон, который является первой в истории Оксфорда одаренной кафедрой санскрита, половину своего времени тратит на проведение занятий для христианских миссионеров.

Смысл всего этого в том, чтобы продолжать накапливать серебро. Мы обладаем всем этим серебром, потому что мы уговариваем, манипулируем и угрожаем другим странам, заключая торговые сделки, которые обеспечивают приток денег на родину. И мы обеспечиваем соблюдение этих торговых сделок с помощью тех самых серебряных слитков, на которых теперь выгравирована работа Вавилона, которые делают наши корабли быстрее, наших солдат выносливее, а наши пушки смертоноснее. Это порочный круг наживы, и если какая-то внешняя сила не разорвет этот круг, рано или поздно Британия будет обладать всеми богатствами мира.

Мы и есть эта внешняя сила. «Гермес». Мы направляем серебро людям, сообществам и движениям, которые его заслуживают. Мы помогаем восстаниям рабов. Движениям сопротивления. Мы переплавляем серебряные слитки, предназначенные для чистки салфеток, и используем их для лечения болезней. — Гриффин замедлил шаг; повернулся, чтобы посмотреть Робину в глаза. — Вот для чего все это.

Это была, Робин должна была признать, очень убедительная теория мира. Только она, похоже, затрагивала почти все, чем он дорожил.

— Я… я вижу.

— Так почему же ты колеблешься?

Действительно, почему? Робин пытался разобраться в своем замешательстве, найти причину благоразумия, которая не сводилась бы просто к страху. Но это было именно так — страх перед последствиями, страх разрушить великолепную иллюзию Оксфорда, в который он поступил, и который Гриффин только что испортил, прежде чем он смог как следует им насладиться.

— Это так неожиданно, — сказал он. — И я только что встретил тебя, я так многого не знаю.

— В этом и заключается суть тайных обществ, — сказал Гриффин. — Их легко романтизировать. Ты думаешь, что это такой долгий процесс ухаживания — что тебя введут, покажут совершенно новый мир, покажут все рычаги и людей в игре. Если у тебя единственное впечатление о тайных обществах сложилось из романов и ужастиков, то ты, возможно, ожидаешь ритуалов, паролей и тайных встреч на заброшенных складах.

Но все не так, брат. Это не грошовые ужастики. Настоящая жизнь грязная, страшная и неопределенная. — Тон Гриффина смягчился. — Ты должен понять, то, о чем я тебя прошу, очень опасно. Люди умирают за эти решетки — я видел, как друзья умирали за эти решетки. Вавилон хотел бы подавить в нас жизнь, и ты не захочешь узнать, что происходит с членами «Гермеса», которых они ловят. Мы существуем, потому что мы децентрализованы. Мы не храним всю нашу информацию в одном месте. Поэтому я не могу просить тебя потратить время на изучение всей информации. Я прошу тебя рискнуть и вынести обвинительный приговор.

Впервые Робин заметил, что Гриффин не настолько уверен в себе, не настолько запуган, как это казалось по его быстрой речи. Он стоял, засунув руки в карманы, сгорбив плечи и дрожа от пронизывающего осеннего ветра. И он так заметно нервничал. Он дергался, ерзал; его глаза переводились через плечо каждый раз, когда он заканчивал фразу. Робин был смущен, расстроен, но Гриффин был напуган.

— Так и должно быть, — настаивал Гриффин. — Минимум информации. Быстрые суждения. Я бы с удовольствием показал тебе весь свой мир — честное слово, невесело быть одному — но факт остается фактом: ты студент Вавилона, которого я знаю меньше дня. Возможно, придет время, когда я доверю тебе все, но это будет только тогда, когда ты хорошо себя зарекомендуешь, и когда у меня не останется других вариантов. А пока я рассказал тебе, чем мы занимаемся, и что нам от тебя нужно. Присоединишься ли ты к нам?

Эта аудиенция, понял Робин, подходила к концу. Его просили принять окончательное решение — и если он откажется, подозревал он, тогда Гриффин просто исчезнет из Оксфорда, который он знал, исчезнет в тени так эффектно, что Робин останется в недоумении, не привиделось ли ему все это.

— Я хочу — правда, хочу, но все еще не могу — мне просто нужно время подумать. Пожалуйста.

Он знал, что это расстроит Гриффина. Но Робин был в ужасе. Ему казалось, что его подвели к краю пропасти и сказали прыгать, не давая никаких гарантий. Он чувствовал себя так же, как семь лет назад, когда профессор Ловелл положил перед ним контракт и спокойно попросил подписать свое будущее. Только тогда у него ничего не было, поэтому терять было нечего. На этот раз у него было все — еда, одежда, кров — и никаких гарантий выживания на другом конце.

— Тогда пять дней, — сказал Гриффин. Он выглядел осунувшимся, но не стал упрекать. — Ты получишь пять дней. В саду Мертонского колледжа есть одинокая береза — ты узнаешь ее, когда увидишь. Нацарапай крестик на стволе к субботе, если «да». Не беспокойся, если «нет».

— Всего пять?

— Если к тому времени ты не будешь знать схему этого места, парень, то с тобой вообще ничего не выйдет. — Гриффин похлопал его по плечу. — Ты знаешь дорогу домой?

— Я — нет, вообще-то. — Робин не обращал внимания; он понятия не имел, где они находятся. Здания ушли на задний план, теперь их окружала только зелень.

— Мы в Саммертауне, — сказал Гриффин. — Симпатичный, хотя и немного скучный. Вудсток находится в конце этой зелени — просто поверни налево и иди на юг, пока все не станет знакомым. Мы расстанемся здесь. Пять дней. — Гриффин повернулся, чтобы уйти.

— Подожди — как мне с тобой связаться? — спросил Робин. Теперь, когда уход Гриффина казался неизбежным, ему почему-то не хотелось расставаться. У него возник внезапный страх, что если он упустит Гриффина из виду, то тот может исчезнуть навсегда, что все это окажется сном.

— Я же говорил тебе, что это не так, — сказал Гриффин. — Если на дереве есть крест, я до тебя доберусь. Это дает мне страховку на случай, если ты окажешься информатором, понимаешь?

— Тогда что я должен делать в это время?

— Что ты имеешь в виду? Ты все еще студент Вавилона. Веди себя как студент. Ходи на занятия. Ходи выпивать и участвуй в драках. Нет — ты мягкий. Не ввязывайся в драки.

— Я… хорошо. Хорошо.

— Что-нибудь еще?

Что-нибудь еще? Робин хотел рассмеяться. У него была тысяча других вопросов, ни на один из которых, как он думал, Гриффин не ответит. Он решил рискнуть только на один.

— Он знает о тебе?

— Кто?

— Наш… профессор Ловелл.

— А. — На этот раз Гриффин не стал бездумно сыпать ответами. На этот раз он сделал паузу, прежде чем заговорить. — Я не уверен.

Это удивило Робина.

— Ты не знаешь?

— Я покинул Вавилон после третьего курса, — тихо сказал Гриффин. — Я был с «Гермесом» с самого начала, но я был внутри, как и ты. Потом что-то случилось, и это было уже небезопасно, поэтому я сбежал. И с тех пор я… — Он запнулся, затем прочистил горло. — Но это не важно. Все, что тебе нужно знать, это то, что тебе, вероятно, не стоит упоминать мое имя за ужином.

— Ну, это само собой разумеется.

Гриффин повернулся, чтобы уйти, сделал паузу, затем повернулся обратно.

— Еще один вопрос. Где ты живешь?

— Хм? Юнив — мы все в Университетском колледже.

— Я знаю это. Какая комната?

О. Робин покраснел.

— Номер четыре, Мэгпай Лейн, комната семь. Дом с зеленой крышей. Я в углу. С наклонными окнами, выходящими на часовню Ориел.

— Я знаю. — Солнце уже давно село. Робин больше не могла видеть лицо Гриффина, наполовину скрытое тенью. — Раньше это была моя комната.

Глава шестая

«Вопрос в том, — сказала Алиса, — можно ли заставить слова обозначать так много разных вещей».

«Вопрос в том, — сказал Шалтай-Болтай, — что нужно быть хозяином, вот и все».

ЛЬЮИС КЭРРОЛЛ, «Сквозь зеркало»

Вводный класс профессора Плейфэра по теории перевода собирался по утрам во вторник на пятом этаже башни. Они едва успели сесть, как он начал читать лекцию, наполняя тесную аудиторию своим рокочущим голосом шоумена.

— К настоящему времени каждый из вас свободно владеет по меньшей мере тремя языками, что само по себе является подвигом. Однако сегодня я постараюсь донести до вас уникальную сложность перевода. Подумайте, как сложно просто сказать слово «привет». Казалось бы, «здравствуйте» — это так просто! Бонжур. Чао. Hallo. И так далее, и так далее. Но, скажем, мы переводим с итальянского на английский. В итальянском языке ciao может использоваться при приветствии или при расставании — оно не указывает ни на то, ни на другое, а просто обозначает этикет в точке контакта. Оно происходит от венецианского s-ciào vostro, что означает что-то вроде «ваш покорный слуга». Но я отвлекаюсь. Дело в том, что когда мы переводим ciao на английский — например, если мы переводим сцену, в которой персонажи расходятся, — мы должны учесть, что ciao было сказано как прощание. Иногда это очевидно из контекста, но иногда нет — иногда мы должны добавить новые слова в наш перевод. Итак, все уже сложно, а мы еще не перешли от приветствия.

Первый урок, который усваивает любой хороший переводчик, заключается в том, что не существует корреляции один к одному между словами или даже понятиями одного языка и другого. Швейцарский филолог Иоганн Брайтингер, утверждавший, что языки — это всего лишь «наборы абсолютно эквивалентных слов и выражений, которые взаимозаменяемы и полностью соответствуют друг другу по смыслу», ужасно ошибался. Язык не похож на математику. И даже математика различается в зависимости от языка[32] — но к этому мы вернемся позже.

По мере того как профессор Плэйфер говорил, Робин все время искал его лицо. Он не был уверен, что именно он ищет. Возможно, какие-то признаки зла. Жестокого, эгоистичного, затаившегося монстра, которого нарисовал Гриффин. Но профессор Плэйфер казался всего лишь веселым, сияющим ученым, очарованным красотой слов. Действительно, при свете дня, в аудитории, грандиозные заговоры его брата казались просто смешными.

— Язык не существует как номенклатура для набора универсальных понятий, — продолжал профессор Плэйфер. — Если бы это было так, то переводчик не был бы высококвалифицированной профессией — мы бы просто усадили полный класс розовощеких первокурсников за словари и в мгновение ока получили бы на полках законченные труды Будды. Вместо этого мы должны научиться танцевать между этой вековой дихотомией, которая была разъяснена Цицероном и Иеронимом: verbum e verbo и sensum e sensu. Может ли кто-нибудь…

— Слово за слово, — сказала Летти быстро. — И смысл за смысл.

— Хорошо, — сказал профессор Плэйфер. — Это и есть дилемма. Берем ли мы слова как единицу перевода или подчиняем точность отдельных слов общему духу текста?

— Я не понимаю, — сказала Летти. — Разве при точном переводе отдельных слов не должен получиться столь же точный текст?

— Так и было бы, — сказал профессор Плэйфер, — если бы, опять же, слова существовали по отношению друг к другу одинаково в каждом языке. Но это не так. Слова schlecht и schlimm оба означают «плохой» на немецком языке, но как узнать, когда использовать то или другое? Когда мы используем fleuve или rivière во французском языке? Как перевести французское esprit на английский? Мы не должны просто переводить каждое слово само по себе, а должны вызвать ощущение того, как они подходят ко всему отрывку. Но как это сделать, если языки действительно настолько разные? Эти различия не тривиальны — Эразм написал целый трактат о том, почему он перевел греческое logos на латинское sermo в своем переводе Нового Завета. Переводить слово в слово просто неадекватно.

— Этот подневольный путь, от которого ты благородно отказался, — читал Рами, — прослеживать слово за словом и строку за строкой.

— Это трудовые порождения рабских мозгов, не эффект поэзии, а боль, — закончил профессор Плэйфер. — Джон Денэм. Очень хорошо, мистер Мирза. Итак, вы видите, что переводчики не столько передают послание, сколько переписывают оригинал. И здесь кроется сложность: переписывание — это все равно письмо, а письмо всегда отражает идеологию и предубеждения автора. В конце концов, латинское translatio означает «переносить». Перевод подразумевает пространственное измерение — буквальную транспортировку текстов через завоеванную территорию, слова, доставленные как специи из чужой страны. Слова означают нечто совершенно иное, когда они путешествуют из дворцов Рима в буфеты современной Британии.

И мы еще не перешли от лексического значения. Если бы перевод был только вопросом поиска правильных тем, правильных общих идей, то теоретически мы могли бы в конечном итоге сделать наш смысл ясным, не так ли? Но кое-что мешает — синтаксис, грамматика, морфология и орфография, все то, что составляет костяк языка. Рассмотрим стихотворение Генриха Гейне «Ein Fichtenbaum». Оно короткое, и его смысл довольно прост для понимания. Сосна, тоскующая по пальме, представляет собой желание мужчины к женщине. Однако перевести ее на английский язык оказалось дьявольски сложно, потому что в английском языке нет гендерных отношений, как в немецком. Поэтому нет возможности передать бинарную оппозицию между мужским родом ein Fichtenbaum и женским einer Palme. Понимаете? Поэтому мы должны исходить из того, что искажение неизбежно. Вопрос в том, как искажать обдуманно.

Он постучал по книге, лежащей на его столе.

— Вы все закончили Тайтлера, да?

Они кивнули. Накануне вечером они получили вводную главу «Эссе о принципах перевода» лорда Александра Фрейзера Тайтлера Вудхаусли.

— Тогда вы прочитали, что Тайтлер рекомендует три основных принципа. Какие именно — да, мисс Десгрейвс?

— Во-первых, чтобы перевод передавал полное и точное представление об оригинале, — сказала Виктория. — Во-вторых, перевод должен отражать стиль и манеру письма оригинала. И в-третьих, перевод должен читаться с той же легкостью, что и оригинал.

Она говорила с такой уверенной точностью, что Робин подумал, что она, должно быть, читает по тексту. Он был очень впечатлен, когда, оглянувшись, увидел, что она консультируется с пустым местом. У Рами тоже был талант к идеальному запоминанию — Робин начал чувствовать себя немного запуганным своим коллегой.

— Очень хорошо, — сказал профессор Плэйфер. — Это звучит достаточно просто. Но что мы подразумеваем под «стилем и манерой» оригинала? Что значит, чтобы композиция читалась «легко»? Какую аудиторию мы имеем в виду, когда делаем эти заявления? Вот вопросы, которые мы будем рассматривать в этом семестре, и такие увлекательные вопросы. — Он сцепил руки вместе. — Позвольте мне снова впасть в театральность, обсуждая нашего тезку, Вавилона — да, дорогие студенты, я никак не могу избавиться от романтизма этого заведения. Потакайте мне, пожалуйста.

В его тоне не было ни капли сожаления. Профессор Плэйфер любил эту драматическую мистику, эти монологи, которые должны были быть отрепетированы и отточены за годы преподавания. Но никто не жаловался. Им это тоже нравилось.

— Часто утверждают, что величайшей трагедией Ветхого Завета было не изгнание человека из Эдемского сада, а падение Вавилонской башни. Ведь Адам и Ева, хотя и были изгнаны из благодати, все еще могли говорить и понимать язык ангелов. Но когда люди в своей гордыне решили построить путь на небеса, Бог посрамил их разумение. Он разделил и запутал их и рассеял их по лицу земли.

В Вавилоне было утрачено не просто человеческое единство, а изначальный язык — нечто первозданное и врожденное, совершенно понятное и лишенное формы и содержания. Библейские ученые называют его адамическим языком. Некоторые считают, что это иврит. Некоторые считают, что это реальный, но древний язык, который был утерян со временем. Некоторые считают, что это новый, искусственный язык, который мы должны изобрести. Некоторые думают, что французский выполняет эту роль; некоторые думают, что английский, когда он закончит грабить и морфировать, сможет это сделать.

— О, нет, это легко, — сказал Рами. — Это сирийский язык.

— Очень смешно, мистер Мирза. — Робин не знал, действительно ли Рами шутит, но никто больше не сделал замечаний. Профессор Плэйфер продолжал: — Для меня, однако, не имеет значения, каким был адамический язык, поскольку ясно, что мы потеряли к нему всякий доступ. Мы никогда не будем говорить на божественном языке. Но, собрав все языки мира под этой крышей, собрав весь спектр человеческих выражений, или настолько близко к этому, насколько мы можем получить, мы можем попытаться. Мы никогда не коснемся небес с этого земного плана, но наше смятение не бесконечно. Мы можем, совершенствуя искусство перевода, достичь того, что человечество потеряло в Вавилоне. — Профессор Плэйфер вздохнул, тронутый собственным выступлением. Робину показалось, что в уголках его глаз появились настоящие слезы.

— Магия. — Профессор Плэйфер прижал руку к груди. — То, что мы делаем, — это магия. Это не всегда будет так — действительно, когда вы будете выполнять сегодняшнее упражнение, это будет больше похоже на складывание белья, чем на погоню за эфемерным. Но никогда не забывайте о дерзости того, что вы делаете. Никогда не забывайте, что вы бросаете вызов проклятию, наложенному Богом.

Робин поднял руку.

— Значит ли это, что наша цель — сблизить человечество?

Профессор Плэйфер наклонил голову.

— Что вы имеете в виду?

— Я только… — Робин запнулся. Его слова прозвучали глупо, как детская фантазия, а не серьезный научный вопрос. Летти и Виктория нахмурились; даже Рами сморщил нос. Робин попробовал еще раз — он знал, что хотел спросить, только не мог придумать изящный или тонкий способ сформулировать это. — Ну, поскольку в Библии Бог разделил человечество на части. И мне интересно, если… если цель перевода в том, чтобы собрать человечество обратно вместе. Если мы переводим, чтобы… не знаю, чтобы снова создать этот рай на земле, между народами.

Профессор Плэйфер выглядел озадаченным. Но быстро его черты вновь собрались в веселый луч.

— Ну, конечно. Таков проект империи — и поэтому мы переводим по просьбе короны.

По понедельникам, четвергам и пятницам у них были языковые занятия, которые после лекции профессора Плэйфера казались обнадеживающей твердой почвой.

Они должны были вместе заниматься латынью три раза в неделю, независимо от региональной специализации. (Греческий, на данном этапе, мог быть опущен для тех, кто не специализировался на классике). Латынь преподавала женщина по имени профессор Маргарет Крафт, которая не могла быть более непохожей на профессора Плэйфера. Она редко улыбалась. Она читала свои лекции без чувств и по памяти, ни разу не взглянув на свои записи, хотя она перелистывала их по мере того, как говорила, как будто давно запомнила свое место на странице. Она не спрашивала их имен — она обращалась к ним только с помощью указующего перста и холодного, резкого «Вы». Поначалу она казалась совершенно лишенной чувства юмора, но когда Рами прочитал вслух один из сухих уколов Овидия — fugiebat enim, «ибо она бежала», после того как Иов умоляет Ио не бежать, — она разразилась приступом девичьего смеха, который заставил ее выглядеть лет на двадцать моложе; действительно, как школьница, которая могла бы сидеть среди них. Затем момент прошел, и ее маска вернулась на свое место.

Робину она не понравилась. Ее лекторский голос имел неловкий, неестественный ритм с неожиданными паузами, из-за которых трудно было следить за ходом ее аргументации, а два часа, которые они провели в ее аудитории, казались вечностью. Летти, однако, казалась восторженной. Она смотрела на профессора Крафт с сияющим восхищением. Когда в конце урока они вышли из класса, Робин остановился у двери, чтобы подождать, пока она соберет свои вещи, чтобы они могли все вместе пойти в «Баттери». Но вместо этого она подошла к столу профессора Крафт.

— Профессор, я хотела спросить, могу ли я поговорить с вами…

Профессор Крафт встала.

— Урок окончен, мисс Прайс.

— Я знаю, но я хотела попросить у вас минутку — если у вас есть свободное время — я имею в виду, как женщина в Оксфорде, ведь нас не так много, и я надеялась услышать ваш совет…

Робин почувствовал, что должен прекратить слушать, из какого-то смутного рыцарского чувства, но холодный голос профессора Крафт прорезал воздух прежде, чем он успел дойти до лестницы.

— Вавилон не дискриминирует женщин. Просто так мало представительниц нашего пола интересуются языками.

— Но вы единственная женщина-профессор в Вавилоне, и мы все — то есть, все девушки здесь и я — считаем это достойным восхищения, поэтому я хотела…

— Чтобы знать, как это делается? Тяжелая работа и врожденная гениальность. Вы это уже знаете.

— Но у женщин все по-другому, и вы, конечно, сталкивались…

— Когда у меня будут подходящие темы для обсуждения, я подниму их на уроке, мисс Прайс. Но урок окончен. И сейчас вы посягаете на мое время.

Робин поспешил за угол и спустился по извилистым ступенькам, пока Летти не увидела его. Когда она села со своей тарелкой в буфете, он увидел, что ее глаза слегка порозовели по краям. Но он сделал вид, что не заметил, а если Рами или Виктория и заметили, то ничего не сказали.

В среду днем у Робина было самостоятельное занятие по китайскому языку. Он наполовину ожидал увидеть в классе профессора Ловелла, но его преподавателем оказался профессор Ананд Чакраварти, добродушный и сдержанный человек, говоривший по-английски с таким идеальным лондонским акцентом, что он мог бы вырасти в Кенсингтоне.

Урок китайского языка был совершенно иным занятием, чем латынь. Профессор Чакраварти не читал лекции Робину и не заставлял его декламировать. Он вел этот урок как беседу. Он задавал вопросы, Робин старался ответить, а они оба пытались понять смысл сказанного.

Профессор Чакраварти начал с таких простых вопросов, что Робин сначала не мог понять, как на них можно ответить, пока не разобрал их смысл и не понял, что они выходят далеко за рамки его понимания. Что такое слово? Что такое наименьшая возможная единица смысла, и почему она отличается от слова? Отличается ли слово от иероглифа? Чем китайская речь отличается от китайской письменности?

Это было странное занятие — анализировать и разбирать язык, который, как ему казалось, он знал как свои пять пальцев, учиться классифицировать слова по идеограммам или пиктограммам и запоминать целый словарь новых терминов, большинство из которых были связаны с морфологией или орфографией. Это было похоже на рытье туннеля в щели собственного разума, разглядывание вещей на части, чтобы понять, как они работают, и это одновременно интриговало и тревожило его.

Затем появились более сложные вопросы. Какие китайские слова можно отследить до узнаваемых картинок? А какие нет? Почему иероглиф «женщина» — 女 — был также радикалом, используемым в иероглифе «рабство»? В иероглифе «добро»?

— Я не знаю, — признался Робин. — Почему? Разве рабство и доброта по природе своей женственны?

Профессор Чакраварти пожал плечами.

— Я тоже не знаю. На эти вопросы мы с Ричардом все еще пытаемся ответить. Видите ли, мы далеки от удовлетворительного издания «Китайской грамматики». Когда я изучал китайский язык, у меня не было хороших китайско-английских ресурсов — мне приходилось довольствоваться «Elémens de la grammaire chinoise» Абеля-Ремюзата и «Grammatica Sinica» Фурмона. Можете себе представить? И китайский, и французский до сих пор ассоциируются у меня с головной болью. Но я думаю, что сегодня мы добились прогресса.

Затем Робин понял, каково его место здесь. Он был не просто студентом, а коллегой, редким носителем языка, способным расширить границы скудных знаний Вавилона. Или серебряная жила, которую нужно разграбить, сказал голос Гриффина, но он отогнал эту мысль.

По правде говоря, ему было приятно внести свой вклад в развитие Грамматики. Но ему еще многому предстояло научиться. Вторая половина занятий была посвящена чтению по классическому китайскому языку, которым Робин занимался у профессора Ловелла, но никогда не занимался систематически. Классический китайский был для простонародного мандарина тем же, чем латынь для английского: можно было догадаться о сути фразы, но правила грамматики были неинтуитивными и не поддавались пониманию без тщательной практики чтения. Пунктуация была игрой в угадайку. Существительные могли быть глаголами, когда им этого хотелось. Часто иероглифы имели различные и противоречивые значения, любое из которых давало правильные возможные интерпретации — иероглиф 篤, например, мог означать как «ограничивать», так и «большой, значительный».

После обеда они занялись «Шицзин» — «Книгой песен», которая была написана в дискурсивном контексте, настолько далеком от современного Китая, что даже читатели эпохи Хань сочли бы ее написанной на иностранном языке.

— Я предлагаю прерваться, — сказал профессор Чакраварти после двадцати минут обсуждения иероглифа 不, который в большинстве случаев означал отрицательное «нет, не», но в данном контексте выглядел как похвальное слово, что не соответствовало ничему, что они знали об этом слове. — Я подозреваю, что нам придется оставить этот вопрос открытым.

— Но я не понимаю, — сказал Робин, расстроенный. — Как мы можем просто не знать? Можем ли мы спросить кого-нибудь обо всем этом? Разве мы не можем отправиться в Пекин в исследовательскую поездку?

— Мы могли бы, — сказал профессор Чакраварти. — Но это немного усложняет дело, когда император Цин постановил, что обучение иностранца китайскому языку карается смертью, понимаете ли. — Он похлопал Робина по плечу. — Мы обходимся тем, что у нас есть. Ты — лучшее, что есть.

— Разве здесь больше нет никого, кто говорит по-китайски? — спросил Робин. — Я что, единственный студент?

На лице профессора Чакраварти появилось странное выражение. Робин не должен был знать о Гриффине, понял он. Возможно, профессор Ловелл поклялся остальным преподавателям хранить тайну; возможно, согласно официальным документам, Гриффина не существовало.

Тем не менее, он не мог не нажать.

— Я слышал, что был еще один студент, за несколько лет до меня. Тоже с побережья.

— О да, полагаю, был. — Пальцы профессора Чакраварти беспокойно барабанили по столу. — Хороший мальчик, хотя и не такой прилежный, как вы. Гриффин Харли.

— Был? Что с ним случилось?

— Ну, это печальная история, на самом деле. Он умер. Перед самым четвертым курсом. — Профессор Чакраварти почесал висок. — Он заболел во время зарубежной научной поездки и не доехал до дома. Такое случается постоянно.

— Случается?

— Да, в этой профессии всегда есть определенный… риск. Так много путешествий, знаете ли. Вы ожидаете отсева.

— Но я все равно не понимаю, — сказал Робин. — Конечно, есть множество китайских студентов, которые хотели бы учиться в Англии.

Пальцы профессора Чакраварти быстро сжались на деревянной доске.

— Ну да. Но сначала встает вопрос национальной лояльности. Не стоит набирать ученых, которые в любой момент могут перебежать на сторону правительства Цин, знаете ли. Во-вторых, Ричард считает, что… ну… Нужно определенное воспитание.

— Как у меня?

— Как у тебя. В противном случае, Ричард считает… — (профессор Чакраварти довольно часто использовал эту конструкцию, заметил Робин) — что китайцы склонны к определенным природным наклонностям. То есть, он не думает, что китайские студенты хорошо акклиматизируются здесь.

Низкое, нецивилизованное население.

— Понятно.

— Но это не значит, что вы, — быстро сказал профессор Чакраварти. — Вы получили правильное воспитание, и все такое. Вы замечательно прилежны, я не думаю, что это будет проблемой.

— Да. — Робин сглотнул. Его горло было очень сжато. — Мне очень повезло.

Во вторую субботу после приезда в Оксфорд Робин отправился на север, чтобы пообедать со своим опекуном.

Резиденция профессора Ловелла в Оксфорде была лишь немного скромнее, чем его поместье в Хэмпстеде. Она была немного меньше и имела всего лишь палисадник и задний сад вместо обширного зеленого, но все равно это было больше, чем должен был позволить себе человек с профессорской зарплатой. Вдоль изгороди у входной двери росли деревья, плодоносящие пухлыми красными вишнями, хотя вряд ли на рубеже осени вишни еще не поспели. Робин подозревал, что если он наклонится, чтобы проверить траву у их корней, то найдет в почве серебряные слитки.

— Дорогой мальчик! — Он едва успел позвонить в колокольчик, как миссис Пайпер налетела на него, смахивая листья с его куртки и поворачивая его кругами, чтобы осмотреть его конопатую фигуру. — Боже мой, ты уже такой худой…

— Еда ужасная, — сказал он. На его лице появилась широкая улыбка; он и не подозревал, как сильно скучал по ней. — Как ты и говорила. Вчера на ужин была соленая селедка…

Она задохнулась.

— Нет.

— …холодная говядина…

— Нет!

— …и черствый хлеб.

— Бесчеловечно. Не волнуйся, я приготовила достаточно, чтобы компенсировать это. — Она похлопала его по щекам. — Как жизнь в колледже? Как тебе нравится носить эти разлетающиеся черные мантии? Завел ли ты друзей?

Робин уже собирался ответить, когда по лестнице спустился профессор Ловелл.

— Привет, Робин, — сказал он. — Заходи. Миссис Пайпер, его пальто… — Робин пожал плечами и передал его миссис Пайпер, которая с неодобрением осмотрела испачканные чернилами манжеты. — Как проходит семестр?

— Сложно, как вы и предупреждали. — Робин чувствовал себя старше, когда говорил, его голос стал глубже. Он покинул дом всего неделю назад, но чувствовал, что постарел на годы, и теперь мог представить себя молодым человеком, а не мальчишкой. — Но сложная в том смысле, что приятная. Я многому учусь.

— Профессор Чакраварти говорит, что ты сделал хороший вклад в Grammatica.

— Не так много, как хотелось бы, — сказал Робин. — В классическом китайском есть частицы, с которыми я просто не знаю, что делать. В половине случаев наши переводы похожи на догадки.

— Я чувствовал это на протяжении десятилетий. — Профессор Ловелл жестом указал в сторону столовой. — Приступим?

С таким же успехом они могли бы вернуться в Хэмпстед. Длинный стол был расположен точно так же, как привык Робин: он и профессор Ловелл сидели на противоположных концах, а справа от Робина висела картина, на которой на этот раз была изображена Темза, а не Брод-стрит в Оксфорде. Миссис Пайпер налила им вина и, подмигнув Робину, скрылась на кухне.

Профессор Ловелл поднял за него бокал, затем выпил.

— Ты сдаешь теорию с Джеромом и латынь с Маргарет, правильно?

— Верно. Это довольно неплохое занятие. — Робин сделал глоток вина. — Хотя профессор Крафт читает лекции так, будто не замечает, что говорит с пустым залом, а профессор Плэйфер, похоже, уже не тянется к сцене.

Профессор Ловелл усмехнулся. Робин улыбнулся, несмотря на себя: ему никогда раньше не удавалось рассмешить своего опекуна.

— Он сказал тебе свою речь о Псамметихе?

— Да, — сказал Робин. — Это действительно произошло?

— Кто знает, кроме того, что Геродот говорит нам об этом, — сказал профессор Ловелл. — Есть еще одна хорошая история Геродота, опять о Псамметихе. Псамметих хотел определить, какой язык лежит в основе всех земных языков, поэтому он отдал двух новорожденных младенцев пастуху с указанием не давать им слышать человеческую речь. Некоторое время они только лепетали, как это делают младенцы. Но однажды один из младенцев протянул к пастуху свои маленькие ручки и воскликнул «бекос», что по-фригийски означает «хлеб». И тогда Псамметих решил, что фригийцы, должно быть, были первой расой на земле, а фригийский язык — первым языком. Красивая история, не так ли?

— Я полагаю, что никто не принимает этот аргумент, — сказал Робин.

— Боже, нет.

— Но может ли это действительно сработать? — спросил Робин. — Можем ли мы действительно чему-то научиться из того, что произносят младенцы?

— Насколько я знаю, нет, — сказал профессор Ловелл. — Проблема в том, что невозможно изолировать младенцев от языковой среды, если вы хотите, чтобы они развивались так, как должны развиваться младенцы. Возможно, было бы интересно взять ребенка и посмотреть — но, в общем, нет. — Профессор Ловелл наклонил голову. — Хотя забавно представить себе возможность существования оригинального языка.

— Профессор Плэйфер упоминал нечто подобное, — сказал Робин. — О совершенном, врожденном и неоскверненном языке. Адамический язык.

Он чувствовал себя более уверенно, разговаривая с профессором теперь, когда он провел некоторое время в Вавилоне. Они были на равных; они могли общаться как коллеги. Ужин меньше походил на допрос, а больше на непринужденную беседу двух ученых в одной увлекательной области.

— Адамический язык. — Профессор Ловелл скорчил гримасу. — Не знаю, зачем он забивает вам голову этой ерундой. Это, конечно, красивая метафора, но каждые несколько лет у нас появляется студент, решивший открыть адамический язык в протоиндоевропейском, или, иначе, полностью изобрести его самостоятельно, и всегда требуется либо строгий разговор, либо несколько недель неудач, чтобы он одумался.

— Вы не думаете, что оригинальный язык существует? — спросил Робин.

— Конечно, не думаю. Самые набожные христиане считают, что он существует, но если бы Святое Слово было таким врожденным и однозначным, то споров о его содержании было бы меньше. — Он покачал головой. — Есть те, кто считает, что адамический язык может быть английским — может стать английским — только потому, что английский язык обладает достаточной военной мощью и силой, чтобы уверенно вытеснить конкурентов, но тогда мы должны помнить, что едва ли столетие назад Вольтер заявил, что французский язык является универсальным языком. Это было, конечно, до Ватерлоо. Вебб и Лейбниц однажды предположили, что китайский язык, возможно, действительно когда-то был универсально понятным благодаря своей идеограмматической природе, но Перси опровергает это, утверждая, что китайский язык является производным от египетских иероглифов. Я хочу сказать, что все это условно. Доминирующие языки могут сохранять свою силу даже после того, как их армии приходят в упадок — португальский, например, уже давно отжил свое, — но в конечном итоге они всегда теряют свою актуальность. Но я думаю, что существует чистая сфера смысла — промежуточный язык, где все понятия выражены идеально, к которому мы не смогли приблизиться. Есть ощущение, чувство, когда мы все правильно поняли.

— Как у Вольтера, — сказал Робин, ободренный вином и весьма взволнованный тем, что вспомнил соответствующую цитату. — Как он пишет в предисловии к своему переводу Шекспира. Я пытался парить вместе с автором там, где парит он.

— Совершенно верно, — сказал профессор Ловелл. — Но как это сформулировал Фрере? Язык перевода, как мы думаем, должен быть, насколько это возможно, чистым, непроницаемым и невидимым элементом, носителем мысли и чувства, и ничего более. Но что мы знаем о мыслях и чувствах, кроме того, что они выражаются через язык?

— Это то, что питает серебряные слитки? — спросил Робин. Этот разговор начинал уходить от него; он чувствовал глубину теоретизирования профессора Ловелла, за которой не был готов следовать, и ему нужно было вернуть все к материалу, пока он не заблудился. — Они работают, улавливая чистый смысл — то, что теряется, когда мы вызываем его с помощью грубых приближений?

Профессор Ловелл кивнул.

— Это настолько близко к теоретическому объяснению, насколько мы можем получить. Но я также думаю, что по мере развития языков, по мере того, как их носители становятся более образованными и искушенными, по мере того, как они питаются другими понятиями, разрастаются и изменяются, чтобы охватить большее со временем — мы приближаемся к чему-то близкому к этому языку. Здесь меньше возможностей для недопонимания. И мы только начали понимать, что это значит для обработки серебра.

— Полагаю, это означает, что романтикам в конце концов будет нечего сказать, — сказал Робин.

Он просто шутил, но профессор Ловелл энергично кивнул на это.

— Ты совершенно прав. На факультете преобладают французский, итальянский и испанский языки, но с каждым годом их новые вклады в книги по обработке серебра уменьшаются. Просто слишком много общения на континенте. Слишком много заимствованных слов. Понятия меняются и сближаются по мере того, как французский и испанский языки становятся ближе к английскому, и наоборот. Через десятилетия серебряные слитки, которые мы используем из романских языков, возможно, уже не будут иметь никакого эффекта. Нет, если мы хотим инноваций, то мы должны смотреть на Восток. Нам нужны языки, на которых не говорят в Европе.

— Вот почему вы специализируетесь на китайском, — сказал Робин.

— Именно. Профессор Ловелл кивнул. — Китай, я абсолютно уверен, — это будущее.

— И именно поэтому вы и профессор Чакраварти пытаетесь разнообразить когорты?

— Кто сплетничает с тобой о политике факультета? — Профессор Ловелл усмехнулся. — Да, в этом году есть обиженные чувства, потому что мы взяли только одного классика, да и то женщину. Но так и должно быть. Когорте выше тебя будет трудно найти работу.

— Если мы говорим о распространении языка, я хотел бы спросить… — Робин прочистил горло. — Куда деваются все эти слитки? Я имею в виду, кто их покупает?

Профессор Ловелл бросил на него любопытный взгляд.

— Конечно, те, кто может себе их позволить.

— Но Британия — единственное место, где я видел серебряные слитки в широком употреблении, — сказал Робин. — Они не так популярны в Кантоне или, как я слышал, в Калькутте. И мне кажется — не знаю, немного странно, что только британцы пользуются ими, в то время как китайцы и индийцы вносят решающие компоненты в их функционирование.

— Но это простая экономика, — сказал профессор Ловелл. — Чтобы купить то, что мы создаем, требуется много денег. Британцы, как оказалось, могут себе это позволить. У нас есть сделки с китайскими и индийскими торговцами, но они зачастую не в состоянии оплатить экспортные пошлины.

— Но у нас здесь есть серебряные слитки для благотворительных организаций, больниц и детских домов, — сказал Робин. — У нас есть слитки, которые могут помочь людям, нуждающимся в них больше всего. Ничего подобного нет нигде в мире.

Он играл в опасную игру, он знал. Но он должен был добиться ясности. Он не мог представить себе профессора Ловелла и всех его коллег как врагов, не мог полностью согласиться с проклятой оценкой Гриффина о Вавилоне без какого-либо подтверждения.

— Ну, мы не можем тратить энергию на исследование несерьезных заявок, — насмехался профессор Ловелл.

Робин попробовал использовать другую линию аргументации.

— Просто… ну, это кажется справедливым, что должен быть какой-то обмен. — Сейчас он жалел, что так много выпил. Он чувствовал себя свободным, уязвимым. Слишком страстным для того, что должно было быть интеллектуальной дискуссией. — Мы заимствуем их языки, их способы видеть и описывать мир. Мы должны дать им что-то взамен.

— Но язык, — сказал профессор Ловелл, — это не коммерческий товар, как чай или шелк, который можно купить и оплатить. Язык — это бесконечный ресурс. И если мы его изучаем, если мы его используем — кого мы обкрадываем?

В этом была определенная логика, но вывод все равно заставил Робина почувствовать себя неуютно. Конечно, все было не так просто; наверняка за этим скрывалось какое-то несправедливое принуждение или эксплуатация. Но он не мог сформулировать возражения, не мог понять, где кроется ошибка в аргументации.

— У императора Цин один из самых больших запасов серебра в мире, — сказал профессор Ловелл. — У него много ученых. У него даже есть лингвисты, которые понимают английский язык. Так почему же он не наполняет свой двор серебряными слитками? Почему китайцы, как бы ни был богат их язык, не имеют собственных грамматик?

— Возможно, у них нет ресурсов, чтобы начать, — сказал Робин.

— Тогда почему мы должны просто передать их им?

— Но дело не в этом — дело в том, что им это нужно, так почему бы Вавилону не послать ученых за границу по программам обмена? Почему бы нам не научить их, как это делается?

— Возможно, все нации хранят свои самые ценные ресурсы.

— Или что вы храните знания, которыми должны свободно делиться, — сказал Робин. — Потому что если язык свободен, если знания свободны, то почему все Грамматики под замком в башне? Почему мы никогда не принимаем иностранных ученых и не посылаем их на открытие переводческих центров в других странах мира?

— Потому что, будучи Королевским институтом перевода, мы служим интересам короны.

— Это кажется в корне несправедливым.

— Это то, во что ты веришь? — В голос профессора Ловелла вкралась холодная нотка. — Робин Свифт, ты считаешь, что то, что мы здесь делаем, в корне несправедливо?

— Я только хочу знать, — сказал Робин, — почему серебро не смогло спасти мою мать.

Наступило короткое молчание.

— Мне очень жаль твою мать. — Профессор Ловелл взял свой нож и начал резать свой стейк. Он выглядел взволнованным, обескураженным. — Но азиатская холера была результатом плохой общественной гигиены в Кантоне, а не неравномерного распределения баров. И вообще, нет такой серебряной палочки, которая могла бы воскресить мертвого…

— Что это за оправдание? — Робин опустил свой стакан. Теперь он был как следует пьян, и это делало его воинственным. — У вас были слитки — их легко сделать, вы сами мне об этом говорили — так почему…

— Ради Бога, — огрызнулся профессор Ловелл. — Она была всего лишь женщиной.

В дверь позвонили. Робин вздрогнул; его вилка стукнулась о тарелку и упала на пол. Он поднял ее, глубоко смущенный.

В коридоре раздался голос миссис Пайпер.

— О, какой сюрприз! Они сейчас ужинают, я вас приведу… — И тут в столовую вошел белокурый, красивый и элегантно одетый джентльмен со стопкой книг в руках.

— Стерлинг! — Профессор Ловелл отложил свой нож и встал, чтобы поприветствовать незнакомца. — Я думал, вы придете позже.

— Закончил работу в Лондоне раньше, чем ожидалось… — Глаза Стерлинга поймали взгляд Робина, и весь он напрягся. — О, привет.

— Здравствуйте, — сказал Робин, смущаясь и стесняясь. Это был знаменитый Стерлинг Джонс, понял он. Племянник Уильяма Джонса, звезда факультета. — Приятно познакомиться.

Стерлинг ничего не сказал, только долго смотрел на него. Его рот странно искривился, хотя Робин не мог прочитать выражение лица.

— Боже мой.

Профессор Ловелл прочистил горло.

— Стерлинг.

Глаза Стерлинга задержались на лице Робина еще на мгновение, а затем он отвел взгляд.

— Добро пожаловать, как бы то ни было. — Он сказал это как бы вскользь; он уже отвернулся от Робина, и слова прозвучали принужденно и неловко. Он положил книги на стол. — Ты был прав, Дик, именно словари Риччи являются ключом. Мы упустили то, что происходит, когда мы переходим на португальский. В этом я могу помочь. Теперь я думаю, если мы соединим в цепочку символы, которые я отметил здесь, и здесь…

Профессор Ловелл перелистывал страницы.

— Это залито водой. Надеюсь, вы не заплатили ему сполна?

— Я ничего не платил, Дик, ты считаешь меня дураком?

— Ну, после Макао…

Они впали в жаркую дискуссию. Робин был полностью забыт.

Он смотрел на них, чувствуя себя пьяным и не в своей тарелке. Его щеки горели. Он не доел, но продолжать есть сейчас казалось очень неудобным. Кроме того, у него не было аппетита. Его прежняя уверенность исчезла. Он снова почувствовал себя маленьким глупым мальчиком, над которым смеялись и от которого отмахнулись эти похожие на ворон посетители в гостиной профессора Ловелла.

И он удивлялся противоречию: он презирал их, знал, что они могут замышлять что-то нехорошее, и все же хотел, чтобы они уважали его настолько, чтобы включить в свои ряды. Это была очень странная смесь эмоций. Он не имел ни малейшего представления, как в них разобраться.

Но мы еще не закончили, хотел он сказать отцу. Мы обсуждали мою мать.

Он почувствовал, что его грудь сжимается, как будто его сердце — это зверь в клетке, стремящийся вырваться наружу. Это было любопытно. Это отстранение не было чем-то таким, с чем он не сталкивался раньше. Профессор Ловелл никогда не признавал чувств Робина, не предлагал заботы или утешения, только резко менял тему, только отгораживался холодной, равнодушной стеной, только преуменьшал боль Робина до такой степени, что казалось несерьезным вообще о ней говорить. Робин уже привык к этому.

Только сейчас — возможно, из-за вина, а возможно, все это копилось так долго, что уже перешло критическую точку — он почувствовал, что хочет закричать. Заплакать. Убить стену. Что угодно, лишь бы заставить отца посмотреть ему в лицо.

— О, Робин. — Профессор Ловелл поднял голову. — Скажи миссис Пайпер, что мы хотели бы выпить кофе перед тем, как ты уйдешь.

Робин взял свое пальто и вышел из комнаты.

Он не стал сворачивать с Хай-стрит на Мэгпай-лейн.

Вместо этого он пошел дальше и попал на территорию Мертонского колледжа. Ночью в саду было жутковато; черные ветви тянулись, как пальцы, из-за железных ворот с засовами. Робин бесполезно возился с замком, затем, задыхаясь, перелез через узкую щель между шипами. Пройдя несколько футов по саду, он понял, что не знает, как выглядит береза.

Он отступил назад и огляделся, чувствуя себя довольно глупо. И тут его внимание привлекло белое пятно — бледное дерево, окруженное кустами шелковицы, подстриженными так, что они слегка изгибались вверх, словно в знак обожания. Из ствола белого дерева торчал шишак; в лунном свете он выглядел как лысая голова. Хрустальный шар.

Хорошая догадка, подумал Робин.

Он вспомнил своего брата в развевающемся вороньем плаще, проводящего пальцами по бледному дереву при свете луны. Гриффин любил театральные представления.

Он с удивлением отметил, что в груди у него все горячее. Долгая, отрезвляющая прогулка не умерила его гнев. Он все еще был готов закричать. Неужели ужин с отцом так его разозлил? Неужели это и есть то праведное негодование, о котором говорил Гриффин? Но то, что он чувствовал, было не так просто, как революционное пламя. То, что он чувствовал в своем сердце, было не столько убежденностью, сколько сомнением, негодованием и глубокой растерянностью.

Он ненавидел это место. Он любил его. Он возмущался тем, как оно относилось к нему. Он все еще хотел быть его частью — потому что это было так приятно, говорить с его профессорами как с равными себе интеллектуалами, участвовать в большой игре.

Одна неприятная мысль закралась в его голову — это потому, что ты обиженный маленький мальчик, и ты хотел бы, чтобы они уделяли тебе больше внимания — но он отогнал ее. Конечно, он не мог быть таким мелочным; конечно, он не просто набросился на отца, потому что почувствовал себя отвергнутым.

Он видел и слышал достаточно. Он знал, чем был Вавилон в своей основе, и знал достаточно, чтобы доверять своему чутью.

Он провел пальцем по дереву. Ногти не годились. Идеальным вариантом был бы нож, но он никогда не носил его с собой. Наконец, он достал из кармана авторучку и надавил кончиком на ручку. Дерево поддалось. Он несколько раз сильно поцарапал, чтобы сделать крест видимым — пальцы болели, перо было безвозвратно испорчено, — но наконец он оставил свой след.

Глава седьмая

Quot linguas quis callet, tot homines valet.

Чем больше языков вы знаете, тем больше мужчин вы стоите.

КАРЛ V

В следующий понедельник Робин вернулся в свою комнату после занятий и обнаружил под подоконником листок бумаги. Он схватил его. С замиранием сердца он закрыл дверь и сел на пол, вглядываясь в судорожный почерк Гриффина.

Записка была на китайском языке. Робин прочитал ее дважды, потом задом наперед, потом снова наперёд, недоумевая. Казалось, Гриффин набирал символы совершенно наугад, и предложения не имели смысла — нет, их даже нельзя было назвать предложениями, потому что, несмотря на наличие знаков препинания, символы были расставлены без учета грамматики и синтаксиса. Несомненно, это был шифр, но Гриффин не дал Робину ключа, и Робин не мог вспомнить никаких литературных аллюзий или тонких намеков, которые могли бы помочь Гриффину расшифровать этот бред.

Наконец он понял, что все идет не так. Это был не китайский язык. Гриффин просто использовал китайские иероглифы для передачи слов на языке, который, как подозревал Робин, был английским. Он вырвал лист бумаги из своего дневника, положил его рядом с запиской Гриффина и написал романизацию каждого иероглифа. Некоторые слова пришлось угадывать, поскольку латинизированные китайские слова очень сильно отличались по написанию от английских, но в конце концов, отработав несколько общих схем замены — tè всегда означало «the», ü было oo — Робин разгадал код.

Следующая дождливая ночь. Открой дверь ровно в полночь, подожди в фойе, а затем выйди обратно в пять часов вечера. Ни с кем не разговаривай. После этого сразу же отправляйся домой.

Не отклоняйся от моих инструкций. Запомни, потом сожги.

Коротко, прямо и минимально информативно — прямо как Гриффин. В Оксфорде постоянно шел дождь. Следующая дождливая ночь может быть завтра.

Робин перечитывал записку снова и снова, пока не запомнил все детали, затем бросил оригинал и расшифровку в камин, внимательно наблюдая, пока каждый клочок не превратился в пепел.

В среду пошел дождь. Весь день был туманный, и Робин с нарастающим ужасом наблюдал за темнеющим небом. Когда он вышел из кабинета профессора Чакраварти в шесть, мелкий моросящий дождь медленно окрашивал тротуар в серый цвет. К тому времени, когда он дошел до Мэгпи-лейн, дождь усилился и превратился в сплошной ливень.

Он заперся в своей комнате, положил на стол заданную ему латинскую литературу и попытался хотя бы смотреть на нее, пока не наступит час.

К половине одиннадцатого дождь возвестил о своем постоянстве. Это был такой дождь, который казался холодным; даже в отсутствие злобного ветра, снега или града сам стук по булыжникам был похож на удары кубиков льда по коже. Теперь Робин понял, почему Гриффин так себя вел: в такую ночь можно было видеть не больше чем на несколько футов дальше собственного носа, а если бы и можно было, то не хотелось бы смотреть. Такой дождь заставлял идти с опущенной головой, сгорбив плечи, безразлично взирая на мир, пока не доберешься до теплого места.

Без четверти полночь Робин накинул пальто и вышел в коридор.

— Куда ты идешь?

Он замер. Он думал, что Рами спит.

— Забыл кое-что в стеллажах, — прошептал он.

Рами наклонил голову.

— Опять?

— Полагаю, это проклятие, — прошептал Робин, стараясь сохранить спокойное выражение лица.

— Льет. Иди и забери его завтра. — Рами нахмурился. — Что такое?

— Мои чтения, — почти сказал Робин, но это не могло быть правдой, потому что он якобы работал над ними всю ночь. — А, просто мой дневник. Он не даст мне спать, если я его оставлю, я нервничаю, если кто-то увидит мои записи…

— Что там, любовное письмо?

— Нет, просто… это заставляет меня нервничать.

Либо он был потрясающим лжецом, либо Рами был слишком сонным, чтобы беспокоиться.

— Убедись, что я завтра встану, — сказал он, зевая. — Я проведу всю ночь с Драйденом, и мне это не нравится.

— Обязательно, — пообещал Робин и поспешил за дверь.

Из-за проливного дождя десятиминутная прогулка по Хай-стрит показалась вечностью. Вавилон сиял вдали, как теплая свеча, каждый этаж был полностью освещен, словно сейчас была середина дня, хотя в окнах почти не было видно силуэтов. Ученые Вавилона работали круглосуточно, но большинство забирали свои книги домой к девяти или десяти, и тот, кто оставался там в полночь, вряд ли покинул бы башню до утра.

Дойдя до зелени, он остановился и огляделся. Он никого не увидел. Письмо Гриффина было таким туманным; он не знал, стоит ли ему ждать, пока он мельком увидит кого-нибудь из агентов «Гермеса», или же ему следует идти вперед и точно следовать его приказам.

Не отклоняйся от моих инструкций.

Колокола прозвонили полночь. Он поспешил к входу, во рту пересохло, дыхание перехватило. Когда он достиг каменных ступеней, из темноты материализовались две фигуры — оба юноши в черных одеждах, чьих лиц он не мог разглядеть под дождем.

— Иди, — прошептал один из них. — Поторопись.

Робин подошел к двери.

— Робин Свифт, — произнес он тихо, но отчетливо.

Стражи узнали его кровь. Замок щелкнул.

Робин распахнул дверь и замер на пороге на мгновение — ровно настолько, чтобы стоявшие за ним фигуры успели проскользнуть в башню. Он так и не увидел их лиц. Они пронеслись по лестнице, как призраки, быстро и бесшумно. Робин стоял в фойе, дрожа от дождя, стекавшего по его лбу, и смотрел на часы: секунды приближались к пятиминутной отметке.

Все было так просто. Когда пришло время, Робин повернулся и вышел за дверь. Он почувствовал легкий толчок в поясницу, но в остальном ничего не ощутил: ни шепота, ни звона серебряных слитков. Оперативников «Гермеса» поглотила темнота. Через несколько секунд их как будто и не было вовсе.

Робин повернулся и пошел обратно в сторону Мэгпай-лейн, дрожа от страха и головокружения от смелости того, что он только что сделал.

Спал он плохо. Он продолжал ворочаться в своей постели в кошмарном бреду, пропитывая простыни потом, мучимый полуснами, тревожными экстраполяциями, в которых полиция выбивала дверь и тащила его в тюрьму, заявляя, что они все видели и все знают. Он заснул как следует только ранним утром, и к тому времени он был настолько измотан, что пропустил утренние колокола. Он не проснулся, пока к нему в дверь не постучал помощник охранника и не спросил, не хочет ли он в этот день вымыть полы.

— О… да, извините, дайте мне минутку, и я выйду.

Он побрызгал водой на лицо, оделся и выскочил за дверь. Его группа договорилась встретиться в учебной комнате на пятом этаже, чтобы сравнить свои переводы перед занятиями, и теперь он ужасно опаздывал.

— Вот ты где, — сказал Рами, когда он пришел. Он, Летти и Виктория сидели за квадратным столом. — Извини, что я ушел без тебя, но я думал, что ты уже ушел — я дважды стучал, но ты не ответил.

— Все в порядке. — Робин сел в кресло. — Я плохо спал — наверное, из-за грома.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Виктория выглядела обеспокоенной. — Ты вроде как… — она неопределенно помахала рукой перед лицом, — бледный?

— Просто кошмары, — сказал он. — Такое иногда случается.

Это оправдание прозвучало глупо, как только покинуло его рот, но Виктория сочувственно похлопала его по руке.

— Конечно.

— Мы можем начать? — резко спросила Летти. — Мы только что промучились с лексикой, потому что Рами не позволил нам продолжать без тебя.

Робин поспешно перелистывал свои страницы, пока не нашел вчерашнего Овидия.

— Извини — да, конечно.

Он боялся, что не сможет высидеть всю встречу. Но каким-то образом теплый солнечный свет на фоне прохладного дерева, скрежет чернил по пергаменту и четкая, ясная диктовка Летти заставили его измученный разум сосредоточиться, и латынь, а не грозящее ему исключение, показалась ему самым насущным делом дня.

Учебная встреча прошла гораздо оживленнее, чем ожидалось. Робин, привыкший читать свои переводы вслух мистеру Честеру, который уныло поправлял его по ходу дела, не ожидал таких оживленных дебатов по поводу оборотов речи, пунктуации и количества повторений. Быстро выяснилось, что у них совершенно разные стили перевода. Летти, которая была приверженцем грамматических структур, максимально придерживаясь латыни, казалось, готова была простить самые удивительно неуклюжие манипуляции с прозой, в то время как Рами, ее полярная противоположность, всегда был готов отказаться от технической точности ради риторических изысков, которые, по его мнению, лучше передавали суть, даже если это означало вставку совершенно новых положений. Виктория, казалось, была постоянно разочарована ограничениями английского языка — «Он такой неуклюжий, французский подошел бы лучше» — и Летти всегда горячо соглашалась, что заставляло Рами фыркать, и тогда тема Овидия была оставлена для повторения Наполеоновских войн.

— Чувствуешь себя лучше? — спросил Рами у Робина, когда они прервались.

На самом деле, ему было лучше. Было приятно погрузиться в убежище мертвого языка, вести риторическую войну, ставки в которой не могли его затронуть. Он был поражен тем, насколько обыденно прошел остаток дня, насколько спокойно он мог сидеть среди своей группы во время лекции профессора Плэйфера и делать вид, что Тайтлер был главным предметом его размышлений. При свете дня подвиги прошлой ночи казались далеким сном. Ощутимым и прочным был Оксфорд, курсовые работы, профессора, свежеиспеченные булочки и сгущенка.

И все же он не мог избавиться от затаившегося страха, что все это было злой шуткой, что в любую минуту занавес опустится над этим фарсом. Ибо как же без последствий? Такой акт предательства — кража у самого Вавилона, у учреждения, которому он буквально отдал свою кровь, — несомненно, должен был сделать эту жизнь невозможной.

Беспокойство охватило его в середине дня. То, что вчера вечером казалось такой захватывающей, праведной миссией, теперь казалось невероятно глупым. Он не мог сосредоточиться на латыни; профессору Крафт пришлось щелкнуть пальцами перед его глазами, прежде чем он понял, что она уже три раза просила его прочитать строчку. Он продолжал представлять себе ужасные сценарии с яркими подробностями: как констебли ворвутся в дом, покажут на него пальцем и крикнут: «Вот он, вор»; как его согруппники ошеломленно уставятся на него; как профессор Ловелл, который по какой-то причине был и прокурором, и судьей, холодно приговорит Робина к петле. Он представлял себе, как каминная кочерга, холодно и методично опускаясь снова и снова, переломает все его кости.

Но видения оставались только видениями. Никто не пришел арестовывать его. Их занятия проходили медленно, спокойно, без перерыва. Его ужас ослабевал. К тому времени, когда Робин и его товарищи собрались в зале за ужином, ему стало удивительно легко притворяться, что прошлой ночи никогда не было. А когда они сидели за едой — холодным картофелем и стейком, настолько жестким, что им потребовалось все силы, чтобы откусить от него кусочки, — смеясь над раздраженными исправлениями профессора Крафт в приукрашенных переводах Рами, все это действительно казалось лишь далеким воспоминанием.

Когда вечером он вернулся домой, под подоконником его ждала новая записка. Он развернул ее дрожащими руками. Сообщение, нацарапанное внутри, было очень кратким, и на этот раз Робин сумел расшифровать его в уме.

Жди дальнейших контактов.

Разочарование смутило его. Разве он не провел весь день, желая никогда не попасть в этот кошмар? Он так и представлял себе насмешливый голос Гриффина: «Что, хотел, чтобы тебя похлопали по спине? Печенье за хорошо выполненную работу?»

Теперь он надеялся на большее. Но он не мог знать, когда снова услышит о Гриффине. Гриффин предупредил Робина, что их связь будет нерегулярной, что может пройти несколько месяцев, прежде чем он снова выйдет на связь. Робина вызовут, когда он будет нужен, и не раньше. Он не нашел записки на подоконнике ни на следующий вечер, ни на следующий.

Прошли дни, затем недели.

«Ты все еще студент Вавилона, — сказал ему Гриффин. — Веди себя как студент».

Оказалось, что сделать это очень просто. По мере того как воспоминания о Гриффине и «Гермесе» отступали на задворки его сознания, в кошмары и темноту, его жизнь в Оксфорде и в Вавилоне всплывала на передний план в ярких, ослепительных красках.

Его ошеломило, как быстро он полюбил это место и людей. Он даже не заметил, как это произошло. В первый семестр он кружился на месте, ошеломленный и измотанный; занятия и курсовые работы превратились в заученную картину бешеного чтения и поздних, сонных ночей, на фоне которых его группа была единственным источником радости и утешения. Девушки, благослови их Бог, быстро простили Робина и Рами за их первое впечатление. Робин обнаружил, что они с Викторией одинаково любят всевозможную литературу — от готических ужасов до романов, и они с большим удовольствием обменивались и обсуждали последнюю партию пенни дредфул, привезенную из Лондона. А Летти, убедившись, что мальчики действительно не слишком глупы, чтобы учиться в Оксфорде, стала гораздо терпимее. Оказалось, что в силу своего воспитания она обладала язвительным остроумием и тонким пониманием классовой структуры Великобритании, что делало ее бесконечно забавным комментарием, когда он не был направлен против них.

— Колин — из тех прикормленных пиявок среднего класса, которые любят притворяться, что у них есть связи, потому что его семья знает репетитора по математике в Кембридже, — говорила она после визита в Мэгпи Лейн. — Если он хочет быть солиситором, он мог бы просто пройти стажировку в судебных инстанциях, но он здесь, потому что хочет престижа и связей, только он не настолько обаятелен, чтобы приобрести их. У него характер мокрого полотенца: влажное, и оно цепляется.

В этот момент она изображала широкоглазое, чрезмерно доброжелательное приветствие Колина, а остальные смеялись.

Рами, Виктория и Летти — они стали красками жизни Робина, единственным регулярным контактом с миром за пределами его курсовой работы. Они нуждались друг в друге, потому что больше у них никого не было. Старшие студенты в Вавилоне были агрессивно замкнуты; они были слишком заняты, слишком пугающе блестящи и впечатляющи. Через две недели после начала семестра Летти смело спросила у аспиранта по имени Габриэль, может ли она присоединиться к французской группе чтения, но была быстро отвергнута с особым презрением, на которое способны только французы. Робин пытался подружиться с японской студенткой третьего курса по имени Илзе Дедзима[33], которая говорила со слабым голландским акцентом. Они часто пересекались, входя и выходя из кабинета профессора Чакраварти, но в те несколько раз, когда он пытался с ней поздороваться, она делала такое лицо, словно он был грязью на ее сапогах.

Они также пытались подружиться с группой второго курса, состоящей из пяти белых парней, которые жили прямо напротив, на Мертон-стрит. Но все сразу же пошло наперекосяк, когда один из них, Филип Райт, сказал Робину на факультетском ужине, что когорта первого курса была в основном интернациональной только из-за политики факультета.

— Совет бакалавров постоянно спорит о том, какие языки считать приоритетными — европейские или другие… более экзотические. Чакраварти и Ловелл уже много лет поднимают шум по поводу диверсификации студенческого состава. Им не понравилось, что в моей группе все классики. Полагаю, с вами они перестарались.

Робин старался быть вежливым.

— Я не совсем понимаю, почему это так плохо.

— Ну, само по себе это не плохо, но это означает, что места отбираются у не менее квалифицированных кандидатов, сдавших вступительные экзамены.

— Я не сдавал никаких вступительных экзаменов, — сказал Робин.

— То-то и оно, — фыркнул Филип и за весь вечер больше не сказал Робину ни слова.[34]

Так что именно Рами, Летти и Виктория стали такими постоянными собеседниками, что Робин начала видеть Оксфорд их глазами. Рами обожал фиолетовый шарф, висевший в витрине Ede & Ravenscroft; Летти глупо смеялась над пучеглазым юношей, сидевшим у кофейни Queen's Lane с книгой сонетов; Виктория была так взволнована тем, что в Vaults & Garden только что появилась новая партия булочек, но поскольку она застряла на уроке французского до полудня, Робин просто обязан был купить одну, завернуть ее в карман и приберечь для нее, когда закончится урок. Даже чтение курса стало более увлекательным, когда он начал рассматривать его как источник для вырезки наблюдений, жалобных или юмористических, которыми позже можно было поделиться с группой.

Не обходилось и без размолвок. Они бесконечно спорили, как это делают яркие молодые люди с развитым эго и слишком большим количеством мнений. Робин и Виктория долго спорили о превосходстве английской и французской литературы, при этом оба были странно, но яростно преданы своим странам. Виктория настаивала на том, что лучшие теоретики Англии не могут сравниться с Вольтером или Дидро, и Робин мог бы отдать ей должное, если бы только она не насмехалась над переводами, которые он брал из Бодлиана, на том основании, что «они ничто по сравнению с оригиналом, с таким же успехом можно вообще его не читать». Виктория и Летти, хотя обычно они были довольно близки, казалось, всегда ссорились по поводу денег и того, действительно ли Летти считалась бедной, как она утверждала, только потому, что ее отец обделил ее.[35] А больше всего ссорились Летти и Рами, в основном из-за утверждения Рами, что Летти никогда не ступала ногой в колонии и поэтому не должна рассуждать о предполагаемых преимуществах британского присутствия в Индии.

— Я кое-что знаю об Индии, — настаивала Летти. — Я читала всевозможные эссе, я читала перевод Гамильтона «Письма индусского раджи»…

— О да? — спросил бы Рами. — Ту, где Индия — прекрасная индуистская страна, которую захватили тиранические мусульманские захватчики? Это та?

В этот момент Летти всегда защищалась, становилась угрюмой и раздражительной до следующего дня. Но это была не совсем ее вина. Рами, казалось, был особенно настроен спровоцировать ее, развенчать каждое ее утверждение. Гордая, правильная Летти с ее жесткой верхней губой олицетворяла собой все, что Рами презирал в англичанах, и Робин подозревал, что Рами не успокоится, пока не заставит Летти объявить об измене собственной стране.

Тем не менее, их ссоры не могли по-настоящему разлучить их. Напротив, эти споры только сближали их, заостряли грани и определяли, как по-разному они вписываются в паззл своей когорты. Они проводили все свое время вместе. По выходным они сидели за угловым столиком возле кафе Vaults & Garden и расспрашивали Летти о странностях английского языка, носителем которого была только она. («Что значит «солонина»? — требовал Робин. — Что такое солонина? Что вы все делаете со своей говядиной?»[36] — «А что такое welcher?[37] — спрашивала Виктория, оторвавшись от своего последнего грошового сериала. — Летиция, пожалуйста, во имя всего святого, что такое джиггер-дуббер?»[38]).

Когда Рами жаловался, что еда в зале настолько плоха, что он заметно теряет в весе (это было правдой; кухни Унив, когда они не подавали одно и то же чередование жесткого вареного мяса, несоленых жареных овощей и неотличимых друг от друга котлет, выставляли непонятные и несъедобные блюда с названиями вроде «Индийский огурец», «Черепаха, одетая западноиндийским способом» и что-то под названием «Китайское чило», очень малое из которых было халяльным), они прокрались на кухню и сделали блюдо из нута, картофеля и множества специй, которые Рами набрал на рынках Оксфорда. В результате получилось комковатое алое рагу, настолько острое, что всем показалось, будто их ударили по носу. Рами отказался признать поражение; вместо этого он заявил, что это еще одно доказательство его великого тезиса о том, что с британцами что-то не так, поскольку если бы они смогли достать настоящую куркуму и семена горчицы, то блюдо было бы намного вкуснее.

— В Лондоне есть индийские рестораны, — возразила Летти. — На Пикадилли можно заказать карри с рисом…

— Только если ты хочешь безвкусное пюре, — насмехался Рами. — Доедай свой нут.

Летти, жалобно фыркая, отказывалась от очередного кусочка. Робин и Виктория стоически продолжали запихивать ложки в рот. Рами сказал, что все они трусы — в Калькутте, по его словам, младенцы могут есть призрачный перец, не смыкая глаз. Но даже ему было трудно доесть огненно-красную массу на своей тарелке.

Робин не понимал, что у него есть, что он искал и наконец получил, пока однажды вечером в середине семестра они все не оказались в комнатах Виктории. Ее комната была, пожалуй, самой большой из всех их комнат, потому что никто из других пансионеров не хотел с ней жить, а значит, у нее была не только спальня, но и ванная, и просторная гостиная, где они собирались, чтобы закончить работу над курсовой после того, как Бодлиан закрывался в девять. В тот вечер они играли в карты, а не занимались, потому что профессор Крафт была в Лондоне на конференции, а значит, у них был свободный вечер. Но карты вскоре были забыты, потому что в комнате внезапно распространился сильный запах спелых груш, и никто из них не мог понять, что это такое, потому что они не ели груш, и потому что Виктория поклялась, что у нее в комнате их нет.

Потом Виктория каталась по земле, одновременно смеясь и визжа, потому что Летти все время кричала: «Где груша? Где она, Виктория? Где груша?» Рами пошутил про испанскую инквизицию, и Летти, подыгрывая ему, приказала Виктории вывернуть все карманы пальто, чтобы доказать, что ни в одном из них не спрятано сердцевина. Виктория повиновалась, но ничего не нашла, что вызвало у них очередную истерику. А Робин сидел за столом, наблюдая за ними, и улыбался, ожидая возобновления карточной игры, пока не понял, что этого не произойдет, потому что все они слишком много смеются, и, кроме того, карты Рами разложены на полу лицевой стороной вверх, так что продолжать бессмысленно. Затем он моргнул, потому что только что понял, что означал этот самый обыденный и необычный момент — что за несколько недель они стали тем, чего он так и не нашел в Хэмпстеде, тем, чего, как он думал, у него никогда больше не будет после Кантона: кругом людей, которых он любил так сильно, что у него болела грудь, когда он думал о них.

Семья.

Тогда он почувствовал укол вины за то, что любил их и Оксфорд так сильно, как любил.

Он обожал это место, действительно обожал. Несмотря на все ежедневные оскорбления, которые он терпел, прогулки по кампусу приводили его в восторг. Он просто не мог поддерживать, как Гриффин, отношение постоянной подозрительности или бунтарства; он не мог приобрести ненависть Гриффина к этому месту.

Но разве он не имел права быть счастливым? До сих пор он никогда не чувствовал такого тепла в груди, никогда не ждал утра с таким нетерпением, как сейчас. Вавилон, его друзья и Оксфорд — они открыли часть его самого, место солнечного света и принадлежности, которое он никогда не думал, что сможет почувствовать снова. Мир казался менее мрачным.

Он был ребенком, изголодавшимся по привязанности, которая теперь была у него в изобилии — и разве это так уж плохо, что он цепляется за то, что у него есть?

Он не был готов полностью посвятить себя «Гермесу». Но, ей-богу, он готов был убить за любого из своей когорты.

Позже Робин будет поражаться тому, что ему никогда не приходило в голову рассказать кому-то из них об «Обществе Гермеса». В конце концов, к концу Михайловского семестра он стал доверять им свою жизнь; он не сомневался, что если бы он бросился в замерзшую Изиду, любой из них нырнул бы в нее, чтобы спасти его. Однако Гриффин и «Общество Гермеса» принадлежали к дурным снам и теням; его когортой были солнце, тепло и смех, и он не мог представить, как можно соединить эти миры.

Лишь однажды у него возникло искушение что-то сказать. Однажды за обедом Рами и Летти спорили — в очередной раз — о британском присутствии в Индии. Рами считал оккупацию Бенгалии продолжающейся пародией; Летти полагала, что победа британцев при Пласси была более чем справедливым возмездием за то, что она считала ужасным обращением с заложниками со стороны Сирадж-уд-даулаха, и что британцам не нужно было вмешиваться, если бы Моголы не были такими ужасными правителями.

— И это не значит, что у вас все было так уж плохо, — сказала Летти. — В гражданской администрации полно индийцев, если только они квалифицированы…

— Да, где «квалифицированные» означает элитный класс, который говорит по-английски и ведет себя как подлиза к британцам, — сказал Рами. — Нами не управляют, нами неправильно управляют. То, что происходит с моей страной, не что иное, как грабеж. Это не открытая торговля, это финансовое кровопускание, это грабеж и разграбление. Мы никогда не нуждались в их помощи, а они создали этот образ из неуместного чувства превосходства.

— Если ты так думаешь, тогда что ты делаешь в Англии? — спросила Летти.

Рами посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Учусь, женщина.

— А, чтобы приобрести оружие для уничтожения Империи? — Она насмехалась. — Ты собираешься взять домой несколько серебряных слитков и начать революцию, да? Может, нам пойти в Вавилон и объявить о твоих намерениях?

На этот раз у Рами не нашлось быстрого ответа.

— Все не так просто, — сказал он после паузы.

— О, правда? — Летти нашла место, где было больно; теперь она была как собака с костью и не хотела отпускать ее. — Потому что мне кажется, что тот факт, что ты здесь, наслаждаешься английским образованием, как раз и делает англичан лучше. Если только в Калькутте нет лучшего языкового института?

— В Индии полно великолепных медресе, — огрызнулся Рами. — Что делает англичан лучше, так это оружие. Оружие и готовность использовать его против невинных людей.

— Так ты здесь, чтобы отправить серебро обратно тем мятежным сипаям, да?

Возможно, так и должно быть, почти сказал Робин. Возможно, это именно то, что нужно миру.

Но он остановил себя, прежде чем открыть рот. Не потому, что боялся разрушить доверие Гриффина, а потому, что не мог вынести того, как это признание разрушит жизнь, которую они построили для себя. И потому, что сам он не мог разрешить противоречие своего желания процветать в Вавилоне даже тогда, когда день ото дня становилось все яснее, насколько очевидно несправедливыми были основы его судьбы. Единственным способом оправдать свое счастье здесь, продолжать танцевать на грани двух миров, было продолжение ночного ожидания корреспонденции Гриффина — скрытый, молчаливый бунт, главной целью которого было успокоить его вину за то, что все это золото и блеск достались дорогой ценой.

Глава восьмая

Тогда мы считали ничуть не вульгарным, когда компания парней, которых три месяца назад выпороли, а дома им не разрешали выпить больше трех стаканов портвейна, садилась друг у друга в комнате за ананасами и мороженым и обжиралась шампанским и кларетом.

УИЛЬЯМ МЕЙКПИС ТЕККЕРЕЙ, «Книга о снобах»

В последние недели ноября Робин помог совершить еще три кражи для «Общества Гермеса». Все они проходили по той же эффективной, часовой схеме, что и первая — записка на подоконнике, дождливая ночь, полуночное рандеву и минимальный контакт с сообщниками, кроме быстрого взгляда и кивка. Он никогда не присматривался к другим оперативникам. Он не знал, были ли это одни и те же люди каждый раз. Он так и не узнал, что они украли и для чего использовали. Все, что он знал, это то, что Гриффин сказал, что его вклад помог в неясной борьбе с империей, и все, что он мог сделать, это довериться слову Гриффина.

Он все надеялся, что Гриффин вызовет его на очередную беседу за пределами «Витого корня», но, похоже, его сводный брат был слишком занят руководством глобальной организацией, в которой Робин был лишь небольшой частью.

Робин едва не попался во время своей четвертой кражи, когда третьекурсница по имени Кэти О'Нелл вошла в парадную дверь, когда он ждал в фойе. Кэти, к сожалению, была одной из самых болтливых старшекурсниц; она специализировалась на гэльском языке, и, возможно, из-за одиночества от того, что была одной из двух человек в своей области, она из кожи вон лезла, чтобы подружиться со всеми на факультете.

— Робин! — обратилась она к нему. — Что ты здесь делаешь так поздно?

— Забыл почитать Драйдена, — соврал он, похлопывая себя по карману, как будто только что спрятал туда книгу. — Оказалось, что я оставил ее в холле.

— О, Драйден, как жаль. Помню, Плэйфер заставлял нас обсуждать его неделями. Тщательно, но сухо.

— Ужасно сухо. — Он очень надеялся, что она продолжит; было уже пять минут двенадцатого.

— Он заставляет вас сравнивать переводы на уроках? — спросила Кэти. — Однажды он почти полчаса допрашивал меня из-за того, что я выбрала слово «красный» вместо «похожий на яблоко». К концу я чуть не вспотела в своей рубашке.

Шесть минут прошло. Глаза Робина метнулись к лестнице, потом к Кэти, потом снова к лестнице, пока он не понял, что Кэти выжидающе смотрит на него.

— О. — Он моргнул. — Кстати, о Драйдэне, мне действительно пора…

— О, прости, первый год действительно такой трудный, а тут я тебя задерживаю…

— В любом случае, рад тебя видеть…

— Дай мне знать, если я смогу чем-то помочь, — весело сказала она. — Поначалу это очень сложно, но потом будет легче, обещаю.

— Конечно. Обязательно — пока. — Ему было неловко, что он так резко ответил. Она была так мила, и такие предложения были особенно щедрыми, когда исходили от старшекурсников. Но все, о чем он мог думать, это о своих сообщниках наверху, и о том, что может случиться, если они спустятся в то же время, что и Кэти.

— Удачи. — Кэти помахала ему рукой и направилась в вестибюль. Робин вернулся в фойе и молился, чтобы она не обернулась.

Спустя вечность две фигуры в черном спешно спустились по противоположной лестнице.

— Что она сказала? — прошептал один из них. Его голос показался странно знакомым, хотя Робин был слишком растерян, чтобы попытаться определить его.

— Просто дружеское участие. — Робин толкнул дверь, и они втроем поспешили выйти в прохладную ночь. — Ты в порядке?

Но ответа не последовало. Они уже ушли, оставив его одного в темноте и под дождем.

Более осторожная личность ушла бы тогда из «Гермеса», не стала бы рисковать всем своим будущим из-за таких тонких как бритва возможностей. Но Робин вернулся и сделал это снова. Он помог в пятой краже, а затем и в шестой. Закончился Михайлов семестр, пролетели зимние каникулы, и начался Хилари семестр. Его сердце больше не стучало в ушах, когда он подходил к башне в полночь. Минуты между входом и выходом больше не казались чистилищем. Все стало казаться легким, это простое действие — дважды открыть дверь; настолько легким, что к седьмой краже он убедил себя, что не делает ничего опасного.

— Ты очень эффективен, — сказал Гриффин. — Им нравится работать с тобой, ты знаешь. Ты придерживаешься инструкций и не приукрашиваешь.

Через неделю после начала семестра Хилари Гриффин наконец-то соизволил встретиться с Робином лично. Они снова бодро шагали по Оксфорду, на этот раз следуя вдоль Темзы на юг, в сторону Кеннингтона. Встреча была похожа на промежуточный отчет об успеваемости перед суровым и редко появляющимся руководителем, и Робин наслаждался похвалой, стараясь не показаться задорным младшим братом.

— Значит, я хорошо работаю?

— Ты очень хорошо справляешься. Я очень доволен.

— Так ты теперь расскажешь мне больше о «Гермесе»? — спросил Робин. — Или, по крайней мере, скажешь мне, куда идут слитки? Что ты с ними делаешь?

Гриффин усмехнулся:

— Терпение.

Некоторое время они шли молча. Как раз в то утро была гроза. Изида текла быстро и шумно под туманным, темнеющим небом. Это был такой вечер, когда мир казался лишенным красок, как незавершенная картина, набросок, существующий только в серых тонах и тенях.

— Тогда у меня есть еще один вопрос, — сказал Робин. Я знаю, что теперь ты не расскажешь мне много о «Гермесе». Но хотя бы скажи мне, чем все это закончится.

— Чем все закончится?

— Я имею в виду — мое положение. Нынешнее положение кажется прекрасным — пока я не пойман, я имею в виду — но оно кажется, я не знаю, довольно неустойчивым.

— Конечно, оно неустойчивое, — сказал Гриффин. Ты будешь хорошо учиться, закончишь университет, а потом они попросят тебя делать всевозможные неблаговидные вещи для Империи. Или они поймают тебя, как ты сказал. В конце концов, все заканчивается, как это случилось с нами.

— Все ли в «Гермесе» покидают Вавилон?

— Я знаю очень немногих, кто остался.

Робин не знал, как к этому относиться. Он часто убаюкивал себя фантазиями о жизни после Вавилона — о пышной стипендии, если он этого хотел; о гарантии более оплачиваемых лет учебы в этих великолепных библиотеках, жизни в комфортабельном жилье колледжа и репетиторстве богатых студентов по латыни, если ему нужны дополнительные карманные деньги; или о захватывающей карьере, путешествующей за границу с покупателями книг и синхронными переводчиками. В «Чжуанцзы», которую он только что перевел вместе с профессором Чакраварти, фраза tǎntú[39] буквально означала «ровная дорога», метафорически — «спокойная жизнь». Именно этого он и хотел: гладкого, ровного пути к будущему без неожиданностей.

Единственным препятствием, конечно, была его совесть.

— Ты останешься в Вавилоне до тех пор, пока сможешь, — сказал Гриффин. — Я имею в виду, ты должен — небеса свидетельствуют, что нам нужно больше людей внутри. Но это становится все труднее и труднее, понимаешь. Ты обнаружишь, что не можешь примирить свое чувство этики с тем, что они просят тебя делать. Что произойдет, если они направят тебя на военные исследования? Когда они отправят тебя на границу в Новую Зеландию или Капскую колонию?

— Ты не можешь просто избежать этих заданий?

Гриффин рассмеялся.

— Военные контракты составляют более половины рабочих заказов. Они являются необходимой частью заявления о приеме на работу. Да и платят хорошо — большинство старших преподавателей разбогатели, сражаясь с Наполеоном. Как, по-твоему, старый добрый папа может содержать три дома? Это жестокая работа, которая поддерживает фантазию.

— И что дальше? — спросил Робин. — Как мне уйти?

— Просто. Ты инсценируешь свою смерть, а потом уходишь под землю.

— Это то, что ты сделал?

— Около пяти лет назад, да. И ты тоже, в конце концов. И тогда ты станешь тенью на кампусе, которым когда-то управлял, и будешь молиться, чтобы какой-нибудь другой первокурсник нашел в себе силы предоставить тебе доступ к твоим старым библиотекам. — Гриффин бросил на него косой взгляд. — Тебя не устраивает такой ответ, не так ли?

Робин колебался. Он не знал, как выразить свой страх. Да, в отказе от оксфордской жизни ради «Гермеса» была определенная привлекательность. Он хотел делать то же, что и Гриффин; он хотел получить доступ к внутренним делам «Гермеса», хотел увидеть, куда уходят украденные слитки и что с ними делают. Он хотел увидеть скрытый мир.

Но если он уйдет, он знал, что никогда не сможет вернуться.

— Это так тяжело — быть отрезанным, — сказал он. — От всего.

— Ты знаешь, как римляне откармливали своих дормисов? — спросил Гриффин.

Робин вздохнул.

— Гриффин.

— Твои наставники заставляли тебя читать Варро, не так ли? Он описывает глирарий в «Res Rustica».[40] Это довольно элегантное приспособление. Ты делаешь банку, только она перфорирована отверстиями, чтобы дормисы могли дышать, а поверхности отполированы так гладко, что сбежать невозможно. В углубления кладут еду, а чтобы мышам не было слишком скучно, делают выступы и дорожки. И самое главное — не допускать темноты, чтобы мыши всегда думали, что пришло время впадать в спячку. Они только и делают, что спят и откармливаются.

— Хорошо, — нетерпеливо сказал Робин. — Хорошо. Я понял картину.

— Я знаю, это трудно, — сказал Гриффин. — Трудно отказаться от атрибутов своего положения. Ты все еще любишь свою стипендию, ученые мантии и винные вечеринки, я уверен…

— Дело не в винных вечеринках, — настаивал Робин. — Я не… я имею в виду, я не хожу на винные вечеринки. И дело не в стипендии, и не в дурацких нарядах. Просто… я не знаю, это такой скачок.

Как он мог это объяснить? Вавилон представлял собой нечто большее, чем материальный комфорт. Вавилон был причиной того, что его место в Англии, почему он не попрошайничал на улицах Кантона. Вавилон был единственным местом, где его таланты имели значение. Вавилон был безопасностью. И, возможно, все это было морально ущемлено, да — но так ли уж неправильно хотеть выжить?

— Не беспокойся, — сказал Гриффин. — Никто не просит тебя покидать Оксфорд. Это неразумно со стратегической точки зрения. Видишь ли, я свободен, и я счастлив снаружи, но я также не могу попасть в башню. Мы в ловушке симбиотических отношений с рычагами власти. Нам нужно их серебро. Нам нужны их инструменты. И, как бы нам ни было неприятно это признавать, мы извлекаем пользу из их исследований.

Он подтолкнул Робина. Это был братский жест, но ни один из них в этом не разбирался, и он получился более угрожающим, чем, возможно, хотел сказать Гриффин.

— Ты читаешь и остаешься внутри. Не беспокойся о противоречии. Твоя вина смягчена, пока что. Наслаждайся своим глирариумом, маленький дормус.

Гриффин оставил его на углу Вудстока. Робин смотрел, как его тонкая фигура исчезает на улице, как его пальто хлопает вокруг него, словно крылья огромной птицы, и удивлялся, как он может одновременно восхищаться и негодовать на кого-то.

В классическом китайском языке иероглиф 二心 обозначал нелояльные или предательские намерения; буквально он переводится как «два сердца». И Робин оказался в невозможной ситуации: он дважды любил то, что предал.

Он действительно обожал Оксфорд и свою жизнь в Оксфорде. Было очень приятно находиться среди баблеров, которые во многих отношениях были самой привилегированной группой студентов. Если они выставляли напоказ свою принадлежность к Вавилону, им разрешалось посещать любую из библиотек колледжа, включая абсурдно великолепную Кодрингтон, в которой на самом деле не хранилось никаких нужных им справочных материалов, но которую они все равно посещали, потому что ее высокие стены и мраморные полы позволяли им чувствовать себя очень величественно. Все их жизненные расходы были взяты на попечение. В отличие от других слуг, им не приходилось подавать еду в зал или убирать комнаты наставников. Их комната, питание и обучение оплачивались непосредственно Вавилонем, так что они даже не видели счетов. Кроме того, они получали стипендию в двадцать шиллингов в месяц, а также имели доступ к фонду по своему усмотрению, который они могли использовать для покупки любых материалов, которые им нравились. Если им удавалось доказать, что авторучка с золотым колпачком поможет в учебе, Вавилон оплачивал ее.

Значение этого никогда не приходило Робину в голову, пока однажды вечером он не наткнулся на Билла Джеймсона в общей комнате, который с жалким выражением лица выводил цифры на листе бумаги.

— В этом месяце это баттлы, — объяснил он Робину. — Я перерасходовал все, что мне прислали из дома, и мне все время не хватает.

Цифры на бумажке поразили Робина; он никогда не думал, что обучение в Оксфорде может быть таким дорогим.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— У меня есть несколько вещей, которые я могу заложить, чтобы покрыть разницу до следующего месяца. Или я откажусь от нескольких блюд до тех пор. — Джеймсон поднял взгляд. Он выглядел отчаянно неловко. — Я говорю, и мне очень неприятно спрашивать, но как ты думаешь…

— Конечно, — поспешно сказала Робин. — Сколько тебе нужно?

— Я бы не стал, но расходы в этом семестре — они берут с нас деньги за вскрытие трупов для Анатомии, я действительно…

— Не упоминай об этом. — Робин потянулся в карман, достал кошелек и начал отсчитывать монеты. Он чувствовал себя ужасно претенциозно, когда делал это — он только что получил свою стипендию от казначея этим утром, и он надеялся, что Джеймсон не думает, что он всегда ходит с таким набитым кошельком. — Это, по крайней мере, покроет расходы на питание?

— Ты просто ангел, Свифт. Я расплачусь с тобой первым делом в следующем месяце. — Джеймсон вздохнул и покачал головой. — Вавилон. Они заботятся о тебе, не так ли?

Они позаботились. Вавилон был не только очень богат, но и уважаем. Их факультет был самым престижным в Оксфорде. Именно Вавилонем хвастались новые студенты, показывая приезжим родственникам кампус. Именно студент Вавилона неизменно выигрывал ежегодную премию канцлера Оксфорда, присуждаемую за лучшее сочинение латинского стиха, а также стипендию Кенникотта по ивриту. Именно студенты Вавилона были приглашены на специальные приемы[41] с политиками, аристократами и невообразимо богатыми людьми, которые составляли клиентуру лобби. Однажды прошел слух, что на ежегодной вечеринке в саду факультета будет присутствовать сама принцесса Виктория; это оказалось ложью, но она подарила им новый мраморный фонтан, который был установлен на зеленом участке через неделю, и который профессор Плэйфер заколдовал, чтобы он выбрасывал высокие сверкающие дуги воды в любое время суток.

К середине семестра Хилари, как и все Вавилоневцы до них, Робин, Рами, Виктория и Летти впитали в себя невыносимое превосходство ученых, которые знали, что у них есть власть в кампусе. Их очень забавляло, как приезжие ученые, которые либо снисходительно относились к ним, либо игнорировали их в коридоре, начинали ластиться и жать им руки, когда они рассказывали, что изучают перевод. Они не раз упоминали о том, что у них есть доступ в общую комнату старшекурсников, которая была очень красивой и недоступной для других студентов, хотя, по правде говоря, они редко проводили там много времени, поскольку трудно было вести обычный разговор, когда в углу храпел древний морщинистый дон.

Теперь Виктория и Летти, понимая, что присутствие женщин в Оксфорде — это скорее открытый секрет, чем откровенное табу, начали потихоньку отращивать волосы. Однажды Летти даже появилась в зале на ужине в юбке вместо брюк. Мальчики из Универа перешептывались и показывали пальцами, но персонал ничего не сказал, и ей подали три блюда и вино без происшествий.

Но были и значительные причины, по которым они не принадлежали себе. Никто не стал бы обслуживать Рами ни в одном из их любимых пабов, если бы он пришел первым. Летти и Виктории нельзя было брать книги из библиотеки без присутствия студента мужского пола, который мог бы за них поручиться. Владельцы магазинов принимали Викторию за горничную Летти или Робина. Портье регулярно просили всех четверых не наступать на зелень, так как это запрещено, в то время как другие мальчики топтали так называемую нежную траву вокруг них.

Более того, им всем потребовалось несколько месяцев, чтобы научиться говорить как оксфордцы. Оксфордский английский отличался от лондонского и был разработан в основном благодаря склонности студентов к искажению и сокращению практически всего. Magdalene произносилось как maudlin; по тому же принципу St Aldate's стал St Old's. Magna Vacatio превратилась в Long Vacation, а Long Vacation — в Long. New College стал New; St Edmund's стал Teddy. Прошло несколько месяцев, прежде чем Робин привык произносить «Унив», когда имел в виду «Университетский колледж». Посиделки — это вечеринка с большим количеством гостей; «пидж» — сокращение от «пиджинхолл», что, в свою очередь, означало один из деревянных ящиков, где сортировалась их почта.

Владение языком также подразумевало целый ряд социальных правил и негласных условностей, которые, как боялся Робин, он никогда не сможет понять до конца. Никто из них не мог понять, например, этикет визитных карточек, или как вообще можно вклиниться в социальную экосистему колледжа, или как работает множество разных, но пересекающихся уровней этой экосистемы.[42] До них постоянно доходили слухи о диких вечеринках, ночах в пабе, выходящих из-под контроля, собраниях тайных обществ и чаепитиях, на которых такой-то и такой-то был ужасно груб со своим наставником или такой-то и такой-то оскорблял чью-то сестру, но они никогда не были свидетелями этих событий лично.

— Почему нас не приглашают на винные вечеринки? — спросил Рами. — Мы восхитительны.

— Ты не пьешь вино, — заметила Виктория.

— Ну, я бы хотел оценить атмосферу…

— Это потому, что ты сам не устраиваешь винных вечеринок, — сказала Летти. — Это экономика, основанная на принципе «отдай и возьми». Кто-нибудь из вас когда-нибудь передавал визитную карточку?

— Не думаю, что я когда-нибудь видел визитную карточку, — сказал Робин. — Есть ли в этом какое-то искусство?

— О, это довольно просто, — сказал Рами. — За Пенденниса, эсквайра, адское чудовище, я дам тебе сегодня выпить. Чтоб ты сдох, твой враг, Мирза. Да?

— Очень вежливо. — Летти фыркнула. — Неудивительно, что вы не королевская семья колледжа.

Они определенно не были королевскими особами колледжа. Даже белые баблеры, которые учились на курс старше их, не были королевскими особами колледжа, потому что Вавилон держал их всех слишком занятыми курсовой работой, чтобы наслаждаться общественной жизнью. Этот ярлык мог описать только второй курс Универа по имени Элтон Пенденнис и его друзей. Все они были джентльменами-коммонерами, что означало, что они платили большие взносы в университет, чтобы избежать вступительных экзаменов и пользоваться привилегиями стипендиатов колледжа. Они сидели за высоким столом в холле, жили в квартирах гораздо лучше, чем общежития на Мэгпи-лейн, и играли в снукер в общей комнате старших, когда им вздумается. По выходным они наслаждались охотой, теннисом и бильярдом, а каждый месяц отправлялись на автобусе в Лондон на званые ужины и балы. Они никогда не делали покупок на Хай-стрит; все новинки моды, сигары и аксессуары привозились прямо из Лондона в их апартаменты продавцами, которые даже не утруждали себя называнием цен.

Летти, выросшая в окружении таких мальчишек, как Пенденнис, сделала его и его друзей объектом постоянного потока язвительных замечаний. «Богатые мальчики учатся на деньги своего отца. Держу пари, они никогда в жизни не открывали учебник». «Я не знаю, почему Элтон считает себя таким красивым. Губы у него девчачьи, ему не следует так дуться. Эти двубортные фиолетовые пиджаки выглядят нелепо. И я не знаю, почему он продолжает говорить всем, что у него есть взаимопонимание с Кларой Лилли. Я знаю Клару, и она обручена со старшим мальчиком Вулкоттов…»

И все же Робин не мог не завидовать этим мальчикам — тем, кто родился в этом мире и произносил его коды как носители языка. Когда он увидел Элтона Пенденниса и его компанию, прогуливающихся и смеющихся по зелени, он не мог не представить, хотя бы на мгновение, каково это — быть частью этого круга. Ему нужна была жизнь Пенденниса, не столько ради материальных удовольствий — вина, сигар, одежды, ужинов, — сколько ради того, что она собой представляла: уверенности в том, что в Англии ему всегда будут рады. Если бы он только мог достичь беглости речи Пенденниса или хотя бы подражать ей, то он тоже вписался бы в гобелен этой идиллической жизни в университетском городке. И он больше не будет иностранцем, на каждом шагу сомневающимся в своем произношении, а станет местным жителем, чья принадлежность не может быть поставлена под сомнение или отменена.

Для Робина было большим потрясением, когда однажды вечером он обнаружил в своем кармане открытку из тисненой канцелярской бумаги. Она гласила:

Робин Свифт!

Буду признателен за удовольствие выпить в вашей компании в следующую пятницу — в семь часов, если вы хотите быть там к началу или в любое разумное время после этого, мы не привередливы.

Письмо было подписано очень впечатляющим каллиграфическим почерком, на расшифровку которого у Робин ушло мгновение: «Элтон Пенденнис».

— Мне кажется, ты делаешь из мухи слона, — сказал Рами, когда Робин показал им карточку. — Только не говори мне, что ты действительно пойдешь.

— Я не хочу быть грубым, — слабо ответил Робин.

— Кому какое дело, что Пенденнис считает тебя грубым? Он пригласил тебя не из-за твоих безупречных манер, он просто хочет подружиться с кем-нибудь из Вавилона.

— Спасибо, Рами.

Рами отмахнулся от этого.

— Вопрос в том, почему ты? Я бесконечно более очарователен.

— Ты недостаточно благороден, — сказала Виктория. — Робин — да.

— Я не понимаю, что кто-то подразумевает под словом «благородство», — сказал Рами. — Люди всегда говорят об этом в отношении высокопоставленных и высокородных. Но что это значит на самом деле? Значит ли это, что ты очень богат?

— Я имею в виду это в контексте манер, — сказала Виктория.

— Очень смешно, — сказал Рами. — Но дело не в манерах, я думаю. Дело в том, что Робин считается белым, а мы нет.

Робин не мог поверить, что они были так грубы в этом вопросе.

— Не исключено, что им просто нужна моя компания?

— Не исключено, просто маловероятно. Ты ужасно общаешься с незнакомыми людьми.

— Я не ужасен.

— Ты тоже. Ты всегда зажимаешься и отступаешь в угол, как будто в тебя собираются стрелять. — Рами сложил руки и наклонил голову. — Зачем ты хочешь пообедать с ними?

— Я не знаю. Это просто винная вечеринка.

— Винная вечеринка, а что потом? — упорствовал Рами. — Думаешь, они сделают тебя одним из парней? Ты надеешься, что они возьмут тебя в клуб Буллингдон?

Клуб на Буллингдон Грин был эксклюзивным заведением общественного питания и спорта, где молодые люди могли скоротать день за охотой или игрой в крикет. Членство в клубе присваивалось по таинственным основаниям, которые, казалось, сильно коррелировали с богатством и влиянием. Несмотря на весь престиж Вавилона, никто из студентов Вавилона, которых знал Робин, не надеялся, что их когда-нибудь пригласят.

— Возможно, — сказал Робин, чтобы не быть голословным. Было бы здорово заглянуть внутрь.

— Ты взволнован, — обвинил Рами. — Ты надеешься, что они полюбят тебя.

— Это нормально — признать, что ты ревнуешь.

— Не плачь, когда они выльют вино на твою рубашку и будут обзываться.

Робин усмехнулась.

— Ты не будешь защищать мою честь?

Рами похлопал его по плечу.

— Укради для меня пепельницу; я заложу ее, чтобы расплатиться с Джеймсоном.

Почему-то именно Летти больше всех противилась тому, чтобы Робин принял приглашение Пенденниса. Когда они вышли из кофейни в библиотеку, уже после того, как разговор перешел в другое русло, она потянула его за локоть, пока они не отстали на несколько шагов от Рами и Виктории.

— Эти мальчики нехорошие, — сказала она. — Они распутные, праздные, они плохо влияют.

Робин рассмеялся.

— Это всего лишь винная вечеринка, Летти.

— Так почему ты хочешь пойти? — надавила она. — Ты даже почти не пьешь.

Он не мог понять, почему она придает этому такое значение.

— Мне просто любопытно, вот и все. Наверное, это будет ужасно.

— Так не ходи, — настаивала она. Просто выброси карточку.

— Ну нет, это грубо. И у меня действительно нет ничего на этот вечер…

— Ты можешь провести его с нами, — сказала она. — Рами хочет что-нибудь приготовить.

— Рами всегда что-то готовит, и это всегда ужасно на вкус.

— О, тогда ты надеешься, что они примут тебя в свои ряды? — Она приподняла бровь. — Свифт и Пенденнис, закадычные друзья, это то, чего ты хочешь?

Он почувствовал вспышку раздражения.

— Вы действительно так боитесь, что я найду себе других друзей? Поверь мне, Летиция, ничто не сравнится с твоей компанией.

— Понятно. — К его шоку, ее голос прервался. Он заметил, что ее глаза стали очень красными. Неужели она вот-вот заплачет? Что с ней было не так? — Так вот как все обстоит.

— Это всего лишь винная вечеринка, — сказал он, расстроившись. — В чем дело, Летти?

— Неважно, — сказала она и ускорила шаг. — Пей с кем хочешь.

— Я так и сделаю, — огрызнулся он, но она уже оставила его далеко позади.

В без десяти семь в следующую пятницу Робин надел свой единственный хороший пиджак, достал из-под кровати бутылку портвейна, купленную в «Тейлоре», и пошел к квартирам на Мертон-стрит. Он без труда нашел комнаты Элтона Пенденниса. Еще до того, как он прошел по улице, он услышал громкие голоса и несколько аритмичную фортепианную музыку, доносившуюся из окон.

Ему пришлось постучать несколько раз, прежде чем кто-то услышал его. Дверь распахнулась, и на пороге появился русоволосый мальчик, имя которого Робин помнил смутно — Сен-Клауд.

— О, — сказал он, оглядывая Робина с ног до головы прищуренными глазами. Он выглядел довольно пьяным. — Ты пришел.

— Это показалось вежливым, — сказал Робин. — Так как я был приглашен?

Он ненавидел, когда его голос переходил в вопрос.

Сен-Клу моргнул ему, затем повернулся и неопределенным жестом указал внутрь:

— Ну, пойдем.

В гостиной на шезлонгах сидели еще трое мальчиков, от которых так разило сигарным дымом, что Робин закашлялся, когда вошел.

Все мальчики столпились вокруг Элтона Пенденниса, как листья вокруг цветка. Вблизи оказалось, что отзывы о его внешности ничуть не преувеличены. Он был одним из самых красивых мужчин, которых Робин когда-либо встречал, воплощением байронического героя. Его глаза под капюшоном были обрамлены густыми темными ресницами; его пухлые губы могли бы показаться девичьими, как обвиняла Летти, если бы их не подчеркивала такая сильная, квадратная челюсть.

— Дело не в компании, а в скуке, — говорил он. — В Лондоне весело в течение сезона, но потом ты начинаешь видеть одни и те же лица из года в год, а девушки не становятся красивее, только старше. Побывав на одном балу, ты можешь побывать на всех. Знаешь, один из друзей моего отца однажды пообещал своим близким знакомым, что сможет оживить их собрания. Он приготовил замысловатый званый ужин, а затем велел своим слугам пойти и разослать приглашения всем нищим и бездомным бродягам, которые попадались им на пути. Когда его друзья прибыли, они увидели этих пестрых бродяг, пьяных в стельку и танцующих на столах — это было уморительно, я бы сам хотел, чтобы меня пригласили.

На этом шутка закончилась; аудитория засмеялась в такт. Пенденнис, закончив свой монолог, поднял голову.

— О, привет. Робин Свифт, не так ли?

К этому моменту неуверенный оптимизм Робина в том, что это будет хорошее время, испарился. Он чувствовал себя опустошенным.

— Это я.

— Элтон Пенденнис, — сказал Пенденнис, протягивая Робин руку для пожатия. — Мы очень рады, что ты смог прийти.

Он обвел комнату сигарой, пуская дым, пока знакомил гостей.

— Это Винси Вулкомб. — Рыжеволосый мальчик, сидевший рядом с Пенденнисом, дружески помахал Робину рукой.

— Милтон Сен-Клауд, который обеспечивал нам музыкальное сопровождение. — Рыжеволосый, веснушчатый Сен-Клауд, который занял место перед пианино, лениво кивнул, а затем продолжил выводить беззвучную последовательность.

— А Колин Торнхилл — ты его знаешь.

— Мы соседи по Мэгпай-лейн, — охотно ответил Колин. — Робин живет в седьмой комнате, а я в третьей…

— Так ты говорил, — сказал Пенденнис. — Много раз, на самом деле.

Колин запнулся. Робин пожалел, что Рами не было рядом; он никогда не встречал человека, способного уничтожить Колина одним взглядом.

— Хочешь выпить? — спросил Пенденнис. На столе была собрана такая богатая коллекция спиртного, что у Робина закружилась голова от одного взгляда на нее. — Угощайся, чем хочешь. Мы никогда не можем договориться об одном и том же напитке. Портвейн и херес сцеживают вон там — о, я вижу, ты что-то принес, просто поставь на стол. — Пенденнис даже не взглянул на бутылку. — Вот абсент, вот ром — о, осталось только немного джина, но не стесняйся допить бутылку, она не очень хорошая. И мы заказали десерт в Sadler's, так что, пожалуйста, угощайтесь, иначе он испортится, если будет стоять в таком виде.

— Просто немного вина, — сказал Робин. — Если оно у вас есть.

Его коллеги редко пили вместе из уважения к Рами, и ему еще предстояло получить подробные знания о видах и марках алкоголя и о том, что выбор напитка говорит о характере человека. Но профессор Ловелл всегда пил вино за ужином, поэтому вино казалось безопасным.

— Конечно. Есть кларет, портвейн и мадера, если хочется чего-нибудь покрепче. Сигару?

— О, нет, ничего страшного, но мадера хороша, спасибо. — Робин отступил на единственное свободное место, неся очень полный бокал.

— Так ты — баблер, — сказал Пенденнис, откинувшись на спинку стула.

Робин потягивал свое вино, стараясь соответствовать вялости Пенденниса. Как можно сделать так, чтобы такая расслабленная поза выглядела так элегантно?

— Так нас называют.

— Чем ты занимаешься? Китайский?

— Мандарин — моя специальность, — сказал Робин. — Хотя я также изучаю сравнение с японским и, в конце концов, санскрит…

— Так ты, значит, китаец? — Пенденнис надавил. — Мы не были уверены — я думаю, что ты похож на англичанина, но Колин поклялся, что ты восточный.

— Я родился в Кантоне, — терпеливо сказал Робин. — Хотя я бы сказал, что я тоже англичанин.

— Я знаю Китай, — вмешался Вулкомб. — Кубла Хан.

Наступила короткая пауза.

— Да, — сказал Робин, задаваясь вопросом, должно ли это высказывание что-то значить.

— Поэма Кольриджа, — уточнил Вулкомб. — Очень восточное произведение литературы. Но в то же время очень романтичное.

— Как интересно, — сказал Робин, изо всех сил стараясь быть вежливым. — Я должен прочитать его.

Снова наступила тишина. Робин почувствовал некоторое давление, чтобы поддержать разговор, поэтому он попытался перевести вопрос в другое русло.

— Так что — я имею в виду, что вы все собираетесь делать? С вашими дипломами, я имею в виду.

Они рассмеялись. Пенденнис положил подбородок на руку.

— Делать, — проговорил он, — это такое пролетарское слово. Я предпочитаю жизнь ума.

— Не слушай его, — сказал Вулкомб. — Он собирается жить в своем поместье и подвергать всех своих гостей великим философским наблюдениям до самой смерти. Я буду священнослужителем, Колин — солиситором. Милтон собирается стать врачом, если найдет в себе силы ходить на лекции.

— Так вы здесь не готовитесь ни к какой профессии? — спросил Робин у Пенденниса.

— Я пишу, — сказал Пенденнис с нарочитым безразличием, как люди, которые очень тщеславны, вываливают куски информации, которые, как они надеются, станут предметом восхищения. — Я пишу стихи. Пока что у меня мало что получается…

— Покажи ему, — крикнул Колин, как раз вовремя. — Покажи ему. Робин, это так глубоко, подожди, пока ты это услышишь…

— Хорошо. — Пенденнис наклонился вперед, все еще изображая нежелание, и потянулся к стопке бумаг, которые, как понял Робин, все это время лежали на журнальном столике. — Итак, это ответ на «Озимандиаса» Шелли[43], который, как ты знаешь, является одой неумолимому опустошению времени против всех великих империй и их наследия. Только я утверждаю, что в современную эпоху наследие может быть создано надолго, и в Оксфорде действительно есть великие люди, способные выполнить такую монументальную задачу. — Он прочистил горло. — Я начал с той же строки, что и Шелли — я встретил путешественника из античной страны…

Робин откинулся назад и осушил остатки своей мадеры. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что стихотворение закончилось, и требуется его оценка.

— У нас в Вавилоне есть переводчики, работающие над поэзией, — промолвил он, не найдя ничего лучшего.

— Конечно, это не одно и то же, — сказал Пенденнис. — Перевод поэзии — это занятие для тех, кто сам не обладает творческим огнем. Они могут добиваться лишь остаточной славы, переписывая чужие произведения.

Робин насмешливо хмыкнул.

— Я не думаю, что это правда.

— Ты не знаешь, — сказал Пенденнис. — Ты не поэт.

— Вообще-то… — Робин некоторое время возился с ножкой своего стакана, затем решил продолжить разговор. — Я думаю, что перевод во многих отношениях может быть гораздо сложнее, чем оригинальное сочинение. Поэт волен говорить все, что ему нравится, понимаешь — он может выбирать из любого количества лингвистических трюков на языке, на котором он сочиняет. Выбор слов, порядок слов, звучание — все они имеют значение, и без одного из них все рушится. Вот почему Шелли писал, что переводить поэзию так же мудро, как бросать фиалку в горнило.[44] Поэтому переводчик должен быть переводчиком, литературным критиком и поэтом одновременно — он должен прочитать оригинал достаточно хорошо, чтобы понять все механизмы игры, передать его смысл с максимально возможной точностью, а затем перестроить переведенный смысл в эстетически приятную структуру на языке перевода, которая, по его мнению, соответствует оригиналу. Поэт бежит по лугу без оглядки. Переводчик танцует в кандалах.

К концу этой речи Пенденнис и его друзья смотрели на него, откинув челюсти и недоумевая, как будто не знали, что о нем думать.

— Танцы в кандалах, — сказал Вулкомб после паузы. — Это прекрасно.

— Но я не поэт, — сказал Робин, немного более злобно, чем собирался. — Так что, действительно, что я знаю?

Его беспокойство полностью рассеялось. Он больше не беспокоился о том, как он выглядит, правильно ли застегнут его пиджак, не оставил ли он крошки у себя во рту. Ему не нужно было одобрение Пенденниса. Ему вообще было безразлично одобрение этих юношей.

Истина этой встречи поразила его с такой ясностью, что он едва не рассмеялся вслух. Они не оценивали его на предмет членства. Они пытались произвести на него впечатление — и, произведя на него впечатление, продемонстрировать собственное превосходство, доказать, что быть баблером не так хорошо, как быть одним из друзей Элтона Пенденниса.

Но Робин не был впечатлен. Неужели это вершина оксфордского общества? Это? Ему было жаль их — этих мальчиков, которые считали себя эстетами, которые думали, что их жизнь настолько рафинирована, насколько может быть рафинированной жизнь экзаменуемого. Но им никогда не выгравировать слово в серебряном слитке и не почувствовать, как тяжесть его смысла отдается в их пальцах. Они никогда не изменят структуру мира, просто пожелав этого.

— Так вот чему вас учат в Вавилоне? — Вулкомб выглядел слегка потрясенным. Никто, похоже, никогда не перечил Элтону Пенденнису.

— Этому и еще кое-чему, — сказал Робин. Он чувствовал пьянящий прилив сил каждый раз, когда говорил. Эти мальчишки были ничтожествами; при желании он мог уничтожить их одним словом. Он мог вскочить на диван и швырнуть вино на шторы без всяких последствий, потому что ему просто было все равно. Этот прилив пьянящей уверенности был ему совершенно чужд, но чувствовал он себя очень хорошо. — Конечно, истинная суть Вавилона — это обработка серебра. А все, что касается поэзии, — это всего лишь теория.

Он говорил, как на духу. Он имел лишь очень смутное представление о теории, лежащей в основе обработки серебра, но все, что он только что сказал, звучало хорошо, а играло еще лучше.

— Ты занимался обработкой серебра? — нажал Сен-Клу. Пенденнис бросил на него раздраженный взгляд, но Сен-Клауд продолжал. — Это сложно?

— Я еще только учусь основам, — сказал Робин. — У нас два года курсовой работы, потом год стажировки на одном из этажей, а потом я буду гравировать слитки самостоятельно.

— Можешь показать нам? — спросил Пенденнис. — Могу ли я это сделать?

— Это тебе не подойдет.

— Почему? — спросил Пенденнис. — Я знаю латынь и греческий.

— Ты не знаешь их достаточно хорошо, — сказал Робин. — Ты должен жить и дышать языком, а не просто время от времени продираться сквозь текст. Ты видишь сны на других языках, кроме английского?

— А ты? — Пенденнис выстрелил в ответ.

— Ну, конечно, — сказал Робин. — В конце концов, я китаец.

В комнате снова воцарилась неопределенная тишина. Робин решил избавить их от страданий.

— Спасибо за приглашение, — сказал он, вставая. — Но я должен отправиться в библиотеку.

— Конечно, — сказал Пенденнис. — Я уверен, что они очень вас занимают.

Никто ничего не сказал, пока Робин забирал свое пальто. Пенденнис лениво наблюдал за ним сквозь прикрытые глаза, медленно потягивая мадеру. Колин быстро моргал; его рот открывался раз или два, но ничего не выходило. Милтон сделал отчаянный жест, чтобы встать и проводить его до двери, но Робин махнул ему рукой.

— Ты сможешь найти выход? — спросил Пенденнис.

— Я уверен, что все в порядке, — сказал Робин через плечо, уходя. — Это место не такое уж большое.

На следующее утро он пересказал все своей когорте под громкий смех.

— Прочти мне еще раз его стихотворение, — попросила его Виктория. — Пожалуйста.

— Я не помню всего, — сказал Робин. — Но дай мне подумать — подожди, да, там была еще одна строчка, кровь нации текла по его благородным щекам…

— Нет — о, Боже…

— И дух Ватерлоо в его вдовьей пике…

— Я не понимаю, о чем вы все говорите, — сказал Рами. — Этот человек — поэтический гений.

Только Летти не рассмеялась.

— Мне жаль, что ты не очень хорошо провел время, — сказала она холодно.

— Ты была права, — сказал Робин, стараясь быть великодушным. — Они дураки, ясно? Я никогда не должен был отказываться от тебя, дорогая, милая, трезвая Летти. Ты всегда и во всем права.

Летти ничего не ответила. Она взяла свои книги, вытерла пыль с брюк и вышла из «Баттери». Виктория встала на полпути, как будто собираясь погнаться за ней, затем вздохнула, покачала головой и села на место.

— Отпусти ее, — сказал Рами. — Давайте не будем портить хороший день.

— Она всегда такая? — спросил Робин. — Я не понимаю, как ты можешь жить с ней.

— Ты ее раздражаешь, — сказала Виктория.

— Не защищай ее…

— Ты защищаешь, — сказала Виктория. — Вы оба защищаете, не притворяйтесь, что это не так; вам нравится заставлять ее срываться.

— Только потому, что она все время в таком состоянии, — насмехался Рами. — С тобой она совсем другой человек, или ты просто адаптировалась?

Виктория смотрела туда-сюда между ними. Казалось, она пыталась что-то решить. Затем она спросила:

— Ты знал, что у нее есть брат?

— Что, у какого-то набоба в Калькутте? — спросил Рами.

— Он умер, — сказала Виктория. — Он умер год назад.

Ох. Рами моргнул.

— Жаль.

— Его звали Линкольн. Линкольн и Летти Прайс. В детстве они были так близки, что все друзья их семьи называли их близнецами. Он поступил в Оксфорд за несколько лет до нее, но у него и вполовину не было такого книжного ума, как у нее, и каждые каникулы они с отцом злобно ругались из-за того, как он растрачивает свое образование. Он был больше похож на Пенденниса, чем на кого-либо из нас, если вы понимаете, о чем я. Однажды вечером он пошел пить. На следующее утро в дом Летти пришли полицейские и сказали, что нашли тело Линкольна под телегой. Он заснул у дороги, и водитель заметил его под колесами только через несколько часов. Должно быть, он умер где-то перед рассветом.

Рами и Робин молчали; ни один из них не мог придумать, что сказать. Они чувствовали себя как наказанные школьники, как будто Виктория была их строгой гувернанткой.

— Через несколько месяцев она приехала в Оксфорд, — сказала Виктория. — Ты знаешь, что в Вавилоне есть общий вступительный экзамен для абитуриентов, не имеющих особых рекомендаций? Она сдала его и прошла. Это был единственный факультет в Оксфорде, на который принимали женщин. Она всегда хотела поступить в Вавилон — она готовилась к этому всю свою жизнь, — но отец все время отказывал ей. Только после смерти Линкольна отец разрешил ей приехать и занять его место. Плохо иметь дочь в Оксфорде, но еще хуже не иметь детей в Оксфорде вообще. Разве это не ужасно?

— Я не знал, — сказал Робин, устыдившись.

— Мне кажется, вы оба не совсем понимаете, как трудно быть женщиной здесь, — сказала Виктория. — На бумаге они, конечно, либеральны. Но они так мало думают о нас. Наша хозяйка роется в наших вещах, когда нас нет дома, как будто ищет доказательства того, что мы завели любовников. Каждая наша слабость свидетельствует о худших теориях о нас, которые гласят, что мы хрупкие, истеричные и слишком слабоумные от природы, чтобы справиться с той работой, которую нам предстоит выполнять.

— Полагаю, это означает, что мы должны извинить ее за то, что она постоянно ходит, как будто у нее в заднице стержень, — пробормотал Рами.

Виктория бросила на него насмешливый взгляд.

— Да, иногда она невыносима. Но она не пытается быть жестокой. Ей страшно, что она не должна быть здесь. Она боится, что все хотят, чтобы она была ее братом, и боится, что ее отправят домой, если она хоть немного переступит черту. Прежде всего, она боится, что кто-то из вас может пойти по пути Линкольна. Полегче с ней, вы двое. Вы не знаете, как много в ее поведении продиктовано страхом.

— Ее поведение, — сказал Рами, — продиктовано самопоглощением.

— Как бы то ни было, мне придется жить с ней. — Лицо Виктории напряглось; она выглядела очень раздраженной на них обоих. — Так что простите меня, если я попытаюсь сохранить мир.

Летти никогда не дулась долго, и вскоре она выразила свое молчаливое прощение. Когда на следующий день они вошли в кабинет профессора Плэйфера, она ответила на неуверенную улыбку Робина своей собственной. Кивнула Виктории, когда он бросил взгляд в ее сторону. Летти знала, что Робин и Рами знают, знала, что они сожалеют, и сама сожалела и даже немного смущалась, что так драматизировала ситуацию. Больше ничего нельзя было сказать.

Между тем, были и более захватывающие дебаты. На занятиях профессора Плейфера в том семестре они зациклились на идее верности.

— Переводчиков постоянно обвиняют в неверности, — бушевал профессор Плейфер. — Так что же это значит, эта верность? Верность кому? Тексту? Аудитории? Автору? Отличается ли верность от стиля? От красоты? Начнем с того, что писал Драйден об «Энеиде». Я постарался сделать так, чтобы Вергилий говорил по-английски так, как говорил бы он сам, родись он в Англии и в наш век. — Он оглядел класс. — Кто-нибудь здесь считает это верностью?

— Я укушу, — сказал Рами. — Нет, я не думаю, что это может быть правильно. Вергилий принадлежал определенному времени и месту. Не более ли неверно лишить его всего этого, заставить говорить как любого англичанина, с которым вы можете столкнуться на улице?

Профессор Плэйфер пожал плечами.

— Разве не неверно также выставлять Вергилия чопорным иностранцем, а не человеком, с которым вы с радостью продолжили бы беседу? Или, как это сделал Гатри, выдвинуть Цицерона членом английского парламента? Но, признаюсь, эти методы сомнительны. Вы заходите слишком далеко, и получается что-то вроде перевода «Илиады» Поупа.

— Я думала, Поуп был одним из величайших поэтов своего времени, — сказала Летти.

— Возможно, в его оригинальной работе, — сказал профессор Плэйфер. — Но он вводит в текст столько бритишизмов, что Гомер звучит как английский аристократ восемнадцатого века. Конечно, это не соответствует нашему представлению о греках и троянцах в состоянии войны.

— Звучит как типичное английское высокомерие, — сказал Рами.

— Это делают не только англичане, — сказал профессор Плэйфер. — Вспомните, как Гердер нападает на французских неоклассиков за то, что они сделали Гомера пленником, одели во французскую одежду и следовали французским обычаям, чтобы он не обидел. И все известные переводчики в Персии отдавали предпочтение «духу» перевода, а не точности дословного перевода — действительно, они часто считали уместным менять европейские названия на персидские и заменять афоризмы на языках перевода персидскими стихами и пословицами. Как вы думаете, это было неправильно? Неверно?

Рами нечего было возразить.

Профессор Плэйфер продолжал:

— Конечно, правильного ответа не существует. Ни один из теоретиков до вас тоже не решил ее. Это продолжающиеся дебаты в нашей области. Шлейермахер утверждал, что переводы должны быть достаточно неестественными, чтобы они четко выдавали себя за иностранные тексты. Он утверждал, что есть два варианта: либо переводчик оставляет автора в покое и приближает к нему читателя; либо он оставляет читателя в покое и приближает к нему автора. Шлейермахер выбрал первое. Тем не менее, доминирующим направлением в Англии сейчас является последнее — сделать так, чтобы переводы звучали настолько естественно для английского читателя, что они вообще не воспринимаются как переводы.

Что тебе кажется правильным? Стараемся ли мы, переводчики, изо всех сил сделать себя невидимыми? Или мы напоминаем нашему читателю, что то, что они читают, было написано не на их родном языке?

— Это невозможный вопрос, — сказала Виктория. — Либо вы размещаете текст в нужное время и в нужном месте, либо переносите его туда, где вы находитесь, здесь и сейчас. Ты всегда от чего-то отказываешься.

— Значит, точный перевод невозможен? — Профессор Плэйфер бросил вызов. — Неужели мы никогда не сможем общаться целостно во времени, в пространстве?

— Полагаю, что нет, — неохотно ответила Виктория.

— Но что противоположно верности? — спросил профессор Плэйфер. Он приближался к концу этой диалектики; теперь ему оставалось только завершить ее ударом кулака. — Предательство. Перевод означает насилие над оригиналом, означает искажение его для посторонних, непреднамеренных глаз. Итак, что же тогда нам остается? Как мы можем сделать вывод, кроме как признав, что акт перевода в таком случае обязательно всегда является актом предательства?

Он завершил это глубокое заявление, как делал всегда, посмотрев на каждого из них по очереди. И когда глаза Робина встретились с глазами профессора Плэйфера, он почувствовал глубокий уксусный укол вины в животе.

Глава девятая

Переводчики принадлежат к той же неверующей и флегматичной расе, какой они были всегда: крупица золота, которую они нам приносят, скрыта от всех, кроме самого терпеливого глаза, среди груд желтого песка и серы.

ТОМАС КАРЛАЙЛ, «Состояние немецкой литературы»

Студенты Вавилона не сдавали квалификационные экзамены до конца третьего года обучения, поэтому Тринити пролетела не более и не менее напряженно, чем два предыдущих семестра. Где-то в этом шквале работ, чтений и обреченных на провал ночных попыток довести до совершенства картофельное карри Рами, их первый год подошел к концу.

По традиции, набирающие второй курс летом отправлялись за границу для изучения языка. Рами провел июнь и июль в Мадриде, изучая испанский язык и архивы Омейядов. Летти отправилась во Франкфурт, где, по-видимому, не читала ничего, кроме непонятной немецкой философии, а Виктория — в Страсбург, откуда вернулась с невыносимым мнением о еде и изысканных блюдах.[45] Робин надеялся, что этим летом у него будет возможность посетить Японию, но вместо этого его отправили в Англо-китайский колледж в Малакке для поддержания китайского языка. Колледж, которым управляли протестантские миссионеры, навязывал изнурительную рутину из молитв, чтения классики и курсов по медицине, моральной философии и логике. У него никогда не было возможности выйти за территорию колледжа на улицу Хирен, где жили китайцы; вместо этого эти недели были непрерывным потоком солнца, песка и бесконечных встреч по изучению Библии среди белых протестантов.

Он был очень рад, когда лето закончилось. Все они вернулись в Оксфорд потемневшие от солнца и по крайней мере на стоун потяжелевшие от того, что питались лучше, чем за весь срок. Тем не менее, никто из них не стал бы продлевать каникулы, если бы это было возможно. Они скучали друг по другу, по Оксфорду с его дождями и ужасной едой, и по академической строгости Вавилона. Их умы, обогащенные новыми звуками и словами, были подобны гладким мышцам, ждущим, чтобы их растянули.

Они были готовы творить волшебство.

В этом году им наконец-то разрешили пройти на кафедру обработки серебра. До четвертого года им не разрешалось делать собственные гравюры, но в этом семестре они начали подготовительный теоретический курс под названием «Этимология», который, как с некоторым трепетом узнал Робин, преподавал профессор Ловелл.

В первый день семестра они поднялись на восьмой этаж на специальный вводный семинар с профессором Плэйфером.

— С возвращением! Обычно он читал лекции в обычном костюме, но сегодня он надел черную мантию с кисточками, которая эффектно развевалась вокруг его лодыжек. В последний раз, когда вас пустили на этот этаж, вы увидели масштабы магии, которую мы здесь творим. Сегодня мы раскроем его тайны. Присаживайтесь.

Они устроились в креслах за ближайшими рабочими столами. Летти отодвинула стопку книг на своем, чтобы лучше видеть, но профессор Плэйфер неожиданно рявкнул:

— Не трогайте это.

Летти вздрогнула.

— Простите?

— Это стол Иви, — сказал профессор Плэйфер. — Разве вы не видите табличку?

Действительно, на передней части стола была прикреплена небольшая бронзовая табличка. Они повернули шеи, чтобы прочитать ее. «Стол, принадлежащий Эвелине Брук, — гласила табличка. — Не трогать».

Летти собрала свои вещи, встала и села на место рядом с Рами.

— Простите, — пробормотала она, ее щеки побагровели.

Какое-то время они сидели молча, не зная, что делать. Они никогда не видели профессора Плэйфера таким расстроенным. Но так же внезапно черты его лица вернулись к своему обычному теплому облику, и, слегка подпрыгнув, он начал читать лекцию как ни в чем не бывало.

— Основной принцип, лежащий в основе обработки серебра, — это непереводимость. Когда мы говорим, что слово или фраза непереводимы, мы имеем в виду, что у них нет точного эквивалента в другом языке. Даже если его смысл может быть частично передан несколькими словами или предложениями, что-то все равно теряется — что-то, что попадает в семантические пробелы, которые, конечно же, создаются культурными различиями в жизненном опыте. Возьмем китайское понятие dao, которое мы иногда переводим как «путь», «дорога» или «то, как все должно быть». Однако ни одно из этих понятий не отражает смысл дао, этого маленького слова, для объяснения которого требуется целый философский том. Вы со мной?

Они кивнули. Это было не что иное, как тезис, который профессор Плэйфер вбивал им в головы весь прошлый семестр, — что любой перевод связан с некоторой степенью искажения. Наконец, похоже, они собирались что-то сделать с этим искажением.

— Ни один перевод не может полностью передать смысл оригинала. Но что такое смысл? Относится ли смысл к чему-то, что превосходит слова, которые мы используем для описания нашего мира? Интуитивно я думаю, что да. Иначе у нас не было бы оснований для критики перевода как точного или неточного, без какого-то невыразимого чувства того, чего ему не хватает. Гумбольдт[46], например, утверждает, что слова связаны с понятиями, которые они описывают, чем-то невидимым, неосязаемым — мистическим царством смысла и идей, исходящих от чистой психической энергии, которая обретает форму только тогда, когда мы приписываем ей несовершенное обозначение.

Профессор Плэйфер постучал пальцем по столу перед собой, на котором в аккуратный ряд были разложены серебряные слитки, как чистые, так и с гравировкой.

— Это чистое царство смысла — что бы это ни было, где бы оно ни существовало — является основой нашего ремесла. Основные принципы обработки серебра очень просты. Вы пишете слово или фразу на одном языке на одной стороне, и соответствующее слово или фразу на другом языке — на другой. Поскольку перевод никогда не может быть совершенным, необходимые искажения — значения, потерянные или искаженные в пути, — улавливаются, а затем проявляются в серебре. И это, дорогие студенты, так близко к магии, как ничто другое в сфере естественных наук. — Он оценил их. — Вы все еще со мной?

Теперь они выглядели более неуверенными.

— Я думаю, профессор, — сказала Виктория. — Если бы вы привели нам пример…

— Конечно. — Профессор Плэйфер поднял слиток справа. — Мы продали довольно много экземпляров этого слитка рыбакам. Греческое kárabos имеет несколько различных значений, включая «лодка», «краб» или «жук». Как вы думаете, откуда берутся такие ассоциации?

— Функция? — предположил Рами. — Лодки использовались для ловли крабов?

— Хорошая попытка, но нет.

— Форма, — догадался Робин. По мере того, как он говорил, она становилась все более понятной. — Представьте себе галеру с рядами весел. Они будут похожи на маленькие лапки, не так ли? Погоди — scuttle, sculler…

— Вы увлекаетесь, мистер Свифт. Но вы на правильном пути. Сосредоточьтесь пока на kárabos. От kárabos мы получаем caravel — быстроходное и легкое судно. Оба слова означают «корабль», но только kárabos сохраняет ассоциации с морским существом в оригинальном греческом. Вы следуете?

Они кивнули.

Он постучал по концам бруска, где на противоположных сторонах были написаны слова kárabos и caravel.

— Прикрепите это к рыболовному судну, и вы увидите, что оно дает лучший груз, чем любой из его собратьев. Эти бруски были весьма популярны в прошлом веке, пока из-за чрезмерного использования рыболовство не упало до прежнего уровня. Бруски могут в некоторой степени искажать реальность, но они не могут материализовать новую рыбу. Для этого нужно более подходящее слово. Все это начинает обретать смысл?

Они снова кивнули.

— Вот это один из наших самых распространенных баров. Вы найдете их в сумках врачей по всей Англии. — Он поднял второй брусок справа. — Triacle and treacle.

Робин отшатнулся назад, пораженный. Это был тот самый слиток, или его копия, который профессор Ловелл использовал, чтобы спасти его в Кантоне. Первое заколдованное серебро, к которому он когда-либо прикасался.

Чаще всего его используют для создания сахарного домашнего средства, которое действует как противоядие от большинства видов ядов. Гениальное открытие, сделанное студенткой по имени Иви Брук — да, той самой Иви, — которая поняла, что слово «патока» впервые было записано в семнадцатом веке в связи с обильным использованием сахара для маскировки неприятного вкуса лекарств. Затем она проследила это слово до старофранцузского triacle, означающего «противоядие» или «лекарство от змеиного укуса», затем до латинского theriaca и, наконец, до греческого theriake, оба из которых означают «противоядие».

— Но пара соответствует только английскому и французскому, — сказала Виктория. — Как…

— Daisy-chaining[47], — сказал профессор Плэйфер. Он повернул бар, чтобы показать им латынь и греческий, выгравированные по бокам. — Это техника, при которой старые этимологии используются в качестве проводников, передающих смысл через мили и века. Вы также можете думать об этом как о дополнительных колышках для палатки. Они поддерживают устойчивость и помогают нам точно определить искажение, которое мы пытаемся запечатлеть. Но это довольно сложная техника — не беспокойтесь об этом сейчас.

Он поднял третий брусок вправо.

— Вот кое-что, что я придумал совсем недавно по заказу герцога Веллингтона. — Он произнес это с явной гордостью. — Греческое слово idiótes может означать «дурак», что и подразумевает наш idiot. Но оно также несет в себе определение того, кто уединен, не вовлечен в мирские дела — его идиотизм происходит не от недостатка природных способностей, а от невежества и недостатка образования. Когда мы переводим idiótes на idiot, это имеет эффект удаления знаний. Этот брусок, таким образом, может заставить вас забыть, причем довольно резко, то, что, как вы думали, вы уже выучили. Очень хорошо, когда вы пытаетесь заставить вражеских шпионов забыть то, что они видели.[48]

Профессор Плэйфер положил брусок.

— Вот и все. Все довольно просто, когда вы усвоите основной принцип. Мы улавливаем то, что теряется при переводе — ведь в переводе всегда что-то теряется — и бар воплощает это в жизнь. Достаточно просто?

— Но это абсурдно могущественно, — сказала Летти. — Ты можешь сделать все, что угодно с этими брусками. Вы могли бы стать Богом…

— Не совсем так, мисс Прайс. Нас сдерживает естественная эволюция языков. Даже слова, которые расходятся по значению, все равно имеют довольно тесную связь друг с другом. Это ограничивает масштабы изменений, на которые могут повлиять бруски. Например, вы не можете использовать их для воскрешения мертвых, потому что мы не нашли подходящей пары в языке, где жизнь и смерть не противопоставляются друг другу. Кроме того, есть еще одно довольно серьезное ограничение, которое не позволяет каждому крестьянину в Англии бегать с ними, как с талисманами. Кто-нибудь может догадаться, что это такое?

Виктория подняла руку.

— Вам нужен свободный оратор.

— Совершенно верно, — сказал профессор Плэйфер. — Слова не имеют смысла, если нет человека, который может их понять. И это не может быть поверхностный уровень понимания — вы не можете просто сказать фермеру, что означает «триакль» на французском языке, и ожидать, что брусок будет работать. Вы должны уметь думать на языке — жить и дышать им, а не просто воспринимать его как россыпь букв на странице. Вот почему изобретенные языки[49] никогда не будут работать и почему древние языки, такие как староанглийский, потеряли свою силу. Древнеанглийский был бы мечтой серебряных дел мастера — у нас есть такие обширные словари, и мы можем проследить этимологию довольно четко, так что слитки были бы удивительно точными. Но никто не думает на староанглийском. Никто не живет и не дышит на староанглийском. Отчасти по этой причине классическое образование в Оксфорде такое строгое. Свободное владение латынью и греческим по-прежнему обязательно для получения многих степеней, хотя реформаторы уже много лет агитируют нас отказаться от этих требований. Но если мы когда-нибудь сделаем это, половина серебряных слитков в Оксфорде перестанет работать.

— Вот почему мы здесь, — сказал Рами. — Мы уже свободно говорим.

— Вот почему вы здесь, — согласился профессор Плэйфер. — Мальчики Псамметиха. Чудесно, нет, обладать такой властью в силу своего иностранного происхождения? Я неплохо владею новыми языками, но мне потребовались бы годы, чтобы вызвать урду так, как это можете сделать вы, не задумываясь.

— Как работают бары, если необходимо присутствие свободно говорящего? — спросила Виктория. — Разве они не должны терять свой эффект, как только переводчик покидает комнату?

— Очень хороший вопрос. — Профессор Плэйфер взял в руки первую и вторую планки. Положенные рядом друг с другом, вторая планка была явно немного длиннее первой. — Теперь вы затронули вопрос о выносливости. На продолжительность действия бруска влияют несколько вещей. Во-первых, это концентрация и количество серебра. Оба этих слитка на девяносто процентов состоят из серебра, остальное — медный сплав, который часто используется в монетах, но слиток триакла примерно на двадцать процентов больше, что означает, что его хватит на несколько месяцев дольше, в зависимости от частоты и интенсивности использования.

Он опустил брусья.

— Многие из дешевых слитков, которые можно увидеть в Лондоне, служат не так долго. Очень немногие из них действительно серебряные. Чаще это просто тонкий слой серебра, нанесенный на дерево или другой дешевый металл. Их заряд иссякает за несколько недель, после чего их нужно, как мы выражаемся, подправить.

— За плату? — спросил Робин.

Профессор Плэйфер кивнул, улыбаясь.

— Что-то должно оплачивать ваши стипендии.

— Так это все, что требуется для содержания этого бруска? — спросила Летти. — Просто переводчик произносит слова в паре?

— Это немного сложнее, — сказал профессор Плэйфер. — Иногда гравюры приходится переписывать заново, или переставлять бруски…

— И сколько вы берете за эти услуги? — надавила Летти. — Дюжина шиллингов, я слышала? Неужели так много стоит небольшой ремонт?

Ухмылка профессора Плэйфера расширилась. Он был похож на мальчика, которого поймали на том, что он засунул большой палец в пирог.

— За то, что широкая публика считает магией, хорошо платят, не так ли?

— Значит, расходы полностью выдуманы? — спросил Робин.

Это прозвучало резче, чем он хотел. Но тогда он подумал о холерической чуме, прокатившейся по Лондону; о том, как миссис Пайпер объясняла, что беднякам просто невозможно помочь, ведь изделия из серебра так дорого стоят.

— О да. — Профессор Плэйфер, казалось, находил все это очень забавным. — Мы владеем секретами и можем ставить любые условия. В этом вся прелесть — быть умнее всех. А теперь последнее, прежде чем мы закончим. — Он взял с дальнего конца стола один сверкающий чистый брусок. — Я должен сделать предупреждение. Есть одна пара, которую вы никогда, никогда не должны пробовать. Кто-нибудь может угадать, что это такое?

— Добро и зло, — сказала Летти.

— Хорошая догадка, но нет.

— Имена Бога, — сказал Рами.

— Мы верим, что ты не настолько глуп. Нет, этот вопрос сложнее.

Ни у кого больше не было ответа.

— Это перевод, — сказал профессор Плэйфер. — Проще говоря, слова для перевода.

Пока он говорил, он быстро выгравировал слово на одной стороне бруска, а затем показал им, что он написал: Translate.

— Глагол «переводить» имеет несколько разные значения в каждом языке. Английские, испанские и французские слова — translate, traducir и traduire — происходят от латинского translat, что означает «переносить через». Но когда мы переходим за пределы романских языков, мы получаем нечто иное. — Он начал писать новый набор букв на другой стороне. — Китайское fānyì, например, означает «переворачивать» или «переворачивать что-то», а второй иероглиф yì имеет значение изменения и обмена. В арабском языке tarjama может означать как биографию, так и перевод. В санскрите слово «перевод» — анувад, что также означает «повторять или повторять снова и снова». Разница здесь временная, а не пространственная метафора латинского языка. В языке игбо два слова для перевода — tapia и kowa — оба связаны с повествованием, деконструкцией и реконструкцией, разбиением на части, что делает возможным изменение формы. И так далее. Различия и их последствия бесконечны. Как таковых, нет языков, в которых перевод означал бы совершенно одно и то же.

Он показал им, что написал на другой стороне. Итальянский — tradurre. Он положил ее на стол.

— Переведите, — сказал он. — Tradurre.

Как только он поднял руку от барной стойки, она начала дрожать.

Пораженные, они смотрели, как бар сотрясается все сильнее и сильнее. Это было ужасно. Бар словно ожил, как будто в него вселился какой-то дух, отчаянно пытающийся вырваться на свободу или, по крайней мере, расколоться на части. Он не издавал никаких звуков, кроме яростного стука о стол, но Робин услышал в своем сознании мучительный, сопровождающий его крик.

— Переводческая пара создает парадокс, — спокойно сказал профессор Плэйфер, когда бар начал трястись так сильно, что отскочил от стола на несколько дюймов. — Он пытается создать более чистый перевод, что-то, что будет соответствовать метафорам, связанным с каждым словом, но это, конечно, невозможно, потому что идеальных переводов не бывает.

В брусе образовались трещины, тонкие прожилки, которые разветвлялись, раздваивались и расширялись.

— Проявлению некуда идти, кроме как в сам брусок. Поэтому он создает непрерывный цикл, пока, наконец, планка не разрушится. И… это происходит.

Бар подпрыгнул в воздух и разлетелся на сотни мелких кусочков, которые рассыпались по столам, стульям, полу. Когорта Робина отступила назад, вздрогнув. Профессор Плэйфер и глазом не моргнул.

— Не пробуйте. Даже из любопытства. Это серебро, — он пнул ногой один из упавших осколков, — нельзя использовать повторно. Даже если его расплавить и переплавить, любые слитки, сделанные даже из унции этого серебра, будут бессильны. Хуже того, эффект заразителен. Вы активируете слиток, когда он лежит на куче серебра, и он распространяется на все, с чем соприкасается. Легкий способ потратить пару десятков фунтов впустую, если не быть осторожным. — Он положил гравировальную ручку обратно на рабочий стол. — Это понятно?

Они кивнули.

— Хорошо. Никогда не забывайте об этом. Окончательная жизнеспособность перевода — это увлекательный философский вопрос — в конце концов, именно он лежит в основе истории о Вавилоне. Но такие теоретические вопросы лучше оставить для классной комнаты. А не для экспериментов, которые могут обрушить здание.

— Энтони был прав, — сказала Виктория. — Зачем кому-то беспокоиться о литературном факультете, если есть серебряное дело?

Они сидели за своим обычным столом в «Баттери», чувствуя головокружение от власти. Они повторяли одни и те же слова о серебряном деле с тех пор, как закончились занятия, но это было неважно; все это казалось таким новым, таким невероятным. Когда они вышли из башни, весь мир казался другим. Они вошли в дом волшебника, наблюдали, как он смешивает свои зелья и произносит заклинания, и теперь ничто не могло удовлетворить их, пока они не попробовали сами.

— Я слышал свое имя? — Энтони опустился на сиденье напротив Робина. Он оглядел их лица, затем понимающе улыбнулся. — О, я помню этот взгляд. Это Плэйфер устроил вам сегодня демонстрацию?

— Это то, чем ты занимаешься весь день? — взволнованно спросила Виктория. — Возишься с парами совпадений?

— Достаточно близко, — сказал Энтони. — Это включает в себя гораздо больше листания этимологических словарей, чем просто возиться, но как только вы улавливаете что-то, что может сработать, все становится действительно забавным. Сейчас я играю с парой, которая, как мне кажется, может пригодиться в пекарнях. Мука и цветок.

— Разве это не совершенно разные слова? — спросила Летти.

— Можно подумать, — сказал Энтони. — Но если вернуться к англо-французскому оригиналу тринадцатого века, то окажется, что изначально это было одно и то же слово — цветок просто обозначал самую мелкую часть зерновой муки. Со временем цветок и мука разошлись и стали обозначать разные предметы. Но если эта плитка работает правильно, то я смогу установить ее в мукомольные машины, чтобы рафинировать муку с большей эффективностью. — Он вздохнул. — Я не уверен, что это сработает. Но я рассчитываю всю жизнь получать бесплатные булочки от Vaults, если это произойдет.

— Ты получаешь авторские отчисления? — спросила Виктория. — Каждый раз, когда они делают копию ваших слитков, я имею в виду?

— О, нет. Я получаю скромную сумму, но вся прибыль идет в башню. Правда, они вносят мое имя в книгу регистрации пар. Пока что у меня их шесть. А всего в Империи сейчас используется около двенадцати сотен активных пар, так что это самая высокая академическая лавра, на которую можно претендовать. Это лучше, чем опубликовать статью где-нибудь еще.

— Подожди, — сказал Рами. — Разве двенадцать сотен — это не мало? Я имею в виду, что пары совпадений используются со времен Римской империи, так как…

— Как получилось, что мы не покрыли страну серебром, выразив все возможные пары совпадений?

— Верно, — сказал Рами. — Или, по крайней мере, придумали больше двенадцати сотен.

— Ну, подумайте об этом, — сказал Энтони. — Проблема должна быть очевидной. Языки влияют друг на друга; они вливают друг в друга новый смысл, и, как вода, вырывающаяся из плотины, чем более пористыми являются барьеры, тем слабее сила. Большинство серебряных слитков, питающих Лондон, — это переводы с латыни, французского и немецкого. Но эти слитки теряют свою эффективность. По мере распространения языкового потока через континенты — когда такие слова, как saute и gratin, становятся стандартной частью английского лексикона — семантический барьер теряет свою силу.

— Профессор Ловелл говорил мне нечто подобное, — сказал Робин, вспоминая. — Он убежден, что со временем романские языки будут приносить все меньше прибыли.

— Он прав, — сказал Энтони. — В этом веке так много было переведено с других европейских языков на английский и наоборот. Кажется, мы не можем избавиться от зависимости от немцев и их философов, или от итальянцев и их поэтов. Таким образом, романские языки являются наиболее угрожаемой ветвью факультета, как бы им ни хотелось делать вид, что здание принадлежит им. Классика также становится все менее перспективной. Латинский и греческий языки продержатся еще немного, поскольку свободное владение любым из них все еще является прерогативой элиты, но латынь, по крайней мере, становится более разговорной, чем вы думаете. Где-то на восьмом этаже есть постдок, работающий над возрождением манкского и корнуэльского языков, но никто не думает, что это удастся. То же самое с гэльским, только не говорите Кэти. Вот почему вы трое так ценны. — Энтони указал на всех по очереди, кроме Летти. — Вы знаете языки, которые они еще не выдоили до изнеможения.

— А как же я? — возмущенно сказала Летти.

— Ну, с тобой все в порядке, но только потому, что Британия развила свое чувство национальной идентичности в противовес французам. Французы — суеверные язычники, мы — протестанты. Французы носят деревянную обувь, мы носим кожаную. Мы еще будем сопротивляться французскому вторжению в наш язык. Но это действительно колонии и полуколонии — Робин и Китай, Рами и Индия; мальчики, вы — неизведанная территория. Вы — то, за что все дерутся.

— Ты говоришь так, как будто это ресурс, — сказал Рами.

— Ну, конечно. Язык — это такой же ресурс, как золото и серебро. Люди сражались и умирали за эти грамматики.

— Но это абсурд, — сказала Летти. — Язык — это просто слова, просто мысли — вы не можете ограничить использование языка.

— А разве нельзя? — спросил Энтони. — Ты знаешь, что официальное наказание в Китае за обучение иностранца мандаринскому языку — смерть?

Летти повернулась к Робину.

— Это правда?

— Я думаю, да, — сказал Робин. — Профессор Чакраварти сказал мне то же самое. Цинское правительство — они напуганы. Они боятся внешнего мира.

— Видите? — спросил Энтони. — Языки состоят не только из слов. Это способы смотреть на мир. Они — ключи к цивилизации. А это знание, за которое стоит убивать.

— Слова рассказывают истории. — Так профессор Ловелл начал первое занятие, которое проходило в свободной комнате без окон на пятом этаже башни. — В частности, история этих слов — как они вошли в употребление и как их значения трансформировались в то, что они означают сегодня — рассказывает нам о народе не меньше, если не больше, чем любой другой исторический артефакт. Возьмем, к примеру, слово «плут». Как вы думаете, откуда оно произошло?

— Игральные карты, верно? У вас есть король, королева… — начала Летти, но потом прервалась, поняв, что аргумент получается круговым. — О, неважно.

Профессор Ловелл покачал головой.

— Древнеанглийское cnafa означает мальчик-слуга или молодой мужчина-слуга. Мы подтверждаем это его немецким однокоренным словом Knabe, которое является старым термином для обозначения мальчика. Таким образом, кнафы изначально были молодыми мальчиками, которые прислуживали рыцарям. Но когда в конце XVI века институт рыцарства рухнул, а лорды поняли, что могут нанимать более дешевые и качественные профессиональные армии, сотни рыцарей оказались без работы. Поэтому они поступали так, как поступают все молодые люди, которым не повезло — они объединялись с разбойниками и грабителями и становились теми отъявленными негодяями, которых мы сейчас называем knaves. Таким образом, история этого слова описывает не просто изменение языка, а изменение целого общественного строя.

Профессор Ловелл не был ни страстным лектором, ни прирожденным артистом. Он выглядел не в своей тарелке перед аудиторией; его движения были скованными и резкими, а говорил он в сухой, мрачной, прямолинейной манере. Тем не менее, каждое слово из его уст было идеально выверенным, продуманным и захватывающим.

За несколько дней до этой лекции Робин боялся идти на занятия со своим опекуном. Но все обошлось без неловкости и смущения. Профессор Ловелл вел себя с ним так же, как и в компании в Хэмпстеде — отстраненно, формально, его глаза постоянно скользили по лицу Робина, не останавливаясь, словно пространство, в котором он существовал, нельзя было увидеть.

— Слово «этимология» происходит от греческого étymon, — продолжал профессор Ловелл. — Истинный смысл слова, от étumos, «истинный или действительный». Поэтому мы можем рассматривать этимологию как упражнение в отслеживании того, насколько далеко слово оторвалось от своих корней. Ведь они преодолевают удивительные расстояния, как в буквальном, так и в метафорическом смысле. — Он вдруг посмотрел на Робина. — Как по-мандарински называется сильный шторм?

Робин вздрогнул.

— А — fēngbào[50]?

— Нет, скажи мне что-нибудь побольше.

— Táifēng[51]?

— Хорошо. — Профессор Ловелл указал на Викторию. — А какие погодные явления всегда дрейфуют через Карибский бассейн?

— Тайфуны, — сказала она, затем моргнула. — Тайфэн? Тайфун? Как…

— Мы начнем с греко-латинского языка, — сказал профессор Ловелл. Тифон был чудовищем, одним из сыновей Геи и Тартара, разрушительным существом с сотней змеиных голов. В какой-то момент он стал ассоциироваться с сильными ветрами, потому что позже арабы стали использовать tūfān для описания сильных, ветреных бурь. Из арабского языка оно перекочевало в португальский и было завезено в Китай на кораблях исследователей.

— Но táifēng — это не просто заимствованное слово, — сказал Робин. — Оно что-то значит по-китайски: tái — великий, fēng — ветер…

— И вы не думаете, что китайцы могли придумать транслитерацию, которая имела бы собственное значение? — спросил профессор Ловелл. — Такое случается постоянно. Фонологические кальки часто являются и семантическими кальками. Слова распространяются. И вы можете проследить точки соприкосновения в истории человечества по словам, которые имеют удивительно похожее произношение. Языки — это всего лишь меняющиеся наборы символов — достаточно стабильные, чтобы сделать возможным взаимный дискурс, но достаточно подвижные, чтобы отражать меняющуюся социальную динамику. Когда мы используем слова в серебре, мы вспоминаем эту меняющуюся историю.

Летти подняла руку.

— У меня есть вопрос о методе.

— Продолжайте.

— Исторические исследования — это хорошо и прекрасно, — сказала Летти. — Все, что вам нужно сделать, это посмотреть на артефакты, документы и тому подобное. Но как вы исследуете историю слов? Как определить, как далеко они продвинулись?

Профессор Ловелл выглядел очень довольным этим вопросом.

— Чтение, — сказал он. — Другого способа обойти это нет. Вы собираете все источники, которые попадаются вам под руку, а затем садитесь решать головоломки. Вы ищете закономерности и нарушения. Например, мы знаем, что конечное латинское «м» в классические времена не произносилось, потому что надписи в Помпеях написаны так, что «м» не произносится. Именно так мы определяем звуковые изменения. Сделав это, мы можем предсказать, как должны были развиваться слова, и если они не соответствуют нашим прогнозам, то, возможно, наша гипотеза о связанном происхождении неверна. Этимология — это детективная работа на протяжении веков, и это дьявольски трудная работа, как поиск иголки в стоге сена. Но наши конкретные иголки, я бы сказал, вполне стоят того, чтобы их искать.

В том же году, используя английский язык в качестве примера, они приступили к изучению того, как языки растут, изменяются, морфируются, множатся, расходятся и сближаются. Они изучали звуковые изменения; почему английское колено имеет непроизносимое k, которое произносится в немецком аналоге; почему смычные согласные латинского, греческого и санскрита имеют такое регулярное соответствие с согласными в германских языках. Они читали Боппа, Гримма и Раска в переводе; читали «Этимологии» Исидора. Они изучали семантические сдвиги, синтаксические изменения, диалектические расхождения и заимствования, а также реконструктивные методы, которые можно использовать для установления связей между языками, на первый взгляд не имеющими ничего общего друг с другом. Они копались в языках, как в шахтах, отыскивая ценные жилы общего наследия и искаженного смысла.

Это изменило их речь. Они постоянно прерывались на середине предложений. Они не могли произносить даже обычные фразы и афоризмы без паузы, чтобы спросить, откуда взялись эти слова.[52] Такие расспросы проникли во все их разговоры, стали стандартным способом понимания друг друга и всего остального. Они больше не могли смотреть на мир и не видеть истории, истории, слоившиеся повсюду, как многовековой осадок.

И влияние на английский язык было гораздо глубже и разнообразнее, чем они думали. Chit произошло от маратхского chitti, что означает «письмо» или «записка». Кофе попал в английский язык из голландского (koffie), турецкого (kahveh) и первоначально арабского (qahwah). Кошки породы табби были названы в честь полосатого шелка, который, в свою очередь, был назван по месту своего происхождения: квартал Багдада под названием аль-Аттабийя. Даже основные слова, обозначающие одежду, пришли откуда-то. Дамаск произошел от ткани, производимой в Дамаске; гингем — от малайского слова genggang, означающего «полосатый»; бязь относится к Каликуту в Керале, а тафта, как сказал Рами, происходит от персидского слова tafte, означающего «блестящая ткань». Но не все английские слова имеют столь далекое или благородное происхождение. Любопытная вещь в этимологии, как они вскоре узнали, заключается в том, что на язык может повлиять все, что угодно, от привычек потребления богатых и светских людей до так называемых вульгарных высказываний бедных и убогих. Низменные канты, предполагаемые тайные языки воров, бродяг и иностранцев, внесли свой вклад в такие распространенные слова, как bilk, booty и bauble.

Английский язык не просто заимствовал слова из других языков; он был до краев набит иностранными влияниями, это был просторечие Франкенштейна. И Робину казалось невероятным, как эта страна, граждане которой так гордились тем, что они лучше, чем весь остальной мир, не может обойтись за послеобеденным чаем без заимствованных слов.

В дополнение к этимологии в этом году каждый из них изучал еще один язык. Смысл был не в том, чтобы свободно владеть этим языком, а в том, чтобы в процессе его изучения углубить понимание своих основных языков. Летти и Рами начали изучать протоиндоевропейский язык с профессором де Вризом. Виктория предложила консультативному совету ряд западноафриканских языков, которые она хотела бы изучать, но ей было отказано на том основании, что Вавилон не располагает достаточными ресурсами для надлежащего обучения ни одному из них. В итоге она стала изучать испанский — испанский контакт имел отношение к гаитянско-доминиканской границе, утверждал профессор Плэйфер, — но была не слишком довольна этим.

Робин изучала санскрит у профессора Чакраварти, который начал первый урок с того, что отругал Робина за незнание языка. Они должны учить санскрит китайских ученых с самого начала.

— Санскрит пришел в Китай через буддийские тексты, и это вызвало настоящий взрыв языковых инноваций, поскольку буддизм ввел десятки понятий, для которых у китайцев не было простых слов. Монахиня, или бхиксуни на санскрите, стала ni.[53] Нирвана стала nièpán.[54] Основные китайские понятия, такие как ад, сознание и бедствие, пришли из санскрита. Сегодня нельзя начать понимать китайский язык, не понимая также буддизм, что означает понимание санскрита. Это все равно, что пытаться понять умножение, не умея рисовать цифры.

Робин подумал, что это немного несправедливо — обвинять его в неправильном изучении языка, на котором он говорил с рождения, но он подыграл ему.

— С чего же мы начнем?

— С алфавита, — весело сказал профессор Чакраварти. — Вернемся к основным строительным блокам. Возьмите ручку и обводите эти буквы, пока у вас не выработается мышечная память на них — я думаю, это займет у вас около получаса. Продолжайте.

Латынь, теория перевода, этимология, фокусные языки и новый исследовательский язык — это была абсурдно большая учебная нагрузка, особенно когда каждый профессор назначал курсовую работу так, как будто других курсов не существовало. Преподаватели были абсолютно несимпатичны.

— У немцев есть прекрасное слово «Sitzfleisch», — приятно сказал профессор Плэйфер, когда Рами запротестовал, что у них более сорока часов чтения в неделю. — В буквальном переводе оно означает «сидячее мясо». Это говорит о том, что иногда нужно просто сидеть на попе ровно и заниматься делами.

Тем не менее, они находили моменты радости. Теперь Оксфорд стал казаться им чем-то вроде дома, и они вырезали в нем свои собственные карманы, места, где их не просто терпели, а где они процветали. Они узнали, какие кофейни обслуживают их без лишнего шума, а какие либо делают вид, что Рами не существует, либо жалуются, что он слишком грязный, чтобы сидеть на их стульях. Они узнали, в какие пабы они могут заходить после наступления темноты, не подвергаясь преследованиям. Они сидели в аудитории Объединенного дебатного общества и задыхались, пытаясь сдержать смех, когда мальчишки вроде Колина Торнхилла и Элтона Пенденниса кричали о справедливости, свободе и равенстве, пока не покраснели.

Робин занялся академической греблей по настоянию Энтони.

— Тебе вредно все время сидеть в библиотеке, — сказал он ему. — Чтобы мозг работал правильно, нужно разминать мышцы. Разгонять кровь. Попробуйте, это будет полезно для здоровья.

Так и случилось, ему понравилось. Он находил огромное удовольствие в ритмичных напряженных движениях, когда он снова и снова тянул одно весло к воде. Его руки стали сильнее, ноги почему-то казались длиннее. Постепенно он потерял свою сгорбленность и приобрел наполненный вид, что доставляло ему глубокое удовлетворение каждое утро, когда он смотрелся в зеркало. Он стал с нетерпением ждать прохладного утра на Изиде, когда весь город еще не проснулся, когда на многие мили вокруг слышалось только щебетание птиц и приятный плеск погружающихся в воду лодок.

Девушки пытались, но безуспешно, пробраться в лодочный клуб. Они были недостаточно высоки для гребли, а гребцы слишком много кричали, чтобы они могли притворяться мужчинами. Но несколько недель спустя до Робина дошли слухи о двух злобных пополнениях в команде фехтовальщиков Универа, хотя поначалу Виктория и Летти на допросах утверждали, что они невиновны.

— Их привлекает агрессия, — наконец призналась Виктория. — За этим так забавно наблюдать. Эти мальчики всегда выходят вперед такими сильными и теряют всякое представление о стратегии.

Летти согласилась.

— Тогда нужно просто не терять голову и уколоть их там, где они не защищены. Это все, что требуется.

Зимой Изида замерзла, и они пошли кататься на коньках, чего никто из них, кроме Летти, никогда раньше не делал. Они зашнуровывали ботинки так туго, как только могли («Потуже, — говорила Летти, — они не должны шататься, иначе сломаешь лодыжки») и, пошатываясь, ступали на лед, цепляясь друг за друга для равновесия, хотя обычно это означало только то, что они все падали, когда падал один. Потом Рами понял, что если наклониться вперед и согнуть колени, то можно ехать все быстрее и быстрее, и на третий день он уже обходил на коньках всех остальных, даже Летти, которая притворялась расстроенной, когда он проскальзывал на ее пути, но не переставала смеяться.

Теперь их дружба была прочной и долговечной. Они больше не были ошарашенными и испуганными первокурсниками, цепляющимися друг за друга в поисках стабильности. Вместо этого они были усталыми ветеранами, объединенными испытаниями, закаленными солдатами, которые могли опереться друг на друга в любой ситуации. Дотошная Летти, несмотря на свое ворчание, всегда делала пометки в переводе, неважно, поздно ночью или рано утром. Виктория была подобна хранилищу; она выслушивала любое количество жалоб и мелочных сетований, не упуская из виду их темы. А Робин мог постучать в дверь Рами в любое время дня и ночи, если ему нужна была чашка чая, или над чем-нибудь посмеяться, или с кем-нибудь поплакать.

Когда той осенью в Вавилоне появилась новая группа — ни единой девочки и четверо мальчиков с детскими лицами, — на них почти не обратили внимания. Они, сами того не желая, стали такими же, как старшекурсники, которым они так завидовали в первый семестр. Оказалось, что то, что они приняли за снобизм и надменность, было всего лишь усталостью. Старшекурсники не собирались издеваться над новичками. У них просто не было времени.

Они стали теми, кем стремились быть с первого курса — отстраненными, блестящими и уставшими до предела. Они были несчастны. Они слишком мало спали и ели, слишком много читали и полностью утратили связь с делами за пределами Оксфорда или Вавилона. Они игнорировали жизнь мира; они жили только жизнью разума. Они обожали его.

И Робин, несмотря ни на что, надеялся, что день, о котором пророчествовал Гриффин, никогда не наступит, что он сможет жить в этом равновесии вечно. Ведь он никогда не был так счастлив, как сейчас: растянутый до предела, слишком озабоченный очередным делом, чтобы обращать внимание на то, как все это сочетается.

В конце Михаэля французский химик по имени Луи-Жак-Манде Дагерр прибыл в Вавилон с любопытным экспонатом. Он объявил, что это гелиографическая камера-обскура, способная воспроизводить неподвижные изображения с помощью экспонированных медных пластин и светочувствительных соединений, хотя он не смог до конца разобраться в механике. Не могли бы «баблеры» взглянуть и посмотреть, можно ли как-то улучшить ее?

Проблема камеры Дагерра стала предметом обсуждения в башне. Преподаватели устроили соревнование — любой студент, получивший допуск к серебряным работам и сумевший решить проблему Дагерра, получал право на свое имя в его патенте и процент от богатства, которое непременно должно было последовать. В течение двух недель на восьмом этаже царила тихая суматоха, когда студенты четвертого курса и аспиранты листали этимологические словари, пытаясь найти набор слов, который бы позволил найти правильный смысловой узел, включающий свет, цвет, изображение и имитацию.

Именно Энтони Риббен наконец-то разгадал эту идею. Согласно условиям контракта с Дагерром, фактическая запатентованная пара была засекречена, но ходили слухи, что Энтони сделал что-то с латинским imago, которое не только означает «подобие» или «имитация», но и подразумевает призрак или фантом. По другим слухам, Энтони нашел способ растворить серебряный брусок, чтобы получить пары нагретой ртути. Что бы это ни было, Энтони не мог сказать, но за его усилия ему хорошо заплатили.

Камера работала. Волшебным образом точное подобие запечатленного объекта можно было воспроизвести на листе бумаги за удивительно короткое время. Устройство Дагерра — дагерротип, так они его называли, — стало сенсацией местного масштаба. Каждый хотел получить свою фотографию. Дагерр и преподаватели Вавилона устроили трехдневную выставку в вестибюле башни, и нетерпеливые посетители выстроились в очередь, огибающую улицу.

Робин нервничал из-за перевода санскрита, который должен был быть сделан на следующий день, но Летти настояла, чтобы они все пошли фотографироваться.

— Разве вы не хотите оставить о нас память? — спросила она. — Сохраниться в этот момент времени?

Робин пожал плечами.

— Не очень.

— А я хочу, — упрямо сказала она. — Я хочу помнить, какими мы были сейчас, в этом году, в 1837. Я никогда не хочу забывать.

Они собрались перед камерой. Летти и Виктория сели на стулья, сложив руки на коленях. Робин и Рами стояли позади них, не зная, что делать со своими руками. Должны ли они положить их на плечи девушек? На стулья?

— Руки по бокам, — сказал фотограф. — Держитесь как можно лучше. Нет — сначала кластер, чуть ближе — вот так.

Робин улыбнулся, понял, что не сможет так долго держать рот широко растянутым, и быстро бросил это занятие.

На следующий день они забрали свой готовый портрет у клерка в холле.

— Пожалуйста, — сказала Виктория. — Это совсем не похоже на нас.

Но Летти была в восторге; она настояла на том, чтобы они пошли в магазин за рамой.

— Я повешу ее над камином, что скажешь?

— Я бы предпочел, чтобы ты выбросила это, — сказал Рами. — Это нервирует.

— Нет, не нервирует, — сказала Летти. Она казалась околдованной, когда рассматривала отпечаток, как будто видела настоящую магию. — Это мы. Застывшие во времени, запечатленные в моменте, который мы никогда не сможем вернуть, пока живем. Это чудесно.

Робину тоже показалось, что фотография выглядит странно, хотя он не сказал об этом вслух. Все их выражения были искусственными, масками слабого дискомфорта. Камера исказила и сплющила дух, который их связывал, и невидимая теплота и товарищество между ними теперь казались натянутой, вынужденной близостью. Фотография, подумал он, тоже была своего рода переводом, и все они стали от этого хуже.

Действительно, фиалки, брошенные в горнило.

Глава десятая

Чтобы сохранить принципы своих учеников, они ограничивают их безопасными и элегантными имбецилиями классического образования. Настоящий оксфордский наставник содрогнулся бы, услышав, как его молодые люди спорят о моральных и политических истинах, создают и разрушают теории и предаются всей смелости политических дискуссий. Он не ожидал бы от этого ничего, кроме нечестия по отношению к Богу и измены королям.

СИДНЕЙ СМИТ, «Профессиональное образование Эджворта».

Ближе к концу михайловского семестра в том году Гриффин стал появляться чаще, чем обычно. Робин уже начал задаваться вопросом, куда он пропал; с тех пор как он вернулся из Малакки, его задания сократились с двух раз в месяц до одного раза. Но в декабре Робин начал получать записки, в которых ему предписывалось каждые несколько дней встречаться с Гриффином возле «Витого корня», где они начинали свою обычную рутину — бешеные прогулки по городу. Обычно это были прелюдии к запланированным кражам. Но иногда Гриффин, казалось, не имел никаких планов на будущее, а просто хотел поболтать. Робин с нетерпением ждал этих разговоров; это были единственные моменты, когда его брат казался менее загадочным, более человечным, более плотью и костью. Но Гриффин так и не ответил на вопросы, которые Робин действительно хотел обсудить: что «Гермес» сделал с материалами, которые он помог украсть, и как продвигается революция, если она вообще была. «Я все еще не доверяю тебе, — говорил он. — Ты еще слишком новичок».

«Я тоже тебе не доверяю», подумал Робин, но ничего не сказал. Вместо этого он стал допытываться окольными путями.

— Как давно существует «Гермес»?

Гриффин бросил на него укоризненный взгляд.

— Я знаю, что ты делаешь.

— Я просто хочу знать, является ли это современным замыслом, или, или…

— Я не знаю. Я понятия не имею. По крайней мере, десятилетия, возможно, больше, но я никогда не узнавал. Почему бы тебе не спросить то, что ты действительно хочешь знать?

— Потому что ты мне не скажешь.

— Попробуй.

— Хорошо. Тогда, если это существует дольше, я не могу понять…

— Ты не можешь понять, почему мы еще не выиграли. Это так?

— Нет. Я просто не вижу разницы, — сказал Робин. — Вавилон есть — Вавилон. А вы просто…

— Небольшое скопление изгнанных ученых, раскалывающих бегемота? — уточнил Гриффин. — Говори, что ты имеешь в виду, брат, не увиливай.

— Я хотел сказать «массово превосходящие идеалисты», но да. Я имею в виду — пожалуйста, Гриффин, просто трудно сохранять веру, когда неясно, какой эффект будет от всего, что я делаю.

Гриффин замедлил шаг. Несколько секунд он молчал, раздумывая, а затем сказал:

— Я нарисую тебе картину. Откуда берется серебро?

— Гриффин, честно…

— Побалуй меня.

— У меня урок через десять минут.

— И это не простой ответ. Крафт не выгонит тебя за одно только опоздание. Откуда берется серебро?

— Я не знаю. Шахты?

Гриффин тяжело вздохнул.

— Разве они ничему тебя не учат?

— Гриффин…

— Просто послушай. Серебро существовало всегда. Афиняне добывали его в Аттике, а римляне, как ты знаешь, использовали серебро для расширения своей империи, когда поняли, на что оно способно. Но серебро не стало международной валютой, не способствовало развитию торговой сети, охватывающей континенты, гораздо позже. Его просто не хватало. Затем в XVI веке Габсбурги — первая по-настоящему глобальная империя — наткнулись на огромные залежи серебра в Андах. Испанцы доставили его из гор, благодаря коренным шахтерам, которые, можно быть уверенным, не получали справедливой платы за свой труд[55], и отчеканили его в своих маленьких монетках по восемь штук, которые принесли богатство в Севилью и Мадрид.

Серебро сделало их богатыми — достаточно богатыми, чтобы покупать набивные хлопчатобумажные ткани из Индии, которые они использовали для оплаты связанных рабов из Африки, которых они заставляли работать на плантациях в своих колониях. Так испанцы становились все богаче и богаче, и везде, куда бы они ни пришли, они оставляли за собой смерть, рабство и обнищание. Теперь ты видишь закономерность, не так ли?.

Гриффин, читая лекции, имел особое сходство с профессором Ловеллом. Оба делали очень резкие жесты руками, как бы подкрепляя свои длинные диатрибы движениями рук, а не остановками, и оба говорили в очень точной, синкопированной манере. Они также разделяли пристрастие к сократовским вопросам. Перенесемся на двести лет вперед, и что же мы имеем?

Робин вздохнул, но подыграл.

— Все серебро и вся власть течет из Нового Света в Европу.

— Верно, — сказал Гриффин. — Серебро накапливается там, где его уже используют. Испанцы долгое время удерживали лидерство, в то время как голландцы, британцы и французы наступали им на пятки. Перенесемся еще на столетие вперед, и Испания — тень того, чем она когда-то была; наполеоновские войны подорвали мощь Франции, и теперь славная Британия на вершине. Крупнейшие запасы серебра в Европе. Лучший в мире переводческий институт. Лучший флот на морях, закрепившийся после Трафальгарской битвы, а значит, этот остров вполне может править миром, не так ли? Но за последнее столетие произошло кое-что забавное. Что-то, что доставляет головную боль Парламенту и всем британским торговым компаниям. Можете ли теперь догадаться, что это такое?

— Только не говорите мне, что у нас заканчивается серебро.

Гриффин усмехнулся.

— У них кончается серебро. Можешь угадать, куда оно теперь утекает?

Робин знал ответ на этот вопрос только потому, что слышал, как профессор Ловелл и его друзья жаловались на это в течение многих лет во время тех вечеров в гостиной в Хэмпстеде.

— Китай.

— Китай. Эта страна наедается импортом с Востока. Они не могут насытиться китайским фарфором, лакированными шкафами и шелками. И чай. Небеса. Ты знаешь, сколько чая экспортируется из Китая в Англию каждый год? Не менее тридцати миллионов фунтов стерлингов. Англичане так любят чай, что парламент настаивал на том, чтобы Ост-Индская компания всегда держала в запасе годовой запас на случай дефицита. Мы тратим миллионы и миллионы на чай из Китая каждый год, и платим за него серебром.

Но Китай не испытывает ответного аппетита к британским товарам. Когда император Цяньлун получил от лорда Маккартни выставку предметов британского производства, знаете, какова была его реакция? «Странные и дорогие предметы меня не интересуют». Китайцам не нужно ничего из того, что мы продаем; они могут производить все, что хотят, сами. Поэтому серебро продолжает утекать в Китай, и британцы ничего не могут с этим поделать, потому что они не могут изменить спрос и предложение. В один прекрасный день не будет иметь значения, сколько у нас переводческих талантов, потому что запасов серебра просто не будет, чтобы использовать его. Британская империя рухнет из-за собственной жадности. Тем временем серебро будет накапливаться в новых центрах власти — в местах, где до этого ресурсы были украдены и эксплуатировались. У них будет сырье. Все, что им тогда понадобится, — это работники по добыче серебра, а таланты пойдут туда, где есть работа; так всегда бывает. Так что все это просто, как прогнать империю. Циклы истории сделают все остальное, и вам нужно только помочь нам ускорить это.

— Но это… — Робин запнулся, с трудом подбирая слова, чтобы сформулировать свое возражение. — Это так абстрактно, так просто, это не может быть — я имею в виду, конечно, ты не можешь предсказать историю такими широкими мазками…

— Можно предсказать очень многое. — Гриффин бросил на Робина косой взгляд. — Но в этом-то и проблема вавилонского образования, не так ли? Они учат вас языкам и переводу, но никогда истории, никогда науке, никогда международной политике. Они не рассказывают тебе об армиях, которые поддерживают диалекты.

— Но как это все выглядит? — упорствовал Робин. — То, что ты описываешь, я имею в виду — как это произойдет? Глобальная война? Медленный экономический спад, пока мир не станет выглядеть совершенно иначе?

— Я не знаю, — сказал Гриффин. — Никто точно не знает, как выглядит будущее. Переместится ли рычаг власти в Китай, или в Америку, или Британия будет бороться за свое место — это невозможно предсказать.

— Тогда откуда ты знаешь, что то, что ты делаешь, имеет хоть какой-то эффект?

— Я не могу предсказать, как сложится каждая встреча, — уточнил Гриффин. — Но я знаю следующее. Богатство Британии зависит от принудительной добычи. И по мере роста Британии остаются только два варианта: либо ее механизмы принуждения становятся гораздо более жестокими, либо она терпит крах. Первое более вероятно. Но это может привести ко второму.

— Это такая неравная борьба, — беспомощно сказал Робин. — Ты на одной стороне, вся Империя на другой.

— Только если ты думаешь, что Империя неизбежна, — сказал Гриффин. — Но это не так. Возьмем нынешний момент. Мы находимся в самом конце великого кризиса в Атлантике, после того, как монархические империи пали одна за другой. Британия и Франция проиграли в Америке, а затем они вступили в войну друг против друга, что никому не принесло пользы. Сейчас мы наблюдаем новую консолидацию власти, это правда — Британия получила Бенгалию, она получила голландскую Яву и Капскую колонию — и если она получит то, что хочет в Китае, если она сможет обратить вспять этот торговый дисбаланс, она будет неудержима.

Но ничто не написано на камне — или даже на серебре. Очень многое зависит от этих непредвиденных обстоятельств, и именно в этих переломных точках мы можем толкать и тянуть. Где индивидуальный выбор, где даже самая маленькая армия сопротивления имеет значение. Возьмем, к примеру, Барбадос. Возьмем Ямайку. Мы посылали туда бары на восстания…

— Те восстания рабов были подавлены, — сказал Робин.

— Но ведь рабство было отменено, не так ли? — сказал Гриффин. — По крайней мере, на британских территориях. Нет, я не говорю, что все хорошо и налажено, и я не говорю, что мы можем полностью присвоить себе заслуги британского законодательства; я уверен, что аболиционисты возмутились бы этим. Но я говорю, что если ты думаешь, что Закон 1833 года был принят из-за моральных чувств британцев, то ты ошибаешься. Они приняли этот закон, потому что не могли продолжать нести убытки.

Он махнул рукой, жестом указывая на невидимую карту.

— Именно в таких точках у нас есть контроль. Если мы надавим в нужных местах — если мы создадим потери там, где Империя не сможет их терпеть — тогда мы доведем ситуацию до переломного момента. Тогда будущее становится изменчивым, и перемены возможны. История — это не готовый гобелен, который мы должны терпеть, не закрытый мир без выхода. Мы можем формировать ее. Создать ее. Мы просто должны сделать выбор.

— Ты действительно в это веришь, — сказал Робин, пораженный. Вера Гриффина поразила его. Для Робина такие абстрактные рассуждения были причиной отречься от мира, уйти в безопасное место мертвых языков и книг. Для Гриффина это был призыв к сплочению.

— Я должен, — сказал Гриффин. — Иначе ты прав. Иначе у нас ничего нет.

После этого разговора Гриффин, похоже, решил, что Робин не собирается предавать «Общество Гермеса», потому что количество заданий Робина значительно увеличилось. Не все его задания были связаны с кражей. Чаще Гриффин делал запросы на материалы — этимологические справочники, страницы Grammatica, орфографические таблицы, — которые легко приобретались, копировались и возвращались, не привлекая внимания. Тем не менее, ему приходилось быть умным, когда и как он брал книги, поскольку он мог вызвать подозрения, если бы продолжал тайком брать материалы, не относящиеся к его сфере деятельности. Однажды Илзе, старшекурсница из Японии, потребовала спросить, что он делает с древнегерманской «Грамматикой», и ему пришлось заикаться о том, что он случайно вытащил это название, когда пытался проследить китайское слово до хеттского происхождения. Неважно, что он находился совсем не в той секции библиотеки. Илзе, похоже, была готова поверить, что он просто настолько туповат.

В общем и целом, просьбы Гриффина были безболезненными. Все было не так романтично, как Робин себе представляла и, возможно, надеялась. Не было ни захватывающих эскапад, ни зашифрованных разговоров, которые велись на мостиках над проточной водой. Все было так обыденно. Большим достижением «Общества Гермеса», как узнал Робин, было то, насколько эффективно оно делало себя невидимым, насколько полно оно скрывало информацию даже от своих членов. Если в один прекрасный день Гриффин исчезнет, Робин с трудом сможет доказать кому-либо, что «Общество Гермеса» существовало только как плод его воображения. Ему часто казалось, что он вовсе не часть тайного общества, а скорее большая, скучная бюрократия, функционирующая с точной координацией.

Даже кражи стали обычным делом. Преподаватели Вавилона, казалось, совершенно не замечали, что у них вообще что-то крадут. «Общество Гермеса» брало серебро только в достаточно малых количествах, чтобы скрыть их с помощью бухгалтерской хитрости, поскольку достоинство гуманитарного факультета, объяснял Гриффин, в том, что все безнадежны в цифрах.

— Плэйфер позволил бы исчезнуть целым ящикам серебра, если бы никто его не проверил, — сказал он Робину. — Думаешь, он ведет аккуратные книги? Этот человек едва может складывать цифры в двузначные числа.

В некоторые дни Гриффин вообще не упоминал о «Гермесе», а тратил час, который требовался, чтобы добраться до Порт-Медоу и обратно, на расспросы о жизни Робина в Оксфорде — его гребных подвигах, его любимых книжных магазинах, его мнении о еде в колледже и в баттери.

Робин отвечал осторожно. Он все ждал, что вот-вот мяч упадет, что Гриффин превратит этот разговор в спор, что его собственное предпочтение простых булочек станет доказательством его увлечения буржуазией. Но Гриффин продолжал спрашивать, и постепенно Робин осенило, что, возможно, Гриффину просто не хватает студенчества.

— Я обожаю университетский городок в рождественские дни, — сказал Гриффин однажды вечером. — Это время года, когда Оксфорд больше всего погружается в магию самого себя.

Солнце садилось. Воздух из приятно прохладного превратился в холодный до костей, но в городе было светло от рождественских свечей, и легкая снежная поземка падала вокруг них. Это было чудесно. Робин замедлил шаг, желая насладиться этой сценой, но Гриффин, как он заметил, безумно дрожал.

— Гриффин, не надо… — Робин колебался; он не знал, как вежливо спросить. — Это единственное пальто, которое у тебя есть?

Гриффин отпрянул, как собака, вставшая на дыбы.

— Зачем?

— Просто — у меня есть стипендия, если бы ты хотел купить что-нибудь потеплее…

— Не надо меня опекать. — Робин тут же пожалел, что вообще заговорил об этом. Гриффин был слишком горд. Он не мог принять никакой благотворительности; он даже не мог принять сочувствия. — Мне не нужны твои деньги.

— Как хочешь, — сказал Робин, уязвленный.

Они прошли еще один квартал в молчании. Затем Гриффин спросил, в явной попытке оливковой ветви:

— Что у вас на Рождество?

— Сначала будет ужин в холле.

— Значит, бесконечные латинские молитвы, резиновый гусь и рождественский пудинг, неотличимый от свиного отвара. А что на самом деле?

Робин усмехнулся.

— Миссис Пайпер ждет меня в Иерихоне с пирогами.

— Стейк с почками?

— Курица и лук-порей. Мой любимый. И лимонный пирог для Летти, и шоколадный десертный пирог с орехами для Рами и Виктории…

— Благословите миссис Пайпер, — сказал Гриффин. — В мое время у профессора была какая-то фригидная женщина по имени миссис Питерхаус. Она не умела готовить, чтобы спасти свою жизнь, нет, но всегда не забывала сказать что-то о полукровках, когда я оказывался в поле зрения. Но ему это тоже не нравилось; полагаю, поэтому он ее и убрал.

Они повернули налево на Корнмаркет. Они были уже совсем рядом с башней, и Гриффин казался суетливым; Робин подозревал, что скоро они расстанутся.

— Пока я не забыл. — Гриффин полез в пальто, достал завернутый сверток и бросил его Робину. — У меня для тебя кое-что есть.

Удивленный, Робин потянул за веревочку.

— Инструмент?

— Просто подарок. Счастливого Рождества.

Робин разорвал бумагу, и перед ним оказался прекрасный, свежеотпечатанный том.

— Ты говорил, что тебе нравится Диккенс, — сказал Гриффин. — Они только что переплели серийное издание его последней книги — возможно, ты уже читал ее, но я подумал, что тебе понравится все в одном экземпляре.

Он купил Робину трехтомник «Оливера Твиста». На мгновение Робин мог только заикаться — он не знал, что они обмениваются подарками, он ничего не покупал для Гриффина — но Гриффин отмахнулся от него.

— Ничего страшного, я старше тебя, не смущай меня.

Только позже, когда Гриффин скрылся на Брод-стрит в пальто, развевающемся вокруг его лодыжек, Робин понял, что этот выбор был шуткой Гриффина.

— Пойдем со мной, — почти проговорил он, когда они расстались. — Пойдем в холл. Вернемся и устроим рождественский ужин.

Но это было невозможно. Жизнь Робина была разделена на две части, а Гриффин существовал в мире теней, скрытый от глаз. Робин никогда не сможет вернуть его в Мэгпай-лейн. Не мог познакомить его со своими друзьями. Никогда не сможет при свете дня назвать его братом.

— Ну… — Гриффин прочистил горло. — Тогда в следующий раз.

— Когда это будет?

— Пока не знаю. — Он уже шел прочь, снег засыпал его шаги. — Следи за окном.

В первый день семестра Хилари главный вход в Вавилон был перекрыт четырьмя вооруженными полицейскими. Похоже, они были заняты кем-то или чем-то внутри, но что бы это ни было, Робин не мог разглядеть в толпе дрожащих ученых.

— Что случилось? — спросил Рами у девочек.

— Они говорят, что это был взлом, — ответила Виктория. — Кто-то хотел украсть немного серебра, я полагаю.

— И что, полиция приехала точно в нужное время? — спросил Робин.

— Он включил какую-то сигнализацию, когда пытался проникнуть через дверь, — сказала Летти. — И полиция, я думаю, приехала быстро.

Пятый и шестой полицейские вышли из здания, таща за собой человека, который, по мнению Робин, был вором. Он был средних лет, темноволосый, бородатый и в очень грязной одежде. Значит, не «Гермес», подумал Робин с некоторым облегчением. Лицо вора исказилось от боли, и его стоны разнеслись над толпой, когда полицейские потащили его вниз по ступенькам к ожидавшему такси. Они оставили за собой полосу крови на булыжниках.

— В нем около пяти пуль. — Энтони Риббен появился рядом с ними. Он выглядел так, словно его могло стошнить. — Приятно видеть, что охрана работает, я полагаю.

Робин замялся.

— Это сделали подопечные?

— Башня защищена самой сложной системой безопасности в стране, — сказал Энтони. — Она охраняет не только Грамматиков. В этом здании хранится серебра на полмиллиона фунтов, а защищают его только хилые академики. Конечно, двери закрыты.

Сердце Робина билось очень быстро; он слышал его в своих барабанных перепонках.

— Чем?

— Они никогда не говорят нам о парах, они очень скрытны в этом. Плэйфер обновляет их каждые несколько месяцев, то есть примерно так же часто, как кто-то пытается совершить кражу. Должен сказать, этот набор мне нравится гораздо больше — последний набор вырывал зияющие раны на конечностях нарушителя, используя древние ножи, по слухам, из Александрии. Он заляпал кровью весь ковер внутри; если присмотреться, все еще можно увидеть коричневые пятна. Мы неделями гадали, какие слова использовал Плэйфер, но никто так и не смог его разгадать.

Виктория проследила взглядом за удаляющимся кэбом.

— Как вы думаете, что с ним будет?

— О, скорее всего, его посадят на первый же корабль в Австралию, — сказал Энтони. При условии, что он не истечет кровью по дороге в полицейский участок.

— Обычная операция, — сказал Гриффин. — Входим и выходим — ты даже не заметишь, что мы там. Правда, время немного сложное, так что будьте на связи всю ночь. — Он толкнул Робина в плечо. — Что случилось?

Робин моргнул и поднял взгляд.

— Хм?

— Ты выглядишь напуганным.

— Я просто… — Робин задумался на мгновение, а затем проговорил: — Ты ведь знаешь о палатах, верно?

— Что?

— Мы видели, как человек ворвался сюда сегодня утром. А в палатах сработала какая-то пушка, и она выпустила в него множество пуль…

— Ну, конечно. — Гриффин выглядел озадаченным. — Не говори мне, что это для тебя новость. В Вавилоне нелепые охранники — разве они не втирали вам это в лицо в течение первой недели?

— Они обновили их, однако. Это то, что я пытаюсь тебе сказать, они могут определить, когда вор проходит…

— Решетки не такие сложные, — пренебрежительно сказал Гриффин. — Они предназначены для того, чтобы различать студентов, их гостей и незнакомцев в Институте. Как ты думаешь, что бы случилось, если бы ловушки сработали на переводчика, которому нужно было взять несколько брусков домой на ночь? Или кто-то привел свою жену на факультет, не согласовав это с Плэйфером? Ты в полной безопасности.

— Но откуда ты знаешь? — Голос Робина прозвучал более раздраженно, чем он хотел. Он прочистил горло, стараясь сделать голос глубже, не показывая этого. — Ты не видел того, что видел я, ты не знаешь, что представляют собой новые пары…

— Ты не в опасности. Вот — возьми это, если ты беспокоишься. — Гриффин порылся в кармане, затем бросил Робину брусок. Wúxíng, гласила надпись. Невидимый. Это был тот самый брусок, который он использовал в первую ночь их знакомства.

— Для быстрого побега, — сказал Гриффин. — Если что-то пойдет не так. И тебе, возможно, придется использовать его на своих товарищах — трудно незаметно вынести из города ящик такого размера.

Робин засунул брусок во внутренний карман. — Ты мог бы быть менее легкомысленным во всем этом, знаешь ли.

Гриффин скривил губы.

— Что, сейчас ты боишься?

— Это просто… — Робин задумался на мгновение, покачал головой, затем решил сказать это. Просто такое ощущение, что я всегда в опасности, а ты просто…

— Просто что? — резко спросил Гриффин.

Он зашел на опасную территорию. По тому, как вспыхнули глаза Гриффина, он понял, что забрел слишком близко к тому месту, где больно. Месяц назад, когда их отношения были более шаткими, он мог бы сменить тему. Но сейчас он не мог молчать. Сейчас он чувствовал раздражение и принижение, и вместе с этим пришло горячее желание причинить боль.

— Почему ты не идешь на этот раз? — спросил он. — Почему ты сам не можешь воспользоваться баром?

Гриффин медленно моргнул. Затем он сказал, таким ровным тоном, который, должно быть, был вынужденным:

— Я не могу. Ты знаешь, что я не могу.

— Почему?

— Потому что я не вижу китайских снов. — Выражение его лица не изменилось, как и тон, но снисходительная ярость все же просочилась в его слова. Наблюдать за тем, как он говорит, было удивительно. Он был так похож на их отца. — Я твой неудавшийся предшественник, видишь ли. Старый добрый папаша слишком рано увез меня из страны. У меня есть природный слух на звуки, но это все. Моя беглость в значительной степени искусственная. У меня нет воспоминаний на китайском. Я не вижу снов на нем. У меня есть память, у меня есть языковые навыки, но я не могу надежно заставить бары работать. В половине случаев они вообще ничего не делают. — Его горло пульсировало. — Наш отец правильно поступил с тобой. Он оставил тебя бродить, пока ты не станешь грамотным. Но он привел меня сюда до того, как я сформировал достаточно связей, достаточно воспоминаний. Более того, он был единственным человеком, с которым я говорил на мандаринском, хотя мой кантонский был намного лучше. И теперь это потеряно. Я не думаю на нем, и уж точно не мечтаю на нем.

Робин подумал о ворах в переулке, об отчаянном шепоте Гриффина, когда он пытался заставить их исчезнуть. Что бы он делал, если бы потерял свой собственный китайский язык? Сама мысль об этом наполняла его ужасом.

— Ты понимаешь, — сказал Гриффин, наблюдая за ним. — Ты знаешь, каково это, когда твой родной язык ускользает. Ты поймал это вовремя. А я нет.

— Мне очень жаль, — сказал Робин. — Я не знал.

— Не извиняйся, — сказал Гриффин резко. — Ты не разрушил мою жизнь.

Теперь Робин видел Оксфорд глазами Гриффина — учреждение, которое никогда не ценило его, которое только подвергало его остракизму и принижало. Он представил, как Гриффин поднимается по Вавилону, отчаянно пытаясь завоевать одобрение профессора Ловелла, но так и не сумев заставить серебро работать постоянно. Как ужасно было бы тянуться за хлипким китайцем из едва запомнившейся жизни, прекрасно зная, что это единственное, что придавало ему ценность здесь.

Неудивительно, что Гриффин был в ярости. Неудивительно, что он с такой яростью ненавидел Вавилона. Гриффина лишили всего — родного языка, родины, семьи.

— Так что ты мне нужен, дорогой брат. — Гриффин протянул руку и взъерошил его волосы. Его прикосновение было настолько сильным, что причинило боль. — Ты настоящий. Ты незаменим.

Робин знал, что лучше не отвечать.

— Присматривай за окном. — В глазах Гриффина не было тепла. — Дела идут быстро. И это очень важно.

Робин проглотил свои возражения и кивнул.

— Хорошо.

Неделю спустя Робин вернулся после ужина с профессором Ловеллом и обнаружил под окном клочок бумаги, которого он так боялся.

Сегодня вечером, гласила надпись. В одиннадцать.

Было уже 10.45. Робин поспешно накинул пальто, которое только что повесил на вешалку, взял из ящика бар wúxíng и поспешил обратно под дождь.

На ходу он проверил обратную сторону записки на предмет других деталей, но Гриффин не приложил никаких дополнительных инструкций. Это не было проблемой — Робин полагал, что это означает, что он должен просто позволить своим сообщникам войти в башню и выйти из нее, — но час был на удивление ранний, и он запоздало понял, что не взял с собой ничего — ни книг, ни ранца, ни даже зонтика, — что могло бы оправдать поздний ночной поход в башню.

Но он не мог не прийти. Когда колокола пробили одиннадцать, он пронесся по зеленой дорожке и рывком распахнул дверь. В этом не было ничего такого, чего бы он не делал уже дюжину раз — открыть Сезам, закрыть Сезам и не мешать. Пока кровь Робина хранилась в этих каменных стенах, охрана не должна была сработать.

Двое оперативников «Гермеса» проследовали за ним и исчезли на лестнице. Робин, как обычно, слонялся по фойе, присматривая за ночными учеными, и отсчитывал секунды до того момента, когда придет время уходить. В пять минут одиннадцатого оперативники «Гермеса» поспешили вниз. Один из них нес набор гравировальных инструментов, другой — ларец с серебряными слитками.

— Молодец, — прошептал один из них. — Пойдем.

Робин кивнул и открыл дверь, чтобы выпустить их. Едва они переступили барьер, как воздух расколола ужасная какофония — крики, вой, скрежет металлических шестеренок в каком-то невидимом механизме. Это была угроза и предупреждение, гибрид древнего ужаса и современной способности проливать кровь. Позади них панели в двери сдвинулись, открывая темную полость внутри.

Не говоря ни слова, оперативники «Гермеса» бросились в сторону зеленого цвета.

Робин заколебался, пытаясь решить, стоит ли следовать за ними. Он мог уйти — ловушка была громкой, но, похоже, медленно действующей. Он опустил взгляд и увидел, что обе его ноги стоят прямо на гербе университета. Предположим, что ловушка сработает, только если он оступится?

Один из способов это выяснить. Он сделал глубокий вдох и бросился вниз по лестнице. Он услышал удар, а затем почувствовал жгучую боль в левой руке. Он не мог определить, куда его ударили. Боль, казалось, исходила отовсюду, не столько от отдельной раны, сколько от жгучей агонии, которая распространялась по всей руке. Она горела, она взрывалась, вся конечность собиралась отвалиться. Он продолжал бежать. Позади него в воздух летели пули. Он пригибался и прыгал наугад; он где-то читал, что так можно уклониться от выстрелов, но не знал, правда ли это. Он услышал еще несколько взрывов, но не почувствовал соответствующих взрывов боли. Он дошел до конца зеленой улицы и свернул налево на Брод-стрит, скрывшись из виду и из зоны досягаемости.

Затем боль и страх настигли его. Его колени задрожали. Он сделал еще два шага и рухнул на стену, борясь с желанием вызвать рвоту. Его голова плыла. Он не мог убежать от полиции, если бы они пришли. Не в таком состоянии, не с кровью, стекающей по руке, и чернотой, ползущей по краям его зрения. Сосредоточься. Он нащупал бар в кармане. Его левая рука была скользкой, темной от крови; сам вид вызвал новую волну головокружения.

— Wúxíng, — судорожно прошептал он, пытаясь сосредоточиться, представить мир на китайском языке. Он был никем. Он был бесформенным. «Невидимый».

Это не сработало. Он не мог заставить его работать; он не мог переключиться на китайский язык, когда все, о чем он мог думать, была ужасная боль.

— Эй там! Вы — остановитесь!

Это был профессор Плэйфер. Робин вздрогнул, приготовившись к худшему, но лицо профессора скривилось в теплую, обеспокоенную улыбку.

— О, привет, Свифт. Не знал, что это вы. С вами все в порядке? В здании шумно.

— Профессор, я… — Робин не имел ни малейшего представления, что сказать, поэтому он решил, что лучше просто лепетать. — Я не… Я был рядом, но я не знаю…

— Вы кого-нибудь видели? — спросил профессор Плэйфер. — Варды должны стрелять в нарушителя, вы знаете, но после прошлого раза шестеренки, похоже, заклинило. Хотя, возможно, он все же попал — вы видели кого-нибудь хромого, кого-нибудь, кто выглядел так, будто ему больно?

— Нет, не видел — я был почти на зеленой полосе, когда сработала сигнализация, но я не успел свернуть за угол. — Профессор Плэйфер кивнул в знак сочувствия? Робин едва осмелился поверить в свою удачу. — Это… это был вор?

— Возможно, нет. Не волнуйтесь. — Профессор Плэйфер протянул руку и похлопал его по плечу. Удар послал еще одну ужасную волну боли через всю верхнюю часть тела, и Робин стиснул зубы, чтобы не закричать. — Варды иногда становятся капризными — возможно, пришло время их заменить. Жаль, мне нравилась эта версия. Ты в порядке?

Робин кивнул и моргнул, изо всех сил стараясь сохранить ровный голос.

— Просто напуган, наверное, — я имею в виду, после того, что мы видели на прошлой неделе…

— Ах, да. Ужасно, не так ли? Приятно знать, что моя маленькая идея сработала. Они даже не позволили мне предварительно испытать ее на собаках. Хорошо, что сбой произошел не на вас. — Профессор Плэйфер разразился смехом. — Возможно, тебя бы накачали свинцом.

— Точно, — слабо сказал Робин. — Так… так рад.

— Вы в порядке. Выпейте виски с горячей водой, это поможет справиться с шоком.

— Да, я думаю… Думаю, это звучит неплохо. — Робин повернулась, чтобы уйти.

— Разве вы не сказали, что собираетесь войти? — спросил профессор Плэйфер.

Робин заранее приготовил ложь.

— Я чувствовал беспокойство и решил начать работу над рефератом для профессора Ловелла. Но меня немного потряхивает, и я не думаю, что у меня получится хорошая работа, если я начну сейчас, поэтому я думаю, что лучше просто лечь спать.

— Конечно. — Профессор Плэйфер снова похлопал его по плечу. На этот раз похлопывание было более сильным; глаза Робина выпучились. — Ричард сказал бы, что ты ленишься, но я вполне понимаю. Ты еще только на втором курсе, ты можешь позволить себе лениться. Иди домой и спи.

Профессор Плэйфер напоследок ободряюще кивнул ему и зашагал в сторону башни, где все еще завывали сигналы тревоги. Робин глубоко вздохнул и зашагал прочь, изо всех сил стараясь не упасть на улице.

Каким-то образом ему удалось вернуться в Мэгпай-лейн. Кровотечение все еще не остановилось, но, протерев руку влажным полотенцем, он с облегчением увидел, что пуля не застряла в руке. Она лишь задела выемку в плоти над локтем, глубиной около трети дюйма. Когда он вытер кровь, рана выглядела обнадеживающе маленькой. Он не знал, как правильно ее перевязать — он представлял, что для этого понадобятся иголка и нитка, — но было бы глупо идти за медсестрой в колледж в такой час.

Он стиснул зубы от боли, пытаясь вспомнить полезные советы, почерпнутые из приключенческих романов. Спирт — ему нужно было продезинфицировать рану. Он порылся на полках, пока не нашел полупустую бутылку бренди, рождественский подарок Виктории. Он плеснул его себе на руку, шипя от жжения, а затем проглотил несколько глотков для верности. Затем он нашел чистую рубашку, которую разорвал, чтобы сделать бинты. Он плотно обмотал руку зубами — он читал, что давление помогает остановить кровотечение. Он не знал, что еще ему делать. Должен ли он просто ждать, пока рана сама закроется?

Его голова плыла. Голова кружилась от потери крови, или это просто бренди подействовало?

«Найти Рами, — подумал он. — Найти Рами, он поможет».

Нет. Обращение к Рами выдаст его. Робин умрет прежде, чем подвергнет опасности Рами.

Он присел у стены, наклонив голову к крыше, и сделал несколько глубоких вдохов. Он просто должен был пережить эту ночь. Потребовалось несколько рубашек — ему пришлось идти к портному, придумывать какую-то историю о беде с бельем, — но в конце концов кровотечение удалось остановить. Наконец, обессиленный, он упал и заснул.

На следующий день, промучившись три часа на занятиях, Робин отправился в медицинскую библиотеку и рылся в стопках, пока не нашел справочник врача по полевым ранам. Затем он отправился в Корнмаркет, купил иголку с ниткой и поспешил домой, чтобы зашить руку.

Он зажег свечу, простерилизовал иголку над пламенем и после многих неуклюжих попыток сумел вдеть в нее нитку. Затем он сел и держал острие над своей израненной плотью.

У него ничего не получалось. Он то приближал иглу к ране, то, предчувствуя боль, отдергивал ее. Он потянулся за бренди и сделал три больших глотка. Он подождал несколько минут, пока алкоголь хорошо улегся в желудке, а конечности начало приятно покалывать. Именно здесь он и должен был находиться — достаточно тупой, чтобы не обращать внимания на боль, и достаточно бдительный, чтобы собрать себя воедино. Он попытался снова. На этот раз было легче, хотя ему все еще приходилось останавливаться и затыкать рот тряпкой, чтобы не закричать. Наконец он наложил последний шов. На лбу у него выступил пот, по щекам свободно текли слезы. Каким-то образом он нашел в себе силы оборвать нить, завязать швы зубами и выбросить окровавленную иглу в раковину. Затем он рухнул обратно на кровать и, свернувшись калачиком, допил остатки из бутылки.

В тот вечер Гриффин не выходил на связь.

Робин понимала, что глупо надеяться на это. Гриффин, узнав о случившемся, скорее всего, ушел бы в подполье, и не зря. Робин не удивился бы, если бы не слышал о Гриффине целый семестр. И все же он почувствовал непреодолимую, черную волну негодования.

Он говорил Гриффину, что так будет. Он предупредил его, он рассказал ему, что именно он видел. Этого можно было полностью избежать.

Ему хотелось, чтобы их следующая встреча произошла поскорее, чтобы он мог накричать на него, сказать, что он говорил ему об этом, что Гриффину следовало прислушаться. Что если бы Гриффин не был таким высокомерным, возможно, у его младшего брата не было бы линии неаккуратных швов на руке. Но встреча не состоялась. Гриффин не оставил никаких записей в его окне ни на следующую ночь, ни на последующие. Казалось, он бесследно исчез из Оксфорда, оставив Робина без возможности связаться с ним или «Гермесом».

Он не мог поговорить с Гриффином. Не мог довериться Виктории, Летти или Рами. В тот вечер у него был только он сам, он жалобно плакал над пустой бутылкой, пока его рука пульсировала. И впервые с тех пор, как он приехал в Оксфорд, Робин почувствовал себя по-настоящему одиноким.

Глава одиннадцатая

Но мы рабы, и трудимся на чужой плантации; мы ухаживаем за виноградником, но вино принадлежит хозяину.

ДЖОН ДРАЙДЕН, отрывок из «Посвящения» к его переводу «Энеиды»

Робин не видел Гриффина до конца семестра Хилари и Троицы. По правде говоря, он почти не замечал этого; его курсовая работа на втором курсе становилась все сложнее, и у него почти не было времени на то, чтобы зацикливаться на своей обиде.

Наступило лето, хотя это было вовсе не лето, а скорее ускоренный семестр, и его дни были заняты бешеным зубрежкой словарного запаса санскрита для оценки за неделю до начала следующего Михайловского семестра. Затем они стали студентами третьего курса, статус, который влек за собой всю изнурительность Вавилона, но не все его новшества. В том сентябре Оксфорд потерял свое очарование; золотые закаты и ярко-голубое небо сменились бесконечной прохладой и туманом. Дождей было непомерно много, а штормовые ветры казались необычайно злыми по сравнению с предыдущими годами. Их зонтики постоянно ломались. Их носки всегда были мокрыми. Гребля в этом семестре была отменена.[56]

И это было хорошо. Ни у кого из них больше не было времени на спорт. Третий год в Вавилоне традиционно называли сибирской зимой, и причина стала очевидной, когда им выдали списки предметов. Все они продолжали изучать свои высшие языки и латынь, которая, по слухам, стала дьявольски трудной, когда в нее вошел Тацит. Они также продолжали изучать теорию перевода с профессором Плэйфером и этимологию с профессором Ловеллом, хотя нагрузка по каждому курсу теперь удвоилась, так как от них требовалось еженедельно готовить пятистраничную работу для каждого класса.

Самое главное, им всем были назначены руководители, с которыми они должны были выполнить независимый исследовательский проект. Это считалось их протодиссертацией — первой работой, которая, в случае успешного завершения, будет храниться на полках Вавилона как настоящий научный труд.

Рами и Виктория были сразу же недовольны своими руководителями. Рами был приглашен профессором Джозефом Хардингом принять участие в редакционном туре «Персидской грамматики», что номинально было большой честью.[57] Но Рами не видел романтики в таком проекте.

— Изначально я предложил перевод рукописей Ибн Халдуна, — рассказал он. — Тех, которые попали в руки Сильвестра де Саси. Но Хардинг возразил, что французские востоковеды уже работают над этим, и что вряд ли я смогу уговорить Париж одолжить их мне на срок. Тогда я спросил, могу ли я просто перевести арабские эссе Омара ибн Саида[58] на английский, учитывая, что они уже почти десять лет лежат в наших коллекциях, но Хардинг сказал, что в этом нет необходимости, потому что в Англии уже принят закон об отмене смертной казни, представляете? Как будто Америки не существует? Наконец Хардинг сказал, что если я хочу сделать что-то авторитетное, то могу отредактировать цитаты в «Персидской грамматике», и теперь он заставляет меня читать Шлегеля. Über die Sprache und Weisheit der Indier. И знаете что? Шлегель даже не был в Индии, когда писал это. Он писал все это из Парижа. Как можно написать окончательный текст о «языке и мудрости» Индии из Парижа?[59]

Однако возмущение Рами казалось пустяком по сравнению с тем, с чем имела дело Виктория. Она работала с профессором Хьюго Лебланом, с которым два года без проблем изучала французский язык, но который теперь стал для нее источником непрекращающегося разочарования.

— Это невозможно, — сказала она. — Я хочу работать над крейолем, против которого он не возражает, несмотря на то, что считает его вырождающимся языком, но все, о чем он хочет знать, это вуду.

— Эта языческая религия? — спросила Летти.

Виктория бросила на нее язвительный взгляд.

— Религия, да. Он все время спрашивает о заклинаниях и стихах вуду, которые ему, конечно, недоступны, потому что они на языке крейотль.

Летти выглядела озадаченной.

— Но разве это не то же самое, что французский?

— Даже отдаленно нет, — сказала Виктория. — Французский — это лексикон, да, но крейоль — это свой собственный язык, со своими грамматическими правилами. Французский и крейоль не являются взаимно понятными. Вы можете изучать французский язык десятилетиями, но стихотворение на крейоле все равно невозможно расшифровать без словаря. У Леблана нет словаря — его вообще нет, пока нет, — так что я — лучший вариант.

— Тогда в чем проблема? — спросил Рами. — Похоже, у тебя есть неплохой проект.

Виктории стало не по себе.

— Потому что тексты, которые он хочет перевести, — я не знаю, это особые тексты. Тексты, которые что-то значат.

— Тексты настолько особенные, что их даже не стоит переводить? — спросила Летти.

— Это наследие, — настаивала Виктория. — Это священные верования…

— Не твои убеждения, конечно…

— Возможно, нет, — сказала Виктория. — Я не знаю… то есть, я не знаю. Но они не предназначены для того, чтобы ими делиться. Вы были бы довольны сидеть час за часом с белым человеком, пока он расспрашивает вас об истории каждой метафоры, о каждом имени бога, чтобы он мог порыться в верованиях вашего народа в поисках пары подходящих слов, которые могли бы заставить светиться серебряный брусок?

Летти выглядела неубежденной.

— Но ведь это не реально, правда?

— Конечно, это реально.

— О, пожалуйста, Виктория.

— Это реально в том смысле, который ты никогда не сможешь узнать. — Виктория становилась все более взволнованной. — В том смысле, который может быть доступен только человеку с Гаити. Но не в том смысле, который воображает Леблан.

Летти вздохнула.

— Так почему бы тебе не сказать ему именно это?

— Ты думаешь, я не пыталась? — Виктория огрызнулась. — Ты когда-нибудь пыталась убедить профессора Вавилона не добиваться чего-то?

— Так или иначе, — сказала Летти, раздраженная и защищающаяся, а потому злобная, — что ты можешь знать о вуду? Разве ты не выросла во Франции?

Это был худший ответ, который она могла сделать. Виктория зажала рот и отвернулась. Разговор заглох. Воцарилась неловкая тишина, которую ни Виктория, ни Летти не пытались нарушить. Робин и Рами обменялись взглядами, ничего не понимающими, глупыми. Что-то пошло ужасно не так, было нарушено табу, но все они слишком боялись узнать, что именно.

Робин и Летти были вполне довольны своими проектами, как бы ни были они кропотливы и трудоемки. Робин работала с профессором Чакраварти над составлением списка заимствований из санскрита в китайский язык, а Летти — с профессором Лебланом над французскими научными статьями в поисках полезных и непереводимых метафор в области математики и техники. Они научились избегать обсуждения деталей в кругу Рами и Виктории. Все они говорили друг с другом банальности: Робин и Летти всегда «делали хорошие успехи», а Рами и Виктория «боролись, как обычно».

В частном порядке Летти не была столь щедрой. Тема профессора Леблана стала камнем преткновения между ней и Викторией, которую обижало и удивляло отсутствие сочувствия со стороны Летти, в то время как Летти считала, что Виктория слишком щепетильна в этом вопросе.

— Она сама навлекла на себя это, — жаловалась она Робину. — Она могла бы сделать все намного проще, если бы просто провела исследование — ведь никто не делал проект на третьем курсе по гаитянскому креольскому, нет даже Grammatica. Она может стать самой первой!

Когда Летти была в таком настроении, с ней невозможно было спорить — было очевидно, что ей нужна была только аудитория, перед которой можно было выговориться, — но Робин все равно попытался.

— Полагаю, для нее это значит больше, чем ты думаешь.

— Но это не так. Я знаю, что нет! Она ни капельки не религиозна; я имею в виду, она цивилизованная…

Он присвистнул.

— Это слишком сложное слово, Летти.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — надулась она. — Она не гаитянка. Она француженка. И я просто не понимаю, почему она должна быть такой непростой.

В середине месяца Летти и Виктория почти не разговаривали друг с другом. Они всегда приходили в класс с разницей в несколько минут, и Робин задавался вопросом, не требуется ли им умение распределять время между своими уходами так, чтобы они никогда не пересекались на долгом пути вниз.

Не только девочки страдали от разлада. Атмосфера тех дней была гнетущей. Казалось, между всеми ними что-то сломалось — нет, сломалось, пожалуй, слишком сильное слово, потому что они по-прежнему цеплялись друг за друга с силой людей, у которых больше никого не было. Но их связь изменилась в явно болезненном направлении. Они по-прежнему проводили вместе почти все минуты бодрствования, но они боялись общества друг друга. Если Робин жаловался на санскрит, это было нечувствительно к тому, что профессор Хардинг постоянно твердил, что санскрит — один из языков Рами, хотя это было не так; если Рами радовался, что они с профессором Хардингом наконец-то договорились о направлении исследований, это было бездушное замечание в сторону Виктории, которая ничего не добилась с профессором Лебланом. Раньше они находили утешение в своей солидарности, но теперь они видели друг в друге лишь напоминание о собственном несчастье.

Хуже всего, с точки зрения Робина, было то, что между Летти и Рами что-то внезапно и загадочно изменилось. Их общение было таким же жарким, как и раньше — Рами не переставал шутить, а Летти не переставала вспыхивать в ответ. Но теперь реплики Летти приобрели странный виктимный тон. Она срывалась на малейшие, зачастую неощутимые обиды. Рами в ответ стал еще более жестоким и ехидным, что трудно описать. Робин не знал, что с этим делать, и не имел ни малейшего понятия, в чем дело, кроме того, что у него странно щемило в груди всякий раз, когда он наблюдал за этим обменом мнениями.

— Она просто Летти, — сказал Рами, когда его спросили об этом. Ей нужно внимание, и она думает, что истерика — это способ его получить.

— Ты сделал что-то, что расстроило ее? — спросил Робин.

— Кроме общего существования? Я так не думаю. — Рами казалось, что тема наскучила. — Может, продолжим перевод? Все в порядке, Птичка, я обещаю.

Но все было явно не в порядке. На самом деле все было очень странно. Рами и Летти, казалось, не выносили друг друга и в то же время тяготились друг другом; они не могли нормально разговаривать, не противопоставляя себя друг другу так, что становились главными героями разговора. Если Рами хотел кофе, Летти хотела чаю; если Рами считал картину на стене красивой, то у Летти вдруг находилось двенадцать причин, почему она является примером худшего из приверженцев художественных условностей Королевской академии.

Робин находил это невыносимым. Однажды ночью, во время беспокойного сна, у него возникла внезапная и бурная фантазия столкнуть Летти в Черуэлл. Проснувшись, он искал в себе хоть намек на вину, но не нашел; мысль о мокрой и брызжущей слюной Летти приносила такое же порочное удовлетворение при трезвом свете дня.

По крайней мере, их отвлекала практика на третьем курсе, во время которой каждый из них в течение семестра будет помогать одному из преподавателей в работе с серебром.

— Теория происходит от греческого theōria, означающего зрелище или представление, от этого корня происходит и слово театр. — Так объяснил профессор Плэйфер, прежде чем отправить их к соответствующим руководителям. — Но недостаточно просто наблюдать за операциями. Вы должны испачкать руки. Вы должны понять, как поет металл.

На практике это означало много неоплачиваемой ослиной работы. К разочарованию Робина, ученики проводили очень мало времени на восьмом этаже, где проходили все захватывающие исследования. Вместо этого три раза в неделю он сопровождал профессора Чакраварти в поездках по Оксфорду, помогая устанавливать и обслуживать серебряные изделия. Он узнал, как полировать серебро до блеска (окисление и потускнение сильно ослабляли эффект совпадения пар), как выбирать гравировальные стилусы разных размеров, чтобы кропотливо восстановить первоначальную четкость надписи, и как ловко вставлять и вынимать бруски из специально сваренных креплений. Жаль, что Гриффин ушел в подполье, подумал он, ведь его ученичество давало ему почти неограниченный доступ к инструментам и сырью башни. Ему не пришлось бы пускать воров в полночь. Среди целых ящиков гравировального оборудования и рассеянных профессоров, которые ничего не заметили бы, он мог по своему усмотрению взять из башни все, что ему заблагорассудится.

— Как часто вам приходится это делать? — спросил он.

— О, это никогда не заканчивается, — ответил профессор Чакраварти. — Видишь ли, так мы зарабатываем все наши деньги. Бары стоят дорого, но содержание — это настоящая нажива. Хотя мне и Ричарду немного тяжелее работать, ведь китаеведов так мало.

В тот день они выезжали на дом в поместье в Вулверкоте, где в заднем саду перестала работать серебряная инсталляция, несмотря на двенадцатимесячную гарантию. Они с трудом прошли через парадные ворота — экономка, похоже, не была уверена, что они ученые Вавилона, и скорее подозревала, что они пришли, чтобы ограбить это место — но после предъявления различных документов, удостоверяющих личность, включая декламацию многих латинских благопожеланий, их, наконец, пригласили войти.

— Это случается примерно два раза в месяц, — сказал Робин профессору Чакраварти, хотя тот выглядел весьма обескураженным. — Вы привыкаете к этому. Они не доставляют Ричарду и половины хлопот.[60]

Экономка провела их через поместье в очень пышный, красивый сад с журчащим серпантином ручья и несколькими большими камнями, расположенными в произвольном порядке. Как им сообщили, он был выполнен в китайском стиле, который стал очень популярен в ту эпоху после того, как в садах Кью впервые были представлены восточные ландшафтные дизайны Уильяма Чемберса. Робин не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел что-то подобное в Кантоне, но он благодарно кивал, пока экономка не ушла.

— Ну, проблема здесь очевидна. — Профессор Чакраварти отодвинул кустарник в сторону, чтобы открыть угол забора, где было установлено серебряное украшение. — Они толкали тележку взад и вперед через решетку. Она наполовину стерла гравировку. Это их собственная вина — на это не распространяется гарантия.

Он позволил Робину извлечь его из крепления, затем повернул бар, чтобы показать ему надпись. С одной стороны: сад; с другой — иероглиф 齋, который мог означать ландшафтный сад, но в целом вызывал ассоциации с местом для уединения, уединения от мира, с коннотациями ритуального очищения, очищения, раздачи милостыни и даосских актов покаяния.

— Идея состоит в том, чтобы сделать их сады более приятными и тихими, чем это позволяет шумный Оксфорд. Отгоняет от них всякую шваль. Эффект довольно тонкий, если быть честными; мы не так много тестировали, но на самом деле нет предела тому, на что богатые люди будут бросать деньги. — Профессор Чакраварти сосредоточенно поглаживал барную стойку, пока говорил. — Хм. Посмотрим, поможет ли это.

Он позволил Робину снова установить планку, затем наклонился, чтобы проверить свою работу. Удовлетворенный, он встал и вытер руки о брюки.

— Не хочешь активировать его?

— Я просто… что, произнести слова? — Робин много раз видел, как профессора делают то же самое, хотя и не мог представить, что это так просто. И все же, вспомнил он, брусок wúxíng сработал у него с первой попытки.

— Ну, это особый вид психического состояния. Ты произносишь слова, но, что более важно, ты держишь в голове сразу два значения. Ты существуешь в обоих языковых мирах одновременно и представляешь, как пересекаешь их. Это имеет смысл?

— Я… я думаю, да, сэр. — Робин нахмурился, глядя на бар. — Это действительно все, что нужно?

— О, нет, я небрежен. Есть несколько хороших умственных эвристик, которым вы научитесь на четвертом курсе, и несколько теоретических семинаров, которые вам придется посещать, но когда дело доходит до дела, все дело в чувстве. — Профессор Чакраварти выглядел довольно скучающим; у Робина сложилось впечатление, что его все еще очень раздражает эта семья и он хочет поскорее уйти. — Продолжай.

— Ну, хорошо. — Робин положил руку на бар. — Zhāi. Сад.

Он почувствовал легкую дрожь под кончиками пальцев. Сад действительно казался более тихим, более безмятежным, хотя он не мог сказать, было ли это его делом или его воображением.

— Мы сделали это?

— Ну, нам стоит на это надеяться. — Профессор Чакраварти перекинул свою сумку с инструментами через плечо. Он не был настолько обеспокоен, чтобы проверять. — Давай, пойдем и получим деньги.

— Тебе всегда нужно говорить «match-pair», чтобы это сработало? — спросил Робин, когда они шли обратно в кампус. — Это кажется несостоятельным — то есть, баров так много, а переводчиков так мало.

— Ну, это зависит от ряда вещей, — сказал профессор Чакраварти. — Для начала, от характера воздействия. С некоторыми барами вам нужно временное проявление. Допустим, вам нужен короткий и экстремальный физический эффект — многие военные бары работают именно так. Тогда их нужно активировать каждый раз после использования, и они разработаны так, что эффект длится недолго. Но другие бары имеют продолжительный эффект — как, например, бары в башне или бары, установленные на кораблях и каретах.

— Что заставляет их действовать дольше?

— Количество каратов, для начала. Более чистое серебро долговечнее, и чем выше процент других сплавов, тем короче время действия. Но есть также тонкие различия в способах выплавки и гравировки; ты скоро узнаешь. — Профессор Чакраварти улыбнулся ему. — Тебе не терпится приступить к работе, не так ли?

— Просто это очень интересно, сэр.

— Это пройдет, — сказал профессор Чакраварти. — Если ходить по городу, повторяя одни и те же слова снова и снова, то вскоре ты начнешь чувствовать себя не фокусником, а попугаем.

Однажды днем они пришли в музей Ашмола, чтобы починить серебряный брусок, который не могли активировать никакие заклинания. На английской стороне было написано verify, а на китайской — иероглиф 參, означающий «подтвердить». Он также может означать «сопоставлять», «располагать рядом» и «сравнивать вещи». Сотрудники Ашмолеанского музея использовали это слово для сравнения поддельных артефактов с настоящими, но недавно оно не прошло несколько испытаний, которые сотрудники мудро проводили перед оценкой новых приобретений.

Они тщательно осмотрели брусок под ручным микроскопом, но ни на китайской, ни на английской каллиграфии не было никаких признаков эрозии. Даже после того, как профессор Чакраварти провёл по ней своим самым маленьким гравировальным стилусом, активировать её всё равно не удалось.

Он вздохнул.

— Заверни это и положи в мою сумку, хорошо?

Робин повиновался.

— Что случилось?

— Его резонансная связь перестала работать. Такое иногда случается, особенно с некоторыми старыми парами совпадений.

— Что такое резонансная связь?

— В башню, — сказал профессор Чакраварти, уже уходя. — Ты увидишь, что я имею в виду.

Вернувшись в Вавилон, профессор Чакраварти повел Робина в южное крыло восьмого этажа, мимо рабочих столов. Робин никогда раньше не был в этой зоне. Все его посещения восьмого этажа ограничивались мастерской, которая занимала большую часть пространства за толстой противопожарной дверью. Но южное крыло отгораживал еще один ряд дверей, закрытых на три замка, которые профессор Чакраварти теперь открывал звенящим кольцом ключей.

— Я действительно не должен тебе пока показывать. — Профессор Чакраварти подмигнул ему. — Привилегированная информация и все такое. Но другого способа объяснить нет.

Он расстегнул последний замок. Они переступили порог.

Это было похоже на вход в дом развлечений или внутрь гигантского пианино. По всему полу вертикально стояли массивные серебряные стержни разной высоты и длины. Некоторые были высотой по пояс, другие возвышались над ним, простираясь от пола до потолка, и между ними было достаточно места, чтобы проворно пройти, не задев ни одного. Они напомнили Робину церковные органы; у него возникло странное желание взять молоток и ударить по ним всем сразу.

— Резонанс — это способ сокращения расходов, — объяснил профессор Чакраварти. — Нам нужно сохранить серебро с более высокой каратностью для слитков, требующих длительного срока службы — слитков, которые идут на флот, для защиты торговых судов и т. д. Поэтому мы используем серебро с более высоким процентом сплавов для слитков, которые работают на английской земле, так как мы можем поддерживать их в резонансном состоянии.

Робин огляделся вокруг, пораженный.

— Но как это все работает?

— Проще всего представить, что Вавилон — это центр, а все зависящие от резонанса бары в Англии — периферия. Периферия опирается на центр для получения энергии. — Профессор Чакраварти жестом показал вокруг себя. Каждый стержень, заметил Робин, казалось, вибрировал на очень высокой частоте, но, хотя казалось, что башня должна звенеть диссонансными нотами, воздух был неподвижен и безмолвен. — Эти стержни, на которых выгравированы часто используемые пары подходящих слов, поддерживают связанные между собой бары по всей стране. Проявляющая сила исходит от стержня, понимаете, это означает, что стержни снаружи не требуют такой постоянной реактивации.

— Как британские аванпосты в колониях, — сказал Робин. — Призывают домой солдат и припасы.

— Удобная метафора, да.

— Так они перекликаются с каждым баром в Англии? — Робин мысленно представил себе невидимую сеть смыслов, протянувшуюся по всей стране и поддерживающую жизнь серебряных изделий. Это было довольно страшно представить. — Я бы подумал, что их будет больше.

— Не совсем. По всей стране есть гораздо меньшие резонансные центры — например, один в Эдинбурге и один в Кембридже. Эффект ослабевает с расстоянием. Но львиная доля находится в Оксфорде — он слишком далеко разбросал Институт перевода, чтобы содержать несколько центров, ведь для обслуживания нужны квалифицированные переводчики.

Робин наклонился, чтобы осмотреть один из ближайших стержней. Помимо пары слов, написанных крупным каллиграфическим почерком в верхней части, он увидел ряд букв и символов, которые не мог разобрать.

— Как же ковалась связь?

— Это сложный процесс. — Профессор Чакраварти подвел Робина к тонкому стержню у окна на южной стороне. Он опустился на колени, достал из сумки ашмолеанский прут и поднес его к пруту. Робин заметил на боковой стороне прута несколько гравировок, которые соответствовали аналогичным гравировкам на пруте. — Они должны быть выплавлены из одного и того же материала. И еще есть много работы с этимологическими символами — всему этому вы научитесь на четвертом курсе, если будете специализироваться на обработке серебра. На самом деле мы используем изобретенный алфавит, основанный на рукописи, впервые обнаруженной алхимиком из Праги в семнадцатом веке.[61] Это сделано для того, чтобы никто за пределами Вавилона не смог повторить наш процесс. Пока что вы можете считать, что все это приспособление углубляет узы связи.

— Но я думал, что искусственные языки работают не для того, чтобы активировать стержни, — сказал Робин.

— Они работают не для проявления смысла, — сказал профессор Чакраварти. — Однако в качестве связующего механизма они работают довольно хорошо. Мы могли бы использовать основные числа, но Плэйфер любит свои тайны. Он держит все в тайне.

Робин некоторое время стоял молча, наблюдая, как профессор Чакраварти тонким щупом подправляет гравировку на ашмолеанском стержне, рассматривает ее с помощью линзы, а затем вносит соответствующие изменения в резонансный стержень. Весь процесс занял около пятнадцати минут. Наконец, профессор Чакраварти завернул ашмолеанский брусок в бархат, положил его в сумку и встал.

— Этого должно хватить. Завтра мы снова отправимся в музей.

Робин читал стержни, замечая, что в большинстве из них используются китайские пары соответствий.

— Вы с профессором Ловеллом должны обслуживать все это?

— О да, — сказал профессор Чакраварти. — Больше никто не может этого делать. С вашим выпуском их будет уже трое.

— Мы им нужны, — изумился Робин. Странно было думать, что функционирование целой империи зависит всего лишь от горстки людей.

— Мы им очень нужны, — согласился профессор Чакраварти. — А в нашей ситуации хорошо быть нужным.

Они стояли вместе у окна. Глядя на Оксфорд, у Робина сложилось впечатление, что весь город похож на тонко настроенную музыкальную шкатулку, которая полностью полагается на свои серебряные шестеренки; и что если серебро когда-нибудь закончится, если эти резонансные стержни когда-нибудь разрушатся, то весь Оксфорд резко остановится на месте. Колокольни замолчали бы, кэбы остановились бы на дорогах, а горожане замерли бы в неподвижности на улицах, конечности поднялись бы в воздух, рты открылись бы в середине речи.

Но он не мог представить, что оно когда-нибудь кончится. Лондон и Вавилон становились богаче с каждым днем, ведь те же самые корабли, заправленные долговечным серебром, привозили взамен сундуки и сундуки с серебром. На земле не было рынка, который мог бы противостоять британскому вторжению, даже на Дальнем Востоке. Единственное, что могло нарушить приток серебра, — это крах всей мировой экономики, а поскольку это было нелепо, Серебряный город и прелести Оксфорда казались вечными.

Однажды в середине января они пришли в башню и увидели, что все старшекурсники и аспиранты одеты в черное под мантией.

— Это в честь Энтони Риббена, — объяснил профессор Плэйфер, когда они вошли на его семинар. Сам он был одет в сиренево-голубую рубашку.

— А что с Энтони? — спросила Летти.

— Понятно. — Лицо профессора Плэйфера напряглось. — Они не сказали вам.

— Что не сказали?

— Энтони пропал во время исследовательской экспедиции на Барбадос прошлым летом, — сказал профессор Плэйфер. — Он исчез в ночь перед тем, как его корабль должен был вернуться в Бристоль, и с тех пор мы ничего о нем не слышали. Мы предполагаем, что он умер. Его коллеги с восьмого этажа очень расстроены; я думаю, они будут носить черное до конца недели. Некоторые из других когорт и стипендиатов присоединились к этому, если вы хотите принять участие.

Он сказал это с такой непринужденной беззаботностью, что они могли бы обсуждать, хотят ли они отправиться на прогулку после обеда. Робин уставилась на него.

— Но разве у него — разве у вас — я имею в виду, разве у него нет семьи? Им сообщили?

Профессор Плэйфер нацарапал на меловой доске конспект лекции на этот день, пока отвечал.

— У Энтони нет семьи, кроме его опекуна. Мистера Фолвелла уведомили по почте, и я слышал, что он очень расстроен.

— Боже мой, — сказала Летти. — Это ужасно.

Она сказала это с заботливым взглядом на Викторию, которая среди них лучше всех знала Энтони. Но Виктория выглядела на удивление невозмутимой; она не казалась шокированной или расстроенной, а лишь смутно ощущала дискомфорт. Действительно, она выглядела так, словно надеялась, что они как можно скорее сменят тему. Профессор Плэйфер с радостью согласился.

— Что ж, перейдем к делу, — сказал он. — В прошлую пятницу мы остановились на новаторстве немецких романтиков….

Вавилон не оплакивал Энтони. На факультете не было даже поминальной службы. Когда Робин в следующий раз поднялся в цех по обработке серебра, рабочее место Энтони занял незнакомый ему пшеничноволосый аспирант.

— Это отвратительно, — сказала Летти. — Представляете — выпускник Вавилона, а они ведут себя так, будто его здесь никогда не было?

Ее страдание скрывало более глубокий ужас, ужас, который Робин тоже чувствовал, а именно, что Энтони был расходным материалом. Что они все были расходным материалом. Что эта башня — это место, где они впервые обрели принадлежность, — ценила и любила их, когда они были живы и полезны, но на самом деле не заботилась о них вообще. Что они, в конце концов, были лишь сосудами для языков, на которых говорили.

Никто не говорил об этом вслух. Это было слишком близко к тому, чтобы разрушить чары.

Из всех Робин предполагал, что Виктория будет потрясена больше всех. Они с Энтони с годами стали довольно близки; они были двумя из немногих чернокожих ученых в башне, и оба родились в Вест-Индии. Иногда он видел, как они разговаривали, склонив головы друг к другу, когда шли из башни в Баттери.

Но в ту зиму он ни разу не видел, чтобы она плакала. Ему хотелось утешить ее, но он не знал, как это сделать, тем более что затронуть эту тему казалось невозможным. Всякий раз, когда заходила речь об Энтони, она вздрагивала, быстро моргала, а потом изо всех сил старалась сменить тему.

— Ты знал, что Энтони был рабом? — спросила Летти однажды вечером в холле. В отличие от Виктории, она была намерена поднимать этот вопрос при каждом удобном случае; более того, она была одержима смертью Энтони так, что чувствовала себя некомфортно, исполненной праведности. — Или должен был быть. Его хозяин не хотел, чтобы его освободили, когда отмена вступит в силу, поэтому он собирался увезти его в Америку, и он смог остаться в Оксфорде только потому, что Вавилон заплатил за его свободу. Заплатил. Ты можешь в это поверить?

Робин взглянул на Викторию, но ее лицо ничуть не изменилось.

— Летти, — сказала она очень спокойно, — я пытаюсь есть.

Глава двенадцатая

Одним словом, я был слишком труслив, чтобы делать то, что я знал, что правильно, как я был слишком труслив, чтобы избегать делать то, что я знал, что неправильно.

ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС, «Большие надежды»

Гриффин снова появился в университете. К тому времени прошло столько месяцев, что Робин перестал проверять окно с привычной тщательностью, и он не заметил бы записку, если бы не заметил сороку, тщетно пытавшуюся достать ее из-под стекла.

Записка предписывала Робину явиться в «Витой корень» в половине второго на следующий день, но Гриффин опоздал почти на час. Когда он все-таки пришел, Робин был поражен его изможденным видом. Сам факт хождения по пабу, казалось, вымотал его; когда он сел за стол, он дышал так тяжело, как будто только что пробежал весь Паркс. Он явно не менял одежду несколько дней; его запах витал в воздухе, притягивая взгляды. Он слегка прихрамывал, и Робин видела бинты под его рубашкой каждый раз, когда он поднимал руку.

Робин не знал, что с этим делать. Он приготовил к этой встрече целую тираду, но слова умерли при виде очевидных страданий брата. Вместо этого он сидел молча, пока Гриффин заказывал пастуший пирог и два стакана эля.

— Все идет нормально? — спросил Гриффин.

— Все хорошо, — ответил Робин. — Я сейчас работаю над независимым проектом.

— С кем?

Робин почесал воротник рубашки. Он чувствовал себя глупо, что вообще заговорил об этом.

— Чакраварти.

— Это хорошо. — Принесли эль. Гриффин осушил свой стакан, поставил его на место и поморщился. — Это прекрасно.

— Остальные из моей когорты не слишком довольны своими заданиями, однако.

— Конечно, не очень. — Гриффин фыркнул. — Вавилон никогда не позволит вам заниматься теми исследованиями, которыми вы должны заниматься. Только теми исследованиями, которые наполняют казну.

Наступило долгое молчание. Робин смутно чувствовал себя виноватым, хотя у него не было для этого никаких оснований; тем не менее, червячок дискомфорта с каждой секундой все больше забирался в его нутро. Принесли еду. От тарелки шел горячий пар, но Гриффин вгрызался в еду, как человек, умирающий от голода. Возможно, так оно и было; когда он наклонился над своим местом, его ключицы выпирали так, что на них было больно смотреть.

— Скажи… — Робин прочистил горло, не зная, как спросить. — Гриффин, все…

— Извини. — Гриффин положил свою вилку. — Я просто… я только вчера вечером вернулся в Оксфорд, и я устал.

Робин вздохнул.

— Конечно.

— В любом случае, вот список текстов, которые мне нужны в библиотеке. — Гриффин полез в передний карман и достал скомканную записку. — У тебя могут возникнуть проблемы с поиском арабских томов — я транслитерировал для тебя названия, что приведет тебя к нужной полке, но потом тебе придется определять их самостоятельно. Но они находятся в Бодлиане, а не в башне, так что тебе не придется беспокоиться о том, что кто-то поинтересуется, чем ты занимаешься.

Робин взял записку.

— Это все?

— Это все.

— Правда? — Робин больше не мог подавлять это. Он ожидал от Гриффина черствости, но не этого пустого притворства невежества. Его сочувствие испарилось вместе с терпением; теперь обида, которая кипела в нем целый год, вырвалась на первый план. — Ты уверен?

Гриффин бросил на него настороженный взгляд.

— В чем дело?

— Мы не будем говорить о прошлом разе? — потребовал Робин.

— О прошлом разе?

— Когда поднялась тревога. Захлопнулась ловушка, загрохотало оружие…

— Ты был в порядке.

— В меня стреляли, — шипел Робин. — Что случилось? Кто-то напортачил, и я знаю, что это был не я, потому что я был там, где должен был быть, а значит, ты ошибся с сигнализацией…

— Такие вещи случаются. — Гриффин пожал плечами. — Хорошо, что никого не поймали…

— Я был ранен в руку.

— Так я слышал. — Гриффин заглянул через стол, как будто мог увидеть рану Робина через рукав его рубашки. — Но ты, кажется, в порядке.

— Мне пришлось зашивать себя…

— Ты молодец. Умнее, чем идти к медсестре в колледже. Ты ведь этого не сделал, не так ли?

— Что с тобой не так?

— Говори тише, — сказал Гриффин.

— Держи мой…

— Я не понимаю, зачем нам это нужно. Я совершил ошибку, ты сбежал, больше такого не повторится. Мы перестанем посылать с тобой людей. Вместо этого ты будешь доставлять контрабанду снаружи сам…

— Дело не в этом, — снова зашипел Робин. — Ты позволил мне пострадать. Потом ты бросил меня на произвол судьбы.

— Пожалуйста, не надо так драматизировать. — Гриффин вздохнул. — Несчастные случаи случаются. И с тобой все в порядке. Он сделал паузу, раздумывая, а затем сказал более спокойно: — Послушай, если тебе от этого станет легче, на Сент-Алдейтсе есть убежище, которое мы используем, когда нам нужно ненадолго спрятаться. Там есть дверь в подвал возле церкви — она выглядит заржавевшей, но тебе нужно только поискать, где установлен засов, и сказать нужные слова. Она ведет в туннель, который не заметили, когда делали ремонт…

Робин пожал руку Гриффину.

— Убежище не исправит ситуацию.

— В следующий раз мы будем лучше, — настаивал Гриффин. — Это был промах, это была моя вина, мы все исправим. Так что успокойся, пока кто-нибудь не подслушал. — Он откинулся в кресле. — Теперь. Меня не было в городе несколько месяцев, поэтому мне нужно услышать, что происходит в башне, и я хотел бы, чтобы ты был эффективен в этом, пожалуйста.

Робин мог бы ударить его тогда. Он бы так и сделал, если бы это не привлекло взгляды, если бы Гриффин не был так явно уязвлен.

Он ничего не добился от своего брата, он знал. Гриффин, как и профессор Ловелл, мог быть поразительно целеустремленным; если их что-то не устраивало, они просто не признавали этого, и любая попытка добиться признания заканчивалась лишь еще большим разочарованием. У него возникло мимолетное желание просто встать и уйти, хотя бы для того, чтобы посмотреть на выражение лица Гриффина. Но это не принесло бы длительного удовлетворения. Если бы он обернулся, Гриффин стал бы насмехаться над ним; если бы он продолжал уходить, то только разорвал бы свои собственные связи с «Гермесом». Поэтому он сделал то, что у него получалось лучше всего, как с отцом, так и с братом — он проглотил свое разочарование и смирился с тем, что позволит Гриффину задать условия разговора.

— Не так уж много, — сказал он после успокоительного вздоха. — Профессора в последнее время не выезжали за границу, и я не думаю, что в палатах что-то изменилось с прошлого раза. О… случилось нечто ужасное. Один выпускник — Энтони Риббен…

— Конечно, я знаю Энтони, — сказал Гриффин, затем прочистил горло. — Знал, я имею в виду. Из той же когорты.

— Так ты слышал? — спросил Робин.

— Слышал что?

— Что он мертв.

— Что? Нет. — Голос Гриффина был странно ровным. — Нет, я просто имел в виду — я знал его до того, как уехал. Он умер?

— Пропал в море, возвращаясь из Вест-Индии, очевидно, — сказал Робин.

— Ужасно, — сказал Гриффин безразлично. — Просто ужасно.

— Это все? — спросил Робин.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Он был твоим однокурсником!

— Мне не хотелось бы говорить тебе, но такие инциденты не редкость. Путешествия опасны. Кто-то пропадает каждые несколько лет.

— Но это просто… это как-то неправильно. Что они даже не помянули его. Они просто продолжают жить, как будто этого никогда не было. Это… — Робин запнулся. Внезапно ему захотелось плакать. Он чувствовал себя глупо, что заговорил об этом. Он не знал, чего хотел — возможно, какого-то подтверждения, что жизнь Энтони имела значение и что его нельзя так легко забыть. Но Гриффин, как он должен был знать, был худшим человеком, у которого можно было искать утешения.

Гриффин долго молчал. Он смотрел в окно, сосредоточенно нахмурив брови, словно размышляя о чем-то. Казалось, он совсем не слушал Робина. Затем он наклонил голову, открыл рот, закрыл его, затем снова открыл.

— Знаешь, это не удивительно. То, как Вавилон обращается со своими студентами, особенно с теми, кого они набирают из-за границы. Ты для них актив, но это все, что ты есть. Машина для перевода. И как только ты их подведешь, ты вылетаешь.

— Но он не провалился, он умер.

— То же самое. — Гриффин встал и взял свое пальто. — Как бы то ни было. Мне нужны эти тексты в течение недели; я оставлю тебе инструкции, куда их передать.

— Мы закончили? — спросил Робин, пораженный. Он почувствовал новую волну разочарования. Он не знал, чего хочет от Гриффина, и вообще, способен ли Гриффин это дать, но все же он надеялся на большее.

— Мне нужно быть на месте, — сказал Гриффин, не оборачиваясь. Он уже собирался уходить. — Следи за своим окном.

Это был, по всем меркам, очень плохой год.

Что-то отравляло Оксфорд, высасывало из университета все, что доставляло Робину радость. Ночи стали холоднее, дожди сильнее. Башня больше не казалась раем, а была тюрьмой. Курсовая работа была пыткой. Он и его друзья не получали никакого удовольствия от учебы; они не чувствовали ни захватывающих открытий первого курса, ни удовлетворения от реальной работы с серебром, которое могло бы однажды прийти на четвертом.

Старшие товарищи уверяли их, что так бывает всегда, что спад на третьем курсе — это нормально и неизбежно. Но тот год был явно неудачным и в других отношениях. Во-первых, число нападений на башню угрожающе возросло. Раньше Вавилон мог рассчитывать на две-три попытки взлома в год, и все они становились предметом большого шоу, когда студенты толпились у дверей, чтобы посмотреть, какое жестокое воздействие оказали подопечные Плэйфера в этот раз. Но к февралю того года попытки краж стали происходить почти каждую неделю, и студентам начало надоедать зрелище полицейских, волочащих покалеченных преступников по булыжникам.

Но не только они были мишенью для воров. Основание башни постоянно оскверняли, обычно мочой, разбитыми бутылками и пролитой выпивкой. Дважды они обнаруживали граффити, нарисованные за ночь большими кривыми алыми буквами. «TONGUES OF SATAN»[62] — гласила надпись на задней стене; «DEVIL'S SILVER»[63] — под окном первого этажа.

В другое утро Робин и его товарищи, приехав на место, обнаружили, что на зеленой площади собрались десятки горожан, которые злобно кричали на ученых, входящих и выходящих из парадной двери. Они подошли осторожно. Толпа была немного пугающей, но не настолько плотной, чтобы они не смогли пробраться сквозь нее. Возможно, это говорило о том, что они готовы рискнуть толпой, лишь бы не пропустить занятия, но все выглядело так, будто они могут обойтись без преследования, пока крупный мужчина не шагнул к Виктории и не прорычал что-то на грубом и непонятном северном акценте.

— Я вас не знаю, — задыхаясь, произнесла Виктория. — Я не знаю, что вы…

Господи! Рами рванулся вперед, как будто в него выстрелили. Виктория вскрикнула. Сердце Робина остановилось. Но он увидел, что это было всего лишь яйцо; оно было нацелено на Викторию, а Рами дернулся, потому что шагнул вперед, чтобы защитить ее. Виктория отшатнулась назад, закрывая лицо руками; Рами обнял ее за плечи и повел вверх по ступенькам.

— Что с тобой? — закричала Летти.

Человек, бросивший яйцо, прокричал в ответ что-то нечленораздельное. Робин поспешно схватил Летти за руку и втащил ее в дверь за Рами и Викторией.

— Ты в порядке? — спросил он.

Виктория дрожала так сильно, что едва могла говорить.

— Хорошо, я в порядке — о, Рами, дай мне, у меня есть носовой платок…

— Не волнуйся. — Рами стряхнул с себя куртку. — Это гиблое дело, я куплю новый.

В вестибюле студенты и клиенты сгрудились у стены, наблюдая за толпой через окна. Первым побуждением Робина было спросить, не работа ли это «Гермеса». Но этого не могло быть — кражи Гриффина были так тщательно спланированы; они предполагали наличие гораздо более сложного механизма, чем эта разъяренная толпа.

— Ты знаешь, что происходит? — Робин спросил Кэти О'Нелл.

— Это рабочие мельницы, я думаю, — сказала Кэти. — Я слышала, что Вавилон только что подписал контракт с владельцами мельниц к северу отсюда, и из-за этого все эти люди остались без работы.

— Все эти люди? — спросил Рами. — Всего лишь за несколько серебряных слитков?

— О, они уволили несколько сотен рабочих, — сказал Вимал, который подслушал. — Предположительно, это блестящая комбинация пар, которую придумал профессор Плэйфер, и это принесло нам достаточно средств, чтобы финансировать ремонт всего восточного крыла вестибюля. Что меня не удивляет, если она может сделать работу всех этих мужчин вместе взятых.

— Но это очень грустно, не так ли? — размышляла Кэти. — Интересно, что они теперь будут делать?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Робин.

Кэти жестом указала на окно.

— Ну, как они собираются обеспечивать свои семьи?

Робину стало стыдно, что он даже не подумал об этом.

Наверху, на уроке этимологии, профессор Ловелл высказал гораздо более жестокое мнение.

— Не беспокойтесь о них. Это обычная шпана. Пьяницы, недовольные с севера, ничтожества, у которых нет лучшего способа выразить свое мнение, чем кричать о нем на улице. Я бы, конечно, предпочел, чтобы они написали письмо, но сомневаюсь, что половина из них умеет читать.

— Это правда, что они остались без работы? — спросила Виктория.

— Ну, конечно. Та работа, которую они выполняют, сейчас лишняя. Она должна была стать ненужной уже давно; просто нет причин, по которым ткачество, прядение, чесание или ровница не были бы уже механизированы. Это просто человеческий прогресс.

— Они, кажется, очень недовольны этим, — заметил Рами.

— О, они точно в ярости, — сказал профессор Ловелл. — Вы можете себе представить, почему. Что серебряная обработка сделала для этой страны за последнее десятилетие? Повысила производительность сельского хозяйства и промышленности до невообразимых размеров. Она сделала фабрики настолько эффективными, что они могут работать с четвертью рабочих. Возьмем текстильную промышленность — летающий челнок Кея, водяная рама Аркрайта, прядильный челнок Кромптона и ткацкий станок Картрайта — все это стало возможным благодаря обработке серебра. Обработка серебра вывела Британию вперед по сравнению со всеми другими странами и лишила работы тысячи рабочих. И вместо того, чтобы использовать свой ум, чтобы научиться навыку, который может оказаться полезным, они решили ныть об этом на наших ступенях. Эти протесты на улице не являются чем-то новым, вы знаете. Это болезнь в этой стране. — Профессор Ловелл заговорил с внезапной, неприятной яростью. — Это началось с луддитов — нескольких идиотов-рабочих в Ноттингеме, которые решили, что лучше разбить машины, чем приспособиться к прогрессу, — и с тех пор это распространилось по всей Англии. По всей стране есть люди, которые предпочитают видеть нас мертвыми. Не только Вавилон подвергается подобным атакам; нет, мы даже не видим худшего из этого, поскольку наша безопасность лучше, чем у других. На севере эти люди устраивают поджоги, они забрасывают камнями владельцев зданий, они обливают кислотой управляющих фабриками. Они не могут прекратить громить ткацкие станки в Ланкашире. Нет, это не первый раз, когда нашему факультету угрожают смертью, это только первый раз, когда они осмелились приехать так далеко на юг, в Оксфорд.

— Вам угрожают смертью? — спросила Летти, встревоженная.

— Конечно. С каждым годом их становится все больше и больше.

— Но разве это вас не беспокоит?

Профессор Ловелл усмехнулся.

— Никогда. Я смотрю на этих людей и думаю о том, что между нами огромная разница. Я нахожусь там, где нахожусь, потому что верю в знания и научный прогресс, и я использую их в своих интересах. А они там, где они есть, потому что упрямо отказываются двигаться вперед, в будущее. Такие люди меня не пугают. Такие люди заставляют меня смеяться.

— И так будет весь год? — спросила Виктория тоненьким голосом. — На улице, я имею в виду.

— Недолго, — заверил ее профессор Ловелл. — Нет, к вечеру они уберутся. Эти люди не отличаются упорством. Они уйдут к закату, как только проголодаются или забредут в поисках выпивки. А если не уйдут, подопечные и полиция двинут их дальше.

Но профессор Ловелл ошибался. Это не было делом рук единичной горстки недовольных, и они не просто рассеялись в одночасье. Полиция действительно убрала толпу в то утро, но она вернулась в меньшем количестве; несколько раз в неделю появлялись дюжина или около того мужчин, чтобы приставать к ученым по пути в башню. Однажды утром пришлось эвакуировать все здание, когда в кабинет профессора Плэйфера был доставлен пакет, издававший тикающий звук. Это оказались часы, соединенные со взрывчаткой. К счастью, дождь просочился сквозь упаковку и уничтожил взрыватель.

— Но что произойдет, если дождя не будет? — спросил Рами.

Ни у кого не было хорошего ответа на этот вопрос.

За ночь охрана башни удвоилась. Теперь почту принимали и сортировали недавно нанятые клерки в центре обработки на полпути через Оксфорд. Сменяющаяся команда полицейских охраняла вход в башню в любое время суток. Профессор Плэйфер установил над входной дверью новый набор серебряных стержней, хотя, как обычно, отказался сообщить, какие пары соответствий он на них начертал и что они будут делать при срабатывании.

Эти протесты не были симптомами незначительных беспорядков. Что-то происходило по всей Англии, ряд изменений, последствия которых они только начинали осознавать. Оксфорд, который постоянно отставал от остальных крупных городов Англии примерно на столетие, мог лишь долго притворяться, что не подвержен переменам. Превратности внешнего мира теперь стало невозможно игнорировать. Это касалось не только рабочих мельниц. Реформы, волнения и неравенство стали ключевыми словами десятилетия. Влияние так называемой серебряной промышленной революции, термин, введенный Питером Гаскеллом всего за шесть лет до этого, только начинало ощущаться по всей стране. Машины, работающие на серебре, которые Уильям Блейк назвал «темными сатанинскими мельницами», быстро заменяли кустарный труд, но вместо того, чтобы принести всеобщее процветание, они вызвали экономический спад, увеличили разрыв между богатыми и бедными, который вскоре станет предметом романов Дизраэли и Диккенса. Сельское хозяйство пришло в упадок; мужчины, женщины и дети массово переезжали в городские центры, чтобы работать на фабриках, где они трудились невообразимо долго и теряли конечности и жизни в результате страшных несчастных случаев. Новый закон о бедных 1834 года, который был разработан для сокращения расходов на борьбу с бедностью, был по своей сути жестоким и карательным; он лишал финансовой помощи, если заявители не переселялись в работный дом, а эти работные дома были спроектированы так, что никто не хотел в них жить. Обещанное профессором Ловеллом будущее прогресса и просвещения, казалось, принесло лишь нищету и страдания; новые рабочие места, которые, по его мнению, должны были занять перемещенные рабочие, так и не появились. Воистину, единственными, кто, казалось, выиграл от серебряной промышленной революции, были те, кто уже был богат, и те немногие избранные, кто был достаточно хитер или удачлив, чтобы сделать себя таковым.

Эти течения были неустойчивыми. Шестеренки истории быстро вращались в Англии. Мир становился все меньше, все более механизированным и все более неравным, и пока было неясно, чем все закончится и что это будет означать для Вавилона или для самой империи.

Однако Робин и его коллеги делали то, что всегда делали ученые, — склоняли головы над книгами и сосредоточивались исключительно на своих исследованиях. Протестующие в конце концов рассеялись после того, как присланные из Лондона войска отвезли главарей в Ньюгейт. Ученые перестали задерживать дыхание каждый раз, когда поднимались по ступеням в башню. Они научились мириться с наплывом полиции, а также с тем, что теперь доставка новых книг и корреспонденции занимала вдвое больше времени. Они перестали читать редакционные статьи в «Оксфорд Кроникл» — новоиспеченном прореформаторском, прорадикальном издании, которое, казалось, намеревалось уничтожить их репутацию.

Тем не менее, они не могли игнорировать заголовки газет, вывешиваемые на каждом углу по пути в башню:

ВАВИЛОН — УГРОЗА НАЦИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКЕ?

ИНОСТРАННЫЕ СЛИТКИ ОТПРАВЛЯЮТ ДЕСЯТКИ ЛЮДЕЙ В РАБОТНЫЕ ДОМА

СКАЖИТЕ «НЕТ» СЕРЕБРУ!

Это должно было огорчать. Однако на самом деле Робин обнаружил, что смириться с любой степенью общественных беспорядков довольно легко, если только привык смотреть в сторону.

Однажды бурной ночью, направляясь на ужин в дом профессора Ловелла, Робин увидел семью, сидящую на углу Вудсток-роуд и протягивающую оловянные кружки для милостыни. Нищие были обычным явлением на окраинах Оксфорда, но целые семьи встречались редко. Двое маленьких детей помахали ему рукой, когда он подошел, и вид их бледных, мокрых от дождя лиц заставил его почувствовать себя достаточно виноватым, чтобы остановиться и достать из кармана несколько пенни.

— Спасибо, — пробормотал отец. — Благослови вас Господь.

Борода у мужчины отросла, а одежда изрядно потрепалась, но Робин все равно узнал его — это был, без сомнения, один из тех, кто кричал ему непристойности по дороге в башню несколько недель назад. Он встретил взгляд Робина. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Робин ускорил шаг, и все, что мужчина мог сказать ему вслед, вскоре было заглушено ветром и дождем.

Он не стал упоминать о семье ни миссис Пайпер, ни профессору Ловеллу. Он не хотел останавливаться на том, что они собой представляют, — на том, что при всей его исповедуемой верности революции, приверженности равенству и помощи тем, кто не имеет средств к существованию, у него не было опыта настоящей бедности. Он видел тяжелые времена в Кантоне, но он никогда не знал, откуда возьмется его следующая еда или где он будет спать ночью. Он никогда не смотрел на свою семью и не задавался вопросом, что нужно сделать, чтобы сохранить им жизнь. При всем его отождествлении с бедным сиротой Оливером Твистом, при всей его горькой жалости к себе, факт оставался фактом: с того дня, как он ступил на землю Англии, он ни разу не ложился спать голодным.

В тот вечер он съел свой ужин, улыбнулся на комплименты миссис Пайпер и разделил бутылку вина с профессором Ловеллом. Обратно в колледж он вернулся другим путем. В следующем месяце он забыл сделать тот же крюк по дороге наверх, но это не имело значения — к тому времени маленькая семья уже уехала.

Надвигающиеся экзамены сделали плохой год ужасным. Ученики Вавилона сдавали два экзамена — один в конце третьего года обучения, другой — на четвертом. Они были распределены по календарю: четвертые курсы сдавали экзамены в середине семестра Хилари, а третьи — до семестра Тринити. В результате, начиная с зимних каникул, настроение в башне полностью менялось. Библиотеки и учебные комнаты были забиты в любое время суток нервными четверокурсниками, которые вздрагивали при каждом вздохе и были готовы убить, если кто-то осмеливался даже шепнуть.

По традиции Вавилон публично объявлял оценки четверокурсников в конце экзаменационного периода. В полдень в пятницу той недели колокол трижды прозвонил по всей башне. Все встали и поспешили вниз, в вестибюль, где выводили клиентов, пришедших после обеда. Профессор Плэйфер стоял на столе в центре комнаты. Он был одет в богато украшенную мантию с пурпурной каймой и держал в руках свиток, который Робин видел только в средневековых иллюминациях. Когда башня была очищена от всех, кто не был связан с факультетом, он прочистил горло и произнес:

— Следующие кандидаты на получение степени сдали квалификационные экзамены с отличием. Мэтью Хаундслоу…

Кто-то в дальнем углу издал громкий вопль.

— Адам Мурхед.

Студент, стоявший впереди, сел на пол посреди вестибюля, закрыв рот обеими руками.

— Это бесчеловечно, — прошептал Рами.

— Очень жестоко и необычно, — согласился Робин. Но он не мог оторвать глаз от процесса. Он еще не был на экспертизе, но теперь она была гораздо ближе, и его сердце сильно колотилось от викарного ужаса. Как бы ужасно это ни было, это было еще и захватывающе, это публичное объявление о том, кто проявил себя блестяще, а кто нет.

Только Мэтью и Адам получили отличия. Профессор Плэйфер объявил о получении заслуг (Джеймс Фэрфилд) и пропуске (Люк Мак-Кафри), а затем очень мрачным голосом сказал:

— Следующий кандидат не сдал квалификационные экзамены, и ему не будет предложено вернуться в Королевский институт перевода для получения аспирантской стипендии, а также не будет присуждена ученая степень. Филип Райт.

Райт был специалистом по французскому и немецкому языкам, который сидел рядом с Робином на факультетском обеде в первый год обучения. С годами он стал худым и изможденным. Он был одним из тех студентов, которые постоянно таскались в библиотеке с таким видом, будто несколько дней не мылись и не брились, и смотрели на стопку бумаг перед собой со смесью паники и недоумения.

— Вам были сделаны все поблажки, — сказал профессор Плэйфер. — Вам было предоставлено больше удобств, нежели это было полезно для вас, я думаю. Теперь пришло время признать, что ваше пребывание здесь закончилось, мистер Райт.

Райт попытался подойти к профессору Плэйферу, но двое аспирантов схватили его за руки и оттащили назад. Он начал умолять, лепетать о том, что его экзаменационный ответ был неправильно истолкован, что он мог бы все разъяснить, если бы только у него был еще один шанс. Профессор Плэйфер невозмутимо стоял с заложенными за спину руками, делая вид, что не слушает.

— Что случилось? — спросил Робин у Вимала.

— Дал народную этимологию вместо настоящей. — Вимал драматично покачал головой. — Пытался связать канареек с канарками, видите ли, только канарейки не связаны с канарскими утками — они с Канарских островов, которые названы в честь собак…

Остальная часть его объяснения ускользнула от Робина.

Профессор Плэйфер достал из внутреннего кармана стеклянную пробирку, в которой, как предположил Робин, находилась кровь Райта. Он поставил ее на стол и топнул ногой. Осколки стекла и коричневые осколки рассыпались по поверхности пола. Райт застонал. Было неясно, что на самом деле с ним сделало разбитие пробирки — все четыре конечности, насколько мог судить Робин, были целы, свежей крови не было, — но Райт рухнул на пол, схватившись за живот, как будто его проткнули.

— Ужасно, — сказала Летти, потрясенная.

— Положительно средневековая, — согласилась Виктория.

Они никогда прежде не были свидетелями такого провала. Они не могли оторвать глаз.

Потребовался третий выпускник, чтобы поднять Райта на ноги, дотащить его до входной двери и бесцеремонно сбросить со ступенек. Все остальные смотрели, разинув рты. Такая гротескная церемония казалась неподобающей для современного академического учреждения. Однако это было совершенно уместно. Оксфорд и, соответственно, Вавилон, в основе своей были древними религиозными институтами, и при всей их современной изощренности, ритуалы, составляющие университетскую жизнь, все еще основывались на средневековом мистицизме. Оксфорд был англиканством, христианством, что означало кровь, плоть и грязь.[64]

Дверь захлопнулась. Профессор Плэйфер смахнул пыль со своей мантии, спрыгнул со стола и повернулся лицом к остальным.

— Ну, вот, с этим разобрались. — Он сиял. — Счастливых экзаменов. Поздравляю всех.

Два дня спустя Гриффин попросил Робина встретиться с ним в таверне в Иффли, почти в часе ходьбы от колледжа. Это было тусклое, шумное место. Робин не сразу нашел своего брата, который сидел, ссутулившись, на задней скамейке. Чем бы он ни занимался с момента их последней встречи, он явно не ел: перед ним лежали два дымящихся пастушьих пирога, и он поглощал один из них, не боясь обжечь язык.

— Что это за место? — спросил Робин.

— Я здесь иногда ужинаю, — сказал Гриффин. — Еда ужасная, но ее много, и что важно, никто из университета сюда никогда не ходит. Это слишком близко к… как их называл Плэйфер? Местные жители.

Он выглядел хуже, чем за весь семестр — заметно измотанный, с впалыми щеками, исхудавший до острого, худого стержня. От него исходил дух человека, пережившего кораблекрушение, человека, который проделал долгий путь и едва выбрался живым — хотя, конечно, он не сказал Робину, где он был. От его черного пальто, висевшего на стуле позади него, несло перегаром.

— Ты в порядке? — Робин указала на левую руку Гриффина. Она была обмотана бинтами, но рана, которая находилась под ней, явно была еще открыта, потому что темное пятно на предплечье значительно увеличилось с тех пор, как Робин сел.

— О. — Гриффин взглянул на свою руку. — Ничего страшного, просто оно долго не затягивается.

— Значит, это что-то.

— Ба.

— Выглядит плохо. — Робин усмехнулся, и то, что последовало дальше, прозвучало более горько, чем он хотел. — Ты должен наложить шов. Бренди помогает.

— Ха. Нет, у нас есть кое-кто. Я посмотрю на это позже. — Гриффин натянул рукав на бинты. — Как бы то ни было. Мне нужно, чтобы ты был готов на следующей неделе. Я пока не знаю ни времени, ни дня, но дело важное — они ожидают огромную партию серебра от «Magniac & Smith», и мы хотели бы получить ящик во время разгрузки. Для этого, конечно, потребуется большой отвлекающий маневр. Возможно, мне придется спрятать взрывчатку в твоей комнате для быстрого доступа…

Робин отшатнулся.

— Взрывчатку?

— Я забыл, что ты легко пугаешься. — Гриффин махнул рукой. — Ничего страшного, я покажу тебе, как привести ее в действие до начала дня, и если ты все хорошо спланируешь, то никто не пострадает…

— Нет, — сказал Робин. — Нет, все, с меня хватит — это абсурд, я не буду этого делать.

Гриффин выгнул бровь.

— Откуда все это идет?

— Я только что видел, как кого-то исключили…

— Ох. — Гриффин засмеялся. — Кто это был в этом году?

— Райт, — сказал Робин. — Они раздавили пузырек с его кровью. Они выбросили его из башни, изолировали, отрезали от всего и всех…

— Но с тобой этого не случится, ты слишком гениален. Или я отвлекаю тебя от твоей работы?

— Открывать двери — это одно, — сказал Робин. — Установить взрывчатку — совсем другое.

— Все будет хорошо, просто поверь мне…

— Но я не верю, — пробурчал Робин. Его сердце билось очень быстро, но было уже поздно молчать. Он должен был сказать все сразу; он не мог вечно сдерживать свои слова. — Я не доверяю тебе. Ты становишься грязным.

Брови Гриффина взлетели вверх.

— Грязным?

— Ты не появляешься неделями, а когда появляешься, то опаздываешь в половине случаев; твои инструкции нацарапаны и пересматривались столько раз, что требуется мастерство, чтобы расшифровать то, что в них написано. Безопасность Вавилона выросла почти в три раза, но ты, похоже, не заинтересован в том, чтобы разобраться с этим. И ты до сих пор не объяснил, что случилось в прошлый раз, и каков твой новый обходной путь для вардов. Я был ранен в руку, а тебе, похоже, все равно…

— Я сказал, что сожалею об этом, — устало сказал Гриффин. — Больше такого не повторится.

— Но почему я должен тебе верить?

— Потому что это важно. — Гриффин наклонился вперед. — Это может все изменить, может сместить баланс…

— Тогда расскажи мне, как. Скажи мне больше. Это не работает, когда ты всегда держишь меня в неведении.

— Слушай, я ведь рассказал тебе о Сент-Алдейтсе, не так ли? — Гриффин выглядел расстроенным. — Ты знаешь, что я не могу сказать больше. Ты еще слишком новичок, ты не понимаешь рисков…

— Риски? Это я рискую, я ставлю на кон все свое будущее…

— Забавно, — сказал Гриффин. — А я-то думал, что «Общество Гермеса» — это твое будущее.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Да, это совершенно ясно. — Гриффин скривил губы. В этот момент он был очень похож на их отца. — У тебя такой сильный страх перед свободой, брат. Это сковывает тебя. Ты так сильно отождествил себя с колонизаторами, что считаешь любую угрозу для них угрозой для себя. Когда же ты поймешь, что не можешь быть одним из них?

— Хватит отмахиваться, — сказал Робин. — Ты всегда отнекиваешься. Когда я говорю о своем будущем, я не имею в виду шикарную должность. Я имею в виду выживание. Так скажи мне, почему это важно. Почему сейчас? Почему именно сейчас?

— Робин…

— Ты просишь меня поставить свою жизнь на кон ради невидимых, — огрызнулся Робин. — И я просто прошу тебя назвать мне причину.

Гриффин на мгновение замолчал. Он оглядел комнату, постукивая пальцами по столу, а затем сказал очень низким голосом:

— Афганистан.

— Что происходит в Афганистане?

— Разве ты не читаешь новости? Британцы собираются втянуть Афганистан в свою сферу влияния. Но есть планы, как сделать так, чтобы этого не произошло — и я не могу тебе об этом рассказать, брат…

Но Робин рассмеялся.

— Афганистан? Правда?

— Это смешно? — спросил Гриффин.

— Ты все говоришь, — сказал Робин, пораженный. Что-то в его сознании разбилось — иллюзия, что он должен восхищаться Гриффином, что «Гермес» вообще имеет значение. — Это заставляет тебя чувствовать себя важным, не так ли? Вести себя так, будто у тебя есть рычаги влияния на мир? Я видел людей, которые действительно дергают за рычаги, и они совсем не похожи на тебя. Им не нужно бороться за власть. Они не устраивают глупых полуночных ограблений и не подвергают опасности своих младших братьев в дикой попытке получить ее. Она у них уже есть.

Глаза Гриффина сузились.

— Что это значит?

— Что ты делаешь? — потребовал Робин. — Действительно, Гриффин, что ты вообще сделал? Империя все еще стоит. Вавилон все еще там. Солнце встает, а Британия все еще держит свои когти повсюду в мире, и серебро продолжает поступать без конца. Все это не имеет значения.

— Скажи мне, что ты на самом деле так не думаешь.

— Нет, я просто… — Робин почувствовал острый укол вины. Возможно, он говорил слишком резко, но его мнение, как ему казалось, было справедливым. — Я просто не вижу, чего все это может достичь. И ты просишь меня отказаться от многого взамен. Я хочу помочь тебе, Гриффин. Но я также хочу выжить.

Гриффин долго не отвечал. Робин сидела и смотрела на него, чувствуя себя все более неуютно, пока он спокойно доедал последний пастуший пирог. Затем он отложил вилку и тщательно вытер рот салфеткой.

— Знаешь, что самое забавное в Афганистане? — Голос Гриффина был очень мягким. — Британцы не собираются вторгаться туда с английскими войсками. Они собираются вторгнуться с войсками из Бенгалии и Бомбея. С афганцами будут сражаться сепаи, точно так же, как они сражались и умирали за них при Иравади, потому что у этих индийских войск та же логика, что и у тебя, а именно: лучше быть слугой империи, жестокое принуждение и все такое, чем сопротивляться. Потому что это безопасно. Потому что это стабильно, потому что это позволяет им выжить. И вот как они побеждают, брат. Они натравливают нас друг на друга. Они разрывают нас на части.

— Я не ухожу навсегда, — поспешно сказал Робин. — Я просто… я имею в виду, пока не закончится этот год, или пока все не уляжется…

— Это не так работает, — сказал Гриффин. — Ты либо в игре, либо нет. Афганистан не ждет.

Робин тяжело вздохнул.

— Тогда я ухожу.

— Очень хорошо. — Гриффин бросил салфетку и встал. — Только держи рот на замке, ладно? Иначе мне придется приехать и увязать концы с концами, а я не люблю беспорядок.

— Я ничего не скажу. Даю слово…

— Меня не очень волнует твое слово, — сказал Гриффин. — Но я знаю, где ты спишь.

Робин ничего не мог на это сказать. Он знал, что Гриффин не блефует, но также знал, что если Гриффин действительно не доверяет ему, то живым в колледж он не вернется. Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Наконец, Гриффин покачал головой и сказал:

— Ты заблудился, брат. Ты — корабль, дрейфующий в поисках знакомых берегов. Я понимаю, чего ты хочешь. Я тоже искал этого. Но родины нет. Она исчезла. — Он остановился рядом с Робином на пути к двери. Его пальцы легли на плечо Робина и сжали его так сильно, что стало больно. — Но пойми это, брат. Ты ходишь под ничьим флагом. Ты волен искать свою собственную гавань. И ты можешь сделать гораздо больше, чем просто плыть по течению.

Книга III

Глава тринадцатая

Силятся горы родить, а родиться имеет смеха достойная мышь.

ГОРАЦИЙ, Ars Poetica.[65]

Гриффин выполнил свое слово. Он больше никогда не оставлял записок для Робина. Поначалу Робин был уверен, что Гриффин просто возьмет время, чтобы подуться, прежде чем снова приставать к нему с мелкими, более рутинными поручениями. Но неделя переросла в месяц, который превратился в семестр. Он ожидал, что Гриффин будет более злопамятным — по крайней мере, оставит прощальное письмо с упреками. Первые несколько дней после их разрыва он вздрагивал каждый раз, когда незнакомец смотрел в его сторону на улице, уверенный, что «Общество Гермеса» решило, что лучше завязать с этим делом.

Но Гриффин полностью отстранился от него.

Он старался, чтобы совесть не мучила его. «Гермес» никуда не собирался уходить. Всегда будут битвы. Они все будут ждать, когда Робин будет готов присоединиться к ним, он был уверен. И он ничего не сможет сделать для «Гермеса», если тот не останется в экосистеме Вавилона. Гриффин сам сказал, что им нужны люди изнутри. Разве это не достаточная причина, чтобы оставаться там, где он есть?

Тем временем шли экзамены третьего курса. В Оксфорде экзамены в конце года были весьма торжественным событием. До последних лет предыдущего века экзамены viva voce — устные опросы, проводимые публично для толпы зрителей, — были нормой, хотя к началу 1830-х годов обычная степень бакалавра требовала только пяти письменных экзаменов и одного экзамена viva voce на том основании, что устные ответы слишком трудно объективно оценить и, кроме того, они были излишне суровыми. К 1836 году зрителей на vivas больше не пускали, и горожане лишились прекрасного источника ежегодного развлечения.

Вместо этого группе Робина сказали, что их ожидает трехчасовой экзамен по эссе на каждом из изучаемых языков, трехчасовой экзамен по этимологии, экзамен по теории перевода и тест по обработке серебра. Они не могли остаться в Вавилоне, если проваливали любой из экзаменов по языку или теории, а если они проваливали тест по обработке серебра, то не могли в будущем работать на восьмом этаже.[66]

Экзамен viva voce проводился перед комиссией из трех профессоров во главе с профессором Плэйфером, который был печально известным жестким экзаменатором и, по слухам, каждый год доводил до слез как минимум двух студентов. «Балдердаш, — медленно произносил он, — это слово обозначало проклятый коктейль, который создавали бармены, когда в конце вечера у них почти заканчивались все напитки. Эль, вино, сидр, молоко — они заливали все это и надеялись, что их посетители не будут возражать, ведь, в конце концов, цель была просто напиться. Но это Оксфордский университет, а не таверна «Турф» после полуночи, и нам нужно что-то более освещающее, чем пьянство. Не хотите ли попробовать еще раз?»

Время, казавшееся бесконечным на первом и втором курсах, теперь быстро бежало по песочным часам. Они больше не могли откладывать чтение, чтобы поваляться на берегу реки, полагая, что позже всегда будет возможность наверстать упущенное. Экзамены были через пять недель, потом через четыре, потом через три. Когда заканчивался семестр Троицы, последний день занятий должен был увенчаться золотым днем, десертами, кордиалом из бузины и катанием на лодке по реке Червелл. Но как только колокола прозвенели в четыре, они собрали свои книги и прямо из класса профессора Крафт отправились в одну из учебных комнат на пятом этаже, где каждый день в течение следующих тринадцати дней они сидели, уткнувшись в словари, переводы и списки лексики, пока у них не запульсировали виски.

Действуя из щедрости, а может быть, из садизма, преподаватели Вавилона предоставили экзаменуемым набор серебряных брусков для использования в качестве учебных пособий. На этих брусках была выгравирована пара слов: английское слово meticulous и его латинский предшественник metus, означающий «страх, ужас». Современное слово «дотошный» возникло всего за несколько десятилетий до этого во Франции и означало боязнь допустить ошибку. Эффект баров заключался в том, что они вызывали леденящую душу тревогу всякий раз, когда пользователь допускал ошибку в своей работе.

Рами ненавидел и отказывался их использовать.

— Это не говорит вам, где вы ошиблись, — жаловался он. — Просто хочется блевать без всякой причины.

— Ну, тебе не помешало бы быть более осторожным, — ворчала Летти, возвращая ему помеченное задание. — На этой странице ты сделал по меньшей мере двенадцать ошибок, а твои предложения слишком длинные…

— Они не слишком длинные, они цицероновские.

— Ты не можешь просто оправдать все плохое письмо на том основании, что оно цицероновское…

Рами пренебрежительно махнул рукой.

— Все в порядке, Летти, я написал это за десять минут.

— Но дело не в скорости. Дело в точности…

— Чем больше я делаю, тем больший диапазон возможных вопросов я приобретаю, — сказал Рами. — И это то, к чему мы действительно должны подготовиться. Я не хочу остаться без ответа, когда передо мной будет лежать бумага.

Это было обоснованное беспокойство. Стресс обладает уникальной способностью стирать из памяти студентов то, что они изучали годами. Во время экзаменов на четвертом курсе в прошлом году, по слухам, один из экзаменуемых стал настолько параноиком, что заявил не только о том, что не сможет закончить экзамен, но и о том, что он лжет о том, что свободно владеет французским языком. (На самом деле он был носителем языка). Все они думали, что у них есть иммунитет к этой особой глупости, пока однажды, за неделю до экзаменов, Летти вдруг не разрыдалась и не заявила, что не знает ни слова по-немецки, ни единого слова, что она мошенница и вся ее карьера в Вавилоне была основана на притворстве. Никто из них не понял этой тирады лишь намного позже, потому что она действительно произнесла ее по-немецки.

Провалы в памяти были лишь первым симптомом. Никогда еще беспокойство Робина по поводу своих оценок не вызывало у него такого физического недомогания. Сначала появилась постоянная, пульсирующая головная боль, а затем постоянное желание проблеваться каждый раз, когда он вставал или двигался. Волны дрожи накатывали на него без всякого предупреждения; часто его рука дрожала так сильно, что он с трудом брал ручку. Однажды, во время практической работы, он обнаружил, что его зрение потемнело; он не мог думать, не мог вспомнить ни одного слова, даже не мог видеть. Ему потребовалось почти десять минут, чтобы прийти в себя. Он не мог заставить себя есть. Он был каким-то образом постоянно измотан и не мог заснуть от избытка нервной энергии.

Затем, как все хорошие оксфордские старшекурсники, он обнаружил, что теряет рассудок. Его хватка за реальность, и без того непрочная из-за длительной изоляции в городе ученых, стала еще более фрагментарной. Многочасовая работа над рефератами нарушила его восприятие знаков и символов, его веру в то, что реально, а что нет. Абстрактное было фактическим и важным; повседневные нужды, такие как каша и яйца, были под подозрением. Повседневный диалог превратился в рутину, светская беседа вызывала ужас, и он потерял понимание того, что означают основные приветствия. Когда носильщик спросил его, хорошо ли он провел время, он стоял неподвижно и немой в течение добрых тридцати секунд, не в силах понять, что означает «хорошо» или, более того, «один».

— О, то же самое, — весело сказал Рами, когда Робин заговорила об этом. — Это ужасно. Я больше не могу вести элементарные разговоры — мне все время интересно, что на самом деле означают слова.

— Я натыкаюсь на стены, — сказала Виктория. — Мир продолжает исчезать вокруг меня, и все, что я могу воспринять, — это списки словарей.

— Для меня это чайные листья, — сказала Летти. — Они все время выглядят как глифы, и на днях я действительно обнаружила, что пытаюсь навести глянец на один из них — я даже начала копировать его на бумагу и все такое.

Робину стало легче, когда он услышал, что не только он видит что-то, потому что видения беспокоили его больше всего. Он начал галлюцинировать целыми людьми. Однажды, когда Робин рылся на книжных полках у Торнтона в поисках поэтической антологии из их списка для чтения на латыни, он увидел у двери знакомый профиль. Он подошел ближе. Глаза его не обманули — Энтони Риббен расплачивался за завернутую в бумагу посылку, здоровый и бодрый.

— Энтони… — пролепетал Робин.

Энтони поднял взгляд. Он увидел Робина. Его глаза расширились. Робин двинулся вперед, смущенный и одновременно обрадованный, но Энтони поспешно сунул книготорговцу несколько монет и выскочил из магазина. К тому времени как Робин вышел на улицу Магдалины, Энтони уже исчез из виду. Робин несколько секунд смотрел по сторонам, затем вернулся в книжный магазин, размышляя, не принял ли он незнакомца за Энтони. Но в Оксфорде было не так много молодых чернокожих мужчин. Это означало, что либо ему солгали о смерти Энтони — что действительно все преподаватели Вавилона сделали это в качестве тщательно продуманной мистификации, — либо он все это выдумал. В его нынешнем состоянии последнее казалось ему гораздо более вероятным.

Экзамен, которого все они боялись больше всего, был экзаменом по обработке серебра. В последнюю неделю семестра Троицы им сообщили, что они должны будут придумать уникальную пару пиктограмм и выгравировать ее перед проктором. На четвертом курсе, когда они закончат свое ученичество, они изучат правильную технику создания пар связок, гравировки, экспериментов с величиной и продолжительностью эффекта, а также тонкости резонансных связей и речевого проявления. Но пока, вооруженные лишь основными принципами работы спаренных пар, они должны были лишь добиться хоть какого-то эффекта. Он не должен был быть идеальным — первые попытки никогда не были идеальными. Но они должны были что-то сделать. Они должны были доказать, что обладают тем неопределимым свойством, тем неповторимым чутьем на смысл, которое делает переводчика серебряным дел мастером.

Помощь аспирантов здесь была технически запрещена, но милая, добрая Кэти О'Нелл тайком подсунула Робину выцветшую желтую брошюру по основам исследования парных слов, когда однажды днем застала его в библиотеке с ошеломленным и испуганным видом.

— Это просто в открытых стопках, — сочувственно сказала она. — Мы все пользовались ею; прочитай, и все будет в порядке.

Памфлет был довольно устаревшим — он был написан в 1798 году и использовал много архаичных написаний, — но содержал ряд кратких, легко усваиваемых советов. Первый из них заключался в том, чтобы держаться подальше от религии. Этот совет они уже знали из десятков страшных историй. Именно теология в первую очередь заинтересовала Оксфорд в восточных языках — единственной причиной, по которой иврит, арабский и сирийский языки изначально стали предметом академического изучения, был перевод религиозных текстов. Но Святое Слово, как оказалось, было непредсказуемо и немилосердно к серебру. В северном крыле восьмого этажа находился стол, к которому никто не осмеливался подходить, потому что он все еще иногда испускал дым из невидимого источника. Ходили слухи, что там какой-то глупый выпускник пытался написать на серебре имя Бога.

Более полезным оказался второй урок из брошюры, в котором говорилось о необходимости сосредоточить свои исследования на поиске однокоренных слов. Когнаты — слова в разных языках, имеющие общего предка и часто схожие значения[67] — часто были лучшими подсказками для плодотворных пар, поскольку они находились на таких близких ветвях этимологического дерева. Но сложность с однокоренными словами заключалась в том, что часто их значения были настолько близки, что при переводе возникали незначительные искажения, а значит, и эффект, который могли бы проявить бары. В конце концов, между словом chocolate в английском и испанском языках не было существенной разницы. Более того, в поисках однокоренных слов следует опасаться ложных друзей — слов, которые кажутся однокоренными, но имеют совершенно иное происхождение и значение. Например, английское have произошло не от латинского habere («держать, обладать»), а от латинского capere («искать»). А итальянское cognato означает не «родственник», как можно было бы надеяться, а скорее «шурин».

Ложные друзья были особенно коварны, когда их значения также казались родственными. Персидское слово farang, которое использовалось для обозначения европейцев, казалось, было однокоренным английскому foreign. Но на самом деле «фаранг» возникло из обращения к франкам и превратилось в «западноевропейцев». Английское foreign, с другой стороны, произошло от латинского fores, что означает «двери». Связывание farang и foreign, таким образом, ничего не дало.[68]

В третьем уроке брошюры была представлена техника, называемая «цепочка последовательных соединений». Это они смутно помнили из демонстрации профессора Плэйфера. Если слова в бинарной паре развивались слишком далеко друг от друга по смыслу, чтобы перевод был правдоподобным, можно было попробовать добавить третий или даже четвертый язык в качестве посредника. Если все эти слова были выгравированы в хронологическом порядке эволюции, то это могло бы направить искажение смысла более точно в нужное русло. Другой связанный с этим прием — выявление второго этимона: еще одного источника, который мог вмешаться в эволюцию значения. Например, французское fermer («закрывать, запирать»), очевидно, основано на латинском firmāre («делать твердым, укреплять»), но на него также повлияло латинское ferrum, означающее «железо». Fermer, firmāre и ferrum гипотетически могли бы создать несокрушимый замок.

Все эти методы хорошо звучали в теории. Но воспроизвести их было гораздо сложнее. В конце концов, самое сложное было придумать подходящую пару. Для вдохновения они достали копию «Current Ledger» — полный список используемых в Империи пар соврадений за тот год — и просмотрели его в поисках идей.

— Смотри, — сказала Летти, указывая на строчку на первой странице. — Я поняла, как они заставляют работать эти трамваи без водителя.

— Какие трамваи? — спросил Рами.

— Разве ты не видел, как они ходят в Лондоне? — сказала Летти. — Они движутся сами по себе, но ими никто не управляет.

— Я всегда думал, что там есть какой-то внутренний механизм, — сказал Робин. — Как двигатель, конечно…

— Это верно для больших трамваев, — сказала Летти. — Но маленькие грузовые трамваи не такие уж и большие. Разве вы не заметили, что они, кажется, тянут сами себя? Она взволнованно ткнула пальцем в страницу. В рельсах есть полосы. Рельсы — это родственное слово trecken, из среднеголландского, которое означает тянуть — особенно когда вы проходите через французского посредника. И теперь у вас есть два слова, которые означают то, что мы считаем треком, но только одно из них подразумевает движущую силу. В результате рельсы сами тянут тележки вперед. Это великолепно.

— О, хорошо, — сказал Рами. — Нам осталось только совершить революцию в транспортной инфраструктуре во время экзаменов, и все будет готово.

Они могли бы часами читать бухгалтерскую книгу, которая была полна бесконечно интересных и поразительно гениальных инноваций. Многие из них, как обнаружил Робин, были придуманы профессором Ловеллом. Одна особенно гениальная пара была переведена с китайского иероглифа gǔ (古), означающего «старый или престарелый», и английского «old». Китайский иероглиф gǔ несет в себе коннотацию долговечности и прочности; действительно, тот же иероглиф 古 присутствует в иероглифе gù (固), который означает «твердый, сильный или прочный». Связь понятий «долговечность» и «древность» помогала предотвратить разрушение техники со временем; фактически, чем дольше она использовалась, тем надежнее становилась.

— Кто такая Эвелин Брук? — спросил Рами, пролистывая последние записи на задней странице.

— Эвелин Брук? — повторил Робин. — Почему это звучит знакомо?

— Кто бы она ни была, она гений. — Рами указал на страницу. — Смотри, у нее более двенадцати пар совпадений только за 1833 год. У большинства выпускников не больше пяти.

— Подожди, — сказала Летти. — Ты имеешь в виду Иви?

Рами нахмурился.

— Иви?

— Стол, — сказала Летти. — Помнишь? В тот раз, когда Плэйфер набросился на меня за то, что я села не на тот стул? Он сказал, что это стул Иви.

— Полагаю, она очень требовательна, — сказала Виктория. — И ей не нравится, когда люди портят ее вещи.

— Но никто не передвигал ее вещи с того утра, — сказала Летти. — Я заметила. Прошло несколько месяцев. И те книги и ручки лежат там, где она их оставила. Значит, либо она до ужаса бережно относится к своим вещам, либо она вообще не возвращалась за этот стол.

Пока они листали бухгалтерскую книгу, другая теория становилась все более очевидной. В период с 1833 по 1834 год Иви была очень плодовита, но к 1835 году ее исследования полностью сошли на нет. Ни одной инновации за последние пять лет. Они никогда не встречали Иви Брук на факультетских вечеринках или ужинах; она не читала лекций, не проводила семинаров. Кем бы ни была Эвелин Брук, какой бы блестящей она ни была, она явно больше не работала в Вавилоне.

— Погодите, — сказала Виктория. — Предположим, она окончила университет в 1833 году. Тогда она была бы в одном классе со Стерлингом Джонсом. И Энтони.

И Гриффином, понял Робин, хотя и не сказал этого вслух.

— Возможно, она тоже погибла в море, — сказала Летти.

— Проклятый класс, — заметил Рами.

В комнате вдруг стало очень холодно.

— Предположим, мы вернемся к проверке, — предложила Виктория. Никто не возражал.

Поздним вечером, когда они так долго смотрели в свои книги, что уже не могли соображать, они играли в придумывание неправдоподобных пар, которые могли бы помочь им сдать экзамен.

Однажды Робин выиграл с помощью jīxīn.

— В Кантоне матери отправляли своих сыновей на императорские экзамены с завтраком из куриных сердечек, — объяснил он. — Потому что куриные сердечки — jīxīn — звучит похоже на jìxing, что означает память.[69]

— И что бы это дало? — Рами фыркнул. — Разбросать по всей бумаге кусочки чертовой курицы?

— Или сделает ваше сердце размером с куриное, — сказала Виктория. — Представь, в один момент у тебя сердце нормального размера, а в другой — меньше наперстка, и оно не может перекачивать всю кровь, необходимую для выживания, и ты падаешь…

— Господи, Виктория, — сказал Робин. — Это нездорово.

— Нет, это просто, — сказала Летти. — Это метафора жертвоприношения — ключевым моментом является торговля. Кровь курицы — сердце курицы — это то, что поддерживает вашу память. Так что тебе нужно только принести курицу в жертву богам, и ты пройдешь.

Они уставились друг на друга. Было уже очень поздно, и никто из них не выспался. Все они сейчас страдали от своеобразного безумия очень напуганных и очень решительных людей, безумия, из-за которого академия казалась такой же опасной, как поле боя.

Если бы Летти предложила им прямо сейчас разграбить курятник, никто из них не раздумывая последовал бы за ней.

Наступила роковая неделя. Они подготовились как нельзя лучше. Им обещали честный экзамен при условии, что они выполнят свою работу, и они ее выполнили. Они, конечно, были напуганы, но в то же время были уверены в себе. В конце концов, эти экзамены были именно тем, к чему их готовили последние два с половиной года, не больше и не меньше.

Работа профессора Чакраварти была самой простой из всех. Робин должен был незаметно перевести отрывок из классического китайского языка длиной в пятьсот символов, который сочинил профессор Чакраварти. Это была очаровательная притча о добродетельном человеке, который теряет одну козу в тутовом поле, но находит другую. После экзамена Робин понял, что неправильно перевел «yànshǐ», что означало «романтическая история», как более укрощенное «красочная история»[70], что несколько исказило тон отрывка, но надеялся, что двусмысленности между «сексуальным» и «красочным» в английском будет достаточно, чтобы все исправить.

Профессор Крафт написала дьявольски сложную работу о переменчивой роли интерпретаторов в трудах Цицерона. Они были не просто переводчиками, а играли целый ряд ролей, таких как посредники, медиаторы, а иногда и взяточники. Робин поручили разработать вопрос об использовании языка в этом контексте. Робин набросал восьмистраничное эссе о том, как термин interpretes был для Цицерона, в конечном счете, ценностно нейтральным по сравнению с геродотовскими hermeneus, один из которых был убит Фемистоклом за использование греческого языка в интересах персов. В заключение он сделал несколько замечаний о лингвистических приличиях и лояльности. Когда он вышел из экзаменационной аудитории, он не был уверен, что справился с заданием — его мозг прибегнул к забавному трюку и перестал понимать, что он утверждал, как только он поставил точку в последнем предложении, но чернильные строки выглядели надежными, и он знал, что, по крайней мере, звучал хорошо.

Работа профессора Ловелла состояла из двух заданий. Первое заключалось в задании перевести три страницы детского бессмысленного алфавитного стишка («А — это абрикос, который съел медведь») на выбранный язык. Робин потратил пятнадцать минут, пытаясь подобрать китайские иероглифы в порядке их латинизации, после чего сдался и пошел по легкому пути — просто сделал все на латыни. Вторая страница содержала древнеегипетскую басню, рассказанную с помощью иероглифов, и ее перевод на английский язык с инструкцией определить, как можно лучше, без предварительного знания исходного языка, трудности в его передаче на язык перевода. Здесь очень помогло умение Робина разбираться в изобразительной природе китайских иероглифов; он придумал что-то об идеографической силе и тонких визуальных эффектах и успел записать все это до истечения времени.

Viva voce прошло не так плохо, как могло бы быть. Профессор Плэйфер был суров, как и обещал, но все еще неисправимый шоумен, и беспокойство Робина рассеялось, когда он понял, насколько громкая снисходительность и возмущение Плэйфера были театральными. «Шлегель писал в 1803 году, что не за горами то время, когда немецкий язык станет голосом цивилизованного мира, — сказал профессор Плэйфер. — Обсуждайте». Робин, к счастью, читал эту статью Шлегеля в переводе, и он знал, что Шлегель имел в виду уникальную и сложную гибкость немецкого языка, что, как утверждал Робин, было недооценкой других оксидентальных языков, таких как английский (который Шлегель в той же статье обвинял в «моносиллабической краткости») и французский. Эти настроения также были — Робин поспешно вспомнил, что время его выступления истекло — хватким аргументом немца, осознающего, что германская империя не может оказать никакого сопротивления все более доминирующему французскому языку, и ищущего убежища в культурной и интеллектуальной гегемонии. Этот ответ не был ни особенно блестящим, ни оригинальным, но он был правильным, и профессор Плэйфер уточнил лишь несколько технических моментов, прежде чем вывести Робина из аудитории.

Экзамен по обработке серебра был назначен на последний день. Им было велено явиться на восьмой этаж с интервалом в тридцать минут: сначала Летти в полдень, потом Робин, потом Рами, потом Виктория в половине первого.

В половине первого ночи Робин поднялся по всем семи лестницам башни и стоял в ожидании у комнаты без окон в задней части южного крыла. Во рту у него было очень сухо. Стоял майский солнечный день, но он не мог унять дрожь в коленях.

Все было просто, сказал он себе. Всего два слова — ему нужно записать два простых слова, и все будет кончено. Нет причин для паники.

Но страх, конечно, не был рациональным. В его воображении пронеслась тысяча и одна мысль о том, что все может пойти не так. Он мог уронить брусок на пол, мог потерять память в тот момент, когда входил в дверь, мог забыть мазок кисти или неправильно написать английское слово, несмотря на то, что сотни раз практиковался в этом. Или он может не сработать. Он может просто не сработать, и он никогда не получит место на восьмом этаже. Все может закончиться так быстро.

Дверь распахнулась. Вышла Летти, бледнолицая и дрожащая. Робин хотел спросить ее, как все прошло, но она отмахнулась от него и поспешила вниз по лестнице.

— Робин. — Профессор Чакраварти высунул голову из двери. — Входите.

Робин глубоко вздохнул и шагнул вперед.

Комната была очищена от стульев, книг и полок — всего ценного и бьющегося. Остался только один стол в углу, и тот был пуст, за исключением одного чистого серебряного слитка и гравировального стилуса.

— Ну, Робин. — Профессор Чакраварти сцепил руки за спиной. — Что у тебя есть для меня?

Зубы Робина стучали слишком сильно, чтобы он мог говорить. Он не знал, как сильно испугается. Письменные экзамены сопровождались изрядной долей дрожи и рвоты, но когда дело доходило до дела, когда перо касалось пергамента, все казалось обыденным. Это было не более и не менее, чем накопление всего того, что он практиковал в течение последних трех лет. Это было нечто совершенно иное. Он понятия не имел, чего ожидать.

— Все в порядке, Робин, — мягко сказал профессор Чакраварти. — Все получится. Ты просто должен сосредоточиться. Ничего такого, чего бы ты не делал сотни раз за свою жизнь.

Робин глубоко вдохнул и выдохнул.

— Это что-то очень базовое. Это — теоретически, метафорически, я имею в виду, это немного грязно, и я не думаю, что это сработает…

— Ну, почему бы тебе не рассказать мне сначала теорию, а потом посмотрим.

— Мингбай, — Робин проболтался. — Мандарин. Это значит — значит «понимать», так? Но иероглифы насыщены образами. Míng — яркий, светлый, ясный. И bai — белый, как цвет. Так что это не просто означает «понять» или «осознать» — у него есть визуальный компонент «сделать ясным», «пролить свет». — Он сделал паузу, чтобы прочистить горло. Он уже не так нервничал — подготовленная им пара слов действительно звучала лучше, когда он произносил ее вслух. На самом деле, она казалась наполовину правдоподобной. — Итак — вот в этой части я не очень уверен, потому что я не знаю, с чем будет ассоциироваться свет. Но это должно быть способом прояснить ситуацию, раскрыть ее, я думаю.

Профессор Чакраварти ободряюще улыбнулся ему.

— Ну, почему бы нам не посмотреть, что он делает?

Робин взял брусок в дрожащие руки и приложил кончик стилуса к гладкой, пустой поверхности. Потребовалось неожиданное усилие, чтобы стилус вытравил четкую линию. Это почему-то успокаивало — заставляло сосредоточиться на том, чтобы давление было равномерным, а не на тысяче других вещей, которые он мог бы сделать неправильно.

Он закончил писать.

— Мингбай, — сказал он, подняв бар так, чтобы профессор Чакраварти мог видеть. — 明白. — Затем он перевернул его. — Понять.

Что-то пульсировало в серебре — что-то живое, что-то сильное и смелое; порыв ветра, грохот волны; и в эту долю секунды Робин почувствовал источник его силы, то возвышенное, безымянное место, где создается смысл, то место, которое слова приближают, но не могут, никогда не смогут определить; то место, которое можно только вызвать, несовершенно, но даже в этом случае его присутствие будет ощутимо. Яркая, теплая сфера света засияла из бара и росла, пока не охватила их обоих. Робин не уточнил, какое понимание будет означать этот свет; он не планировал так далеко; но в этот момент он прекрасно знал, и, судя по выражению лица профессора Чакраварти, его руководитель тоже.

Он опустил брусок. Он перестал светиться. Он лежал без движения на столе между ними, совершенно обычный кусок металла.

— Очень хорошо, — это все, что сказал профессор Чакраварти. — Не могли бы вы вернуть мистера Мирзу?

Летти ждала его возле башни. Она заметно успокоилась; цвет вернулся к ее щекам, а глаза больше не были расширены от паники. Должно быть, она только что сбегала в булочную на соседней улице, потому что в руках у нее был смятый бумажный пакет.

— Лимонный бисквит? — спросила она, когда он подошел.

Он понял, что умирает от голода.

— Да, пожалуйста, спасибо.

Она передала ему пакет.

— Как все прошло?

— Хорошо. Это был не тот эффект, которого я хотел, но это уже что-то. — Робин колебался, бисквит был на полпути ко рту, не желая ни праздновать, ни уточнять, вдруг у нее что-то не получилось.

Но она улыбнулась ему.

— То же самое. Я просто хотела, чтобы что-то случилось, а потом это случилось, и о, Робин, это было так чудесно…

— Как будто переписываешь мир, — сказал он.

— Как будто рисуешь рукой Бога, — сказала она. — Ничего подобного я никогда не чувствовала раньше.

Они улыбнулись друг другу. Робин наслаждался вкусом тающего во рту печенья — он понял, почему это любимое печенье Летти; оно было таким маслянистым, что мгновенно растворялось, а лимонная сладость растекалась по языку, как мед. Они сделали это. Все было хорошо; мир мог продолжать двигаться; ничто больше не имело значения, потому что они сделали это.

Колокола прозвонили час дня, и двери снова открылись. Рами вышел, широко улыбаясь.

— У тебя тоже сработало, да? — Он угостился печеньем.

— Откуда ты знаешь? — спросил Робин.

— Потому что Летти ест, — сказал он, жуя. — Если бы у кого-то из вас не получилось, она бы разгрызла это печенье до крошек.

Дольше всех пришлось ждать Викторию. Прошел почти час, прежде чем она вышла из здания, хмурая и взволнованная. Рами тут же оказался рядом с ней, обхватив ее за плечи.

— Что случилось? Ты в порядке?

— Я дала им креольско-французскую пару, — сказала Виктория. — И это сработало, сработало как шарм, только профессор Леблан сказал, что они не могут поместить это в «Текущий журнал», потому что он не понимает, как соответствие креоля может быть полезным для тех, кто не говорит на крейоле. Тогда я сказала, что это было бы очень полезно для людей на Гаити, и тогда он рассмеялся.

— О, Боже. — Летти потерла плечо. — Они дали тебе попробовать что-нибудь другое?

Она задала неправильный вопрос. Робин увидела вспышку раздражения в глазах Виктории, но она мгновенно исчезла. Она вздохнула и кивнула.

— Да, французско-английский вариант сработал не так хорошо, и я была слишком потрясена, так что, думаю, мой почерк сбился, но это дало некоторый эффект.

Летти издала сочувственный звук.

— Я уверена, что ты сдашь.

Виктория потянулась за печеньем.

— О, я сдала.

— Откуда ты знаешь?

Виктория окинула ее озадаченным взглядом.

— Я спросила. Профессор Леблан сказал, что я сдала. Он сказал, что мы все сдали. Что, никто из вас не знал?

На мгновение они удивленно уставились на нее, а затем разразились смехом.

Если бы только можно было выгравировать целые воспоминания в серебре, подумал Робин, чтобы они проявлялись снова и снова на протяжении многих лет — не жестокое искажение дагерротипа, а чистая и невозможная дистилляция эмоций и ощущений. Ведь простых чернил на бумаге было недостаточно, чтобы описать этот золотой полдень; теплоту незатейливой дружбы, все ссоры забыты, все грехи прощены; солнечный свет, стирающий воспоминания о прохладе в классе; липкий вкус лимона на их языках и их изумленное, восхищенное облегчение.

Глава четырнадцатая

Все, о чем мы сегодня мечтаем, —

Улыбаться и вздыхать, любить и изменять:

О, в глубинах нашего сердца,

Мы одеваемся в фантазии столь же странные.

УИНТРОП МАКВОРТ, «Модный бал».

И тогда они были свободны. Ненадолго — у них были летние каникулы, а потом они повторят все те страдания, которые только что пережили, с удвоенной мучительностью, во время экзаменов на четвертом курсе. Но сентябрь казался таким далеким. Был только май, а впереди было целое лето. Теперь казалось, что у них есть все время в мире, чтобы только радоваться, если бы они только вспомнили, как это делать.

Каждые три года Университетский колледж устраивал бал в память о выпускниках. Эти балы были вершиной светской жизни Оксфорда; это был шанс для колледжей показать свои прекрасные территории и огромные винные погреба, для богатых колледжей — похвастаться своим состоянием, а для более бедных — попытаться пробить себе дорогу вверх по лестнице престижа. Балы позволяли колледжам спустить все свои избыточные богатства, которые они по какой-то причине не выделили нуждающимся студентам, на грандиозное мероприятие для своих богатых выпускников. Финансовое обоснование заключалось в том, что богатство привлекает богатство, и нет лучшего способа получить пожертвования на ремонт залов, чем показать старым парням, что они хорошо проводят время. И это было очень хорошее время. Ежегодно колледжи соревновались, чтобы побить рекорды по разгулу и зрелищности. Вино лилось всю ночь, музыка не умолкала, а те, кто танцевал до раннего утра, могли рассчитывать на завтрак, который приносили на серебряных подносах с восходом солнца.

Летти настояла на том, чтобы все они купили билеты.

— Это именно то, что нам нужно. Мы заслужили поблажку после этого кошмара. Ты поедешь со мной в Лондон, Виктория, мы пойдем на примерку платьев…

— Ни в коем случае, — сказала Виктория.

— Почему? У нас есть деньги. И ты будешь выглядеть ослепительно в изумрудном, или, может быть, в белом шелковом…

— Эти портные не будут меня одевать, — сказала Виктория. — А в магазин меня пустят, только если я притворюсь твоей служанкой.

Летти пошатнулась, но лишь на мгновение. Робин увидел, как она поспешно изобразила вынужденную улыбку. Он знал, что Летти испытывает облегчение от того, что она снова в хороших отношениях с Викторией, и она сделает все, чтобы остаться в их числе.

— Ничего страшного, ты можешь обойтись одним из моих. Ты немного выше, но я могу распустить подол. И у меня так много украшений, чтобы одолжить тебе — я могу написать в Брайтон и узнать, не пришлют ли они мне что-нибудь из маминых старых вещей. У нее были все эти чудесные булавки — я бы с удовольствием посмотрела, что можно сделать с твоими волосами…

— Я не думаю, что ты понимаешь, — сказала Виктория, тихо, но твердо. — Я действительно не хочу…

— Пожалуйста, дорогая, без тебя будет невесело. Я куплю тебе билет.

— О, — сказала Виктория, — пожалуйста, я не хочу быть тебе обязанной…

— Ты можешь купить наш, — сказал Рами.

Летти закатила на него глаза.

— Купите свой собственный.

— Не знаю, Летти. Три фунта? Это довольно дорого.

— Поработай в одну из серебряных смен, — сказала Летти. — Они всего на час.

— Птичка не любит тесные помещения, — сказал Рами.

— А я нет, — игриво сказала Робин. — Слишком волнуюсь. Не могу дышать.

— Не будь смешным, — насмехалась Летти. — Балы — это чудесно. Ты никогда не видела ничего подобного. Линкольн привел меня в качестве своей спутницы на один из балов в Баллиоле — о, все вокруг преобразилось. Я увидела такие номера, каких не увидишь даже в Лондоне. И это только раз в три года; в следующий раз мы не будем студентами. Я бы все отдала, чтобы почувствовать это снова.

Они бросали друг на друга беспомощные взгляды. Покойный брат уладил разговор. Летти знала это и не боялась ссылаться на него.

Робин и Рами записались работать на балу. Университетский колледж разработал схему «труд за вход» для студентов, слишком бедных, чтобы позволить себе цену на билет, и студентам Вавилона здесь особенно повезло, потому что вместо того, чтобы разносить напитки или принимать пальто, они могли работать в так называемые «серебряные смены». Это не требовало много работы, кроме периодической проверки того, что бары, заказанные для украшения, освещения и музыки, не были убраны или высунуты из своих временных установок, но колледжи, похоже, не знали об этом, а у Вавилона не было веских причин информировать их.

В день бала Робин и Рами запихнули свои фраки и жилеты в холщовые сумки и прошли мимо очереди за билетами, вьющейся за углом, к кухонному входу в задней части колледжа.

Университетский колледж превзошел сам себя. Это утомляло глаз, слишком многое нужно было охватить сразу: устрицы на огромных пирамидах льда; длинные столы со всевозможными сладкими тортами, печеньем и пирожными; фужеры с шампанским, кружащиеся на шатко сбалансированных тарелках; плавающие сказочные огни, пульсирующие множеством цветов. За одну ночь в каждом квартале колледжа были сооружены сцены, на которых выступали различные арфисты, музыканты и пианисты. По слухам, для выступления в зале из Италии привезли оперную певицу; время от времени Робину казалось, что он слышит ее высокие ноты, пробивающиеся сквозь шум. На зеленой площадке выступали акробаты, крутясь вверх-вниз на длинных шелковых простынях и вращая серебряные кольца на запястьях и лодыжках. Они были одеты в непонятные чужеземные одежды. Робин внимательно разглядывал их лица, гадая, откуда они родом. Странное дело: их глаза и губы были накрашены в преувеличенно восточной манере, но под краской они выглядели так, словно их можно было согнать с лондонских улиц.

— Вот тебе и англиканские принципы, — сказал Рами. — Это настоящая вакханалия.

— Думаешь, у них закончатся устрицы? — спросил Робин. Он никогда не пробовал их раньше; очевидно, они расстроили желудок профессора Ловелла, поэтому миссис Пайпер никогда их не покупала. Липкое мясо и блестящие раковины выглядели одновременно отвратительно и очень соблазнительно. — Я просто хочу узнать, какие они на вкус.

— Я пойду и возьму одну для тебя, — сказал Рами. — Кстати, свет скоро погаснет, тебе надо — вот так.

Рами исчез в толпе. Робин сидел на своей лестнице и делал вид, что работает. Втайне он был благодарен за работу. Да, было унизительно носить черное одеяние слуги, пока вокруг него танцевали его сокурсники, но это был, по крайней мере, более мягкий способ окунуться в безумие ночи. Ему нравилось, когда его прятали в углу, чтобы было чем занять руки; так бал не был таким подавляющим. И ему очень нравилось узнавать, какие хитроумные серебряные пары из совпадений приготовил для бала Вавилон. Одна из них, конечно же, придуманная профессором Ловеллом, сочетала китайскую идиому из четырех слов 百卉千葩 с английским переводом «сто растений и тысяча цветов». Подтекст китайского оригинала, который подразумевает богатые, ослепительные и мириады цветов, сделал розы краснее, а цветущие фиалки крупнее и ярче.

— Устриц нет, — сказал Рами. — Но я принес тебе несколько трюфелей, я не знаю, что это такое, но люди постоянно хватали их с тарелок. — Он передал один шоколадный трюфель по ступенькам и взял другой в рот. — Ох… Не бери в голову. Не ешь это.

— Интересно, что это? — Робин поднес трюфель к глазам. — Эта бледная кашицеобразная часть должна быть сыром?

— Я с содроганием думаю, что это может быть еще, — сказал Рами.

— Знаешь, — сказал Робин, — есть такой китайский иероглиф, xiǎn[71], который может означать «редкий, свежий и вкусный». Но он также может означать «скудный и ограниченный».

Рами выплюнул трюфель в салфетку.

— Что ты хочешь сказать?

— Иногда редкие и дорогие вещи хуже.

— Не говори это англичанам, это разрушит их чувство вкуса. — Рами окинул взглядом толпу. — О, смотри, кто прибыл.

Летти пробивалась сквозь толпу к ним, таща за собой Викторию.

— Ты — доброта. — Робин поспешил вниз по лестнице. — Ты невероятная.

Он говорил серьезно. Виктория и Летти были неузнаваемы. Он так привык видеть их в рубашках и брюках, что иногда забывал, что они вообще женщины. Сегодня, вспомнил он, они были существами из другого измерения. Летти была одета в платье из бледно-голубого материала, которое подходило к ее глазам. Рукава у нее были огромные — казалось, что она могла бы спрятать там целую баранью ногу, — но, похоже, такова была мода этого года, потому что разноцветные, развевающиеся рукава заполнили территорию колледжа. На самом деле Летти была очень красива, понял Робин; он только никогда не замечал этого раньше — под мягким светом фей ее дугообразные брови и резко очерченная челюсть выглядели не холодными и строгими, а царственными и элегантными.

— Как тебе удалось сделать такие волосы? — спросил Рами.

Бледные, упругие колечки обрамляли лицо Летти, бросая вызов гравитации.

— Зачем, бумаги для завивки.

— Ты имеешь в виду колдовство, — сказал Рами. — Это неестественно.

Летти фыркнула.

— Тебе нужно больше встречаться с женщинами.

— Где, в лекционных залах Оксфорда?

Она рассмеялась.

Однако Виктория действительно преобразилась. Она сияла на фоне глубокой изумрудной ткани своего платья. Ее рукава тоже вздулись, но на ней они выглядели весьма очаровательно, словно защитное кольцо из облаков. Ее волосы были скручены в элегантный узел на макушке и закреплены двумя коралловыми булавками, а на шее, словно созвездия, сияла нитка таких же коралловых бус. Она была прекрасна. Она и сама это знала; когда она вгляделась в выражение лица Робина, на ее лице расцвела улыбка.

— Я хорошо поработала, не так ли? — Летти с гордостью оглядела Викторию. — И подумать только, она не хотела приходить.

— Она похожа на звездный свет, — сказал Робин.

Виктория покраснела.

— Привет. — К ним подошел Колин Торнхилл. Он выглядел довольно пьяным; в его глазах было оцепенение и расфокусированный взгляд. — Я вижу, даже баблеры соизволили прийти.

— Привет, Колин, — настороженно сказал Робин.

— Хорошая вечеринка, не так ли? Оперная певица была немного гулкой, но, возможно, дело в акустике часовни — это действительно не подходящее место для выступления, нужно больше пространства, чтобы звук не терялся. — Не глядя на нее, Колин протянул свой бокал с вином перед лицом Виктории. — Избавься от этого и принеси мне бордовое, хорошо?

Виктория удивленно посмотрела на него.

— Принеси сам.

— Что, разве ты не работаешь?

— Она студентка, — огрызнулся Рами. — Ты встречал ее раньше.

— Встречался? — Колин действительно был очень пьян; он продолжал раскачиваться на ногах, а его бледные щеки приобрели насыщенный румяный цвет. Стакан так неуверенно висел на кончиках его пальцев, что Робин боялась, что он разобьется. — Ну. По-моему, они все выглядят одинаково.

— Официанты в черном, и у них подносы, — терпеливо сказала Виктория. Робин был поражен ее сдержанностью; он бы выбил бокал из рук Колина. — Хотя я думаю, что ты мог бы попробовать немного воды.

Колин сузил глаза на Викторию, как бы пытаясь разглядеть ее получше. Робин напрягся, но Колин только рассмеялся, пробормотал что-то под нос, похожее на слова «Она похожа на Трегера»[72], и ушел.

— Задница, — пробормотал Рами.

— Я похожа на обслуживающий персонал? — с тревогой спросила Виктория. — А что такое Трегер?

— Неважно, — быстро сказал Робин. — Просто — не обращай внимания на Колина, он идиот.

— А ты выглядишь неземной, — заверила ее Летти. — Нам всем нужно просто расслабиться, всем — здесь. — Она протянула руку Рами. — Твоя смена уже закончилась, не так ли? Потанцуй со мной.

Он засмеялся.

— Нет, конечно.

— Пойдем. — Она схватила его за руки и потащила в сторону танцующей толпы. — Этот вальс не сложный, я научу тебя шагам…

— Нет, правда, прекрати. — Рами высвободил свои руки из ее.

Летти скрестила руки.

— Ну, просто сидеть здесь неинтересно.

— Мы сидим здесь, потому что нас и так едва терпят, и потому что, пока мы не двигаемся слишком быстро или не говорим слишком громко, мы можем слиться с фоном или, по крайней мере, притвориться обслуживающим персоналом. Вот как это работает, Летти. Смуглый мужчина на балу в Оксфорде — забавная диковинка, пока он держится в рамках и не обижает никого, но если я буду танцевать с тобой, то кто-нибудь меня ударит, или еще хуже.

Она надулась.

— Не драматизируй.

— Я всего лишь проявляю благоразумие, дорогая.

Один из братьев Шарп, проходя мимо, протянул руку Летти. Это показалось довольно грубым и перфектным жестом, но Летти взяла ее без комментариев и ушла, бросив Рами неприязненный взгляд через плечо, когда уходила.

— Молодец, — пробормотал Рами. — И доброго пути.

Робин повернулся к Виктории.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Я не знаю. — Она выглядела очень нервной. — Я чувствую себя… не знаю, обнаженной. Выставленной на показ. Я сказала Летти, что они решат, что я персонал…

— Не обращай внимания на Колина, — сказал Робин. — Он придурок.

Она выглядела неубежденной.

— Разве они все не похожи на Колина?

— Привет. — К ним подбежал рыжеволосый мальчик в фиолетовой жилетке. Это был Винси Вулкомб — наименее ужасный из друзей Пенденниса, вспомнил Робин. Робин открыл рот, чтобы поприветствовать его, но глаза Вулкомба полностью скользнули по нему; он был сосредоточен исключительно на Виктории. — Ты ведь учишься в нашем колледже, не так ли?

Виктория на мгновение огляделась вокруг, прежде чем поняла, что Вулкомб действительно обращается к ней.

— Да, я…

— Ты Виктория? — спросил он. — Виктория Десгрейвс?

— Да, — сказала она, вставая немного прямее. — Как ты узнал мое имя?

— В вашем курсе только две таких, — сказал Вулкомб. — Женщины-переводчики. Вы должны быть гениальны, чтобы быть в Вавилоне. Конечно, мы знаем ваши имена.

Рот Виктории слегка приоткрылся, но она ничего не сказала; казалось, она не могла понять, собирается ли Вулкомб над ней посмеяться или нет.

— J'ai entendu dire que tu venais de Paris. — Вулкомб склонил голову в легком поклоне. — Les parisiennes sont les plus belles[73].

Виктория улыбнулась, удивленная.

— Ton français est assez bon[74].

Робин наблюдал за этим обменом, находясь под впечатлением. Возможно, Вулкомб был не так уж ужасен — возможно, он был просто болваном в компании с Пенденнисом. Он тоже недолго размышлял, не развлекается ли Вулкомб за счет Виктории, но подглядывающих друзей не было видно; никто не заглядывал тайком через плечо и не притворялся, что не смеется.

— Лето в Марселе, — сказал Вулкомб. — Моя мать — француженка; она настояла, чтобы я учился. Как по-вашему, это сносно?

— Ты немного преувеличиваешь гласные, — серьезно сказала Виктория, — но в остальном неплохо.

Вулкомб, к его чести, не выглядел обиженным этой поправкой.

— Я рад это слышать. Не хочешь ли ты потанцевать?

Виктория подняла руку, заколебалась, затем посмотрела на Робина и Рами, словно спрашивая их мнение.

— Иди, — сказал Рами. — Наслаждайся.

Она взяла Вулкомба за руку, и он оттолкнул ее.

Робин остался наедине с Рами. Их смены закончились; колокола прозвонили одиннадцать минут назад. Они оба натянули свои фраки — одинаковые черные одежды, которые они в последний момент купили в «Эде и Рейвенскрофт», — но продолжали оставаться в безопасности у задней стены. Робин предпринял было попытку вступить в перепалку, но быстро отступил в ужасе — все, с кем он был смутно знаком, стояли плотными группами и либо полностью игнорировали его, когда он приближался, что заставляло его чувствовать себя неуклюжим и неловким, либо спрашивали его о работе в Вавилоне, поскольку это было, очевидно, все, что они о нем знали. Но всякий раз, когда это происходило, его атаковали дюжиной вопросов со всех сторон, и все они были связаны с Китаем, Востоком и обработкой серебра. Как только он убегал обратно в прохладную тишину у стены, он был так напуган и измучен, что не мог вынести этого снова.

Рами, всегда верный, оставался рядом с ним. Некоторое время они молча наблюдали за происходящим. Робин выхватил у проходящего мимо официанта бокал кларета и выпил его быстрее, чем следовало, чтобы заглушить свой страх перед шумом и толпой.

Наконец, Рами спросил:

— Ну, ты собираешься пригласить кого-нибудь на танец?

— Я не знаю как, — ответил Робин. Он окинул взглядом толпу, но все девушки в своих ярких рукавах-шароварах показались ему одинаковыми.

— Танцевать? Или просить?

— Ну, и то, и другое. Но, конечно, последнее. Похоже, тебе нужно узнать их в обществе, прежде чем это будет уместно.

— О, ты достаточно красив, — сказал Рами. — И ты — баблер. Я уверен, что кто-нибудь из них согласится.

В голове у Робина крутился кларет, иначе он не смог бы сказать то, что сказал дальше.

— Почему ты не хочешь танцевать с Летти?

— Я не хочу начинать ссору.

— Нет, правда.

— Пожалуйста, Птичка. — Рами вздохнул. — Ты знаешь, как это бывает.

— Она хочет тебя, — сказал Робин. Он только сейчас понял это, и теперь, когда он произнес это вслух, это казалось настолько очевидным, что он чувствовал себя глупо из-за того, что не заметил этого раньше. — Очень сильно. Так почему…

— Разве ты не знаешь, почему?

Их глаза встретились. Робин почувствовал, как затылок затрещал. Пространство между ними было очень напряженным, как в момент между молнией и громом, и Робин понятия не имел, что происходит и что будет дальше, только чувствовал, что все это очень странно и страшно, как будто ты стоишь на краю ветреного, грохочущего обрыва.

Внезапно Рами встал.

— Там проблемы.

На другом конце площадки Летти и Виктория стояли спиной к стене, окруженные со всех сторон стаей разглядывающих их мальчишек. Среди них были Пенденнис и Вулкомб. Виктория обнимала себя руками за грудь, а Летти что-то быстро говорила, но они не могли разобрать.

— Лучше посмотрим, — сказал Рами.

— Хорошо. — Робин последовал за ним сквозь толпу.

— Это не смешно, — прорычала Летти. Ее щеки покраснели от ярости. Она подняла оба кулака вверх, как боксер; они дрожали, когда она говорила. — Мы не шоу-герлз, вы не можете просто…

— Но нам так любопытно, — сказал Пенденнис, тягучий и пьяный. — Они действительно разного цвета? Мы бы хотели посмотреть — вы носите такие откровенные наряды, что это будоражит воображение…

Он протянул руку к ее плечу. Летти отдернула руку и со всего размаху ударила его по лицу. Пенденнис отшатнулся. Его лицо преобразилось, на нем появилась звериная ярость. Он сделал шаг к Летти, и на мгновение показалось, что он действительно может ударить ее в ответ. Летти вздрогнула.

Робин бросился между ними.

— Уходите, — сказал он Виктории и Летти. Они бросились к Рами, который взял их за руки и потянул к задним воротам.

Пенденнис повернулся к Робину.

Робин не знал, что произойдет дальше. Пенденнис был выше, немного тяжелее и, вероятно, сильнее, но он покачивался на ногах, его взгляд был расфокусирован. Если это перерастет в драку, то она будет неуклюжей и недостойной. Никто не будет серьезно ранен. Он мог бы даже повалить Пенденниса на землю и удрать, пока Пенденнис не опомнился. Но в колледже действовали строгие правила, запрещающие драки, свидетелей было довольно много, и Робин не хотел знать, как он выступит против слов Пенденниса перед дисциплинарным комитетом.

— Мы можем подраться, — вздохнул Робин. — Если ты этого хочешь. Но у тебя в руках стакан мадеры, и неужели ты хочешь провести ночь с красным пятном по всему телу?

Глаза Пенденниса опустились на бокал, потом снова на Робина.

— Чинк, — сказал он очень противным голосом. — Ты просто переодетый китаец, ты знаешь это, Свифт?

Кулаки Робина сжались.

— И ты собираешься позволить чинку испортить тебе бал?

Пенденнис усмехнулся, но было ясно, что опасность миновала. Пока Робин боролся со своей гордостью, пока говорил себе, что это были всего лишь слова, которые Пенденнис бросил в его сторону, слова, которые ничего не значили, он мог просто повернуться и последовать за Рами, Викторией и Летти из колледжа невредимым.

Снаружи прохладный ночной ветерок был приятным облегчением для их покрасневших, перегретых лиц.

— Что случилось? — спросила Робин. — Что они говорили?

— Ничего, — сказала Виктория. Она сильно дрожала; Робин снял с себя куртку и накинул ей на плечи.

— Это не пустяк, — огрызнулась Летти. — Этот ублюдок Торнхилл начал говорить о разных цветах наших… наших… ну, знаешь, по биологическим причинам, а потом Пенденнис решил, что мы должны показать им…

— Неважно, — сказала Виктория. Давай просто пройдемся.

— Я убью его, — поклялся Робин. — Я вернусь. Я убью его…

— Пожалуйста, не надо. — Виктория схватила его за руку. — Не усугубляй ситуацию, пожалуйста.

— Это твоя вина, — сказал Рами Летти.

— Моя? Как…

— Никто из нас не хотел идти. Виктория сказала тебе, что это плохо кончится, и все равно ты заставила нас прийти сюда…

— Вынудила? — Летти резко рассмеялась. — Вы, кажется, неплохо проводили время, с вашими шоколадными конфетами и трюфелями…

— Да, пока Пенденнис и его подручные не попытались посягнуть на нашу Викторию…

— Они и на меня покушались, знаете ли. — Это был странный аргумент, и Робин не знал, почему Летти вообще его выдвинула, но она сказала это с яростью. Ее голос поднялся на несколько октав. — Это было не только потому, что она…

— Стоп! — крикнула Виктория. Слезы текли по ее лицу. — Прекрати, никто не виноват, мы просто… Я должна была знать лучше. Мы не должны были приходить.

— Мне жаль, — сказала Летти очень тоненьким голосом. — Виктория, милая, я не…

— Все в порядке. — Виктория покачала головой. — Нет причин, почему ты… неважно. — Она тяжело вздохнула. — Давай просто уйдем отсюда, пожалуйста? Я хочу домой.

— Домой? — Рами остановился. — Что значит домой? Это ночь для празднования.

— Ты с ума сошел? Я иду спать. — Виктория ковырялась в юбке своего платья, теперь грязного, в самом низу. — И я выберусь из этого, я избавлюсь от этих дурацких рукавов…

— Нет, не избавишься. — Рами легонько подтолкнул ее в сторону Хай-стрит. — Ты нарядилась для бала. Ты заслуживаешь бала. Так давай устроим его.

По плану Рами они должны были провести ночь на крыше Вавилона — вчетвером, с корзинкой сладостей (на кухне было очень легко украсть, если вы выглядели как персонал) и телескопом под ясным ночным небом.[75] Но когда они свернули за угол на Зеленую, то увидели свет и движущиеся силуэты в окнах первого этажа. Там кто-то был.

Летти начала было говорить, но Рами легко вскочил на ступеньки и толкнул дверь.

В вестибюле, заполненном студентами и аспирантами, горели гирлянды. Робин узнала среди них Кэти О'Нелл, Вимала Сринивасана и Илзе Деджиму. Кто-то танцевал, кто-то болтал с бокалами в руках, а кто-то стоял, склонив голову над рабочими столами, притащенными с восьмого этажа, и пристально смотрел, как аспирант вытравливает гравировку на серебряном слитке. Что-то загудело, и комната наполнилась ароматом роз. Все зааплодировали.

Наконец кто-то заметил их.

— Третьекурсники! — крикнул Вимал, махая им рукой. — Почему вы так долго?

— Мы были в колледже, — сказал Рами. — Мы не знали, что здесь будет частная вечеринка.

— Вы должны были пригласить их, — сказала темноволосая немецкая девушка, которую, по мнению Робина, звали Минна. Она пританцовывала на месте, пока говорила, и ее голова сильно покачивалась влево. — Как жестоко с вашей стороны, что вы отпустили их на это ужасное шоу.

— Человек не может оценить рай, пока не познает ад, — сказал Вимал. — Откровения. Или Марка. Или что-то в этом роде.

— Этого нет в Библии, — сказала Минна.

— Ну, — пренебрежительно сказал Вимал, — я не знаю.

— Это было жестоко с твоей стороны, — сказала Летти.

— Поторопись, — позвал Вимал через плечо. — Дайте девушке вина.

Стаканы были переданы по кругу; портвейн был налит. Вскоре Робин был очень приятно пьян, голова гудела, конечности плавали. Он прислонился к полкам, слегка запыхавшись от вальса с Викторией, и наслаждался чудесным зрелищем. Вимал теперь сидел на столе и танцевал энергичную джигу с Минной. На противоположном столе Мэтью Хаундслоу, обладатель самой престижной в этом году стипендии для аспирантов, делал надпись на серебряном бруске, отчего по комнате запрыгали яркие шары розового и фиолетового света.

— Ибашо, — сказала Илзе Дедзима.

Робин повернулся к ней. Она никогда не обращалась к нему раньше; он не был уверен, что она хотела обратиться к нему. Но вокруг больше никого не было.

— Pardon?

— Ибашо, — повторила она, покачиваясь. Ее руки плавали перед ней, то ли танцуя, то ли дирижируя музыкой, он не мог определить, что именно. Если уж на то пошло, он вообще не мог понять, откуда доносится музыка. — Это не очень хорошо переводится на английский. Это означает «местонахождение». Место, где человек чувствует себя как дома, где он чувствует себя самим собой.

Она написала для него в воздухе иероглифы кандзи — 居场所 — и он узнал их китайские эквиваленты. Иероглиф, обозначающий место жительства. Иероглифы, обозначающие место.

В последующие месяцы, когда бы он ни вспоминал эту ночь, он мог ухватить лишь горстку четких воспоминаний — после трех стаканов портвейна все превратилось в приятную дымку. Он смутно помнил, как танцевал под какую-то неистовую кельтскую мелодию на сдвинутых вместе столах, потом играл в какую-то языковую игру, в которой было много криков и быстрых рифм, и смеялся так сильно, что болели бока. Он вспомнил, как Рами сидел с Викторией в углу и глупо пародировал профессоров, пока у нее не высохли слезы, а потом, пока они оба не расплакались от смеха. «Я презираю женщин, — произнес Рами суровым монотоном профессора Крафт. — Они взбалмошны, легко отвлекаются и вообще не подходят для такой строгой учебы, какой требует академическая жизнь».

Он вспомнил английские фразы, которые невольно всплывали в его памяти, пока он наблюдал за весельем; фразы из песен и стихотворений, смысл которых он не совсем понимал, но которые выглядели и звучали правильно — и, возможно, именно это и есть поэзия? Смысл через звук? Через написание? Он не мог вспомнить, просто ли он подумал об этом, или он задавал этот вопрос вслух каждому, кто попадался ему на пути, но он обнаружил, что поглощен вопросом «Что такое светлая фантазия?»[76]

И он вспомнил, как глубокой ночью сидел на лестнице с Летти, которая безудержно рыдала ему в плечо. Я хочу, чтобы он увидел меня, — повторяла она сквозь икоту. Почему он не хочет меня видеть? И хотя Робин мог придумать множество причин — потому что Рами был в Англии смуглым человеком, а Летти — дочерью адмирала; потому что Рами не хотел, чтобы его застрелили на улице; или потому что Рами просто не любил ее так, как она его, и она ошибочно принимала его общую доброту и показное радушие за особое внимание, потому что Летти была из тех девушек, которые привыкли и всегда ожидали особого внимания, — он знал, что лучше не говорить ей правду. Летти нужен был не честный совет, а кто-то, кто утешит и полюбит ее и даст ей если не внимание, которого она жаждала, то хоть какое-то его подобие. Поэтому он позволил ей всхлипывать, прижимаясь к нему, промокая слезами рубашку спереди, и поглаживал ее по спине, бездумно бормоча, что не понимает — неужели Рами был дураком? Что в ней не нравилось? Она была великолепна, великолепна, ей позавидовала бы сама Афродита — действительно, сказал он, она должна чувствовать себя счастливой, что ее еще не превратили в муху. Это заставило Летти хихикнуть, что несколько остановило ее плач, и это было хорошо; это означало, что он сделал свою работу.

У него было странное ощущение, что он исчезает, когда говорит, исчезает на фоне картины, изображающей историю, которая, должно быть, стара как история. И, возможно, дело было в выпивке, но его завораживало то, как он словно уплывал за пределы себя, наблюдая с навеса, как ее икающие всхлипы и его бормотание смешиваются, плывут и превращаются в струйки конденсата на холодных витражных стеклах.

К тому времени, когда вечеринка закончилась, все они были очень пьяны — кроме Рами, который все равно был пьян от усталости и смеха, — и это была единственная причина, по которой казалось хорошей идеей побродить по кладбищу за Сент-Джайлсом, выбрав длинный путь на север, туда, где жили девушки. Рами пробормотал тихое ду'а, и они прошли через ворота. Сначала это казалось большим приключением: они спотыкались друг о друга, смеялись, обходя надгробия. Но потом воздух, казалось, очень быстро изменился. Тепло уличных фонарей померкло, тени от надгробий вытянулись в длину и сместились, как бы скрывая присутствие некоего существа, которое не хотело их там видеть. Робин почувствовала внезапный, леденящий душу страх. Прогулка по кладбищу не была запрещена, но внезапно вторжение на территорию кладбища в таком состоянии показалось ему ужасающим нарушением.

Рами тоже почувствовал это.

— Давайте поторопимся.

Робин кивнул. Они стали быстрее пробираться среди надгробий.

— Не надо было выходить сюда после Магриба, — пробормотал Рами. — Надо было послушать маму…

— Подождите, — сказала Виктория. — Летти все еще… Летти?

Они обернулись. Летти отстала на несколько рядов. Она стояла перед надгробием.

— Смотри. — Она указала, ее глаза расширились. — Это она.

— Кто — она? — спросил Рами.

Но Летти только стояла и смотрела.

Они отступили назад, чтобы присоединиться к ней перед обветренным камнем. Эвелина Брук, гласила надпись. Любимая дочь, ученая. 1813–1834.

— Эвелина, — сказал Робин. — Это…

— Иви, — сказала Летти. — Девушка с письменным столом. Девушка со всеми парами совпадений в книге учета. Она мертва. Все это время. Она мертва уже пять лет.

Внезапно ночной воздух стал ледяным. Томительное тепло портвейна испарилось вместе со смехом; теперь они были трезвы, холодны и очень напуганы. Виктория поплотнее натянула платок на плечи.

— Как ты думаешь, что с ней случилось?

— Вероятно, что-то обыденное. — Рами предпринял мужественную попытку развеять мрак. — Возможно, она заболела, или с ней произошел несчастный случай, или она переутомилась. Может быть, она пошла на каток без шарфа. Может быть, она так увлеклась своими исследованиями, что забыла поесть.

Но Робин подозревал, что смерть Иви Брук была связана с чем-то большим, чем обычная болезнь. Исчезновение Энтони почти не оставило следов на факультете. Профессор Плэйфер, казалось, уже забыл о его существовании; он не проронил ни слова об Энтони с того дня, как объявил о его смерти. Тем не менее, он хранил рабочий стол Эви нетронутым в течение пяти лет.

Эвелина Брук была кем-то особенным. И здесь произошло что-то ужасное.

— Пойдем домой, — прошептала Виктория через некоторое время.

Должно быть, они пробыли на кладбище уже довольно долго. Темное небо медленно уступало место бледному свету, прохлада сгущалась в утреннюю росу. Бал закончился. Последняя ночь семестра закончилась, уступив место бесконечному лету. Не говоря ни слова, они взяли друг друга за руки и пошли домой.

Глава пятнадцатая

И осенние дни светятся мягким сияньем,

И наливается, наконец, яблоко и висит на ветке,

созревшее и готовое упасть,

Тогда приходят самые счастливые, самые умиротворенные дни,

Благостные дни в мирном раздумье.

УОЛТ УИТМЕН, «Благостные дни в мирном раздумье».[77]

На следующее утро Робин получил свои экзаменационные оценки (с отличием по теории перевода и латыни, с отличием по этимологии, китайскому и санскриту), а также следующую записку, напечатанную на плотной кремовой бумаге: Совет бакалавров Королевского института перевода рад сообщить вам, что вы приглашены продолжить обучение в качестве бакалавра на следующий год.

Только когда документы оказались у него в руках, все стало реальным. Он сдал; они все сдали. По крайней мере, еще год у них был дом. У них была оплаченная комната и питание, постоянное пособие и доступ ко всем интеллектуальным богатствам Оксфорда. Их не заставят покинуть Вавилон. Они снова могли спокойно дышать.

Оксфорд в июне был жарким, липким, золотым и прекрасным. У них не было срочных летних заданий — они могли продолжать исследования по своим независимым проектам, если хотели, хотя в целом недели между окончанием Тринити и началом следующего Майклмаса были молчаливо признаны наградой и короткой передышкой, которую заслужили поступающие на четвертый курс.

Это были самые счастливые дни в их жизни. Они устраивали пикники со спелым, лопающимся виноградом, свежими булочками и сыром камамбер на холмах Южного парка. Они катались на лодках вверх и вниз по реке Червелл — Робин и Рами неплохо в этом разбирались, но девочки никак не могли овладеть искусством подталкивать их прямо вперед, а не боком к берегу. Они прошли семь миль на север до Вудстока, чтобы осмотреть дворец Бленхейм, но внутрь не пошли, так как экскурсионный сбор был непомерно высок. Приехавшая из Лондона актерская труппа показала отрывки из Шекспира в Шелдонском театре; они были, бесспорно, ужасны, а крики плохо ведущих себя студентов, вероятно, сделали их еще хуже, но качество было не главное.

Ближе к концу июня все только и говорили о коронации королевы Виктории. Многие студенты и стипендиаты, все еще остававшиеся в кампусе, отправились в Дидкот на поезде, который накануне отправлялся в Лондон, но тех, кто остался в Оксфорде, ждало ослепительное световое шоу. Ходили слухи о грандиозном ужине для бедняков и бездомных Оксфорда, но городские власти утверждали, что изобилие ростбифа и сливового пудинга приведет бедняков в такое возбужденное состояние, что они потеряют способность как следует насладиться иллюминацией.[78] Так что бедняки в тот вечер остались голодными, но, по крайней мере, огни были прекрасны. Робин, Рами и Виктория вместе с Летти прогуливались по Хай-стрит с кружками холодного сидра в руках, пытаясь вызвать в себе то же чувство патриотизма, которое было заметно у всех остальных.

В конце лета они отправились на выходные в Лондон, где упивались жизненной силой и разнообразием, которых так не хватало Оксфорду, отстраненному на столетия в прошлое. Они отправились в Друри-Лейн и посмотрели спектакль — игра актеров была не очень хороша, но аляповатый грим и звонкое пение невесты держали их в напряжении все три часа представления. Они побродили по прилавкам New Cut в поисках пухлой клубники, медных безделушек и пакетиков якобы экзотического чая; бросали пенни танцующим обезьянам и машинистам органа; уворачивались от манящих проституток; с интересом рассматривали уличные стенды с поддельными серебряными слитками;[79] поужинали в «подлинно индийском» карри-хаусе, который разочаровал Рами, но удовлетворил всех остальных; и переночевали в одной тесной комнате таунхауса на Даути-стрит. Робин и Рами лежали на полу, завернувшись в пальто, а девушки примостились на узкой кровати, и все они хихикали и шептались до глубокой ночи.

На следующий день они совершили пешеходную экскурсию по городу, которая закончилась в Лондонском порту, где они прогулялись по докам и полюбовались массивными кораблями, их большими белыми парусами и сложным переплетением мачт и такелажа. Они пытались распознать флаги и логотипы компаний на отплывающих судах, строя предположения о том, откуда они приплывают или куда направляются. Греция? Канада? Швеция? Португалия?

— Через год мы сядем на одно из этих судов, — сказала Летти. — Как ты думаешь, куда он поплывет?

Каждый выпускник Вавилона по окончании экзаменов четвертого курса отправлялся в грандиозное международное путешествие с полной компенсацией. Эти путешествия обычно были связаны с какими-то делами Вавилона — выпускники служили живыми переводчиками при дворе Николая I, охотились за клинописными табличками в руинах Месопотамии, а однажды, случайно, вызвали почти дипломатический разрыв в Париже — но в первую очередь это был шанс для выпускников просто увидеть мир и погрузиться в иностранную языковую среду, от которой они были изолированы в годы учебы. Чтобы понять язык, его нужно прожить, а Оксфорд, в конце концов, был полной противоположностью реальной жизни.

Рами был уверен, что их класс отправят либо в Китай, либо в Индию. Там просто столько всего происходит. Ост-Индская компания потеряла свою монополию в Кантоне, а это значит, что им понадобятся переводчики для всех видов переориентирования бизнеса.

— Я бы отдал свою левую руку за то, чтобы это была Калькутта. Тебе понравится — мы поедем и поживем немного у моей семьи; я им все о тебе написал, они даже знают, что Летти не может пить слишком горячий чай. А может быть, мы поедем в Кантон — разве это не чудесно, Птичка? Когда ты в последний раз был дома?

Робин не был уверен, что хочет вернуться в Кантон. Он думал об этом несколько раз, но не мог вызвать в себе никаких чувств восторга, только растерянность и смутный страх. Там его ничего не ждало: ни друзья, ни семья, только город, который он помнил лишь наполовину. Скорее, он боялся того, как он может отреагировать, если он все-таки вернется домой; если он вернется в мир забытого детства. Что если, вернувшись, он не сможет заставить себя уйти?

Хуже того, что если он вообще ничего не почувствует?

— Скорее всего, нас отправят куда-нибудь на Маврикий, — сказал он. — Пусть девочки используют свой французский.

— Ты думаешь, маврикийский креольский похож на гаитянский креольский? — спросила Летти у Виктории.

— Я не уверена, что они будут понятны друг другу, — сказала Виктория. — Конечно, они оба основаны на французском языке, но Kreyòl берет грамматические подсказки из языка Fon, а маврикийский креольский… хм… Я не знаю. Грамматики нет, так что мне не с чем посоветоваться.

— Возможно, ты напишешь ее, — сказала Летти.

Виктория улыбнулась ей.

— Возможно.

Самым счастливым событием того лета было то, что Виктория и Летти снова стали подругами. На самом деле, вся странная, неопределенная ужасность их третьего курса испарилась с известием о том, что они сдали экзамены. Летти больше не действовала Робину на нервы, а Рами больше не заставлял Летти хмуриться каждый раз, когда открывал рот.

По правде говоря, их ссоры были скорее отложены, чем разрешены. Они так и не разобрались в причинах их размолвки, но все были готовы свалить все на стресс. Придет время, когда им придется признать свои реальные разногласия, когда они будут выяснять отношения, а не постоянно менять тему, но пока они довольствовались тем, что наслаждались летом и снова вспоминали, что значит любить друг друга.

Ведь это действительно были последние золотые дни. Это лето было тем более ценным, что все они знали, что оно не может длиться долго, что такое наслаждение было только благодаря бесконечным, изнурительным ночам, которыми оно было заработано. Скоро начнется четвертый курс, потом выпускные экзамены, а затем работа. Никто из них не знал, как сложится жизнь после этого, но, конечно, они не могли оставаться в одной группе вечно. Конечно, в конце концов, они должны были покинуть город спящих шпилей; должны были занять свои посты и отплатить за все, что дал им Вавилон. Но будущее, туманное и пугающее, можно было пока игнорировать; оно меркло на фоне блеска настоящего.

В январе 1838 года изобретатель Сэмюэль Морзе провел демонстрацию в Морристауне, штат Нью-Джерси, показав устройство, которое могло передавать сообщения на большие расстояния, используя электрические импульсы для передачи серии точек и тире. Скептически настроенный Конгресс США отказался выделить ему финансирование на строительство линии, соединяющей Капитолий в Вашингтоне с другими городами, и будет тянуть с этим еще пять лет. Но ученые из Королевского института перевода, как только узнали, что устройство Морзе работает, отправились за границу и уговорили Морзе совершить многомесячный визит в Оксфорд, где кафедра обработки серебра была поражена тем, что для работы этого устройства не требовались пары связок, а вместо этого оно работало на чистом электричестве. К июлю 1839 года в Вавилоне появилась первая в Англии действующая телеграфная линия, которая была соединена с Министерством иностранных дел Великобритании в Лондоне.[80]

Оригинальный код Морзе передавал только цифры, предполагая, что приемник сможет найти соответствующие слова в справочнике. Это подходило для разговоров с ограниченным словарным запасом — сигналов поездов, метеорологических сводок и некоторых видов военной связи. Но вскоре после появления Морзе профессора Де Вриз и Плэйфер разработали буквенно-цифровой код, который позволял обмениваться сообщениями любого рода.[81] Это расширило возможные сферы применения телеграфа до коммерческой, личной и не только. Слухи о том, что в Вавилоне есть средства мгновенной связи с Лондоном из Оксфорда, распространились быстро. Вскоре клиенты — в основном бизнесмены, правительственные чиновники и случайные священнослужители — столпились в вестибюле и выстроились вокруг квартала, сжимая в руках сообщения, которые им нужно было отправить. Профессор Ловелл, утомленный шумом, хотел поставить защитные ограждения на толпу. Но более спокойные и финансово настроенные головы возобладали. Профессор Плэйфер, видя большой потенциал для получения прибыли, приказал переоборудовать северо-западное крыло вестибюля, которое раньше использовалось для склада, в телеграфный офис.

Следующим препятствием было укомплектование офиса операторами. Студенты были очевидным источником бесплатной рабочей силы, поэтому каждый студент и аспирант Вавилона должен был выучить азбуку Морзе. Это заняло всего несколько дней, поскольку азбука Морзе была тем редким языком, который действительно имел идеальное соответствие между языковыми символами один к одному, при условии, что человек общался на английском языке. Когда сентябрь перетек в октябрь и начался семестр Михаэльмаса, все студенты в кампусе должны были работать по крайней мере одну трехчасовую смену в неделю. Поэтому каждое воскресенье в девять часов вечера Робин тащился в маленький вестибюль и садился у телеграфного аппарата со стопкой курсовых работ, ожидая, когда оживет игла.

Преимущество поздней смены заключалось в том, что в эти часы башня получала очень мало корреспонденции, поскольку все в лондонском офисе уже разошлись по домам. Робину оставалось только бодрствовать с девяти до полуночи, на случай если придут срочные депеши. В остальное время он мог делать все, что ему заблагорассудится, и обычно проводил эти часы за чтением или проверкой своих сочинений для занятий на следующее утро.

Изредка он выглядывал в окно, щурясь, чтобы снять напряжение с глаз от тусклого света. Зеленая зона обычно была пуста. Хай-стрит, такая оживленная днем, была жуткой поздно вечером; когда солнце садилось, когда весь свет исходил от бледных фонарей или свечей в окнах, она выглядела как другой, параллельный Оксфорд, Оксфорд из царства фей. Особенно в безоблачные ночи Оксфорд преображался, его улицы были чисты, камни безмолвны, шпили и башенки обещали загадки, приключения и мир абстракций, в котором можно было затеряться навсегда.

В одну из таких ночей Робин оторвался от своего перевода историй Сыма Цяня и увидел две фигуры в черных одеждах, бодро шагающие к башне. У него свело живот.

Только когда они достигли ступеней, когда свет изнутри башни осветил их лица, он понял, что это Рами и Виктория.

Робин застыл за своим столом, не зная, что делать. Они были здесь по делу «Гермеса». Так и должно быть. Ничто другое не объясняло их наряд, скрытые взгляды, поздний ночной поход в башню, когда Робин знал, что им нечего там делать, потому что видел, как они дописывали свои бумаги к семинару профессора Крафт на полу в комнате Рами всего за несколько часов до этого.

Неужели Гриффин завербовал их? Конечно, так оно и было, с горечью подумал Робин. Он отказался от Робина, поэтому вместо него занялся другими из его группы.

Конечно, он не стал бы доносить на них — об этом не было и речи. Но должен ли он им помочь? Нет, пожалуй, нет — башня не была полностью пуста; на восьмом этаже еще оставались исследователи, и если он напугает Рами и Викторию, то может привлечь нежелательное внимание. Единственным выходом казалось ничего не делать. Если он сделает вид, что ничего не заметил, и если они добьются своего, то хрупкое равновесие их жизни в Вавилоне не будет нарушено. Тогда они смогут сохранить ту тонкую оболочку отрицания, с которой Робин жила долгие годы. Реальность, в конце концов, была такой податливой — факты можно было забыть, истины подавить, жизнь увидеть под одним углом, как через призму, если только решиться никогда не смотреть слишком пристально.

Рами и Виктория проскользнули в дверь и поднялись по лестнице. Робин следил за переводом, стараясь не напрягать слух в поисках хоть какого-нибудь намека на то, что они могут делать. Через десять минут он услышал спускающиеся шаги. Они получили то, за чем пришли. Скоро они снова выйдут за дверь. Потом момент пройдет, спокойствие восстановится, и Робин сможет отбросить это на задворки сознания вместе с другими неприятными истинами, которые у него не было желания распутывать…

Нечеловеческий вопль пронзил башню. Он услышал сильный грохот, затем проклятия. Он вскочил и бросился вон из вестибюля.

Рами и Виктория оказались в ловушке прямо у входной двери, запутавшись в паутине сверкающих серебристых нитей, которые удваивались и множились на его глазах, с каждой секундой все новые и новые нити обвивались вокруг их запястий, талий, лодыжек и горла. У их ног были разбросаны разные предметы: шесть серебряных слитков, две старые книги, один гравировальный стилус. Эти предметы ученые Вавилона регулярно забирали домой в конце дня.

Вот только, как оказалось, профессор Плэйфер успешно сменил варды. Он добился даже большего, чем опасался Робин, — он изменил их так, чтобы они не только определяли, какие люди и вещи проходят через них, но и были ли их цели законными.

— Птичка, — вздохнул Рами. Серебряные паутинки затянулись вокруг его шеи; глаза выпучились. Помоги…

— Не двигайся. — Робин дернула за нити. Они были липкими, но податливыми, ломкими; в одиночку из них было не выбраться, но без помощи не обойтись. Сначала он освободил шею и руки Рами, потом вместе они вытащили Викторию из паутины, хотя ноги Робина при этом запутались. Казалось, что паутина отдает только тогда, когда может взять. Но ее злобные удары прекратились; та самая пара, которая вызвала тревогу, похоже, успокоилась. Рами освободил свои лодыжки и отступил назад. Какое-то мгновение все они смотрели друг на друга под лунным светом, озадаченные.

— Ты тоже? — наконец спросила Виктория.

— Похоже на то, — сказал Робин. — Тебя послал Гриффин?

— Гриффин? — Виктория выглядела озадаченной. — Нет, Энтони…

— Энтони Риббен?

— Конечно, — сказал Рами. — Кто еще?

— Но он мертв…

— Это может подождать, — прервала Виктория. — Слушай, сирены…

— Черт возьми, — сказал Рами. — Робин, наклонись сюда…

— Нет времени, — сказал Робин. Он не мог пошевелить ногами. Нити перестали множиться — возможно, потому, что Робин не был вором, — но паутина стала невероятно плотной, растянувшись через весь парадный вход, и если Рами подойдет ближе, он боялся, что они оба окажутся в ловушке. — Оставьте меня.

Они оба начали протестовать. Он покачал головой.

— Это должен быть я. Я не участвовал в заговоре, я понятия не имею, что происходит…

— Разве это не очевидно? — потребовал Рами. — Мы…

— Это не очевидно, так что не говори мне, — шипел Робин. Вой сирены был бесконечным; скоро полиция будет на зеленом поле. — Ничего не говори. Я ничего не знаю, и когда они будут меня спрашивать, я скажу именно это. Просто поторопись и уходи, пожалуйста, я что-нибудь придумаю.

— Ты уверен… — начала было Виктория.

— Иди, — настаивал Робин.

Рами открыл рот, закрыл его, затем наклонился, чтобы забрать украденные материалы. Его примеру последовала Виктория. Они оставили только два слитка — умно, подумал Робин, ведь это было доказательством того, что Робин работал один, что у него не было сообщников, которые исчезли вместе с контрабандой. Затем они спустились по ступенькам, пересекли зеленую зону и вошли в переулок.

— Кто там? — крикнул кто-то. Робин увидел, что на другом конце четырехугольника покачиваются лампы. Он повернул голову и прищурился в сторону Брод-стрит, пытаясь разглядеть хоть какие-то следы своих друзей. Они сбежали, все получилось, полиция придет только за ним. Только за ним.

Он сделал дрожащий вдох, затем повернулся лицом к свету.

Гневные крики, яркие лампы в лицо, крепкие руки на его руках. Робин с трудом осознавал, что произошло в течение следующих нескольких минут; он помнил только свой смутный, бессвязный бред, какофонию полицейских, выкрикивающих ему в ухо различные приказы и вопросы. Он пытался придумать оправдание, какую-нибудь историю о том, как увидел воров, попавших в паутину, и как они схватили его, когда он пошел их остановить, но все это было бессвязно, и полицейские только смеялись. В конце концов они освободили его от паутины и привели обратно в башню, в маленькую комнату без окон в вестибюле, пустую, если не считать единственного стула. Дверь была закрыта небольшой решеткой на уровне глаз; она больше напоминала тюремную камеру, чем читальный зал. Он подумал, не первый ли он оперативник «Гермеса», задержанный здесь. Он подумал, не является ли слабое коричневое пятно в углу засохшей кровью.

— Вы останетесь здесь, — сказал констебль, застегивая наручники на руках Робина за спиной. — Пока не прибудет профессор.

Они заперли дверь и ушли. Они не сказали, какой профессор и когда они вернутся. Незнание было пыткой. Робин сидел и ждал, колени тряслись, руки дрожали от волн и приливов тошнотворного адреналина.

Ему пришел конец. Возврата к этому, конечно, не было. Было так трудно быть исключенным из Вавилона, который вкладывал столько сил в свои с таким трудом добытые таланты, что предыдущие студенты Вавилона были помилованы почти за все виды преступлений, кроме убийства.[82] Но, конечно, воровство и измена были основанием для исключения. И что тогда? Камера в городской тюрьме? В Ньюгейте? Его повесят? Или его просто посадят на корабль и отправят туда, откуда он прибыл, где у него не было ни друзей, ни семьи, ни перспектив?

В его сознании возник образ, который он держал под замком уже почти десять лет: жаркая, без воздуха комната, запах болезни, его мать, лежащая рядом с ним, с посиневшими на глазах щеками. Последние десять лет — Хэмпстед, Оксфорд, Вавилон — все это было чудесным очарованием, но он нарушил правила — разрушил чары — и скоро очарование спадет, и он снова окажется среди бедных, больных, умирающих, мертвых.

Дверь со скрипом открылась.

Робин.

Это был профессор Ловелл. Робин искал в его глазах хоть что-то — доброту, разочарование или гнев — хоть что-то, что могло бы предсказать, чего ему следует ожидать. Но выражение лица его отца, как и прежде, было лишь пустой, непостижимой маской.

— Доброе утро.

— Присаживайся. — Первое, что сделал профессор Ловелл, это расстегнул наручники Робина. Затем он провел его по лестнице в свой кабинет на седьмом этаже, где сейчас они сидели лицом друг к другу так непринужденно, словно собрались на еженедельное занятие.

— Тебе очень повезло, что полиция связалась со мной первой. Представьте себе, если бы они нашли Джерома. Ты бы сейчас был без ног. — Профессор Ловелл наклонился вперед, сцепив руки над своим столом. — Как долго ты воровал ресурсы для «Общества Гермеса»?

Робин покраснел. Он не ожидал от профессора Ловелла такой прямоты. Этот вопрос был очень опасным. Профессор Ловелл, очевидно, знал о «Гермесе». Но как много он знал? И как много Робин мог солгать? Возможно, он блефует, и Робин сможет выкрутиться, если будет правильно подбирать слова.

— Говори правду, — сказал профессор Ловелл жестким, ровным голосом. — Это единственное, что может спасти тебя сейчас.

— Три месяца, — вздохнул Робин. Три месяца казались менее ужасными, чем три года, но достаточно долгими, чтобы звучать правдоподобно. — Только… только с лета.

— Понятно. — В голосе профессора Ловелла не было злости. Спокойствие делало его ужасающе неразборчивым. Робин предпочла бы, чтобы он закричал.

— Сэр, я…

— Тише, — сказал профессор Ловелл.

Робин зажал рот. Это не имело значения. Он не знал, что бы он сказал. Не было никакого объяснения, никакого возможного оправдания. Он мог только признать очевидность своего предательства и ждать последствий. Но если он сможет не упоминать имена Рами и Виктории, если он сможет убедить профессора Ловелла, что действовал в одиночку, этого будет достаточно.

— Подумать только, — сказал профессор Ловелл после долгого раздумья, — что ты оказался таким отвратительно неблагодарным.

Он откинулся назад и покачал головой.

— Я сделал для тебя больше, чем ты можешь себе представить. Ты был мальчиком из дока в Кантоне. Твоя мать была изгоем. Даже если бы твой отец был китайцем, — горло профессора Ловелла пульсировало, и это было самое большое признание, которое он когда-либо сделает, Робин знал, — твое положение было бы таким же. Ты бы всю жизнь прожил на гроши. Ты бы никогда не увидел берегов Англии. Ты бы никогда не читал Горация, Гомера или Фукидида — да что там, ты бы вообще никогда не открыл ни одной книги. Ты бы жил и умер в убожестве и невежестве, не представляя себе мир возможностей, которые я тебе предоставил. Я поднял тебя из нищеты. Я подарил тебе мир.

— Сэр, я не…

— Как ты смеешь? Как ты посмел плюнуть в лицо всему, что тебе было дано?

— Сэр…

— Ты знаешь, какой привилегией тебя наделил этот университет? — Голос профессора Ловелла не изменился в громкости, но каждый слог становился длиннее, сначала тягучим, а затем выплюнутым, как будто он откусывал слова с конца. — Ты знаешь, сколько большинство семей платят, чтобы отправить своих сыновей в Оксфорд? Ты пользуешься комнатами и жильем бесплатно. Ты получаешь ежемесячное пособие. У тебя есть доступ к самым большим хранилищам знаний в мире. Неужели ты думаешь, что твоя ситуация обычна?

В голове Робина пронеслись сотни аргументов — что он не просил этих привилегий Оксфорда, не выбирал, чтобы его вообще вывезли из Кантона, что щедрость университета не должна требовать от него постоянной, беспрекословной лояльности короне и ее колониальным проектам, а если и требовала, то это была особая форма рабства, на которую он никогда не соглашался. Он не желал такой судьбы, пока она не навалилась на него, не решила за него. Он не знает, какую жизнь он выбрал бы — эту или ту, в которой он вырос бы в Кантоне, среди людей, которые выглядели и говорили так же, как он.

Но какое это имело значение? Профессор Ловелл вряд ли стал бы сочувствовать. Важно было только то, что Робин виновен.

— Тебе было весело? — Профессор Ловелл скривил губы. — Ты получил от этого острые ощущения? О, должно быть, да. Думаю, ты считал себя героем одной из своих маленьких историй — этаким Диком Терпином, не так ли? Ты всегда любил свои «грошовые страшилки». Усталый студент днем и лихой вор ночью? Это было романтично, Робин Свифт?

— Нет. — Робин расправил плечи и постарался, по крайней мере, не казаться таким жалким напуганным. Если его собирались наказать, то он мог бы и поступиться своими принципами. — Нет, я поступал правильно.

— О? И что же правильно?

— Я знаю, что вам все равно. Но я сделал это, и мне не жаль, и вы можете делать все, что хотите…

— Нет, Робин. Скажи мне, за что ты боролся. — Профессор Ловелл откинулся назад, сцепил пальцы и кивнул. Как будто это был экзамен. Как будто он действительно слушал. — Давай, убеждай меня. Постарайся завербовать меня. Сделай все возможное.

— То, как Вавилон накапливает материалы, не справедливо, — сказал Робин.

— О! Это не справедливо!

— Это неправильно, — сердито продолжал Робин. — Это эгоистично. Все наше серебро уходит на роскошь, на армию, на изготовление кружев и оружия, когда есть люди, умирающие от простых вещей, которые эти слитки могли бы исправить. Неправильно, что вы набираете студентов из других стран для работы в вашем центре переводов, а их родины ничего не получают взамен.

Он хорошо знал эти аргументы. Он повторял то, что говорил ему Гриффин, истины, которые он усвоил. Но перед лицом каменного молчания профессора Ловелла все это казалось таким глупым. Его голос звучал хрупко и тонко, он был отчаянно не уверен в себе.

— И если тебе действительно так отвратительны способы обогащения Вавилона, — продолжал профессор Ловелл, — то почему ты, казалось, всегда с радостью брал его деньги?

Робин вздрогнул.

— Я не… я не просил… — Но это было бессвязно. Он прервался, щеки пылали.

— Ты пьешь шампанское, Робин. Ты получаешь свое пособие. Ты живешь в своей меблированной комнате на Мэгпай-лейн, расхаживаешь по улицам во фраках и сшитой на заказ одежде, все это оплачивает школа, и все же ты говоришь, что все эти деньги достаются тебе от крови. Тебя это не беспокоит?

И в этом была суть всего этого, не так ли? Теоретически Робин всегда был готов отказаться от некоторых вещей ради революции, в которую он наполовину верил. Он был не против сопротивления, пока оно не причиняло ему вреда. И противоречие было в порядке вещей, пока он не задумывался над ним слишком сильно и не присматривался. Но в таком мрачном изложении казалось неопровержимым, что Робин отнюдь не революционер, у него, по сути, нет никаких убеждений.

Профессор Ловелл снова скривил губы.

— Теперь тебя не так беспокоит империя, не так ли?

— Это не справедливо, — повторил Робин. — Это нечестно…

— Справедливо, — подражал профессор Ловелл. — Предположим, ты изобрел прялку. Неужели ты вдруг обязан поделиться своей прибылью с каждым, кто до сих пор прядет вручную?

— Но это не то же самое…

— А обязаны ли мы распространять серебряные слитки по всему миру среди отсталых стран, у которых были все возможности построить свои собственные центры перевода? Изучение иностранных языков не требует больших инвестиций. Почему это должно быть проблемой Британии, если другие страны не могут воспользоваться тем, что у них есть?

Робин открыл рот, чтобы ответить, но так и не смог придумать, что сказать. Почему было так трудно найти слова? В этом аргументе было что-то неправильное, но он снова не мог понять, что именно. Свободная торговля, открытые границы, равный доступ к одним и тем же знаниям — все это звучало так прекрасно в теории. Но если игровое поле действительно было таким равным, почему все прибыли скапливались в Британии? Действительно ли британцы были намного умнее и трудолюбивее? Неужели они просто вели честную и справедливую игру и выиграли?

— Кто тебя завербовал? — спросил профессор Ловелл. — Должно быть, они не очень хорошо поработали.

Робин не ответил.

— Это был Гриффин Харли?

Робин вздрогнул, и это было достаточным признанием.

— Конечно. Гриффин. — Профессор Ловелл выплюнул это имя как проклятие. Он долго смотрел на Робина, внимательно изучая его лицо, как будто мог найти в младшем призрак своего старшего сына. Затем он спросил странным мягким тоном: — Ты знаешь, что случилось с Эвелиной Брук?

— Нет, — ответил Робин, хотя думал, что да; он знал, но не детали этой истории, а ее общие черты. Он уже почти собрал все воедино, хотя и удерживался от того, чтобы вставить последний кусочек, потому что не хотел знать и не хотел, чтобы это было правдой.

— Она была великолепна, — сказал профессор Ловелл. — Лучшая студентка из всех, что у нас были. Гордость и радость университета. Знаешь ли ты, что это Гриффин убил ее?

Робин отшатнулся.

— Нет, это не…

— Он никогда не говорил тебе? Я удивлен, если честно. Я ожидал, что он будет злорадствовать. — Глаза профессора Ловелла были очень темными. — Тогда позволь мне просветить тебя. Пять лет назад Иви — бедная, невинная Иви — работала на восьмом этаже после полуночи. Она держала лампу включенной, но не заметила, что все остальные огни были выключены. Вот такой была Иви. Когда она погружалась в работу, то теряла представление о том, что происходит вокруг. Для нее не существовало ничего, кроме исследования.

Гриффин Харли вошел в башню около двух часов ночи. Он не увидел Иви — она работала в дальнем углу за рабочими местами. Он решил, что остался один. И Гриффин принялся делать то, что у него получается лучше всего — воровать и красть, рыться в драгоценных рукописях, чтобы переправить их Бог знает куда. Он был уже почти у двери, когда понял, что Иви его заметила.

Профессор Ловелл замолчал. Робин был озадачен этой паузой, пока, к своему изумлению, не увидел, что его глаза покраснели и увлажнились в уголках. Профессор Ловелл, который никогда не проявлял ни малейших чувств за все годы, что Робин его знал, плакал.

— Она никогда ничего не делала. — Его голос был хриплым. — Она не подняла тревогу. Она не кричала. У нее не было возможности. Эвелина Брук просто оказалась не в том месте и не в то время. Но Гриффин так боялся, что она выдаст его, что все равно убил ее. Я нашел ее на следующее утро.

Он протянул руку и постучал по потертому серебряному стержню, лежащему на углу его стола. Робин видел его много раз раньше, но профессор Ловелл всегда держал его отвернутым, наполовину спрятанным за рамкой для картин, и у него никогда не хватало смелости спросить. Профессор Ловелл перевернул ее.

— Ты знаешь, что делает эта пара слов?

Робин посмотрел вниз. На лицевой стороне было написано 爆. Его внутренности скрутило. Он боялся взглянуть на обратную сторону.

— Бао, — сказал профессор Ловелл. — Корень, означающий огонь. И рядом с ним корень, обозначающий насилие, жестокость и буйство; тот же корень, который сам по себе может означать необузданную, дикую жестокость; тот же корень используется в словах, обозначающих гром и жестокость.[83] И он перевел его как burst, самый примитивный английский перевод, настолько примитивный, что он едва ли вообще переводится как таковой — так что вся эта сила, это разрушение было заперто в серебре. Он взорвался в ее груди. Раздвинул ее ребра, как открытую птичью клетку. А потом он оставил ее там, лежащей среди полок, с книгами в руках. Когда я увидел ее, ее кровь залила половину пола. Все страницы были в красных пятнах. — Он передвинул брусок по столу. — Держи.

Робин вздрогнула.

— Сэр?

— Подними его, — огрызнулся профессор Ловелл. — Почувствуй его вес.

Робин протянул руку и обхватил брусок пальцами. Он был ужасно холодным на ощупь, холоднее, чем любое другое серебро, с которым он сталкивался, и необычайно тяжелым. Да, он мог поверить, что этот слиток кого-то убил. Казалось, в нем гудит запертый, яростный потенциал, как в зажженной гранате, ждущей взрыва.

Он знал, что спрашивать об этом бессмысленно, но все равно должен был спросить.

— Откуда вы знаете, что это был Гриффин?

— За последние десять лет у нас не было других студентов, изучающих китайский язык, — сказал профессор Ловелл. — Ты полагаешь, это сделал я? Или профессор Чакраварти?

Он лгал? Это было возможно — эта история была настолько гротескной, что Робин почти не верил в нее, не хотел верить, что Гриффин может быть способен на такое убийство.

Но разве он не лгал? Гриффин, который говорил о Вавилонском факультете так, словно они были вражескими комбатантами, который неоднократно посылал собственного брата в бой, не заботясь о последствиях, который был настолько убежден в манихейской справедливости войны, которую вел, что не видел ничего другого. Разве Гриффин не убил бы беззащитную девушку, если бы это означало обеспечить безопасность «Гермеса»?

— Мне жаль, — прошептал Робин. — Я не знал.

— Вот с кем ты бросил свой жребий, — сказал профессор Ловелл. — Лжец и убийца. Ты воображаешь, что помогаешь какому-то всемирному освободительному движению, Робин? Не будь наивным. Ты помогаешь мании величия Гриффина. И ради чего? — Он кивнул на плечо Робина. — Пуля в руке?

— Как вы…

— Профессор Плэйфер заметил, что ты мог повредить руку, занимаясь греблей. Меня не так легко обмануть. — Профессор Ловелл сцепил руки на столе и откинулся назад. — Итак. Выбор должен быть очень очевидным, я думаю. Вавилон или «Гермес».

Робин нахмурился.

— Сэр?

— Вавилон или «Гермес»? Это очень просто. Решай сам.

Робин чувствовал себя как сломанный инструмент, способный произнести только один звук.

— Сэр, я не…

— Ты думал, что тебя исключат?

— Ну… да, разве…

— Боюсь, не так-то просто покинуть Вавилон. Ты сбился с пути, но я полагаю, что это произошло в результате порочного влияния — влияния более жестокого и своенравного, чем ты мог ожидать. Ты наивен, да. И разочарован. Но ты не закончил. Это не обязательно должно закончиться тюрьмой. — Профессор Ловелл постучал пальцами по столу. — Но было бы очень полезно, если бы ты мог дать нам что-нибудь полезное.

— Полезное?

— Информацию, Робин. Помоги нам найти их. Помоги нам искоренить их.

— Но я ничего о них не знаю, — сказал Робин. — Я даже не знаю ни одного их имени, кроме имени Гриффина.

— Правда.

— Это правда, так они работают — они настолько децентрализованы, что ничего не говорят новым сотрудникам. На случай… — Робин сглотнул. — На случай, если случится что-то подобное.

— Как жаль. Ты полностью уверен?

— Да, я действительно не…

— Скажи, что ты имеешь в виду, Робин. Не мешкай.

Робин вздрогнул. Это были точно такие же слова, которые использовал Гриффин; он помнил. И Гриффин сказал их точно так же, как профессор Ловелл сейчас, холодно и властно, как будто он уже выиграл спор, как будто любой ответ Робина должен был быть бессмыслицей.

И Робин мог представить себе ухмылку Гриффина; он точно знал, что тот скажет: конечно, ты выберешь удобства, ты, воспитанный маленький ученый. Но какое право имел Гриффин осуждать его выбор? Пребывание в Вавилоне, в Оксфорде, не было поблажкой, это было выживание. Это был его единственный билет в эту страну, единственное, что отделяло его от улицы.

Он почувствовал внезапную вспышку ненависти к Гриффину. Робин ни о чем таком не просил, и теперь его будущее — и будущее Рами и Виктории — висело на волоске. А где был Гриффин? Где он был, когда в Робина стреляли? Исчез. Он использовал их для своих целей, а потом бросил, когда дела пошли плохо. По крайней мере, если Гриффина посадят в тюрьму, он это заслужил.

— Если тебя заставляет молчать преданность, то ничего другого не остается, — сказал профессор Ловелл. — Но я думаю, что мы еще можем работать вместе. Мне кажется, ты еще не готов покинуть Вавилон. Не так ли?

Робин глубоко вздохнул.

От чего он отказывался, в самом деле? «Общество Гермеса» бросило его, проигнорировало его предупреждения и подвергло опасности двух его самых дорогих друзей. Он ничего им не должен.

В последующие дни и недели он пытался убедить себя, что это была стратегическая уступка, а не предательство. Что он не отказывается от важного — ведь сам Гриффин говорил, что у них есть несколько конспиративных квартир, не так ли? — И что таким образом Рами и Виктория будут защищены, он не будет изгнан, а все линии связи сохранятся для будущего сотрудничества с «Гермесом». Но он никогда не мог до конца отговорить себя от неприятной истины — что дело не в «Гермесе», не в Рами или Виктории, а в самосохранении.

— Сент-Алдейт, — сказал он. — Черный вход в церковь. В подвале есть дверь, которая выглядит ржавой, но у Гриффина есть ключ. Они используют ее как безопасную комнату.

Профессор Ловелл записал это.

— Как часто он туда ходит?

— Я не знаю.

— Что там находится?

— Я не знаю, — снова сказал Робин. — Я сам никогда не ходил. Правда, он мне очень мало рассказывал. Мне очень жаль.

Профессор Ловелл окинул его долгим, холодным взглядом, затем, казалось, смирился.

— Я знаю, что ты лучше, чем это. — Он наклонился вперед над своим столом. — Ты не похож на Гриффина во всех отношениях. Ты скромный, смышленый и много работаешь. Ты менее испорчен своим наследием, чем он. Если бы я только что встретил тебя, я бы с трудом догадался, что ты вообще китаец. У тебя огромный талант, а талант заслуживает второго шанса. Но будь осторожен, парень. — Он жестом указал на дверь. — Третьего не будет.

Робин встал, затем посмотрел на свою руку. Он заметил, что все это время сжимал бар, который убил Иви Брук. Он казался одновременно очень горячим и очень холодным, и у него возник странный страх, что если он прикоснется к нему еще хоть на мгновение, то он проделает дыру в его ладони. Он протянул его.

— Вот, сэр…

— Оставь себе, — сказал профессор Ловелл.

— Сэр?

— Последние пять лет я каждый день смотрел на этот брусок и думал, где я ошибся с Гриффином. Если бы я воспитывал его по-другому, или увидел бы его раньше таким, какой он есть, если бы Иви все еще… но не важно. — Голос профессора Ловелла ожесточился. — Теперь это лежит на твоей совести. Оставь это себе, Робин Свифт. Носи его в своем переднем кармане. Вытаскивай его всякий раз, когда начнешь сомневаться, и пусть он напоминает тебе, на чьей стороне злодеи.

Он жестом велел Робину покинуть кабинет. Робин, спотыкаясь, спускался по лестнице, крепко сжимая в пальцах серебро, ошеломленный и совершенно уверенный, что сбил с курса весь свой мир. Только у него не было ни малейшего представления о том, правильно ли он поступил, что вообще значит «правильно» и «неправильно», и как теперь могут упасть осколки.

Интерлюдия

Рами

Рамиз Рафи Мирза всегда был умным мальчиком. У него была потрясающая память, дар слова. Он впитывал языки, как губка, и обладал удивительным слухом к ритму и звуку. Он не просто повторял фразы, которые впитывал; он произносил их, так точно подражая первоисточнику, вкладывая в свои слова все эмоции, как будто на мгновение становился им. В другой жизни он был бы предназначен для сцены. У него было это непередаваемое умение — заставлять простые слова петь.

Рами был великолепен, и у него было достаточно возможностей показать себя. Семья Мирзы с большой удачей преодолевала превратности той эпохи. Хотя они были в числе мусульманских семей, потерявших землю и владения после Постоянного переселения, Мирзы нашли постоянную, хотя и не очень прибыльную работу в доме мистера Горация Хеймана Уилсона, секретаря Азиатского общества Бенгалии в Калькутте. Сэр Гораций проявлял большой интерес к индийским языкам и литературе и с большим удовольствием общался с отцом Рами, который был хорошо образован в арабском, персидском и урду.

Так Рами вырос среди элитных английских семей белого города Калькутты, среди домов с портиками и колоннадами, построенных в европейском стиле, и магазинов, рассчитанных исключительно на европейскую клиентуру. Уилсон рано проявил интерес к его образованию, и пока другие мальчики его возраста еще играли на улицах, Рами посещал занятия в Магометанском колледже Калькутты, где он изучал арифметику, теологию и философию. Арабский, персидский и урду он изучал вместе с отцом. Латынь и греческий он изучал с репетиторами, нанятыми Уилсоном. Английский язык он впитывал из окружающего мира.

В семье Уилсонов его называли маленьким профессором. Блаженный Рами, ослепительный Рами. Он понятия не имел, с какой целью изучает все, что изучает, но только то, что это приводило взрослых в восторг, когда он все это осваивал. Часто он показывал фокусы гостям, которых сэр Гораций приглашал к себе в гостиную. Ему показывали ряд игральных карт, и он с идеальной точностью повторял масть и номер карт в том порядке, в котором они появлялись. Они зачитывали целые отрывки или стихи на испанском или итальянском, а он, не понимая ни слова из того, что было сказано, пересказывал их с интонациями.

Когда-то он гордился этим. Ему нравилось слышать удивленные возгласы гостей, нравилось, как они ерошили ему волосы и совали в ладонь сладости, прежде чем прогнать его на кухню. Тогда он не понимал ни класса, ни расы. Он думал, что все это игра. Он не видел, как его отец наблюдал за ним из-за угла, озабоченно сдвинув брови. Он не знал, что произвести впечатление на белого человека может быть так же опасно, как и спровоцировать его.

Однажды днем, когда ему было двенадцать лет, гости Уилсона вызвали его во время жаркого спора.

— Рами. — Человек, который помахал ему рукой, был мистер Тревельян, частый посетитель, человек с огромными бакенбардами и сухой, волчьей улыбкой. — Иди сюда.

— О, оставьте его, — сказал сэр Гораций.

— Я доказываю свою точку зрения. — Мистер Тревельян махнул одной рукой. — Рами, будь добр.

Сэр Гораций не велел Рами этого делать, поэтому Рами поспешил к мистеру Тревельяну и встал прямо, сцепив руки за спиной, как маленький солдат. Он узнал, что английские гости обожают эту позу; они находили ее драгоценной.

— Да, сэр?

— Посчитай до десяти по-английски, — сказал мистер Тревельян.

Рами подчинился. Мистер Тревельян прекрасно знал, что он может это сделать; представление было для других присутствующих джентльменов.

— Теперь на латыни, — сказал мистер Тревельян, и когда Рами выполнил это, — теперь на греческом.

Рами подчинился. По залу прокатились довольные смешки. Рами решил испытать свою удачу.

— Маленькие цифры — для маленьких детей, — сказал он на безупречном английском. — Если вы хотите поговорить об алгебре, выберите язык, и мы сделаем это тоже.

Очарованные смешки. Рами усмехнулся, раскачиваясь взад-вперед на ногах в ожидании неизбежного появления конфеты или монеты.

Мистер Тревельян повернулся к другим гостям.

— Рассмотрим этого мальчика и его отца. У обоих схожие способности, схожее происхождение и образование. У отца, я бы сказал, даже больше преимуществ, поскольку его отец, как мне сказали, принадлежал к богатому купеческому сословию. Но судьбы взлетают и падают. Несмотря на свои природные таланты, мистер Мирза здесь не может добиться ничего лучшего, чем должность домашнего слуги. Вы согласны, господин Мирза?

Рами увидел на лице отца самое необычное выражение. Он выглядел так, словно что-то держал в себе, как будто проглотил очень горькое зерно, но не мог его выплюнуть.

Внезапно эта игра показалась ему не такой уж веселой. Он чувствовал, что нервничает из-за того, что выпендривается, но не мог понять, почему.

— Ну же, мистер Мирза, — сказал мистер Тревельян. — Вы не можете утверждать, что хотели быть лакеем.

Мистер Мирза нервно хихикнул.

— Это большая честь служить сэру Горацию Уилсону.

— О, перестань — не нужно быть вежливым, мы все знаем, как он пукает.

Рами уставился на своего отца, человека, которого он все еще считал высоким, как гора, человека, который научил его всем письменам: римскому, арабскому и насталику. Человек, который научил его саляту. Человек, который научил его уважению. Его хафиз.

Господин Мирза кивнул и улыбнулся.

— Да. Именно так, мистер Тревельян, сэр. Конечно, я бы предпочел быть на вашем месте.

— Ну, вот и все, — сказал мистер Тревельян. — Видишь ли, Гораций, у этих людей есть амбиции. У них есть интеллект и желание управлять собой, как и должно быть.[84] И именно ваша образовательная политика сдерживает их. В Индии просто нет языков для государственного управления. Ваши поэмы и эпосы, конечно, очень интересны, но в вопросах управления…

Комната снова взорвалась шумными дебатами. Рами был забыт. Он взглянул на Уилсона, все еще надеясь на награду, но отец бросил на него острый взгляд и покачал головой.

Рами был умным мальчиком. Он знал, как сделать так, чтобы его не заметили.

Два года спустя, в 1833 году, сэр Гораций Уилсон покинул Калькутту, чтобы занять место первой кафедры санскрита в Оксфордском университете.[85] Мистер и миссис Мирза знали, что лучше не протестовать, когда Уилсон предложил взять их сына с собой в Англию, и Рами не осуждал своих родителей за то, что они не боролись за то, чтобы он остался с ними. (К тому времени он уже знал, как опасно бросать вызов белому человеку).

— Мои сотрудники будут воспитывать его в Йоркшире, — объяснил Уилсон. — Я буду навещать его, когда смогу взять отпуск в университете. Потом, когда он вырастет, я зачислю его в Университетский колледж. Чарльз Тревельян, возможно, прав, и английский язык может быть путем вперед для туземцев, но для ученых индийские языки еще не потеряли своей ценности. Английский достаточно хорош для тех парней из гражданской администрации, но нам нужны наши настоящие гении, изучающие персидский и арабский, не так ли? Кто-то должен поддерживать древние традиции.

Семья Рами попрощалась с ним в доках. Он не взял с собой много вещей: через полгода он перерастет всю одежду, которую привез.

Мать прижалась к его лицу и поцеловала его в лоб.

— Обязательно пиши. Раз в месяц — нет, раз в неделю — и обязательно молись…

— Да, Амма.

Сестры вцепились в его куртку.

— Ты пришлешь подарки? — спрашивали они. — Ты встретишься с королем?

— Да, — сказал он. — И нет, мне это не интересно.

Его отец стоял чуть поодаль, наблюдая за женой и детьми, напряженно моргая, словно пытаясь все запомнить. Наконец, когда прозвучал звонок на посадку, он обнял сына и прошептал:

— Allah hafiz.[86] Напиши своей матери.

— Да, Аббу.

— Не забывай, кто ты, Рамиз.

— Да, Аббу.

Рами тогда было четырнадцать лет, и он был достаточно взрослым, чтобы понять значение гордости. Рами намеревался не только помнить. Ведь теперь он понимал, почему отец улыбнулся в тот день в гостиной — не от слабости или покорности, не из страха перед расправой. Он играл свою роль. Он показывал Рами, как это делается.

— Лги, Рамиз. Это был урок, самый важный урок, который ему когда-либо преподавали. Прячься, Рамиз. Показывай миру то, что они хотят; создай себе образ, который они хотят видеть, потому что, захватив контроль над историей, ты, в свою очередь, контролируешь их. Скрывай свою веру, скрывай свои молитвы, ибо Аллах все равно узнает твое сердце.

И что за спектакль разыграл Рами. Он без труда ориентировался в английском высшем обществе — в Калькутте была своя доля английских таверн, мюзик-холлов и театров, и то, что он видел в Йоркшире, было не более чем расширением элитного микрокосмоса, в котором он вырос. Он усиливал и ослаблял свой акцент в зависимости от аудитории. Он усвоил все причудливые представления англичан о его народе, развивал их, как искусный драматург, и выплескивал обратно. Он знал, когда нужно сыграть ласкара, домового, принца. Он знал, когда нужно льстить, а когда заниматься самоуничижением. Он мог бы написать диссертацию о белой гордости, о белом любопытстве. Он знал, как сделать себя объектом восхищения и одновременно нейтрализовать себя как угрозу. Он отточил величайший из всех трюков — обмануть англичанина, заставив его смотреть на него с уважением.

Он настолько преуспел в этом, что почти потерял себя в этом искусстве. Опасная ловушка, когда игрок верит своим рассказам, ослепленный аплодисментами. Он мог представить себя аспирантом, осыпанным знаками отличия и наградами. Богато оплачиваемым адвокатом по юридическим делам. Признанным спонтанным переводчиком, курсирующим туда-сюда между Лондоном и Калькуттой, привозящим богатства и подарки для своей семьи каждый раз, когда он возвращался.

И это иногда пугало его, как легко он танцевал вокруг Оксфорда, каким достижимым казалось это воображаемое будущее. Снаружи он был ослепителен. Внутри он чувствовал себя обманщиком, предателем. И он уже начинал отчаиваться, задаваться вопросом, не станет ли он лакеем империи, как задумывал Уилсон, ведь путей антиколониального сопротивления казалось так мало, и они были так безнадежны.

До третьего курса, когда Энтони Риббен воскрес из мертвых и спросил: «Присоединишься ли ты к нам?».

И Рами, не колеблясь, посмотрел ему в глаза и ответил: «Да».

Глава шестнадцатая

Кажется совершенно определенным, что китайцы, народ, делающий деньги и любящий деньги, так же сильно пристрастились к торговле и как любой народ на земле стремятся к коммерческому общению с чужаками.

ДЖОН КРАВФУРД, «Китайская империя и торговля».

Наступило утро. Робин поднялся, умылся и оделся для занятий. Возле дома он встретил Рами. Никто не сказал ни слова, они молча подошли к двери башни, которая, несмотря на внезапный страх Робина, открылась, чтобы впустить их. Они опоздали; профессор Крафт уже читала лекцию, когда они заняли свои места. Летти бросила на них раздраженный взгляд. Виктория кивнула Робину, ее лицо было непостижимым. Профессор Крафт продолжала, словно не замечая их; так она всегда поступала с опоздавшими. Они достали ручки и начали делать записи о Таците и его колючих аблативных абсолютах.

Комната казалась одновременно и обыденной, и душераздирающе прекрасной: утренний свет струился сквозь витражные окна, отбрасывая красочные узоры на полированные деревянные парты; чистый скрежет мела о доску; сладковатый древесный запах старых книг. Мечта; это была невозможная мечта, этот хрупкий, прекрасный мир, в котором, за цену его убеждений, ему было позволено остаться.

В тот же день они получили извещения о том, что нужно готовиться к отъезду в Кантон через Лондон к одиннадцатому октября — на следующий день. Они проведут три недели в Китае — две в Кантоне и одну в Макао — и затем остановятся на Маврикии на десять дней по пути домой.

«Ваши пункты назначения находятся в умеренном климате, но во время морского путешествия может быть прохладно, — говорилось в уведомлении. — Возьмите с собой толстый плащ».

— Не слишком ли рано? — спросила Летти. — Я думала, мы поедем только после экзаменов.

— Здесь все объясняется. — Рами постучал пальцем по нижней части страницы. — Особые обстоятельства в Кантоне — им не хватает переводчиков с китайского, и они хотят, чтобы баблеры восполнили этот пробел, поэтому они перенесли наше путешествие на более ранний срок.

— Ну, это здорово! — Летти сияла. — Это будет наш первый шанс выйти в мир и что-то сделать.

Робин, Рами и Виктория обменялись взглядами друг с другом. У них было одно и то же подозрение — что этот внезапный отъезд как-то связан с пятничным вечером. Но они не могли знать, что это означает для предполагаемой невиновности Рами и Виктории, и что ждет их всех в этом путешествии.

Последний день перед отъездом был пыткой. Единственной, кто испытывал хоть какое-то волнение, была Летти, которая взяла на себя обязанность зайти вечером в их комнаты и убедиться, что их чемоданы упакованы должным образом.

— Вы не представляете, как холодно бывает в море по утрам, — сказала она, складывая рубашки Рами в аккуратную стопку на его кровати. — Тебе понадобится не просто льняная рубашка, Рами, а как минимум два слоя.

— Пожалуйста, Летиция. — Рами отмахнулся от ее руки, прежде чем она успела добраться до его носков. — Мы все уже были в море.

— Ну, я регулярно путешествую, — сказала она, игнорируя его. — Я должна знать. И мы должны держать небольшую сумку с лекарствами — сонные настойки, имбирь — я не уверена, что у нас есть время бежать в магазин, возможно, нам придется сделать это в Лондоне…

— Это долгое время на маленьком корабле, — огрызнулся Рами. — Это не крестовые походы.

Летти неловко повернулась, чтобы разобраться в сундуке Робина. Виктория бросила на Робина и Рами беспомощный взгляд. Они не могли свободно говорить в присутствии Летти, поэтому могли только сидеть, кипя от беспокойства. Их мучили одни и те же вопросы без ответов. Что произошло? Были ли они прощены, или топор все еще ждет своего часа? Неужели они по наивности сядут на корабль в Кантон, а на другом берегу их бросят?

И самое главное — как могло случиться, что они были завербованы в «Общество Гермеса» по отдельности, без ведома остальных? У Рами и Виктории, по крайней мере, было хоть какое-то оправдание — они были новичками в «Гермесе»; возможно, они были слишком напуганы требованиями общества соблюдать тишину, чтобы сказать что-нибудь Робину. Но Робин знал о «Гермесе» уже три года, и ни разу не заговорил об этом, даже с Рами. Он прекрасно скрывал свой самый большой секрет от друзей, которые, как он утверждал, владели его сердцем.

Это, как подозревал Робин, сильно расстроило Рами. После того как они проводили девушек на север, к их домикам, Робин попыталась затронуть эту тему, но Рами покачал головой.

— Не сейчас, Птичка.

У Робина защемило сердце.

— Но я только хотел объяснить…

— Тогда, я думаю, мы должны дождаться Виктории, — отрывисто сказал Рами. — Не так ли?

Следующим днем они отправились в Лондон вместе с профессором Ловеллом, который должен был быть их руководителем на протяжении всего путешествия. Поездка, к счастью, была намного короче, чем десятичасовая поездка на дилижансе, которая привела Робина в Оксфорд три года назад. Железнодорожная линия между Оксфордом и вокзалом Паддингтон наконец-то была достроена предыдущим летом, и в честь ее открытия под платформой недавно построенного вокзала Оксфорда были установлены серебряные слитки[87], поэтому поездка заняла всего полтора часа, в течение которых Робин ни разу не встретился взглядом с профессором Ловеллом.

Корабль отправлялся только завтра, и они остановились на ночь в гостинице на Нью-Бонд-стрит. Летти настояла на том, чтобы они немного погуляли и осмотрели Лондон, так что в итоге они отправились на представление в гостиную той, кто называла себя принцессой Карабу. Принцесса Карабу пользовалась дурной славой среди студентов Вавилона. Когда-то она была дочерью скромного сапожника и убедила нескольких человек поверить в то, что она экзотическая королевская особа с острова Явасу. Но прошло уже почти десять лет с тех пор, как принцесса Карабу была разоблачена как Мэри Уиллкокс из Северного Девона, и ее представление, состоявшее из странного танца с подскоками, нескольких очень выразительных речей на выдуманном языке и молитв богу, которого она называла Аллах-Таллах (тут Рами сморщил нос), выглядело скорее жалко, чем смешно. Это зрелище оставило у них неприятный привкус во рту; они рано ушли и вернулись в гостиницу, усталые и лаконичные.

На следующее утро они сели на клипер Ост-Индской компании под названием «Меропа», направлявшийся прямо в Кантон. Эти корабли строились с расчетом на скорость, ведь им нужно было как можно быстрее переправлять скоропортящиеся товары туда и обратно, поэтому их оснащали самыми современными серебряными слитками, чтобы ускорить плавание. Робин смутно помнил, что его первое путешествие из Кантона в Лондон десять лет назад заняло почти четыре месяца. Эти клиперы могли совершить такое путешествие всего за шесть недель.

— Волнуешься? — спросила Летти, когда «Меропа» вышла из Лондонского порта через Темзу в открытое море.

Робин не был уверен. С тех пор как они поднялись на борт, он чувствовал себя странно, хотя и не мог дать название своему дискомфорту. То, что он возвращался назад, казалось нереальным. Десять лет назад он был в восторге, когда плыл в Лондон, голова кружилась от мечтаний о мире по ту сторону океана. На этот раз он думал, что знает, чего ожидать. Это пугало его. Он представлял свое возвращение домой с ужасающим предвкушением; страх не узнать собственную мать в толпе. Узнает ли он то, что видит? Вспомнит ли он ее вообще? В то же время перспектива снова увидеть Кантон казалась такой неожиданной и невероятной, что у него возникло странное убеждение: пока они доберутся до Кантона, он уже исчезнет с лица земли.

Еще больше пугала возможность того, что, как только он приедет, его заставят остаться; что Ловелл солгал, и вся эта поездка была затеяна, чтобы вывезти его из Англии; что его навсегда изгонят из Оксфорда и всего, что он знал.

Тем временем предстояло пережить шесть недель в море. Они оказались мучительными с самого начала. Рами и Виктория были похожи на ходячих мертвецов: бледнолицые и нервные, вздрагивающие от малейших звуков и неспособные вести простейшую светскую беседу, не принимая выражение полнейшего ужаса. Ни один из них не был наказан университетом. Никого из них даже не вызвали на допрос. Но, несомненно, подумал Робин, профессор Ловелл, по крайней мере, подозревает их причастность. Чувство вины было написано на их лицах. Сколько же всего знал Вавилон? Сколько знал «Гермес»? И что случилось с безопасной комнатой Гриффина?

Робин больше всего на свете хотела обсудить все с Рами и Викторией, но у них не было такой возможности. Летти всегда была рядом. Даже ночью, когда они уединялись в своих отдельных каютах, у Виктории не было шансов улизнуть к мальчикам, чтобы не вызвать подозрений у Летти. У них не было другого выбора, кроме как притворяться, что все в порядке, но у них это ужасно получалось. Все они были вялыми, суетливыми и раздражительными. Никто из них не мог разжечь энтузиазм по поводу того, что должно было стать самой захватывающей главой в их карьере. И они не могли завести разговор ни о чем другом; ни одна из их старых шуток или бессодержательных дебатов не приходила на ум, а когда приходила, звучала тяжело и принужденно. Летти — напористая, болтливая и забывчивая — раздражала их всех, и хотя они старались скрыть свое раздражение, ведь это была не ее вина, они не могли не огрызаться, когда она в десятый раз спрашивала их мнение о кантонской кухне.

Наконец она догадалась, что что-то происходит. Через три ночи, после того как профессор Ловелл покинул столовую, она схватила вилку за ужином и потребовала:

— Что со всеми не так?

Рами окинул ее деревянным взглядом.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Не притворяйся, — огрызнулась Летти. — Вы все ведете себя странно. Вы не притрагиваетесь к еде, вы коверкаете уроки — я не думаю, что ты даже не притронулся к своему разговорнику, Рами, что забавно, потому что ты уже несколько месяцев говоришь, что готов поспорить, что сможешь имитировать китайский акцент лучше, чем Робин…

— Нас укачало, — промурлыкала Виктория. — Все в порядке? Не все из нас выросли летом на Средиземном море, как ты.

— И я полагаю, что в Лондоне тебя тоже укачало? — с укором спросила Летти.

— Нет, просто устал от твоего голоса, — злобно сказал Рами.

Летти отшатнулась.

Робин отодвинул стул и встал.

— Мне нужен воздух.

Виктория позвала его за собой, но он сделал вид, что не услышал. Он чувствовал себя виноватым за то, что бросил ее и Рами с Летти, что сбежал от катастрофических последствий, но он не мог больше ни минуты находиться за этим столом. Ему было очень жарко и тревожно, словно под одеждой ползали тысячи муравьев. Если он не уйдет, не походит, не пошевелится, то он был уверен, что взорвется.

Снаружи было холодно и быстро темнело. Палуба была пуста, за исключением профессора Ловелла, который курил у носа. Увидев его, Робин чуть было не обернулся — они не проронили друг другу ни слова, кроме любезностей, с самого утра после того, как его схватили, — но профессор Ловелл уже заметил его. Он опустил трубку и жестом пригласил Робина присоединиться к нему. Робин подошла к нему с колотящимся сердцем.

— Я помню, когда ты в последний раз совершал это путешествие. — Профессор Ловелл кивнул на черные, накатывающие волны. — Ты был таким маленьким.

Робин не знал, что ответить, и просто смотрел на него, ожидая продолжения. К его большому удивлению, профессор Ловелл протянул руку и положил ее на плечо Робина. Но прикосновение было неловким, вынужденным; углы были смещены, давление было слишком сильным. Они стояли, напряженные и озадаченные, как два актера перед дагерротипом, сохраняя свои позы только до вспышки света.

— Я верю в новые начинания, — сказал профессор Ловелл. Казалось, он отрепетировал эти слова; они прозвучали так же скованно и неловко, как и его прикосновения. — Я хочу сказать, Робин, что ты очень талантлив. Нам было бы жаль потерять тебя.

— Спасибо, — это было все, что сказал Робин, поскольку он все еще не понимал, к чему все идет.

Профессор Ловелл прочистил горло, затем немного помахал своей трубкой, прежде чем заговорить, как бы выталкивая собственные слова из груди.

— В любом случае, я хочу сказать, что, возможно, мне следовало бы сказать это раньше, я могу понять, если ты чувствуешь… разочарование от меня.

Робин моргнул.

— Сэр?

— Мне следовало бы отнестись к твоей ситуации с большим пониманием. — Профессор Ловелл снова посмотрел на океан. Казалось, ему было трудно смотреть в глаза Робина и говорить одновременно. — Рост за пределами своей страны, оставление всего, что ты знал, адаптация к новой среде, где, я уверен, ты получал меньше заботы и ласки, чем тебе было нужно… Все это повлияло и на Гриффина, и я не могу сказать, что во второй раз я справился с этим лучше. Вы сами несете ответственность за свои неверные решения, но, признаюсь, отчасти я виню себя.

Он снова прочистил горло.

— Я бы хотел, чтобы мы начали все заново. Для тебя — чистый лист, для меня — новое обязательство стать лучшим опекуном. Мы сделаем вид, что последних нескольких дней не было. Мы оставим «Общество Гермеса» и Гриффина позади. Мы будем думать только о будущем и обо всем славном и блестящем, чего ты достигнешь в Вавилоне. Разве это справедливо?

Робин на мгновение остолбенел. По правде говоря, это была не очень большая уступка. Профессор Ловелл извинился только за то, что иногда был несколько отстраненным. Он не извинился за то, что отказался считать Робина сыном. Он не извинился за то, что позволил своей матери умереть.

Тем не менее, он признал чувства Робина больше, чем когда-либо, и впервые с тех пор, как они поднялись на борт «Меропы», Робин почувствовал, что может дышать.

— Да, сэр, — пробормотал Робин, потому что больше сказать было нечего.

— Очень хорошо. — Профессор Ловелл похлопал его по плечу, жестом настолько неловким, что Робин вздрогнул, и направился мимо него к лестнице. — Спокойной ночи.

Робин повернулся обратно к волнам. Он сделал еще один вдох и закрыл глаза, пытаясь представить, что бы он чувствовал, если бы действительно мог стереть прошедшую неделю. Он был бы в восторге, не так ли? Он бы смотрел на горизонт, устремляясь в будущее, к которому он готовился. И какое захватывающее будущее — успешная поездка в Кантон, изнурительный четвертый год, а затем получение должности в Министерстве иностранных дел или стипендии в башне. Повторные поездки в Кантон, Макао и Пекин. Долгая и славная карьера переводчика от имени короны. В Англии было так мало квалифицированных китаеведов. Он мог стать первым. Он мог наметить столько территорий.

Разве он не должен хотеть этого? Разве это не должно его волновать?

Он все еще мог получить это. Именно это пытался донести до него профессор Ловелл — что история изменчива, что все, что имеет значение, это решения настоящего. Что они могут похоронить Гриффина и «Общество Гермеса» в глубинах нетронутого прошлого — ему даже не придется предавать их, просто игнорировать — так же, как они похоронили все остальное, о чем, по их мнению, лучше не упоминать.

Робин открыл глаза, уставился на накатывающие волны, пока не потерял ориентацию, пока не стал смотреть вообще ни на что, и попытался убедить себя, что если он и не счастлив, то, по крайней мере, доволен.

Прошла неделя путешествия, прежде чем Робин, Рами и Виктория смогли уединиться. На полпути их утренней прогулки Летти вернулась на палубу, сославшись на расстройство желудка. Виктория полушутя предложила пойти с ней, но Летти отмахнулась — она все еще была раздражена на всех и явно хотела побыть одна.

— Хорошо. — Виктория шагнула ближе к Робину и Рами, как только Летти ушла, и закрыла брешь, образовавшуюся из-за ее отсутствия, так что они втроем стояли плотно, как непроницаемый заслон от ветра. — Во имя всего святого…

Они заговорили все сразу.

— Почему…

— Ты думаешь, Ловелл…

— Когда ты первый…

Они замолчали. Виктория попыталась снова.

— Так кто тебя завербовал? — спросила она Робина. — Это был не Энтони, он бы нам сказал.

— Но разве Энтони не…

— Нет, он очень даже жив, — сказал Рами. — Он инсценировал свою смерть за границей. Но ответь на вопрос, Птичка.

— Гриффин, — сказал Робин, все еще приходя в себя от этого откровения. — Я же сказал тебе. Гриффин Ловелл.

— Кто это? — спросила Виктория в то же время, когда Рами сказал:

— Ловелл?

— Бывший студент Вавилона. Я думаю, он также… Я имею в виду, он сказал, что он мой сводный брат. Он похож на меня, мы думаем, что Ловелл — то есть, наш отец… — Робин спотыкался о слова. Китайский иероглиф 布 означал и «ткань», и «рассказывать, повествовать». Правда была вышита на тканевом гобелене, расстеленном, чтобы показать его содержимое. Но Робин, наконец-то признавшись своим друзьям, не знал, с чего начать. Картина, которую он представил, была сбивчивой и запутанной, и как бы он ее ни рассказывал, она искажалась от своей сложности. — Он покинул Вавилон несколько лет назад, а затем ушел в подполье прямо в то время, когда Иви Брук… то есть, ах, я думаю, что он убил Иви Брук.

— Боже правый, — сказала Виктория. — Правда? Почему?

— Потому что она поймала его на делах «Гермеса», — сказал Робин. — Я не знал, пока профессор Ловелл не рассказал мне.

— И ты ему веришь? — спросил Рами.

— Да, — сказал Робин. — Да, я думаю, Гриффин мог бы — Гриффин абсолютно такой человек, который мог бы… — Он покачал головой. — Послушайте, главное, что Ловелл считает, что я действовал в одиночку. Он говорил с кем-нибудь из вас?

— Не со мной, — сказала Виктория.

— И не со мной, — сказал Рами. — К нам вообще никто не обращался.

— Это хорошо! — воскликнул Робин. — Не так ли?

Наступило неловкое молчание. Рами и Виктория не выглядели настолько успокоенными, как ожидал Робин.

— Это хорошо? — наконец сказал Рами. — Это все, что ты хочешь сказать?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Робин.

— Что, по-твоему, я имею в виду? — потребовал Рами. — Не уклоняйся от темы. Как долго ты был с «Гермесом»?

Ничего не оставалось делать, как быть честным.

— С тех пор, как я начал работать здесь. С самой первой недели.

— Ты шутишь?

Виктория прикоснулась к его руке.

— Рами, не надо…

— Не говори мне, что тебя это не бесит, — огрызнулся Рами. — Это три года. Три года он не говорил нам, что он задумал.

— Подожди, — сказал Робин. — Ты сердишься на меня?

— Очень хорошо, Птичка, что ты заметил.

— Я не понимаю — Рами, что я сделал не так?

Виктория вздохнула и посмотрела на воду. Рами окинул его тяжелым взглядом, а затем выпалил:

— Почему ты просто не спросил меня?

Робин был ошеломлен его яростью.

— Ты серьезно?

— Ты знал Гриффина много лет, — сказал Рами. — Годами. И тебе не пришло в голову рассказать нам об этом? Ты не подумал, что мы тоже можем захотеть присоединиться?

Робин не мог поверить, насколько это было несправедливо.

— Но ты никогда не говорил мне…

— Я хотел, — сказал Рами.

— Мы собирались, — сказала Виктория. — Мы умоляли Энтони, мы столько раз чуть не проговорились — он все время говорил нам не делать этого, но мы решили, что сами расскажем тебе об этом, мы собирались сделать это в то воскресенье…

— Но ты даже не спросил Гриффина, не так ли? — потребовал Рами. — Три года. Господи, Птичка.

— Я пытался защитить тебя, — беспомощно сказал Робин.

Рами насмешливо хмыкнул.

— От чего? Именно от того общества, которое мы хотели?

— Я не хотел подвергать тебя риску…

— Почему ты не позволил мне решить это самому?

— Потому что я знал, что ты скажешь «да», — сказал Робин. — Потому что ты присоединишься к ним на месте и отречешься от всего, что было в Вавилоне, от всего, ради чего ты работал…

— Все, ради чего я работал, это все! — воскликнул Рами. — Ты что, думаешь, я приехал в Вавилон, потому что хочу быть переводчиком у королевы? Птичка, я ненавижу эту страну. Я ненавижу то, как они смотрят на меня, я ненавижу, когда меня обходят на их винных вечеринках, как животное, выставленное на всеобщее обозрение. Я ненавижу знать, что само мое присутствие в Оксфорде — это предательство моей расы и религии, потому что я становлюсь именно тем классом людей, который надеялся создать Маколей. Я ждал такой возможности, как «Гермес», с тех пор, как приехал сюда…

— Но в этом-то все и дело, — сказал Робин. — Именно поэтому для тебя это было слишком рискованно…

— И это не для тебя?

— Нет, — сказал Робин, внезапно разозлившись. — Это не так.

Ему не нужно было объяснять почему. Робин, чей отец работал на факультете, который мог сойти за белого при правильном освещении и под правильным углом, был защищен так, как не были защищены Рами и Виктория. Если бы Рами или Виктория в ту ночь столкнулись с полицией, они не были бы на этом корабле, они были бы за решеткой или еще хуже.

В горле Рами запульсировало.

— Черт возьми, Робин.

— Я уверена, что это было нелегко, — сказала Виктория, мужественно пытаясь примириться. — Они так строго соблюдают секретность, ты же помнишь…

— Да, но мы знаем друг друга. — Рами бросил взгляд на Робина. — Или, по крайней мере, я думал, что знаем.

— «Гермес» грязный, — настаивал Робин. — Они игнорировали мои предупреждения, они вывешивают своих членов на просушку, и тебе бы не помогло, если бы тебя отправили вниз в первый год…

— Я был бы осторожен, — насмехался Рами. — Я не такой, как ты, я не боюсь собственной тени…

— Но ты не осторожен, — с раздражением сказала Робин. Теперь они обменивались оскорблениями. Так что теперь они были откровенны. — Тебя поймали, не так ли? Ты импульсивный, ты не думаешь — как только кто-то оскорбляет твою гордость, ты бросаешься…

— А как же Виктория?

Виктория… Робин запнулся. У него не было защиты. Он не рассказал Виктории о «Гермесе», потому что полагал, что она слишком много теряет, но не было хорошего способа сказать это вслух или обосновать логику.

Она знала, что он имел в виду. Она не стала встречать его умоляющий взгляд.

— Слава Богу за Энтони, — вот и все, что она сказала.

— У меня еще один вопрос, — резко сказал Рами. — Робин понял, что он действительно в ярости. Это была не просто вспышка страсти в стиле Рами. Это было то, от чего они, возможно, не смогут оправиться. — Что ты сказал, чтобы все прошло? От чего ты отказался?

Робин не мог солгать Рами. Он хотел; он так боялся правды и того, как Рами посмотрит на него, когда услышит ее, но этого он не мог скрыть. Это разорвало бы его на части.

— Он хотел получить информацию.

— И что?

— Так что я дал ему информацию.

Виктория прикоснулась рукой ко рту.

— Всю?

— Только то, что я знал, — сказал Робин. — А это было не так уж много, Гриффин убедился в этом — я даже не знал, что он делал с книгами, которые я доставал для него. Все, о чем я рассказал Ловеллу, это об одной безопасной комнате в Сент-Алдейтсе.

Это не помогло. Она по-прежнему смотрела на него так, словно он пнул щенка.

— Ты с ума сошел? — спросил Рами.

— Это не имеет значения, — настаивал Робин. — Гриффина там никогда нет, он сам мне сказал — и я могу поспорить, что они даже не поймали его, он такой невероятный параноик; могу поспорить, что он уже уехал из страны.

Рами покачал головой в изумлении. — Но ты все равно предал их.

Это было очень несправедливо, подумал Робин. Он спас их — он сделал единственное, что мог придумать, чтобы минимизировать ущерб — это было больше, чем «Гермес» когда-либо делал для него. Почему же теперь он оказался в осаде?

— Я только пытался спасти вас…

Рами был невозмутим.

— Ты спасал себя.

— Послушай, — огрызнулся Робин. — У меня нет семьи. У меня есть контракт, опекун и дом в Кантоне, полный мертвых родственников, которые, насколько я знаю, могут все еще гнить в своих постелях. Вот к чему я плыву домой. У тебя есть Калькутта. Без Вавилона у меня ничего нет.

Рами скрестил руки и отвесил челюсть.

Виктория бросила на Робина сочувственный взгляд, но ничего не сказала в его защиту.

— Я не предатель, — умолял Робин. — Я просто пытаюсь выжить.

— Выжить не так уж и сложно, Птичка. — Глаза Рами были очень жесткими. — Но ты должен сохранять достоинство, пока ты здесь.

Оставшаяся часть плавания была явно несчастной. Рами, казалось, сказал все, что хотел сказать. Все часы, проведенные в общей каюте, они с Робином провели в отчаянно неудобном молчании. Время обеда было не намного лучше. Виктория была вежлива, но отстранена; она мало что могла сказать в присутствии Летти и не прилагала особых усилий, чтобы найти Робина. А Летти все еще злилась на всех, что делало светскую беседу практически невозможной.

Все было бы лучше, если бы у них была еще хоть одна душа для компании, но они были единственными пассажирами на торговом судне, где матросы, казалось, были заинтересованы во всем, кроме дружбы с оксфордскими учеными, которых они считали нежелательной и несвоевременной обузой. Большую часть дня Робин проводил либо в одиночестве на палубе, либо в своей каюте. При любых других обстоятельствах это путешествие стало бы увлекательным шансом изучить уникальную лингвистику морской среды, которая сочетала в себе необходимое многоязычие, вызванное иностранными экипажами и иностранными пунктами назначения, с высокотехничной лексикой морских судов. Что такое банный день? Что такое марлинг? К какому концу привязан якорь — лучшему или горькому? Обычно он был бы рад это узнать. Но он был занят тем, что дулся, все еще озадаченный и возмущенный тем, что потерял своих друзей, пытаясь их спасти.

Летти, бедняжка, была сбита с толку больше всех. Остальные, по крайней мере, понимали причину вражды. Летти не имела ни малейшего представления о том, что происходит. Она была здесь единственной невинной, несправедливо попавшей под перекрестный огонь. Все, что она знала, — это то, что все было не так, все было плохо, и она изводила себя, пытаясь понять, в чем причина. Кто-то другой, возможно, стал бы замкнутым и угрюмым, обидевшись на то, что от него отгораживаются самые близкие друзья. Но Летти была такой же свинорылой, как и всегда, решив решать проблемы с помощью грубой силы. Когда никто из них не дал ей конкретного ответа на вопрос «Что случилось?», она решила попробовать покорить их одного за другим, выведать их секреты с помощью чрезмерной доброты.

Но это произвело эффект, противоположный ее намерениям. Рами стал выходить из комнаты каждый раз, когда она входила. Виктория, которая, будучи соседкой Летти по каюте, не могла от нее сбежать, стала появляться на завтраке с изможденным и раздраженным видом. Когда Летти попросила у нее соль, Виктория так злобно огрызнулась, что Летти отшатнулась назад, уязвленная.

Неустрашимая, она стала заводить поразительно личные темы каждый раз, когда оставалась с кем-то из них наедине, как дантист, прощупывающий зубы, чтобы понять, где болит больше всего, и найти то, что нужно исправить.

— Это не может быть легко, — сказала она однажды Робину. — Ты и он.

Робин, который сначала подумал, что она говорит о Рами, напрягся.

— Я не… как это понимать?

— Это просто так очевидно, — сказала она. — Ты так на него похож. Все это видят, никто не подозревает обратного.

Она имела в виду профессора Ловелла, понял Робин. Не Рами. Он почувствовал такое облегчение, что оказался вовлеченным в разговор.

— Это странное соглашение, — признал он. Только я настолько привык к нему, что перестал задаваться вопросом, почему не иначе.

— Почему он не признает тебя публично? — спросила она. — Это из-за его семьи, как ты думаешь? Жена?

— Возможно, — сказал он. — Но меня это не беспокоит. Если честно, я бы не знал, что делать, если бы он объявил себя моим отцом. Я не уверен, что хочу быть Ловеллом.

— Но разве это не убивает тебя?

— Почему?

— Ну, мой отец… — начала она, потом прервалась и примирительно кашлянула. — Я имею в виду. Вы все знаете. Мой отец не разговаривает со мной, не смотрит мне в глаза и не говорит со мной после Линкольна, и… Я просто хотела сказать, что немного знаю, каково это. Вот и все.

— Мне жаль, Летти. — Он похлопал ее по руке и тут же почувствовал себя виноватым за то, что сделал это; это казалось таким фальшивым.

Но она приняла этот жест за чистую монету. Она тоже, должно быть, изголодалась по привычному общению, по хоть какому-то признаку того, что она по-прежнему нравится своим друзьям. И я просто хотела сказать, что я здесь для тебя. — Она взяла его руку в свою.

— Надеюсь, это не слишком откровенно, но я просто заметила, что он относится к тебе не так, как раньше. Он не смотрит тебе в глаза и не говорит с тобой прямо. И я не знаю, что случилось, но это неправильно и очень несправедливо то, что он сделал с тобой. И я хочу, чтобы ты знала: если ты захочешь поговорить, Птичка, я здесь.

Она никогда не называла его Птичкой. Это слово Рами, — чуть было не произнес Робин, но потом понял, что это было бы самое худшее, что можно сказать. Он попытался напомнить себе, что нужно быть добрым. В конце концов, она всего лишь пыталась найти свою версию утешения. Летти была задиристой и властной, но ей было не все равно.

— Спасибо. — Он сжал ее пальцы, надеясь, что если он не станет уточнять, то это может привести к окончанию разговора. — Я ценю это.

По крайней мере, была работа, чтобы отвлечься. Практика Вавилона отправлять целые когорты, специализирующиеся на разных языках, в одно и то же выпускное плавание была свидетельством размаха и связей британских торговых компаний. Колониальная торговля вцепилась своими когтями в десятки стран по всему миру, а ее работники, потребители и производители говорили на десятках языков. Во время плавания Рами часто просили переводить для ласкаров, говорящих на урду и бенгальском; неважно, что его бенгальский был в лучшем случае рудиментарным. Летти и Виктория были заняты изучением судоходных накладных для следующего рейса на Маврикий и переводом украденной корреспонденции французских миссионеров и французских торговых компаний из Китая — Наполеоновские войны закончились, а борьба за империю — нет.

Каждый день с двух до пяти профессор Ловелл занимался с Рами, Летти и Викторией мандаринским языком. Никто не ожидал, что к моменту причаливания в Кантоне они будут свободно владеть языком, но смысл был в том, чтобы накормить их достаточным словарным запасом, чтобы они понимали основные приветствия, указания и обычные существительные. Профессор Ловелл также утверждал, что изучение совершенно нового языка за очень короткий промежуток времени приносит большую педагогическую пользу; это заставляет ум напрягаться и устанавливать быстрые связи, сопоставлять незнакомые языковые структуры с тем, что он уже знал.

— Китайский язык ужасен, — пожаловалась однажды вечером после занятий Виктория Робину. — В нем нет ни спряжений, ни времен, ни склонений — как ты вообще можешь понять смысл предложения? И не говори мне о тонах. Я их просто не слышу. Возможно, я просто не очень музыкальна, но я действительно не могу их различить. Я начинаю думать, что это обман.

— Это не имеет значения, — заверил ее Робин. Он был рад, что она вообще с ним разговаривает. После трех недель Рами наконец-то соизволил обменяться элементарными любезностями, а Виктория — хотя она все еще держала его на расстоянии вытянутой руки — простила его настолько, что разговаривала с ним как с другом. — В Кантоне все равно не говорят на мандаринском. Вам понадобится кантонский, чтобы действительно ориентироваться.

— И Ловелл не говорит на нем?

— Нет, — сказал Робин. — Нет, поэтому я ему и нужен.

По вечерам профессор Ловелл объяснял им цель их миссии в Кантоне. Они должны были помочь провести переговоры от имени нескольких частных торговых компаний, в первую очередь Jardine, Matheson & Company. Это будет сложнее, чем кажется, поскольку торговые отношения с цинским двором с конца прошлого века характеризовались взаимным непониманием и подозрительностью. Китайцы, опасаясь иностранного влияния, предпочитали держать британцев в узде вместе с другими иностранными торговцами в Кантоне и Макао. Но британские купцы хотели свободной торговли — открытых портов, доступа на рынок мимо островов и снятия ограничений на особый импорт, такой как опиум.

Три предыдущие попытки британцев договориться о более широких торговых правах закончились плачевно. В 1793 году посольство Макартни стало всемирной сенсацией, когда лорд Джордж Макартни отказался поклониться императору Цяньлуну и остался ни с чем. Посольство Амхерста в 1816 году прошло примерно так же, когда лорд Уильям Амхерст точно так же отказался кланяться императору Цзяцина, и впоследствии его вообще не пустили в Пекин. Конечно, не обошлось и без катастрофического дела Напьера в 1834 году, которое завершилось бессмысленной перестрелкой и бесславной смертью лорда Уильяма Напьера от лихорадки в Макао.

— Их делегация будет четвертой по счету. На этот раз все будет по-другому, — пообещал профессор Ловелл, — потому что наконец-то они пригласили переводчиков Вавилона для ведения переговоров. Больше никаких фиаско из-за культурного недопонимания.

— А раньше они с вами не советовались? — спросила Летти. — Это довольно удивительно.

— Вы удивитесь, как часто торговцы думают, что им не нужна наша помощь, — сказал профессор Ловелл. — Они склонны считать, что все должны естественным образом научиться говорить и вести себя как англичане. Если кантонские газеты не преувеличивают, они проделали довольно хорошую работу по провоцированию враждебности местного населения таким отношением. Ожидайте, что местные жители будут не слишком дружелюбны.

Все они хорошо представляли себе, какого рода напряженность они увидят в Китае. В последнее время они читали все больше и больше материалов о Кантоне в лондонских газетах, которые в основном сообщали о бесчестьях, которым подвергались британские купцы от рук жестоких местных варваров. Китайские войска, согласно «Таймс», запугивали купцов, пытались изгнать их из домов и фабрик и публиковали оскорбительные вещи о них в собственной прессе.

Профессор Ловелл высказал резкое мнение, что, хотя торговцы могли бы быть более деликатными, в такой повышенной напряженности в основном виноваты китайцы.

— Проблема в том, что китайцы убедили себя в том, что они самая превосходная нация в мире, — сказал он. — Они настаивают на использовании слова «и» для обозначения европейцев в своих официальных записках, хотя мы снова и снова просим их использовать что-то более уважительное, поскольку «и» — это обозначение варваров. И они переносят это отношение на все торговые и юридические переговоры. Они не признают никаких законов, кроме своих собственных, и рассматривают внешнюю торговлю не как возможность, а как досадное вторжение, с которым нужно бороться.

— Значит, вы за насилие? — спросила Летти.

— Это может быть лучшим для них, — сказал профессор Ловелл с неожиданной резкостью. — Это послужит им уроком. Китай — это нация полуварварских людей в руках отсталых маньчжурских правителей, и было бы хорошо, если бы их насильно открыли для коммерческого предпринимательства и прогресса. Нет, я не против небольшой встряски. Иногда плачущего ребенка нужно отшлепать.

Тут Рами бросил боковой взгляд на Робина, который отвел глаза. Что еще можно было сказать?

Наконец шесть недель подошли к концу. Однажды за ужином профессор Ловелл сообщил им, что они могут ожидать причаливания в Кантоне к полудню следующего дня. Перед высадкой с корабля Виктории и Летти было предложено перевязать грудь и закрепить над ушами длинные волосы, которые они отрастили за годы учебы на старших курсах.

— Китайцы строго следят за тем, чтобы в Кантоне не было иностранных женщин, — объяснил профессор Ловелл. — Им не нравится, когда торговцы привозят свои семьи; это создает впечатление, что они здесь надолго.

— Конечно, они не следят за этим, — возразила Летти. — А как же жены? А служанки?

— Экспаты нанимают местных слуг, а своих жен они держат в Макао. Они очень серьезно относятся к соблюдению этих законов. В последний раз, когда британец пытался привезти свою жену в Кантон — кажется, это был Уильям Бейнс, — местные власти пригрозили прислать солдат, чтобы убрать ее.[88] В любом случае, это для вашего же блага. Китайцы очень плохо относятся к женщинам. У них нет понятия о рыцарстве. Они низко ценят своих женщин, а в некоторых случаях даже не разрешают им выходить из дома. Вам будет лучше, если они будут считать вас молодыми мужчинами. Вы узнаете, что китайское общество остается довольно отсталым и несправедливым.

— Интересно, каково это, — сказала Виктория, принимая кепку.

На следующее утро они провели рассветный час на палубе, толкаясь у носа, время от времени перегибаясь через перила, словно эти дюймы разницы могли помочь им заметить то, к чему, как утверждала навигационная наука, они стремительно приближались. Густой предрассветный туман только что уступил место голубому небу, когда на горизонте показалась тонкая полоска зеленого и серого. Медленно она обретала детали, как материализующийся сон; размытые цвета превратились в побережье, в силуэт зданий за массой кораблей, причаливающих к крошечной точке, где Срединное Королевство сталкивается с миром.

Впервые за десять лет Робин обнаружил, что смотрит на берега своей родины.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил его Рами.

Впервые за несколько недель они говорили друг с другом напрямую. Это не было перемирием — Рами по-прежнему отказывался смотреть ему в глаза. Но это было открытие, нехотя признание того, что, несмотря ни на что, Рами по-прежнему небезразличен, и за это Робин был ему благодарен.

— Я думаю о китайском иероглифе, обозначающем рассвет, — честно сказал он. Он не мог позволить себе зациклиться на огромном значении всего этого. Его мысли грозили закрутиться в такие дали, которые, как он боялся, он не сможет контролировать, если не сведет их к привычному отвлеченному языку. — Dàn. Это выглядит вот так. — Он нарисовал в воздухе иероглиф: 旦. — Вверху радикал для солнца — rì. — Он нарисовал 日. — А под ним — линия. И я просто думаю о том, как это красиво, потому что это так просто. Это самое прямое использование пиктографии, видишь. Потому что рассвет — это просто солнце, поднимающееся над горизонтом.

Глава семнадцатая

Quae caret ora cruore nostro?

Где нашей крови чуждый брег?[89]

ГОРАЦИЙ, «Оды»

Год назад, подслушав, как Колин и братья Шарп громко обсуждали это в общей комнате, Робин отправился один в Лондон на выходные, чтобы увидеть знаменитую Афонг Мой. Рекламируемая как «китайская леди», Афонг Мой была приглашена из Китая парой американских торговцев, которые сначала надеялись использовать восточную леди для демонстрации товаров, приобретенных за границей, но быстро поняли, что могут сделать состояние, выставляя ее персону по всему восточному побережью. Это было ее первое турне в Англию.

Робин где-то прочитал, что она также была родом из Кантона. Он не знал, на что надеялся, кроме как на возможность увидеть кого-то, кто разделяет его родину, возможно, на момент общения с ней. Билет позволял ему пройти в аляповатый зал, рекламируемый как «китайский салун», украшенный беспорядочно расставленной керамикой, неумелыми имитациями китайских картин и удушающим количеством золотого и красного дамаста, освещенного дешевыми бумажными фонариками. Сама китайская леди сидела на стуле в передней части комнаты. Она была одета в голубую шелковую рубашку на пуговицах, а ее ноги, затянутые в льняную ткань, лежали на маленькой подушечке перед ней. Она выглядела очень маленькой. В брошюре, которую ему вручили в билетной кассе, говорилось, что ей где-то около двадцати лет, но она вполне могла быть и двенадцатилетней.

В зале было шумно и собралась публика, в основном мужчины. Они затихли, когда она медленно потянулась вниз, чтобы развязать свои ноги.

История ее ног также была описана в брошюре. Как и у многих молодых китаянок, ноги Афонг Мой были сломаны и связаны в детстве, чтобы ограничить их рост и оставить их изогнутыми неестественной дугой, что придавало ей неустойчивую походку. Когда она проходила по сцене, мужчины вокруг Робина подались вперед, пытаясь рассмотреть ее поближе. Но Робин не мог понять, что их так привлекает. Вид ее ног не казался ему ни эротичным, ни завораживающим, скорее, это было вторжение в интимную жизнь. Стоя там и глядя на нее, он чувствовал себя так же неловко, как если бы она только что спустила перед ним брюки.

Афонг Мэй вернулась в свое кресло. Ее глаза внезапно остановились на Робине; казалось, она окинула взглядом комнату и нашла родство в его лице. Щеки покраснели, он отвел глаза. Когда она начала петь — тягучую, призрачную мелодию, которую он не узнал и не смог понять, — он протиснулся сквозь толпу и вышел из комнаты.

Кроме Гриффина, он больше не видел китайцев.

Пока они плыли в глубь острова, он заметил, что Летти все время смотрит то на его лицо, то на лица докеров, как бы сравнивая их. Возможно, она пыталась определить, насколько он похож на китайца, или понять, испытывает ли он какой-то сильный эмоциональный катарсис. Но в его груди ничего не шевельнулось. Стоя на палубе, в нескольких минутах от того, чтобы ступить на свою родину после целой жизни, Робин ощущал лишь пустоту.

Они бросили якорь и сошли на берег в Уампоа, где пересели на лодки поменьше, чтобы продолжить путь по набережной Кантона. Здесь город превратился в сплошной шум, непрекращающийся грохот и гул гонгов, петард и крики лодочников, двигающих свои суда вверх и вниз по реке. Было невыносимо шумно. Робин не помнил такого шума со времен своего детства; либо Кантон стал намного оживленнее, либо его уши отвыкли от его звуков.

Они сошли на берег в Jackass Point, где их встретил мистер Бейлис, их связной из Jardine, Matheson & Co. Мистер Бейлис был невысоким, хорошо одетым человеком с темными, умными глазами, который говорил с удивительным оживлением.

— Вы прибыли в самое подходящее время, — сказал он, пожав руку профессору Ловеллу, затем Робину, а потом Рами. Девушек он проигнорировал. — Здесь катастрофа — китайцы с каждым днем становятся все смелее и смелее. Они разогнали торговые сети — на днях они разбомбили один из быстроходных судов в порту, слава Богу, на борту никого не было — и репрессии сделают торговлю невозможной, если так пойдет и дальше.

— А как насчет европейских контрабандистских судов? — спросил профессор Ловелл, пока они шли.

— Это был обходной путь, но только на некоторое время. Потом вице-король начал рассылать своих людей по домам с обыском. Весь город в ужасе. Вы отпугнете человека, просто упомянув название наркотика. Во всем виноват новый комиссар, которого прислал император. Линь Цзэсюй. Вы скоро с ним познакомитесь; это с ним нам придется иметь дело. — Мистер Бейлис говорил так быстро, пока они шли, что Робин удивился, как он не выдохся. — Итак, он пришел и потребовал немедленной сдачи всего опиума, ввезенного в Китай. Это было в марте прошлого года. Конечно, мы отказались, тогда он приостановил торговлю и сказал нам, что мы не должны покидать фабрики, пока не будем готовы играть по правилам. Можете себе представить? Он взял нас в осаду.

— Осаду? — повторил профессор Ловелл, выглядя слегка обеспокоенным.

— О, ну, на самом деле все было не так уж плохо. Китайский персонал уехал домой, что было испытанием — мне пришлось стирать самому, и это было катастрофой, — но в остальном мы сохраняли хорошее настроение. Единственным вредом было перекармливание и недостаток физических упражнений. — Мистер Бейлис издал короткий, неприятный смешок. — К счастью, с этим покончено, и теперь мы можем гулять на улице, как хотим, без вреда для здоровья. Но наказания должны быть, Ричард. Они должны понять, что им это с рук не сойдет. А вот и мы, дамы и господа, вот ваш дом родной.

Миновав юго-западную окраину, они наткнулись на ряд из тринадцати зданий, выстроенных в линию, все они были явно западного дизайна, с углубленными верандами, неоклассическими украшениями и европейскими флагами. Они так резко выделялись на фоне остального Кантона, что казалось, будто какой-то гигант выкопал аккуратную полоску Франции или Англии и бросил ее на окраину города. Это были фабрики, объяснил мистер Бейлис, названные так не потому, что они были центрами производства, а потому, что в них жили торговцы — агенты торговли. Купцы, миссионеры, правительственные чиновники и солдаты жили здесь во время торгового сезона.

— Прекрасно, не правда ли? — сказал мистер Бейлис. — Как горсть бриллиантов на куче старого мусора.

Они должны были остановиться на Новой английской фабрике. Мистер Бейлис быстро провел их через склад на первом этаже, мимо общественной комнаты и столовой к комнатам для посетителей на верхних этажах. Он отметил, что здесь также есть хорошо укомплектованная библиотека, несколько террас на крыше и даже сад, выходящий на берег реки.

— Они очень строго следят за тем, чтобы иностранцы не выходили за пределы иностранного анклава, так что не ходите туда в одиночку, — предупредил мистер Бейлис. — Оставайтесь на территории фабрик. На Императорской фабрике — это номер три — есть уголок, где «Марквик и Лейн» продают всевозможные европейские товары, которые могут вам понадобиться, хотя у них не так много книг, кроме морских карт. Эти цветочные лодки строго запрещены, вы меня слышите? Наши друзья-купцы могут договориться с женщинами более сдержанного темперамента, чтобы они приходили к вам по вечерам, если вам нужна компания — нет?

Уши Рами стали ярко-красными.

— Мы справимся, сэр.

Мистер Бейлис усмехнулся.

— Как хотите. Вы будете жить в этом доме.

Комната Робина и Рами была довольно мрачной. Стены, которые, должно быть, изначально были выкрашены в темно-зеленый цвет, теперь были почти черными. Комната девочек была такой же темной и значительно меньше: между односпальной кроватью и стеной едва хватало места, чтобы пройти. В ней также не было окон. Робин не мог понять, как они могли рассчитывать прожить здесь две недели.

— Формально это складское помещение, но мы не могли допустить, чтобы вы находились слишком близко к джентльменам. — Мистер Бейлис постарался хотя бы извиниться. — Вы понимаете.

— Конечно, — сказала Летти, заталкивая свой чемодан в комнату. — Благодарю вас за размещение.

Разложив вещи, они собрались в столовой, где стоял один очень большой стол, за которым могли разместиться не менее двадцати пяти человек. Над серединой стола висел огромный веер из полотняного паруса, натянутого на деревянную раму, который находился в постоянном движении под руководством слуги-кули, который без паузы дергал и спускал его во время всего ужина. Робина это отвлекало — он испытывал странное чувство вины каждый раз, когда встречался взглядом со слугой, — но другие обитатели фабрики, казалось, находили его незаметным.

Ужин в тот вечер был одним из самых отвратительных и некомфортных, которые Робин когда-либо переносил. Среди сидящих за столом были как работники «Джардин и Матисон», так и представители других судоходных компаний — «Маньяк и Ко», «Дж. Скотт и Ко» и других, чьи имена Робин быстро забыла. Все они были белыми мужчинами, которые, казалось, были сделаны точно из той же ткани, что и мистер Бейлис — внешне обаятельные и разговорчивые мужчины, которые, несмотря на свои чистые наряды, казалось, источали воздух неосязаемой грязи. Кроме бизнесменов здесь был преподобный Карл Гютцлафф, миссионер немецкого происхождения, который, очевидно, больше занимался переводами для судоходных компаний, чем обращением китайских душ. Преподобный Гютцлафф с гордостью сообщил им, что он также является членом Общества распространения полезных знаний в Китае[90] и в настоящее время пишет серию статей для журнала на китайском языке, чтобы рассказать китайцам о сложной западной концепции свободной торговли.

— Мы очень рады, что вы работаете с нами, — сказал мистер Бейлис Робину, когда подали первое блюдо — безвкусный суп с имбирем. — Так трудно найти хороших китайских переводчиков, которые могут составить полноценное предложение на английском языке. Западные переводчики намного лучше. Вы будете переводить для меня во время моей аудиенции с комиссаром в четверг.

— Я? — Робин был поражен. — Почему я? — Это был справедливый вопрос, подумал он; он никогда раньше не занимался профессиональным переводом, и казалось странным выбрать его для аудиенции с самым большим авторитетом в Кантоне. — Почему не преподобный Гютцлафф? Или профессор Ловелл?

— Потому что мы выходцы с Запада, — язвительно ответил профессор Ловелл. — И, следовательно, варвары.

— И они, конечно, не будут разговаривать с варварами, — сказал мистер Бейлис.

— Хотя Карл выглядит скорее китайцем, — сказал профессор Ловелл. — Разве они до сих пор не уверены, что вы, по крайней мере, частично восточный человек?

— Только когда я представляюсь как Ай Хань Чже,[91] — сказал преподобный Гютцлафф. — Хотя я думаю, что комиссар Линь не будет в восторге от этого титула.

Все члены компании захихикали, хотя Робин не могла понять, что тут смешного. Весь этот обмен мнениями сопровождался неким самодовольством, атмосферой братства, совместного доступа к какой-то давней шутке, которую остальные не понимали. Это напомнило Робину собрания профессора Ловелла в Хэмпстеде, так как он тоже никогда не мог понять, в чем тогда заключалась шутка и чем мужчины были так довольны.

Никто не ел много супа. Слуги убрали их миски и заменили их сразу и основным блюдом, и десертом. Основным блюдом был картофель с каким-то серым, покрытым соусом куском — то ли говядины, то ли свинины, Робин не смог определить. Десерт был еще более загадочным — яростно-оранжевая штука, немного похожая на бисквит.

— Что это? — спросил Рами, подталкивая свой десерт.

Виктория отколола вилкой кусочек и рассмотрела его.

— Это липкий карамельный пудинг, я думаю.

— Он оранжевый, — сказал Робин.

— Он подгорел. — Летти облизала большой палец. — И он сделан с морковью, я думаю?

Другие гости снова захихикали.

— Кухонный персонал — одни китайцы, — объяснил мистер Бейлис. — Они никогда не были в Англии. Мы постоянно описываем блюда, которые нам хотелось бы попробовать, и, конечно, они понятия не имеют, что это на вкус и как это приготовить, но все равно забавно видеть, как они пытаются. Послеобеденный чай лучше. Они понимают смысл сладких угощений, и у нас здесь свои английские коровы, чтобы поставлять молоко.

— Я не понимаю, — сказал Робин. — Почему бы вам просто не заставить их готовить кантонские блюда?

— Потому что английская кухня напоминает о доме, — сказал преподобный Гютцлафф. — В далеких путешествиях человек ценит такие удобства.

— Но на вкус это просто дрянь, — сказал Рами.

— И ничто не может быть более английским, — сказал преподобный Гютцлаф, энергично разрезая свое серое мясо.

— Как бы то ни было, — сказал мистер Бейлис, — с комиссаром будет дьявольски трудно работать. Ходят слухи, что он очень строг, чрезвычайно строг. Он считает, что Кантон — это выгребная яма коррупции, и что все западные торговцы — гнусные злодеи, которые хотят надуть его правительство.

— Остроумный человек, — сказал преподобный Гютцлафф под более самодовольные смешки.

— Мне больше нравится, когда нас недооценивают, — согласился мистер Бейлис. — Итак, Робин Свифт, речь идет об опиумной облигации, которая заставит все иностранные суда нести ответственность перед китайским законом за любой опиум, который они могут провезти контрабандой. Раньше этот запрет существовал только на бумаге. Мы причаливали наши корабли в — как бы их назвать? — внешних якорных стоянках, таких как Линтин, Камсингмун и т. д., где мы распределяли груз для перепродажи местным партнерам. Но все изменилось при комиссаре Лине. Его приход, как я уже говорил, был большой перетряской. Капитан Эллиот — хороший человек, но он трус там, где это важно — разрядил ситуацию, позволив им конфисковать весь опиум, который был у нас в наличии. — Тут мистер Бейлис схватился за грудь, словно испытывая физическую боль. — Более двадцати тысяч сундуков. Вы знаете, сколько это стоит? Почти два с половиной миллиона фунтов. Это несправедливый захват британской собственности, говорю я вам. Конечно, это повод для войны. Капитан Эллиот думает, что спас нас от голода и насилия, но он только показал китайцам, что они могут пройтись по нам. — Мистер Бейлис направил свою вилку на Робина. — Так вот для чего ты нам нужен. Ричард рассказал вам, чего мы хотим от этого раунда переговоров, да?

— Я прочитал проекты предложений, — сказал Робин. — Но я немного запутался в приоритетах…

— Да?

Ну, кажется, что ультиматум по опиуму — это немного экстремально, — сказал Робин. — Я не понимаю, почему вы не можете разбить его на несколько более мелких сделок. Я имею в виду, конечно, вы все еще можете вести переговоры по всем другим видам экспорта…

— Нет никакого другого экспорта, — сказал мистер Бейлис. — Ни один не имеет значения.

— Просто кажется, что китайцы имеют довольно веские аргументы, — беспомощно сказал Робин. — Учитывая, что это такой вредный наркотик.

— Не будьте смешным. — Мистер Бейлис улыбнулся широкой, практичной улыбкой. — Курение опиума — самая безопасная и самая джентльменская спекуляция, о которой я знаю.

Это была такая очевидная ложь, что Робин изумленно уставился на него.

— Китайские меморандумы называют это одним из величайших пороков, когда-либо поражавших их страну.

— О, опиум не так вреден, как все это, — сказал преподобный Гютцлаф. — Действительно, в Британии его постоянно прописывают как лауданум. Маленькие старушки регулярно употребляют его, чтобы заснуть. Это не больший порок, чем табак или бренди. Я часто рекомендую его членам своей общины.

— Но разве трубочный опиум не намного сильнее? — вклинился Рами. — Не похоже, что здесь дело в снотворных средствах.

— Вы не понимаете сути дела, — сказал мистер Бейлис с легким нетерпением. — Речь идет о свободной торговле между странами. Мы все либералы, не так ли? Не должно быть никаких ограничений между теми, у кого есть товары, и теми, кто хочет их приобрести. Это и есть справедливость.

— Любопытная защита, — сказал Рами, — оправдывать порок добродетелью.

Мистер Бейлис усмехнулся.

— О, император Цин не заботится о пороках. Он скуп на серебро, вот и все. Но торговля работает только тогда, когда есть плюс и минус, а сейчас у нас дефицит. У нас нет ничего такого, что нужно китайцам, кроме опиума. Они не могут получить достаточно этого вещества. Они готовы заплатить за него все. И будь моя воля, каждый мужчина, женщина и ребенок в этой стране вдыхал бы опиумный дым до тех пор, пока не перестал бы соображать.

В заключение он хлопнул рукой по столу. Звук был, пожалуй, громче, чем он хотел; он раздался, как выстрел. Виктория и Летти вздрогнули. Рами выглядел слишком изумленным, чтобы ответить.

— Но это жестоко, — сказал Робин. — Это… это ужасно жестоко.

— Это их свободный выбор, не так ли? — сказал мистер Бейлис. — Нельзя винить бизнес. Китайцы просто грязные, ленивые и легко впадают в зависимость. И уж точно нельзя винить Англию за недостатки ущербной расы. Не там, где можно делать деньги.

— Мистер Бейлис. — Пальцы Робина покалывало от странной и неотложной энергии; он не знал, хочет ли он отпрянуть или ударить этого человека. — Мистер Бейлис, я китаец.

Мистер Бейлис, в кои-то веки, замолчал. Его глаза блуждали по лицу Робина, словно пытаясь по его чертам определить истинность этого утверждения. Затем, к большому удивлению Робина, он разразился смехом.

— Нет, это не так. — Он откинулся назад и сцепил руки на груди, продолжая смеяться. — Господи Боже. Это уморительно. Нет, это не так.

Профессор Ловелл ничего не сказал.

Работа над переводом началась сразу же на следующий день. Хорошие лингвисты всегда пользовались большим спросом в Кантоне, и всякий раз, когда они появлялись, их тянули в дюжину разных направлений. Западные торговцы не любили пользоваться услугами лицензированных правительством китайских лингвистов, потому что их языковые навыки зачастую были на низком уровне.

— Забудьте об английском, — жаловался мистер Бейлис профессору Ловеллу, — половина из них даже не владеет мандаринским языком. И вы не можете доверять им представлять ваши интересы, кроме того. Вы всегда можете определить, когда они говорят неправду — однажды один человек соврал мне в лицо о таможенных ставках, когда арабские цифры были прямо там.

Торговые компании иногда нанимали западных специалистов, свободно владеющих китайским языком, но их было трудно найти. Официально обучение иностранца китайскому языку считалось преступлением, караемым смертной казнью. Сейчас, когда границы Китая стали чуть более прозрачными, этот закон было невозможно соблюсти, но это означало, что квалифицированные переводчики часто были миссионерами вроде преподобного Гютцлаффа, у которых было мало свободного времени. В итоге такие люди, как Робин и профессор Ловелл, были на вес золота. Рами, Летти и Виктория, бедняжки, целый день мотались с фабрики на фабрику, занимаясь обслуживанием серебряных изделий, но маршруты Робина и профессора Ловелла были забиты встречами, начинавшимися с восьми утра.

Сразу после завтрака Робин в сопровождении мистера Бейлиса отправилась в порт, чтобы просмотреть грузовые накладные с китайскими таможенниками. Таможенная служба предоставила своего переводчика, рыжего, безбородого мужчину по имени Менг, который произносил каждое английское слово медленно, с робкой нарочитостью, как будто боялся что-нибудь неправильно произнести.

— Сейчас мы займемся инвентаризацией, — сказал он Робину. Его почтительный, тянущийся вверх тон звучал так, как будто он задавал вопрос; Робин не мог понять, спрашивает он у него разрешения или нет.

— Э-э… да. — Он прочистил горло, затем произнес на своем лучшем мандаринском языке: — Приступайте.

Менг начал зачитывать инвентарный список, поднимая взгляд после каждой позиции, чтобы мистер Бейлис мог подтвердить, в каких ящиках хранились эти товары.

— Сто двадцать пять фунтов меди. Семьдесят восемь фунтов сырого женьшеня. Двадцать четыре ящика с… жуками…

— Орехи бетеля, — поправил мистер Бейлис.

— Бетель?

— Вы знаете, бетель, — сказал мистер Бейлис. — Или орехи ареки, если хотите. Для жевания. — Он указал на свою челюсть и сымитировал действие. — Нет?

Менг, все еще озадаченный, обратился за помощью к Робину. Робин быстро перевел на китайский, и Менг кивнул. — Орехи жуков.

— О, хватит об этом, — огрызнулся мистер Бейлис. — Пусть это сделает Робин — ты ведь можешь перевести весь список, не так ли, Робин? Это сэкономит нам много времени. Они безнадежны, я говорил тебе, все они — целая страна, и среди них нет ни одного знающего английский.

Менг, казалось, прекрасно это понимал. Он бросил на Робина язвительный взгляд, и Робин наклонил голову над манифестом, чтобы избежать его взгляда.

Так продолжалось все утро: Мистер Бейлис встречался с целым рядом китайских агентов, со всеми из которых он обращался с невероятной грубостью, а затем смотрел на Робина, словно ожидая, что тот переведет не только его слова, но и его полное презрение к собеседникам.

К тому времени, когда они прервались на обед, у Робина началась мучительная, пульсирующая головная боль. Он не мог больше ни минуты находиться в обществе мистера Бейлиса. Даже ужин, который подали в «Английской фабрике», не принес передышки: мистер Бейлис все время пересказывал глупые заявления таможенников и все время пересказывал свои истории так, что Робину казалось, будто он на каждом шагу отвешивает китайцам словесные пощечины. Рами, Виктория и Летти выглядели очень смущенными. Робин почти не разговаривал. Он доел свою еду — на этот раз более сносное, хотя и безвкусное, блюдо из говядины с рисом — и объявил, что возвращается.

— Куда вы идете? — спросил мистер Бейлис.

— Я хочу пойти посмотреть город. — Раздражение Робина сделало его смелым. — Мы ведь закончили на сегодня, не так ли?

— Иностранцам запрещено появляться в городе, — сказал мистер Бейлис.

— Я не иностранец. Я родился здесь.

Мистер Бейлис не нашелся, что ответить. Робин воспринял его молчание как согласие. Он подхватил свое пальто и направился к двери.

Рами поспешил за ним.

— Может быть, я пойду с тобой?

— Пожалуйста, — почти сказал Робин, но заколебался. — Я не уверен, что ты сможешь.

Робин увидел, что Виктория и Летти смотрят в их сторону. Летти хотела подняться, но Виктория положила руку ей на плечо.

— Я буду в порядке, — сказал Рами, натягивая пальто. — Я буду с тобой.

Они вышли через парадную дверь и пошли по улице Тринадцати фабрик. Когда они вышли из иностранного анклава в кантонские пригороды, никто их не остановил; никто не схватил их за руки и не потребовал вернуться туда, где им место. Даже лицо Рами не вызвало никаких особых комментариев; индийские ласкары были обычным явлением в Кантоне, и они привлекали меньше внимания, чем белые иностранцы. Это, как ни странно, полностью меняло их положение в Англии.

Робин повел их по улицам центра Кантона наугад. Он не знал, что ищет. Места детства? Знакомые достопримечательности? У него не было цели; не было места, которое, по его мнению, принесет катарсис. Все, что он чувствовал, это глубокую необходимость, потребность пройти как можно больше территории до захода солнца.

— Чувствуешь себя как дома? — спросил Рами — слегка, нейтрально, как будто на цыпочках.

— Нисколько, — ответил Робин. Он был в глубоком замешательстве. — Это… я не уверен, что это такое.

Кантон сильно отличался от того, каким он его оставил. Строительство в доках, которое велось с тех пор, как Робин себя помнил, вылилось в целые комплексы новых зданий — склады, офисы компаний, гостиницы, рестораны и чайные. Но чего еще он ожидал? Кантон всегда был изменчивым, динамичным городом, впитывающим все, что приносило море, и переваривающим все это в свой особый гибрид. Как он мог предположить, что он может остаться в прошлом?

Тем не менее, эта трансформация ощущалась как предательство. Казалось, что город закрыл все возможные пути домой.

— Где ты жил раньше? — спросил Рами, все тем же осторожным, мягким тоном, как будто Робин был корзиной с эмоциями, грозящими пролиться.

— В одной из лачуг. — Робин огляделся. — Думаю, не очень далеко отсюда.

— Хочешь пойти?

Робин вспомнила тот сухой, душный дом, вонь от диареи и разлагающихся тел. Это было последнее место в мире, которое он хотел бы посетить снова. Но еще хуже было не посмотреть.

— Я не уверен, что смогу его найти. Но мы можем попробовать.

В конце концов Робин нашел дорогу к своему старому дому — не по улицам, которые теперь стали совершенно незнакомыми, а идя пешком, пока расстояние между доками, рекой и заходящим солнцем не стало казаться знакомым. Да, именно здесь должен был быть дом — он помнил изгиб набережной реки, а также стоянку рикш на противоположном берегу.

— Это здесь? — спросил Рами. — Здесь одни магазины.

Улица не напоминала ничего из того, что он помнил. Дом его семьи исчез с лица планеты. Он даже не мог сказать, где лежал его фундамент — он мог быть под чайной перед ними, или офисом компании слева от них, или богато украшенным магазином в конце улицы с вывеской, на которой аляповатой красной краской было написано: huā yān guǎn. Магазин цветочного дыма. Опиумный притон.

Робин направился к нему.

— Куда ты идешь? — Рами поспешил за ним. — Что это?

— Это место, куда поступает весь опиум. Они приходят сюда, чтобы курить его. — Робин почувствовал внезапное нестерпимое любопытство. Его взгляд метался по витрине, пытаясь запомнить каждую деталь — большие бумажные фонари, лакированную внешнюю отделку, девушек в красках и длинных юбках, манящих с витрины. Они приветствовали его, протягивая руки, как танцовщицы, когда он приближался.

— Здравствуйте, мистер, — ворковали они на кантонском. — Не хотите ли вы зайти, чтобы немного развлечься?

— Боже правый, — сказал Рами. — Отойди оттуда.

— Минутку. — Робин почувствовал, что его подталкивает какое-то яростное, извращенное желание узнать, такое же порочное желание, которое заставляет человека тыкать в больное место, просто чтобы посмотреть, как сильно оно может болеть. — Я просто хочу осмотреться.

Внутри запах ударил его, как стена. Он был вяжущим, тошнотворным и сладковатым, одновременно отталкивающим и манящим.

— Добро пожаловать, сэр. — Хозяйка материализовалась вокруг руки Робина. Она широко улыбнулась, глядя на его лицо. — Вы здесь впервые?

— Я не… — Внезапно слова подвели Робина. Он понимал кантонский язык, но не мог на нем говорить.

— Не хотите попробовать? — Хозяйка протянула ему трубку. Она была уже зажжена; в горшке светился мягко горящий опиум, а из кончика выходила маленькая струйка дыма. — Ваша первая за счет заведения, мистер.

— Что она говорит? — спросил Рами. Птичка, не трогай это.

— Посмотрите, как они веселятся. — Хозяйка жестом обвела гостиную. — Не хотите ли попробовать?

Гостиная была заполнена мужчинами. Робин не замечал их раньше, так темно было, но теперь он увидел, что по крайней мере дюжина курильщиков опиума расположились на низких диванах в разном состоянии раздетости. Некоторые ласкали девушек, устроившихся у них на коленях, некоторые вяло играли в азартные игры, а некоторые лежали в оцепенении, полуоткрыв рот и полузакрыв глаза, уставившись в никуда.

Твой дядя не мог оторваться от этих притонов. Этот вид вызвал в памяти слова, которые он не вспоминал уже десять лет, слова, произнесенные голосом его матери, слова, которые она вздыхала все его детство. Мы были богаты, дорогой. Посмотри на нас сейчас.

Он думал о своей матери, с горечью вспоминая сады, за которыми она ухаживала, и платья, которые она носила до того, как его дядя растратил их семейное состояние в опиумном притоне, подобном этому. Он представлял свою мать молодой и отчаявшейся, готовой на все ради иностранца, который обещал ей монету, использовал и надругался над ней и оставил ее с английской служанкой и непонятным набором инструкций по воспитанию их ребенка, ее ребенка, на языке, на котором она сама не могла говорить. Робин родилась в результате выбора, сделанного из бедности, а бедность — из этого.

— Вам налить, мистер?

Прежде чем он осознал, что делает, трубка была у него во рту — он вдыхал, хозяйка улыбалась шире, говорила что-то непонятное, и все было сладко, и головокружительно, и прекрасно, и ужасно одновременно. Он закашлялся, затем снова сильно втянул воздух; он должен был увидеть, насколько это вещество вызывает привыкание, действительно ли оно может заставить человека пожертвовать всем остальным.

Хорошо. Рами схватил его за руку.

— Хватит, пошли.

Они бодро зашагали обратно по городу, на этот раз Рами шел впереди. Робин не произнес ни слова. Он не мог понять, насколько сильно на него подействовали те несколько порций опиума, не привиделось ли ему все это. Однажды, из любопытства, он пролистал книгу Де Куинси «Исповедь английского опиомана», в которой описывалось действие опиума как «спокойствие и уравновешенность» всех чувств, «сильное оживление» самообладания и «расширение сердца». Но он не чувствовал ничего из этого. Единственные слова, которыми он мог бы описать себя сейчас, были «не совсем в порядке»; он чувствовал смутную тошноту, его голова плыла, сердце билось слишком быстро, а тело двигалось слишком медленно.

— Ты в порядке? — спросил Рами через некоторое время.

— Я тону, — пробормотал Робин.

— Нет, не тонешь, — сказал Рами. — У тебя просто истерика. Мы вернемся на фабрики, и ты выпьешь хороший высокий стакан воды…

— Это называется yánghuò[92], — сказал Робин. — Так она называла опиум. Yáng означает «иностранный», huò — «товар». Yánghuò означает «иностранные товары». Так они здесь все называют. Люди Yáng. Янгские гильдии. Yánghuòre — одержимость иностранными товарами, опиумом. И это я. Это исходит от меня. Я — янг.

Они остановились на мосту, под которым рыбаки и сампаны сновали туда-сюда. От этого шума, какофонии языка, на котором он провел так много времени вдали от дома, а теперь должен был сосредоточиться, чтобы расшифровать его, Робину захотелось прижать руки к ушам, чтобы отгородиться от звукового окружения, которое должно было быть, но не было похоже на дом.

— Прости, что не рассказал тебе, — сказал он. — О «Гермесе».

Рами вздохнул.

— Птичка, не сейчас.

— Я должен был сказать тебе, — настаивал Робин. — Я должен был, но не сделал этого, потому что каким-то образом у меня в голове все еще было разделено, и я так и не собрал эти две части вместе, потому что я просто не видел… Я просто — я не знаю, как я не видел.

Рами молча смотрел на него в течение долгого момента, а затем шагнул ближе, так что они стояли бок о бок, глядя на воду.

— Знаешь, — тихо сказал он, — сэр Хорас Уилсон, мой опекун, однажды взял меня на одно из опиумных полей, в которые он вложил деньги. В Западной Бенгалии. Не думаю, что я когда-нибудь рассказывал тебе об этом. Именно там выращивается большая часть этого товара — в Бенгалии, Бихаре и Патне. Сэр Гораций владел долей в одной из плантаций. Он был так горд; он считал, что это будущее колониальной торговли. Он заставил меня пожать руки его полевым рабочим. Он сказал им, что когда-нибудь я могу стать их начальником. Этот материал все изменил, сказал он. Это устранило дефицит торгового баланса.

Я не думаю, что когда-нибудь забуду то, что видел. — Он оперся локтями о мостик и вздохнул. — Ряды и ряды цветов. Целый океан цветов. Они такие ярко-алые, что поля кажутся неправильными, как будто сама земля кровоточит. Все это выращивается в сельской местности. Затем его упаковывают и перевозят в Калькутту, где передают частным торговцам, которые привозят его прямо сюда. Две самые популярные марки опиума здесь называются Патна и Мальва. Оба региона в Индии. Из моего дома прямо к тебе, Птичка. Разве это не забавно? — Рами посмотрел на него сбоку. — Британцы превращают мою родину в военно-наркотическое государство, чтобы качать наркотики в твою. Вот как эта империя связывает нас.

Робин мысленно увидел огромную паутину. Хлопок из Индии в Британию, опиум из Индии в Китай, серебро, превращающееся в чай и фарфор в Китае, и все это течет обратно в Британию. Это звучало так абстрактно — просто категории использования, обмена и стоимости — пока это не было так; пока вы не осознали, в какой паутине вы живете и какой эксплуатации требует ваш образ жизни, пока вы не увидели нависший над всем этим призрак колониального труда и колониальной боли.

— Это плохо, — прошептал он. — Это плохо, это так плохо…

— Но это всего лишь торговля, — сказал Рами. — Все получают выгоду; все получают прибыль, даже если только одна страна получает гораздо большую прибыль. Постоянная выгода — такова логика, не так ли? Так зачем нам вообще пытаться вырваться? Дело в том, Птичка, что я, кажется, понимаю, почему ты не видишь. Почти никто не видит.

Свободная торговля. Это всегда была британская линия аргументации — свободная торговля, свободная конкуренция, равные условия для всех. Только это никогда не заканчивалось таким образом, не так ли? На самом деле «свободная торговля» означала британское имперское господство, ибо что может быть свободного в торговле, которая опирается на массивное наращивание военно-морской мощи для обеспечения морского доступа? Когда простые торговые компании могли вести войну, устанавливать налоги и отправлять гражданское и уголовное правосудие?

Гриффин был прав, когда злился, думал Робин, но он ошибался, думая, что может что-то с этим сделать. Эти торговые сети были высечены в камне. Ничто не могло сдвинуть это соглашение с мертвой точки: слишком много частных интересов, слишком много денег на кону. Они видели, к чему все идет, но люди, обладавшие властью, чтобы что-то с этим сделать, были поставлены на те позиции, где они получали прибыль, а люди, которые страдали больше всего, не имели никакой власти.

— Это было так легко забыть, — сказал он. — Карты, на которых она построена, я имею в виду — потому что, когда ты в Оксфорде, в башне, это просто слова, просто идеи. Но мир намного больше, чем я думал…

— Он такой же большой, как мы думали, — сказал Рами. — Просто мы забыли, что все остальное имеет значение. Мы так хорошо научились отказываться видеть то, что было прямо перед нами.

— Но теперь я увидел это, — сказал Робин, — или, по крайней мере, понял немного лучше, и это разрывает меня на части, Рами, и я даже не понимаю почему. Это не так, как будто… как будто…

Как будто что? Как будто он видел что-то действительно ужасное? Как будто он видел плантации рабов в Вест-Индии на пике их жестокости, или голодные тела в Индии, жертвы голода, которого совершенно невозможно было избежать, или убитых туземцев Нового Света? Он видел только один опиумный притон — но этого было достаточно, чтобы стать синекдохой для ужасного, неоспоримого остального.

Он облокотился на край моста, размышляя, что он почувствует, если просто перевернется через край.

— Ты собираешься прыгать, Птичка? — спросил Рами.

— Просто не хочется… — Робин глубоко вздохнул. — Нет ощущения, что мы имеем право быть живыми.

Рами звучал очень спокойно.

— Ты это серьезно?

— Нет, я не хочу, я просто… — Робин зажмурил глаза. Его мысли путались, он не знал, как передать то, что он имел в виду, и все, за что он мог ухватиться, были воспоминания, мимолетные упоминания. — Ты когда-нибудь читал «Путешествия Гулливера»? Я читал его все время, когда жил здесь — я читал его так часто, что почти выучил его наизусть. И там есть глава, где Гулливер попадает на землю, где правят лошади, которые называют себя гуингмами, а люди — дикари, рабы-идиоты, которых называют яху. Их меняют местами. И Гулливер настолько привыкает к жизни со своим хозяином-гуингмом, настолько убеждается в превосходстве гуингмов, что, вернувшись домой, приходит в ужас от своих собратьев. Он считает их имбецилами. Ему невыносимо находиться рядом с ними. И вот как это… это… — Робин раскачивался взад и вперед по мосту. Ему казалось, что как бы тяжело он ни дышал, ему не хватало воздуха. — Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — мягко сказал Рами. — Но никому не пойдет на пользу, если мы будем устраивать истерику по этому поводу. Так что слезай, Птичка, и пойдем выпьем стакан воды.

На следующее утро Робин сопровождал мистера Бейлиса в правительственный офис в центре города на аудиенцию с имперским верховным комиссаром Линь Цзэсюем.

— Этот Линь умнее всех остальных, — сказал мистер Бейлис, пока они шли. — Почти неподкупный. На юго-востоке его называют Линь Цинтянь[93] — чистый, как небо, он так невосприимчив к взяткам.

Робин ничего не сказал. Он решил дотерпеть до конца своих обязанностей в Кантоне, делая минимум того, что от него требовалось, и это не включало в себя подстрекательство к расистским диатрибам мистера Бейлиса.

Мистер Бейлис, казалось, ничего не заметил.

— Теперь будьте начеку. Китайцы дьявольски хитры — двуличны по своей природе, и все такое. Всегда говорят одно, а имеют в виду совсем другое. Будьте осторожны, не дайте им одержать над вами верх.

— Я буду осторожен, — коротко ответил Робин.

По рассказам мистера Бейлиса можно было предположить, что комиссар Линь был девяти футов ростом, имел глаза, стреляющие огнем, и рога трикстера. На самом деле комиссар был мягко воспитанным, приятным на вид человеком среднего роста и телосложения. Лицо его было совершенно неприметным, за исключением глаз, которые казались необычайно яркими и проницательными. С ним был его собственный переводчик, молодой китаец, представившийся Уильямом Ботельо, который, к удивлению Робина, изучал английский язык в Соединенных Штатах.

— Добро пожаловать, мистер Бейлис, — сказал комиссар Линь, пока Уильям быстро переводил на английский. — Мне сказали, что у вас есть некоторые мысли, которыми вы хотели бы поделиться со мной.

— Вопрос, как вы знаете, заключается в торговле опиумом, — сказал мистер Бейлис. — По мнению мистера Джардина и мистера Мэтисона, и вашим, и нашим людям было бы выгодно, если бы их агенты могли легально и без помех продавать опиум вдоль побережья в Кантоне. Они были бы признательны за официальные извинения за негостеприимное обращение с их торговыми агентами в начале этого года. И кажется справедливым, что двадцать тысяч сундуков с опиумом, которые были конфискованы несколько месяцев назад, будут возвращены нам или, по крайней мере, получат денежную компенсацию, эквивалентную их рыночной стоимости.

Первые несколько мгновений комиссар Линь только слушал, моргая, пока Робин продолжал перечислять требования мистера Бейлиса. Робин старался не передавать тон мистера Бейлиса, который был громким и покровительственным, а вместо этого произносил их настолько ровно и без эмоций, насколько мог. Тем не менее, его уши покраснели от смущения: это было похоже не на диалог, а на лекцию, какую можно прочитать неразумному ребенку.

Мистер Бейлис не выглядел озадаченным отсутствием реакции комиссара Линя; когда его слова встретили молчание, он просто продолжил:

— Господа Джардин и Мэтисон также хотели бы сказать, что император Цин должен понять, что эксклюзивная торговая политика его правительства не идет на пользу китайцам. Ваш собственный народ, на самом деле, возмущен вашими торговыми барьерами, которые, по их мнению, не представляют их интересов. Они предпочли бы свободное общение с иностранцами, так как это дает им возможность стремиться к богатству. Свободная торговля, в конце концов, является секретом национального процветания — и поверьте мне, вашему народу не мешало бы почитать Адама Смита.

Наконец, комиссар Линь заговорил.

— Мы знаем это. — Уильям Ботельо быстро перевел. Это был странный разговор, передаваемый через четырех человек, ни один из которых не говорил напрямую с тем, кого он слушал. — Это точные формулировки из многочисленных писем, полученных от господ Жардина и Матисона, не так ли? Вы пришли сказать что-то новое?

Робин выжидающе посмотрел на мистера Бейлиса. Мистер Бейлис ненадолго замешкался.

— Ну… нет, но это стоит повторить лично…

Комиссар Линь сцепил руки за спиной, затем спросил:

— Мистер Бейлис, разве это не правда, что в вашей стране опиум запрещен с максимальной строгостью и суровостью? — Он сделал паузу, чтобы дать Уильяму возможность перевести.

— Ну, да, — сказал мистер Бейлис, — но речь идет о торговле, а не о внутренних ограничениях Великобритании…

— И, — продолжал комиссар Линь, — разве санкции против употребления опиума вашими гражданскими лицами не доказывают, что вы прекрасно знаете, насколько он вреден для человечества? Мы хотели бы спросить, посылал ли Китай когда-либо со своей земли вредные продукты? Разве мы когда-либо продавали вам что-либо, кроме того, что приносит пользу, на что у вашей страны есть большой спрос? Теперь вы утверждаете, что торговля опиумом на самом деле выгодна для нас?

— Дебаты, — настаивал мистер Бейлис, — касаются экономики. Однажды адмирал захватил мой корабль и обыскал его на предмет опиума. Когда я объяснил ему, что у меня его нет, поскольку я следую законам, установленным императором Цин, он выразил разочарование. Он, видите ли, надеялся закупить его оптом и распространять самостоятельно. Что доказывает, что китайцы тоже могут извлечь немалую выгоду из этой торговли.

— Вы все еще избегаете вопроса о том, кто курит опиум, — сказал комиссар Линь.

Мистер Бейлис издал вздох раздражения.

— Робин, скажи ему…

— Я повторю вам то, что мы написали вашей королеве Виктории, — сказал комиссар Линь. — Те, кто хочет торговать с нашей Поднебесной империей, должны подчиняться законам, установленным императором. А новый закон императора, который вот-вот вступит в силу, гласит, что любой иностранец, ввозящий опиум в Китай с целью продажи, будет обезглавлен, а все имущество на борту корабля будет конфисковано.

— Но вы не можете этого сделать, — пробурчал мистер Бейлис. — Вы говорите о британских гражданах. Это британская собственность.

— Не тогда, когда они решили стать преступниками. — Здесь Уильям Ботельо в точности повторил холодное презрение комиссара Линя, вплоть до малейшей дуги брови. Робин был впечатлен.

— Теперь посмотрите сюда, — сказал мистер Бейлис. — Британцы не подпадают под вашу юрисдикцию, комиссар. У вас нет никакой реальной власти.

— Я знаю, что вы считаете, что ваши интересы всегда будут превышать наши законы, — сказал комиссар Линь. — Однако мы находимся на китайской территории. Поэтому я напомню вам и вашим хозяевам, что мы будем исполнять наши законы так, как сочтем нужным.

— Тогда вы знаете, что нам придется защищать наших граждан так, как мы считаем нужным.

Робин был так поражен тем, что мистер Бейлис произнес эти слова вслух, что забыл перевести. Возникла неловкая пауза. Наконец, Уильям Ботельо пробормотал комиссару Линю по-китайски, что мистер Бейлис имел в виду.

Комиссар Линь был совершенно невозмутим.

— Это угроза, мистер Бейлис?

Мистер Бейлис открыл рот, казалось, подумал о чем-то лучшем, а затем закрыл его. Раздраженный, он, очевидно, понял, что, как бы ему ни нравилось словесно ругать китайцев, он все равно не может объявить войну без поддержки своего правительства.

Все четыре стороны молча смотрели друг на друга.

Затем комиссар Линь резко кивнул Робину.

— Я хотел бы поговорить с вашим помощником наедине.

— С ним? У него нет никаких полномочий в компании, — Робин автоматически переводил от имени мистера Бейлиса. — Он просто переводчик.

— Я имею в виду только для непринужденного разговора, — сказал комиссар Линь.

— Но он не имеет права говорить от моего имени.

— Мне это и не нужно. На самом деле, я думаю, что мы уже сказали друг другу все, что нужно, — сказал комиссар Линь. — Не так ли?

Робин позволил себе простое удовольствие наблюдать, как шок мистера Бейлиса переходит в негодование. Он подумывал перевести его заикающиеся протесты, но решил промолчать, когда стало ясно, что ни один из них не был связным. Наконец мистер Бейлис, за неимением лучшего варианта, позволил вывести себя из комнаты.

— Вы тоже, — сказал комиссар Линь Уильяму Ботельо, который без комментариев повиновался.

Затем они остались одни. Комиссар Линь долго молча смотрел на него. Робин моргнул, не в силах выдержать зрительный контакт; он был уверен, что его обыскивают, и это заставляло его чувствовать себя одновременно неполноценным и отчаянно неловким.

— Как вас зовут? — тихо спросил комиссар Линь.

— Робин Свифт, — сказал Робин, а затем растерянно моргнул. Англоязычное имя казалось неуместным в разговоре на китайском языке. Его другое имя, первое имя, не использовалось так долго, что ему и в голову не приходило произнести его.

— Я имею в виду… — Но он был слишком смущен, чтобы продолжать.

Взгляд комиссара Лина был любопытным и неподвижным.

— Откуда вы?

— Вообще-то, отсюда, — сказал Робин, благодарный за вопрос, на который он мог легко ответить. — Хотя я уехал, когда был совсем маленьким. И долгое время не возвращался.

— Как интересно. Почему вы уехали?

— Моя мать умерла от холеры, и профессор из Оксфорда стал моим опекуном.

— Значит, вы принадлежите к их школе? Институт перевода?

— Да. Это причина, по которой я уехал в Англию. Я всю жизнь учился, чтобы стать переводчиком.

— Очень почетная профессия, — сказал комиссар Линь. — Многие мои соотечественники смотрят свысока на изучение варварских языков. Но с тех пор, как я пришел к власти здесь, я заказал довольно много проектов по переводу. Нужно знать варваров, чтобы управлять варварами, вы так не считаете?

Что-то в этом человеке заставило Робина говорить откровенно.

— Скорее, они так же относятся к вам.

К его облегчению, комиссар Линь рассмеялся. Это ободрило Робина.

— Могу я вас кое о чем спросить?

— Валяйте.

— Почему вы называете их «и»? Вы должны знать, что они это ненавидят.

— Но все, что оно означает, это «иностранный», — сказал комиссар Линь. — Это они настаивают на его коннотации. Они сами создают оскорбление для себя.

— Тогда не проще ли просто говорить yáng?

— Неужели вы позволите кому-то прийти и сказать вам, что означают слова на вашем родном языке? У нас есть слова, которые мы используем, когда хотим оскорбить. Им должно повезти, что guǐ[94] не является более распространенным.

Робин усмехнулся.

— Справедливо.

— Теперь я хотел бы, чтобы вы были откровенны со мной, — сказал комиссар Линь. — Есть ли смысл обсуждать эту тему? Если мы проглотим нашу гордость, если мы преклоним колено — разве это как-то повлияет на ситуацию?

Робин хотел сказать «да». Он хотел бы сказать, что да, конечно, еще есть возможность для переговоров — что Британия и Китай, будучи нациями, возглавляемыми рациональными, просвещенными людьми, могли бы найти золотую середину, не прибегая к военным действиям. Но он знал, что это не так. Он знал, что Бейлис, Джардин и Мэтисон не намерены идти на компромисс с китайцами. Компромисс требовал признания того, что другая сторона заслуживает равного морального положения. Но для британцев, как он узнал, китайцы были подобны животным.

— Нет, — сказал он. — Они хотят того, чего хотят, и не согласятся на меньшее. Они не уважают ни вас, ни ваше правительство. Вы — препятствия, которые нужно устранить, так или иначе.

— Разочаровывает. При всех их разговорах о правах и достоинстве.

— Я думаю, эти принципы применимы только к тем, кого они считают людьми.

Комиссар Линь кивнул. Казалось, он что-то решил; его черты лица были полны решимости.

— Тогда нет необходимости тратить слова, не так ли?

Только когда комиссар Линь повернулся к нему спиной, Робин понял, что его отстранили.

Не зная, что делать, он отвесил неловкий, перфектный поклон и вышел из комнаты. Мистер Бейлис ждал в коридоре с недовольным видом.

— Что-нибудь? — потребовал он, когда слуги вывели их из зала.

— Ничего, — ответил Робин. Он почувствовал легкое головокружение. Аудиенция закончилась так внезапно, что он не знал, что с этим делать. Он был настолько сосредоточен на механике перевода, на передаче точного смысла слов мистера Бейлиса, что не уловил изменения в разговоре. Он чувствовал, что только что произошло нечто важное, но не был уверен ни в чем, ни в своей роли в этом. Он прокручивал в голове ход переговоров, размышляя, не совершил ли он какую-нибудь катастрофическую ошибку. Но все было так вежливо. Они лишь подтвердили свои позиции, которые были закреплены на бумаге, не так ли? — Похоже, он счел вопрос решенным.

По возвращении на английскую фабрику мистер Бейлис сразу же поспешил в кабинеты наверху, оставив Робина одного в вестибюле. Он не знал, что с собой делать. Он должен был заниматься переводами весь день, но мистер Бейлис исчез без каких-либо прощальных инструкций. Он подождал в вестибюле несколько минут, а затем, наконец, направился в гостиную, решив, что лучше оставаться в общественном месте на случай, если мистер Бейлис решит, что он ему еще нужен. Рами, Летти и Виктория сидели за столом и играли в карты.

Робин занял свободное место рядом с Рами.

— Разве тебе не нужно начистить серебро?

— Закончил раньше. — Рами протянул ему руку. — Честно говоря, здесь становится скучновато, когда не знаешь языка. Мы думаем, что позже, когда нам разрешат, можно будет покататься на лодке и посмотреть сады реки Фа Ти. Как прошла встреча с комиссаром?

— Странно, — сказал Робин. — Мы ничего не добились. Хотя я показался ему очень интересным.

— Потому что он не может понять, почему китайский переводчик работает на врага?

— Наверное, — сказал Робин. Он не мог избавиться от чувства предчувствия, как будто наблюдал за надвигающейся бурей и ждал, когда небо расколется. Настроение в гостиной казалось слишком легким, слишком спокойным. — Как вы все? Думаете, они дадут вам что-нибудь более интересное?

— Вряд ли. — Виктория зевнула. — Мы брошенные дети. Мама и папа слишком заняты разрушением экономики, чтобы заниматься нами.

— Боже правый. — Внезапно Летти встала. Ее глаза были устремлены на окно, куда она указывала, широко раскрытые и полные ужаса. — Смотрите — что, во имя Господа…

На противоположном берегу ревел большой огонь. Но пожар, как они увидели, бросившись к окну, был контролируемым; он казался катастрофическим только из-за клубов пламени и дыма. Прищурившись, Робин увидел, что источник пламени — груда сундуков, погруженных на глубоко сидящие лодки, которые были вытащены на мелководье. Через несколько секунд он почувствовал запах их содержимого: тошнотворно сладкий аромат, который ветер доносил с побережья через окна Английской фабрики.

Опиум. Комиссар Линь сжигал опиум.

— Робин. — Профессор Ловелл ворвался в комнату, за ним следовал мистер Бейлис. Оба выглядели разъяренными; особенно лицо профессора Ловелла было искажено яростью, которую Робин никогда на нем не видел. — Что ты сделал?

— Я — что? — Робин озадаченно смотрел с профессора Ловелла на окно. — Я не понимаю…

— Что ты сказал? — повторил профессор Ловелл, тряся Робин за воротник. — Что ты ему сказал?

Это был первый раз, когда профессор Ловелл поднял на него руку после того дня в библиотеке. Робин не знал, что профессор Ловелл может сделать сейчас — взгляд его глаз был звериным, совершенно неузнаваемым. Пожалуйста, — дико подумал Робин. Пожалуйста, сделайте мне больно, ударьте меня, потому что тогда мы будем знать. Тогда не останется никаких вопросов. Но заклятие прошло так же быстро, как и появилось. Профессор Ловелл отпустил Робин, моргнул, словно приходя в себя. Он сделал шаг назад и смахнул пыль с пиджака.

Вокруг них стояли Рами и Виктория, оба напряглись, приседая, как будто хотели проскочить между ними.

— Извините, я просто… — Профессор Ловелл прочистил горло. — Соберите свои вещи и встретьте меня снаружи. Все вы. Корабль «Хеллас» ждет в порту.

— Но разве мы не направляемся в Макао? — спросила Летти. — В наших извещениях сказано…

— Ситуация изменилась, — отрывисто сказал профессор Ловелл. — Мы заказали ранний рейс обратно в Англию. Идите.

Глава восемнадцатая

Слишком много ожидать, что им не потребуется дальнейшая демонстрация силы в большем масштабе, прежде чем они придут в себя.

ДЖЕЙМС МЭТИСОН, письмо Джону Первису

Корабль «Хеллас»[95] покинул Перл-Бей с впечатляющей поспешностью. В течение пятнадцати минут после высадки на берег канаты были перерезаны, якоря сняты, а паруса развернуты. Они вынырнули из гавани, преследуемые клубами дыма, который, казалось, поглотил весь город.

Экипаж, которому до посадки не сказали, что он будет отвечать за проживание и питание пяти дополнительных пассажиров, был немногословен и раздражен. Корабль «Хеллас» не был пассажирским судном, и его каюты и так были тесными. Рами и Робину предложили койку с матросами, но девушкам предоставили отдельную каюту, которую они делили с единственным гражданским лицом на борту — женщиной по имени Джемайма Смит, христианской миссионеркой из Америки, которая пыталась пробраться на материк, но была поймана при попытке перейти реку вброд в пригороде Кантона.

— Вы знаете, из-за чего вся эта суета? — спрашивала она, пока они сидели, сгорбившись, в неразберихе. — Это был несчастный случай, или китайцы сделали это специально? Будет ли теперь открытая война, как ты думаешь? — Последний вопрос она с волнением повторяла через определенные промежутки времени, несмотря на их отчаянные заверения, что они не знают. Наконец она перевела разговор на то, что они делали в Кантоне, и как они провели дни на английской фабрике. — Под этой крышей довольно много преподобных, не так ли? Что вы делали на воскресных службах? — Она пытливо посмотрела на Рами. — Вы ходите на воскресные службы?

— Конечно. — Рами не пропустил ни одного удара. — Я хожу, потому что меня заставляют, там я бормочу извинения перед Аллахом при любой возможности.

— Он шутит, — быстро сказала Летти, прежде чем ужаснувшаяся мисс Смит начала пытаться обратить его в свою веру. — Он, конечно, христианин — мы все должны были подписаться под Тридцатью девятью статьями при поступлении в Оксфорд.[96]

— Я очень рада за вас, — искренне сказала мисс Смит. — Вы будете распространять Евангелие и дома?

— Дом — это Оксфорд, — сказал Рами, невинно моргая. Боже, помоги нам, подумал Робин, он сорвался. — Вы хотите сказать, что в Оксфорде полно язычников? Боже правый. Кто-нибудь сказал им?

Наконец мисс Смит устала от них и поднялась на палубу, чтобы помолиться, или что там делают миссионеры. Робин, Летти, Рами и Виктория сгрудились вокруг стола, ерзая, как непослушные школьники в ожидании наказания. Профессора Ловелла нигде не было видно; как только они поднялись на борт, он ушел поговорить с капитаном. Тем не менее, никто не сказал им, что происходит и что будет дальше.

— Что ты сказал комиссару? — тихо спросила Виктория.

— Правду, — ответил Робин. — Все, что я ему сказал, было правдой.

— Но, конечно, что-то заставило его…

В дверях появился профессор Ловелл. Они замолчали.

— Робин, — сказал он. — Давай поговорим.

Он не стал дожидаться ответа Робина, прежде чем повернуться и направиться вниз по коридору. Робин нехотя встал.

Рами коснулся его руки.

— Ты в порядке?

— Я в порядке. — Робин надеялся, что они не смогут определить, как быстро бьется его сердце и как громко стучит кровь в ушах. Он не хотел идти за профессором Ловеллом; он хотел спрятаться и затаиться, сидеть в углу в обнимку с головой. Но эта конфронтация назревала уже давно. Хрупкое перемирие, заключенное в утро его ареста, было непрочным. Они слишком долго лгали себе, он и его отец. Вещи не могли вечно оставаться похороненными, скрытыми и намеренно игнорируемыми. Рано или поздно все должно было встать на свои места.

— Мне любопытно. — Профессор Ловелл сидел за столом и листал словарь, когда Робин, наконец, добрался до своей каюты. — Ты знаешь стоимость сундуков, сожженных в гавани?

Робин вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Его колени дрожали. Он мог бы снова стать одиннадцатилетним, пойманным за чтение художественной литературы, когда этого делать не следовало, и дрожащим от предстоящего удара. Но он больше не был ребенком. Он изо всех сил старался, чтобы его голос не дрожал.

— Сэр, я не знаю, что случилось с комиссаром, но это не…

— Более двух миллионов фунтов, — сказал профессор Ловелл. — Ты слышал мистера Бейлиса. Два миллиона, за большую часть которых Уильям Джардин и Джеймс Мэтисон теперь несут личную ответственность.

— Он уже принял решение, — сказал Робин. — Он принял решение еще до того, как встретился с нами. Я ничего не мог сказать…

— Твоя работа была несложной. Быть рупором для Гарольда Бейлиса. Представить китайцам дружелюбное лицо. Сгладить ситуацию. Я думал, мы четко определились с твоими приоритетами, нет? Что ты сказал комиссару Линю?

— Я не знаю, что вы думаете, что я сделал, — сказал Робин, расстроенный. — Но то, что случилось в доках, произошло не по моей вине.

— Ты предложил ему уничтожить опиум?

— Конечно, нет.

— Ты говорил ему что-нибудь еще о Джардине и Мэтисоне? Может быть, ты как-то узурпировал Гарольда? Ты уверена, что не было ничего предосудительного в том, как ты себя повел?

— Я делал то, что мне говорили, — настаивал Робин. — Мне не нравится мистер Бейлис, нет, но что касается того, как я представлял компанию…

— Хоть раз, Робин, пожалуйста, попробуй просто сказать, что ты имеешь в виду, — сказал профессор Ловелл. — Будь честен. Что бы ты сейчас ни делал, это неловко.

— Я… хорошо тогда. — Робин сложил руки. Ему не за что было извиняться, нечего было скрывать. Рами и Виктория были в безопасности; ему нечего было терять. Больше никаких поклонов, никакого молчания. — Хорошо. Давайте будем честны друг с другом. Я не согласен с тем, что Jardine & Matheson делает в Кантоне. Это неправильно, это вызывает у меня отвращение…

Профессор Ловелл покачал головой.

— Ради всего святого, это всего лишь рынок. Не будь ребенком.

— Это суверенная нация.

— Это нация, погрязшая в суевериях и древности, лишенная верховенства закона, безнадежно отстающая от Запада по всем возможным показателям. Это нация полуварварских, неисправимо отсталых дураков…

— Это нация людей, — огрызнулся Робин. — Людей, которых вы отравляете, чьи жизни вы разрушаете. И если вопрос в том, буду ли я продолжать содействовать этому проекту, то нет — я больше не вернусь в Кантон, ни ради торговцев, ни ради чего-либо, хоть отдаленно связанного с опиумом. Я буду проводить исследования в Вавилоне, я буду делать переводы, но я не буду делать этого. Вы не сможете меня заставить.

Он очень тяжело дышал, когда закончил. Выражение лица профессора Ловелла не изменилось. Он долго смотрел на Робина, полузакрыв веки, постукивая пальцами по столу, словно это было пианино.

— Знаешь, что меня поражает? — Его голос стал очень мягким. — Каким неблагодарным может быть человек.

Опять эта линия аргументации. Робин мог бы пнуть что-нибудь. Всегда это, аргумент от рабства, как будто его лояльность была скована привилегиями, о которых он не просил и которые не хотел получать. Разве он был обязан Оксфорду жизнью только потому, что пил шампанское в его стенах? Должен ли он быть предан Вавилону, потому что когда-то поверил в его ложь?

— Это было не для меня, — сказал он. — Я не просил об этом. Это все для вас, потому что вы хотели китайского ученика, потому что вы хотели кого-то, кто свободно говорит…

— Значит, ты обижаешься на меня? — спросил профессор Ловелл. — За то, что я дал тебе жизнь? За то, что дал тебе возможности, о которых ты и мечтать не мог? — Он усмехнулся. — Да, Робин, я забрал тебя из твоего дома. От убожества, болезней и голода. Чего же ты хочешь? Извинений?

Робин подумал, что он хочет, чтобы профессор Ловелл признал, что он сделал. Что это противоестественно, все это устройство; что дети — это не запас, чтобы над ними ставили эксперименты, судили за их кровь, увозили с родины на службу короне и стране. Что Робин был больше, чем говорящий словарь, а его родина — больше, чем жирный золотой гусь. Но он знал, что профессор Ловелл никогда не признает этого. Правда между ними была похоронена не потому, что она была болезненной, а потому, что она была неудобной, и потому, что профессор Ловелл просто отказывался ее обсуждать.

Теперь было так очевидно, что он не был и никогда не мог быть человеком в глазах своего отца. Нет, личность требовала чистоты крови европейского человека, расового статуса, который сделал бы его равным профессору Ловеллу. Маленький Дик и Филиппа были личностями. Робин Свифт был активом, и активы должны быть бесконечно благодарны за то, что с ними вообще хорошо обращались.

Здесь не могло быть никакого решения. Но, по крайней мере, хоть в чем-то Робин будет правдив.

— Кем была для вас моя мать? — спросил он.

Это, по крайней мере, показалось профессору не слишком приятным, хотя бы на мгновение.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твою мать.

— Вы убили ее. И вы даже не потрудились похоронить ее.

— Не говори ерунды. Ее убила азиатская холера…

— Вы были в Макао в течение двух недель перед ее смертью. Миссис Пайпер рассказала мне. Вы знали, что чума распространяется, вы знали, что могли бы спасти ее…

— Боже, Робин, она была просто какой-то китаянкой.

— Но я всего лишь какой-то китаец, профессор. Я также ее сын. — Робин почувствовал яростное желание заплакать. Он подавил его. Обида никогда не вызывала сочувствия у его отца. Но гнев, возможно, мог бы вызвать страх. — Вы думали, что вымыли из меня эту часть?

Он так хорошо научился держать в голове сразу две истины. Что он англичанин и нет. Что профессор Ловелл был его отцом и нет. Что китайцы — глупый, отсталый народ, и что он тоже один из них. Что он ненавидел Вавилон и хотел вечно жить в его объятиях. Годами он танцевал на краю бритвы этих истин, оставался на нем как средство выживания, как способ справиться с ситуацией, не в силах полностью принять ни одну из сторон, потому что непоколебимое исследование правды было настолько пугающим, что противоречия грозили сломить его.

Но он не мог продолжать в том же духе. Он не мог существовать раздвоенным человеком, его психика постоянно стирала и пересматривала правду. Он почувствовал сильное давление в глубине своего сознания. Ему казалось, что он буквально разорвется, если не перестанет быть двойником. Если только он сам не решит.

— Вы думали, — сказал Робин, — что достаточно времени, проведенного в Англии, сделает меня таким же, как вы?

Профессор Ловелл наклонил голову.

— Знаешь, я когда-то думал, что иметь потомство — это своего рода перевод. Особенно, когда родители столь разительно отличаются друг от друга. Любопытно посмотреть, что в итоге получится. — Его лицо претерпело странную трансформацию, пока он говорил. Его глаза становились все больше и больше, пока не стали пугающе выпуклыми; его снисходительная усмешка стала более явной, а губы оттянулись назад, обнажив зубы. Возможно, это было похоже на преувеличенное отвращение, но Робину показалось, что с него сняли маску вежливости. Это было самое уродливое выражение, которое он когда-либо видел у своего отца. — Я надеялся воспитать тебя так, чтобы ты не допускал промахов своего брата. Я надеялся привить тебе более цивилизованное чувство этики. Quo semel est imbuta recens, servabit odorem testa diu[97], и все такое. Я надеялся, что смогу воспитать в тебе более возвышенную личность. Но при всем твоем образовании, тебя не поднять из этой основы, изначальной массы, не так ли?

— Вы просто чудовище, — сказал Робин, пораженный.

— У меня нет времени на это. — Профессор Ловелл закрыл словарь. — Ясно, что привозить тебя в Кантон было неправильной идеей. Я надеялся, что это напомнит тебе, как тебе повезло, но это только запутало тебя.

— Я не запутался…

— Мы переоценим твое положение в Вавилоне, когда вернемся. — Профессор Ловелл жестом указал на дверь. — А пока, я думаю, тебе следует немного поразмыслить. Представь, Робин, что остаток жизни ты проведешь в Ньюгейте. Ты можешь сколько угодно разглагольствовать о пороках коммерции, если будешь делать это в тюремной камере. Ты бы предпочел это?

Руки Робина сжались в кулаки.

— Назовите ее имя.

Бровь профессора Ловелла дернулась. Он снова жестом указал на дверь.

— Это все.

— Скажи ее имя, ты трус.

— Робин.

Это было предупреждение. Именно здесь его отец провел черту. Все, что Робин сделал до сих пор, могло быть прощено, если бы он только отступил; если бы он только принес свои извинения, склонился перед авторитетом и вернулся к наивной, невежественной роскоши.

Но Робин так долго прогибался. И даже позолоченная клетка оставалась клеткой.

Он шагнул вперед.

— Отец, назови ее имя.

Профессор Ловелл отодвинул свой стул и встал.

Происхождение слова «гнев» было тесно связано с физическими страданиями. Сначала гнев был «недугом», как означало древнеисландское angr, а затем «болезненным, жестоким, суровым» состоянием, как означало древнеанглийское enge, которое, в свою очередь, произошло от латинского angor, что означало «удушение, страдание, бедствие». Гнев был удушением. Гнев не давал тебе сил. Он сидел у тебя на груди; он сдавливал твои ребра, пока ты не чувствовал себя зажатым, задушенным, без вариантов. Гнев кипел, а затем взрывался. Гнев был сдавливанием, а последующая ярость — отчаянной попыткой дышать.

А ярость, конечно же, происходила от безумия.[98]

После этого Робин часто думал, не увидел ли профессор Ловелл что-то в его глазах, огонь, о котором он и не подозревал, что его сын им обладает, и не это ли — его пораженное осознание того, что его лингвистический эксперимент обрел собственную волю, — побудило Робина, в свою очередь, действовать. Он отчаянно пытался оправдать свой поступок самообороной, но такое оправдание опиралось на детали, которые он с трудом мог вспомнить, детали, которые он не был уверен, не выдумал ли он, чтобы убедить себя, что на самом деле не убил хладнокровно своего отца.

Снова и снова он спрашивал себя, кто первый двинулся с места, и это мучило его до конца дней, потому что он действительно не знал.

Он знал вот что: профессор Ловелл резко встал. Его рука потянулась к карману. И Робин, то ли отражая, то ли провоцируя его, сделал то же самое. Он потянулся к переднему карману, где хранил брусок, убивший Эвелину Брук. Он не представлял, что может сделать этот брусок, — в этом он был уверен. Он произнес «пара слов», потому что это были единственные слова, которые пришли ему на ум, чтобы описать этот момент, его безграничность. Он подумал о том, как кочерга профессора Ловелла снова и снова ударялась о его ребра, когда он лежал, свернувшись калачиком, на полу библиотеки, слишком испуганный и растерянный, чтобы закричать. Он подумал о Гриффине, бедном Гриффине, которого в более раннем возрасте, чем он сам, вывезли в Англию; разжевали и выбросили, потому что он не запомнил достаточно родного языка. Он подумал о вялых людях в опиумном притоне. Он думал о своей матери.

Он не думал о том, как брус будет распирать грудь его отца. Конечно, какая-то его часть должна была знать, потому что слова приводили в действие брусья, только если ты их имел в виду. Если ты только произносил слоги, они не имели никакого эффекта. И когда он мысленно видел иероглиф, видел бороздки, выгравированные в блестящем серебре, и произносил вслух слово и его перевод, он должен был думать о том, что это сделает.

Bào: взорваться, вырваться наружу тем, что уже невозможно сдержать.

Но только когда профессор Ловелл упал на пол, когда воздух наполнился пьянящим, солоноватым ароматом крови, Робин понял, что он сделал.

Он упал на колени.

— Сэр?

Профессор Ловелл не шевелился.

— Отец? — Он схватил профессора Ловелла за плечи. Горячая, мокрая кровь потекла по его пальцам. Она не останавливалась, она была повсюду, бесконечным фонтаном вырываясь из этой развалины груди.

— Diē?

Он не знал, что заставило его произнести это слово, слово, обозначающее отца. Возможно, он думал, что это ошеломит профессора Ловелла, что один только шок вернет его к жизни, что он сможет вернуть душу своего отца в его тело, назвав то, что они никогда не называли. Но профессор Ловелл был не жив, его не было, и как бы сильно Робин ни тряс его, кровь не переставала литься.

— Дие, — повторил он. И тут из его горла вырвался смех; истерический, беспомощный, потому что это было так смешно, так метко, что романизация имени отца содержала те же буквы, что и смерть в английском языке. И профессор Ловелл был так ясно, неопровержимо мертв. От этого нельзя было отступить. Больше нельзя было притворяться.

— Робин?

Кто-то стукнул в дверь. Ошеломленный, не думая, Робин встал и открыл дверь. Рами, Летти и Виктория ввалились внутрь, раздался шум голосов:

— О, Робин, ты…

— Что происходит…

— Мы слышали крики, мы подумали…

Затем они увидели тело и кровь. Летти издала приглушенный крик. Виктория поднесла руки ко рту. Рами несколько раз моргнул, затем очень тихо произнес:

— О.

Летти спросила, очень слабо:

— Он?..

— Да, — прошептал Робин.

В каюте воцарилась тишина. В ушах у Робина звенело; он поднес руки к голове, но тут же опустил их, потому что они были ярко-алыми и с них капало.

— Что случилось?.. — отважилась Виктория.

— Мы поссорились. — Робин едва мог вымолвить эти слова. Ему было трудно дышать. Чернота давила на края его зрения. Его колени очень ослабли, и он очень хотел сесть, но пол был залит растекающейся лужей крови. — Мы поссорились, и…

— Не смотрите, — приказал Рами.

Никто не послушался. Все замерли на месте, устремив взгляды на неподвижного профессора Ловелла, когда Рами опустился на колени рядом с ним и прижал два пальца к его шее. Прошло долгое мгновение. Рами пробормотал молитву под дыхание — «Инна лиллахи ва инна илайхи Раджи'ун» — и затем провел руками по векам профессора Ловелла, чтобы закрыть их.

Он очень медленно выдохнул, на мгновение прижал руки к коленям, а затем встал.

— Что теперь?

Книга IV

Глава девятнадцатая

«Прежде всего величайшую ложь и о самом великом неудачно выдумал тот, кто сказал, будто Уран совершил поступок, упоминаемый Гесиодом, и будто Кронос ему отомстил. О делах же Кроноса и о мучениях, перенесенных им от сына, даже если бы это было верно, я не считал бы нужным с такой легкостью рассказывать тем, кто еще неразумен и молод, — гораздо лучше обходить это молчанием…»[99]

ПЛАТОН, «Государство»

— Держите его в каюте, — сказала Виктория с удивительным спокойствием, хотя слова, которые вырвались у нее изо рта, были совершенно безумными. — Мы просто… завернем его в эти простыни и не будем его видеть, пока не вернемся в Англию…

— Мы не можем прятать тело в течение шести недель, — прокричала Летти.

— Почему?

— Оно сгниет!

— Это справедливо, — сказал Рами. — Моряки плохо пахнут, но они не так уж плохо пахнут.

Робин была ошеломлена тем, что первым их побуждением было обсудить, как спрятать тело. Это не меняло ни того факта, что он только что убил своего отца, ни того, что он, возможно, вовлекал всех их в убийство, ни того, что алые пятна покрывали стены, пол, его шею и руки. Но они говорили так, словно это был вопрос, который нужно было только решить, — сложный перевод, который можно было разрешить, если только найти нужный оборот речи.

— Хорошо, вот что мы сделаем. — Виктория прижала ладони к вискам и глубоко вздохнула. — Мы как-нибудь избавимся от тела. Я не знаю как, но мы придумаем способ. Потом, когда мы причалим…

— Как мы скажем команде, чтобы они оставили его в покое на шесть недель? — потребовала Летти.

— Девять недель, — сказала Виктория.

— Что?

— Это не один из быстрых клиперов, — сказала Виктория. — Это займет девять недель.

Летти прижала ладони к глазам.

— Ради всего святого.

— Как? — спросила Виктория. — Мы скажем им, что у него какая-то зараза. Ну, не знаю, какая-нибудь страшная болезнь… Робин, придумай что-нибудь экзотическое и отвратительное, что отпугнет их. Скажи, что он подхватил что-то в трущобах, и они все будут слишком напуганы, чтобы войти.

Наступило короткое молчание. Все должны были признать, что это была довольно хорошая логика; или, по крайней мере, не сразу стало ясно, что это чушь.

— Отлично. — Рами начал вышагивать взад и вперед по небольшому участку деревянного пола, который не был залит кровью. — О, небеса… Аллах простит нас. — Он потер глаза. — Ладно, да, это может сработать. Предположим, мы будем держать это в секрете, пока не вернемся в Лондон. Что тогда?

— Легко, — сказала Виктория. — Мы скажем, что он умер во время путешествия. Возможно, во время сна. Только мы не можем пригласить корабельного врача для вскрытия, потому что риск заражения слишком велик. Мы попросим гроб, в который набьем кучу — не знаю, книг, завернутых в одежду, — а потом отнесем его и избавимся от него.

— Это бред, — сказала Летти. — Это абсолютное безумие.

— У тебя есть идея получше? — спросила Виктория.

Летти на мгновение замолчала. Робин был абсолютно уверен, что она будет настаивать на том, чтобы они сдались, но потом она вскинула руки и сказала:

— Мы можем просто выбросить его за борт средь бела дня, сказать, что он случайно утонул, и тогда все увидят его смерть, и мы не будем казаться подозрительными…

— О, и это не подозрительно? — спросил Рами. — Мы просто затащим этот окровавленный труп на палубу, сделаем вид, что он идет сам по себе, а потом бросим его в волны, где любой сможет увидеть зияющую дыру, в которой должно быть его сердце? Так мы докажем свою невиновность? Прояви немного творчества, Летти, мы должны сыграть все правильно…

Наконец-то Робин нашел нужный термин.

— Нет. Нет, это безумие, я не могу позволить… Вы все не можете… — Он продолжал спотыкаться о свои слова. Он сделал глубокий вдох, успокоил свой язык. — Я сделал это. Я скажу капитану, я сдамся, и все.

Рами насмехался.

— Ну, об этом не может быть и речи.

— Не будь идиотом, — сказал Робин. — Ты будешь замешан, если…

— Мы все будем замешаны, независимо от этого, — сказала Виктория. — Мы все иностранцы, возвращающиеся из чужой страны на корабле с мертвым белым человеком. — Это заявление исключало Летти, но никто не поправил ее. — Не существует мира, в котором вы сидите в тюрьме, а остальные гуляют на свободе. Вы это понимаете, верно? Либо мы защитим тебя, либо проклянем себя.

— Это так, — твердо сказал Рами. — И никто из нас не позволит тебе сесть в тюрьму, Птичка. Мы все будем хранить молчание, хорошо?

Только Летти молчала. Виктория подтолкнула ее.

— Летти?

Летти так побледнела, что стала похожа на бескровный труп на полу.

— Я… да. Все в порядке.

— Ты можешь идти, Летти, — сказала Робин. — Тебе не нужно слышать…

— Нет, я хочу быть здесь, — сказала Летти. — Я хочу знать, что будет дальше. Я не могу просто позволить вам всем… Нет. — Она зажмурила глаза и покачала головой, затем снова открыла глаза и очень медленно, как будто только что пришла к решению, объявила: — Я в этом. С тобой. Со всеми вами.

— Хорошо, — бодро сказал Рами. Он вытер руки о брюки, затем возобновил свои шаги. — Вот что я думаю. Мы не должны были быть на этом судне. Изначально мы должны были вернуться четвертого числа, помните? Никто не ожидает нашего возвращения до этого времени, а значит, никто не будет искать его, когда мы сойдем на берег.

— Верно. — Виктория кивнула, затем подхватила ход его мыслей. Наблюдать за ними было очень страшно. Они становились все увереннее по мере того, как говорили. Казалось, что они просто сотрудничают в групповом переводе, обыгрывая гениальность друг друга. — Ясно, что самый простой способ попасться — это мельком увидеть тело. Поэтому нашей первоочередной задачей, как я уже сказал, должно стать избавление от него как можно скорее — как только на улице стемнеет. Затем, до конца плавания, мы будем говорить всем, что он болен. Никто не боится чужих болезней больше, чем моряки, не так ли? Как только мы проболтаемся, что он болен чем-то, что они могут подхватить, я гарантирую вам, что никто не подойдет к этой двери в течение нескольких недель. А значит, все, о чем мы должны беспокоиться, это о том, чтобы он попал в воду.

— Ну, и отмыть всю эту кровь, — сказал Рами.

Безумие, подумал Робин. Это было безумие, и он не мог понять, почему никто не смеется, почему все, казалось, очень серьезно обдумывают идею затащить тело своего профессора на два лестничных пролета и бросить его в море. Все они были уже не в том состоянии, чтобы удивляться. Шок прошел, и сюрреалистическое превратилось в практическое. Они говорили не об этике, а о логистике, и от этого у Робина возникло ощущение, что они попали в перевернутый мир, где все бессмысленно, и ни у кого, кроме него, не было с этим проблем.

— Робин? — спросил Рами.

Робин моргнул. Все они смотрели на него с очень обеспокоенным выражением лица. Он понял, что это был не первый раз, когда к нему обращались.

— Я сожалею… что?

— Что ты думаешь? — мягко спросила Виктория. — Мы собираемся сбросить его за борт, хорошо?

— Я… ну, я думаю, это сработает, я просто… — Он покачал головой. В его ушах стоял очень громкий звон, и ему было трудно собраться с мыслями. — Извините, я просто… никто из вас не собирается спрашивать меня, почему?

Вокруг пустые взгляды.

— Просто — вы все подписались, чтобы помочь мне скрыть убийство? — Робин не мог удержаться от того, чтобы все его высказывания не превратились в вопросы. Весь мир сейчас казался ему одним большим вопросом, на который невозможно ответить. — И вы даже не хотите спросить, как или почему?

Рами и Виктория обменялись взглядами. Но первой ответила Летти.

— Думаю, мы все понимаем, почему. — Ее горло пульсировало. Он не мог расшифровать выражение ее лица — это было то, чего он никогда не видел на ней раньше, какая-то странная смесь жалости и решимости. — И если честно, Робин, я думаю, что чем меньше мы об этом говорим, тем лучше.

Уборка в каюте прошла быстрее, чем Робин опасался. Летти добилась от команды швабры и ведра, заявив, что ее вырвало от морской болезни, а остальные предоставили несколько предметов одежды, чтобы впитать кровавую воду.

Затем встал вопрос об утилизации. Они решили, что затолкать профессора Ловелла в сундук — лучший шанс доставить его тело на верхнюю палубу без сомнений. Перемещение наверх было игрой на затаенном дыхании и продвижении по сантиметрам. Виктория бросалась вперед каждые несколько секунд, проверяла, нет ли кого-нибудь в поле зрения, а затем судорожно давала команду Робину и Рами подтащить сундук еще на несколько ступенек. Летти караулила на верхней площадке, изображая ночную прогулку на свежем воздухе.

Каким-то образом они дотащили сундук до края перил, не вызвав подозрений.

— Хорошо. — Робин снял крышку с багажника. Первоначально они думали выбросить весь сундук, но Виктория проницательно заметила, что дерево плавает. Робин боялся смотреть вниз; он хотел, если возможно, сделать это, не глядя на лицо отца. Быстрее, пока никто не увидел…

— Подожди, — сказал Рами. — Мы должны утяжелить его, иначе он будет болтаться.

Робин вдруг увидел, как тело профессора Ловелла плывет вслед за кораблем, привлекая толпу моряков и чаек. Он боролся с волной тошноты.

— Почему ты не сказал об этом раньше?

— Я был немного в панике, понятно?

— Но ты казался таким спокойным…

— Я умею действовать в чрезвычайных ситуациях, Птичка, но я не Бог.

Глаза Робина метались по палубе в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить якорем: весла, деревянные ведра, запасные доски — черт возьми, почему на корабле все предназначено для плавания?

Наконец он нашел кучу веревок, перевязанных узлами, похожими на гири. Он помолился, чтобы она не понадобилась для чего-то важного, и потащил ее к сундуку. Закрепить веревку вокруг профессора Ловелла было сущим кошмаром. Его тяжелые, окоченевшие конечности двигались с трудом; казалось, что труп активно сопротивляется им. Веревка, к ужасу, зацепилась за открытые и зазубренные ребра. Потные от страха руки Робина то и дело соскальзывали; прошло несколько мучительных минут, прежде чем им удалось плотно обмотать веревку вокруг рук и ног профессора. Робин хотел быстро завязать узел и покончить с этим, но Рами настаивал, чтобы они не торопились; он не хотел, чтобы веревки распутались, как только тело окажется в воде.

— Хорошо, — наконец прошептал Рами, дергая за веревку. — Этого должно хватить.

Каждый из них взял труп за один из концов — Робин за плечи, а Рами за ноги — и вытащил его из багажника.

— Один, — прошептал Рами. — Два…

На третьем взмахе они подняли тело профессора Ловелла над перилами и отпустили. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем они услышали всплеск.

Рами перегнулся через перила, внимательно вглядываясь в темные волны.

— Он ушел, — сказал он наконец. — Он не поднимается.

Робин не мог говорить. Пошатываясь, он сделал несколько шагов назад, и его вырвало на палубу.

Теперь, по указанию Рами, они просто вернулись в свои койки и вели себя нормально до конца плавания. Теоретически все просто. Но из всех мест, где можно совершить убийство, корабль в середине плавания должен был быть одним из худших. Убийца на улице мог, по крайней мере, бросить оружие и бежать из города. Но они застряли еще на два месяца на месте преступления, два месяца, в течение которых им приходилось поддерживать фикцию, что они не взорвали грудь человека и не выбросили его тело в океан.

Они старались сохранять видимость. Они совершали ежедневные прогулки по палубе, развлекали мисс Смит с ее утомительными расспросами, приходили на обед в столовую, трижды в день по часам, изо всех сил стараясь нагулять аппетит.

— Он просто неважно себя чувствует, — ответил Рами, когда повар спросил, почему он уже несколько дней не видел профессора Ловелла. — Он говорит, что не очень хочет есть — что-то вроде расстройства желудка, — но мы принесем ему что-нибудь поесть позже.

— Он сказал, в чем именно дело? — Повар был улыбчивым и общительным человеком; Робин не мог понять, назойлив он или просто дружелюбен.

— О, это целый ряд мелких симптомов, — спокойно соврал Рами. — Он жаловался на головную боль, заложенность носа, но в основном это тошнота. У него кружится голова, если он долго стоит, поэтому большую часть дня он проводит в постели. Спит довольно много. Возможно, морская болезнь, хотя по пути сюда у него не было никаких проблем с этим.

— Интересно. — Повар на мгновение потер бороду, затем повернулся на пятках. — Вы ждите здесь.

Он быстрым шагом вышел из столовой. Они потрясенно смотрели на дверь. Неужели он что-то заподозрил? Он предупредил капитана? Он проверял каюту профессора Ловелла, чтобы подтвердить их историю?

— Итак, — пробормотал Рами, — нам бежать или?..

— И куда бежать? — шипела Виктория. — Мы посреди океана!

— Мы могли бы опередить его до каюты Ловелла, возможно…

— Но там ничего нет, мы ничего не можем сделать…

— Ш-ш-ш, — Летти кивнула через плечо. Повар уже возвращался в столовую, держа в одной руке маленький коричневый пакетик.

— Засахаренный имбирь. — Он протянул его Робину. — Хорошо помогает при расстройстве желудка. Вы, ученые, всегда забываете принести свой собственный.

— Спасибо. — Сердце забилось, Робин взял пакетик. Он изо всех сил старался, чтобы его голос был ровным. — Я уверен, он будет очень благодарен.

К счастью, никто из членов экипажа не задавался вопросом о местонахождении профессора Ловелла. Моряки не слишком интересовались повседневными делами ученых, за перевозку которых им платили гроши; они были более чем счастливы делать вид, что их вообще не существует. Мисс Смит была совсем другой. Она, скорее всего, от скуки, отчаянно настойчиво пыталась сделать себя полезной. Она беспрестанно спрашивала о температуре профессора Ловелла, звуках его кашля, цвете и составе его стула.

— Я видела свою долю тропических болезней, — сказала она. — Что бы у него ни было, я наверняка видела это среди местных жителей. Дайте мне только взглянуть на него, и я его вылечу.

Каким-то образом они убедили ее, что профессор Ловелл одновременно очень заразен и болезненно застенчив. («Он не останется наедине с незамужней женщиной, — торжественно поклялась Летти. — Он будет в ярости, если мы вас туда пустим»). Тем не менее, мисс Смит настояла на том, чтобы они присоединились к ней в ежедневной молитве за его здоровье, во время которой Робину потребовалось все его силы, чтобы не срыгнуть от чувства вины.

Дни были ужасно длинными. Время ползло, когда каждая секунда таила в себе ужасную непредвиденную ситуацию, вопрос: выберемся ли мы? Робина постоянно тошнило. Тошнота была совсем не похожа на кипящее беспокойство морской болезни; это была злобная масса вины, грызущая его желудок и когтями впивающаяся в горло, ядовитая тяжесть, от которой было трудно дышать. Попытки расслабиться или отвлечься не помогали; когда он опускал руки и терял бдительность, тошнота усиливалась. Тогда гул в ушах становился все громче и громче, а чернота просачивалась в границы зрения, превращая мир в размытое пятно.

Ведение себя как личность требовало огромной концентрации внимания. Иногда единственное, что он мог сделать, — это не забывать дышать, тяжело и ровно. Ему приходилось мысленно выкрикивать мантру — все хорошо, все хорошо, ты в порядке, они не знают, они думают, что ты просто студент, а он просто болен — но даже эта мантра грозила выйти из-под контроля; стоило ему хоть на секунду ослабить концентрацию, как она превращалась в правду — ты убил его, ты продырявил его грудь, и его кровь на книгах, на твоих руках, скользкая, влажная, теплая…

Он боялся своего подсознания, боялся позволить ему блуждать. Он не мог ни на чем остановиться. Каждая мысль, проходящая через его разум, превращалась в хаотическое нагромождение вины и ужаса, и всегда сходилась к одному и тому же мрачному рефрену:

Я убил своего отца.

Я убил своего отца.

Я убил своего отца.

Он мучительно представлял себе, что может случиться с ними, если их поймают. Он так живо представлял себе эти сцены, что они казались ему воспоминаниями: короткий и проклятый суд, отвратительные взгляды присяжных, кандалы на запястьях и, если не виселица, то долгое, многолюдное, жалкое путешествие в исправительную колонию в Австралии.

Он никак не мог взять в толк, каким действительно мимолетным был момент убийства — не более доли секунды импульсивной ненависти, одной произнесенной фразы, одного броска. В «Аналектах Конфуция»[100] утверждалось, что sìbùjíshé[101], что даже колесница с четырьмя лошадьми не может поймать слово, произнесенное однажды, что сказанное слово безвозвратно. Но это казалось большой уловкой времени. Казалось несправедливым, что столь незначительное действие может иметь столь гулкие последствия. То, что разрушило не только его мир, но и мир Рами, Летти и Виктории, должно было занять, казалось, не меньше минуты; должно было потребовать многократных усилий. Правда убийства имела бы больше смысла, если бы он стоял над телом своего отца с тупым топором, раз за разом обрушивая его на череп и грудь, пока кровь не забрызгала бы лица обоих. Что-то жестокое, что-то продолжительное, настоящее проявление чудовищного намерения.

Но это совсем не описывало того, что произошло. Это не было жестоко. Это не потребовало усилий. Все произошло так быстро, что он даже не успел ничего обдумать. Он вообще не мог вспомнить, как действовал. Мог ли ты задумать убийство, если не помнишь, что хотел его совершить?

Но что это был за вопрос? Какой смысл разбираться, желал он смерти отца или нет, когда его разрушенный труп неопровержимо, необратимо опустился на дно океана?

Ночи были гораздо хуже дней. Дни, по крайней мере, давали возможность временно отвлечься на прогулки на свежем воздухе, на океанские волны и туманные брызги. Ночью, когда он был прикован к гамаку, была только неумолимая темнота. Ночи означали мокрые от пота простыни, озноб и дрожь, и даже не было возможности уединиться, чтобы постонать и покричать вслух. Робин лежал, подтянув колени к груди и приглушая обеими руками свое судорожное дыхание. Когда ему удавалось заснуть, его сны были обрывочными и ужасающе яркими, в них пересматривался каждый эпизод того последнего разговора вплоть до разрушительного финала. Но детали продолжали меняться. Какие последние слова произнес профессор Ловелл? Как он смотрел на Робина? Действительно ли он подошел ближе? Кто двинулся первым? Была ли это самооборона или упреждающий удар? Есть ли разница? Он разрушил собственную память. Бодрствуя и засыпая, он рассматривал один и тот же момент с тысячи разных сторон, пока действительно не перестал понимать, что произошло.

Он хотел, чтобы все мысли прекратились. Он хотел исчезнуть. Ночью черные, бесконечные волны казались утопией, и он хотел только одного — броситься на берег, чтобы океан поглотил его и его вину в своих уничтожающих глубинах. Но это только обречет на гибель других. Как это будет выглядеть: один студент утонул, а их профессор погиб? Никакие оправдания, какими бы изобретательными и правдивыми они ни были, не смогли бы избавить их от этого.

Но если смерть не была вариантом, возможно, наказание все же было.

— Я должен признаться, — прошептал он Рами однажды бессонной ночью. Это единственный выход, мы должны покончить с этим…

— Не будь идиотом, — сказал Рами.

Он в бешенстве выскочил из своего гамака.

— Я серьезно, я иду к капитану…

Рами вскочил и поймал его в проходе.

— Птичка, вернись назад.

Робин попытался протиснуться мимо Рами к лестнице. Рами тут же ударил его по лицу. Это как-то успокоило его, хотя бы из-за шока — ослепительная белая боль стерла все из его сознания, всего на несколько секунд, достаточно долго, чтобы успокоить его колотящееся сердце.

— Теперь мы все замешаны, — шипел Рами. — Мы убрали в той комнате. Мы спрятали тело для тебя. Чтобы защитить тебя. Мы все солгали уже дюжину раз; мы соучастники этого преступления, и если ты пойдешь к палачу, ты обречешь на смерть всех нас. Ты понял?

Наказанный, он повесил голову и кивнул.

— Хорошо, — сказал Рами. — Теперь возвращайся в постель.

Единственным плюсом всего этого гротескного дела было то, что они с Рами наконец-то помирились. Акт убийства преодолел пропасть между ними, развенчал обвинения Рами в соучастии и трусости. Не имело значения, что это был несчастный случай и что Робин немедленно взял бы свои слова обратно, если бы мог. У Рами больше не было идеологических оснований обижаться на него, ведь между ними только один из них убил колонизатора. Теперь они были соучастниками, и это сблизило их как никогда. Рами взял на себя роль утешителя и советчика, свидетеля его признаний. Робин не знал, почему он решил, что если высказать свои мысли, то что-то изменится к лучшему, ведь произнесенное вслух только еще больше запутало его, но он был отчаянно благодарен Рами за то, что тот хотя бы выслушал его.

— Ты считаешь меня злым? — спросил он.

— Не будь смешным.

— Ты часто так говоришь.

— Ты часто бываешь смешным. Но ты не злой.

— Но я убийца, — сказал он, затем повторил, потому что слова были настолько абсурдны, что сам процесс образования гласных казался причудливым. — Я отнял жизнь. С полным размышлением, с полным намерением — я знал, что сделает с ним бар, и я бросил его, и я смотрел, как он ломает его тело, и в тот момент, когда я еще не сожалел об этом, я был доволен тем, что сделал. Это не было случайностью. Неважно, как бы мне сейчас хотелось вернуть все назад — я хотел его смерти, и я убил его. — Он вздрогнул и вздохнул. — Неужели я — каким человеком нужно быть, чтобы сделать это? Злодеем. Черносердечным негодяем. А как еще это происходит, Рами? Здесь нет промежуточного варианта. Нет правил, по которым это можно простить, не так ли?

Рами вздохнул.

— Тот, кто отнимет жизнь, будет выглядеть так, как будто он убил все человечество. Так говорит Коран.

— Спасибо, — пробормотал Робин. — Это утешает.

— Но в Коране также говорится о бесконечном милосердии Аллаха. — Рами на мгновение замолчал. — И я думаю… ну, профессор Ловелл был очень плохим человеком, не так ли? Ты действовал в целях самообороны, не так ли? И то, что он сделал с тобой, с твоим братом, с вашими матерями… возможно, он действительно заслуживал смерти. Возможно, тот факт, что ты убил его первым, предотвратил причинение невысказанного вреда другим. Но это не тебе решать. Это решение Бога.

— Тогда что же мне делать? — жалобно спросил Робин. — Что мне делать?

— Ты ничего не можешь сделать, — сказал Рами. — Он мертв, ты убил его, и ты ничего не можешь сделать, чтобы изменить это, кроме как молить Бога о прощении. — Он сделал паузу, постукивая пальцами по колену. — Но теперь вопрос в том, как защитить Викторию и Летти. И твоя сдача в полицию не поможет, Птичка. Как и твои терзания по поводу своей ценности как человека. Ловелл мертв, а ты жив, и, возможно, так было угодно Богу. И это единственное утешение, которое я могу предложить.

Все четверо по очереди теряли рассудок. В этой игре существовало негласное правило: одному из них разрешалось срываться по очереди, но не всем сразу, так как обязанность здравомыслящих голов заключалась в том, чтобы уговорить сумасшедшего.

Любимым способом Рами впасть в панику было озвучить все свои тревоги в экстравагантных, невероятно конкретных деталях.

— Кто-то пойдет к нему в каюту, — объявил он. — Им нужно будет задать ему вопрос — что-нибудь бессмысленное, что-нибудь о дате прибытия или об оплате за проезд. Только его там не будет, и они спросят нас об этом, и, наконец, у кого-то возникнут подозрения, и они обыщут весь корабль, а мы сделаем вид, что понятия не имеем, куда он делся, и нам не поверят, а потом они найдут пятна крови…

— Пожалуйста, — сказала Виктория. — Пожалуйста, ради всего святого, остановись.

— Потом нас отправят в Ньюгейт, — продолжал Рами, интонируя величественно, словно рассказывая эпическую поэму, — и колокол Святого Гроба прозвонит двенадцать раз, и снаружи соберется огромная толпа, а на следующее утро нас повесят, одного за другим…

Единственным способом заставить Рами остановиться было позволить ему закончить изложение всей этой больной фантазии, что он всегда и делал, с каждым разом все более и более смехотворными описаниями их казней. На самом деле они приносили Робину некоторое облегчение — в каком-то смысле это было расслабляюще, представлять самое худшее, что может случиться, поскольку это снимало ужас от неизвестности. Но Викторию это только раззадоривало. Всякий раз, когда происходили эти разговоры, она не могла уснуть. Тогда наступала ее очередь терять голову, и она будила их в четыре утра, шепча, что ей неловко мешать Летти спать, и они должны были сидеть с ней на палубе, рассказывая бессмысленные истории обо всем, что приходило в голову — о пении птиц, Бетховене, сплетнях в управлении — до рассвета.

Сложнее всего было справиться с дурными приступами Летти. Ведь Летти, одна среди них, не понимала, почему Рами и Виктория с такой готовностью встали на защиту Робина. Она полагала, что они защищали Робин, потому что были друзьями. Единственный мотив, который она понимала, заключался в том, что она видела, как профессор Ловелл забрал у Робина воротничок в Кантоне, а жестокие отцы были чем-то общим для них с Робином.

Но поскольку она считала смерть профессора Ловелла единичным случаем, а не вершиной айсберга, она постоянно пыталась исправить их ситуацию.

— Должны быть способы признаться, — повторяла она. — Мы можем сказать, что профессор Ловелл ранил Робин, что это была самооборона? Что он сошел с ума от стресса, что это он все начал, а Робин просто пыталась убежать? Мы все дадим показания, все это правда, они должны будут оправдать его — Робин, что ты думаешь?

— Но это не то, что произошло, — сказал Робин.

— Но ты можешь сказать, что все так и было…

— Это не сработает, — настаивал Рами. — Это слишком опасно, и более того, это риск, на который нам совершенно не нужно идти.

Как они могли сказать ей, что она бредит? Что это безумие — представить, что британская правовая система действительно нейтральна, что их ждет справедливый суд, что люди, похожие на Робина, Рами и Викторию, могут убить белого оксфордского профессора, выбросить его тело за борт, лгать об этом неделями, а потом уйти невредимыми? Что тот факт, что она явно верила во все это, был лишь доказательством того, что они жили в совершенно разных мирах?

Но поскольку они не могли сказать ей правду, Летти не успокоилась.

— У меня есть новая идея, — объявила она после того, как они отклонили ее предложение о самозащите. — Итак, как вы все, наверное, знаете, мой отец — очень важный человек…

— Нет, — сказал Рами.

— Просто дайте мне закончить. Мой отец был довольно влиятельным в свое время.

— Твой отец — адмирал в отставке, ушедший на покой…

— Но он все еще знает людей, — настаивала Летти. — Он мог бы оказать некоторые услуги…

— Какого рода услуги? — потребовал Рами. — «Здравствуйте, судья Блэттерс, дело вот в чем: у моей дочери и ее грязных иностранных друзей убили профессора — человека, крайне важного для Империи, как в финансовом, так и в дипломатическом плане, — поэтому, когда они предстанут перед судом, мне нужно, чтобы вы просто объявили их невиновными…»

— Это не обязательно должно быть так, — огрызнулась Летти. — Я хочу сказать, что если мы расскажем ему, что произошло, и объясним, что это несчастный случай…

— Несчастный случай? — повторил Рами. — Ты уже скрывала несчастные случаи? Они просто смотрят в другую сторону, когда богатые белые девочки убивают людей? Так это работает, Летти? Кроме того, разве ты не в отношениях с адмиралом?

Ноздри Летти раздувались.

— Я только пытаюсь помочь.

— Мы знаем, — быстро сказал Робин, отчаянно пытаясь разрядить напряжение. — И я благодарен, правда. Но Рами прав. Думаю, будет лучше, если мы будем держать все это в тайне.

Летти, неподвижно глядя на стену, ничего не сказала.

Каким-то образом им удалось вернуться в Англию. Прошло два месяца, и однажды утром они проснулись, увидев на горизонте Лондон, окутанный знакомой мрачной серостью.

Симулировать болезнь профессора Ловелла на протяжении всего путешествия оказалось проще, чем ожидала даже Виктория; очевидно, очень легко убедить целый корабль в том, что у оксфордского профессора удивительно слабое телосложение. Джемайма Смит, несмотря на все свои старания, в конце концов устала от своей зажатой компании и не делала никаких попыток затянуть их расставание. При высадке моряки не сказали ни слова на прощание. Никто не обратил особого внимания на четырех изможденных путешествием студентов, пробирающихся через Легальные набережные, когда нужно было разгрузить товар и получить оплату.

— Мы отправили профессора к лекарю, — сказала Летти капитану, когда они проходили мимо него по докам. — Он сказал… а, поблагодарить вас за спокойное путешествие.

Капитан выглядел слегка озадаченным этими словами, но пожал плечами и отмахнулся от них.

— Спокойное путешествие? — пробормотал Рами. — Гладкое путешествие?

— Я не могла придумать, что еще сказать!

— Замолчи и иди пешком, — шипела Виктория.

Робин был уверен, что все, что они делали, кричало «Убийцы!», пока они тащили свои чемоданы по доскам. В любой момент, подумал он, еще один шаг, и вот оно — подозрительный взгляд, звук шагов, оклик: «Эй там! Стой!» Конечно, они не позволят им так просто сбежать с «Хелласа».

На берегу, всего в двенадцати футах от них, была Англия, было убежище, была свобода. Как только они достигнут этого берега, как только они исчезнут в толпе, они будут свободны. Но это было невозможно, конечно, — связи, соединяющие их с этой проклятой каютой, не могли быть так легко разорваны. Неужели?

Дощатый настил уступил место твердой земле. Робин оглянулся через плечо. Никто не следовал за ними. Никто даже не смотрел в их сторону.

Они сели на омнибус до северного Лондона, откуда взяли такси до Хэмпстеда. Они без долгих споров договорились, что по прибытии сначала проведут ночь в резиденции профессора Ловелла в Хэмпстеде — они приехали слишком поздно, чтобы успеть на поезд до Оксфорда, а Робин знал, что миссис Пайпер все еще в Иерихоне и что запасной ключ от поместья спрятан под цветочным горшком в саду. На следующее утро они сели на поезд до Паддингтона и вернулись в школу, как и планировали.

Во время плавания всем им пришло в голову, что остается один очевидный вариант: бежать, бросив все и покинув континент; сесть на пакетбот, направляющийся в Америку или Австралию, или вернуться в страны, из которых они были вырваны.

— Мы можем сбежать в Новый Свет, — предложил Рами. — Поехать в Канаду.

— Ты даже не говоришь по-французски, — сказала Летти.

— Это французский, Летти. — Рами закатил глаза. — Самая хлипкая дочь латыни. Насколько это может быть трудно?

— Нам придется найти работу, — заметила Виктория. — У нас больше не будет стипендии, как мы будем жить?

Это была хорошая мысль, которую они как-то упустили из виду. Годы получения надежной стипендии заставили их забыть о том, что им всегда хватало только на несколько месяцев; за пределами Оксфорда, в месте, где им больше не предоставляли жилье и питание, у них не будет ничего.

— Ну, а как другие люди находят работу? — спросил Рами. — Полагаю, ты просто идешь в магазин и отвечаешь на объявление?

— Ты должен быть учеником, — ответила Летти. — Думаю, есть период обучения, хотя это стоит денег…

— Тогда как найти торговца, который возьмет их на работу?

— Я не знаю, — сказала Летти, расстроившись. — Откуда мне знать? Я понятия не имею.

Нет, никогда не было никакой реальной возможности, что они покинут университет. Несмотря ни на что, несмотря на вполне реальный риск, что если они вернутся в Оксфорд, то их арестуют, проведут расследование и бросят в тюрьму или повесят, они не могли представить себе жизнь, не связанную с университетом. Ведь у них не было ничего другого. У них не было никаких навыков; у них не было ни силы, ни темперамента для ручного труда, и у них не было связей, чтобы найти работу. Самое главное, они не знали, как жить. Никто из них не имел ни малейшего представления о том, сколько стоит снять комнату, купить продуктов на неделю или обустроить себя в городе, не являющемся университетом. До сих пор обо всем этом заботились за них. В Хэмпстеде была миссис Пайпер, а в Оксфорде — скауты и постельные мастера. Робин, правда, с трудом объяснил бы, как именно нужно стирать белье.

Когда дело дошло до дела, они просто не могли думать о себе иначе, чем как о студентах, не могли представить себе мир, в котором они не принадлежали бы Вавилону. Вавилон был всем, что они знали. Вавилон был их домом. И хотя он знал, что это глупо, Робин подозревал, что он не единственный, кто в глубине души верил, что, несмотря ни на что, существует мир, в котором, когда все эти неприятности закончатся, когда будут сделаны все необходимые приготовления и все будет убрано под ковер, он все равно сможет вернуться в свою комнату на Мэгпай-лейн, проснуться под нежное пение птиц и теплый солнечный свет, проникающий через узкое окно, и снова проводить свои дни, корпя лишь над мертвыми языками.

Глава двадцатая

Благодаря помощи и информации, которую вы и мистер Джардин так любезно предоставили нам, мы смогли дать нашим военно-морским, военным и дипломатическим делам в Китае те подробные инструкции, которые привели к этим удовлетворительным результатам.

МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ПАЛЬМЕРСТОН, письмо Джону Абелю Смиту

Когда они вылезли из такси в Хэмпстеде, шел сильный дождь. Дом профессора Ловелла они нашли скорее благодаря удаче, чем чему-либо еще. Робин думал, что легко запомнит маршрут, но три года вдали от дома подпортили ему память больше, чем он предполагал, а из-за хлещущего дождя все дома выглядели одинаково: мокрые, блочные, окруженные грязной, стекающей листвой. Когда они наконец нашли кирпично-белый дом с лепниной, они были насквозь мокрые и дрожали.

— Держись. — Виктория оттащила Рами назад, как только он направился к двери. — Может, нам лучше обойти сзади? Вдруг нас кто-нибудь увидит?

— Если они нас увидят, значит, они нас увидят, это не преступление — быть в Хэмпстеде…

— Это преступление, если видно, что ты здесь не живешь…

— Привет!

Они все разом повернули головы, как испуганные котята. Женщина махала им с порога дома напротив.

— Привет, — позвала она снова. — Вы ищете профессора?

Они в панике посмотрели друг на друга; они не обговорили ответ на этот случай. Они хотели избежать любых ассоциаций с человеком, чье отсутствие вскоре вызовет большой интерес. Но как еще они могли оправдать свое присутствие в Хэмпстеде?

— Мы, — быстро сказал Робин, пока их молчание не стало подозрительным, — мы его студенты. Мы только что вернулись из-за границы — он сказал нам встретиться с ним здесь, когда мы вернемся, но уже поздно, а у дверей никого нет.

— Он, наверное, в университете. — Выражение лица женщины на самом деле было вполне дружелюбным; она казалась враждебной только потому, что кричала из-за дождя. — Он бывает здесь всего несколько недель в году. Оставайтесь здесь.

Она повернулась и поспешила обратно в дом. Дверь захлопнулась за ней.

— Черт возьми, — пробормотал Рами. — Что ты делаешь?

— Я подумала, что лучше держаться ближе к правде…

— Слишком близко к правде, не находишь? Что случится, если кто-нибудь спросит ее?

— Что ты тогда хочешь делать, бежать?

Но женщина уже выскочила обратно на улицу. Она бросилась к ним через дорогу, прикрываясь локтем от дождя. Она протянула Робину ладонь.

— Вот, держи. — Она раскрыла пальцы, показывая ключ. — Это его запасной. Он такой рассеянный — они попросили меня держать один под рукой на случай, если он потеряет свой. Бедняжки.

— Спасибо, — сказал Робин, ошеломленный их удачей. Затем его осенило воспоминание, и он сделал дикую догадку. — Вы миссис Клеменс, не так ли?

Она засияла.

— Конечно, я!

— Точно, точно — он сказал, чтобы мы попросили вас, если не сможем найти ключ. Только мы не могли понять, в каком доме вы находитесь.

— Хорошо, что я наблюдала за дождем. — Она широко, дружелюбно улыбнулась; всякая подозрительность, если она вообще была, исчезла с ее лица. — Мне нравится смотреть на улицу, когда я играю на фортепиано. Мир наполняет мою музыку.

— Верно, — повторил он, слишком взволнованный облегчением, чтобы осмыслить это заявление. — Ну, большое спасибо.

— О, ничего страшного. Звоните, если что-то понадобится. — Она кивнула сначала Робину, а затем Летти — казалось, она даже не заметила Рами и Викторию, за что, по мнению Робина, они могли быть только благодарны — и направилась обратно через улицу.

— Откуда ты знаешь? — пробормотала Виктория.

— Миссис Пайпер написала о ней, — сказал Робин, затаскивая свой чемодан в палисадник. — Сказала, что в доме поселилась новая семья, и что жена — одинокая и эксцентричная особа. Я думаю, она приходит сюда чаще всего после обеда на чай, когда профессор здесь.

— Ну, слава Богу, что ты пишешь своей экономке, — сказала Летти.

— Воистину, — сказал Робин и отпер дверь.

Робин не возвращался в дом в Хэмпстеде с тех пор, как уехал в Оксфорд, и казалось, что он сильно изменился за время его отсутствия. Он был гораздо меньше, чем он помнил, а может быть, он просто стал выше. Лестница не была такой бесконечной спиралью, а высокие потолки не вызывали такого тяжелого чувства одиночества. Внутри было очень темно; все шторы были задернуты, а на мебель натянуты простыни, чтобы защитить ее от пыли. Они немного поискали в темноте — миссис Пайпер всегда зажигала лампы и свечи, а Робин не знал, где она хранит спички. Наконец Виктория нашла в гостиной кремень и подсвечники, и оттуда им удалось разжечь камин.

— Скажи, Птичка, — сказал Рами. — Что это за… вещи?

Он имел в виду шинуазри. Робин огляделась. Гостиная была заполнена расписными веерами, свитками, фарфоровыми вазами, скульптурами и чайниками. Получалось аляповатое воссоздание кантонской чайной на фоне английской мебели. Неужели это всегда было здесь? Робин не знал, как он не заметил этого в детстве. Возможно, только что из Кантона, он не находил разделение двух миров столь очевидным; возможно, только теперь, после полного погружения в самый английский из университетов, у него появилось более острое чувство иностранного и экзотического.

— Полагаю, он был коллекционером, — сказал Робин. — О, теперь я точно помню — он любил рассказывать гостям о своих приобретениях, о том, откуда они прибыли и какова их особенная история. Он был очень горд.

— Как странно, — сказал Рами. — Любить вещи и язык, но ненавидеть страну.

— Не так странно, как вам кажется, — сказала Виктория. — В конце концов, есть люди, а есть вещи.

Поход на кухню не дал ничего съестного. Миссис Пайпер не стала бы запасаться провизией, пока она еще жила в Оксфорде. В доме в Хэмпстеде, вспоминает Робин, была постоянная проблема с крысами, которую так и не удалось решить, потому что профессор Ловелл ненавидел кошек, а миссис Пайпер терпеть не могла оставлять скоропортящиеся продукты на их милость. Рами нашел банку молотого кофе и банку соли, но без сахара. Они все равно сварили и выпили кофе. Он только усиливал голод, но, по крайней мере, помогал им быть начеку.

Робин не знала, зачем они убирают за собой, если хозяин этого места никогда не вернется домой, но все равно было неприятно оставлять беспорядок, когда раздался резкий стук в дверь. Они все вскочили. Стучавший сделал паузу, затем снова сильно постучал, три раза подряд.

Рами вскочил и потянулся за кочергой.

— Что ты делаешь? — шипела Летти.

— Ну, если они придут…

— Просто не открывай дверь, мы сделаем вид, что здесь никого нет…

— Но все огни включены, дурочка…

— Тогда сначала выгляни в окно…

— Нет, тогда они нас увидят…

— Алло? — Стук раздался в дверь. — Вы меня слышите?

Они вздохнули с облегчением. Это была всего лишь миссис Клеменс.

— Я открою. — Робин встал и бросил на Рами взгляд. — Убери это.

Их доброжелательная соседка стояла мокрая на пороге, держа в одной руке хлипкий, неэффективный зонтик, а в другой — крытую корзину.

— Я заметила, что вы не взяли с собой провизию. Он всегда оставляет кладовую пустой, когда уходит — проблема с крысами.

— Я… Понимаю. — Миссис Клеменс была очень разговорчивой. Робин надеялся, что она не захочет войти.

Когда он больше ничего не сказал, она протянула ему корзину.

— Я только что попросила мою девочку Фанни собрать все, что у нас есть под рукой. Здесь есть немного вина, твердый и мягкий сыр, утренний хлеб — боюсь, с корочкой — и немного оливок и сардин. Если вы хотите свежеиспеченный хлеб, вам придется повторить попытку утром, но дайте мне знать, если вы захотите прийти, чтобы я попросила Фанни послать за свежим маслом, оно у нас почти закончилось.

— Спасибо, — сказал Робин, весьма удивленный такой щедростью. — Это очень любезно с вашей стороны.

— Конечно, — быстро ответила миссис Клеменс. — Не могли бы вы сказать мне, когда вернется профессор? Мне нужно поговорить с ним о его живых изгородях.

Робин растерялся. — Я… не знаю.

— Разве вы не сказали, что придете раньше него?

Робин не знал, что ответить. Он смутно чувствовал, что чем меньше устных следов они оставят, тем лучше — он уже сказал капитану, что профессор Ловелл пошел впереди них, и они собирались сообщить факультету Вавилона, что профессор Ловелл все еще в Хэмпстеде, так что может быть очень опасно, если миссис Клеменс представит совсем другую версию. Но кто будет допрашивать все три стороны? Если бы полиция зашла так далеко, разве их четверых уже не задержали бы?

Летти пришла ему на помощь.

— Возможно, уже в понедельник, — сказала она, подталкивая его в сторону. — Но мы слышали в доках, что его корабль может задержаться — плохая погода над Атлантикой, вы знаете, — так что это может занять еще несколько недель.

— Как неудобно, — сказала миссис Клеменс. — Вы останетесь надолго?

— О, нет, мы возвращаемся в колледж завтра. Перед уходом мы оставим записку на столе в столовой.

— Очень предусмотрительно. Ну, спокойной ночи, — весело сказала миссис Клеменс и вышла обратно под дождь.

Они съели сыр и оливки за несколько секунд. Хлеб был твердым, и его пришлось жевать, что замедлило их, но через несколько минут и он был съеден. Затем они с тоской посмотрели на бутылку вина, понимая, что нужно быть начеку, и отчаянно желая напиться, пока Рами не взял на себя ответственность и не спрятал ее в кладовке.

К тому времени было уже половина одиннадцатого. В Оксфорде все они еще несколько часов не спали бы, корпели над заданиями или смеялись в комнатах друг друга. Но все они были измотаны и слишком напуганы, чтобы разойтись по отдельным спальням, поэтому они разыскали в доме все одеяла и подушки, которые смогли найти, и сложили их в гостиной.

Они решили спать посменно, чтобы один человек всегда бодрствовал и нес вахту. Никто из них не верил, что полиция может ворваться в двери, и неважно, что они мало что могли с этим поделать, если бы это случилось, но было приятно проявить хотя бы минимальную предусмотрительность.

Робин вызвался первым. Сначала никто из них не мог усидеть на месте, все дрожали от кофе и нервов, но вскоре усталость взяла верх, и через несколько минут их ропот беспокойства сменился глубоким ровным дыханием. Летти и Виктория примостились на диване, голова Виктории лежала на руке Летти. Рами спал на полу рядом с Робином, облокотившись на диван, как на защитную опору. От вида их всех вместе у Робина заныло в груди.

Он ждал полчаса, наблюдая, как вздымаются и опадают их груди, прежде чем решился встать. Он решил, что можно покинуть свой пост. Если что-то случится, он услышит это через весь дом — дождь уже ослаб до легкого стука, и в доме воцарилась смертельная тишина. Затаив дыхание, он на цыпочках вышел из гостиной и поднялся по лестнице в кабинет профессора Ловелла.

Там было так же тесно и грязно, как он помнил. В Оксфорде профессор Ловелл поддерживал в своем кабинете некое подобие порядка, но дома он позволял своим вещам превращаться в состояние управляемого хаоса. Свободные бумаги валялись на полу; книги были сложены стопками на полках, некоторые лежали открытыми, некоторые были закрыты засунутыми внутрь ручками, чтобы делать пометки на страницах.

Робин прошел через всю комнату к столу профессора Ловелла. Он никогда не стоял за ним, только сидел напротив, нервно сцепив руки на коленях. С другой стороны стол казался неузнаваемым. В правом углу стояла картина в рамке — нет, не картина, а дагерротип. Робин старался не присматриваться, но не мог не заметить очертания темноволосой женщины и двух детей. Он перевернул рамку.

Он пролистал свободные бумаги на столе. Ничего интересного — заметки о стихах династии Тан и надписях на костях оракула, оба исследовательских проекта, которыми, как Робин знал, занимался профессор Ловелл в Оксфорде. Он попробовал открыть ящик справа. Он ожидал, что тот будет заперт, но он без труда открылся. Внутри лежали пачки и пачки писем. Он вытащил их и поднес к свету одно за другим, не зная, что ищет и что ожидает увидеть.

Ему нужна была только фотография этого человека. Он хотел знать, кем был его отец.

Большая часть переписки профессора Ловелла была с преподавателями Вавилона и представителями различных торговых компаний — немного с Ост-Индской компанией, еще больше от представителей «Маньяк и Ко», но львиная доля была от людей из «Джардин и Мэтисон». Это было довольно интересно. Он читал все быстрее и быстрее, пробираясь через стопку, пропуская вступительные слова в поисках критических фраз, спрятанных в средних абзацах…

…Блокада Гютцлаффа может сработать… потребуется всего тринадцать военных кораблей, хотя вопрос во времени и расходах… Простая демонстрация силы… Линдси хочет пристыдить их дипломатическим уходом, но это, конечно, подвергнет опасности единственных оставшихся таможенных агентов… Доведи их до края, и они отступят… Не так уж трудно уничтожить флот, управляемый моряками, которые даже не знают, что такое пароходы…

Робин медленно выдохнул и откинулся в кресле.

Две вещи были ясны. Во-первых, не было никаких сомнений в том, что это за документы. Письмо преподобного Гютцлаффа четырехмесячной давности содержало подробную схему главных доков Кантона. На другой стороне был список всех известных кораблей китайского флота. Это были не гипотезы о китайской политике Британии. Это были военные планы. Эти письма включали подробные отчеты о береговой обороне цинского правительства, отчеты с подробным описанием количества джонок, защищающих военно-морские станции, количества и расположения фортов на близлежащих островах, и даже точное количество войск, размещенных на каждом из них.

Во-вторых, голос профессора Ловелла стал одним из самых «ястребиных» среди его собеседников. Поначалу у Робина зародилась глупая, беспочвенная надежда, что, возможно, эта война не была идеей профессора Ловелла, и что, возможно, он призывал их остановиться. Но профессор Ловелл весьма резко высказывался не только о многочисленных преимуществах такой войны (включая огромные лингвистические ресурсы, которые окажутся в его распоряжении), но и о легкости, с которой «китайцы, вялые и ленивые, с армией, не имеющей ни йоты храбрости или дисциплины, могут быть побеждены». Его отец был не просто ученым, оказавшимся втянутым в торговые войны. Он помогал их разрабатывать. Одно неотправленное послание, написанное аккуратной, крошечной рукой профессора Ловелла и адресованное лорду Пальмерстону, гласило:

Китайский флот состоит из устаревших джонок, чьи пушки слишком малы для эффективного прицеливания. У китайцев есть только один корабль, способный противостоять нашему флоту, — купленный у американцев торговый корабль «Кембридж», но у них нет моряков, способных управлять им. Наши агенты сообщают, что он простаивает в бухте. Мы быстро справимся с ним с помощью «Немезиды».

Сердце Робина билось очень быстро. Его охватило внезапное желание узнать все, что только возможно, определить все масштабы этого заговора. Он лихорадочно прочел всю пачку; когда письма закончились, он достал из левого ящика другую стопку корреспонденции. В ней обнаружилось много того же самого. Целесообразность войны никогда не была вопросом, только ее сроки и трудности убеждения парламента в необходимости действий. Но некоторые из этих писем датировались еще 1837 годом. Откуда Джардин, Мэтисон и Ловелл могли знать, что переговоры в Кантоне перерастут в военные действия более двух лет назад?

Но это было очевидно. Они знали, потому что таково было их намерение с самого начала. Они хотели военных действий, потому что им нужно было серебро, и без чудесных изменений в сознании императора Цин единственным способом получить его было направить оружие на Китай. Они планировали войну еще до отплытия. Они никогда не собирались вести добросовестные переговоры с комиссаром Линем. Эти переговоры были лишь предлогом для военных действий. Эти люди финансировали поездку профессора Ловелла в Кантон в качестве последней экспедиции перед внесением законопроекта в парламент. Эти люди рассчитывали на то, что профессор Ловелл поможет им выиграть короткую, жестокую, эффективную войну.

Что произойдет, когда они узнают, что профессор Ловелл больше не вернется?

— Что это?

Робин поднял голову. Рами стоял в дверях, зевая.

— У тебя остался час до твоей очереди, — сказал Робин.

— Не мог заснуть. И вообще, эти дежурства — ерунда, никто за нами сегодня не придет. — Рами присоединился к Робину за столом профессора Ловелла. — Копаемся, да?

— Смотри. — Робин постучал по буквам. — Прочитай это.

Рами взял одно письмо с самого верха стопки, пролистал его, а затем сел напротив Робина, чтобы внимательнее рассмотреть остальные.

— Боже правый.

— Это военные планы, — сказал Робин. — Все в этом замешаны, все, кого мы встретили в Кантоне — смотрите, вот письма преподобных Моррисона и Гютцлафа — они использовали свое прикрытие миссионеров, чтобы шпионить за цинскими военными. Гютцлафф даже подкупал информаторов, чтобы те сообщали ему подробности о дислокации китайских войск, о том, какие влиятельные китайские торговцы настроены против британцев, и даже о том, на какие ломбарды стоит совершить налет.

— Гютцлафф? — Рами фыркнул. — Правда? Я не знал, что этот немец способен на такое.

— Есть также памфлеты, призванные подстегнуть общественную поддержку войны — смотри, здесь Мэтисон называет китайцев «народом, отличающимся удивительной степенью имбецильности, скупости, тщеславия и упрямства». А здесь некто Годдард пишет, что развертывание военных кораблей будет «спокойным и разумным визитом». Представьте себе. Спокойный и благоразумный визит. Какой способ описать насильственное вторжение.

— Невероятно. — Глаза Рами блуждали вверх и вниз по документам, которые он пролистывал с нарастающей скоростью. — Заставляет задуматься, зачем они вообще нас послали.

— Потому что им все еще нужен был предлог, — сказал Робин. Теперь все становилось на свои места. Все было так ясно, так до смешного просто, что ему хотелось пнуть себя за то, что он не заметил этого раньше. — Потому что им все еще нужно было что-то взять с собой в парламент, чтобы доказать, что единственным способом получить то, что они хотят, была сила. Они хотели, чтобы Бейлис унизил Линя, а не пошел с ним на компромисс. Они хотели подманить Линя, чтобы он первым объявил военные действия.

Рами фыркнул.

— Только они не рассчитывали, что Линь взорвет весь этот опиум в гавани.

— Нет, — сказал Робин. — Но я полагаю, что они все равно получили справедливое основание, которого хотели.

— Вот вы где, — сказала Виктория.

Они оба подпрыгнули от неожиданности.

— Кто следит за дверью? — спросил Робин.

— Все будет в порядке, никто не вломится в три часа ночи. А Летти лежит как бревно. — Виктория пересекла комнату и посмотрела на стопку писем. — Что это?

Рами жестом пригласил ее сесть.

— Сейчас увидишь.

Виктория, как и Рами, начала читать все быстрее и быстрее, когда поняла, на что смотрит.

— О, боже. — Она прикоснулась пальцами к своим губам. — Так вы думаете — так они даже никогда…

— Верно, — сказала Робин. — Это все было для показухи. Мы вовсе не собирались вести переговоры о мире.

Она беспомощно потрясла бумагами. — Тогда что нам с этим делать?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Робин.

Она бросила на него озадаченный взгляд.

— Это военные планы.

— А мы студенты, — ответил он. — Что мы можем сделать?

Наступило долгое молчание.

— О, Птичка. — Рами вздохнул. — Что мы вообще здесь делаем? К чему мы бежим обратно?

Оксфорд был ответом. Оксфорд — это было то, с чем они все согласились, потому что, когда они оказались в ловушке на «Хелласе», а труп их профессора погрузился в глубины океана позади них, обещание вернуться к нормальному и привычному было тем, что поддерживало их спокойствие, общая иллюзия стабильности, которая не давала им сойти с ума. Все их планы всегда останавливались на благополучном прибытии в Англию. Но они не могли продолжать уклоняться от этого вопроса, не могли продолжать слепо и нелепо верить в то, что если они просто вернутся в Оксфорд, то все будет хорошо.

Назад дороги не было. Они все это знали. Больше нельзя было притворяться, нельзя было прятаться в своем якобы безопасном уголке мира, пока за его пределами продолжалась невообразимая жестокость и эксплуатация. Оставалась только огромная, пугающая паутина колониальной империи и требования справедливости, чтобы противостоять ей.

— Что потом? — спросил Робин. — Куда мы пойдем?

— Ну, — сказала Виктория, — в «Общество Гермеса».

Это казалось таким очевидным, когда она это сказала. Только «Гермес» мог знать, что с этим делать. «Общество Гермеса», которое Робин предал, которое, возможно, даже не захочет принять их обратно, было единственной организацией, которую они встретили, которая когда-либо признавалась, что ее волнует проблема колониализма. Здесь был выход, редкий и незаслуженный второй шанс исправить неправильный выбор — если только они смогут найти «Гермес» до того, как их найдет полиция.

— Значит, мы договорились? — Виктория смотрела туда-сюда между ними. — Оксфорд, потом «Гермес» — и потом все, что «Гермесу» от нас потребуется, да?

— Да, — твердо сказал Рами.

— Нет, — сказал Робин. — Нет, это безумие. Я должен сдаться, я должен пойти в полицию как можно скорее…

Рами насмешливо хмыкнул.

— Мы это уже проходили, снова, снова и снова. Ты сдашься, и что? Забыл, что Джардин и Мэтисон пытаются развязать войну? Сейчас это больше, чем мы, Птичка. Больше, чем ты. У тебя есть обязательства.

— Но в том-то и дело, — настаивала Робин. — Если я сдамся, это снимет напряжение с вас двоих. Это отделит опиумную войну от убийства, разве ты не видишь? Это освободит вас…

— Прекратите, — сказала Виктория. — Мы не позволим тебе.

— Конечно, не позволим, — сказал Рами. — Кроме того, это эгоистично — ты не можешь выбрать легкий путь.

— Как это легкий…

— Ты хочешь поступить правильно, — сказал Рами с уверенностью. — Ты всегда так делаешь. Но ты думаешь, что правильный поступок — это мученичество. Ты думаешь, что если ты будешь достаточно страдать за грехи, которые ты совершил, то тебе будет отпущено.

— Я не…

— Вот почему ты взял на себя вину за нас той ночью. Каждый раз, когда ты сталкиваешься с чем-то трудным, ты просто хочешь, чтобы это прошло, и ты думаешь, что способ сделать это — самобичевание. Ты одержим наказанием. Но так не бывает, Птичка. То, что ты попадешь в тюрьму, ничего не исправляет. Твоё повешение на виселице ничего не исправит. Мир все еще сломан. Война все еще идет. Единственный способ искупить вину — это остановить ее, а ты не хочешь этого делать, потому что на самом деле все дело в том, что ты боишься.

Робин подумал, что это было крайне несправедливо.

— Я только пытался спасти вас той ночью.

— Ты пытался снять себя с крючка, — не без злобы сказал Рами. — Но все, что делает жертва, — это заставляет тебя чувствовать себя лучше. Она не помогает остальным, так что это бессмысленный жест. Теперь, если вы закончили с великими попытками мученичества, я думаю, мы должны обсудить…

Он запнулся. Виктория и Рами проследили за его взглядом до двери, где стояла Летти, прижав руки к груди. Никто из них не знал, как долго она там простояла. Ее лицо было очень бледным, только на щеках виднелись два цветных пятна.

— О, — сказал Рами. — Мы думали, что ты спишь.

Горло Летти пульсировало. Казалось, она вот-вот разразится рыданиями.

— Что такое, — спросила она дрожащим шепотом, — «Общество Гермеса»?

— Но я не понимаю.

Летти повторяла это последние десять минут через равные промежутки времени. Неважно, как они объясняли — необходимость «Общества Гермеса» и бесчисленные причины, по которым такая организация должна существовать в тени, — она продолжала качать головой, ее глаза были пустыми и непонимающими. Она выглядела не столько возмущенной или расстроенной, сколько озадаченной, как будто они пытались убедить ее, что небо зеленое.

— Я не понимаю. Разве вы не были счастливы в Вавилоне?

— Счастлив? — повторил Рами. — Наверное, никто никогда не спрашивал тебя, мыли ли твою кожу соком грецкого ореха?

— О, Рами, правда? — Ее глаза расширились. — Но я никогда не слышала — но у тебя прекрасная кожа…

— Или говорили, что тебя не пускают в магазин, по непонятным причинам, — продолжал Рами. — Или нарезали вокруг тебя широкий круг на тротуаре, как будто у тебя блохи.

— Но это просто глупость и провинциальность оксфордцев, — сказала Летти, — это не значит…

— Я знаю, что ты этого не видишь, — сказал Рами. — И я не жду от тебя этого, это не твой удел в жизни. Но дело не в том, были ли мы счастливы в Вавилоне. Дело в том, чего требует наша совесть.

— Но Вавилон дал вам все. — Летти, казалось, не могла пройти мимо этого вопроса. — У вас было все, что вы хотели, у вас были такие привилегии…

— Не настолько, чтобы мы забыли, откуда мы родом.

— Но стипендии — я имею в виду, что без этих стипендий все вы были бы — я не понимаю…

— Ты ясно дала это понять, — огрызнулся Рами. — Ты настоящая маленькая принцесса, не так ли? Большое поместье в Брайтоне, лето в Тулузе, фарфоровый фарфор на полках и ассам в чашках? Как ты можешь понимать? Ваш народ пожинает плоды империи. А наши — нет. Так что заткнись, Летти, и просто послушай, что мы пытаемся тебе сказать. Это неправильно, что они делают с нашими странами. — Его голос стал громче, жестче. — И это неправильно, что меня учат использовать мои языки для их блага, переводить законы и тексты, чтобы облегчить их правление, когда в Индии и Китае, на Гаити и по всей Империи и во всем мире есть люди, которые голодают и умирают от голода, потому что британцы предпочитают класть серебро в свои шляпки и клавесины, а не туда, где оно может принести пользу.

Летти восприняла это лучше, чем думал Робин. Она сидела молча, моргая, с огромными глазами. Затем ее брови нахмурились, и она спросила:

— Но… но если дело в неравенстве, то разве вы не могли поступить в университет? Существуют всевозможные программы помощи, миссионерские группы. Есть филантропия, знаете ли, почему мы не могли просто обратиться к колониальным правительствам и…

— Это немного сложно, когда вся суть учреждения заключается в сохранении империи, — сказала Виктория. — Вавилон не делает ничего, что не выгодно ему самому.

— Но это неправда, — сказала Летти. — Они постоянно вносят свой вклад в благотворительность, я знаю, профессор Леблан проводил исследования лондонских водопроводов, чтобы не было так многоквартирных домов, и по всему миру существуют гуманитарные общества…[102]

— Знаете ли вы, что Вавилон продает слитки работорговцам? — перебила Виктория.

Летти моргнула.

— Что?

— Капитал, — сказала Виктория. — Латинское capitale, происходящее от caput, превращается в старофранцузское chatel, которое в английском языке становится chattel. Скот и имущество становятся богатством. Они пишут это на брусках, прикрепляют их к слову «скот», а затем прикрепляют эти бруски к железным цепям, чтобы рабы не могли сбежать. Знаешь, как? Это делает их послушными. Как животные.

— Но это… — Летти быстро моргала, словно пытаясь вытряхнуть пылинку из глаза. — Но, Виктория, работорговля была отменена в 1807 году.[103]

— И ты думаешь, они просто так прекратились? — Виктория издала звук, который был наполовину смехом, наполовину всхлипом. — Ты думаешь, мы не продаем бары в Америку? Ты думаешь, британские производители до сих пор не наживаются на оковах и кандалах? Ты не думаешь, что в Англии до сих пор есть люди, которые держат рабов, просто им удается это хорошо скрывать?

— Но Вавилонские ученые не…

— Это именно то, чем занимаются ученые Вавилона, — злобно сказала Виктория. — Я должна знать. Именно над этим работал наш научный руководитель. Каждый раз, когда я встречалась с Лебланом, он менял тему разговора на свои драгоценные бары. Он говорил, что думает, что я могу обладать особой проницательностью. Однажды он даже спросил, не надену ли я их. Он сказал, что хочет убедиться, что это работает на неграх.

— Почему ты не сказала мне?

— Летти, я пыталась. — Голос Виктории сломался. В ее глазах была такая боль. И от этого Робину стало глубоко стыдно, потому что только сейчас он увидел жестокую схему их дружбы. У Робина всегда был Рами. Но в конце концов, когда они расстались, у Виктории осталась только Летти, которая всегда признавалась, что любит ее, обожает ее, но не слышала ничего из того, что она говорила, если это не соответствовало ее представлениям о мире.

А где были они с Рами? Смотрели в сторону, не замечая, втайне надеясь, что девушки просто перестанут препираться и пойдут дальше. Время от времени Рами подкалывал Летти, но только для собственного удовлетворения. Ни один из них никогда не задумывался о том, как глубоко одинока должна была чувствовать себя Виктория все это время.

— Тебе было все равно, — продолжала Виктория. — Летти, тебя даже не волнует, что наша хозяйка не разрешает мне пользоваться туалетом в доме…

— Что? Это смешно, я бы заметила…

— Нет, — сказала Виктория. — Ты не заметила. Ты никогда не замечала, Летти, и в этом все дело. И мы просим тебя сейчас наконец, пожалуйста, услышать то, что мы пытаемся тебе сказать. Пожалуйста, поверь нам.

Летти, подумал Робин, была близка к переломному моменту. У нее заканчивались аргументы. У нее был вид собаки, загнанной в угол. Но ее глаза метались по сторонам, отчаянно ища выхода. Она найдет любое хлипкое оправдание, примет любую запутанную альтернативную логику, прежде чем расстаться со своими иллюзиями.

Он знал, потому что не так давно делал то же самое.

— Итак, идет война, — сказала она после паузы. — Вы абсолютно уверены, что война будет.

Робин вздохнул.

— Да, Летти.

— И это абсолютно точно дело рук Вавилона.

— Ты сама можешь прочитать письма.

— И что… что «Общество Гермеса» собирается с этим делать?

— Мы не знаем, — сказал Робин. — Но они единственные, кто может что-то с этим сделать. Мы принесем им эти документы, мы расскажем им все, что знаем…

— Но зачем? — упорствовала Летти. — Зачем их впутывать? Мы должны сделать это сами. Мы должны сделать брошюры, мы должны пойти в парламент — у нас есть тысяча вариантов, кроме как идти через какое-то… какое-то тайное кольцо воров. Такая степень сговора, коррупции — если бы общественность просто знала, она бы не была за это, я уверена. Но действовать подпольно, воровать у университета — это только вредит вашему делу, не так ли? Почему вы просто не можете выступить публично?

На мгновение они замолчали, гадая, кто первым скажет Летти.

Эту задачу взяла на себя Виктория.

— Интересно, — сказала она очень медленно, — читала ли ты когда-нибудь литературу об отмене рабства, опубликованную до того, как парламент окончательно объявил рабство вне закона.

Летти нахмурилась.

— Я не понимаю, как…

— Квакеры подали первую петицию против рабства в парламент в 1783 году, — сказала Виктория. — Экиано опубликовал свои мемуары в 1789 году. Добавьте это к бесчисленным историям о рабах, которые аболиционисты рассказывали британской общественности — истории о самых жестоких, самых ужасных пытках, которые можно причинить ближнему. Потому что простого факта отказа чернокожим людям в свободе было недостаточно. Им нужно было увидеть, насколько это было гротескно. И даже тогда им потребовались десятилетия, чтобы окончательно объявить эту торговлю вне закона. И это рабство. По сравнению с этим война в Кантоне за права торговли покажется сущим пустяком. Это не романтично. Здесь нет романистов, пишущих саги о последствиях опиумной зависимости для китайских семей. Если парламент проголосует за принудительное открытие портов Кантона, это будет выглядеть как свободная торговля, работающая так, как она должна работать. Так что не говорите мне, что британская общественность, если бы она знала, сделала бы хоть что-нибудь.

— Но это война, — сказала Летти. — Конечно, это другое, конечно, это вызовет возмущение…

— Чего ты не понимаешь, — сказал Рами, — так это того, что такие люди, как ты, готовы оправдываться, если это означает, что они могут получить чай и кофе на свой стол для завтрака. Им все равно, Летти. Им просто наплевать.

Летти долго молчала. Она выглядела жалкой, пораженной и хрупкой, как будто ей только что сообщили о смерти в семье. Она издала длинный, дрожащий вздох и окинула взглядом каждого из них по очереди.

— Теперь я понимаю, почему ты никогда мне не рассказывала.

— О, Летти. — Виктория колебалась, затем протянула руку и положила ее на плечо Летти. — Все было не так.

Но на этом она остановилась. Было ясно, что больше ничего ободряющего Виктория не могла придумать. Больше нечего было сказать, кроме правды, которая заключалась в том, что, конечно же, они не доверяли ей. При всей их истории, при всех их заявлениях о вечной дружбе, они никак не могли знать, на чью сторону она встанет.

— Мы все решили, — мягко, но твердо сказала Виктория. — Мы отнесем это «Гермесу», как только прибудем в Оксфорд. И тебе не обязательно идти с нами — мы не можем заставить тебя рисковать; мы знаем, что ты и так много страдала. Но если ты не с нами, то мы просим тебя, по крайней мере, хранить наши секреты.

— Что вы имеете в виду? — Летти заплакала. — Конечно, я с вами. Вы мои друзья, я буду с вами до конца.

Затем она обняла руками Викторию и начала бурно рыдать. Виктория застыла, выглядя озадаченной, но через мгновение подняла руки и осторожно обняла Летти в ответ.

— Мне очень жаль. — Летти фыркала между всхлипами. — Мне жаль, мне так жаль…

Рами и Робин наблюдали за происходящим, не зная, как к этому отнестись. У кого-то другого это было бы похоже на перформанс, даже тошнотворно, но с Летти, они знали, это был не фарс. Летти не могла плакать по команде; она не могла даже симулировать основные эмоции по команде. Она была слишком жесткой, слишком прозрачной; они знали, что она не способна действовать иначе, чем так, как чувствует. Поэтому, видя, как она так расплакалась, они почувствовали облегчение от того, что она наконец-то поняла, что они все чувствуют. Было приятно видеть, что в ее лице у них все еще есть союзник.

И все же что-то было не так, и по лицам Виктории и Рами Робин понял, что они тоже так думают. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что именно его раздражает, а когда он понял, это беспокоило его постоянно, и сейчас, и впоследствии; это казалось большим парадоксом, тот факт, что после всего, что они рассказали Летти, после всей боли, которую они разделили, именно она нуждалась в утешении.

Глава двадцать первая

О, шпили Оксфорда! Купола и башни!

Сады и рощи! Ваше присутствие подавляет трезвость рассудка.

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ, «Оксфорд, 30 мая 1820 года».

Их возвращение в Оксфорд на следующее утро быстро превратилось в комедию ошибок, многих из которых можно было бы избежать, если бы они не были слишком измотаны, голодны или раздражены друг другом, чтобы общаться. Их бумажники были на нуле, и они целый час спорили о том, разумно ли брать у миссис Клеменс карету до вокзала Паддингтон, пока не сдались и не раскошелились на такси. Но такси в Хэмпстеде было трудно найти в воскресенье утром, поэтому они добрались до вокзала только через десять минут после отправления оксфордского поезда. Следующий поезд был полностью занят, а следующий задержался из-за коровы, вышедшей на рельсы, что означало, что они прибудут в Оксфорд только после полуночи.

Целый день прошел впустую.

Они коротали часы в Лондоне, переходя из кофейни в кофейню, чтобы не вызвать подозрений, становясь все более дергаными и параноидальными от абсурдного количества кофе и сладостей, которые они покупали, чтобы оправдать свое пребывание за столиком. Время от времени кто-нибудь из них заводил разговор о профессоре Ловелле или «Гермесе», но остальные злобно отмалчивались; они не знали, кто может подслушивать, и весь Лондон казался полным враждебных подслушивающих. Было неприятно, когда тебя затыкали, но ни у кого не было настроения для легкой беседы, и к тому времени, когда они втащили свои чемоданы в переполненный поздний поезд, никто из них уже не разговаривал друг с другом.

Поездка прошла в обиженном молчании. Они отъехали от Оксфордского вокзала на десять минут, когда Летти внезапно села и задышала.

— О Боже, — прошептала она. — О Боже, о Боже, о Боже…

Она притягивала взгляды. Летти схватилась за плечо Рами в попытке утешить его, но Рами, нетерпеливый, вырвал свою руку из ее хватки.

— Летти, заткнись.

Это было жестоко, но Робин ему сочувствовал. Летти изматывала и его; она провела большую часть дня в истерике, и ему это надоело. У всех нервы на пределе, злобно подумал он, и Летти следует просто взять себя в руки и держать себя в руках, как все остальные.

Пораженная, Летти замолчала.

Наконец их поезд со скрипом въехал на Оксфордский вокзал. Зевая и дрожа, они тащили свои чемоданы по ухабистым булыжникам в течение двадцати минут, которые потребовались, чтобы дойти пешком до колледжа — девушки решили, что сначала зайдут в домик портье, чтобы вызвать такси; было слишком темно, чтобы идти так далеко на север в одиночку. Наконец из темноты показалось строгое каменное лицо Университетского колледжа, и Робин почувствовала острый приступ ностальгии при виде этого волшебного и испорченного места, которое, несмотря ни на что, все еще ощущалось как дом.

— Эй там! — Это был старший портье Биллингс, размахивающий перед собой фонарем. Он оглядел их с ног до головы и, узнав, широко улыбнулся. — Наконец-то вы вернулись с Востока, да?

Робин подумал, как они выглядят при свете фонаря — в панике, в лохмотьях и потные, во вчерашней одежде. Должно быть, их усталость была очевидна, потому что выражение лица Биллингса сменилось на жалостливое.

— О, бедняжки. — Он повернулся и махнул им рукой, чтобы они шли за ним. — Пойдемте со мной.

Через пятнадцать минут они сидели за столом в холле, прихлебывая крепкий черный чай, пока Биллингс возился на кухне. Они протестовали, что не хотят мешать ему, но он настоял на том, чтобы приготовить им нормальную жареную картошку. Вскоре он появился с тарелками шипящих яиц, сосисок, картофеля и тостов.

— И что-нибудь для поднятия настроения. — Биллингс поставил перед ними четыре кружки. — Просто немного бренди и воды. Вы не первые баблеры, которых я вижу вернувшимися из-за границы. Это всегда помогало.

Запах еды напомнил им, что они проголодались. Они набросились на еду, как волки, жуя в бешеном молчании, а Биллингс сидел и наблюдал за ними, забавляясь.

— Итак, — сказал он, — расскажите мне об этом захватывающем путешествии, а? Кантон и Маврикий, да? Кормили ли вас чем-нибудь смешным? Видели какие-нибудь местные церемонии?

Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Летти начала плакать.

— О, да ладно. — Биллингс подтолкнул кружку с бренди ближе к ней. — Не может быть, чтобы все было так плохо.

Летти покачала головой. Она прикусила губу, но из нее вырвался хныкающий звук. Это было не просто сопение, а бурный, полный рыдания крик. Она закрыла лицо руками и искренне зарыдала, плечи дрожали, бессвязные слова просачивались сквозь пальцы.

— Она тосковала по дому, — неубедительно сказала Виктория. — Она очень тосковала по дому.

Биллингс потянулся, чтобы погладить Летти по плечу.

— Все хорошо, дитя. Ты вернулась домой, ты в безопасности.

Он вышел, чтобы разбудить водителя. Через десять минут такси подъехало к холлу, и девушки отправились в свои домики. Робин и Рами дотащили свои чемоданы до Мэгпай-лейн и попрощались. Робин почувствовал мимолетное беспокойство, когда Рами скрылся за дверью своей комнаты: он привык к обществу Рами за все эти ночи в плавании, и ему было страшно впервые за несколько недель остаться одному, без единого голоса, смягчающего темноту.

Но когда он закрыл за собой дверь, то удивился, насколько все вокруг было привычным. Его стол, кровать и книжные полки были точно такими же, какими он их оставил. За время его отсутствия ничего не изменилось. Перевод «Шанхайцзин», над которым он работал для профессора Чакраварти, по-прежнему лежал на его столе, наполовину законченный на середине предложения. Должно быть, недавно здесь побывал скаут, потому что на столе не было ни пылинки. Устроившись на мягком матрасе и вдыхая знакомый, успокаивающий запах старых книг и плесени, Робин почувствовал, что стоит только лечь и закрыть глаза, как утром он сможет встать и отправиться на занятия как ни в чем не бывало.

Он проснулся от того, что над ним возвышался Рами.

— Боже правый! — Он резко вскочил на ноги, тяжело дыша. — Не делай этого.

— Тебе действительно стоит начать запирать дверь. — Рами протянул ему чашку. — Теперь, когда мы… ну, ты знаешь. Чай?

— Спасибо. — Он взял чашку в обе руки и отпил глоток. Это была их любимая смесь Ассама, темная, пьянящая и крепкая. В этот блаженный момент, когда солнечный свет струился в окно, а за окном тихо щебетали птицы, все, что произошло в Кантоне, показалось страшным сном, а затем холодная, извилистая память нахлынула на него. Он вздохнул. — Что происходит?

— Девочки здесь, — сказал Рами. — Пора вставать.

— Здесь?

— В моей комнате. Пойдем.

Робин умылся и оделся. В другом конце зала Виктория и Летти сидели на диване Рами, пока Рами разносил чай, мешочек с булочками и маленький горшочек со сливками.

— Я полагал, что никто не хочет идти в зал, так что это завтрак.

— Это очень вкусно, — сказала Виктория, выглядя удивленной. — Где…

— В хранилищах, перед самым их открытием. У них всегда есть вчерашние булочки за меньшую цену. — У Рами не было ножа, поэтому он поскреб свою булочку прямо о крем. — Вкусно, да?

Робин села напротив девушек.

— Как вы двое спали?

— Все хорошо, если подумать, — сказала Летти. — Странное ощущение, что мы вернулись.

— Здесь слишком уютно, — согласилась Виктория. — Кажется, что мир должен быть другим, но это… не так.

Робин тоже так себя чувствовал. Казалось неправильным возвращаться к своим удобствам, сидеть на диване Рами и пить их любимый чай с булочками из их любимого кафе. Их положение не соответствовало ставкам. Ставки, скорее, требовали, чтобы мир был в огне.

— Итак, слушайте. — Рами сел рядом с Робином. — Мы не можем просто ждать. Каждая уходящая секунда — это секунда, когда мы не в тюрьме, и поэтому мы должны использовать их. Мы должны найти «Гермес». Птичка, как ты можешь связаться с Гриффином?

— Я не могу, — сказал Робин. — Гриффин был очень категоричен на этот счет. Он знал, как найти меня, но у меня не было никаких способов связаться с ним. Так всегда было.

— Энтони был таким же, — сказала Виктория. — Хотя — он показал нам несколько точек, где мы оставляли вещи для него. Предположим, мы пошли бы и оставили там сообщения…

— Как часто он их проверяет? — спросила Летти. — Проверяет ли он вообще, если ничего не ждет?

— Я не знаю, — сказала расстроенная Виктория. — Но это наш единственный выход.

— Я думаю, они будут присматривать за нами, — сказал Робин. — После того, что случилось в ту ночь, когда нас поймали — я имею в виду, осталось слишком много неувязок, и теперь, когда мы все вернулись, я полагаю, они захотят с нами связаться.

По выражению их лиц он понял, что это не слишком обнадеживает. «Гермес» был привередлив, непредсказуем. «Гермес» может постучаться в ближайший час, или они могут замолчать на шесть месяцев.

— Сколько времени у нас есть, в любом случае? — спросил Рами после паузы. — Я имею в виду, как скоро они поймут, что старый добрый Ричард не вернется?

Никто из них не мог знать наверняка. Семестр должен был начаться только через неделю, и тогда было бы очень подозрительно, что профессор Ловелл не вернулся к преподаванию. Но предположим, что другие профессора ожидали их возвращения раньше?

— Кто с ним регулярно общается? — спросила Летти. — Конечно, нам придется рассказать какую-то историю преподавателям…

— А… миссис Пайпер, — сказал Робин. — Его экономка в Иерихоне — она будет интересоваться, где он, я должен позвонить и ей.

— Вот идея, — сказала Виктория. — Мы можем пойти в его офис и просмотреть его корреспонденцию, посмотреть, нет ли там встреч, которые он должен был назначить — или даже подделать несколько ответов, если это поможет нам выиграть немного времени.

— Для ясности, — сказала Летти, — вы думаете, что мы должны проникнуть в офис человека, чье убийство мы скрыли, и рыться в его вещах, надеясь, что нас никто не поймает?

— Самое время сделать это сейчас, — заметила Виктория. — Пока никто не знает, что мы это сделали.

— Откуда ты знаешь, что они еще не знают? — голос Летти повысился. — Откуда ты знаешь, что нас не заколют в кандалы, как только мы войдем в башню?

— Святой Боже, — пробормотал Робин. Внезапно показалось абсурдным, что они ведут этот разговор, что они вообще находятся в Оксфорде. — Зачем мы вернулись?

— Мы должны поехать в Калькутту, — резко заявил Рами. — Давай, давай сбежим в Ливерпуль, мы можем заказать билет оттуда…

Летти сморщила нос.

— Почему Калькутта?

— Там безопасно, у меня есть родители, которые могут нас защитить, есть место на чердаке…

— Я не собираюсь провести остаток жизни, прячась на чердаке твоих родителей!

— Это будет только временно…

— Все успокойтесь. — Так редко Виктория повышала голос, что они сразу затихли. — Это как… как задание, вы понимаете? Нам нужен только план. Нам нужно только разложить все на составные части, закончить их, и все будет в порядке. — Она подняла два пальца. — Итак, похоже, нам нужно сделать две вещи. Задача первая: связаться с «Обществом Гермес». Задача вторая: накопить как можно больше информации, чтобы, когда мы доберемся до «Гермеса», они смогли что-нибудь с ней сделать.

— Ты забыла о третьей задаче, — сказала Летти. — Не попасться.

— Ну, это само собой разумеется.

— Насколько мы уязвимы? — спросил Рами. — Если подумать, то здесь мы даже в большей безопасности, чем на корабле. Тела не могут говорить, и он не собирается нигде отмываться. Мне кажется, что если мы все будем молчать, то все будет хорошо, не так ли?

— Но они начнут задавать вопросы, — сказала Летти. — То есть, очевидно, в какой-то момент кто-то заметит, что профессор Ловелл не отвечает на письма.

— Так что мы продолжаем говорить им одно и то же, — сказала Виктория. — Он заперт в своем доме, он тяжело болен, поэтому он не отвечает на письма и не принимает посетителей, и он сказал нам вернуться без него. Вот и вся история. Будьте проще, не приукрашивайте детали. Если мы все будем рассказывать одно и то же, ни у кого не возникнет подозрений. А если мы будем выглядеть нервными, то это потому, что мы беспокоимся за нашего дорогого профессора. Да?

Никто не возразил ей. Они все зависели от каждого ее слова. Мир перестал выходить из-под контроля; важно было только то, что произнесет Виктория дальше.

Она продолжила:

— Я думаю, что чем больше мы сидим без дела, то есть, чем осторожнее себя ведем, тем подозрительнее выглядим. Мы не можем прятаться и не попадаться на глаза. Мы — студенты Вавилона. Мы заняты. Мы — четверокурсники, теряющие рассудок от всей работы, которую нам поручили. Нам не нужно притворяться, что мы не злимся, потому что студенты здесь всегда злятся, но нам нужно притворяться, что мы злимся по правильным причинам.

Почему-то в этом был полный и абсолютный смысл.

Виктория указала на Робин.

— Ты разберись с экономкой, а потом сходи за корреспонденцией профессора Ловелла. Мы с Рами отправимся в точки сброса Энтони и оставим столько зашифрованных сообщений, сколько сможем. Летти, ты займешься своими повседневными делами и создашь впечатление, что все в полном порядке. Если люди будут спрашивать тебя о Кантоне, начинай распространять историю о болезни профессора. Мы все встретимся здесь вечером и будем надеяться, что ничего не случится. — Она глубоко вздохнула и огляделась вокруг, кивая, словно пытаясь убедить себя. — Мы справимся с этим, хорошо? Мы просто не должны терять голову.

Но это, по мнению Робина, было уже предрешенным фактом.

Один за другим они разошлись по Мэгпай-лейн. Робин надеялся, что миссис Пайпер не будет дома в Иерихоне, что ему удастся просто оставить сообщение в почтовом ящике, но едва он постучал, как она с широкой улыбкой распахнула дверь.

— Робин, дорогой!

Она крепко обняла его. От нее пахло теплым хлебом. У Робина защемило в пазухах, что грозило слезами. Он отстранился и потер нос, пытаясь выдать это за чихание.

— Ты выглядишь худым. — Она похлопала его по щекам. — Разве в Кантоне тебя не кормили? Или ты потерял вкус к китайской еде?

— В Кантоне было хорошо, — слабо ответил он. — В плавании еды не хватало.

— Как им не стыдно. Вы же еще дети. — Она отступила назад и огляделась. — Профессор тоже вернулся?

— Вообще-то, он вернется нескоро. — Голос Робина дрогнул. Он прочистил горло и попытался снова. Он никогда раньше не лгал миссис Пайпер, и это было гораздо хуже, чем он ожидал. — Он… ну, он сильно заболел на обратном пути.

— Правда?

— И он не смог вернуться в Оксфорд, и, кроме того, он беспокоился о передаче инфекции, поэтому он пока находится на карантине в Хэмпстеде.

— Все сам? — Миссис Пайпер выглядела встревоженной. — Вот дурак, он должен был написать. Я должна приехать сегодня вечером, Господь свидетель, этот человек даже не может приготовить себе чай…

— Пожалуйста, не надо, — пролепетала Робин. — То, чем он болен, очень заразно. Она распространяется по воздуху в виде частиц, когда он кашляет или говорит. Мы даже не можем находиться с ним в одной каюте на корабле. Он старается видеть как можно меньше людей. Но о нем заботятся. Мы пригласили врача, чтобы он осмотрел его…

— Который? Смит? Гастингс?

Он попытался вспомнить имя врача, который приходил лечить его, когда он подхватил грипп в детстве. — М-м… Гастингс?

— Хорошо, — сказала миссис Пайпер. — Я всегда считала Смита шарлатаном. Несколько лет назад у меня была ужасная лихорадка, и он диагностировал ее как простую истерику. Истерика! Я даже не могла пить бульон, а он думал, что я все это выдумала.

Робин успокоительно вздохнул.

— Я уверен, что доктор Гастингс позаботится о нем.

— О, конечно, он вернется сюда и будет требовать свои булочки с кишмишем к выходным. — Миссис Пайпер широко улыбнулась. Улыбка была явно фальшивой, она не доходила до глаз, но, похоже, она была полна решимости подбодрить его. — Ну, по крайней мере, я могу присмотреть за тобой. Могу я приготовить тебе обед?

— О, нет, — быстро сказал он. — Я не могу остаться, я должен пойти и рассказать другим профессорам. Они еще не знают, понимаете?

— Ты даже не останешься на чай?

Он хотел. Он так хотел сидеть за ее столом, слушать ее бессвязные истории и хоть на миг ощутить теплый комфорт и безопасность своего детства. Но он знал, что не продержится и пяти минут, не говоря уже о времени, которое потребуется, чтобы налить, заварить и отпить чашку «Дарджилинга». Если он останется, если он войдет в этот дом, он сломается окончательно.

— Робин? — Миссис Пайпер обеспокоенно осмотрела его лицо. — Дорогой, ты выглядишь таким расстроенным.

— Это просто… — Слезы затуманили его глаза; он не мог их сдержать. Его голос надломился. — Я просто так напуган.

— О, дорогой. — Она обхватила его руками. Робин обнял ее в ответ, его плечи сотрясались от подавляемых рыданий. Впервые он понял, что может никогда больше не увидеть ее — ведь он ни на секунду не задумался о том, что может случиться с ней, когда станет известно, что профессор Ловелл мертв.

— Миссис Пайпер, я хотел спросить… — Он освободился и сделал шаг назад. Он чувствовал себя несчастным от чувства вины. — Вы… у вас есть семья или что-то еще? Какое-то другое место, куда можно пойти?

Она выглядела растерянной.

— Как это понимать?

— Если профессор Ловелл не выживет, — сказал он. — Мне просто интересно, потому что если он не справится, то у вас не будет…

— О. Дорогой мальчик. — Ее глаза налились кровью. — Не беспокойся обо мне. У меня есть племянница и брат в Эдинбурге — там любовь не пропадает, но им придется приютить меня, если я постучусь. Но до этого дело не дойдет. Ричард уже подхватил свою долю иностранных болезней. Он быстро вернется сюда к вашим ежемесячным обедам, а я угощу вас обоих целым жареным гусем, когда он придет. — Она сжала его плечи. — Ты просто сосредоточься на учебе, не так ли? Делай хорошую работу, а об остальном не беспокойся.

Он больше никогда не собирался ее видеть. Как бы ни сложилась дальнейшая судьба, это, по крайней мере, казалось несомненным. Робин остановил свой взгляд на ее нежной улыбке, пытаясь запомнить этот момент.

— Я сделаю все, что в моих силах, миссис Пайпер. До свидания.

На улице ему пришлось немного успокоиться, прежде чем он смог набраться смелости и войти в башню.

Офисы факультета находились на седьмом этаже. Робин подождал на лестничной клетке, пока не убедился, что коридор пуст, а затем бросился вперед и вставил ключ профессора Ловелла в замок. В кабинете была та же переписка, что и в Хэмпстеде: письма Джардину, Матисону, Гютцлаффу и другим о военных планах предстоящего вторжения. Он собрал несколько писем в стопку и сунул их в пиджак. У него не было ни малейшего представления о том, что «Гермес» может с ними сделать, но, по его мнению, хоть какое-то доказательство лучше, чем никакого.

Он только успел закрыть за собой дверь, как услышал голоса из кабинета профессора Плэйфера. Первый принадлежал женщине, требовательный и громкий.

— Он пропустил три платежа подряд, и я не связывалась с ним несколько месяцев…

— Ричард — очень занятой человек, — сказал профессор Плейфер. И он все еще за границей в ежегодной поездке четвертого курса, о чем, я уверен, он вам сказал…

— Он не говорил, — сказала женщина. — Вы же знаете, он ужасно недоверчив к таким вещам, мы никогда не знаем, куда он едет. Он не пишет, даже не телеграфирует, ничего не присылает для детей. Вы знаете, они начинают забывать, что у них есть отец.

С замиранием сердца Робин прокрался к углу коридора, оставаясь в пределах слышимости. Лестница была всего в нескольких футах позади него. Если дверь откроется, он сможет убежать на шестой этаж, прежде чем кто-нибудь его увидит.

— Это, наверное, очень трудно, — неловко сказал профессор Плэйфер. — Хотя я должен сказать, что это не та тема, на которую мы с Ричардом часто разговариваем. Вам лучше спросить об этом непосредственно у него…

— Когда он должен вернуться?

— На следующей неделе. Хотя, как я слышал, в Кантоне были какие-то проблемы, так что, возможно, это произойдет на несколько дней раньше. Но я действительно не знаю, миссис Ловелл — я пошлю весточку, когда мы что-нибудь узнаем, но пока мы знаем так же мало, как и вы.

Дверь открылась. Робин напрягся, чтобы бежать, но болезненное любопытство удержало его на месте. Он выглянул из-за угла. Он хотел увидеть, узнать наверняка.

В коридор вышла высокая худая женщина с седыми волосами. С ней были двое маленьких детей. Старшая, девочка, выглядела лет на десять и явно плакала, хотя и скрывала свои рыдания в одном кулаке, а в другом сжимала руку матери. Младший ребенок, мальчик, был гораздо меньше — возможно, ему было всего пять или шесть лет. Он вышел в коридор, когда миссис Ловелл прощалась с профессором Плэйфером.

У Робина перехватило дыхание. Он наклонился еще дальше в коридор, не в силах отвести взгляд. Мальчик был так похож на него, на Гриффина. У него были такие же светло-карие глаза, такие же темные волосы, хотя они вились сильнее, чем у них.

Мальчик встретился с ним взглядом. Затем, к ужасу Робина, он открыл рот и произнес высоким чистым голосом:

— Папа.

Робин повернулся и убежал.

— Что это было? — голос миссис Ловелл донесся до лестницы. — Дик, что ты сказал?

Сын профессора Ловелла что-то лепетал в ответ, но Робин слишком быстро летел вниз по лестнице, чтобы услышать.

— Черт возьми, — сказал Рами. — Я не знал, что у профессора Ловелла есть семья.

— Я же говорил, что у него есть поместье в Йоркшире!

— Я думал, ты это выдумал, — сказал Рами. — Я ни разу не видел, чтобы он брал отпуск. Он просто не… не семейный человек. Как он мог оставаться дома достаточно долго, чтобы зачать ребенка?

— Вопрос в том, что они существуют, и они беспокоятся, — сказал Робин. — Очевидно, он пропускал платежи в свое поместье. И теперь Плэйфер знает, что что-то не так.

— Предположим, мы заплатили им? — спросила Виктория. — Подделаем его почерк и сами отправим деньги, я имею в виду. Сколько нужно, чтобы содержать семью в течение месяца?

— Если их всего трое? — Летти задумалась на мгновение. — Всего около десяти фунтов.

Виктория покраснела. Рами вздохнул и потер виски. Робин потянулся, чтобы налить себе стакан бренди.

Настроение в тот вечер было явно мрачным. Кроме пачки писем, которую Робин нашел в кабинете профессора Ловелла, день ничего не дал. «Общество Гермеса» хранило молчание. Окно Робина было пустым. Виктория и Рами побывали в каждом из старых мест, где Энтони оставлял свои вещи, — в расшатанном кирпиче за собором Крайст-Черч, на скрытой скамейке в Ботаническом саду, в перевернутом и редко используемом понте на берегу Червелла, — но ни в одном из них не было признаков недавнего посещения. Они даже ходили взад-вперед перед «Витым корнем» большую часть часа, надеясь, что Гриффин заметит их, но преуспели только в том, чтобы привлечь взгляды завсегдатаев.

По крайней мере, ничего катастрофического не произошло — ни поломок, ни зловещих встреч с оксфордской полицией. Во время обеда в «Баттери» у Летти опять началась гипервентиляция, так слышал Робин, но Виктория хлопнула ее по спине и сделала вид, что она просто подавилась виноградом. (Летти, недоброжелательно подумал Робин, не помогла феминисткам доказать, что женщины не бывают нервными истеричками.)

Возможно, пока они в безопасности. И все же они не могли не чувствовать себя сидячими утками. Время шло; слишком много людей становилось подозрительными, и их удача не будет длиться вечно. Но куда им еще идти? Если они сбегут, то «Общество Гермеса» не сможет их найти. Они оказались в ловушке обязательств.

— О, черт, — сказал Рами. Он перебирал стопки корреспонденции, которую извлек из их карманов, отделяя бессмысленные брошюры от всего важного. — Я забыл.

— Что? — спросила Летти.

— О факультетской вечеринке. — Рами помахал перед ними толстой пригласительной карточкой кремового цвета. — Чертова вечеринка факультета, она в эту пятницу.

— Ну, конечно, мы не пойдем, — сказала Робин.

— Мы не можем не пойти, — сказал Рами. — Это факультетская вечеринка.

Каждый год перед началом Хилари Королевский институт перевода устраивал вечеринку в саду на территории Университетского колледжа для преподавателей, студентов и аспирантов. К этому времени они побывали уже на трех. Это были длинные, ничем не примечательные мероприятия; как и на всех оксфордских приемах, еда была едва ли сносной, а речи длинными. Робин не мог понять, почему Рами придает этому такое значение.

— Ну и что? — спросила Виктория.

— Так что все идут, — сказал Рами. — Это обязательно. Они все уже знают, что мы вернулись — мы столкнулись с профессором Крафт возле Рад Кама сегодня утром, и многие видели Летти в Баттери. Мы должны сохранять видимость.

Робин не мог представить себе ничего более ужасного, чем есть закуски в компании преподавателей Вавилона.

— Ты с ума сошел? — потребовала Виктория. — Эти штуки бесконечны; мы никогда не справимся.

— Это всего лишь вечеринка, — сказал Рами.

— Три блюда? Вино? Речи? Летти и так едва держится на ногах, а ты хочешь посадить ее рядом с Крафт и Плэйфером и ожидать, что она будет говорить о том, как прекрасно провела время в Кантоне, более трех часов?

— Со мной все будет в порядке, — слабо сказала Летти, никого не убеждая.

— Они начнут задавать вопросы, если нас там не будет…

— И они не будут задавать вопросы, когда Летти вырвет на центральный стол?

— Она может притвориться, что у нее пищевое отравление, — сказал Реми. — Мы можем притвориться, что она больна с самого утра, что объясняет, почему она бледная и осунувшаяся, и почему у нее был припадок в Баттери. Но неужели ты можешь утверждать, что это более подозрительно, чем то, что мы все четверо вообще не пришли?

Робин посмотрел на Викторию, надеясь, что у нее есть контраргумент. Но она смотрела на него, ожидая того же.

— Вечеринка позволяет выиграть время, — твердо сказал Рами. — Если нам удастся не выглядеть полными сумасшедшими, мы выиграем день. Или два. Вот так. Больше времени. Это единственный фактор, который имеет значение.

Пятница выдалась не по сезону жаркой. Началось все с типичной для января утренней прохлады, но к середине дня солнце пробилось сквозь облачный покров и засияло в полную силу. Все они переоценили холод, когда одевались, но, оказавшись во дворе, не смогли без труда снять шерстяные нижние рубашки, а значит, им ничего не оставалось, как вспотеть.

В том году вечеринка в саду была самой экстравагантной из всех, которые когда-либо устраивал Вавилон. Факультет купался в монетах после визита русского эрцгерцога Александра в университет в мае предыдущего года; эрцгерцог, который был так впечатлен остроумием и мастерством своих спонтанных переводчиков на приеме, сделал Вавилону подарок в размере тысячи фунтов стерлингов для дискреционного финансирования. Профессора щедро, но непродуманно использовали эти средства. В центре четырехугольника задорно играл струнный квартет, хотя все сторонились их, потому что из-за шума невозможно было разговаривать. Полдюжины павлинов, по слухам, привезенных из Лондонского зоопарка, бродили по зелени, приставая ко всем, кто был одет в яркие цвета. Три длинных стола с едой и напитками, накрытых тентом, занимали центр зелени. В ассортименте были бутерброды, маленькие пироги, гротескное разнообразие шоколадных конфет и мороженое семи разных вкусов.

Вавилонские ученые толпились вокруг, держа в руках быстро нагревающиеся бокалы с вином, ведя вялые и мелочные разговоры. Как и все факультеты в Оксфорде, Институт перевода был полон внутреннего соперничества и ревности по поводу финансирования и назначений, и эта проблема усугублялась тем, что каждый региональный специалист считал свой язык более богатым, более поэтичным, более литературным и более плодородным для обработки серебра, чем другие. Вавилонские ведомственные предрассудки были столь же произвольными, сколь и запутанными. Романтики пользовались наибольшим литературным престижем,[104] хотя арабский и китайский языки высоко ценились в основном за то, что они были иностранными и отличались от других, в то время как языки, более близкие к дому, такие как гальский и валлийский, не пользовались почти никаким уважением. Это делало светскую беседу очень опасной; очень легко было обидеться, если проявить слишком много или слишком мало энтузиазма по поводу своих исследований. Посреди всего этого ходил преподобный доктор Фредерик Чарльз Пламптр, магистр колледжа, и было понятно, что в какой-то момент каждому из них придется пожать ему руку, притвориться, что они верят, что он их помнит, хотя было очевидно, что он понятия не имеет, как их зовут, и выдержать до боли банальный разговор о том, откуда они родом и что изучают, прежде чем он их отпустит.

И все это на протяжении трех невыносимых часов, потому что никто не мог уйти до окончания банкета. Были составлены схемы рассадки; их отсутствие было бы замечено. Они должны были оставаться до захода солнца, пока не прозвучат все тосты и пока все присутствующие ученые не устанут притворяться, что наслаждаются общением всю жизнь.

Это катастрофа, подумал Робин, оглядываясь по сторонам. Лучше бы они вообще не появлялись. Ни у кого из них не хватило ума. Он наблюдал, как один из выпускников трижды задавал Виктории вопрос, прежде чем она наконец заметила его присутствие. Летти стояла в углу, глотая стакан за стаканом холодной воды, пот стекал по ее лбу. Рами держался лучше всех, поддерживая беседу с группой первокурсников, засыпавших его вопросами о путешествии, но когда Робин проходил мимо него, он услышал, как Рами разразился таким резким, истерическим смехом, что чуть не вздрогнул от испуга.

У Робина закружилась голова, когда он окинул взглядом переполненную людьми лужайку. Это безумие, подумал он, полное безумие, что он стоит здесь, среди преподавателей, держит бокал с вином, скрывая правду о том, что он убил одного из них. Он побрел к фуршетным столам и наполнил небольшую тарелку закусками, просто чтобы было чем заняться, но мысль о том, чтобы положить в рот хоть одно из быстро портящихся пирожных, вызывала тошноту.

— Чувствуете себя хорошо?

Он вскочил и повернулся. Это были профессора Де Вриз и Плэйфер. Они стояли по обе стороны от него, как тюремные надзиратели. Робин быстро моргнул, пытаясь изобразить на лице что-то похожее на нейтральную улыбку.

— Профессора. Сэры.

— Вы сильно вспотели. — Профессор Плэйфер внимательно изучал его лицо, выглядя обеспокоенным. — И у вас огромные тени под глазами, Свифт. Вы спали?

— Задержка во времени, — пробурчал Робин. — Мы не… э-э, мы не отрегулировали наши графики сна на обратном пути так хорошо, как должны были. И кроме того, мы измучены… эээ… преждевременным чтением.

К его удивлению, профессор Плэйфер кивнул в знак сочувствия.

— Ах, хорошо. Вы знаете, как они говорят. Студент от studere, что означает «кропотливое, целеустремленное применение». Если вы не чувствуете себя гвоздем, по которому постоянно бьют молотком, значит, вы делаете это неправильно.

— Действительно, — сказал Робин. Он решил, что его стратегия заключается в том, чтобы показаться настолько скучным, чтобы они потеряли интерес и ушли.

— Вы хорошо съездили? — спросил профессор Де Вриз.

— Это было… — Робин прочистил горло. — Это было больше, чем мы ожидали, мы думаем. Мы все очень рады вернуться.

— Я и не знаю. Эти заграничные дела могут быть утомительными. — Профессор Плэйфер кивнул на тарелку в руке Робина. — А, вижу, вы нашли мои изобретения. Давайте, откусите.

Робин, чувствуя давление, откусил кусочек пирожного.

— Вкусно, не правда ли? — Профессор Плэйфер наблюдал за ним, пока он жевал. — Да, с добавлением серебра. Причудливая пара пара слов, которую я придумал во время отпуска в Риме. Pomodoro — это довольно причудливое описание помидора, видите ли — буквально оно означает «золотое яблоко». Теперь добавьте французский посредник, pomme d'amour, и вы получите богатство, которого нет в английском…

Робин жевал, стараясь выглядеть благодарным. Но все, что он мог зафиксировать, это то, насколько слизистым оно было; соленые соки, бурлящие во рту, заставили его вспомнить о крови и трупах.

— У вас претуги, — заметил профессор де Вриз.

— Простите?

— Pretoogjes, — Профессор Де Вриз жестом показал на свое лицо. — Веселые глаза. Голландское слово. Мерцающие глаза, переменчивые глаза. Мы используем его для описания детей, которые замышляют недоброе.

Робин не имел ни малейшего представления, что он должен был сказать в ответ на это.

— Я… как интересно.

— Думаю, я пойду поздороваюсь с Мастером, — сказал профессор Де Вриз, как будто Робин ничего не говорил. — С возвращением, Свифт. Наслаждайся вечеринкой.

— Итак. — Профессор Плэйфер протянул Робину бокал кларета. — Вы не знаете, когда профессор Ловелл вернется из Лондона?

— Я не знаю. — Робин сделал глоток, изо всех сил стараясь собраться с мыслями, прежде чем ответить. — Вы, наверное, слышали, что он сидит в Кантоне с чем-то, чем заразился. Он был в плохом состоянии, когда мы его оставили, и я не уверен, вернется ли он к началу семестра.

— Интересно, — сказал профессор Плэйфер. — Очень удачно, что это не распространилось ни на кого из вас.

— Мы приняли меры предосторожности, когда он начал чувствовать себя не в своей тарелке. Карантин, салфетки для лица, все это — вы знаете.

— Давайте, мистер Свифт. — Голос профессора Плейфера стал строгим. — Я знаю, что он не болен. Я послал трех гонцов в Лондон с тех пор, как вы вернулись, и все они сообщили, что дом в Хэмпстеде в настоящее время пуст.

— Правда? — У Робина зазвенело в ушах. Что ему теперь делать? Есть ли смысл пытаться сохранить ложь? Должен ли он просто взять и сбежать? — Очень странно, я не знаю, почему он…

Профессор Плэйфер сделал шаг ближе и заговорщически наклонил голову к уху Робина.

— Знаете, — прошептал он, — наши друзья из «Гермеса» очень хотели бы знать, где он находится.

Робин чуть не выплюнул свой кларет. Его горло поймало вино, прежде чем он успел сделать гадость, но затем он проглотил его не по тому каналу. Профессор Плэйфер спокойно наблюдал за тем, как он поперхнулся и задыхался, расплескав при этом содержимое своей тарелки и бокала.

— Все в порядке, Свифт?

Глаза Робина слезились.

— Что вы…

— Я с «Гермесом», — приятно пробормотал профессор Плэйфер, не сводя глаз со струнного квартета. — Что бы вы ни скрывали, вы можете спокойно рассказать мне.

Робин не знал, что на это сказать. Определенно, он не почувствовал облегчения. Никому не верь — этот урок Гриффина запечатлелся в его памяти. Профессор Плэйфер мог легко лгать — и это был бы самый простой трюк, если бы его целью было заставить Робина рассказать все, что он знал. Или профессор Плэйфер может оказаться союзником, спасителем, которого они так долго ждали. Он почувствовал остатки разочарования. Если бы только Гриффин когда-нибудь рассказал ему больше, если бы только Гриффин не был так счастлив оставить его в неведении, отрезанным от других и совершенно беспомощным.

У него не было никакой полезной информации, чтобы действовать, только инстинкт, что что-то не так.

— Слава Богу, — сказал он, повторяя скрытое бормотание профессора Плэйфера. — Так вы знаете о заговоре Гриффина в Кантоне?

— Конечно, — сказал профессор Плэйфер, немного слишком охотно. — И он сработал?

Робин сделал паузу. Он должен был сыграть эту следующую часть очень осторожно. Он должен был рассказать достаточно, чтобы профессор Плэйфер остался на линии, любопытный, но не готовый наброситься. И ему нужно было время — по крайней мере, достаточно времени, чтобы собрать остальных и бежать.

Профессор Плэйфер обнял Робина за плечи, притягивая его к себе.

— Почему бы нам с вами не пойти и не поговорить?

— Не здесь. — Робин обвела взглядом квадрат. Летти и Виктория смотрели на него через плечо. Он напряженно моргнул, бросил взгляд на парадный выход, затем снова на них. — Только не перед факультетом, никогда не известно, кто подслушивает.

— Конечно, — сказал профессор Плэйфер.

— Туннели, — сказал Робин, прежде чем профессор Плэйфер успел предложить им покинуть вечеринку прямо сейчас. — Я встречаюсь с Гриффином и остальными сегодня в Тейлорианских туннелях в полночь, почему бы вам не прийти? У меня есть… У меня есть все те документы, которые они ждали.

Это сработало. Профессор Плэйфер отпустил плечи Робин и отошел.

— Очень хорошо. — Его глаза сияли от удовольствия; он был в шаге от того, чтобы потереть руки, как злодей на сцене. — Хорошая работа, Свифт.

Робин кивнул, и ему едва удалось сохранить спокойное выражение лица, пока профессор Плэйфер не перешел к беседе с профессором Чакраварти на другом конце зеленой зоны.

Тогда ему потребовалось все силы, чтобы не сорваться на бег. Он обследовал четверку в поисках Рами, который был поглощен беседой с преподобным доктором Пламптром. Робин бешено моргнул ему. Рами тут же разлил свой бокал с вином по сторонам, громко воскликнул от досады, оправдался и побежал через сад к Робину.

— Плэйфер знает, — сказал ему Робин.

— Что? — Рами огляделся вокруг. — Ты уверен…

— Мы должны идти. — К своему облегчению, Робин увидел, что Виктория и Летти уже направились к входным воротам. Он хотел последовать за ними, но между ними стояло слишком много факультетов; им с Рами пришлось бы идти через черный ход, мимо кухни. — Идем.

— Как…

— Позже. — Робин бросил взгляд через плечо перед самым выходом из сада. Его желудок скрутило — Плэйфер что-то говорил профессору де Вризу, их головы склонились близко друг к другу. Де Вриз поднял голову и посмотрел прямо в глаза Робину. Робин отвел взгляд. — Просто — идем.

Виктория и Летти бросились к ним, как только они вышли на улицу.

— В чем дело? — Летти вздохнула. — Почему…

— Не здесь, — сказал Робин. — Идем.

Они торопливо зашагали по Кибальд-стрит, затем свернули направо на Мэгпай-лейн.

— Плэйфер следит за нами, — сказал Робин. — Нам конец.

— Откуда ты знаешь? — спросила Летти. — Что он сказал? Ты сказал ему?

— Конечно, нет, — сказал Робин. — Но он притворился, что был с «Гермесом», пытался заставить меня во всем признаться…

— Откуда ты знаешь, что это не так?

— Потому что я солгал, — сказала Робин. — И он на это купился. Он понятия не имеет, чем занимается «Гермес», он просто искал информацию.

— Тогда что мы делаем? — внезапно спросила Виктория. — Боже правый, куда мы идем?

Робин понял, что они шли бесцельно. Сейчас они направлялись на Хай-стрит, но что им там делать? Если профессор Плэйфер вызовет полицию, их заметят в считанные секунды. Они не могли вернуться в номер 4; они оказались бы в ловушке. Но у них не было с собой денег, и они не могли заплатить за проезд куда-либо еще.

— Вот вы где.

Все они в испуге отпрянули назад.

Энтони Риббен вышел на главную дорогу и оглядел их, пересчитывая их одним пальцем, как утят.

— Вы все здесь? Отлично. Пойдемте со мной.

Глава двадцать вторая

Это был замечательный кружок. Он исчез в невидимых безднах, уже оставшихся позади.

ВИКТОР ГЮГО, «Отверженные»[105]

Их шок был мимолетным. Энтони перешел на бег, и они без вопросов последовали за ним. Но вместо того, чтобы вернуться назад по Мэгпай-лейн до самой Мертон-стрит, откуда они могли бы сбежать на луг Крайст-Черч, он повел их обратно по Кибальду в сторону колледжа.

— Что ты делаешь? — задыхался Рами. — Там все…

— Просто поторопитесь, — шипел Энтони.

Они повиновались. Было замечательно, когда кто-то говорил им, что делать. Энтони провел их через двери за кухней, мимо старой библиотеки и прямо в холл. По другую сторону стены, в саду, продолжалась вечеринка в полную силу; сквозь камень были слышны струнные инструменты и голоса.

— Сюда. — Энтони махнул им рукой в часовню.

Они проскочили внутрь и закрыли за собой тяжелые деревянные двери. В нерабочее время часовня казалась странной: неземной, безмолвной. Воздух внутри был подавляюще неподвижен. Кроме их дыхания, единственным движением были пылинки, плавающие в призме света, проникающего через окна.

Энтони остановился перед мемориальным фризом сэра Уильяма Джонса.

— Что ты… — начала Летти.

— Тише. — Энтони протянул руку к эпиграмме, которая гласила: «Он составил сборник индусских и магометанских законов». — Он поочередно коснулся ряда букв, которые при нажатии слегка погружались обратно в камень. Г, О, Р…

Рами захихикал. Энтони дотронулся до последней буквы в гораздо более длинной латинской надписи над фризом — бессвязного восхваления жизни и достижений Уильяма Джонса — B.

— Gorasahib.[106]

Раздался скребущий звук, затем порыв холодного воздуха. Фриз выскочил из стены на несколько дюймов. Энтони просунул пальцы в трещину у нижнего края и сдвинул панель вверх, открыв темное отверстие в стене. Залезайте.

Один за другим они помогли друг другу войти внутрь. Туннель оказался гораздо шире, чем казалось снаружи. Им пришлось ползти на руках и коленях всего несколько секунд, прежде чем шахта перешла в более просторный коридор. Когда Робин встал, он почувствовал, как влажная земля коснулась его макушки, хотя Рами воскликнул, когда его голова ударилась о потолок.

— Тише, — снова гаркнул Энтони, закрывая за ними дверь. — Стены тонкие.

Фриз с грохотом опустился на место. Свет в проходе исчез. Они пробирались вперед, ругаясь и спотыкаясь друг о друга.

— Ах, простите. — Энтони чиркнул спичкой, и пламя материализовалось в его ладони. Теперь они могли видеть, что через несколько ярдов тесная шахта расширилась и превратилась в нечто большее, чем коридор. — Вот так. Продолжайте идти, впереди долгий путь.

Летти начала было спрашивать, но Энтони покачал головой, поднес палец к губам и указал на стены.

Туннель расширялся все больше и больше, пока они шли. Ответвление, ведущее к часовне Унив, было, очевидно, новым дополнением, потому что проход, по которому они шли, теперь казался намного больше и старше. Высохшая грязь уступила место кирпичным стенам, а в нескольких местах Робин увидел бра, прикрепленные к верхним углам. Темнота должна была вызывать чувство клаустрофобии, но на самом деле она успокаивала. Погрузившись в чрево земли, по-настоящему скрытые от посторонних глаз впервые с момента возвращения, все они обнаружили, что наконец-то могут дышать.

После нескольких минут молчания Рами спросил:

— И давно это здесь?

— На самом деле, всего несколько десятилетий, — сказал Энтони. — Туннели были здесь всегда — это не проект «Гермеса», мы только воспользовались ими — но этот вход новый. Леди Джонс установила фриз не так много лет назад, но мы успели войти сюда до окончания строительных работ. Не волнуйтесь, никто больше не знает. Все в порядке?

— Мы в порядке, — сказал Робин. — Но, Энтони, есть кое-что, что ты должен…

— Я полагаю, тебе нужно многое мне рассказать, — сказал Энтони. — Почему бы нам не начать с того, что вы сделали с профессором Ловеллом? Он мертв? Преподаватели, кажется, думают, что да.

— Робин убил его, — весело сказал Рами.

Энтони повернулся, чтобы взглянуть на Робина через плечо.

— О, правда?

— Это был несчастный случай, — настаивал Робин. — Мы поссорились, и он — я не знаю, я вдруг… То есть, я действительно использовал эту пару слов, только я не знал, что делаю это, пока все не закончилось…

— Что более важно, так это война с Китаем, — сказала Виктория. — Мы пытались найти вас, чтобы рассказать вам. Они планируют вторжение…

— Мы знаем, — сказал Энтони.

— Вы знаете? — спросил Робин.

— Гриффин боялся этого некоторое время. Мы следили за Джардином и Мэтисоном, отслеживали события на Фабриках. Хотя никогда еще не было так плохо. До сих пор это был просто шум. Но они действительно начнут войну, вы думаете?

— У меня есть бумаги… — Робин потянулся к нагрудному карману, как будто они все еще были спрятаны в пиджаке, а затем выругался. — Черт возьми, они все в моей комнате…

— Что в них написано?

— Это письма, переписка между Ловеллом и Джардином, и Матисоном, и Палмерстоном, и Гютцлаффом, целая куча — о, но я оставил их на Мэгпи Лейн…

— Что в них написано?

— Это военные планы, — сказал Робин, запыхавшись. — Это планы, которые разрабатывались месяцы, годы…

— Они являются доказательством прямого сговора? — Энтони надавил.

— Да, они указывают на то, что переговоры никогда не были добросовестными, что последний раунд был лишь предлогом…

— Хорошо, — сказал Энтони. — Это очень хорошо. Мы можем работать с этим. Мы пошлем кого-нибудь, чтобы забрать их. Ты в старой комнате Гриффина, правильно? Номер семь?

— Я… да.

— Очень хорошо. Я разберусь с этим. А пока я предлагаю вам всем успокоиться. — Он сделал паузу, повернулся и тепло улыбнулся им. После недели, которую они только что пережили, вид лица Энтони в мягком свете свечей заставил Робина расплакаться от облегчения. — Теперь вы в надежных руках. Я согласен, что все очень плохо, но мы не можем ничего решить в этом туннеле. Ты очень хорошо справилась, и я представляю, как ты напуган, но теперь ты можешь расслабиться. Взрослые уже здесь.

Подземный ход оказался довольно длинным. Робин потерял счет расстоянию, которое они прошли; должно быть, около мили. Он задавался вопросом, насколько обширной была сеть — время от времени они проходили мимо разлома в туннеле или двери, встроенной в стену, что наводило на мысль о большем количестве скрытых входов по всему университету, но Энтони вел их дальше без комментариев. Робин предположил, что это были одни из многочисленных секретов «Гермеса».

Наконец, проход снова сузился, так что идти можно было только в одну шеренгу. Энтони шел впереди, держа свечу высоко над головой, как маяк. Летти шла чуть позади него.

— Почему ты? — тихо спросила она. Робин не мог понять, хотела ли она быть сдержанной, но тоннель был настолько узким, что ее голос донесся до конца шеренги.

— Что ты имеешь в виду? — пробормотал Энтони.

— Тебе нравилось в Вавилоне, — сказала Летти. — Я помню, ты проводил для нас ознакомительную экскурсию. Тебе там очень нравилось, и они тебя обожали.

— Это правда, — сказал Энтони. — В Вавилоне ко мне относились лучше, чем когда-либо.

— Тогда почему…

— Она думает, что дело в личном счастье, — вмешался Рами. — Но, Летти, мы уже говорили тебе, что не важно, насколько мы были счастливы лично, дело в более широкой несправедливости…

— Я не это имела в виду, Рами, я только…

— Позволь мне попытаться объяснить, — мягко сказал Энтони. — Накануне отмены рабства во всех колониях мой хозяин решил, что хочет собрать вещи и вернуться в Америку. Там, видите ли, я не стал бы свободным. Он мог бы держать меня в своем доме и называть своим. Этот человек называл себя аболиционистом. Он годами осуждал общую торговлю; казалось, он просто считал наши отношения особенными. Но когда предложения, которые он публично поддерживал, стали законом, он решил, что не сможет вынести жертву потери меня. Поэтому я пустился в бега и нашел убежище в Оксфорде. Колледж принял меня и прятал до тех пор, пока я не был юридически объявлен свободным человеком — не потому, что их очень заботила отмена смертной казни, а потому, что профессора Вавилона знали мою ценность. И они знали, что если меня отправят обратно в Америку, они потеряют меня для Гарварда или Принстона.

Робин не мог разглядеть лицо Летти в темноте, но он слышал, как участилось ее дыхание. Он подумал, не собирается ли она снова заплакать.

— Добрых хозяев не бывает, Летти, — продолжал Энтони. — Неважно, насколько они снисходительны, насколько милостивы, насколько заинтересованы в твоем образовании. В конце концов, хозяева остаются хозяевами.

— Но ты же не веришь в это в отношении Вавилона, — прошептала Летти. — Правда? Это просто не то же самое — они не порабощали тебя — я имею в виду, Христос, у тебя было общение…

— Ты знаешь, что сказал хозяин Экиано, когда его освободили от рабства? — мягко спросил Энтони. — Он сказал ему, что через некоторое время у него будут свои рабы.

Наконец, туннель закончился ступенями, покрытыми деревянной доской, сквозь которую струился солнечный свет. Энтони прижал уши к планкам, подождал мгновение, затем отпер доску и толкнул.

— Поднимайтесь.

Они вышли на залитый солнцем двор перед старым одноэтажным кирпичным зданием, наполовину скрытым за массой разросшегося кустарника. Они не могли уйти слишком далеко от центра города — до него было не больше двух миль, — но Робин никогда раньше не видел этого здания. Его двери выглядели заржавевшими, а стены почти заросли плющом, как будто кто-то построил это место, а потом забросил его несколько десятилетий назад.

— Добро пожаловать в Старую библиотеку. — Энтони помог им выбраться из туннеля. — Даремский колледж построил это место в четырнадцатом веке как переполненное помещение для хранения старых книг, а потом забыл о нем, когда получил финансирование на строительство новой библиотеки ближе к центру города.

— Только Старая библиотека? — спросила Виктория. — Никакого другого названия?

— Ни одного, которое мы используем. Название обозначило бы ее важность, а мы хотим, чтобы ее не заметили и забыли — что-то, что вы пропустите, когда увидите в записях, что-то, что легко перепутать с чем-то другим. — Энтони приложил ладонь к ржавой двери, что-то пробормотал себе под нос, а затем толкнул. Дверь с визгом распахнулась. — Входите.

Как и Вавилон, Старая библиотека была гораздо больше внутри, чем можно было предположить по ее внешнему виду. Снаружи она выглядела так, как будто могла вместить максимум один лекционный зал. Внутреннее же помещение могло бы быть первым этажом библиотеки Рэдклиффа. Деревянные книжные полки исходили из центра, а еще больше выстроились вдоль стен, которые волшебным и противоречивым образом выглядели круглыми. Все полки были тщательно промаркированы, а на противоположной стене висел длинный пожелтевший пергамент с описанием системы классификации. Недалеко от входа находилась полка с новыми поступлениями, на которой Робин узнал несколько книг, которые он тайком брал для Гриффина в течение последних нескольких лет. На всех них были выцарапаны серийные номера Вавилона.

— Нам не нравится их система категоризации, — объяснил Энтони. — Она имеет смысл только в латинице, но не каждый язык можно так легко латинизировать, не так ли? — Он указал на коврик возле двери: — Вытрите обувь, нам не нравится, когда между полками остается грязь. А вон там есть стойка для ваших пальто.

Ржавый железный чайник непонятным образом свисал с верхней перекладины вешалки. Робин с любопытством потянулся к нему, но Энтони резко сказал:

— Оставь это.

— Извини, а для чего он?

— Явно не для чая. — Энтони повернул чайник к ним, чтобы показать дно, на котором виднелся знакомый серебристый блеск. — Это система безопасности. Она свистит, когда кто-то, кого мы не знаем, приближается к библиотеке.

— С какой парой слов?

— Разве вы не хотели бы знать? — Энтони подмигнул. — Мы обеспечиваем безопасность, как в Вавилоне. Каждый придумывает свои собственные ловушки, и мы не рассказываем другим, как это делается. Самое лучшее, что мы установили, это гламур — он не дает звуку выходить из здания, а значит, никто из прохожих не может подслушать наши разговоры.

— Но это место огромное, — сказал Рами. — Я имею в виду, вы не невидимы — как же вы остаетесь незаметными?

— Самый старый трюк в мире. Мы спрятаны на виду у всех. — Энтони повел их дальше в библиотеку. — Когда Дарем вымер в середине шестнадцатого века, и Тринити получила его собственность, они упустили из виду дополнительную библиотеку при передаче документов. Единственное, что значилось в каталоге этой библиотеки, были материалы, которыми никто не пользовался десятилетиями и которые имеют более доступные дубликаты в Бодлиане. Так что теперь мы живем на грани бюрократии — все, кто проходит мимо, знают, что это библиотека-хранилище, но все предполагают, что она принадлежит какому-то другому, более бедному колледжу. Эти колледжи слишком богаты, видите ли. Из-за этого они теряют контроль над своими фондами.

— А, вы нашли студентов!

Из-под стеллажей появились фигуры. Робин узнал их всех — это были бывшие студенты или нынешние аспиранты, которых он видел в башне. Он полагал, что это не должно было стать сюрпризом. Это были Вимал Сринивасан, Кэти О'Нелл и Илзе Дедзима, которая помахала им рукой, когда подошла.

— Слышала, у вас была плохая неделя. — Сейчас она была намного дружелюбнее, чем когда-либо в башне. — Добро пожаловать в Chez Hermes. Вы как раз вовремя для ужина.

— Я не знал, что вас так много, — сказал Рами. — Кто еще здесь инсценировал свою смерть?

Энтони усмехнулся.

— Я единственный призрак, живущий в Оксфорде. У нас есть несколько других за границей — Вайбхав и Фредерика, возможно, вы слышали о них — они инсценировали утопление на клипере, возвращавшемся из Бомбея, и с тех пор действуют из Индии. Лизетт просто объявила, что уезжает домой, чтобы выйти замуж, и все преподаватели Вавилона были слишком разочарованы ею, чтобы продолжить ее историю. Очевидно, что Вимал, Кэти и Илзе все еще работают в Вавилоне. Им легче выкачивать ресурсы.

— Тогда почему ты ушел? — спросил Робин.

— Кто-то должен быть в Старой Библиотеке полный рабочий день. В любом случае, я устал от студенческой жизни, поэтому инсценировал свою смерть на Барбадосе, купил билет на ближайший рейс домой и незаметно вернулся в Оксфорд. — Энтони подмигнул Робину. — Я думал, что ты поймал меня в тот день в книжном магазине. Я неделю не решался покинуть Старую библиотеку. Пойдемте, я покажу вам все остальное.

Быстрый осмотр рабочих помещений за полками выявил ряд текущих проектов, которые Энтони представил с гордостью. Они включали составление словарей региональных языков («Мы многое теряем, полагая, что все должно сначала пройти через английский»), неанглийские серебряные пары соответствий («Тот же принцип — Вавилон не будет финансировать пары соответствий, которые не переводятся на английский, поскольку все его бары предназначены для использования британцами. Но это все равно, что рисовать только одним цветом или играть только одну ноту на пианино»), и критика существующих английских переводов религиозных текстов и литературной классики («Ну, вы знаете мое мнение о литературе в целом, но что-то должно занимать Вимала»). «Общество Гермеса» было не только рассадником Робин Гудов, как Гриффин заставил поверить Робина; оно также было самостоятельным исследовательским центром, хотя его проекты приходилось осуществлять втайне, на скудные и разворованные средства[107].

— Что вы собираетесь делать со всем этим? — спросила Виктория. — Вы не можете опубликовать, конечно.

— У нас есть партнеры в нескольких других переводческих центрах, — сказал Вимал. — Иногда мы отправляем им работу на рецензию.

— Есть другие переводческие центры? — спросил Робин.

— Конечно, — сказал Энтони. — Только недавно Вавилон занял ведущее место в лингвистике и филологии. Большую часть восемнадцатого века в этом деле заправляли французы, а потом на некоторое время расцвет пережили немецкие романтики. Разница сейчас в том, что у нас есть запас серебра, а у них — нет.[108]

— Они непостоянные союзники, однако, — сказал Вимал. — Они полезны в том смысле, что тоже ненавидят британцев, но у них нет реальной приверженности глобальному освобождению. На самом деле, все эти исследования — просто азартная игра на будущее. Пока мы не можем использовать их с пользой. У нас нет ни возможностей, ни ресурсов. Поэтому все, что мы можем сделать, — это добывать знания, записывать их и надеяться, что однажды появится государство, которое сможет использовать все это с должным альтруизмом.

В другом конце библиотеки задняя стена напоминала последствия нескольких минометных взрывов, обугленная и изрезанная по центру. Под ней бок о бок стояли два одинаково обугленных стола, оба каким-то образом стояли вертикально, несмотря на свои почерневшие, сморщенные ножки.

— Так, — сказал Энтони. — Так это и есть наша мастерская серебряных изделий и, э-э, боеприпасов.

— Это произошло со временем, или все сразу? — резко спросила Виктория.

— Это полностью вина Гриффина, — сказал Вимал. — Похоже, он не считает, что порох — это занятие на свежем воздухе.

Неповрежденная часть задней стены была покрыта массивной картой мира, усеянной разноцветными булавками, прикрепленными нитками к записям, написанным плотным мелким почерком. Робин подошла ближе, любопытствуя.

— Это групповой проект. — Кэти присоединилась к нему перед картой. — Мы пополняем ее понемногу, когда возвращаемся из-за границы.

— Все эти значки обозначают языки?

— Мы думаем, что да. Мы пытаемся отследить количество языков, на которых еще говорят во всем мире, и где они вымирают. А языков, которые вымирают, очень много, вы знаете. Великое вымирание началось в тот день, когда Христофор Колумб ступил на землю Нового Света. Испанский, португальский, французский, английский — они вытесняли региональные языки и диалекты, как птенцы кукушки. Думаю, не исключено, что однажды большая часть мира будет говорить только на английском. — Она вздохнула, глядя на карту. — Я родилась на поколение позже. Не так давно я могла вырасти на гальском языке.

— Но это уничтожит обработку серебра, — сказал Робин. — Не так ли? Это разрушило бы лингвистический ландшафт. Нечего было бы переводить. Никаких различий, которые можно было бы исказить.

— Но это великое противоречие колониализма. — Кэти произнесла это как простой факт. — Он создан для того, чтобы уничтожить то, что он ценит больше всего.

— Идемте, вы двое. — Энтони махнул им рукой в сторону дверного проема, который вел в небольшой читальный зал, переоборудованный в столовую. — Давайте поедим.

Предложения на ужин были глобальными — овощное карри, тарелка вареного картофеля, жареная рыба, по вкусу поразительно похожая на ту, что Робин ела когда-то в Кантоне, и плоский, хрустящий хлеб, который хорошо сочетался со всем остальным. Восемь человек сидели вокруг стола с изящным орнаментом, который смотрелся неуместно на фоне простых деревянных панелей. Стульев на всех не хватало, поэтому Энтони и Илзе притащили из библиотеки скамейки и табуреты. Ни одна посуда не подходила к столу, как и столовое серебро. Камин в углу весело пылал, обогревая комнату неравномерно, так что с левой стороны Робина капал пот, а с правой было прохладно. Вся эта сцена была квинтэссенцией коллегиальности.

— Здесь только вы? — спросил Робин.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Вимал.

— Ну, вы… — Робин жестом обвел стол. — Вы все очень молоды.

— Это необходимо, — сказал Энтони. — Это опасное дело.

— Но разве нет… я не знаю…

— Взрослые? Подкрепление? — Энтони кивнул. — Некоторые, да. Они разбросаны по всему миру. Я не знаю, кто они все — никто из нас не знает досконально, кто они все, и это намеренно. Возможно, в Вавилоне есть даже сотрудники «Гермеса», о которых я до сих пор не знаю, хотя, кто бы они ни были, я надеюсь, что они начнут прилагать больше усилий.

— Это, и убыль — проблема, — сказала Илзе. — Возьмите Бирму.

— Что случилось в Бирме? — спросил Робин.

— Случился Стерлинг Джонс, — жестко сказал Энтони, но не стал уточнять.

Похоже, это была деликатная тема. На мгновение все уставились на свою еду.

Робин подумал о двух ворах, которых он встретил в первую ночь в Оксфорде, молодой женщине и светловолосом мужчине, которых он больше никогда не видел. Он не рискнул спрашивать. Он знал ответ: убыль.

— Но как же вы добиваетесь чего-то? — спросил Рами. — То есть, если вы даже не знаете, кто ваши союзники?

— Ну, это не так уж отличается от оксфордской бюрократии, — сказал Энтони. — Университет, колледжи и факультеты никогда не могут договориться о том, кто за что отвечает, но они добиваются своего, не так ли?

— Langue de bœuf sauce Madère, — объявила Кэти, ставя тяжелую кастрюлю в центр стола. — Говяжий язык в соусе Мадейра.

— Кэти любит подавать язык, — сообщил им Вимал. — Она считает это забавным.

— Она создает словарь языков, — сказал Энтони. — Вареный язык, маринованный язык, сушеный язык, копченый…

— Тише. — Кэти опустилась на скамейку между ними. — Язык — моя любимая нарезка.

— Это самая дешевая нарезка, — сказала Илзе.

— Это отвратительно, — сказал Энтони.

Кэти бросила в него картофелину.

— Тогда налегай на это.

— Ah, pommes de terre à l'anglaise. — Энтони подцепил картофель вилкой. — Знаешь, почему французы назвали вареный картофель английским? Потому что они считают, что варить что-то скучно, Кэти, так же как вся английская кухня смертельно скучна…

— Тогда не ешь ее, Энтони.

— Обжарь ее, — упорствовал Энтони. — Туши ее с маслом или запекай с сыром — только не будь таким англичанином.

Наблюдая за ними, Робин почувствовал острую колючку у основания носа. Он чувствовал себя так же, как в ночь памятного бала, когда танцевал на столах под яркими огнями. Как волшебно, подумал он; как невозможно, что такое место может существовать, как это, дистилляция всего, что обещал Вавилон. Ему казалось, что он искал такое место всю свою жизнь, и все же он предал его.

К своему ужасу, он начал плакать.

— О, вот, вот. — Кэти похлопала его по плечу. — Ты в безопасности, Робин. Ты с друзьями.

— Мне очень жаль, — жалобно сказал он.

— Все в порядке. — Кэти не стала спрашивать его, за что он извиняется. — Теперь ты здесь. Вот что важно.

Три внезапных, сильных удара в дверь. Робин вздрогнул, уронив вилку, но никто из аспирантов не выглядел встревоженным.

— Это Гриффин, — весело сказал Энтони. — Он забывает коды, когда мы их меняем, поэтому вместо этого он выбивает ритм.

— Он пришел слишком поздно для ужина, — сказала Кэти, раздражаясь.

— Что ж, приготовьте ему тарелку.

— Пожалуйста.

— Пожалуйста, Кэти. — Энтони встал. — Остальные — в читальный зал.

Сердце Робина забилось, когда он вышел из столовой вместе с остальными. Он вдруг почувствовал себя очень нервным. Он не хотел видеть своего брата. С момента их последнего разговора мир перевернулся с ног на голову, и он с ужасом ждал, что скажет об этом Гриффин.

Гриффин вошел в дверь, выглядя худым, изможденным и уставшим от путешествий, как никогда. Робин внимательно разглядывал брата, пока тот стряхивал с плеч черное крысиное пальто. Теперь, когда Робин знал, что он сделал, он казался совершенно чужим. Каждая черта его лица рассказывала новую историю; эти худые, умелые руки, эти острые, меткие глаза — были ли это черты убийцы? Что он чувствовал, когда бросил серебряный брусок в Иви Брук, прекрасно зная, что он разорвет ее грудь? Смеялся ли он, когда она умерла, так же, как сейчас, увидев Робина?

— Привет, брат. — Гриффин улыбнулся своей волчьей улыбкой и протянул руку, чтобы сжать руку Робина. — Я слышал, ты убил старого доброго папу.

Это был несчастный случай, хотел сказать Робин, но слова застряли у него в горле. Они никогда не звучали правдиво раньше, и он не мог заставить себя произнести их сейчас.

— Молодец, — сказал Гриффин. — Я никогда не думал, что в тебе это есть.

Робин ничего не ответил. Ему стало трудно дышать. У него возникло странное желание ударить Гриффина по лицу.

Гриффин равнодушным жестом указал в сторону читального зала.

— Может, приступим к работе?

— Задача, как мы ее видим, состоит в том, чтобы убедить парламент и британскую общественность, что вступление Великобритании в войну против Китая противоречит их интересам, — сказал Энтони.

— Катастрофа с поджогом опиума поставила все на свои места, — сказал Гриффин. Комиссар Линь издал прокламацию, полностью запрещающую английскую торговлю из Кантона. Тем временем компания «Джардин и Мэтисон» восприняла эти военные действия как оправдание для войны. Они говорят, что Англия должна действовать сейчас, чтобы защитить свою честь, иначе ей грозит вечное унижение на Востоке. Отличный способ взъерошить перья националистов. Палата лордов начала обсуждение военной экспедиции на прошлой неделе.

Но до голосования дело еще не дошло. Лорды парламента все еще колебались, не зная, стоит ли бросать ресурсы страны на столь далекое и беспрецедентное дело. Однако вопрос был серебряным. Победа над Китаем открыла бы Британской империи доступ к самым большим запасам серебра в мире, серебра, которое позволило бы военным кораблям плыть быстрее, а пушкам стрелять дальше и точнее. Если бы парламент выбрал войну, будущее колонизированного мира было бы невообразимым. Британия, овладевшая богатствами Китая, могла осуществить любое количество планов в отношении Африки, Азии и Южной Америки, которые до сих пор оставались несбыточными мечтами.

— Но мы не можем ничего сделать с этими планами прямо сейчас, — сказал Гриффин. — И мы не можем мыслить в масштабах глобальной революции, потому что это невозможно. У нас нет цифр. На чем мы должны сосредоточиться сейчас, прежде чем мы сможем перейти к чему-либо другому, так это на том, чтобы остановить вторжение в Кантон. Если Англия победит — а она обязательно победит, в этом нет сомнений — она получит почти бесконечный запас серебра на обозримое будущее. Если нет, запасы серебра иссякнут, а имперские возможности значительно сократятся. Вот и все. Все остальное несущественно.

Он постучал пальцем по доске, на которой имена различных лордов были рассортированы по разным колонкам.

— Палата общин еще не проголосовала. Это все еще открытые дебаты. Есть сильная антивоенная фракция, которую возглавляют сэр Джеймс Грэм, виконт Махон, и Уильям Гладстон. И Гладстон очень хороший человек, чтобы быть на нашей стороне — он ненавидит опиум больше, чем кто-либо другой; у него есть сестра, которая пристрастилась к лаудануму, я думаю.

— Но есть и внутренняя политика, — объяснила Кэти. — Министерство Мельбурна столкнулось с политическим кризисом внутри страны. Уиги едва пережили вотум недоверия, и теперь им приходится идти по труднопроходимому канату между консерваторами и радикалами, что усугубляется тем фактом, что они слабы во внешней торговле в Мексике, Аргентине и Аравии…

— Я сожалею, — сказал Рами. — Что теперь?

Кэти нетерпеливо махнула рукой.

— Суть в том, что радикалам и их северным избирателям нужна здоровая заграничная торговля, а вигам нужно сохранить свою поддержку в противовес тори. Демонстрация силы в отношении опиумного кризиса — это именно тот способ, который поможет это сделать. Однако голосование будет напряженным в любом случае.

Энтони кивнул на доску.

— Тогда наша миссия сейчас — собрать достаточное количество голосов, чтобы предложение войны было отклонено.[109]

— Просто для ясности, — медленно произнес Рами, — ваш план сейчас — стать лоббистами?

— Действительно, — сказал Энтони. — Мы должны убедить их, что война противоречит интересам их избирателей. Это непростой аргумент, потому что на разные классы он действует по-разному. Очевидно, что выкачивание всего серебра из Китая станет огромным благом для тех, у кого уже есть деньги. Но существует также движение, которое считает, что увеличение использования серебра — это худшее, что может случиться с рабочими. Станок, усиленный серебром, лишает работы дюжину ткачей; вот почему они постоянно бастуют. Это достойный аргумент для радикала, чтобы проголосовать против.

— Так вы нацелились только на Палату лордов? — спросил Робин. — А не на широкую общественность?

— Хороший вопрос, — сказал Энтони. — Лорды принимают решения, да, но определенное давление со стороны прессы и общественности может поколебать тех, кто все еще стоит на своем. Фокус в том, как заставить среднего лондонца переживать из-за войны, о которой он вряд ли когда-либо слышал.

— Обратиться к их человеческой природе и сочувствию к угнетенным, — сказала Летти.

— Ха, — сказал Рами. — Ха, ха, ха.

— Мне просто кажется, что вся эта агрессия носит упреждающий характер, — настаивала Летти. — Вы ведь даже не пытались донести свою позицию до общественности. Вы никогда не думали о том, что могли бы лучше донести свою точку зрения, будучи милыми?

— Ницца происходит от латинского слова, означающего «глупый»,[110] — сказал Гриффин. — Мы не хотим быть милыми.

— Но общественное мнение о Китае изменчиво, — вмешался Энтони. — Большинство лондонцев изначально выступают против торговли опиумом, и в газетах довольно много сочувственных статей в адрес комиссара Лина. В этой стране можно довольно далеко зайти с моралистами и религиозными консерваторами. Вопрос в том, как заставить их беспокоиться об этом настолько, чтобы оказать давление на парламент. Непопулярные войны велись из-за меньшего.

— Что касается того, как вызвать общественный резонанс, у нас есть одна идея, — сказал Гриффин. — Полемика с парой сочетаний и греческим корнем polemikós, который, конечно, означает…

— Война, — сказал Рами.

— Правильно.

— Значит, у вас война идей. — Рами нахмурился. — А что делает пара слов?

— Это работа в процессе; мы все еще возимся с ней. Если мы сможем соединить семантическое искривление с правильным носителем, то, возможно, у нас что-то получится. Но дело в том, что мы не сможем ничего добиться, пока больше людей не поймут, откуда мы пришли. Большинство британцев вообще не понимают, что нужно бороться. Для них эта война является чем-то воображаемым — чем-то, что может принести пользу только им, чем-то, на что им не нужно смотреть и о чем не нужно беспокоиться. Они не знают, с какой жестокостью она ведется, и какое насилие будет продолжено. Они не знают, что опиум делает с людьми.

— Ты ничего не добьешься этим аргументом, — сказал Робин.

— Почему?

— Потому что им все равно, — сказал Робин. — Это война, происходящая в чужой стране, которую они даже не могут себе представить. Это слишком далеко, чтобы их это волновало.

— Почему ты так уверен в этом? — спросила Кэти.

— Потому что я этого не делал, — сказал Робин. — Я не верил, хотя мне снова и снова говорили, как все ужасно. Мне потребовалось лично увидеть, как это происходит, чтобы понять, что все абстракции реальны. И даже тогда я изо всех сил старалась отвести взгляд. Трудно принять то, что ты не хочешь видеть.

Наступило короткое молчание.

— Тогда, — сказал Энтони с принужденной веселостью, — нам придется творчески подойти к нашим убеждениям, не так ли?

Такова была цель этой ночи: перевести двигатели истории на другой путь. Ситуация оказалась не такой беспомощной, как казалось. У «Общества Гермеса» уже было несколько планов, большинство из которых включали различные формы подкупа и шантажа, а один — разрушение верфи в Глазго.

— Голосование за войну зависит от веры Парламента в то, что она будет легко выиграна, — объяснил Гриффин. — Технически, да, наши корабли могут разнести флот Кантона в пух и прах. Но они работают на серебре. Несколько месяцев назад Томас Пикок…

— О, — Рами скривился. — Он.[111]

— Действительно. Он бешеный энтузиаст паровых технологий, и он сделал заказ на шесть железных пароходов у судостроителей Лэйрда. Уильям Лэрд и сын, то есть — они базируются в Глазго. Эти корабли страшнее всего, что когда-либо видели воды Азии. На них установлены ракеты Congreve, а малая осадка и паровая энергия делают их более мобильными, чем что-либо в китайском флоте. Если парламент проголосует «за», по крайней мере, один из них направится прямо в Кантон.

— Итак, я полагаю, вы собираетесь в Глазго, — сказал Робин.

— Первым делом завтра утром, — сказал Гриффин. — Поезд займет десять часов. Но я ожидаю, что Парламент получит известия в течение дня, когда я буду там.

Он не стал уточнять, что именно он будет делать в Глазго, хотя Робин не сомневался, что его брат способен разрушить целую верфь.

— Ну, это звучит гораздо эффективнее, — радостно сказал Рами. — Почему мы не направляем все наши усилия на саботаж?

— Потому что мы ученые, а не солдаты, — сказал Энтони. — Верфь — это одно, но мы не собираемся брать на себя весь британский флот. Мы должны использовать влияние там, где это возможно. Оставьте жестокие театральные представления Гриффину…

Гриффин вздрогнул.

— Это не просто театральные представления…

— Насильственные развлечения, — поправил Энтони, хотя Гриффин тоже на это обиделся. — И давайте сосредоточимся на том, как повлиять на результаты голосования в Лондоне.

И они вернулись к доске. Войну за судьбу мира нельзя выиграть за одну ночь — это они все знали теоретически, — но они не могли заставить себя остановиться и лечь спать. Каждый час приносил новые идеи и тактики, хотя, когда часы перевалили далеко за полночь, их мысли начали терять связность. Предположим, они втянули лорда Пальмерстона в скандал с проституцией, подослав к нему переодетых Летти и Кэти, чтобы соблазнить его. Предположим, они убедили британскую общественность в том, что страны Китай на самом деле не существует, а на самом деле это искусная мистификация Марко Поло. В какой-то момент они разразились беспомощным смехом, когда Гриффин в мельчайших подробностях описал заговор с целью похищения королевы Виктории в садах Букингемского дворца под видом подпольной китайской преступной группировки и удержания ее в заложниках на Трафальгарской площади.

Да, их миссия была ужасной и невыполнимой, но Робин также находил в этой работе определенное удовольствие. Это творческое решение проблем, это разбиение важной миссии на дюжину маленьких задач, которые в сочетании с огромной удачей и, возможно, божественным вмешательством, могли привести их к победе — все это напоминало ему о том, как он чувствовал себя в библиотеке, работая над сложным переводом в четыре утра, истерически смеясь, потому что они невероятно устали, но в то же время ощущая прилив энергии, потому что это был такой кайф, когда решение неизбежно вырисовывалось из их беспорядочных записок и бурного мозгового штурма.

Бросать вызов империи, как оказалось, было весело.

По какой-то причине они постоянно возвращались к полемике в паре, возможно, потому, что им казалось, что они ведут войну идей, битву за душу Британии. Дискурсивные метафоры, заметила Летти, довольно часто вращаются вокруг военных образов.

— Подумайте об этом, — сказала она. — Их позиция неоспорима. Мы должны атаковать их слабые места. Мы должны сбить их позиции.

— Мы делаем это и на французском, — сказала Виктория. — Cheval de bataille.[112]

— Боевой конь, — сказала Летти, улыбаясь.

— Ну тогда, — сказал Гриффин, — раз уж мы говорим о военных решениях, я все еще думаю, что мы должны выбрать операцию «Божественная ярость».

— Что такое операция «Божественная ярость»? — спросил Рами.

— Неважно, — сказал Энтони. — Это глупое название и еще более глупая идея.

— «Когда Бог увидел это, Он не разрешил им, но поразил их слепотой и путаницей речи, и сделал их такими, какими вы видите»,[113] — величественно сказал Гриффин. — Слушай, это хорошая идея. Если бы мы могли просто разрушить башню…

— С помощью чего, Гриффин? — спросил Энтони, задыхаясь. — С какой армией?

— Нам не нужна армия, — сказал Гриффин. — Они ученые, а не солдаты. Ты берешь пистолет, размахиваешь им и немного кричишь, а потом берешь в заложники всю башню. А потом вы взяли в заложники всю страну. Вавилон — это центр, Энтони; это источник всей силы Империи. Мы должны только захватить его.

Робин встревоженно уставился на него. В китайском языке фраза huǒyàowèi[114] означала буквально «вкус пороха»; образно — «воинственность, боевитость». От его брата пахло порохом. От него воняло насилием.

— Подожди, — сказала Летти. — Ты хочешь штурмовать башню?

— Я хочу занять башню. Это будет не так уж сложно. — Гриффин пожал плечами. — И это более прямое решение наших проблем, не так ли? Я пытался убедить этих парней, но они слишком напуганы, чтобы провернуть это.

— Что вам нужно для этого? — спросила Виктория.

— Вот это правильный вопрос. — Гриффин засиял. — Веревка, два пистолета, возможно, даже не столько — несколько ножей, по крайней мере…

— Оружие? — повторила Летти. — Ножи?

— Они только для устрашения, дорогая, на самом деле мы никому не причиним вреда.

Летти отшатнулась.

— Вы действительно…

— Не волнуйся. — Кэти посмотрела на Гриффина. — Мы ясно выразили свои мысли по этому поводу.

— Но подумайте, что произойдет, — настаивал Гриффин. — Что будет делать эта страна без зачарованного серебра? Без людей, которые могли бы его содержать? Паровая энергия исчезнет. Вечные лампы — пропали. Укрепление зданий — исчезло. Дороги испортились бы, кареты вышли бы из строя — забудьте об Оксфорде, вся Англия развалилась бы за несколько месяцев. Они были бы поставлены на колени. Парализованы.

— И десятки невинных людей погибнут, — сказал Энтони. — Мы не будем это обсуждать.

— Отлично. — Гриффин сел назад и сложил руки. — Пусть будет по-вашему. Давайте станем лоббистами.

Они разошлись в три часа ночи. Энтони показал им на раковину в задней части библиотеки, где они могли помыться («Ванны нет, извините, так что вам придется намыливать подмышки стоя»), а затем достал из шкафа стопку одеял и подушек.

— У нас только три кроватки, — извинился он. — Мы не часто остаемся здесь на ночь. Дамы, почему бы вам не пройти за Илзе в читальный зал, а мужчины, вы можете расположиться на своих кроватях между стопками. Это создаст небольшое уединение.

Робин был настолько измотан, что пространство между стеллажами показалось ему прекрасным. Ему казалось, что с момента их прибытия в Оксфорд он не спал один долгий день, что впечатлений хватило на всю жизнь. Он принял одеяло от Энтони и направился к стопкам, но Гриффин материализовался рядом с ним, прежде чем он успел улечься.

— Есть минутка?

— Ты не собираешься спать? — спросил Робин. Гриффин был полностью одет, застегнутый на все пуговицы, в черном пальто.

— Нет, я ухожу рано, — сказал Гриффин. — Прямой линии до Глазго нет — я поеду в Лондон, а утром сяду на первый поезд. Выйди со мной во двор.

— Зачем?

Гриффин похлопал по пистолету на поясе.

— Я покажу тебе, как из него стрелять.

Робин прижал одеяло ближе к груди.

— Ни в коем случае.

— Тогда ты будешь смотреть, как я стреляю из пистолета, — сказал Гриффин. — Мне кажется, нам давно пора поговорить, не так ли?

Робин вздохнул, отложил одеяло и вышла вслед за Гриффином за дверь. Во дворе было очень светло под полной луной. Гриффин, должно быть, часто использовал его для тренировок по стрельбе, потому что Робин видел, что деревья на противоположной стороне двора были изрешечены пулевыми отверстиями.

— Ты не боишься, что кто-нибудь услышит?

— Вся эта область защищена гламуром, сказал Гриффин. — Очень умная работа. Никто не увидит и не услышит, кто еще не знает, что мы здесь. Ты знаешь что-нибудь об оружии?

— Ни капельки.

— Ну, никогда не поздно научиться. — Гриффин вложил пистолет в руки Робина. Как и серебряные слитки, он был тяжелее, чем кажется, и очень холодный на ощупь. В изгибе деревянной рукоятки, в том, как легко она ложилась в руку, была какая-то неоспоримая элегантность. И все же Робин почувствовал волну отвращения, когда взял его в руки. Ощущение было неприятным, словно металл пытался укусить его. Ему очень хотелось бросить его на землю, но он боялся случайно привести его в действие.

— Это револьвер «Пеппербокс», — сказал Гриффин. — Очень популярен среди гражданских. В нем используется капсюльный механизм, что означает, что он может стрелять, когда он мокрый — не смотри в ствол, идиот, никогда не смотри прямо в ствол. Попробуй прицелиться.

— Я не вижу в этом смысла, — сказал Робин. — Я никогда не буду из него стрелять.

— Неважно, что ты выстрелишь. Важно, что кто-то думает, что ты выстрелишь. Видишь ли, мои коллеги там все еще держатся за эту невероятную веру в человеческую доброту. — Гриффин взвел курок пистолета и направил его на березу через двор. — Но я скептик. Я думаю, что деколонизация должна быть насильственным процессом.

Он нажал на курок. Взрыв был очень громким. Робин отпрыгнул назад, но Гриффин был невозмутим.

— Это не двойное действие, — сказал он, регулируя стволы. После каждого выстрела нужно взводить курок.

Прицел у него был очень хороший. Робин прищурился и увидел в центре березы выемку, которой раньше не было.

— Видишь, ружье меняет все. Дело не только в ударе, но и в том, о чем он сигнализирует. — Гриффин провел пальцами по стволу, затем повернулся и направил пистолет на Робина.

Робин отпрыгнул назад.

— Господи…

— Страшно, не так ли? Подумай, почему это страшнее, чем нож? — Гриффин не убрал руку. — Это говорит о том, что я готов убить тебя, и все, что мне нужно сделать, это нажать на курок. Я могу убить на расстоянии, без усилий. Пистолет избавляет убийство от тяжелой работы и делает его элегантным. Он сокращает расстояние между решимостью и действием, понимаете?

— Ты когда-нибудь стрелял в кого-нибудь? — спросил Робин.

— Конечно.

— Ты в них попадал?

Гриффин не ответил на вопрос.

— Ты должен понять, где я был. Там не все библиотеки и театры дебатов, брат. На поле боя все выглядит иначе.

— Вавилон — это поле боя? — спросил Робин. — Была ли Иви Брук вражеским комбатантом?

Гриффин опустил пистолет.

— Так вот на чем мы зациклились?

— Ты убил невинную девушку.

— Невинную? Это то, что сказал тебе наш отец? Что я хладнокровно убил Иви?

— Я видел этот бар, — сказал Робин. — Он у меня в кармане, Гриффин.

— Иви не была невинным свидетелем, — усмехнулся Гриффин. — Мы пытались завербовать ее в течение нескольких месяцев. Это было сложно, потому что она и Стерлинг Джонс были так близки, но если у кого-то из них есть совесть, то это должна была быть она. Или мы так думали. Я провел месяцы и месяцы, обсуждая все с ней в «Витом корне», пока однажды вечером она не решила, что готова, что она в деле. Только все это было подстроено — она все это время разговаривала с констеблями и профессорами, и они разработали план, чтобы поймать меня на месте преступления.

Она была блестящим актером, понимаешь. У нее была такая манера смотреть на тебя, широко раскрытыми глазами, кивать, как будто ты ей симпатизируешь. Конечно, я не знал, что это все спектакль. Я думал, что у меня появился союзник — я был в восторге, когда она вроде бы пришла в себя, — но после всех, кого мы потеряли в Бирме, я чувствовал себя очень одиноким. И Иви была так умна в этом. Задавала все эти вопросы, гораздо больше, чем ты, и говорила так, будто просто хотела знать, потому что была в восторге от того, что присоединилась к этому делу, потому что хотела узнать все способы, которыми она может помочь.

— Тогда как ты узнал?

— Ну, она не была такой умной. Если бы она была умнее, то не стала бы скрываться, пока не оказалась бы в безопасности.

— Но она сказала тебе. — У Робин скрутило живот. — Она хотела позлорадствовать.

— Она улыбнулась мне, — сказал Гриффин. — Когда прозвучала сирена, она усмехнулась и сказала, что все кончено. И я убил ее. Я не хотел этого. Ты мне не поверишь, но это правда. Я хотел напугать ее. Но я был зол и напуган — а Иви была злобной, ты знаешь. Если бы я дал ей шанс, я все еще думаю, что она могла бы сначала ранить меня.

— Ты действительно в это веришь? — прошептала Робин. — Или это ложь, которую ты придумываешь, чтобы спать по ночам?

— Я прекрасно сплю. — усмехнулся Гриффин. — Но тебе нужна твоя ложь, не так ли? Дай угадаю — ты говоришь себе, что это был несчастный случай? Что ты не хотел этого?

— Я не хотел, — настаивал Робин. — Это просто случилось — и это было не специально, я никогда не хотел…

— Не надо, — сказал Гриффин. — Не прячься, не притворяйся — это так трусливо. Скажи, что ты чувствуешь. Мне было хорошо, признай это. Сама сила была так хороша…

— Я бы вернул все назад, если бы мог, — настаивал Робин. Он не знал, почему было так важно, чтобы Гриффин поверил ему, но это казалось последней чертой, которую он должен был держать, последней правдой, которую он должен был сохранить о своей личности. Иначе он не узнавал себя. — Я бы хотел, чтобы он жил…

— Ты не это имеешь в виду. Он заслужил то, что получил.

— Он не заслуживал смерти.

— Наш отец, — громко сказал Гриффин, — был жестоким, эгоистичным человеком, который считал, что любой, кто не был белым и англичанином, был меньше, чем человек. Наш отец разрушил жизнь моей матери и позволил погибнуть твоей. Наш отец — один из главных организаторов войны против нашей родины. Если бы он вернулся из Кантона живым, парламент сейчас бы не дебатировал. Они бы уже проголосовали. Ты купил нам дни, возможно, недели. Ну и что с того, что ты убийца, брат? Мир лучше без профессора. Перестань дрожать под тяжестью своей совести и возьми этот чертов кредит. — Он повернул пистолет и протянул его рукояткой вперед Робину. — Возьми.

— Я сказал нет.

— Ты все еще не понимаешь. — Нетерпеливо, Гриффин схватил пальцы Робина и сжал их вокруг ручки. — Мы вышли из сферы идей, брат. Мы на войне.

— Но если это война, то ты проиграл. — Робин по-прежнему отказывался брать пистолет. — Ты никак не можешь победить на поле боя. Ваши ряды — это сколько, пара дюжин? Максимум? И вы собираетесь выступить против всей британской армии?

— О, но тут ты ошибаешься, — сказал Гриффин. — Дело в том, что Империя теряет гораздо больше, чем мы. Насилие разрушает добывающую экономику. Вы разрушаете одну линию поставок, и цены падают по всей Атлантике. Вся их система торговли высоконапряженная и уязвимая к потрясениям, потому что они сделали ее такой, потому что алчная жадность капитализма наказуема. Именно поэтому восстания рабов удаются. Они не могут стрелять в свой собственный источник рабочей силы — это все равно, что убить своих собственных золотых гусей.

Но если система так хрупка, почему мы так легко принимаем колониальную ситуацию? Почему мы считаем ее неизбежной? Почему Человек Пятница никогда не достает себе винтовку или не перерезает ночью шею Робинзону Крузо? Проблема в том, что мы всегда живем так, будто проиграли. Мы все живем как вы. Мы видим их пушки, их серебряные изделия, их корабли и думаем, что для нас все уже кончено. Мы не задумываемся о том, насколько ровным может быть игровое поле. И мы никогда не думаем о том, как все будет выглядеть, если мы возьмем оружие. — Гриффин снова предложил пистолет Робину. — Осторожно, он тяжелый спереди.

На этот раз Робин принял его. Он экспериментально прицелился в деревья. Ствол действительно отклонился вниз; он наклонил руку к запястью, чтобы держать его ровно.

— Насилие показывает им, как много мы готовы отдать, — сказал Гриффин. — Насилие — единственный язык, который они понимают, потому что их система добычи по своей сути является насильственной. Насилие шокирует систему. А система не может пережить шок. Ты даже не представляешь, на что ты способен, правда. Ты не можешь представить, как может измениться мир, пока не нажмешь на курок. — Гриффин указал на среднюю березу. — Нажми на курок, парень.

Робин повиновался. От грохота у него заложило уши; он чуть не выронил ружье. Он был уверен, что целился неточно. Он не был готов к силе отдачи, и его рука задрожала от запястья до плеча. Береза осталась нетронутой. Пуля бесцельно улетела в темноту.

Но он вынужден был признать, что Гриффин был прав: торопливость этого момента, взрыв силы, заключенной в его руках, огромная мощь, которую он мог вызвать одним движением пальца — это было приятно.

Глава двадцать третья

О, у этих белых людей маленькие сердца, которые могут чувствовать только себя.

МЭРИ ПРИНС, «История Мэри Принс»

Робин не мог заснуть после отъезда Гриффина в Глазго. Он сидел в темноте, дрожа от нервной энергии. Он чувствовал головокружение, похожее на то, как если бы он смотрел на крутой обрыв за мгновение до прыжка. Казалось, весь мир стоит на пороге какого-то катаклизма, и он мог лишь цепляться за то, что его окружало, пока все они мчались к переломному моменту.

Час спустя Старая библиотека зашевелилась. Как только часы пробили семь, по стеллажам разнеслась симфония птичьего пения. Шум был слишком громким, чтобы доноситься снаружи; скорее, он звучал так, словно целая стая птиц незримо сидела среди книг.

— Что это? — спросил Рами, протирая глаза. — У вас что, зверинец в шкафу на заднем дворе?

— Это идет отсюда. — Энтони показал им деревянные дедушкины часы, украшенные по краям резными певчими птицами. — Подарок от одного из наших шведских коллег. Она перевела gökatta как «подниматься на рассвете», только в шведском языке gökatta имеет особое значение — просыпаться рано, чтобы послушать пение птиц. Внутри есть какой-то механизм музыкальной шкатулки, но серебро действительно имитирует пение птиц. Это прекрасно, не так ли?.

— Могло бы быть немного тише, — сказал Рами.

— А, наш — прототип. Он уже устарел. Сейчас такие можно купить в лондонских бутиках. Они очень популярны, богатые люди их обожают.

Один за другим они по очереди умылись холодной водой в раковине. Затем они присоединились к девушкам в читальном зале, расположившимся вокруг вчерашних записей, чтобы продолжить работу.

Летти выглядела так, словно тоже не сомкнула глаз. У нее были большие темные тени под глазами, и она жалобно прижимала руки к груди, когда зевала.

— Ты в порядке? — спросил Робин.

— Такое ощущение, что я сплю. — Она обвела взглядом комнату, ее взгляд был расфокусирован. — Все вверх дном. Все задом наперед.

Вполне справедливо, подумал Робин. Летти держалась довольно хорошо, если учесть все обстоятельства. Он не знал, как вежливо сформулировать то, что хотел сказать дальше, поэтому спросил косо:

— Что ты думаешь?

— О чем, Робин? — спросила она с раздражением. — Об убийстве, которое мы скрываем, о падении Британской империи или о том, что мы теперь до конца жизни будем беглецами?

— Все это, я полагаю.

— Правосудие утомляет. — Она потерла виски. — Вот что я думаю.

Кэти принесла дымящийся чайник черного чая, и они протянули свои кружки в знак благодарности. Вимал, зевая, вышел из ванной в сторону кухни. Через несколько минут в читальный зал просочился чудесный аромат жареной картошки.

— Яичница-масала, — объявил он, выкладывая яичницу в томатном месиве на их тарелки. — Скоро будут тосты.

— Вимал, — простонала Кэти. — Я могла бы выйти за тебя замуж.

Они поглощали еду в быстром, механическом молчании. Через несколько минут стол был убран, грязные тарелки вернулись на кухню. Входная дверь с визгом распахнулась. Это была Илзе, вернувшаяся из центра города с утренними газетами.

— Есть новости о дебатах? — спросил Энтони.

— Они все еще в ссоре, — ответила она. — Так что у нас еще есть немного времени. У вигов шаткие цифры, и они не будут проводить голосование, пока не будут уверены. Но нам все равно нужны эти брошюры в Лондоне сегодня или завтра. Посадите кого-нибудь на полуденный поезд, и пусть их напечатают на Флит-стрит.

— Мы все еще знаем кого-нибудь на Флит-стрит? — спросил Вимал.

— Да, Тереза все еще работает в «Стандарт». Они уходят в печать по пятницам. Я могу войти и воспользоваться машинами, я уверена, если у вас есть что-нибудь для меня к вечеру. — Она достала из сумки скомканную газету и протянула ее через стол. — Кстати, вот последние новости из Лондона. Подумала, что вы захотите это увидеть.

Робин вывернул шею, чтобы прочитать перевернутый текст. В КАНТОНЕ УБИТ ПРОФЕССОР ОКСФОРДА, гласила надпись. ПРЕСТУПНИКИ В СГОВОРЕ С КИТАЙСКИМИ ЛОББИСТАМИ.

— Ну… — Он моргнул. — Полагаю, большинство деталей верны.

Рами развернул газету.

— О, смотри. Здесь нарисованы наши лица.

— Это не похоже на тебя, — сказала Виктория.

— Нет, они не совсем уловили мой нос, — согласился Рами. — И они сделали глаза Робина очень маленькими.

— Они напечатали это и в Оксфорде? — Энтони спросил Илзе.

— Удивительно, но нет. Они держат все в тайне.

— Интересно. Ну, Лондон для вас все еще отменен, — сказал Энтони. Они все сразу начали протестовать, но он поднял руку. — Не сходите с ума. Это слишком опасно, мы не будем рисковать. Вы будете прятаться в Старой библиотеке, пока все не закончится. Тебя не должны узнать.

— И тебя тоже, — ответил Рами.

— Они думают, что я мертв. Они думают, что ты убийца. Это очень разные вещи. Никто не печатает мое лицо в газетах.

— Но я хочу быть на свободе, — сказал Рами, недовольный. — Я хочу что-то делать, я хочу помочь…

— Ты можешь помочь, если не будешь брошен в тюрьму. Это не открытая война, как бы ни хотелось дорогому Гриффину сделать вид, что это так. Эти вопросы требуют тонкости. — Энтони указал на доску. — Сосредоточьтесь на повестке дня. Давайте вернемся к тому, на чем остановились. Я думаю, что вчера вечером мы вынесли на обсуждение вопрос о лорде Арсено. Летти?

Летти сделала длинный глоток чая, закрыла глаза, затем, казалось, взяла себя в руки.

— Да. Я думаю, что лорд Арсено и мой отец в довольно хороших отношениях. Я могла бы написать ему, попытаться устроить встречу…

— Ты не думаешь, что твоего отца отвлечет новость о том, что ты убийца? — спросил Робин.

— В статье нет имени Летти в качестве преступника. — Виктория пролистала колонку. — Это только мы трое. Она здесь вообще не упоминается.

Наступило короткое, неловкое молчание.

— Нет, это очень хорошо для нас, — спокойно сказал Энтони. — Это дает нам некоторую свободу передвижения. Теперь ты начинай писать отцу, Летти, а остальные займитесь своими заданиями.

Один за другим они выходили из читального зала, чтобы выполнить свои задания. Илзе отправилась в Вавилон, чтобы получить дальнейшие новости о событиях в Лондоне. Кэти и Вимал отправились в мастерскую, чтобы потренироваться в подборе пар с использованием полемик. Рами и Виктория были заняты написанием писем видным лидерам радикалов, выдавая себя за белых сторонников радикалов среднего возраста. Робин сидел с Энтони в читальном зале, выдергивая из писем профессора Ловелла самые разрушительные доказательства сговора в виде цитат для коротких подстрекательских памфлетов. Они надеялись, что такие доказательства окажутся достаточно скандальными и попадут в лондонские газеты.

— Будьте осторожны с языком, — сказал ему Энтони. — Вам лучше избегать риторики об антиколониализме и уважении национального суверенитета. Используйте такие термины, как скандал, сговор, коррупция, отсутствие прозрачности и тому подобное. Говорите о вещах в терминах, от которых средний лондонец будет в восторге, и не делайте из этого расовый вопрос.

— Вы хотите, чтобы я переводил вещи для белых людей, — сказал Робин.

— Именно.

Они работали в комфортной тишине около часа, пока рука Робина не стала слишком болеть, чтобы продолжать работу. Он сидел, молча держа в руках кружку с чаем, пока Энтони не показалось, что он дошел до конца абзаца.

— Энтони, могу я тебя кое о чем спросить?

Энтони отложил ручку.

— Что у тебя на уме?

— Ты действительно думаешь, что это сработает? — Робин кивнул на стопку черновиков брошюр. — Победа в области общественного мнения, я имею в виду.

Энтони откинулся назад и сжал пальцы.

— Я вижу, твой брат тебя достал.

— Гриффин провел прошлую ночь, обучая меня обращению с оружием, — сказал Робин. — Он считает, что революция невозможна без насильственного восстания. И он довольно убедителен.

Энтони задумался на некоторое время, кивнул, постукивая пером о чернильницу.

— Твой брат любит называть меня наивным.

— Это не то, что я…

— Я знаю, знаю. Я только хотел сказать, что я не такой мягкий, как думает Гриффин. Позволь мне напомнить тебе, что я приехал в эту страну до того, как они решили, что меня больше нельзя называть рабом по закону. Я прожил большую часть своей жизни в стране, которая глубоко запуталась в том, считать ли меня человеком. Поверь мне, я не веселый оптимист в отношении этических проблем белой Британии.

— Но я полагаю, что они все же пришли к отмене рабства, — сказал Робин. — В конце концов.

Энтони мягко рассмеялся.

— Ты думаешь, отмена была вопросом этики? Нет, аболиция приобрела популярность, потому что британцы, потеряв Америку, решили, что Индия станет их новым золотым гусем. Но хлопок, индиго и сахар из Индии не собирались доминировать на рынке, если только не удастся оттеснить Францию, а Франция не могла оттеснить Францию, понимаешь, пока британская работорговля делала Вест-Индию очень прибыльной для них.

— Но…

— Но ничего. Движение аболиционистов, которое ты знаешь, — это сплошная помпа. Только риторика. Питт впервые поднял это предложение, потому что он видел необходимость прекратить работорговлю во Францию. А парламент встал на сторону аболиционистов, потому что очень боялся восстания черных в Вест-Индии.

— Так ты думаешь, что это чисто риск и экономика?

— Ну, не обязательно. Твлой брат любит утверждать, что восстание рабов на Ямайке, хотя оно и было неудачным, побудило британцев принять закон об отмене рабства. Он прав, но только наполовину. Видишь ли, восстание завоевало симпатии британцев, потому что его лидеры принадлежали к баптистской церкви, а когда оно провалилось, прорабовладельческие белые на Ямайке начали разрушать часовни и угрожать миссионерам. Эти баптисты вернулись в Англию и заручились поддержкой на почве религии, а не естественных прав. Я хочу сказать, что отмена рабства произошла потому, что белые люди нашли причины для беспокойства — будь то экономические или религиозные. Нужно просто заставить их думать, что они сами придумали эту идею. Нельзя апеллировать к их внутренней доброте. Я не встречал ни одного англичанина, которому бы я поверил, что он поступит правильно из сочувствия.

— Хорошо, — сказал Робин, — вот Летти.

— Да, — сказал Энтони после паузы. — Я полагаю, что есть Летти. Но она — редкий случай, не так ли?

— Тогда каков наш дальнейший путь? — спросил Робин. — Тогда в чем смысл всего этого?

— Суть в том, чтобы создать коалицию, — сказал Энтони. — И в нее должны войти маловероятные единомышленники. Мы можем выкачивать из Вавилона сколько угодно ресурсов, но этого все равно будет недостаточно, чтобы сдвинуть с места такие прочно укоренившиеся рычаги власти, как Джардин и Мэтисон. Если мы хотим переломить ход истории, нам нужно, чтобы некоторые из этих людей — те же самые люди, которые без проблем продают меня и мне подобных на аукционе, — стали нашими союзниками. Мы должны убедить их, что глобальная британская экспансия, основанная на пирамидах из серебра, не в их интересах. Потому что их собственные интересы — это единственная логика, к которой они прислушаются. Не справедливость, не человеческое достоинство, не либеральные свободы, которые они так ценят. Прибыль.

— С таким же успехом можно убедить их ходить по улицам голыми.

— Ха. Нет, семена для коалиции есть. Время пришло для революции в Англии, ты знаешь. Вся Европа лихорадит от реформ уже несколько десятилетий; они заразились этим от французов. Мы должны просто сделать эту войну классовой, а не расовой. И это действительно классовый вопрос. Это похоже на дебаты об опиуме и Китае, но ведь не только китайцы могут проиграть, не так ли? Все это взаимосвязано. Серебряная промышленная революция — одна из самых больших причин неравенства, загрязнения окружающей среды и безработицы в этой стране. Судьба бедной семьи в Кантоне на самом деле тесно связана с судьбой безработного ткача из Йоркшира. Ни одна из них не выигрывает от расширения империи. И те, и другие становятся только беднее по мере того, как компании богатеют. Так что если бы они только могли заключить союз… — Энтони сплел пальцы. — Но в этом-то и проблема, видишь ли. Никто не задумывается о том, как мы все связаны. Мы думаем только о том, как мы страдаем по отдельности. Бедные и средний класс этой страны не понимают, что у них больше общего с нами, чем с Вестминстером.

— Есть китайская идиома, которая передает суть, — сказал Робин. — Tùsĭhúbēi.[115] Кролик умирает, а лиса горюет, потому что они животные одного рода.

— Точно, — сказал Энтони. — Только мы должны убедить их, что мы не их добыча. Что в лесу есть охотник, и мы все в опасности.

Робин опустил взгляд на брошюры. Сейчас они казались такими неадекватными: просто слова, просто чернильные каракули на непрочной белой бумаге.

— И ты действительно думаешь, что сможешь убедить их в этом?

— Мы должны. — Энтони еще раз сжал пальцы, затем взял ручку и продолжил листать письма профессора Ловелла. — Я не вижу другого выхода.

Робин задумался о том, как много в жизни Энтони было потрачено на то, чтобы тщательно переделать себя для белых людей, как много в его гениальном, приветливом облике было искусной конструкции, чтобы соответствовать определенному представлению о черном человеке в белой Англии и обеспечить себе максимальный доступ в таком учреждении, как Вавилон. И он задавался вопросом, наступит ли когда-нибудь день, когда все это станет ненужным, когда белые люди будут смотреть на него и Энтони и просто слушать, когда их слова будут иметь ценность, потому что они были произнесены, когда им не нужно будет скрывать, кто они, когда им не нужно будет проходить через бесконечные искажения, чтобы быть понятыми.

В полдень они собрались в читальном зале на обед. Кэти и Вимал были в восторге от того, что им удалось сделать с полемической парой, которая, как и предсказывал Гриффин, заставляла брошюры разлетаться и продолжать хлопать по прохожим, если их подбросить в воздух. Вимал дополнил это латинским происхождением слова discuss: discutere может означать «разбрасывать» или «рассеивать».

— Предположим, мы применим оба значения к стопке напечатанных брошюр, — сказал он. — Они разлетятся по всему Лондону, будь то ветер или нет. Как вам идея привлечь внимание людей?

Постепенно идеи, которые вчера вечером казались такими нелепыми, эти хаотичные каракули сонных умов, превратились в довольно впечатляющий план действий. Энтони подвел итог их многочисленным усилиям на доске. В течение следующих нескольких дней, если понадобится, недель, «Общество Гермеса» попытается повлиять на дебаты любым доступным способом. Связи Илзе на Флит-стрит вскоре опубликуют материал о том, как Уильям Джардин, который с самого начала раздул всю эту неразбериху, коротает дни на курорте в Челтнеме. Вимал и Кэти через несколько более респектабельных белых посредников попытаются убедить колеблющихся уигов, что восстановление хороших отношений с Китаем, по крайней мере, сохранит открытые пути для торговли легальными товарами, такими как чай и ревень. Затем были усилия Гриффина в Глазго, а также брошюры, которые должны были разлететься по всему Лондону. С помощью шантажа, лоббирования и общественного давления, заключил Энтони, они могут набрать достаточно голосов, чтобы отклонить предложение о войне.

— Это может сработать, — сказала Илзе, моргая на классную доску, как будто удивленная.

— Это может сработать, — согласился Вимал. — Черт возьми.

— Ты уверен, что мы не можем пойти с тобой? — спросил Рами.

Энтони сочувственно похлопал его по плечу.

— Вы выполнили свою часть работы. Вы все были очень храбрыми. Но пришло время доверить все профессионалам.

— Ты едва ли на пять лет старше нас, — сказал Робин. — Как это делает тебя профессионалом?

— Я не знаю, — сказал Энтони. — Это просто делает.

— И мы должны просто ждать, ничего не зная? — спросила Летти. — Мы даже не можем получить бумаги здесь.

— Мы все вернемся после голосования, — сказал Энтони. — И мы будем возвращаться время от времени, чтобы проверить вас — каждый второй день, если вы будете так нервничать.

— Но что, если что-то случится? — упорствовала Летти. — Что если вам понадобится наша помощь? Что, если нам понадобится ваша помощь?

Все аспиранты обменялись взглядами друг с другом. Казалось, что они ведут молчаливый разговор — повторение, догадался Робин, разговора, который они вели уже много раз, поскольку было ясно, какова позиция каждого. Энтони поднял брови. Кэти и Вимал кивнули. Илзе, поджав губы, казалось, не хотела говорить, но наконец она вздохнула и пожала плечами.

— Давайте, — сказала она.

— Гриффин сказал бы «нет», — сказал Энтони.

— Ну, — сказала Кэти, — Гриффина здесь нет.

Энтони встал, на мгновение исчез в стопках и вернулся с запечатанным конвертом.

— Здесь, — сказал он, положив его на стол, — содержится контактная информация дюжины сотрудников Hermes по всему миру.

Робин был поражен.

— Ты уверен, что должен показывать нам это?

— Нет, — сказал Энтони. — Мы действительно не должны. Я вижу, что паранойя Гриффина передалась вам, и это неплохо. Но представьте, что вы остались одни. Здесь нет ни имен, ни адресов — только точки высадки и контактные инструкции. Если вы окажетесь одни, у вас будут хоть какие-то средства, чтобы сохранить жизнь «Гермесу».

— Ты говоришь так, будто можешь не вернуться, — сказала Виктория.

— Ну, есть ненулевой шанс, что мы не вернемся, не так ли?

В библиотеке воцарилась тишина.

Внезапно Робин почувствовал себя таким юным, таким ребенком. Все это казалось такой забавной игрой, заговором в глубокой ночи с «Обществом Гермеса», игрой с пистолетом его старшего брата. Их ситуация была настолько причудливой, а условия победы настолько невообразимыми, что это больше походило на упражнение, чем на реальную жизнь. Теперь до него дошло, что силы, с которыми они играли, на самом деле были довольно страшными, что торговые компании и политические лобби, которыми они пытались манипулировать, были не смехотворными гопниками, какими они их себе представляли, а невероятно могущественными организациями с глубоко укоренившимися интересами в колониальной торговле, интересами, которые они будут убивать, чтобы защитить.

— Но с тобой все будет в порядке, — сказал Рами. — Правда? Вавилон никогда не ловил вас раньше…

— Они ловили нас много раз, — мягко сказал Энтони. — Отсюда паранойя.

— Отсюда и потери, — сказал Вимал, засовывая пистолет за пояс. — Мы знаем, чем рискуем.

— Но здесь вы будете в безопасности, даже если нас скомпрометируют, — заверила их Кэти. — Мы вас не выдадим.

Илзе кивнула.

— Сначала мы прикусим языки и задохнемся.

— Мне жаль. — Летти резко встала. Она выглядела очень бледной; она поднесла пальцы ко рту, как будто ее могло вырвать. — Я просто… мне просто нужно немного воздуха.

— Хочешь воды? — спросила обеспокоенная Виктория.

— Нет, со мной все будет в порядке. — Летти прошла мимо их переполненных стульев к двери. — Мне просто нужно немного подышать, если вы не против.

Энтони указал.

— Двор в той стороне.

— Я думаю, я прогуляюсь вокруг дома, — сказала Летти. — Двор кажется немного… немного замкнутым.

— Тогда держись квартала, — сказал Энтони. — Не попадайся на глаза.

— Да… да, конечно. — Летти выглядела очень расстроенной; ее дыхание было таким быстрым и поверхностным, что Робин боялся, что она может упасть в обморок. Рами отодвинул свой стул, чтобы дать ей возможность освободиться. Летти остановилась у двери и оглянулась через плечо — ее взгляд задержался на Робине, и она, казалось, готова была что-то сказать, — но потом поджала губы и поспешила за дверь.

В последние минуты перед отъездом аспирантов Энтони обсудил хозяйственные вопросы с Робином, Рами и Викторией. На кухне было достаточно провизии, чтобы продержаться неделю, а если они будут довольствоваться кашей и соленой рыбой, то и дольше. Со свежей питьевой водой было сложнее — Старая библиотека получала воду из городских насосов, но они не могли запускать краны слишком поздно ночью или слишком долго в любое время, так как дренаж в других местах мог привлечь внимание. В остальном в библиотеке было более чем достаточно книг, чтобы занять их, хотя у них имелся строгий приказ не вмешиваться ни в какие текущие проекты в мастерской.

— И старайтесь как можно больше находиться внутри, — сказал Энтони, закончив собирать сумку. — Можете по очереди выходить во двор, если хотите, но говорите потише — гламур время от времени дает о себе знать. Если вам нужно подышать свежим воздухом, делайте это после захода солнца. Если испугаетесь, в шкафу для метел есть винтовка — я надеюсь, что вам никогда не придется этого делать, но если придется, может ли кто-нибудь из вас…

— Я справлюсь, — сказал Робин. — Я думаю. Это тот же принцип, что и у пистолета, верно?

— Это достаточно близко. — Энтони зашнуровал ботинки. — В свободное время повозись с ней; вес немного отличается. Что касается комфорта, то мыло и прочее вы найдете в шкафу в ванной. Не забудьте каждое утро выгребать пепел из камина, иначе будет душно. Раньше у нас была ванна для стирки, но Гриффин разрушил ее, возившись с бомбами. Ты можешь несколько дней не переодеваться, не так ли?

Рами фыркнул.

— Это вопрос к Летти.

Наступила пауза. Затем Энтони спросил:

— Где Летти?

Робин взглянул на часы. Он не заметил, как пролетело время; прошло почти полчаса с тех пор, как Летти вышла из дома.

Виктория встала.

— Возможно, мне следует…

Возле входной двери раздался пронзительный крик. Звук был настолько резким и грубым, так похожим на человеческий крик, что Робин не сразу понял, что это чайник.

— Черт побери. — Энтони опустил винтовку. — Во двор, быстро, все вы…

Но было уже поздно. Крики становились все громче и громче, казалось, что стены библиотеки вибрируют. Секунды спустя входная дверь поддалась, и внутрь ввалились оксфордские полицейские.

— Руки вверх! — крикнул кто-то.

Аспиранты, похоже, тренировались на этот случай. Кэти и Вимал вбежали из мастерской, каждый держал в руках серебряные слитки. Илзе бросила свой на возвышающийся стеллаж; он упал вперед, запустив цепную реакцию, которая обрушила дорожку перед полицейскими. Рами бросился вперед, чтобы помочь, но Энтони крикнул:

— Нет, прячьтесь — читальный зал…

Они попятились назад. Энтони захлопнул за ними дверь. Снаружи они слышали грохот и треск — Энтони крикнул что-то похожее на «Маяк», и Кэти что-то крикнула в ответ — аспиранты сражались, сражались, чтобы защитить их.

Но какой в этом был смысл? Читальный зал был тупиком. Там не было ни дверей, ни окон. Они могли только прятаться за столом, вздрагивая от выстрелов снаружи. Рами зашумел, что надо забаррикадировать дверь, но как только они отодвинули стулья, дверь распахнулась.

В проеме стояла Летти. В руках у нее был револьвер.

— Летти? — спросила в недоумении Виктория. — Летти, что ты делаешь?

Робин почувствовала очень короткое, наивное облегчение, прежде чем стало ясно, что Летти здесь не для того, чтобы их спасать. Она подняла револьвер и прицелилась в каждого из них по очереди. Казалось, она вполне освоилась с оружием. Ее рука не дрогнула под его тяжестью. Зрелище было настолько абсурдным — их Летти, их чопорная английская роза, владеющая оружием с такой спокойной, смертоносной точностью, — что он на мгновение подумал, не галлюцинации ли это.

Но потом он вспомнил: Летти была дочерью адмирала. Конечно, она умела стрелять.

— Поднимите руки над головой, — сказала она. Ее голос был высоким и чистым, как полированный хрусталь. Она говорила как совершенно незнакомый человек. — Они никого не тронут, если вы будете идти тихо. Если вы не будете сопротивляться. Остальных они уже убили, но вас они возьмут живыми. Невредимыми.

Виктория посмотрела на конверт на столе, а затем на потрескивающий камин.

Летти проследила за ее взглядом.

— Я бы не стала этого делать.

Виктория и Летти стояли, глядя друг на друга, тяжело дыша, всего на мгновение.

Несколько вещей произошли одновременно. Виктория бросилась за конвертом. Летти взмахнула пистолетом. Инстинктивно Робин бросился к ней — он не знал, что хотел сделать, только был уверен, что Летти ранит Викторию, — но как только он приблизился к ней, Рами толкнул его в бок. Он упал вперед, споткнувшись о ножку стола…

И тут Летти разрушила мир.

Щелчок, удар.

Рами рухнул. Закричала Виктория.

Робин упал на колени. Рами был вялым, неподвижным; он изо всех сил старался перевернуть его на спину.

— Нет, Рами, пожалуйста… — На мгновение он подумал, что Рами притворяется, ибо как такое возможно? Всего секунду назад он был на ногах, живой и подвижный. Мир не может закончиться так внезапно; смерть не может быть такой быстрой. Робин похлопал Рами по щеке, по шее, по чему угодно, лишь бы вызвать реакцию, но все было бесполезно, глаза не открывались — почему они не открывались? Конечно, это была шутка; он не видел крови — но потом заметил ее, крошечную красную точку над сердцем Рами, которая быстро разрасталась наружу, пока не пропитала рубашку, пальто, все вокруг.

Виктория отступила от камина. Бумаги потрескивали в пламени, превращаясь в пепел. Летти не сделала ни единого движения, чтобы забрать их. Она стояла ошеломленная, широко раскрыв глаза, револьвер безвольно висел у нее на боку.

Никто не двигался. Все смотрели на Рами, который был неоспоримо, необратимо неподвижен.

— Я не… — Летти прикоснулась пальцами ко рту. Она потеряла спокойствие. Теперь ее голос был очень пронзительным и высоким, как у маленькой девочки. — О, мой Бог…

— О, Летти, — тихо стонала Виктория. — Что ты наделала?

Робин опустил Рами на пол и встал.

Однажды Робин спросит себя, почему его шок так легко перешел в ярость; почему его первой реакцией было не неверие в это предательство, а черная, всепоглощающая ненависть. И ответ ускользнет от него, потому что он будет на цыпочках ходить вокруг запутанного клубка любви и ревности, который опутал их всех, которому у них не было ни названия, ни объяснения, истины, которую они только начали осознавать и теперь, после этого случая, никогда не признают.

Но в тот момент все, что он знал, было красным, расплывающимся по краям его зрения, вытесняющим все, кроме Летти. Теперь он знал, каково это — по-настоящему желать смерти человеку, желать разорвать его на части, услышать его крик, заставить его страдать. Теперь он понимал, что такое убийство, что такое ярость, ведь это и было оно, намерение убить, которое он должен был испытывать, когда убивал своего отца.

Он бросился на нее.

— Не надо, — закричала Виктория. — Она…

Летти повернулась и убежала. Робин бросился за ней, как раз когда она скрылась за массой констеблей. Он наседал на них; его не волновала опасность, дубинки и пистолеты; он хотел только добраться до нее, хотел вырвать жизнь из ее шеи, разорвать белую суку на куски.

Сильные руки отбросили его назад. Он почувствовал тупую силу в области поясницы. Он споткнулся. Он слышал крики Виктории, но не мог разглядеть ее в толпе констеблей. Кто-то набросил ему на голову матерчатый мешок. Он с силой дернулся; его рука ударилась о что-то твердое, и давление на спину немного ослабло, но затем что-то твердое ударило его в скулу, и взрыв боли был настолько ослепительным, что он потерял сознание. Кто-то защелкнул наручники на его руках за спиной. Две пары рук схватили его за руки, подняли и потащили из читального зала.

Борьба закончилась. В Старой библиотеке было тихо. Он судорожно тряс головой, пытаясь стряхнуть с себя мешок, но все, что он успел увидеть, — это опрокинутые полки и почерневший ковер, прежде чем кто-то плотнее натянул мешок ему на голову. Он не видел ни Вимала, ни Энтони, ни Илзе, ни Кэти. Он больше не слышал криков Виктории.

— Виктория? — задыхался он от ужаса. — Виктория?

— Тише, — сказал глубокий голос.

— Виктория! — крикнул он. — Где…

— Тише, ты. — Кто-то откинул капюшон ровно настолько, чтобы засунуть тряпку ему в рот. Затем его снова погрузили в темноту. Он ничего не видел, ничего не слышал; только мрачная, ужасная тишина, пока его вытаскивали из руин Старой библиотеки и усаживали в ожидающее такси.

Глава двадцать четвертая

Но ты, о Птица, смерти непричастна, —

Любой народ с тобою милосерд.

ДЖОН КИТС, «Ода соловью».[116]

Неровные булыжники, болезненные толчки.

— Вылезай, иди.

Он повиновался, не задумываясь. Они вытащили его из повозки, бросили в камеру и оставили наедине с мыслями.

Прошло несколько часов или дней. Он не мог сказать — у него не было чувства времени. Он был не в своем теле, не в этой камере; он жалко свернулся калачиком на каменных плитках, оставив позади себя ушибленное и ноющее настоящее. Он был в Старой библиотеке, беспомощный, наблюдая снова и снова, как Рами дергается и подается вперед, словно кто-то пнул его между лопаток, как Рами лежит, обмякнув, на его руках, как Рами, несмотря на все его попытки, больше не шевелится.

Рами был мертв.

Летти предала их, «Гермес» пал, а Рами был мертв.

Рами был мертв.

Горе душило. Горе парализовало. Горе было жестоким, тяжелым сапогом, который так сильно давил ему на грудь, что он не мог дышать. Горе вырвало его из тела, сделало его раны теоретическими. У него шла кровь, но он не знал, откуда. У него все болело от наручников, впившихся в запястья, от твердого каменного пола, упирающегося в конечности, от того, как полицейские повалили его, словно пытаясь переломать все кости. Он регистрировал эти боли как фактические, но он не мог их почувствовать; он не мог почувствовать ничего, кроме единственной, ослепляющей боли от потери Рами. И он не хотел чувствовать ничего другого, не хотел погружаться в свое тело и регистрировать его боль, потому что физическая боль означала бы, что он жив, а быть живым означало двигаться вперед. Но он не мог идти дальше. Не отсюда.

Он застрял в прошлом. Он возвращался к этому воспоминанию тысячу раз, точно так же, как он возвращался к смерти своего отца. Только на этот раз вместо того, чтобы убеждать себя в том, что он не собирался убивать, он пытался убедить себя в том, что Рами жив. Действительно ли он видел, как Рами умер? Или он только слышал выстрел, видел кровь и падение? Осталось ли дыхание в легких Рами, жизнь в его глазах? Это казалось таким несправедливым. Нет, казалось невозможным, что Рами мог так внезапно покинуть этот мир, что он мог быть таким живым в одно мгновение и таким неподвижным в следующее. Казалось, что это противоречит законам физики, что Рамиз Рафи Мирза может замолчать от такой ничтожной пули.

И уж конечно, Летти не могла целиться ему в сердце. Это также было невозможно. Она любила его, любила почти как Робин — она говорила ему об этом, он помнил, — и если это правда, то как она могла смотреть в глаза Рами и стрелять на поражение?

А это означало, что Рами мог быть жив, мог выжить вопреки всему, мог вытащить себя из бойни в Старой Библиотеке и найти себе укрытие, мог еще поправиться, если бы только кто-то вовремя нашел его, вовремя залечил рану. Маловероятно, но возможно, возможно, возможно…

Возможно, когда Робин выберется отсюда, когда они воссоединятся, они будут так смеяться над всем этим, что у них заболят ребра.

Он надеялся. Он надеялся до тех пор, пока надежда не превратилась в пытку. Первоначальное значение слова «надежда» — «желать», и Робин всеми силами души желал мира, которого больше не было. Он надеялся до тех пор, пока не подумал, что сходит с ума, пока не начал слышать обрывки своих мыслей, как будто сказанные вне его, низкие, грубые слова, которые эхом разносились по камню.

Я желаю…

Я сожалею…

И затем шквал признаний, которые не принадлежали ему.

Хотел бы я любить ее лучше.

Лучше бы я никогда не прикасался к этому ножу.

Это было не его воображение. Он поднял пульсирующую голову, его щека была липкой от крови и слез. Он огляделся вокруг, пораженный. Камни разговаривали, шепча тысячу разных свидетельств, каждое из которых слишком заглушалось другим, чтобы он мог разобрать что-то, кроме мимолетных фраз.

Если бы, говорили они.

Это несправедливо, говорили они.

Я заслуживаю этого, говорили они.

И все же, среди всего этого отчаяния:

Я надеюсь…

Я надеюсь…

Я надеюсь, вопреки надежде.

Поморщившись, он встал, прижался лицом к камню и пошел вниз по стене, пока не обнаружил блеск серебра. На стержне была выбита классическая цепочка из греческих, латинских и английских маргариток. Греческое epitaphion означало «похоронная речь» — нечто произнесенное, то, что должно быть услышано; латинское epitaphium, аналогично, относилось к надгробной речи. И только современная английская эпитафия обозначала нечто написанное и безмолвное. Искаженный перевод дал голос написанному. Он был окружен исповедями мертвых.

Он опустился и сжал голову в руках.

Какая уникальная ужасная пытка. Какой гений придумал это? Смысл, несомненно, заключался в том, чтобы напитать его отчаянием всех остальных несчастных, заключенных здесь, наполнить его такой непостижимой печалью, чтобы на допросе он отдал кого угодно и что угодно, лишь бы это прекратилось.

Но эти шепотки были излишни. Они не омрачали его мысли, а лишь вторили им. Рами был мертв, «Гермес» пропал. Мир не мог продолжаться. Будущее было лишь бескрайним черным пространством, и единственное, что давало ему хоть каплю надежды, — это обещание, что когда-нибудь все это закончится.

Дверь открылась. Робин рывком проснулся, испугавшись скрипа петель. Вошел изящный молодой человек со светлыми волосами, собранными в узел чуть выше шеи.

— Здравствуйте, Робин Свифт, — сказал он. Его голос был мягким, музыкальным. — Вы меня помните?

Конечно, нет, чуть было не сказал Робин, но тут мужчина подошел ближе, и слова замерли у него на языке. У него были те же черты лица, что и на фризе в часовне Университетского колледжа: тот же прямой аристократический нос и умные, глубоко посаженные глаза. Робин видел это лицо всего один раз, более трех лет назад, в столовой профессора Ловелла. Он никогда его не забудет.

— Вы Стерлинг. — Блестящий, знаменитый Стерлинг Джонс, племянник сэра Уильяма Джонса, величайшего переводчика эпохи. Его появление здесь было настолько неожиданным, что на мгновение Робин смог только моргнуть. — Почему…

— Почему я здесь? — Стерлинг рассмеялся. Даже его смех был изящным. — Я не мог пропустить это. Не после того, как они сказали мне, что поймали младшего брата Гриффина Ловелла.

Стерлинг притащил в комнату два стула и сел напротив Робина, скрестив ноги в коленях. Он одернул пиджак, чтобы поправить его, затем наклонил голову к Робину.

— Боже мой. Вы действительно стали похожи. Хотя ты немного проще на вид. Гриффин только усмехался и охал. Как мокрая собака. — Он положил руки на колени и наклонился вперед. — Так ты убил своего отца, да? Ты не похож на убийцу.

— А ты не похож на окружного полицейского, — сказал Робин.

Но даже когда он это сказал, последняя ложная двоичность, которую он создал в своей голове — между учеными и клинками империи — отпала. Он вспомнил слова Гриффина. Он вспомнил письма своего отца. Работорговцы и солдаты. Готовые убийцы, все они.

— Ты так похож на своего брата. — Стерлинг покачал головой. — Как там в Китае говорят? Барсуки из одного кургана или шакалы из одного племени? Наглые, дерзкие и такие невыносимо самоуверенные. — Он сложил руки на груди и откинулся назад, оценивая его. — Помоги мне понять. Я никогда не мог понять это с Гриффином. Просто — почему? У тебя есть все, чего ты только можешь пожелать. Тебе не придется работать ни дня в своей жизни — во всяком случае, не работать по-настоящему; это не считается, когда речь идет о стипендии. Ты купаешься в богатстве.

— Мои соотечественники — нет, — сказал Робин.

— Но ты не твой соотечественник! — воскликнул Стерлинг. — Ты — исключение. Ты счастливчик, возвышенный. Или ты действительно находишь больше общего с этими бедными дураками в Кантоне, чем с твоими соотечественниками из Оксфорда?

— Нахожу, — сказал Робин. — Твоя страна каждый день напоминает мне об этом.

— Так вот в чем проблема? Некоторые белые британцы были не очень добры к тебе?

Робин не видел смысла спорить дальше. Глупо было вообще подыгрывать ему. Стерлинг Джонс был таким же, как и Летти, только без поверхностного сочувствия, вызванного мнимой дружбой. Они оба считали, что речь идет об отдельных судьбах, а не о систематическом угнетении, и ни один из них не мог видеть дальше людей, которые выглядели и говорили точно так же, как они.

— О, не говори мне. — Стерлинг вздохнул. — Ты сформировал полунадуманную идею, что империя — это как-то плохо, не так ли?

— Ты знаешь, что они поступают неправильно, — устало сказал Робин. Хватит эвфемизмов; он просто не мог, не хотел поверить, что такие умные люди, как Стерлинг Джонс, профессор Ловелл и мистер Бейлис, действительно верят, что их жалкие оправдания были чем-то иным. Только такие люди, как они, могли оправдывать эксплуатацию других народов и стран умной риторикой, словесными поношениями и запутанными философскими рассуждениями. Только такие люди, как они, думали, что это все еще является предметом дискуссии. — Ты знаешь.

— Предположим, у вас есть свой путь, — сказал Стерлинг, ничего не уступая. — Предположим, мы не вступаем в войну, и Кантон сохраняет все свое серебро. Как ты думаешь, что они с ним делают?

— Возможно, — сказал Робин, — они потратят его.

Стерлинг насмехался.

— Этот мир принадлежит тем, кто его постигает. Мы с тобой оба знаем это, именно так мы попали в Вавилон. А на твоей родине правят ленивые, ленивые аристократы, которых пугает само упоминание о железной дороге.

— Одна общая черта.

— Очень смешно, Робин Свифт. Ты считаешь, что Англия должна быть наказана за то, что осмелилась использовать природные дары, данные нам Богом? Мы должны оставить Восток в руках продажных приниженных людей, которые растратят свои богатства на шелка и наложниц? — Стерлинг наклонился вперед. Его голубые глаза сверкали. — Или мы поведем за собой? Британия устремляется в огромное, сияющее будущее. Ты можешь стать частью этого будущего. Зачем все это бросать?

Робин ничего не ответил. В этом не было смысла; это был не добросовестный диалог. Стерлинг не хотел ничего, кроме обращения.

Стерлинг вскинул руки вверх.

— Что в этом такого сложного для понимания, Свифт? Зачем бороться с течением? К чему этот абсурдный порыв укусить руку, которая тебя кормит?

— Университет не владеет мной.

— Ба. Университет дал тебе все.

— Университет вырвал нас из наших домов и заставил поверить, что наше будущее может состоять только из служения Короне, — сказал Робин. — Университет говорит нам, что мы особенные, избранные, избранные, а на самом деле нас оторвали от родных мест и вырастили на расстоянии плевка от класса, частью которого мы никогда не сможем стать. Университет настроил нас против нас самих и заставил поверить, что единственным вариантом для нас является соучастие или улица. Это не было милостью, Стерлинг. Это была жестокость. Не проси меня любить моего хозяина.

Стерлинг посмотрел на него. Он тяжело дышал. Странно, подумал Робин, как сильно он себя накрутил. Его щеки раскраснелись, а лоб начал блестеть от пота. Почему, спрашивал он себя, белые люди так расстраиваются, когда кто-то с ними не согласен?

— Твоя подруга мисс Прайс предупредила меня, что ты стал немного фанатиком.

Это была откровенная приманка. Робин придержал язык.

— Продолжай, — усмехнулся Стерлинг. — Разве ты не хочешь спросить о ней? Разве ты не хочешь узнать почему?

— Я знаю почему. Ваш тип предсказуем.

Гнев исказил лицо Стерлинга. Он встал и подтащил свой стул ближе, пока их колени почти не соприкоснулись.

— У нас есть способы выведать правду. Слово «успокоить» происходит от протогерманского корня, который означает «правда». Мы связываем его со шведским песком. Оно убаюкивает тебя, позволяет усыпить твою бдительность, утешает тебя, пока ты не запоешь. — Стерлинг наклонился вперед. — Но я всегда находил его довольно скучным.

Ты знаешь, откуда произошло слово «агония»? — Он порылся в кармане пальто, затем достал пару серебряных наручников, которые положил на колени. — Греческий, через латынь и позднее старофранцузский. Греческое agōnia означает состязание — первоначально спортивное состязание между спортсменами. Коннотацию страдания оно приобрело гораздо позже. Но я перевожу с английского обратно на греческий, чтобы бар знал, что нужно вызывать страдания, а не устранять их. Умно, нет?

Он одарил наручники довольной улыбкой. В этой улыбке не было злобы — только ликующий триумф от того, что древние языки можно взломать и переделать для своей цели. Потребовалось несколько экспериментов, прежде чем мы добились нужного эффекта, но теперь мы довели его до совершенства.

— Это будет больно, Робин Свифт. Будет чертовски больно. Я пробовал это раньше, просто из любопытства. Это не поверхностная боль, видишь ли; это не так, как если бы тебя проткнули лезвием, или даже как если бы тебя обожгло пламя. Она внутри тебя. Как будто твои запястья ломаются, снова и снова, только нет верхнего предела агонии, потому что физически ты в порядке — это все в твоей голове. Это довольно ужасно. Ты, конечно, будешь напрягаться. Тело не может помочь, не против такой боли. Но каждый раз, когда ты напрягаешься, боль удваивается и снова удваивается. Хочешь сам посмотреть?

«Я устал, — подумал Робин, — я так устал; я бы предпочел, чтобы ты выстрелил мне в голову».

— Вот, позволь мне. — Стерлинг встал, затем опустился на колени позади него. — Попробуй это.

Он защелкнул наручники. Робин закричал. Он не мог сдержаться. Он хотел промолчать, отказать Стерлингу в удовольствии, но боль была настолько ошеломляющей, что он не контролировал себя, не чувствовал своего тела, кроме боли, которая была гораздо сильнее, чем описывал Стерлинг. Не было ощущения, что его запястья ломаются. Было ощущение, что кто-то вбивает толстые железные шипы в его кости, прямо в мозг, и каждый раз, когда он извивался, пытаясь освободиться, боль усиливалась.

«Контролируй себя, — сказал голос в его голове, голос, похожий на голос Гриффина. — Контролируй себя, остановись, будет не так больно…»

Но боль только усиливалась. Стерлинг не лгал, предела не было. Каждый раз, когда он думал, что это конец, что если он потерпит еще хоть одно мгновение, то умрет, боль как-то усиливалась. Он не знал, что человеческая плоть может испытывать такую боль.

«Контроль», — повторил Гриффин.

Затем другой голос, ужасно знакомый: «Это одна хорошая черта в тебе. Когда тебя бьют, ты не плачешь».

Сдерживание. Подавление. Неужели он не практиковался в этом всю свою жизнь? Позволить боли скатываться с тебя, как капли дождя, без признания, без реакции, потому что притвориться, что этого не происходит, — единственный способ выжить.

Пот стекал по его лбу. Он боролся с ослепляющей агонией, пытаясь протиснуться сквозь нее, почувствовать свои руки и держать их неподвижно. Это было самое трудное, что он когда-либо делал; было ощущение, что он заставляет собственные запястья работать под молотком.

Но боль утихла. Робин упал вперед, задыхаясь.

— Впечатляет, — сказал Стерлинг. — Посмотрим, как долго ты сможешь продолжать в том же духе. А пока я хочу показать тебе кое-что еще. — Он достал из кармана еще один брусок и поднес его к лицу Робина. На левой стороне было написано: φρήν. — Полагаю, ты не изучал древнегреческий? У Гриффина он был очень плохим, но мне сказали, что ты лучше учишься. Тогда ты знаешь, что такое «phren» — место интеллекта и эмоций. Только греки не думали, что это место обитания разума. Гомер, например, описывает phren как расположенный в груди. — Он положил брусок в передний карман Робина. — Представьте себе, что это делает.

Он разжал кулак и ударил им по грудной клетке Робина.

Физическая пытка была не такой уж страшной — скорее сильное давление, чем острая боль. Но как только костяшки пальцев Стерлинга коснулись его груди, сознание Робина взорвалось: чувства и воспоминания хлынули на первый план, все, что он скрывал, все, чего боялся и страшился, все истины, которые не смел признать. Он был болтливым идиотом, он не понимал, что говорит; слова на китайском и английском языках сыпались из него без причины и порядка. Рами, сказал он, или подумал, он не знал; Рами, Рами, моя вина, отец, мой отец — мой отец, моя мать, три человека, на глазах которых я умирал, и ни разу я не пошевелил пальцем, чтобы помочь…

Смутно он осознавал, что Стерлинг подталкивает его, пытаясь направить его поток лепета.

— «Гермес», — повторял Стерлинг. — Расскажи мне о «Гермесе».

— Убей меня, — задыхался он. Он говорил серьезно; он никогда не хотел ничего большего в мире. Разум не должен был чувствовать так много. Только смерть заставит хор умолкнуть. Святой Боже, убей меня…

— О, нет, Робин Свифт. Ты так легко не отделаешься. Мы не хотим твоей смерти, это не имеет смысла. — Стерлинг достал из кармана часы, осмотрел их, а затем приложил ухо к двери, словно прислушиваясь к чему-то. Через несколько секунд Робин услышала крик Виктории. — Не могу сказать того же о ней.

Робин подобрал ноги под себя и бросился на талию Стерлинга. Стерлинг шагнул в сторону. Робин рухнул на землю, больно ударившись щекой о камень. Его запястья потянулись к наручникам, и руки снова взорвались болью, которая не прекращалась до тех пор, пока он не свернулся калачиком, задыхаясь и прилагая все свои силы, чтобы сохранять неподвижность.

— Вот как это работает. — Стерлинг поднес цепочку от часов к глазам Робина. — Расскажи мне все, что ты знаешь об «Обществе Гермеса», и все это прекратится. Я сниму наручники и освобожу твоего друга. Все будет хорошо.

Робин уставился на него, задыхаясь.

— Скажи мне, и все прекратится, — снова сказал Стерлинг.

Старой библиотеки больше не было. Рами был мертв. Энтони, Кэти, Вимал и Илзе — все, скорее всего, мертвы. Они убили остальных, сказала Летти. Что еще оставалось делать?

Там Гриффин, — произнес голос. Есть те, кто был в конверте, есть бесчисленное множество других, о которых ты не знаешь. В этом-то все и дело: он не знал, кто еще там и что они делают, и не мог рисковать, раскрывая то, что подвергнет их опасности. Он уже однажды совершил эту ошибку; он не мог снова подвести «Гермес».

— Говори, или мы пристрелим девчонку. — Стерлинг поднес карманные часы к лицу Робина. — Через минуту, в половине первого, они всадят пулю в ее череп. Если я не скажу им остановиться.

— Ты лжешь, — задыхался Робин.

— Не вру. Пятьдесят секунд.

— Ты не сделаешь этого.

— Нам нужен только один из вас живым, а она более упряма в работе. — Стерлинг снова потряс часами. — Сорок секунд.

Это был блеф. Это должен был быть блеф; они не могли так точно рассчитать время. И они должны были хотеть, чтобы они оба были живы — два источника информации лучше, чем один, не так ли?

— Двадцать секунд.

Он судорожно искал подходящую ложь, что угодно, лишь бы время остановилось.

— Есть другие школы, — вздохнул он, — есть контакты в других школах, остановись…

— Ах. — Стерлинг убрал карманные часы. — Время вышло.

В коридоре закричала Виктория. Робин услышал выстрел. Крик оборвался.

— Слава богу, — сказал Стерлинг. — Какой визг.

Робин бросился к ногам Стерлинга. На этот раз это сработало; он застал Стерлинга врасплох. Они рухнули на пол, Робин оказался над Стерлингом, руки в наручниках над его головой. Он обрушил свои кулаки на лоб Стерлинга, на его плечи, везде, куда мог дотянуться.

— Агония, — задыхался Стерлинг. — Агония.

Боль в запястьях Робина удвоилась. Он не мог видеть. Он не мог дышать. Стерлинг с трудом выбрался из-под него. Он упал набок, задыхаясь. Слезы текли по его щекам. Стерлинг на мгновение замер над ним, тяжело дыша. Затем он занес ботинок и нанес жестокий удар ногой в грудину Робина.

Боль; белая, раскаленная, ослепляющая боль. Робин больше ничего не мог воспринимать. У него не хватало дыхания, чтобы закричать. Он совсем не контролировал свое тело, у него не было достоинства; глаза были пусты, рот безгубый, слюна текла на пол.

— Боже правый. — Стерлинг поправил галстук, выпрямляясь. — Ричард был прав. Животные, все вы.

Затем Робин снова остался один. Стерлинг не сказал, когда он вернется и что будет с Робином дальше. Было только огромное пространство времени и черная печаль, поглотившая его. Он плакал до тех пор, пока не стал пустым. Он кричал, пока не стало больно дышать.

Иногда волны боли немного стихали, и ему казалось, что он может упорядочить свои мысли, оценить ситуацию, обдумать свои дальнейшие действия. Что будет дальше? Была ли уже победа на столе, или оставалось только выжить? Но Рами и Виктория пронизывали все вокруг. Каждый раз, когда он видел хоть малейший проблеск будущего, он вспоминал, что их в нем не будет, и тогда снова текли слезы, и удушающий сапог горя снова опускался на его грудь.

Он подумал о смерти. Это было бы не так уж трудно: достаточно удариться головой о камень или придумать способ задушить себя наручниками. Боль его не пугала. Все его тело онемело; казалось невозможным, чтобы он снова почувствовал что-нибудь, кроме всепоглощающего чувства утопления — и, возможно, подумал он, смерть была единственным способом вынырнуть на поверхность.

Возможно, ему не придется делать это самому. Когда они выжмут из его разума все, что могли, разве они не будут судить его в суде, а потом повесят? В юности он однажды мельком видел повешение в Ньюкасле; во время одной из своих прогулок по городу он увидел толпу, собравшуюся вокруг виселицы, и, не понимая, что видит, приблизился к давке. На платформе в очереди стояли трое мужчин. Он помнил, как заскрипела подающаяся панель, как резко свернулись их шеи. Он услышал, как кто-то пробормотал разочарованно, что жертвы не брыкались.

Смерть через повешение могла быть быстрой — возможно, даже легкой, безболезненной. Он чувствовал себя виноватым за то, что даже подумал об этом — это эгоизм, говорил Рами, нельзя выбирать легкий путь.

Но ради чего, ради всего святого, он все еще жив? Робин не мог понять, какое значение имеет все, что он делает с этого момента. Его отчаяние было полным. Они проиграли, проиграли с такой сокрушительной полнотой, и ничего не осталось. Если он и цеплялся за жизнь в оставшиеся дни или недели, то только ради Рами, потому что тот не заслуживал того, что было просто.

Время тянулось. Робин метался между бодрствованием и сном. Боль и горе не позволяли по-настоящему отдохнуть. Но он устал, так устал, и его мысли закружились, превратились в яркие, кошмарные воспоминания. Он снова был на «Хелласе», произносил слова, которые привели все это в движение; он смотрел на своего отца, наблюдая, как кровь пузырится в груди. И это была такая идеальная трагедия, не так ли? Вековая история, отцеубийство. Греки любили отцеубийство, любил говорить мистер Честер; они любили его за бесконечный потенциал повествования, за его призывы к наследию, гордости, чести и господству. Им нравилось, как она поражает все возможные эмоции, потому что она так ловко переворачивает самый главный принцип человеческого существования. Одно существо создает другое, формирует и влияет на него по своему образу и подобию. Сын становится, а затем заменяет отца; Кронос уничтожает Ураноса, Зевс уничтожает Кроноса и, в конце концов, становится им. Но Робин никогда не завидовал отцу, никогда не хотел ничего от него, кроме признания, и ему было противно видеть свое отражение в этом холодном, мертвом лице. Нет, не мертвое — ожившее, призрачное; профессор Ловелл смотрел на него, а позади него на берегах Кантона горел опиум, горячий, бурный и сладкий.

— Вставай, — сказал профессор Ловелл. — Вставай.

Робин рывком проснулся. Лицо его отца превратилось в лицо его брата. Над ним возвышался Гриффин, весь в копоти. Позади него дверь камеры разлетелась на куски.

Робин уставился на него.

— Как…

Гриффин поднял серебряный прут.

— Все тот же старый трюк. Wúxíng.

— Я думал, это не сработает с тобой.

— Самое смешное, не так ли? Садись. Гриффин опустился на колени позади него и принялся за наручники Робина. Как только ты сказал это в первый раз, я наконец понял. Как будто я всю жизнь ждал, что кто-то скажет эти слова. Господи, парень, кто это с тобой сделал?

— Стерлинг Джонс.

— Конечно. Ублюдок. — Он возился с замком. Металл впился в запястья Робина. Робин вздрогнул, изо всех сил стараясь не двигаться.

— Ах, черт возьми. — Гриффин порылся в своей сумке и достал большие ножницы. — Я режу насквозь, не шевелись. — Робин почувствовал мучительное, сильное давление — и затем ничего. Его руки освободились — все еще в наручниках, но уже не скрепленные болтами.

Боль исчезла. Он обмяк от облегчения.

— Я думал, ты в Глазго.

— Я был в пятидесяти милях отсюда, когда получил сообщение. Тогда я выскочил, подождал и сел на первый попавшийся поезд, идущий обратно.

— Получил известие?

— У нас свои пути. — Робин заметил, что правая рука Грифона покрылась крапинками бледно-красного и раздраженного цвета. Это было похоже на шрам от ожога. — Энтони не стал уточнять, он только послал экстренный сигнал, но я понял, что дело плохо. Потом все слухи из башни говорили, что они притащили вас сюда, так что я пропустил Старую библиотеку — все равно было бы опасно — и пришел сюда. Хорошая ставка. Где Энтони?

— Он мертв, — сказал Робин.

— Понятно. — По лицу Гриффина что-то пробежало, но он моргнул, и его черты вернулись к спокойствию. — А остальные?..

— Я думаю, они все мертвы. — Робин чувствовал себя жалким; он не мог смотреть в глаза Гриффину. — Кэти, Вимал, Илзе — все в доме — я не видел, как они упали, но я слышал стрельбу, а потом я их больше не видел.

— Других выживших нет?

— Есть Виктория. Я знаю, что они привели Викторию, но…

— Где она?

— Я не знаю, — жалобно сказала Робин. Она может лежать мертвой в своей камере. Они могли уже вытащить ее тело наружу и бросить в неглубокую могилу. Он не мог произнести слова, чтобы объяснить; это бы его сломило.

— Тогда давай посмотрим. — Гриффин схватил его за плечи и сильно встряхнул. — Твои ноги в порядке, не так ли? Давай, вставай.

Коридор был чудесным образом пуст. Робин озадаченно посмотрел налево и направо. — Где все охранники?

— Избавились от них. — Гриффин постучал пальцем по другому бруску на своем поясе. — Цепочка из маргариток на слове «взрыв». Латинское explōdere — это театральный термин, означающий сгонять актера со сцены, хлопая в ладоши. Оттуда мы получаем древнеанглийское значение «отвергать или прогонять с громким шумом». И только в современном английском мы получаем детонацию. — Он выглядел очень довольным собой. — Моя латынь лучше, чем мой китайский.

— Так это не разрушило дверь?

— Нет, он только издал такой ужасный звук, что разогнал всех слушателей. Я заставил их всех бежать на второй этаж, а потом подкрался сюда и запер за собой двери.

— Тогда что же проделало эту дыру?

— Просто черный порох. — Гриффин потащил Робина за собой. — Нельзя во всем полагаться на серебро. Вы, ученые, всегда забываете об этом.

Они обыскали все камеры в зале в поисках Виктории. Большинство из них были пусты, и Робин чувствовал нарастающий страх по мере того, как они продвигались к дверям. Он не хотел смотреть; он не хотел видеть залитый кровью пол — или, что еще хуже, ее обмякшее тело, лежащее там, где они его оставили, с пулевым ранением в голову.

— Сюда, — позвал Гриффин из конца коридора. Он постучал в дверь. — Проснись, дорогая.

Робин чуть не упал от облегчения, услышав приглушенный ответ Виктории.

— Кто это?

— Ты можешь идти? — спросил Гриффин.

На этот раз голос Виктории был чище; должно быть, она подошла к двери.

— Да.

— Ты ранена?

— Нет, я в порядке. — Голос Виктории звучал растерянно. — Робин, это?..

— Это Гриффин. Робин тоже здесь. Не волнуйся, мы тебя вытащим. — Гриффин полез в карман и достал то, что выглядело как импровизированная ручная граната — керамический шар размером с четверть мяча для крикета с запалом, торчащим с одного конца.

Робин она показалась довольно маленькой.

— Она может пробить железо?

— Не обязательно. Дверь сделана из дерева. — Гриффин повысил голос. — Виктория, встань в дальний угол и положи голову между руками и коленями. Готова?

Виктория крикнула свое согласие. Гриффин положил гранату на угол двери, зажег ее спичкой и поспешно протащил Робин несколько шагов по коридору. Взрыв раздался несколько секунд спустя.

Робин смахнул дым с лица и закашлялся. Дверь не разлетелась на куски — такой сильный взрыв наверняка убил бы Викторию. Но внизу образовалась дыра, достаточно большая, чтобы через нее мог пролезть ребенок. Гриффин пинал обугленное дерево, пока от него не отвалилось несколько больших кусков. Виктория, ты можешь…

Она выползла наружу, кашляя. Гриффин и Робин схватили ее за каждую руку и протащили через остаток пути. Когда она, наконец, выскользнула, она опустилась на колени и обняла Робина.

— Я думала…

— Я тоже, — пробормотал он, крепко обнимая ее. Слава Богу, она была почти невредима. Ее запястья были немного потрепаны, но без наручников, и на ней не было ни крови, ни зияющих пулевых ран. Стерлинг блефовал.

— Они сказали, что застрелили тебя. — Она прижалась к его груди, дрожа. — О, Робин, я слышала выстрел…

— Ты?.. — Он не смог закончить вопрос. Он тут же пожалел, что спросил; он не хотел знать.

— Нет, — прошептала она. — Прости, я подумала — поскольку мы все равно у них, я подумала… — Ее голос оборвался; она отвернулась.

Он знал, что она имела в виду. Она решила позволить ему умереть. Это было не так больно, как должно было быть. Скорее, это прояснило ситуацию: ставки перед ними, ничтожность их жизней против дела, которое они выбрали. Он увидел, как она начала извиняться, но потом поймала себя на слове — хорошо, подумал он; ей не за что извиняться, ведь между ними был только один, который отказался сломаться.

— В какой стороне дверь? — спросила Виктория.

— Четыре этажа вниз, — сказал Гриффин. — Охранники все заперты на лестничной клетке, но скоро они прорвутся.

Робин выглянул из окна в конце коридора. Он понял, что они были довольно далеко наверху. Он думал, что они находятся в городской тюрьме на Глостер-Грин, но это здание было высотой всего в два этажа. Земля казалась такой далекой от того места, где они стояли.

— Где мы находимся?

— Оксфордский замок, — сказал Гриффин, доставая из своего ранца веревку. — Северная башня.

— Там нет другой лестницы?

— Нет. Гриффин кивнул на окно. — Разбей стекло локтем. Мы спускаемся.

Гриффин спустился первым, затем спустилась Виктория, а потом Робин. Спускаться оказалось гораздо труднее, чем это представлялось Гриффину; Робин слишком быстро проскользил вниз последние десять футов, когда у него отказали руки, а веревка оставила на его ладонях ожоги. Снаружи стало ясно, что Гриффин устроил нечто большее, чем простое отвлечение внимания. Весь северный фасад Оксфордского замка пылал, пламя и дым быстро распространялись по зданию.

Неужели Гриффин сделал все это сам? Робин боковым зрением посмотрел на брата, и это было похоже на встречу с незнакомцем. Гриффин становился новым в его воображении каждый раз, когда он сталкивался с ним, и эта версия была наиболее пугающей, этот жесткий, остроугольный человек, который стрелял, убивал и сжигал, не дрогнув. Это был первый раз, когда он связал абстрактную приверженность своего брата к насилию с его материальными последствиями. И они были потрясающими. Робин не знал, бояться ему или восхищаться его способностями.

Гриффин бросил им два простых черных плаща из своего ранца — издалека они смутно напоминали плащи констеблей — и повел их вдоль замка к главной улице.

— Двигайтесь быстро и не оглядывайтесь, — пробормотал он. — Они все отвлечены — будьте спокойны, будьте быстры, и мы выберемся отсюда.

И на мгновение показалось, что убежать действительно так просто. Вся площадь замка выглядела пустынной; все дозорные были заняты пламенем, а высокие каменные стены отбрасывали множество теней, в которых можно было спрятаться.

Только одна фигура стояла между ними и воротами.

— Explōdere. — Стерлинг Джонс бросился к ним. Его волосы были опалены, его княжеское лицо было исцарапано и окровавлено. — Умно. Не думал, что у тебя хватит латыни, чтобы это провернуть.

Гриффин протянул руку перед Робином и Викторией, словно защищая их от набегающего зверя.

— Привет, Стерлинг.

— Я вижу, ты достиг новых высот разрушения. — Стерлинг неопределенным жестом указал на замок. В тусклом свете ламп, с кровью на бледных волосах и бело-серой пылью на пальто, он выглядел совершенно ненормальным. — Тебе недостаточно было убить Иви?

— Иви выбрала свою судьбу, — прорычал Гриффин.

— Смелые слова убийцы.

— Я убийца? После Бирмы?

— Она была безоружна…

— Она знала, что она натворила. Как и ты.

Здесь была история, Робин видел. Что-то помимо принадлежности к одной когорте. Гриффин и Стерлинг говорили с интимностью старых друзей, запутавшихся в каком-то сложном клубке любви и ненависти, в который он не был посвящен, — что-то, что копилось в течение многих лет. Он не знал их истории, но было очевидно, что Гриффин и Стерлинг давно предвкушали это противостояние.

Стерлинг поднял пистолет.

— Я бы поднял ваши руки сейчас.

— Три мишени, — сказал Гриффин. — Один пистолет. В кого ты целишься, Стерлинг?

Стерлинг должен был понять, что он в меньшинстве. Казалось, его это не волновало.

— О, я думаю, ты знаешь.

Все закончилось так быстро, что Робин едва успел осознать происходящее. Гриффин выхватил револьвер. Стерлинг направил свой пистолет в грудь Гриффина. Должно быть, они нажали на спусковые крючки одновременно, потому что шум, расколовший ночь, прозвучал как один выстрел. Они оба рухнули одновременно.

Закричала Виктория. Робин упал на колени, потянул за пальто Гриффина, судорожно похлопывая его по груди, пока не обнаружил мокрое, растущее пятно крови над левым плечом. Раны на плече не были смертельными, не так ли? Робин попытался вспомнить то немногое, что он почерпнул из приключенческих историй — можно истечь кровью до смерти, но не в том случае, если вовремя подоспеет помощь, если кто-то остановит кровотечение достаточно долго, чтобы перевязать рану, или наложить швы, или что там делают врачи, чтобы вылечить пулю в плече…

— Карман, — Гриффин вздохнул. — Передний карман…

Робин порылся в переднем кармане и вытащил тонкий серебряный брусок.

— Попробуй это — я написал, не знаю, получится ли…

Робин прочитал брусок, затем прижал его к плечу брата. — Сю, — прошептал он. — Исцели.

修. Исправить. Не просто исцелить, а починить, залатать повреждения; устранить рану грубым, механическим исправлением. Искажение было тонким, но оно было, оно могло работать. И что-то происходило — он чувствовал это под своей рукой, сцепление разорванной плоти, треск срастающейся кости. Но кровь не останавливалась; она лилась по его рукам, покрывая бар, покрывая серебро. Что-то было не так — плоть двигалась, но не срасталась; пуля мешала, и она была слишком глубоко, чтобы он мог ее вытащить. «Нет», — умолял Робин. «Нет, пожалуйста…» Не снова, не трижды, сколько раз он был обречен склоняться над умирающим телом, наблюдая, как жизнь ускользает, не в силах вырвать ее обратно?

Гриффин извивался под ним, лицо исказилось от боли.

— Остановись, — умолял он. — Остановись, просто дай ему…

— Кто-то идет, — сказала Виктория.

Робин почувствовал себя парализованным.

— Гриффин…

— Иди. — Лицо Гриффина стало бумажно-белым, почти зеленым. χλωρός, тупо подумал Робин; это было единственное, что мог обработать его разум, воспоминание о легкомысленном споре о переводе цвета. Он вспомнил в деталях, как профессор Крафт спрашивала, почему они продолжают переводить χλωρός как «зеленый», когда Гомер также применял это слово к свежим веткам, к меду, к бледным от испуга лицам. Значит, бард был просто слеп? Нет. Возможно, предположила профессор Крафт, это был просто цвет свежей природы, зеленеющей жизни — но это не может быть верным, поскольку тошнотворная зелень тела Грифона была ничем иным, как началом смерти.

— Я пытаюсь…

— Нет, Робин, послушай. — Гриффин корчился от боли; Робин крепко держал его, не в силах сделать что-либо еще. — Это больше, чем ты думаешь. «Гермес» — безопасная комната, Виктория знает где, она знает, что делать — и в моем ранце, wúxíng, там…

— Они идут, — сказала Виктория. — Робин, констебли, они увидят нас…

Гриффин оттолкнул его.

— Уходи, беги…

— Нет. — Робин просунул руки под торс Гриффина. Но Гриффин был таким тяжелым, а его собственные руки такими слабыми. Кровь пролилась на его руки. Запах ее был соленым; зрение помутилось. Он попытался подтянуть брата к себе. Они шарахнулись в сторону.

Гриффин застонал.

— Стой…

— Робин. Виктория схватила его за руку. — Пожалуйста, мы должны спрятаться…

Робин потянулся к ранцу, копался в нем, пока не почувствовал холодный ожог серебра.

— Wúxíng, — прошептал он. — Невидимый.

Робин и Виктория замерцали, затем исчезли, как раз когда по площади бежали трое констеблей.

— Господи, — сказал кто-то. — Это Стерлинг Джонс.

— Мертв?

— Он не двигается.

— Этот еще жив. — Кто-то склонился над телом Гриффина. Шелест ткани — пистолет наготове. Резкий, удивленный смех; полушепот: — Не надо… он…

Щелчок курка.

Робин почти закричал, но Виктория зажала ему рот рукой.

Выстрел прогремел, как из пушки. Гриффин забился в конвульсиях и затих. Робин закричал, но не было ни звука в его муках, ни формы в его боли; он был бесплотен, безголос, и хотя он страдал от такого сокрушительного горя, которое требовало криков, ударов, разрыва мира — а если не мира, то его самого — он не мог двигаться; пока площадь не очистилась, он мог только ждать и смотреть.

Когда стражники наконец ушли, тело Гриффина стало жутко белым. Его глаза были открыты и остекленели. Робин прижал пальцы к его шее, ища пульс и зная, что не найдет его: выстрел был таким прямым, с такого короткого расстояния.

Виктория стояла над ним.

— Он…

— Да.

— Тогда мы должны идти, — сказала она, обхватив пальцами его запястье. — Робин, мы не знаем, когда они вернутся.

Он встал. Какая ужасная картина, подумал он. Тела Гриффина и Стерлинга лежали рядом на земле, кровь запеклась под каждым из них и текла вместе под дождем. На этой площади завершилась какая-то история любви — какой-то порочный треугольник из желания, обиды, ревности и ненависти открылся смертью Иви и закрылся смертью Гриффина. Подробности были туманны и никогда не станут известны Робину в полном объеме;[117] все, что он знал с уверенностью, — это то, что Гриффин и Стерлинг не в первый раз пытались убить друг друга, только в первый раз одному из них это удалось. Но теперь все главные герои были мертвы, и круг замкнулся.

— Пойдем, — снова потребовала Виктория. — Робин, у нас мало времени.

Было так неловко оставлять их вот так. Робин хотел хотя бы оттащить тело брата, положить его где-нибудь в тихом и уединенном месте, закрыть глаза и сложить руки на груди. Но сейчас было время только на то, чтобы бежать, чтобы оставить сцену резни позади.

Глава двадцать пятая

И я один остался из всех, кто жил,

в этом узком, ужасном осуждении.

ТОМАС ЛОВЕЛЛ БЕДДОУС, «Шуточная книга смерти».

Робин не помнил, как им удалось незаметно выбраться из Оксфордского замка. Со смертью Гриффина его рассудок помутился; он не мог принимать решения; он с трудом определял, где находится. Самое большее, что он мог делать, это ставить одну ногу перед другой, слепо следуя за Викторией, куда бы она их ни повела: в лес, через кусты и заросли, вниз по берегу реки, где они ждали, сгорбившись в грязи, пока мимо с лаем проносились собаки; затем вверх по извилистой дороге в центр города. Только когда они снова оказались среди знакомой обстановки, почти в тени Вавилона и библиотеки Рэдклиффа, он нашел в себе силы оценить, куда они идут.

— Не слишком ли это близко? — спросил он. — Может, попробуем пройти по каналу?..

— Только не канал, — прошептала Виктория. — Он приведет нас прямо к полицейскому участку.

— Но почему мы не направляемся в Котсуолд? — Он не знал, почему его мысли остановились на Котсуолдских холмах, расположенных к северо-западу от Оксфорда, заполненных пустынными равнинами и лесами. Просто они казались естественным местом для бегства. Возможно, он когда-то прочитал об этом в «Пенни Дредфул» и с тех пор считал, что Котсуолдские холмы — это место для беглецов. Конечно, это было лучше, чем сердце Оксфорда.

— Они будут искать нас в Котсуолде, — сказала Виктория. — Они будут ожидать, что мы убежим, а собаки будут рыскать по лесу. Но недалеко от центра города есть убежище…

— Нет, мы не можем — я сдала его; Ловелл знал, и Плэйфер тоже должен…

— Есть еще один. Энтони показал мне — прямо возле библиотеки Рэдклиффа, там есть вход в туннель в задней части хранилищ. Просто следуй за мной.

Робин слышала лай собак вдалеке, когда они приближались к четырехугольнику Рэдклиффа. Полиция, должно быть, объявила охоту на них по всему городу; наверняка на каждой улице рыскали люди с собаками. И все же внезапно, как это ни абсурдно, он не почувствовал острой необходимости бежать. У них в руках был бар Гриффина «wúxíng»; они могли исчезнуть в любой момент.

А ночной Оксфорд был все так же безмятежен, все так же казался местом, где они были в безопасности, где арест был невозможен. Он все еще выглядел как город, вырезанный из прошлого; древние шпили, пинакли и башенки; мягкий лунный свет на старых камнях и изношенных, мощеных дорогах. Его здания все еще были такими обнадеживающе тяжелыми, прочными, древними и вечными. Свет, пробивающийся сквозь арочные окна, все еще обещал тепло, старые книги и горячий чай внутри; все еще предполагал идиллическую жизнь ученого, где идеи были абстрактными развлечениями, о которых можно было болтать без последствий.

Но мечта была разбита. Эта мечта всегда была основана на лжи. Ни у кого из них никогда не было шанса стать здесь по-настоящему своим, потому что Оксфорду нужен был только один вид ученых — те, кто рожден и воспитан для того, чтобы циклично переходить с одной должности на другую, созданные им самим. Всех остальных он пережевывал и выбрасывал. Эти возвышающиеся здания были построены на деньги, вырученные от продажи рабов, а серебро, которое поддерживало их работу, привозили окровавленным из шахт Потоси. Его выплавляли в удушливых кузницах, где местным рабочим платили жалкие гроши, а затем оно отправлялось на кораблях через Атлантику, где ему придавали форму переводчики, вырванные из своих стран, угнанные в эту далекую страну и так и не вернувшиеся домой.

Он был так глуп, когда думал, что сможет построить здесь жизнь. Теперь он это знал. Нельзя ходить туда-сюда между двумя мирами, нельзя видеть и не видеть, нельзя прикрывать рукой то один глаз, то другой, как ребенок, играющий в игру. Ты либо был частью этого учреждения, одним из кирпичиков, на которых оно держалось, либо нет.

Пальцы Виктории обвились вокруг его пальцев.

— Это не искупить, не так ли? — спросил он.

Она сжала его руку.

— Нет.

Их ошибка была так очевидна. Они полагали, что Оксфорд не предаст их. Их зависимость от Вавилона была укоренившейся, неосознанной. На каком-то уровне они все еще верили, что университет и их статус его ученых может защитить их. Они полагали, несмотря на все признаки обратного, что те, кто больше всего выиграет от дальнейшего расширения Империи, найдут в себе силы поступить правильно.

Памфлеты. Они думали, что смогут победить с помощью памфлетов.

Он почти смеялся над абсурдом. Власть не заключалась в кончике пера. Власть не работает против своих собственных интересов. Власть можно было усмирить только актами неповиновения, которые она не могла игнорировать. Грубой, непоколебимой силой. Насилием.

— Думаю, Гриффин был прав, — пробормотал Робин. — Это должна была быть башня с самого начала. Мы должны взять башню.

— Хм. — Губы Виктории скривились; ее пальцы сжались вокруг его пальцев. — Как ты хочешь это сделать?

— Он сказал, что это будет легко. Он сказал, что они ученые, а не солдаты. Он сказал, что все, что тебе понадобится, это оружие. Возможно, нож.

Она горько рассмеялась.

— Я поверила.

Это была всего лишь идея, желание, но это было начало. И она пустила корни и росла в них, разрасталась, пока не стала нелепой фантазией, а больше вопросом логистики, как и когда.

В другом конце города студенты крепко спали. Рядом с ними тома Платона, Локка и Монтескье ждали, чтобы их прочитали, обсудили, жестикулировали; теоретические права, такие как свобода и вольность, обсуждались между теми, кто ими уже пользовался, — устаревшие понятия, которые, после того как их читатели закончат школу, будут быстро забыты. Сейчас эта жизнь и все ее заботы казались ему безумием; он не мог поверить, что когда-то было время, когда его больше всего волновали галстуки того цвета, которые он закажет в магазине «Рэндаллс», или какие оскорбления выкрикивать в адрес лодок-домохозяек, заполонивших реку во время тренировки по гребле. Все это были мелочи, пустяки, пустяковые отвлечения, построенные на фундаменте постоянной, невообразимой жестокости.

Робин смотрел на изгиб Вавилона в лунном свете, на слабый серебристый отблеск, отбрасываемый многочисленными укреплениями. Он вдруг очень ясно представил себе башню в руинах. Он хотел, чтобы она рассыпалась. Он хотел, чтобы она хоть раз почувствовала боль, которая сделала возможным ее редкое существование.

— Я хочу, чтобы она разрушилась.

Горло Виктории пульсировало, и он знал, что она думает об Энтони, о выстрелах, об обломках Старой библиотеки.

— Я хочу, чтобы она сгорела.

Книга V

Интерлюдия

Летти

Летиция Прайс не была злым человеком.

Возможно, суровым. Холодная, прямолинейная, суровая: все слова, которые можно использовать для описания девушки, требующей от мира того же, что и мужчина. Но только потому, что суровость была единственным способом заставить людей воспринимать ее всерьез, потому что лучше бояться и не любить, чем считаться милой, симпатичной, глупой зверушкой, и потому что в академических кругах уважали сталь, могли терпеть жестокость, но никогда не могли принять слабость.

Летти боролась и дралась за все, что у нее было. О, глядя на нее, эту прекрасную английскую розу, дочь адмирала, выросшую в брайтонском поместье с полудюжиной слуг под рукой и двумя сотнями фунтов в год тому, кто на ней женится, этого не скажешь. У Летиции Прайс есть все, говорили уродливые завистницы на лондонских балах. Но Летиция родилась второй после мальчика, Линкольна, зеницы ока ее отца. Тем временем ее отец, адмирал, едва мог смотреть на нее, потому что, когда он смотрел, то видел лишь тень хрупкой и покойной миссис Амелии Прайс, умершей при родах в комнате, влажной от крови и пахнущей океаном.

— Я, конечно, не виню тебя, — сказал он ей однажды поздно вечером, после слишком большого количества вина. — Но ты поймешь, Летиция, если я предпочту, чтобы ты не появлялась в моем присутствии.

Линкольн был предназначен для Оксфорда, Летти — для раннего замужества. Линкольну досталась ротация репетиторов, все недавние выпускники Оксфорда, не получившие прихода в другом месте; модные ручки, кремовые канцелярские принадлежности и толстые глянцевые книги на дни рождения и Рождество. Что касается Летти, то, по мнению ее отца, грамотность женщин сводилась к тому, что они должны уметь расписываться в свидетельстве о браке.

Но именно у Летти был талант к языкам, она впитывала греческий и латынь так же легко, как английский. Она училась, читая самостоятельно и сидя, прижав ухо к двери, во время занятий с Линкольном. Ее грозный ум удерживал информацию, как стальной капкан. Она хранила правила грамматики так, как другие женщины хранят обиду. Она подходила к языку с решительной, математической строгостью, а самые сложные латинские конструкции разрушала силой воли. Именно Летти сверлила своего брата поздно ночью, когда он не мог вспомнить списки лексики, дописывала его переводы и исправляла его сочинения, когда ему становилось скучно и он уходил кататься верхом, или охотиться, или заниматься тем, чем занимаются мальчики на природе.

Если бы их роли поменялись местами, ее бы назвали гением. Она стала бы следующим сэром Уильямом Джонсом.

Но это было не в ее звездах. Она пыталась радоваться за Линкольна, проецировать свои надежды и мечты на брата, как это делали многие женщины той эпохи. Если Линкольн станет доном Оксфорда, то, возможно, она сможет стать его секретарем. Но его разум был просто кирпичной стеной. Он ненавидел свои уроки; он презирал своих репетиторов. Чтение казалось ему скучным. Все, чего он хотел, — это быть на свежем воздухе; он не мог спокойно сидеть перед книгой больше минуты, прежде чем начинал ерзать. И она просто не могла понять его, почему человек с такими возможностями отвергает шанс их использовать.

— Если бы я была в Оксфорде, я бы читала до крови в глазах, — сказала она ему.

— Если бы ты училась в Оксфорде, — ответил Линкольн, — мир бы знал, что нужно трепетать.

Она любила своего брата, любила. Но она не могла вынести его неблагодарности, того, как он презирал все дары, которыми его одаривал мир. И это было почти справедливо, когда выяснилось, что Оксфорд очень плохо подходит Линкольну. Его наставники в Баллиоле писали адмиралу Прайсу с жалобами на пьянство, азартные игры, прогулки после комендантского часа. Линкольн писал домой, прося денег. Его письма к Летти были краткими, манящими, предлагающими проблески мира, который он явно не ценил — занятия дремой, не утруждай себя поездкой — не в сезон гребли, во всяком случае, ты должна приехать и увидеть нас в Бампсе следующей весной. Вначале адмирал Прайс списал это на естественные проблемы, на боли роста. Молодым людям, впервые живущим вдали от дома, всегда требовалось некоторое время на адаптацию — и почему бы им не посеять свой дикий овес? Линкольн со временем возьмет в руки свои книги.

Но все становилось только хуже. Оценки Линкольна не улучшались. Письма от репетиторов теперь были менее терпеливыми, более угрожающими. Когда Линкольн приехал домой на каникулы на третьем курсе, что-то изменилось. Летти увидела, что в нем завелась гниль. Что-то постоянное, темное. Лицо ее брата было одутловатым, речь медленной, язвительной и горькой. За все каникулы он почти не говорил ни слова ни с кем из них. Дни он проводил в одиночестве в своей комнате, непрерывно поглощая бутылку виски. Вечерами он либо уходил и не возвращался до глубокой ночи, либо ссорился с отцом, и хотя они вдвоем запирали дверь в кабинет, их сердитые голоса пронизывали все комнаты в доме. Ты позорище, сказал адмирал Прайс. Я ненавижу это место, сказал Линкольн. Я несчастлив. И это твоя мечта, а не моя.

— На что ты смотришь? — проворчал он. — Пришла позлорадствовать?

— Ты разбиваешь ему сердце, — сказала она.

— Тебе наплевать на его сердце. Ты ревнуешь.

— Конечно, я ревную. У тебя есть все. Все, Линкольн. И я не понимаю, что заставляет тебя растрачивать это. Если твои друзья мешают тебе, брось их. Если курсы трудны, я помогу тебе — я буду ходить с тобой, я буду просматривать каждую твою работу…

Но он качался, глаза расфокусировались, он едва слушал ее.

— Иди и принеси мне бренди.

— Линкольн, что с тобой?

— О, не надо меня осуждать. — Его губы скривились. — Праведная Летти, блестящая Летти, должна была быть в Оксфорде, если бы не щель между ног…

— Ты мне отвратителен.

Линкольн только рассмеялся и отвернулся.

— Не возвращайся домой, — крикнула она ему вслед. — Тебе лучше уйти. Тебе лучше умереть.

На следующее утро к ним в дверь постучал констебль и спросил, здесь ли живет адмирал Прайс, и не мог бы он проехать с ними, чтобы опознать тело. По их словам, водитель никогда его не видел. Он даже не знал, что он был под телегой, до сегодняшнего утра, когда лошади испугались. Было темно, шел дождь, а Линкольн был пьян и перебегал дорогу — адмирал мог подать в суд, что было его правом, но они сомневались, что суд будет на его стороне. Это был несчастный случай.

После этого Летти всегда боялась и удивлялась силе одного слова. Ей не нужны были серебряные слитки, чтобы доказать, что сказанное может стать правдой.

Пока ее отец готовился к похоронам, Летти писала наставникам Линкольна. Она приложила несколько собственных сочинений.

Будучи принятой, она все равно пережила тысячу и одно унижение в Оксфорде. Профессора разговаривали с ней свысока, как с глупой. Клерки постоянно пытались заглянуть ей под рубашку. Она ходила пешком на каждое занятие, потому что факультет заставлял женщин жить в здании почти в двух милях к северу, где хозяйка, похоже, путала жильцов с горничными и кричала, если они отказывались подметать. На факультетских вечеринках ученые проходили мимо нее, чтобы пожать руку Робину или Рами; если она заговаривала, они делали вид, что ее не существует. Если Рами поправлял профессора, он был смелым и блестящим; если Летти делала то же самое, она усугубляла ситуацию. Если она хотела взять книгу из Бодлиана, ей требовалось присутствие Рами или Робина, чтобы дать разрешение. Если она хотела передвигаться в темноте, одна и без страха, она должна была одеваться и ходить как мужчина.

Все это не было неожиданностью. В конце концов, она была женщиной-ученым в стране, где слово «безумие» происходит от слова «матка». Это бесило. Ее друзья всегда говорили о дискриминации, с которой они сталкиваются как иностранцы, но почему никого не волнует, что Оксфорд так же жесток к женщинам?

Но, несмотря на все это, посмотрите на них — они были здесь, они процветали, бросая вызов трудностям. Они попали в замок. У них было место здесь, где они могли превзойти свое рождение. У них была возможность, если бы они ею воспользовались, стать одними из хваленых исключений. И почему бы им не быть за это неизменно, отчаянно благодарными?

Но вдруг, после Кантона, все они заговорили на языке, который она не могла понять. Внезапно Летти оказалась на улице, и она не могла этого вынести. Она не могла взломать код, как ни старалась, потому что каждый раз, когда она спрашивала, ответом всегда было «Разве это не очевидно, Летти? Разве ты не видишь?» Нет, она не видела. Она считала их принципы абсурдными, верхом глупости. Она считала Империю неизбежной. Будущее неизбежным. А сопротивление бессмысленным.

Их убеждения вызывали у нее недоумение — зачем, спрашивается, бить себя о кирпичную стену?

Тем не менее, она помогала им, защищала их и хранила их секреты. Она любила их. Она готова была убить за них. И она старалась не верить в худшие вещи о них, в то, что ее воспитание заставило бы ее думать. Они не были дикарями. Они не были меньшими, не были мягкосердечными неблагодарными. Они всего лишь — к сожалению, к ужасу — заблуждались.

Но как же она ненавидела их ошибки, которые совершил Линкольн.

Почему они не могут понять, как им повезло? Быть допущенными в эти священные залы, подняться из убогого воспитания на ослепительную высоту Королевского института перевода! Все они боролись за место в классе в Оксфорде. Она была ослеплена своей удачей каждый день, когда сидела в Бодлиане, листая книги, которые без привилегий переводчика она не смогла бы выпросить из стопок. Летти бросила вызов судьбе, чтобы попасть сюда; они все бросили вызов судьбе.

Так почему же этого было недостаточно? Они победили систему. Почему, во имя всего святого, они так хотели сломать ее? Зачем кусать руку, которая тебя кормит? Зачем бросать все это?

Но на карту поставлены более важные вещи, сказали они ей (снисходительно, покровительственно; как будто она была младенцем, как будто она вообще ничего не знала). Это вопрос глобальной несправедливости, Летти. Грабеж остального мира.

Она снова попыталась отбросить свои предрассудки, сохранить непредвзятость, узнать, что именно их так беспокоит. Вновь и вновь ее этические принципы подвергались сомнению, и она вновь и вновь подтверждала свою позицию, как бы доказывая, что она действительно не плохой человек. Конечно, она не поддерживала эту войну. Конечно, она была против всех видов предрассудков и эксплуатации. Конечно, она была на стороне аболиционистов.

Конечно, она могла бы поддержать лоббирование перемен, если бы это было мирно, респектабельно, цивилизованно.

Но потом они заговорили о шантаже. О похищениях, беспорядках, взрыве верфи. Это было мстительно, жестоко, ужасно. И она не могла этого вынести — смотреть, как говорит этот ужасный Гриффин Ловелл, как в его глазах мелькает восторг, и видеть, как Рами, ее Рами, кивает. Она не могла поверить в это, в то, во что он превратился. Во что превратились они все.

Разве недостаточно ужасно, что они скрывали убийство? Неужели она должна быть соучастницей еще нескольких?

Это было как пробуждение, как будто ее облили холодной водой. Что она здесь делала? Чем она развлекалась? Это была не благородная борьба, а лишь общее заблуждение.

У этого пути не было будущего. Она видела это сейчас. Ее обманули, втянули в этот тошнотворный фарс, но это закончится только двумя способами: тюрьмой или палачом. Она была там единственной, кто не был слишком безумен, чтобы понять это. И хотя это убивало ее, она должна была действовать решительно — ведь если она не могла спасти своих друзей, она должна была спасти хотя бы себя.

Глава двадцать шестая

Колониализм — это не машина, способная мыслить, не тело, наделенное разумом. Это голое насилие, и оно сдается только тогда, когда сталкивается с еще большим насилием.

ФРАНЦ ФАНОН, «Убогие земли», перевел Ричард Филкокс

Потайная дверь в подвале «Vaults & Garden» открыла тесный грунтовый тоннель, достаточно большой, чтобы они могли пробираться по нему на руках и коленях. Он казался бесконечным. Они пробирались вперед вслепую. Робин хотел бы найти свет, но у них не было ни свечи, ни хвороста, ни кремня; они могли только верить на слово Энтони и ползти, их неглубокое дыхание отдавалось эхом вокруг. Наконец, потолок туннеля устремился вверх, и прохладный воздух омыл их липкую кожу. Они стали бить ногами по глинобитной стене, пока не нашли дверь, а затем и ручку; открыв ее, они обнаружили небольшую комнату с низким потолком, освещенную лунным светом, просачивающимся сквозь крошечную решетку наверху.

Они вошли внутрь и огляделись.

Здесь недавно кто-то был. На столе лежала буханка хлеба, еще совсем свежая, мягкая на ощупь, а рядом с ней — полусгоревшая свеча. Роясь в ящиках, Виктория нашла коробок спичек, а затем поднесла зажженную свечу к столу.

— Так вот где спрятался Гриффин.

Безопасная комната показалась Робину удивительно знакомой, хотя ему потребовалось мгновение, чтобы понять, почему. Планировка комнаты — письменный стол под решетчатым окном, раскладушка в углу, двойные книжные полки на противоположной стене — в точности соответствовала общежитиям на Мэгпай-лейн. Здесь, под Оксфордом, Гриффин — осознанно или нет — пытался воссоздать свои студенческие годы.

— Как ты думаешь, мы здесь в безопасности на ночь? — спросил Робин. — Я имею в виду — ты думаешь…

— Это не похоже на беспокойство. — Виктория осторожно присела на край кроватки. — Я думаю, если бы они знали, они бы разнесли это место на части.

— Я думаю, ты права. — Он сел рядом с ней. Только сейчас он почувствовал усталость, просачивающуюся по ногам и в грудь. Весь адреналин от их побега улетучился, теперь они были в безопасности, спрятанные в чреве земли. Ему хотелось потерять сознание и никогда не проснуться.

Виктория наклонилась к койке, где стояла бочка с водой, похожей на пресную. Она вылила немного на скомканную рубашку, затем протянула ее Робину.

— Вытрись.

— Что?

— Здесь кровь, — сказала она мягко. — Ты весь в крови.

Он поднял голову и посмотрел на нее, как следует, впервые после их побега.

— Ты вся в крови.

Они сидели бок о бок и молча приводили себя в порядок. Они были покрыты поразительным количеством грязи; они сменили по одной рубашке, потом еще одну. Каким-то образом кровь Гриффина попала не только на руки Робина, но и на его щеки, за уши, во впадины на шее и в уши, покрытые слоем пыли и грязи.

Они по очереди вытирали друг другу лица. Это простое, тактильное действие было приятно; оно давало им возможность сосредоточиться на чем-то, отвлечься от всех слов, которые висели тяжелым грузом и не были сказаны. Было приятно не пытаться их озвучивать. Они все равно не могли их сформулировать; это были не отдельные мысли, а черные, удушливые тучи. Они оба думали о Рами, Гриффине, Энтони и всех остальных, кто был внезапно, жестоко вырван из этого мира. Но они не могли коснуться этой бездны горя. Еще слишком рано было давать ей имя, придавать ей форму и укрощать словами, и любая попытка раздавила бы их. Они могли только вытирать кровь с кожи и пытаться дышать.

Наконец, они бросили грязные тряпки на пол и прислонились спиной к стене, друг к другу. Влажный воздух был холодным, а камина не было. Они сидели близко, натянув непрочное одеяло на плечи. Прошло много времени, прежде чем кто-то из них заговорил.

— Как ты думаешь, что нам теперь делать? — спросила Виктория.

Такой тяжелый вопрос, произнесенный таким тоненьким голоском. Что они могли сделать теперь? Они говорили о том, что заставят Вавилон сгореть, но, во имя Бога, разве это в их силах? Старая библиотека была разрушена. Их друзья были мертвы. Все, кто был смелее и лучше их, были мертвы. Но эти двое все еще были здесь, и их долг состоял в том, чтобы их друзья погибли не напрасно.

— Гриффин сказал, что ты знаешь, что делать, — сказал Робин. — Что он имел в виду?

— Только то, что мы найдем союзников, — прошептала Виктория. — Что у нас больше друзей, чем мы думаем, если мы только сможем добраться до безопасной комнаты.

— Мы здесь. — Робин бессмысленно жестикулировал. — Здесь пусто.

Виктория встала.

— О, не будь таким.

Они начали обыскивать комнату в поисках подсказок. Виктория взяла шкаф, Робин — письменный стол. В ящиках стола лежали стопка за стопкой записки и письма Гриффина. Он поднес их к мерцающей свече, прищурившись. У Робина защемило в груди, когда он прочитал английский почерк Гриффина — судорожный, размашистый, похожий на почерк Робина и их отца. Эти буквы, все эти узкие, жирные и тесные строчки, говорили о неистовом, но дотошном писателе, были взглядом на ту версию Гриффина, которую Робин никогда не знал.

И сеть Гриффина оказалась гораздо шире, чем он предполагал. Он видел корреспонденцию, адресованную адресатам в Бостоне, в Нью-Йорке, в Каире, в Сингапуре. Но имена всегда были закодированы, всегда были очевидные литературные ссылки, такие как «мистер Пиквик» и «король Ахав», или имена настолько типично английские, такие как «мистер Браун» и «мистер Пинк», что они не могли быть реальными.

— Хм. — Виктория поднесла маленький квадратик бумаги к глазам, нахмурившись.

— Что это?

— Это письмо. Адресовано тебе.

— Могу я взглянуть?

Она мгновение колебалась, прежде чем передать его. Конверт был тонким и запечатанным. На обратной стороне было написано его имя, Робин Свифт, написанное сильным почерком Гриффина. Но когда он нашел время, чтобы написать это? Это не могло быть после того, как Энтони привез их на «Гермес»; Гриффин не знал, где они тогда находились. Это могло быть написано только после того, как Робин порвал отношения с «Гермесом», после того, как Робин заявил, что не хочет иметь с ним ничего общего.

— Ты собираешься его читать? — спросила Виктория.

— Я… я не думаю, что смогу. — Он передал ей письмо обратно. Он был в ужасе от его содержания; даже от того, что он держал его в руке, у него участилось дыхание. Он не мог предстать перед судом своего брата. Не сейчас. — Ты сохранишь это для меня?

— А вдруг это что-то, что может помочь?

— Я не думаю, что это так, — сказал Робин. — Я думаю… это должно быть что-то другое. Пожалуйста, Виктория, ты можешь прочитать это позже, если захочешь, но сейчас я не могу на это смотреть.

Она колебалась, затем сложила его во внутренний карман. Конечно.

Они продолжили рыться в вещах Гриффина. Кроме писем, Гриффин хранил внушительное количество оружия — ножи, гарроты, несколько серебряных слитков и по меньшей мере три пистолета. Робин отказался прикоснуться к ним; Виктория осмотрела коллекцию, перебирая пальцами стволы, затем выбрала один и пристегнула его к поясу.

— Ты знаешь, как им пользоваться? — спросил он.

— Да, — ответила она, — Энтони научил меня.

— Чудесная ты девушка. Полна сюрпризов.

Она фыркнула.

— О, ты просто не обращал внимания.

Но не было ни списка контактов, ни подсказок о других убежищах или возможных союзниках. Гриффин все зашифровал, создал настолько невидимую сеть, что после его смерти ее невозможно было восстановить.

— Что это? — отметила Виктория.

На самом верху книжной полки, отодвинутой так далеко, что она была почти скрыта, стояла лампа.

Робин потянулся к ней, дико надеясь — да, вот она, знакомый блеск серебра, вделанного в дно. Маяк, — крикнул Энтони. Он подумал об ожоге на руке Гриффина, о том, как Гриффин даже на расстоянии знал, что случилось что-то ужасное.

Он перевернул его, прищурившись. 燎. Лиао.

Это сделал Гриффин. Liáo на мандаринском языке может означать «гореть» или «освещать». Оно также могло обозначать сигнальный фонарь. Над первой серебряной полоской была вторая, меньшего размера. Bēacen, гласила надпись. Похоже на латынь, но Робин, порывшись в памяти, так и не смог вспомнить ее точное значение или происхождение. Может быть, германское?[118]

Тем не менее, он мог смутно догадаться о назначении лампы. Так общались в «Гермесе». Они посылали сигналы через огонь.

— Как ты думаешь, как это работает? — спросила Виктория.

— Возможно, они все как-то связаны. — Он передал ей лампу. — Вот как Гриффин узнал, что мы в беде — должно быть, он носил одну из них при себе.

— Но у кого еще есть такая? — Она повертела ее в руках, провела пальцами по сморщенному фитилю. — Как ты думаешь, кто находится на другой стороне?

— Друзья, я надеюсь. Что, по-твоему, мы должны им сказать?

Она задумалась на мгновение.

— Призыв к оружию.

Он взглянул на нее.

— Мы действительно это делаем?

— Я не вижу другого выбора.

— Знаешь, есть китайская идиома, которая гласит: sǐ zhū bú pà kāi shuǐ tàng[119], «Мертвые свиньи не боятся кипятка».

Она одарила его слабой улыбкой.

— За пенни, за фунт.

— Мы ходячие мертвецы.

— Но именно это и делает нас страшными. — Она поставила лампу между ними. — Нам нечего терять.

Они порылись в столе в поисках ручки и бумаги, затем принялись за составление послания. Оставшееся масло в лампе было на опасном уровне, фитиль сгорел дотла. Их послание должно было быть как можно более кратким и однозначным. Не должно быть никаких сомнений в том, что они имели в виду. Когда они договорились, что сказать, Виктория поднесла свечу к лампе. Свеча неуверенно замерцала, затем раздался резкий толчок, и пламя высотой более фута запрыгало и заплясало перед глазами.

Они не были уверены в механизме работы маяка. Робин произнес вслух мандаринскую пару, но они могли только надеяться, что вторая, загадочная пара спичек была рассчитана на то, что она будет действовать. Они составили исчерпывающий список всех способов, которые только могли придумать, чтобы попробовать. Они произносили сообщение в пламя. Они прохлопали его азбукой Морзе. Они повторяли код, на этот раз просовывая в пламя металлический стержень, так что он мерцал с каждой точкой и тире. Наконец, когда масло начало разбрызгиваться, они поднесли бумагу к лампе.

Эффект был мгновенным. Огонь увеличился в три раза; длинные языки пламени вырывались наружу, а затем возвращались обратно вокруг бумаги, словно какое-то демоническое существо пожирало их слова. Бумага не сгорела и не смялась; она просто исчезла. Мгновение спустя масло закончилось, пламя угасло, и комната померкла.

— Думаешь, получилось? — спросила Виктория.

— Я не знаю. Я не знаю, слышит ли кто-нибудь вообще. — Робин опустил лампу. Он чувствовал невыносимую усталость, его конечности словно налились свинцом. Он не знал, что они только что привели в движение. Часть его души не хотела этого знать, хотела свернуться калачиком в этом прохладном, темном помещении и исчезнуть. У него был долг, он знал, что должен закончить работу, и когда наступит завтрашний день, он соберет все силы, чтобы встретить его. Но сейчас он хотел спать как мертвый. — Полагаю, посмотрим.

На рассвете они прокрались через весь город к Старой библиотеке. Вокруг здания стояли десятки полицейских — возможно, они ждали, не вернется ли кто по глупости. Робин и Виктория осторожно прокрались вперед из леса за двором. Это было глупо, да, но они не могли удержаться от желания подсчитать ущерб. Они надеялись, что им удастся пробраться внутрь и забрать кое-какие припасы, но присутствие полиции было слишком плотным, чтобы они смогли это сделать.

Вместо этого они пришли, чтобы выступить свидетелями, потому что, несмотря на риск, кто-то должен был запомнить вид предательства. Кто-то должен был зафиксировать потерю.

Старая библиотека была полностью разрушена. Вся задняя стенка была снесена, зияющая рана обнажала обнаженные внутренности библиотеки, что казалось жестоким и унизительным. Полки были полуразрушены. Те книги, которые не сгорели при взрывах, были сложены в тачки по всему зданию, чтобы, как предполагал Робин, быть вывезенными для анализа учеными Вавилона. Он сомневался, что большая часть этой работы когда-нибудь увидит свет.

Все эти замечательные, оригинальные исследования, спрятанные в имперских архивах из-за страха перед тем, что они могут вдохновить.

Только когда он подкрался ближе, он увидел, что под обломками все еще лежат тела. Он увидел бледную руку, наполовину погребенную под упавшими кирпичами. Он увидел пряжку от ботинка, прикрепленную к обугленной голени. Возле Старой библиотеки он увидел массу волос, черных, покрытых пылью. Он отвернулся, прежде чем смог разглядеть лицо под ним.

— Они не убрали тела. — Он почувствовал головокружение.

Виктория приложила руку ко рту.

— О, Боже.

— Они не убрали тела…

Он встал. Он не знал, что ему делать — оттащить их в лес одного за другим? Вырыть им могилы прямо у библиотеки? Накрыть хотя бы тканью их открытые, пристальные глаза? Он не знал, но ему казалось неправильным оставить их там, беззащитных и уязвимых.

Но Виктория уже тянула его обратно за деревья.

— Мы не можем, ты же знаешь, мы не можем…

Они просто лежат там — Энтони, Вимал, Рами…

Они не отвезли их в морг. Даже не накрыли их. Они просто оставили мертвых там, где они упали, истекая кровью по кирпичам и страницам, просто перешагивали через них по пути к раскопкам библиотеки. Была ли это их мелкая месть, расплата за пожизненные неудобства? Или им просто было все равно?

Мир должен сломаться, подумал он. Кто-то должен ответить за это. Кто-то должен пролить кровь. Но Виктория потянула его вниз, в ту сторону, куда они пришли, и ее хватка, как у тигра, была единственным, что удержало его от того, чтобы броситься в драку.

— Здесь нет ничего для нас, — прошептала она. — Пора, Робин. Мы должны идти.

Они выбрали хороший день для революции.

Это был первый день семестра, и один из редких дней в Оксфорде, когда погода была обманчиво чудесной; когда тепло обещало больше солнца и радости, чем непрекращающиеся дождь и снег, которые неизбежно приносила Хилари. Везде было чистое голубое небо и пикантные намеки на весенний ветер. Сегодня все будут внутри — преподаватели, аспиранты и студенты, а в вестибюле башни не будет клиентов, поскольку в этом году Вавилон был закрыт на перестановку и ремонт в течение первой недели семестра. Никто из гражданских не попал бы под перекрестный огонь.

Вопрос заключался в том, как попасть в башню.

Они не могли просто подойти к входной двери и войти. Их лица были напечатаны в газетах по всему Лондону; наверняка кто-то из ученых знал, даже если все это было скрыто в Оксфорде. У входной двери по-прежнему дежурило с полдюжины полицейских. И, конечно, профессор Плэйфер уже уничтожил пробирки с кровью, в которых были обнаружены их вещи.

Тем не менее, в их распоряжении было три преимущества: отвлекающий маневр Гриффина, полоса невидимости и тот факт, что защита вокруг двери была предназначена для того, чтобы материалы попадали внутрь, а не наружу. Последний факт был лишь теорией, но сильной. Насколько они знали, заслоны срабатывали только при выходе, но не при входе. Воры всегда прекрасно проникали внутрь, пока кто-то держал дверь открытой; проблемы возникали при выходе.[120]

И если они сделают то, что собирались сделать сегодня, то не покинут башню еще очень долго.

Виктория глубоко вздохнула.

— Готов?

Другого пути не было. Они ломали голову всю ночь и ничего не придумали. Теперь ничего не оставалось делать, кроме как действовать.

Робин кивнул.

— Explōdere, — прошептал он и бросил прут Гриффина через зеленую поляну.

Воздух рассыпался. Брусок был безвреден, теоретически знал Робин, но все же его шум был ужасен, он напоминал звук разрушающихся городов, рушащихся пирамид. Он почувствовал инстинкт бегства, поиска безопасности, и хотя он знал, что это всего лишь серебро, проявившееся в его сознании, ему пришлось преодолеть все порывы, чтобы не побежать в другую сторону.

— Пойдем, — настаивала Виктория, дергая его за руку.

Как и ожидалось, полиция ушла через зеленую зону; дверь с грохотом захлопнулась за горсткой ученых. Робин и Виктория помчались по тротуару, обогнули печать и протиснулись следом за ними. Робин затаил дыхание, когда они переступили порог, но ни сирены не взвыли, ни ловушки не сработали. Они были внутри; они были в безопасности.

В вестибюле было многолюднее, чем обычно. Неужели их сообщение увидели? Пришел ли кто-то из этих людей, чтобы ответить на их призыв? Он никак не мог понять, кто был с «Гермесом», а кто нет; все, кто встречался с ним взглядом, отвечали ему одинаково незаинтересованным, вежливым кивком и шли дальше по своим делам. Все это казалось таким абсурдно нормальным. Неужели никто здесь не знал, что мир рухнул?

В другом конце ротонды профессор Плэйфер прислонился к балкону второго этажа, беседуя с профессором Чакраварти. Профессор Чакраварти, должно быть, пошутил, потому что профессор Плэйфер рассмеялся, покачал головой и посмотрел на вестибюль. Он встретил взгляд Робина. Его глаза выпучились.

Робин вскочил на стол в центре вестибюля как раз в тот момент, когда профессор Плэйфер бросился к лестнице.

— Послушайте меня! — крикнул он.

Шумная башня не обратила на него внимания. За ним поднялась Виктория, держа в руках церемониальный колокольчик, которым профессор Плэйфер оглашал результаты экзаменов. Она подняла его над головой и трижды яростно тряхнула. В башне воцарилась тишина.

— Спасибо, — сказал Робин. — Ах. Итак. Я должен что-то сказать. — Его сознание мгновенно помутилось при виде стольких пристальных лиц. Несколько секунд он просто моргал, немой и изумленный, пока, наконец, слова не вернулись на язык. Он сделал глубокий вдох. — Мы закрываем башню.

Профессор Крафт протиснулась в вестибюль. Мистер Свифт, что, ради всего святого, вы делаете?

— Подождите, — сказал профессор Хардинг. — Вы не должны быть здесь, Джером сказал…

— Идет война, — пробурчал Робин. Он поморщился, когда слова покинули его рот; они были такими неуклюжими, неубедительными. У него была заготовлена речь, но внезапно он вспомнил только основные моменты, и те звучали нелепо, даже когда он произносил их вслух. В вестибюле и на балконах этажами выше он видел сменяющие друг друга выражения скептицизма, веселья и раздражения. Даже профессор Плэйфер, запыхавшийся у подножия лестницы, выглядел скорее озадаченным, чем взволнованным. Робин почувствовал головокружение. Ему хотелось блевать.

Гриффин знал бы, как внушить им это. Гриффин был рассказчиком, настоящим революционером; он мог нарисовать нужную картину имперской экспансии, соучастия, вины и ответственности с помощью нескольких выматывающих фраз. Но Гриффина здесь не было, и лучшее, что мог сделать Робин, — это направить дух своего умершего брата.

— Парламент обсуждает военные действия в Кантоне, — он заставил свой голос стать громче, чтобы занять в комнате больше места, чем когда-либо. — Нет подходящего предлога, кроме жадности торговых компаний. Они планируют навязать китайцам опиум под дулом пистолета, и поводом для этого послужило дипломатическое фиаско во время путешествия моей когорты.[121]

Он сказал что-то, что имело смысл. Вокруг башни нетерпение сменилось любопытством и замешательством.

— Какое отношение к нам имеет парламент? — спросил один из парней из юридического отдела — Коулбрук или Конвей, или что-то в этом роде.

— Британская империя ничего не делает без нашей помощи, — ответил Робин. — Мы пишем слитки, которые питают их пушки, их корабли. Мы полируем ножи господства. Мы составляем их договоры. Если мы откажемся от нашей помощи, тогда Парламент не сможет двигаться в сторону Китая…

— Я все еще не понимаю, почему это наша проблема, — сказал Коулбрук или Конвей.

— Это наша проблема, потому что за этим стоят наши профессора, — вклинилась Виктория. Ее голос дрожал, но все же был громче и увереннее, чем у Робин. — У них заканчивается серебро, вся страна испытывает дефицит, а некоторые из наших преподавателей считают, что исправить ситуацию можно, вбросив опиум на иностранный рынок. Они сделают все, чтобы протолкнуть эту идею; они убивают людей, которые пытались ее слить. Они убили Энтони Риббена…

— Энтони Риббен погиб в море, — сказала профессор Крафт.

— Нет, не умер, — сказала Виктория. — Он скрывался, пытаясь помешать Империи сделать именно это. Они застрелили его на прошлой неделе. А Вимал Сринивасан, Илзе Дедзима и Кэти О'Нелл — поднимитесь в Иерихон, идите к старому зданию за лесом, за мостом, и вы увидите обломки, тела…

Это вызвало ропот. Вимал, Илзе и Кэти пользовались большой популярностью на факультете. Шепот нарастал; теперь было очевидно, что их нет, и никто не мог объяснить, где они находятся.

— Они сумасшедшие, — огрызнулся профессор Плэйфер. Он вновь обрел самообладание, как актер, вспомнивший свои реплики. Он направил драматический, обвиняющий палец на них двоих. — Они сумасшедшие, они работают с бандой бунтующих воров, они должны быть в тюрьме…

Но, похоже, это было еще сложнее для зала, чем рассказ Робина. Рокочущий голос профессора Плейфера, обычно такой увлекательный, произвел обратный эффект — все это выглядело просто театрально. Никто больше не имел ни малейшего понятия, о чем они втроем говорили; со стороны казалось, что все они разыгрывают спектакль.

— Почему бы вам не рассказать нам, что случилось с Ричардом Ловеллом? — потребовал профессор Плэйфер. — Где он? Что вы с ним сделали?

— Ричард Ловелл — один из архитекторов этой войны, — кричал Робин. — Он отправился в Кантон, чтобы получить военные сведения от британских шпионов, он находится в прямом контакте с Палмерстоном…

— Но это же смешно, — сказала профессор Крафт. — Это не может быть правдой, это…

— У нас есть документы, — сказал Робин. Ему пришло в голову, что эти бумаги теперь наверняка уничтожены или конфискованы, но все же, как риторика, это сработало. — У нас есть цитаты, доказательства — все это есть. Он планировал это годами. Плэйфер в этом замешан, спросите его…

— Он лжет, — сказал профессор Плэйфер. — Он бредит, Маргарет, мальчик сошел с ума…

— Но безумие бессвязно. — Профессор Крафт нахмурилась, глядя туда-сюда между ними двумя. — А ложь корыстна. Эта история — она никому не выгодна, уж точно не этим двоим, — сказала она, указывая на Робина и Викторию, — и она последовательна.

— Уверяю вас, Маргарет…

— Профессор. — Робин обратилась непосредственно к профессору Крафт. — Профессор, пожалуйста — он хочет войны, он планировал ее годами. Идите и посмотрите в его кабинете. В кабинете профессора Ловелла. Просмотрите их бумаги. Там все есть.

— Нет, — пробормотала профессор Крафт. Ее брови нахмурились. Ее взгляд метнулся к Робину и Виктории, и она, казалось, почувствовала что-то — их изнеможение, возможно, опущенные плечи или горе, проникающее в их кости. — Нет, я верю вам… — Она повернулась. — Жером? Вы знали?

Профессор Плэйфер сделал небольшую паузу, как бы раздумывая, стоит ли продолжать притворяться. Затем он надулся.

— Не делайте вид, что вы шокированы. Вы знаете, кто управляет этой башней. Вы знали, что баланс сил должен измениться, вы знали, что мы должны что-то сделать с дефицитом…

— Но объявлять войну невинным людям…

— Не притворяйтесь, что именно здесь вы проведете черту, — сказал он. — Вы были в порядке со всем остальным — не похоже, что Китаю есть что предложить миру, кроме своих потребителей. Почему бы нам не… — Он остановился. Казалось, он понял свою ошибку, что он только что подтвердил их историю.

Но было уже слишком поздно. Атмосфера в башне изменилась. Скептицизм испарился. Раздражение сменилось осознанием того, что это не фарс, не приступ истерии, а нечто реальное.

Реальный мир так редко вмешивался в работу башни. Они не знали, что с ним делать.

— Мы используем языки других стран, чтобы обогатить этот. — Робин обвел взглядом башню, пока говорил. Он не пытался убедить профессора Плэйфера, напомнил он себе; он должен был обратиться к залу. — Мы берем так много знаний, которые нам не принадлежат. Самое меньшее, что мы можем сделать, — это предотвратить это. Это единственная этичная вещь.

— Тогда что вы планируете? — спросил Мэтью Хаундслоу. В его голосе не было враждебности, только неуверенность и замешательство. — Теперь все в руках парламента, как вы сказали, так как…

— Мы объявим забастовку.

Да, теперь он твердо стоял на ногах; здесь был вопрос, на который он знал ответ. Он поднял подбородок, попытался придать своему голосу авторитет Гриффина и Энтони.

— Мы закрыли башню. С этого дня ни один клиент не войдет в вестибюль. Никто не создает, не продает и не обслуживает серебряные слитки. Мы отказываем Британии во всех переводческих услугах, пока они не капитулируют — а они капитулируют, потому что мы им нужны. Мы нужны им больше всего на свете. Вот как мы побеждаем. — Он сделал паузу. В комнате воцарилась тишина. Он не мог сказать, убедил ли он их, не мог сказать, смотрит ли он на выражения неодобрительного понимания или недоверия. — Послушайте, если бы мы все просто…

— Но вам нужно будет охранять башню. — Профессор Плэйфер издал короткий, злобный смешок. — Я имею в виду, вам придется подчинить всех нас.

— Наверное, да, — сказала Виктория. — Полагаю, мы делаем это прямо сейчас.

Далее последовала очень забавная пауза, когда до корпуса оксфордских ученых медленно дошло, что все, что последует дальше, будет вопросом силы.

— Вы. — Профессор Плэйфер указал на ближайшего к двери студента. — Иди и приведи констеблей, пусть они…

Студент не двинулся с места. Он был на втором курсе — Ибрагим, вспомнил Робин, арабский ученый из Египта. Он казался невероятно молодым, с детским лицом; всегда ли второкурсники были такими молодыми? Ибрагим посмотрел на Робина и Викторию, затем на профессора Пэейфера и нахмурился.

— Но, сэр…

— Не надо, — сказала ему профессор Крафт, как раз в тот момент, когда пара третьекурсников неожиданно рванула к выходу. Один толкнул Ибрагима на полку. Робин бросил в дверь серебряный прут.

— Explōdere, Explōdere.

Огромный, ужасный шум заполнил холл; на этот раз это был пронзительный вой. Третьекурсники разбежались от двери, как испуганные кролики.

Робин достал из переднего кармана еще один серебряный слиток и помахал им над головой.

— Этим я убил Ричарда Ловелла. — Он не мог поверить, что эти слова выходят из его уст. Это говорил не он; это был призрак Гриффина, более смелого и безумного брата, который пробирался через подземный мир, чтобы дергать за ниточки. — Если кто-нибудь сделает хоть шаг ко мне, если кто-нибудь попытается позвать на помощь, я уничтожу его.

Они все выглядели такими испуганными. Они поверили ему.

Это беспокоило его. Все это было слишком просто. Он был уверен, что столкнется с большим сопротивлением, но зал казался совершенно покоренным. Даже профессора не шевелились; профессора Леблан и де Вриз прижались друг к другу под столом, словно готовясь к пушечному обстрелу. Он мог приказать им танцевать джигу, вырывать страницы из книг одну за другой, и они бы послушались.

Они подчинились бы, потому что он угрожал насилием.

Он не мог вспомнить, почему мысль о том, чтобы действовать, так пугала его раньше. Гриффин был прав — препятствием была не борьба, а неспособность представить, что это вообще возможно, принуждение цепляться за безопасный, выживаемый статус-кво. Но теперь весь мир был сорван с петель. Все двери были широко открыты. Теперь они перешли из области идей в область действий, и это было то, к чему студенты Оксфорда были совершенно не готовы.

— Ради Бога, — крикнул профессор Плэйфер. — Кто-нибудь, задержите их.

Горстка аспирантов шагнула вперед, неуверенно озираясь. Все европейцы, все белые. Робин наклонил голову.

— Ну, давайте.

То, что произошло дальше, не было достойным, его никогда не поставили бы на полку рядом с великими эпосами о доблести и отваге. Ведь ученые Оксфорда были укрыты и опекаемы, теоретики в креслах, которые писали о залитых кровью полях сражений гладкими и нежными руками. Захват Вавилона был неуклюжим, глупым столкновением абстрактного и материального. Парни подошли к столу, протягивая нерешительные руки. Робин отпихнул их. Это было похоже на пинки детей, потому что они были слишком напуганы, чтобы быть злобными, и не были достаточно отчаянными или злыми, чтобы причинить ему реальный вред. Казалось, они не знали, что вообще хотят сделать — повалить его, схватить за ноги или просто поцарапать лодыжки, — и поэтому его ответные удары были такими же отработанными. Они играли в драку, все они, актеры-любители, получившие режиссерское задание: бороться.

— Виктория! — крикнул он.

Один из ученых забрался на стол позади нее. Она обернулась. Ученый мгновение колебался, оглядел ее с ног до головы, затем нанес удар. Но он ударил так, словно знал об этом действии только в теории, словно знал только его составные части — поставить ноги, отвести руку назад, разжать кулак. Он неправильно рассчитал дистанцию — эффект был не более чем легкое похлопывание Виктории по плечу. Она ударила левой ногой. Он упал на голени и заскулил.

— Стоп!

Драка прекратилась. Каким-то образом профессор Плэйфер обзавелся пистолетом.

— Прекратите эти глупости. — Он направил его на Робина. — Прекратите это прямо сейчас.

— Продолжайте, — вздохнул Робин. Он понятия не имел, откуда взялся этот нелепый источник храбрости, но не чувствовал ни малейшего страха. Пистолет почему-то казался скорее абстрактным, чем реальным, пуля не могла его коснуться. — Вперед, я осмелюсь.

Он ставил на трусость профессора Плэйфера, на то, что тот может владеть пистолетом, но не нажмет на курок. Профессор Плэйфер, как и любой другой ученый Вавилона, ненавидел пачкать руки. Он разрабатывал смертоносные ловушки — но сам никогда не пускал в ход клинок. И он не знал, сколько воли или паники нужно, чтобы действительно убить человека.

Робин не обернулся, не посмотрел, что делает Виктория. Он знал. Он раскинул руки, не сводя глаз с профессора Плэйфера.

— Что это может быть?

Лицо профессора Плэйфера напряглось. Его пальцы шевельнулись, и Робин напряглась, как раз в тот момент, когда раздался выстрел.

Профессор Плэйфер отшатнулся назад, его лицо полыхнуло алым. По башне разнеслись крики. Робин оглянулся через плечо. Виктория опустила один из револьверов Гриффина, вокруг ее лица вились клубы дыма, глаза были огромными.

— Вот так, — вздохнула она, выпятив грудь. — Теперь мы все знаем, каково это.

Профессор Де Вриз внезапно бросился через зал. Он направлялся за пистолетом профессора Плэйфера. Робин спрыгнул со стола, но он был слишком далеко — и тут профессор Чакраварти бросился на профессора Де Вриза. Они с грохотом упали на пол и начали бороться — неуклюжее, неуклюжее зрелище: два пухлых профессора средних лет катаются по земле, их мантии хлопают по поясам. Робин с изумлением наблюдал, как профессор Чакраварти вырвал пистолет из рук профессора де Вриза и прижал его к земле.

— Сэр?

— Получил ваше сообщение, — пыхтел профессор Чакраварти. — Очень хорошо сделано.

Профессор Де Вриз ударил локтем в нос профессора Чакраварти. Профессор Чакраварти отшатнулся назад. Профессор Де Вриз вывернулся из захвата, и борьба возобновилась.

Робин поднял с пола пистолет и направил его на профессора Де Вриза.

— Встаньте, — приказал он. — Поднимите руки над головой.

— Вы не знаете, как им пользоваться, — усмехнулся профессор де Вриз.

Робин направил пистолет на люстру и нажал на курок. Люстра взорвалась, осколки стекла осыпали холл. Как будто он выстрелил в толпу; все вскрикнули и попятились. Профессор Де Вриз повернулся и побежал, но его лодыжка зацепилась за ножку стола, и он упал на спину. Робин перезарядил патрон, как показал ему Гриффин, а затем снова направил пистолет на профессора де Вриза.

— Это не дебаты, — объявил он. Все его тело дрожало, в нем кипела та же злобная энергия, которую он ощущал, когда только учился стрелять. — Это захват. Кто-нибудь еще хочет попробовать?

Никто не двигался. Никто не заговорил. Все в ужасе отпрянули назад. Некоторые плакали, некоторые зажимали рот руками, как будто только так можно было сдержать крик. И все смотрели на него, ожидая, что он продиктует, что будет дальше.

На мгновение единственным звуком в башне стал стон профессора Плэйфера.

Он взглянул через плечо на Викторию. Она выглядела такой же растерянной, как и чувствовала себя; ее пистолет безвольно висел на боку. В глубине души никто из них не ожидал, что дело зайдет так далеко. Их представления о сегодняшнем дне были связаны с хаосом: жестокая и разрушительная последняя битва; драка, которая, по всей вероятности, закончится смертью. Они были готовы к жертвам; они не были готовы к победе.

Но башня была взята очень легко, как и предсказывал Гриффин. И теперь они должны были вести себя как победители.

— Ничто не покинет Вавилон, — объявил Робин. — Мы заблокируем инструменты для обработки серебра. Мы прекращаем плановое техническое обслуживание города. Мы ждем, когда машина остановится, и надеемся, что они капитулируют раньше нас. — Он не знал, откуда пришли эти слова, но они звучали хорошо. — Без нас эта страна не протянет и месяца. Мы будем бить, пока они не согнутся.

— Они направят на вас войска, — сказала профессор Крафт.

— Но они не могут, — сказала Виктория. — Они не могут нас тронуть. Никто не может нас тронуть. Мы слишком нужны им.

И именно это, ключ к теории насилия Гриффина, было причиной их победы. Наконец-то они это поняли. Именно поэтому Гриффин и Энтони были так уверены в своей борьбе, именно поэтому они были убеждены, что колонии смогут одолеть Империю. Империи нужна была добыча. Насилие потрясло систему, потому что система не могла каннибализировать себя и выжить. У империи были связаны руки, потому что она не могла уничтожить то, на чем наживалась. И как те сахарные поля, как те рынки, как те тела невольной рабочей силы, Вавилон был активом. Британия нуждалась в китайском, нуждалась в арабском, санскрите и всех языках колонизированных территорий, чтобы функционировать. Британия не могла навредить Вавилону, не навредив себе. И поэтому один только Вавилон, лишенный актива, мог привести империю в упадок.

— Тогда что вы собираетесь делать? — потребовал профессор де Вриз. — Держать нас в заложниках все это время?

— Я надеюсь, что вы присоединитесь к нам, — сказал Робин. — Но если нет, вы можете покинуть башню. Сначала прикажите полиции уйти, а потом можете выходить по одному. Никто ничего не заберет из башни — вы выйдете с тем, что у вас при себе.[122] — Он сделал паузу. — И я уверен, что вы понимаете, что нам придется уничтожить ваши пробирки с кровью, если вы уйдете.

Как только он закончил, к двери двинулась целая толпа. У Робина заныло сердце, когда он подсчитал их количество. Уходили десятки людей — все классики, все европейцы и почти все преподаватели. Профессора Плэйфера вынесли, все еще стонущего, позорно брошенного между профессором де Вризом и профессором Хардингом.

Осталось только шесть ученых: профессор Чакраварти, профессор Крафт, два студента — Ибрагим и крошечная девочка по имени Джулиана — и два аспиранта Юсуф и Мегхана, которые работали в юридическом и литературном отделах соответственно. Цветные лица, лица из колоний, за исключением профессора Крафт.

Но это может сработать. Они могли пожертвовать своей властью над талантами, если бы сохранили контроль над башней. В Вавилоне была самая большая концентрация ресурсов по обработке серебра в стране: Грамматики, гравировальные перья, таблицы с парами совпадениц и справочные материалы. И еще больше — серебро. Профессор Плэйфер и другие могли бы создать вторичный центр перевода в другом месте, но даже если бы они смогли восстановить по памяти все необходимое для поддержания серебряного дела страны, им потребовались бы недели, возможно, месяцы, чтобы приобрести материалы в масштабах, необходимых для воспроизведения функций башни. К тому времени голосование уже должно было состояться. К тому времени, если все пойдет по плану, страна уже будет поставлена на колени.

— Что теперь? — пробормотала Виктория.

Кровь прилила к голове Робина, когда он отошел от стола.

— Теперь мы расскажем всему миру, что нас ждет.

В полдень Робин и Виктория поднялись на северный балкон на восьмом этаже. Балкон был в основном декоративным, предназначенным для ученых, которые никогда не понимали, что им нужен свежий воздух. Никто никогда не выходил на него, а дверь почти проржавела. Робин толкнул дверь, сильно прислонившись к раме. Когда дверь внезапно распахнулась, он высунулся наружу и на мгновение, прежде чем восстановить равновесие, оказался прислоненным к карнизу.

Оксфорд выглядел таким крошечным под ним. Кукольный домик, неумелое приближение к реальному миру для мальчиков, которым никогда не придется по-настоящему с ним столкнуться. Он подумал, не таким ли образом такие люди, как Джардин и Мэтисон, видят мир — миниатюрным, поддающимся манипулированию. Если бы люди и места двигались вокруг нарисованных ими линий. Если бы города разрушались, когда они топали.

Внизу, на каменных ступенях перед башней, полыхало пламя. Склянки с кровью всех, кроме восьми ученых, оставшихся в башне, были разбиты о кирпичи, облиты маслом из неиспользованных ламп и подожжены. В этом не было особой необходимости: важно было лишь убрать склянки из башни, но Робин и Виктория настояли на церемонии. От профессора Плэйфера они узнали о важности представления, и этот макабрический спектакль был заявлением, предупреждением. Замок взяли штурмом, мага выгнали.

— Готова?

Виктория положила стопку бумаг на карниз. У Вавилона не было собственного печатного станка, поэтому они провели утро, кропотливо переписывая каждую из этих сотен брошюр. Декларация заимствовала как риторику Энтони по созданию коалиции, так и философию насилия Гриффина. Робин и Виктория объединили свои голоса — один красноречиво призывал объединить усилия в борьбе за справедливость, другой бескомпромиссно угрожал тем, кто выступал против них, — в четком и лаконичном заявлении о своих намерениях.

Мы, студенты Королевского института перевода, требуем, чтобы Великобритания прекратила рассмотрение вопроса о незаконной войне против Китая. Учитывая решимость этого правительства начать военные действия и его жестокое подавление тех, кто пытается разоблачить его мотивы, у нас нет другого способа заявить о себе, кроме как прекратить все услуги Института по переводу и обработке серебра до тех пор, пока наши требования не будут выполнены. Отныне мы объявляем забастовку.

Интересное слово, подумал Робин, забастовка.[123] Оно навевало мысли о молотах против шипов, о телах, бросающихся на неподвижную силу. Оно содержало в себе парадокс концепции: с помощью бездействия и ненасилия можно доказать разрушительные последствия отказа идти на поводу у тех, на кого рассчитываешь.

Внизу под ними оксфордцы шли своей веселой дорогой. Никто не посмотрел вверх; никто не увидел двух студентов, склонившихся над самой высокой точкой города. Изгнанных переводчиков нигде не было видно; если Плэйфер и обратился в полицию, она еще не решила действовать. Город оставался спокойным, не зная, что будет дальше.

Оксфорд, мы просим вас поддержать нас. Забастовка принесет городу большие трудности в ближайшие дни. Мы просим вас направить свой гнев на правительство, которое сделало эту забастовку нашим единственным выходом. Мы просим вас встать на сторону справедливости и честности.

Далее в памфлетах были сформулированы явные опасности притока серебра для британской экономики, причем не только для Китая и колоний, но и для рабочего класса Англии. Робин не ожидал, что кто-то дочитает до этого места. Он не ожидал, что город поддержит их забастовку; напротив, как только серебряные работы начнут разрушаться, он ожидал, что они их возненавидят.

Но башня была непроницаема, и их ненависть не имела значения. Важно было лишь, чтобы они поняли причину своих неудобств.

— Как ты думаешь, сколько времени осталось до Лондона? — спросила Виктория.

— Несколько часов, — сказал Робин. — Думаю, это первый поезд, идущий отсюда в Паддингтон.

Они выбрали самое неподходящее место для революции. Оксфорд не был центром активности, это было убежище, на десятилетия отстающее от остальной Англии во всех сферах, кроме академической. Университет был задуман как бастион древности, где ученые могли представить себя в любом из последних пяти веков, где скандалы и беспорядки были настолько редки, что университетский колледж получал бюллетень, если красногрудый начинал подпевать в конце утомительно длинной проповеди в Крайст-Черч.

Но хотя Оксфорд не был центром власти, он производил ее обитателей. Его выпускники управляли империей. Кто-то, возможно, в этот момент мчался на вокзал Оксфорда с вестью об этой акции. Кто-то осознал бы ее значение, увидел бы, что это не мелкая студенческая игра, а кризис государственной важности. Кто-то донесет это до кабинета министров и палаты лордов. Тогда парламент решит, что будет дальше.

— Продолжай. — Робин кивнул Виктории. Ее классическое произношение было лучше, чем его. — Давайте посмотрим, как они летают.

— Polemikós, — пробормотала она, держа прут над стопкой. — Полемика. Discutere. Обсуждать.

Она столкнула стопку с карниза. Памфлеты взлетели. Ветер нес их по городу; над шпилями и башенками вниз, на улицы, дворы и сады; они летели по дымоходам, проникали сквозь решетки, проскальзывали в открытые окна. Они приставали к каждому встречному, цеплялись за пальто, хлопали по лицу, настойчиво прилипали к ранцам и портфелям. Большинство отмахивалось от них, раздражаясь. Но некоторые подбирали их, читали манифест забастовщиков, медленно осознавали, что это значит для Оксфорда, для Лондона и для империи. И тогда никто не сможет их игнорировать. Тогда весь мир будет вынужден посмотреть.

— Ты в порядке? — спросил Робин.

Виктория застыла как статуя, не отрывая глаз от брошюр, словно она могла заставить себя стать птицей и летать среди них. Почему бы и нет?

— Я… ты знаешь.

— Это забавно. — Она не повернулась, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я жду, когда это случится, но это просто — никогда не случается. Не так, как с тобой.

— Это было не так. — Он пытался найти слова, которые могли бы утешить, которые могли бы представить все иначе, чем было на самом деле. — Это была самооборона. И он мог бы выжить, это могло бы — я имею в виду, это не будет…

— Это было ради Энтони, — сказала она очень жестким голосом. — И это последний раз, когда я хочу говорить об этом.

Глава двадцать седьмая

Кто не сеет — жатве рад,

Кто не ищет — делит клад,

И мечом грозит не тот,

Кто в огне его кует.

ПЕРСИ БИШИ ШЕЛЛИ, «Мужам Англии».[124]

Настроение в тот день было нервно-тревожным. Как дети, перевернувшие муравьиное гнездо, они теперь со страхом ожидали, насколько ужасными будут последствия. Прошло несколько часов. Наверняка сбежавшие профессора уже связались с городскими политиками. Наверняка в Лондоне уже прочитали эти брошюры. Какую форму примет обратная реакция? Все они годами верили в непроницаемость башни; ее стены до сих пор защищали их от всего. Тем не менее, казалось, что они отсчитывают минуты до жестокого возмездия.

— Они должны послать констеблей, — сказала профессор Крафт. — Даже если они не смогут войти. Наверняка будет попытка ареста. Если не за забастовку, то за… — Она взглянула на Викторию, моргнула и замолчала.

Наступило короткое молчание.

— Забастовка тоже незаконна, — сказал профессор Чакраварти. — Закон об объединении рабочих от 1825 года запрещает право на забастовку профсоюзам и гильдиям.

— Но мы же не гильдия, — сказал Робин.

— Вообще-то да, — сказал Юсуф, который работал в юридическом отделе. — Это записано в учредительных документах. Выпускники и студенты Вавилона входят в Гильдию переводчиков в силу своей институциональной принадлежности, поэтому, проводя забастовку, мы нарушаем закон, если вы хотите разобраться в этом.

Они оглядели друг друга, а затем все разом разразились смехом.

Но их хорошее настроение быстро улетучилось. Ассоциация между их забастовкой и профсоюзами оставила неприятный привкус во рту у всех, поскольку рабочие агитации 1830-х годов — возникшие непосредственно в результате серебряной промышленной революции — потерпели оглушительный провал. Луддиты погибли или были сосланы в Австралию. Ланкаширские прядильщики были вынуждены вернуться на работу, чтобы избежать голодной смерти в ближайший год. Бунтовщики Свинга, разбивая молотильные машины и поджигая амбары, добились временного улучшения заработной платы и условий труда, но эти меры были быстро отменены; более десятка бунтовщиков были повешены, а сотни отправлены в колонии в Австралии.

Забастовщики в этой стране никогда не получали широкой общественной поддержки, потому что люди просто хотели всех удобств современной жизни, не желая знать, как эти удобства достигаются. И почему переводчики должны были добиться успеха там, где другие забастовщики — не менее белые забастовщики — потерпели неудачу?

Была, по крайней мере, одна причина надеяться. Они набирали обороты. Социальные силы, побудившие луддитов громить машины, не исчезли. Они только усугубились. Ткацкие и прядильные станки с серебряным приводом становились все более дешевыми и повсеместными, обогащая не кого иного, как владельцев фабрик и финансистов. Каждый год они лишали работы все больше мужчин, оставляли без средств к существованию все больше семей, калечили и убивали все больше детей на станках, которые работали быстрее, чем мог уследить человеческий глаз. Использование серебра порождает неравенство, и оба эти явления в Англии за последнее десятилетие увеличились в геометрической прогрессии. Страна расходилась по швам. Так не могло продолжаться вечно.

А их удар, был убежден Робин, был другим. Их удар был более масштабным, его труднее было залатать. Альтернатив Вавилону не было, не было и рабочих. Никто другой не мог делать то, что делали они. Британия не могла функционировать без них. Если парламент не верил в это, то скоро узнает.

К вечеру полицейские так и не появились. Это отсутствие реакции озадачило их. Но вскоре логистические проблемы, а именно снабжение и размещение, стали более насущными. Теперь было ясно, что они пробудут в башне довольно долго, и дата окончания их забастовки не была определена. В какой-то момент у них должна была закончиться еда.

В подвале была крошечная, редко используемая кухня, где когда-то жили слуги, пока Институт не перестал бесплатно содержать свой штат уборщиков. Иногда ученые спускались вниз, чтобы перекусить, когда работали допоздна. Порывшись в шкафах, он обнаружил приличное количество непортящихся продуктов — орехи, консервы, печенье к чаю и сухой овес для каши. Этого было немного, но голодать за одну ночь они не стали. И они нашли много-много бутылок вина, оставшихся после многих лет факультетских мероприятий и вечеринок в саду.

— Ни в коем случае, — сказала профессор Крафт, когда Джулиана и Мегхана предложили отнести бутылки наверх. — Поставьте их на место. Мы должны держать себя в руках.

— Нам нужно как-то скоротать время, — сказала Мегхана. — И если мы собираемся умереть с голоду, мы можем пойти и напиться.

— Они не собираются морить нас голодом, — сказал Робин. — Они не могут позволить нам умереть. Они не могут причинить нам боль. Вот в чем дело.

— Даже так, — сказал Юсуф. — Мы только что объявили о своем намерении разрушить город. Я не думаю, что мы можем просто забрести сюда, чтобы позавтракать горячим завтраком, не так ли?

Они также не могли просто высунуть голову на улицу и сделать заказ в бакалейной лавке. У них не было друзей в городе, не было никого, кто мог бы стать их связным с внешним миром. У профессора Крафт был брат в Рединге, но не было ни возможности передать ему письмо, ни безопасного способа доставить продукты в башню. А профессор Чакраварти, как выяснилось, имел весьма ограниченные отношения с «Гермесом» — его приняли на работу только после повышения на младший факультет, после того как его связи с высшим факультетом сделали его слишком рискованным для более глубокого участия — и он знал «Гермес» только по анонимным письмам и точкам сброса. Никто больше не откликнулся на их маяк. Насколько они знали, они были единственными, кто остался.

— Вы двое не подумали об этом, прежде чем ворваться в башню и начать размахивать оружием? — спросил профессор Чакраварти.

— Мы немного отвлеклись, — смущенно ответил Робин.

— Мы — действительно, мы придумывали все на ходу, — сказала Виктория. — И у нас было мало времени.

— Планирование революции — не одна из ваших сильных сторон. — Профессор Крафт фыркнула. — Я посмотрю, что можно сделать с овсом.

Очень скоро возник ряд других проблем. Вавилон был благословлен водопроводом и туалетами, но принять душ было негде. Ни у кого не было лишней смены одежды, и, конечно, не было прачечной — все стирали невидимые скауты. Кроме одной раскладушки на восьмом этаже, которая использовалась аспирантами в качестве неофициального места для сна, здесь не было ни кроватей, ни подушек, ни постельного белья, ни чего-либо, что могло бы послужить удобным постельным бельем на ночь, кроме их собственных пальто.

— Подумайте вот о чем, — сказал профессор Чакраварти, пытаясь поднять им настроение. — Кто не мечтает жить в библиотеке? Разве нет определенной романтики в нашей ситуации? Кто из нас откажется от совершенно беспрепятственной жизни ума?

Похоже, никто не разделял эту фантазию.

— Разве мы не можем просто уходить по вечерам? — спросила Джулиана. — Мы можем улизнуть за полночь и вернуться к утру, никто не заметит…

— Это абсурд, — сказал Робин. — Это не какое-то необязательное дневное занятие…

— Мы будем вонять, — сказал Юсуф. — Это будет отвратительно.

— Все равно, мы не можем просто продолжать входить и выходить…

— Тогда только один раз, — сказал Ибрагим. — Только за припасами…

— Прекратите, — взвизгнула Виктория. — Прекратите это, все вы, ладно? Мы все выбрали измену короне. Нам еще некоторое время будет не по себе.

В половине десятого Мегхана выбежала из холла и, задыхаясь, объявила, что Лондон отправляет телеграмму. Они столпились у аппарата, нервно наблюдая, как профессор Чакраварти записывает сообщение и расшифровывает его. На мгновение он моргнул, а затем сказал:

— Они более или менее сказали нам засунуть это в рот.

— Что? — Робин потянулся за телеграммой. — Больше ничего нет?

«ПРОСЬБА ОТКРЫТЬ БАШНЮ ДЛЯ РЕГУЛЯРНОЙ ДЕЛОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ», — прочитал профессор Чакраварти. — Это все, что здесь написано.

— Оно даже не подписано?

— Я могу только предположить, что оно пришло прямо из Министерства иностранных дел, — сказал профессор Чакраварти. — Они не принимают личные сообщения так поздно.

— Ничего не слышно о Плэйфере? — спросила Виктория.

— Только одна строчка, — сказал профессор Чакраварти. — Вот и все.

Итак, Парламент отказался удовлетворить их требования — или вообще отнестись к ним серьезно. Возможно, глупо было надеяться, что забастовка вызовет ответную реакцию так скоро, до того, как отсутствие серебра вступит в силу, но они надеялись, по крайней мере, что парламент признает угрозу. Думали ли члены парламента, что все это пройдет само собой? Пытались ли они предотвратить всеобщую панику? Именно поэтому ни один полицейский не постучал в дверь, поэтому зелень снаружи была такой же безмятежной и пустой, как и раньше?

— Что теперь? — спросила Джулиана.

Ни у кого не было ответа. Они не могли избавиться от чувства некоторой обиды, как дети, которые закатили истерику, но не были вознаграждены за свои усилия. Столько хлопот ради такого отрывистого ответа — все это выглядело так жалко.

Они задержались у телеграфного аппарата еще на несколько мгновений, надеясь, что он оживет от более приятных новостей — что парламент сильно обеспокоен, что они созвали полуночные дебаты, что толпы протестующих заполонили Трафальгарскую площадь, требуя отменить войну. Но игла оставалась неподвижной. Один за другим они возвращались наверх, голодные и удрученные.

Весь оставшийся вечер Робин время от времени выходил на крышу, чтобы окинуть взглядом город, ища любые признаки перемен или волнений. Но Оксфорд оставался спокойным и невозмутимым. Их брошюры валялись на улице, застряв в решетках, бессмысленно хлопая на легком ночном ветерке. Никто даже не потрудился убрать их.

В тот вечер им почти нечего было сказать друг другу, когда они устраивались на своих кроватях среди штабелей, ютясь под пальто и запасными облачениями. Дружеская атмосфера того дня исчезла. Всех их мучил один и тот же невысказанный, личный страх, подкрадывающийся ужас, что эта забастовка может привести лишь к проклятию, а их крики останутся неуслышанными в непроглядной темноте.

Магдален Тауэр рухнула на следующее утро.

Никто из них не ожидал этого. Они поняли, что произошло, только после того, как проверили журналы заказов на работы и поняли, что могли сделать, чтобы предотвратить это. Башня Магдален, второе по высоте здание в Оксфорде, с восемнадцатого века опиралась на инженерные хитрости с использованием серебра, чтобы поддержать свой вес после того, как вековая эрозия почвы разъела ее фундамент. Вавилонские ученые проводили плановое техническое обслуживание опор каждые шесть месяцев, один раз в январе и еще раз в июне.

В часы, последовавшие за катастрофой, они узнают, что именно профессор Плэйфер следил за этими полугодовыми подпорками в течение последних пятнадцати лет, и его записи о подобных процедурах были заперты в его кабинете, недоступном для изгнанных преподавателей Вавилона, которые даже не вспомнили о предстоящем посещении Магдален Тауэр. В почтовом ящике они обнаружили бы шквал сообщений от запаниковавших членов городского совета, которые ожидали профессора Плэйфера накануне вечером и только на следующий день обнаружили, что он лежит в больнице, накачанный лауданумом и без сознания. Они узнают, что один из членов совета провел раннее утро, неистово стуча в дверь Вавилона, но никто из них не слышал и не видел его, потому что в палаты не пускали всякую шваль, которая могла бы помешать ученым.

Тем временем на башне Магдален пробили часы. В девять часов на ее основании раздался грохот, который пронесся по всему городу. В Вавилоне за завтраком начали звенеть чашки. Они подумали, что у них землетрясение, пока не бросились к окнам и не увидели, что ничего заметно не трясется, кроме одного здания вдалеке.

Тогда они бросились на крышу и столпились вокруг профессора Крафт, которая рассказывала о том, что она видела в телескоп.

— Она… она разрывается на части.

К этому времени изменения были настолько велики, что их можно было увидеть невооруженным глазом. Черепица стекала с крыши, как капли дождя. Огромные куски башен отрывались и падали на землю.

Виктория спросила то, на что никто не осмелился.

— Как вы думаете, внутри кто-нибудь есть?

Если так, то у них, по крайней мере, было достаточно времени, чтобы выбраться. Здание тряслось уже добрых пятнадцать минут. Это была их нравственная защита; они не позволяли себе рассматривать альтернативные варианты.

В двадцать минут девятого все десять колоколов башни начали звонить одновременно, без ритма и гармонии. Казалось, они становились все громче, нарастая до ужасающего уровня; они достигли крещендо с такой силой, что Робин сам захотел закричать.

Затем башня рухнула, так же просто и чисто, как песочный замок, сбитый с основания. На падение здания ушло менее десяти секунд, но почти минута ушла на то, чтобы утих грохот. Затем на месте, где когда-то стояла Магдален Тауэр, осталась большая куча кирпича, пыли и камня. И это было как-то прекрасно, нервирующе прекрасно, потому что это было так ужасно, потому что это нарушало правила того, как все должно было двигаться. То, что горизонт города мог в одно мгновение так резко измениться, захватывало дух и поражало.

Робин и Виктория наблюдали за происходящим, крепко сцепив руки.

— Мы сделали это, — пробормотал Робин.

— Это еще не самое худшее, — сказала Виктория, и он не мог понять, восхищена она или напугана. — Это только начало.

Значит, Гриффин был прав. Это было то, что требовалось: демонстрация силы. Если людей не удастся убедить словами, их убедит разрушение.

Капитуляция парламента, рассуждали они, теперь была всего в нескольких часах ходьбы. Разве это не было доказательством того, что забастовка нетерпима? Что город не может терпеть отказ башни от обслуживания?

Профессора не были столь оптимистичны.

— Это не ускорит процесс, — сказал профессор Чакраварти. — Если что, это замедлит разрушение — они знают, что теперь им нужно быть бдительными.

— Но это предвестник грядущих событий, — сказал Ибрагим. — Верно? Что упадет следующим? Библиотека Рэдклиффа? Шелдонский?

— Магдален Тауэр — это несчастный случай, — сказала профессор Крафт. — Но профессор Чакраварти прав. Это заставит остальных быть начеку, прикрывая эффект, который мы остановили. Теперь это гонка со временем — они наверняка перегруппировались в другом месте и пытаются построить новый центр перевода, пока мы говорим…

— Они могут это сделать? — спросила Виктория. — Мы захватили башню. У нас есть все записи по обслуживанию, инструменты…

— И серебро, — сказал Робин. — У нас есть все серебро.

— Со временем это повредит, но в краткосрочной перспективе им удастся заткнуть самые серьезные бреши, — сказала профессор Крафт. — Они нас переждут — у нас будет каша не больше недели, Свифт, а что потом? Мы умрем с голоду?

— Тогда мы ускорим процесс, — сказал Робин.

— Как ты собираешься это сделать? — спросила Виктория.

— Резонанс.

Профессор Чакраварти и профессор Крафт обменялись взглядами.

— Откуда он знает об этом? — спросила профессор Крафт.

Профессор Чакраварти виновато пожал плечами.

— Возможно, он ему показал.

— Ананд!

— О, в чем был вред?

— Ну, это, очевидно…

— Что такое резонанс? — потребовала Виктория.

— На восьмом этаже, — сказал Робин. — Пойдемте, я покажу вам. Так поддерживаются удаленные бары, те, которые не созданы для прочности. От центра к периферии. Если мы уберем центр, то, конечно, они начнут разрушаться, не так ли?

— Ну, есть моральная линия, — сказала профессор Крафт. — Отказ от услуг, ресурсов — это одно. Но преднамеренный саботаж…

Робин насмешливо хмыкнул.

— Мы разделяем этические нормы из-за этого? В этом?

— Город перестанет работать, — сказал профессор Чакраварти. — Страна. Это был бы Армагеддон.

— Но это то, чего мы хотим…

— Вам нужен достаточный ущерб, чтобы угроза стала правдоподобной, — сказал профессор Чакраварти. — И не больше.

— Тогда мы удалим сразу несколько. — Робин встал. Его решение было принято. Он не хотел обсуждать это дальше, и он видел, что никто из них тоже не хотел; они были слишком встревожены и слишком напуганы. Они хотели, чтобы кто-то сказал им, что делать. — По очереди, пока они не поймут общую идею. Не хотите ли вы выбрать, кто из них?

Профессора отказались. Робин подозревал, что для них было слишком сложно самостоятельно разложить резонансные стержни, поскольку они слишком хорошо знали последствия своих действий. Им нужно было сохранить иллюзию невинности или, по крайней мере, неведения. Но они больше не возражали, и в тот вечер Робин и Виктория вместе поднялись на восьмой этаж.

— Дюжина или около того, как ты думаешь? — предложила Виктория. — Дюжина каждый день, а там посмотрим, нужно ли увеличивать?

— Возможно, две дюжины для начала, — сказал Робин. В комнате, должно быть, были сотни прутьев. У него возникло желание сбить их все, просто взять один и использовать его, чтобы сбить остальные. — Разве мы не хотим быть драматичными?

Виктория бросила на него насмешливый взгляд.

— Есть драматизм, а есть безрассудство.

— Вся эта затея безрассудна.

— Но мы даже не знаем, что можно сделать…

— Я имею в виду, что нам нужно привлечь их внимание. — Робин сжала кулак в ладонь. — Я хочу зрелища. Я хочу Армагеддон. Я хочу, чтобы они думали, что дюжина башен Магдален будет падать каждый день, пока они не прислушаются к нам.

Виктория сложила руки. Робину не понравилось, как ее глаза изучали его, как будто она уловила какую-то истину, которую он не хотел признавать вслух.

— Это не месть, то, что мы здесь делаем. — Она подняла брови. — Просто для ясности.

Он решил не упоминать профессора Плэйфера.

— Я знаю это, Виктория.

— Хорошо, тогда. — Она отрывисто кивнула. — Две дюжины.

— Две дюжины для начала. — Робин потянулся вниз и вытащил ближайший резонансный стержень из своего крепления. Он выскользнул с удивительной легкостью. Он ожидал какого-то сопротивления, шума или трансформации, символизирующей разрыв. — Неужели все так просто?

Как тонок, как хрупок фундамент империи. Убери центр, и что останется? Задыхающаяся периферия, беспочвенная, бессильная, вырубленная под корень.

Виктория наугад протянула руку и вытащила второй стержень, затем третий.

— Полагаю, мы увидим.

И тут, как карточный домик, Оксфорд начал рушиться.

Скорость его разрушения была ошеломляющей. На следующий день все часы на колокольне остановились, застыв ровно в 6.37 утра. Позже, после полудня, над городом распространилась сильная вонь. Оказалось, что серебро было использовано для облегчения стока канализационных вод, которые теперь застряли на месте, представляя собой неподвижную массу осадка. В тот вечер Оксфорд погрузился во тьму. Сначала начал мерцать один фонарный столб, потом другой, потом третий, пока не погасли все фонари на Хай-стрит. Впервые за два десятилетия с тех пор, как на улицах были установлены газовые фонари, Оксфорд окутала черная ночь.

— Что вы двое там сделали? — удивлялся Ибрагим.

— Мы вытащили только две дюжины, — ответила Виктория. — Только две дюжины, так как…

— Именно так и должен был работать Вавилон, — сказал профессор Чакраварти. — Мы сделали город настолько зависимым от Института, насколько это возможно. Мы спроектировали бары так, чтобы они работали не месяцами, а всего несколько недель, потому что ремонтные работы приносят деньги. Такова цена завышения цен и искусственного создания спроса. Все это прекрасно работает, пока не перестает.

К утру третьего дня транспорт начал ломаться. Большинство экипажей в Англии использовали различные пары соответствий, которые играли с понятием скорости. Слово speed в современном английском языке имеет специфическое значение быстроты, но, как показывает ряд распространенных фраз — Godspeed, good speed to you — корневое значение, происходящее от латинского spēs, означающего «надеяться», ассоциировалось с удачей и успехом, с более широким смыслом поиска цели, преодоления больших расстояний для достижения своей цели. Скоростные пары, основанные на использовании латинского или, в редких случаях, старославянского языка, позволяли каретам двигаться быстрее без риска аварии.

Но водители слишком привыкли к барам, и поэтому не делали поправок, когда они не срабатывали. Аварии множились. Дороги Оксфорда стали забиты перевернувшимися повозками и кэбами, которые слишком круто брали повороты. В Котсуолдсе небольшая семья из восьми человек упала прямо в овраг, потому что погонщик привык сидеть сложа руки и позволять лошадям брать управление на себя во время сложных поворотов.

Почтовая система тоже остановилась. В течение многих лет курьеры Королевской почты с особо тяжелыми грузами использовали бруски с выгравированной на них франко-английской парой слов parcelle-parcel. И во французском, и в английском языках слово parcel когда-то использовалось для обозначения участков земли, составляющих поместье, но когда оно эволюционировало до обозначения предмета бизнеса в обоих языках, оно сохранило свой оттенок мелкой фрагментарности во французском, в то время как в английском оно означало просто пакет. Прикрепление этой планки к почтовой карете заставляло посылки казаться малой частью их истинного веса. Но теперь эти повозки, с лошадьми, напрягающимися под нагрузкой в три раза большей, чем они привыкли, разваливались на ходу.

«Как вы думаете, они уже поняли, что это проблема? — требовательно спросил Робин на четвертый день. Сколько времени должно пройти, чтобы люди поняли, что это не пройдет само собой?»

Но изнутри башни сказать об этом было невозможно. У них не было возможности узнать общественное мнение ни в Оксфорде, ни в Лондоне, кроме как по газетам, которые, как ни смешно, по-прежнему доставлялись к входной двери каждое утро. Так они узнали о трагедии семьи Котсуолд, дорожных происшествиях и замедлении работы курьеров по всей стране. Но в лондонских газетах почти не упоминалось о войне с Китаем или забастовке, кроме краткого сообщения о каких-то «внутренних беспорядках» в «престижном Королевском институте перевода».

— Нас заставляют молчать, — мрачно сказала Виктория. — Они делают это специально.

Но как долго, по мнению Парламента, он сможет хранить молчание? На пятое утро их разбудил ужасно неприятный шум. Пришлось порыться в бухгалтерских книгах, чтобы выяснить, в чем дело. Большой Том церкви Христа, самый громкий колокол в Оксфорде, всегда пел на слегка несовершенной ноте си-бемоль. Но какая-то серебряная конструкция, регулирующая его звук, перестала работать, и Великий Том теперь издавал разрушительный, жуткий стон. К полудню к нему присоединились колокола собора Святого Мартина, собора Святой Марии и аббатства Осни — непрерывный, жалкий, стонущий хор.

Палаты Вавилона несколько блокировали звук, но к вечеру все научились жить с постоянным, ужасным рокотом, проникающим сквозь стены. Чтобы заснуть, они затыкали уши ватой.

Колокола были похоронным гимном иллюзии. Города со сказочными шпилями больше не было. Деградация Оксфорда была очевидна — можно было видеть, как он разрушается с каждым часом, словно гниющий пряничный домик. Стало ясно, насколько глубоко Оксфорд зависел от серебра, как без постоянного труда его переводческого корпуса, без талантов, которые он привлекал из-за рубежа, он немедленно развалился. Это показало не только силу перевода. Это выявило абсолютную зависимость британцев, которые, что удивительно, не могли сделать элементарных вещей, таких как выпечка хлеба или безопасное перемещение из одного места в другое без слов, украденных из других стран.

И все же это было только начало. Книги технического обслуживания были бесконечны, и сотни резонансных стержней еще предстояло выкорчевать.

Как далеко они собираются зайти? — вот вопрос, который они задавали себе внутри башни. Все они были поражены и даже немного ужаснуты тем, что город до сих пор не признал истинную причину этой забастовки, что парламент до сих пор не принял мер.

Втайне Робин не хотел, чтобы это закончилось. Он никогда не признался бы в этом остальным, но в глубине души, там, где обитали призраки Гриффина и Рами, он не хотел быстрого решения, номинального урегулирования, которое лишь прикрывало бы десятилетия эксплуатации.

Он хотел посмотреть, как далеко он сможет зайти. Он хотел увидеть Оксфорд разрушенным до основания, хотел, чтобы его жирная, золотая роскошь исчезла, чтобы бледные, элегантные кирпичи рассыпались на куски, чтобы башенки разбивались о булыжники, чтобы книжные полки рушились, как домино. Он хотел, чтобы все это место было разобрано так тщательно, как будто его никогда не строили. Все эти здания, собранные рабами, оплаченные рабами и набитые артефактами, украденными из завоеванных земель, здания, которые не имели права на существование, чье существование требовало постоянной добычи и насилия — разрушить, уничтожить.

На шестой день они, наконец, привлекли внимание города. Около полудня у основания башни собралась толпа, крича, чтобы ученые вышли.

— О, смотрите, — сказала язвительно Виктория. — Это ополчение.

Они собрались у окна четвертого этажа и заглянули вниз. Многие из толпы были студентами Оксфорда — молодые люди в черных одеждах, марширующие в защиту своего города; хмурые, с надутыми грудями. Робин узнал Винси Вулкомба по его рыжим волосам, а затем Элтона Пенденниса, который размахивал факелом над головой и кричал мужчинам позади себя, словно ведя войска на поле боя. Но здесь были и женщины, и дети, и бармены, и лавочники, и фермеры: редкий союз города и деревни.

— Наверное, нам стоит пойти и поговорить с ними, — сказал Робин. Иначе они будут там весь день.

— А ты не боишься? — спросила Мегхана.

Робин насмешливо хмыкнул.

— А ты?

— Их там довольно много. Ты не знаешь, что они будут делать.

— Они студенты, — сказал Робин. — Они не знают, что хотят делать.

Действительно, казалось, что агитаторы не продумали, как они будут штурмовать башню. Они даже не кричали в унисон. Большинство просто бродили вокруг зелени, растерянные, озираясь по сторонам, словно ожидая, что кто-то другой отдаст приказ. Это была не та разъяренная толпа безработных рабочих, которая угрожала ученым Вавилона в прошлом году; это были школьники и горожане, для которых насилие было совершенно незнакомым средством получения желаемого.

— Ты просто выйдешь туда? — спросил Ибрагим.

— Почему бы и нет? — спросил Робин. — С таким же успехом можно кричать в ответ.

— Боже правый, — внезапно произнес профессор Чакраварти, голос его стал жестким. — Они пытаются поджечь это место.

Они повернулись обратно к окну. Теперь, когда толпа приблизилась, Робин увидел, что они привезли повозки с хворостом. У них были факелы. У них было масло.

Они собирались сжечь их заживо? Глупо, это было бы так глупо — ведь они, конечно, понимали, что смысл в том, что Вавилон нельзя потерять, ибо Вавилон и содержащиеся в нем знания — это именно то, за что они борются. Но, возможно, рациональность улетучилась. Возможно, осталась только толпа, разгоряченная яростью от того, что у них отняли то, что они считали своим.

Некоторые студенты начали складывать хворост у подножия башни. Робин почувствовал первый укол беспокойства. Это была не пустая угроза; они действительно собирались поджечь это место.

Он распахнул окно и высунул голову наружу.

— Что вы делаете? — крикнул он. — Вы сожжете нас, и вам никогда не удастся привести свой город в рабочее состояние.

Кто-то швырнул ему в лицо стеклянную бутылку. Он был слишком высоко, и бутылка, не долетев до него, спикировала вниз, но все же профессор Чакраварти дернул Робина назад и захлопнул окно.

— Все в порядке, — сказал он. — Нет смысла рассуждать с сумасшедшими, я думаю.

— Тогда что мы будем делать? — потребовал Ибрагим. — Они собираются сжечь нас заживо!

— Башня сделана из камня, — пренебрежительно сказал Юсуф. — С нами все будет в порядке.

— Но дым…

— У нас кое-что есть, — резко сказал профессор Чакраварти, словно только что вспомнив. — Наверху, под документами по Бирме…

— Ананд! — воскликнула профессор Крафт. — Это гражданские лица.

— Это самооборона, — сказал профессор Чакраварти. — Оправданная, я думаю.

Профессор Крафт снова посмотрела на толпу. Ее рот сжался в тонкую линию.

— О, очень хорошо.

Без дальнейших объяснений они вдвоем направились к лестнице. Остальные на мгновение оглянулись друг на друга, не зная, что делать.

Робин потянулся одной рукой, чтобы открыть окно, а другой шарил во внутреннем переднем кармане. Виктория схватила его за запястье.

— Что ты делаешь?

— Бар Гриффина, — пробормотал он. — Знаешь, тот…

— Ты с ума сошел?

— Они пытаются сжечь нас заживо, давай не будем обсуждать мораль…

— Это может поджечь все масло. — Ее хватка сжалась, так сильно, что стало больно. — Это убьет полдюжины людей. Успокойся, ладно?

Робин положил брусок обратно в карман, глубоко вздохнул и удивился тому, что в его венах застучало. Он хотел драки. Он хотел спрыгнуть вниз и разбить им лица своими кулаками. Он хотел, чтобы они узнали, кто он такой, что является их худшим кошмаром — нецивилизованный, жестокий, свирепый.

Но все закончилось, не успев начаться. Как и профессор Плэйфер, Пенденнис и ему подобные не были солдатами. Они любили угрожать и разглагольствовать. Им нравилось делать вид, что мир подчиняется их прихотям. Но в конце концов, они не были предназначены для серьезной борьбы. Они не имели ни малейшего представления о том, сколько усилий может потребоваться, чтобы разрушить башню, а Вавилон был самой укрепленной башней на земле.

Пенденнис опустил свой факел и поджег хворост. Толпа ликовала, глядя, как пламя лижет стены. Но огонь не брал. Пламя голодно прыгало, тянулось оранжевыми усиками, словно искало точку опоры, но бесцельно отступало назад. Несколько студентов подбежали к стенам башни в плохо продуманной попытке взобраться на них, но едва они коснулись кирпичей, как какая-то невидимая сила швырнула их обратно в зелень.

Профессор Чакраварти, задыхаясь, спустился по лестнице, неся серебряный брусок с надписью भिन्त्ते.[125]

— Санскрит, — объяснил он. — Это их расколет.

Он высунулся из окна, мгновение наблюдал за происходящим, а затем бросил прут в центр толпы. Через несколько секунд толпа начала рассеиваться. Робин не мог понять, что происходит, но, похоже, на земле разгорелся спор, а возбужденные люди выглядели попеременно раздраженными и растерянными, перемещаясь по кругу, как утки, кружащие друг вокруг друга на пруду. Затем, один за другим, они удалились от башни; домой, к ужину, к ожидающим женам, мужьям и детям.

Небольшое число студентов задержалось на некоторое время. Элтон Пенденнис все еще разглагольствовал на зеленом поле, размахивая факелом над головой, выкрикивая проклятия, которые они не могли расслышать сквозь решетку. Но башня, очевидно, никак не хотела загораться. Хворост бессмысленно горел, упираясь в камень, и тут же гас. Голоса протестующих стали хриплыми от криков, их возгласы затихали, а потом и вовсе стихли. К закату солнца последние из толпы разбрелись по домам.

Переводчики не ужинали почти до полуночи: несладкая каша, персиковый конфитюр и по два печенья к чаю. После долгих упрашиваний профессор Крафт смилостивилась и разрешила им принести из погреба несколько бутылок красного вина.

— Ну что ж, — сказала она, наливая дрожащей рукой щедрые бокалы. — Это было не так уж интересно.

На следующее утро переводчики приступили к укреплению Вавилона.

Накануне им не угрожала реальная опасность; даже Джулиана, которая тихо плакала во сне, теперь смеялась над воспоминаниями. Но тот предродовой бунт был только началом. Оксфорд продолжал разрушаться, а город только больше ненавидел их. Они должны были подготовиться к следующему разу.

Они с головой окунулись в работу. Внезапно в башне стало так же хорошо, как во время экзаменов. Они сидели рядами на восьмом этаже, сгорбившись над своими текстами, и единственными звуками в комнате были перелистывание страниц и случайные восклицания, когда кто-то натыкался на многообещающий самородок этимологии. Это было приятно. Наконец-то здесь было чем заняться, что-то, что не давало им нервничать в ожидании новостей извне.

Робин просматривал стопки записей, найденные им в кабинете профессора Ловелла, в которых содержалось множество потенциальных пар, подготовленных для китайской кампании. Одна из них его очень заинтересовала: китайский иероглиф 利 (lì) мог означать затачивать оружие, хотя он также нес в себе коннотации прибыли и выгоды, а его логограмма изображала зерно, разрезаемое ножом. Ножи, наточенные с помощью 利-острой пары из двух пар словк, имели ужасающе тонкие лезвия и безошибочно находили свои цели.

— Как это полезно? — спросила Виктория, когда он показал ей.

— Это помогает в драке, — ответил Робин. — Разве не в этом суть?

— Ты думаешь, что ввяжешься с кем-то в драку на ножах?

Он пожал плечами, раздраженный и теперь немного смущенный.

— До этого может дойти.

Она сузила глаза.

— Ты хочешь этого, не так ли?

— Конечно, нет, я даже не хочу — конечно, нет. Но если они войдут, если это станет строго необходимым…

— Мы пытаемся защитить башню, — сказала она ему мягко. — Мы просто пытаемся обезопасить себя. А не оставлять после себя кровавое поле.

Они стали жить как защитники в осаде. Они изучали классические тексты — военные истории, полевые уставы, стратегические трактаты — в поисках идей о том, как управлять башней. Они установили строгое время приема пищи и рацион; никаких обгрызаний бисквитов в полночь, как это делали Ибрагим и Джулиана. Они перетащили оставшиеся старые астрономические телескопы на крышу, чтобы можно было наблюдать за разрушающимся городом. Они установили серию чередующихся двухчасовых смен наблюдения из окон седьмого и восьмого этажей, чтобы, когда начнутся следующие беспорядки, они увидели их издалека.

Так прошел день, потом другой. Наконец до них дошло, что они прошли точку невозврата, что это не временное расхождение, что нормальной жизни больше не будет. Они выйдут отсюда победителями, предвестниками неузнаваемой Британии, или покинут эту башню мертвыми.

— Они бастуют в Лондоне. — Виктория трясла его за плечи. — Робин, проснись.

Он резко вскочил на ноги. Часы показывали десять пополуночи; он только что заснул, готовясь к дежурству на кладбище.

— Что? Кто?

— Все. — В голосе Виктории звучало ошеломление, как будто она сама не могла в это поверить. — Памфлеты Энтони, должно быть, сработали — я имею в виду, те, что адресованы радикалам, те, что о труде, потому что смотри… — Она помахала ему телеграммой. — Даже телеграфный офис. Они говорят, что весь день вокруг парламента толпились люди, требуя, чтобы они отозвали предложение о войне…

— Кто все?

— Все бастующие несколько лет назад — портные, сапожники, ткачи. Они все снова бастуют. И еще больше — рабочие доков, служащие фабрик, кочегары газовых заводов — то есть, действительно, все. Смотри. — Она потрясла телеграммой. — Смотри. Завтра это будет во всех газетах.

Робин прищурился на телеграмму в тусклом свете, пытаясь понять, что это значит.

В сотне миль от него белые британские фабричные рабочие толпились в Вестминстер-Холле, протестуя против войны в стране, в которую никогда не ступала нога человека.

Был ли Энтони прав? Неужели они заключили самый маловероятный из союзов? Их бунт был не первым из антисеребряных восстаний того десятилетия, а лишь самым драматичным. Бунты Ребекки в Уэльсе, Булл-Ринг в Бирмингеме, восстания чартистов в Шеффилде и Брэдфорде в начале того же года — все они пытались остановить серебряную промышленную революцию и потерпели неудачу. Газеты выставляли их как отдельные вспышки недовольства. Но теперь было ясно, что все они были связаны между собой, все попали в одну и ту же паутину принуждения и эксплуатации. То, что происходило с ланкаширскими прядильщиками, сначала случилось с индийскими ткачами. Потные, изможденные текстильщики на позолоченных серебром британских фабриках пряли хлопок, собранный рабами в Америке. Повсюду серебряная промышленная революция привела к нищете, неравенству и страданиям, в то время как единственными, кто выиграл от этого, были те, кто стоял у власти в сердце империи. И великим достижением имперского проекта было взять лишь немного от стольких мест; раздробить и распределить страдания так, чтобы они никогда не стали слишком тяжелыми для всего общества. Пока это не произошло.

И если угнетенные соберутся вместе, если они сплотятся вокруг общего дела — здесь, сейчас, была одна из тех невозможных поворотных точек, о которых так часто говорил Гриффин. Это был их шанс повернуть историю в нужное русло.

Через час из Лондона поступило первое предложение о прекращении огня:

ВОЗОБНОВИТЬ РАБОТУ СЛУЖБ ВАВИЛОНА. ПОЛНАЯ АМНИСТИЯ ДАЖЕ ДЛЯ СВИФТА И ДЕСГРЕЙВС. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ — ТЮРЬМА.

— Это очень плохие условия, — сказал Юсуф.

— Это абсурдные условия, — сказал профессор Чакраварти. — Как мы должны реагировать?

— Я думаю, мы не должны, — сказала Виктория. — Я думаю, что мы позволяем им потеть, что мы просто продолжаем подталкивать их к краю.

— Но это опасно, — сказала профессор Крафт. — Они открыли пространство для диалога, не так ли? Мы не можем знать, как долго оно будет оставаться открытым. Предположим, мы проигнорируем их, и оно закроется…

— Есть кое-что еще, — резко сказал Робин.

Они смотрели, как телеграфный аппарат отбивает чечетку в страхе и молчаливом опасении, пока Виктория снимала трубку.

— «АРМИЯ НА ПУТИ СТОП», — прочитала она. — «ОТБОЙ СТОП».

— Господи Иисусе, — сказала Джулиана.

— Но что это им даст? — спросила Робин. — Они не могут пройти через палаты…

— Мы должны предположить, что они могут, — мрачно сказал профессор Чакраварти. — По крайней мере, что они смогут. Мы должны предположить, что Джером помогает им.

Это вызвало целый раунд испуганного бормотания.

— Мы должны поговорить с ними, — сказала профессор Крафт. — Мы потеряем окно для переговоров…

Ибрагим сказал:

— Предположим, они посадят нас всех в тюрьму, хотя…

— Нет, если мы сдадимся… — начала Джулиана.

А Виктория, твердая, решительная:

— Мы не можем сдаться. Мы ничего не добьемся…

— Подождите. — Робин повысил голос над грохотом. — Нет — эта угроза, армия — все это означает, что это работает, разве вы не видите? Это значит, что они напуганы. В первый день они все еще думали, что могут приказывать нам. Но теперь они почувствовали последствия. Они в ужасе. А значит, если мы сможем продержаться еще немного, если мы сможем продолжать в том же духе, мы победим.

Глава двадцать восьмая

…Но бывает так,

Что чуть ли не полгорода в едином

Порыве (будь то ярость, радость, страх)

На улицы выходят..

УИЛЬЯМ ВОРДСВОРТ, «Прелюдия»[126]

На следующее утро они проснулись и обнаружили, что вокруг башни за ночь таинственным образом выросло множество баррикад. Огромные, покосившиеся заграждения перекрыли все основные улицы, ведущие к Вавилону — Хай-стрит, Брод-стрит, Корнмаркет. Неужели это дело рук армии? — задавались они вопросом. Но все это казалось слишком беспорядочным, слишком бессистемным, чтобы быть армейской операцией. Баррикады были сделаны из повседневных материалов — перевернутых телег, наполненных песком бочек, упавших фонарей, железных решеток, вырванных из оград оксфордских парков, и каменных обломков, которые скапливались на каждом углу как свидетельство медленного разрушения города. Какую выгоду получила армия, огородив свои собственные улицы?

— Они спросили Ибрагима, который был на вахте, что он видел. Но Ибрагим заснул. Я проснулся перед рассветом, — защищаясь, сказал он. К тому времени они уже были на месте.

Профессор Чакраварти поспешно поднялся из вестибюля.

— Снаружи стоит человек, который хочет поговорить с вами двумя. — Он кивнул Робину и Виктории.

— Какой человек? — спросила Виктория. — Почему мы?

— Неясно, — сказал профессор Чакраварти. — Но он был категоричен, что говорит с тем, кто за это отвечает. И все это — ваш цирк, не так ли?

Они вместе спустились в вестибюль. Из окна они увидели высокого, широкоплечего, бородатого мужчину, ожидавшего на ступеньках. Он не выглядел ни вооруженным, ни особенно враждебным, но, тем не менее, его присутствие озадачивало.

Робин понял, что уже видел этого человека раньше. У него не было плаката, но он стоял так же, как всегда во время протестов рабочих: кулаки сжаты, подбородок поднят, взгляд решительно устремлен на башню, словно он мог свергнуть ее силой мысли.

— Ради всего святого. — Профессор Крафт выглянула из окна. — Это один из тех сумасшедших. Не выходите, он нападет на вас.

Но Робин уже натягивал пальто.

— Нет, не нападет. — Он догадывался, что происходит, и, хотя боялся надеяться, его сердце колотилось от волнения. — Я думаю, он здесь, чтобы помочь.

Когда они открыли дверь[127], мужчина вежливо отступил назад, подняв руки, чтобы показать, что у него нет оружия.

— Как вас зовут? — спросил Робин. — Я видел вас здесь раньше.

— Абель. — Голос мужчины был очень глубоким, твердым, как строительный камень. — Абель Гудфеллоу.

— Ты бросил в меня яйцо, — обвинила Виктория. — Это был ты, в прошлом феврале…

— Да, но это было всего лишь яйцо, — сказал Абель. — Ничего личного.

Робин жестом указал на баррикады. Ближайшая из них перекрывала почти всю ширину Хай-стрит, отсекая главный вход в башню.

— Это твоя работа?

Абель улыбнулся. Это был странный вид сквозь бороду; из-за нее он ненадолго стал похож на радостного мальчишку.

— Они вам нравятся?

— Я не уверена, что в этом есть смысл, — сказала Виктория.

— Армия уже в пути, разве вы не слышали?

— И я не понимаю, как это их остановит, — сказала Виктория. — Если только ты не хочешь сказать, что ты привел армию, чтобы укрепить эти стены.

— Это поможет отгородиться от войск лучше, чем ты думаешь, — сказал Абель. — Дело не только в стенах — хотя они выдержат, вот увидите. Дело в психологии. Баррикады создают впечатление, что идет настоящее сопротивление, в то время как армия сейчас думает, что они будут маршировать на башню без сопротивления. И это подбадривает наших протестующих — это создает безопасное убежище, место для отступления.

— И против чего вы здесь протестуете? — осторожно спросила Виктория.

— Серебряная промышленная революция, конечно же. — Абель протянул смятую, залитую водой брошюру. Одну из их. — Оказывается, мы на одной стороне.

Виктория наклонила голову. — Правда?

— Конечно, когда речь идет о промышленности. Мы пытались убедить вас в том же.

Робин и Виктория обменялись взглядами. Им обоим было довольно стыдно за свое презрение к забастовщикам в прошлом году. Они купились на утверждения профессора Ловелла, что забастовщики просто ленивы, жалки и недостойны элементарных экономических достоинств. Но насколько разными, на самом деле, были их причины?

— Дело никогда не было в серебре, — сказал Абель. — Теперь вы это понимаете, не так ли? Дело было в снижении зарплаты. Халатная работа. Женщин и детей держали целыми днями в жарких душных помещениях, опасность непроверенных машин, за которыми глаз не может уследить. Мы страдали. И мы только хотели, чтобы вы это увидели.

— Я знаю, — сказал Робин. — Мы знаем это сейчас.

— И мы не хотели причинить вред никому из вас. Ну, не всерьез.

Виктория заколебалась, затем кивнула.

— Я могу попытаться поверить в это.

— Как бы то ни было. — Абель жестом указал на баррикады позади себя. Движение было крайне неловким, как будто жених демонстрирует свои розы. — Мы узнали, что вы задумали, и подумали, что можем подойти и помочь. По крайней мере, мы можем помешать этим шутам сжечь башню.

— Что ж, спасибо. — Робин не знал, что на это сказать; он все еще не мог поверить, что это происходит. Хочешь… хочешь зайти внутрь? Обсудить все?

— Ну, да, — сказал Абель. — Вот почему я здесь.

Они отступили к двери и пригласили его войти.

И так были очерчены линии сражения. В тот день началось самое странное сотрудничество, свидетелем которого Робин когда-либо был. Люди, которые несколько недель назад выкрикивали непристойности в адрес студентов Вавилона, теперь сидели в холле среди них, обсуждая тактику уличной войны и целостность барьеров. Профессор Крафт и нападающий по имени Морис Лонг стояли, склонив головы над картой Оксфорда, и обсуждали идеальные места для установки новых барьеров, чтобы блокировать точки входа армии. «Баррикады — единственная хорошая вещь, которую мы импортировали от французов, — говорил Морис.[128] — На широких дорогах нам нужны низкие препятствия — брусчатка, перевернутые деревья и тому подобное. Это займет время на расчистку, и не позволит им пустить в ход лошадей или тяжелую артиллерию. А здесь, если мы перекроем более узкие подъезды вокруг четырехугольника, мы сможем ограничить их Хай-стрит…»[129]

За столом с несколькими другими забастовщиками сидели Виктория и Ибрагим, послушно делая заметки о том, какие серебряные слитки могут лучше всего помочь их обороне. Слово «бочки» звучало довольно часто; Робин, подслушав, понял, что они планируют совершить набег на винные погреба для усиления конструкции.[130]

— Сколько ночей вы собираетесь здесь провести? — Абель жестом обвел холл.

— Столько, сколько потребуется, — сказал Робин. — В этом ключ; они могут попробовать все, что у них есть, но пока башня у нас, они в затруднительном положении.

— У вас здесь есть кровати?

— Не совсем. Есть раскладушка, которой мы пользуемся по очереди, но в основном мы просто сворачиваемся калачиком в штабелях.

— Не может быть удобно.

— Вовсе нет. — Робин одарил его кривой улыбкой. — На нас постоянно наступают, когда кто-то спускается в туалет.

Абель хмыкнул. Его взгляд обежал обширный вестибюль, полки из полированного красного дерева и нетронутый мраморный пол.

— Хорошая жертва.

Вечером британская армия вошла в Оксфорд.

Ученые наблюдали с крыши за тем, как по Хай-стрит единой колонной шли войска в красной форме. Прибытие взвода вооруженных людей должно было стать грандиозным событием, но трудно было почувствовать настоящий страх. Войска выглядели довольно неуместно среди таунхаусов и магазинов центра города, а горожане, собравшиеся, чтобы приветствовать их прибытие, делали их похожими скорее на парад, чем на карательные военные силы. Они шли медленно, уступая дорогу гражданским лицам, переходящим улицу. Все это было довольно причудливо и вежливо.

Они остановились, когда подошли к баррикадам. Командир, усатый парень в орденах, сошел с лошади и подошел к первой перевернутой повозке. Казалось, он был глубоко озадачен происходящим. Он обвел взглядом наблюдающих горожан, словно ожидая каких-то объяснений.

— Как вы думаете, это лорд Хилл? — спросила Джулиана.

— Он главнокомандующий, — ответил профессор Чакраварти. — Они не собираются посылать главнокомандующего, чтобы разобраться с нами.

— Они должны это сделать, — сказал Робин. — Мы представляем угрозу национальной безопасности.

— Не надо так драматизировать, — успокоила их Виктория. — Смотрите, они разговаривают.

Абель Гудфеллоу в одиночку вышел из-за баррикады.

Командор встретил Абеля посреди улицы. Они обменялись словами. Робин не мог расслышать, о чем они говорили, но разговор казался жарким. Начался он вежливо, но потом оба мужчины начали бурно жестикулировать; в какой-то момент Робин испугался, что командир вот-вот наденет на Абеля наручники. Наконец они пришли к какому-то соглашению. Абель отступил за баррикаду, идя задом наперед, как бы убеждаясь, что никто не выстрелит ему в спину. Усатый командир вернулся в свой дивизион. Затем, к изумлению Робина, армия начала отступать.

— Он дал нам сорок восемь часов, чтобы очистить территорию, — доложил Абель, вернувшись в вестибюль башни. — После этого, по его словам, они собираются насильно убрать баррикады.

— Значит, у нас всего два дня, — сказал Робин. — Этого времени недостаточно.

— Более чем, — сказал Абель. — Все это будет происходить урывками. Они дадут еще одно предупреждение. Потом еще одно. Потом третье, и на этот раз с сильными формулировками. Они будут тянуть до тех пор, пока смогут. Если бы они планировали штурмовать нас, они бы сделали это прямо там и тогда.

— Они были совершенно счастливы, стреляя по «Бунтарям качелей», — сказала Виктория. — И Бланкетиров.

— Это не были беспорядки из-за территории, — сказал Абель. — Это были беспорядки из-за политики. Бунтовщикам не нужно было удерживать свои позиции; когда по ним открыли огонь, они разбежались. Но мы находимся в самом центре города. Мы заявили свои права на башню и на сам Оксфорд. Если кто-то из этих солдат случайно заденет прохожего, ситуация выйдет из-под их контроля. Они не смогут сломать баррикады, не сломав город. А этого, я думаю, Парламент не может себе позволить. — Он поднялся, чтобы уйти. — Мы их не пустим. А вы продолжайте писать свои памфлеты.

Таким образом, тупик между забастовщиками и армией на баррикадах на Хай-стрит стал их новым статус-кво.

Когда дело дошло до дела, сама башня обеспечила бы гораздо лучшую защиту, чем препятствия Абеля Гудфеллоу. Но баррикады имели не только символическое значение. Они покрывали достаточно большую территорию, чтобы обеспечить прохождение важнейших линий снабжения в башню и из нее. Это означало, что ученые теперь получали свежую пищу и воду (ужин в тот вечер состоял из пушистых белых булочек и жареной курицы), а также надежный источник информации о том, что происходит за стенами башни.

Несмотря на все ожидания, в последующие дни число сторонников Абеля росло. Забастовщики-рабочие лучше доносили информацию, чем любые брошюры Робина. В конце концов, они говорили на одном языке. Британцы могли отождествлять себя с Абелем так, как не могли отождествлять себя с переводчиками иностранного происхождения. Бастующие рабочие со всей Англии приезжали, чтобы присоединиться к их делу. Молодые оксфордские мальчики, которым надоело сидеть дома и искать себе занятие, шли на баррикады просто потому, что это казалось интересным. Женщины тоже вступали в ряды, неработающие швеи и фабричные девушки.

Вот это зрелище — приток защитников на башню. Баррикады произвели своеобразный эффект создания сообщества. За этими стенами все они были товарищами по оружию, независимо от их происхождения, а регулярные поставки продуктов в башню сопровождались рукописными посланиями со словами поддержки. Робин ожидал только насилия, а не солидарности, и он не знал, что делать с этим проявлением поддержки. Это противоречило тому, что он привык ожидать от мира. Он боялся, что это заставит его надеяться.

Однажды утром он обнаружил, что Абель оставил им подарок: перед дверями башни стояла повозка, заваленная матрасами, подушками и домоткаными одеялами. Сверху была приколота нацарапанная записка. В ней говорилось, что это на время. Мы захотим их вернуть, когда вы закончите.

Тем временем внутри башни они посвятили себя тому, чтобы заставить Лондон бояться расходов на продолжительные забастовки.

Серебро обеспечивало Лондону все современные удобства. Серебро приводило в действие льдогенераторы на кухнях лондонских богачей. Серебро приводило в движение двигатели пивоваренных заводов, снабжавших лондонские пабы, и мельниц, производивших лондонскую муку. Без серебра локомотивы перестали бы работать. Невозможно было бы построить новые железные дороги. Вода стала бы грязной, а воздух — густым от грязи. Когда все машины, механизировавшие процессы прядения, ткачества, чесания и ровницы, остановились бы, текстильная промышленность Британии потерпела бы полный крах. Всей стране грозил голод, потому что в корпусах плугов, сеялках, молотилках и дренажных трубах по всей Британии было серебро[131].

Эти последствия не будут полностью ощущаться в течение нескольких месяцев. В Лондоне, Ливерпуле, Эдинбурге и Бирмингеме все еще существовали региональные центры по обработке серебра, где ученые Вавилона, не ослепшие в годы учебы в университете настолько, чтобы получить стипендию, зарабатывали на жизнь, возясь со слитками, изобретенными их более талантливыми коллегами. Эти центры могли бы функционировать в качестве временной меры. Но они не могли полностью восполнить дефицит — особенно потому, что, что очень важно, у них не было доступа к тем же бухгалтерским книгам.

— Ты не думаешь, что они вспомнят? — спросил Робин. — По крайней мере, те ученые, которые ушли с профессором Плэйфером?

— Они академики, — сказала профессор Крафт. — Все, что мы знаем, это жизнь разума. Мы ничего не помним, если это не записано в наших дневниках и не обведено несколько раз. Джером сделает все, что в его силах, если, конечно, он еще не под наркотиками после операции, но слишком многое проскользнет сквозь трещины. Эта страна разлетится на куски за несколько месяцев.

— А экономика потерпит крах еще быстрее, — сказал Юсуф, который, единственный среди них, действительно знал кое-что о рынках и банковском деле. — Это все спекуляции, понимаете — люди сходили с ума, покупая акции железных дорог и других отраслей промышленности, обладающих серебряной энергией, в последнее десятилетие, потому что все они думали, что находятся на пороге богатства. Что произойдет, когда они поймут, что все эти акции окажутся на нуле? Железнодорожной промышленности могут потребоваться месяцы, чтобы потерпеть крах. Сами рынки потерпят крах через несколько недель.

Крах рынка. Мысль была абсурдной, но манящей. Могут ли они выиграть дело, если угроза биржевого краха и неизбежного банкротства банков станет реальностью?

Ведь в этом был ключ, не так ли? Чтобы это сработало, им нужно было запугать богатых и влиятельных людей. Они знали, что забастовка окажет непропорционально сильное воздействие на рабочую бедноту; на тех, кто живет в самых грязных и перенаселенных районах Лондона, кто не может просто собрать вещи и сбежать в деревню, когда воздух почернеет, а вода станет грязной. Но в другом важном смысле нехватка серебра наиболее остро ударила бы по тем, кто больше всего выиграл от его разработки. Самые новые здания — частные клубы, танцевальные залы, свежеотремонтированные театры — рухнут первыми. Ветхие лондонские дома строились из обычных пиломатериалов, а не из фундаментов, укрепленных серебром, чтобы выдержать вес гораздо больший, чем могли выдержать природные материалы. Архитектор Огастес Пьюджин был частым сотрудником факультета Вавилона и широко использовал серебряные слитки в своих последних проектах — Скарисбрик Холл в Ланкашире, реконструкция Алтон Тауэрс и, что особенно примечательно, восстановление Вестминстерского дворца после пожара 1834 года. Согласно журналам учета заказов, все эти здания должны были выйти из строя к концу года. И даже раньше, если бы были выдернуты нужные стержни.

Как отреагируют лондонские богачи, когда земля уйдет из-под их ног?

Забастовщики честно предупреждали. Они громко афишировали эту информацию. Они писали бесконечные памфлеты, которые Абель передавал своим соратникам в Лондоне. «Ваши дороги провалятся, писали они. Ваша вода иссякнет. Ваш свет померкнет, ваша еда сгниет, а корабли затонут. Все это произойдет, если вы не выберете мир».

— Это похоже на десять казней, — заметила Виктория.

Робин уже много лет не открывал Библию.

— Десять казней?

— Моисей просил фараона отпустить его народ, — сказала Виктория. — Но сердце фараона было непреклонно, и он отказался. Тогда Господь наслал десять казней на землю фараона. Он превратил Нил в кровь. Он послал саранчу, лягушек и моровую язву. Он погрузил весь Египет во тьму, и этими подвигами заставил фараона познать Свое могущество.

— И фараон отпустил их? — спросил Робин.

— Отпустил, — сказала Виктория. — Но только после десятой чумы. Только после того, как он пережил смерть своего сына-первенца.

Время от времени последствия удара менялись на противоположные. Иногда свет снова зажигался на одну ночь, или расчищались дороги, или появлялись новости о том, что в некоторых районах Лондона теперь можно купить чистую воду из серебра по завышенным ценам. Время от времени катастрофы, предсказанные в бухгалтерских книгах, не происходили.

Это не было неожиданностью. Изгнанные ученые — профессор де Вриз, профессор Хардинг и все преподаватели и стипендиаты, которые не остались в башне, — перегруппировались в Лондоне и создали общество защиты, чтобы противостоять забастовщикам. Страна теперь находилась в муках невидимой битвы слов и смысла; ее судьба колебалась между университетским центром и отчаянно стремящейся периферией.

Забастовщиков это не волновало. Изгнанники не могли победить; им просто не хватало ресурсов башни. Они могли сунуть пальцы в грязь. Они не могли остановить течение реки или прорыв плотины.

— Это очень неловко, — заметила однажды за чаем Виктория, — как сильно все зависит от Оксфорда, в конце концов. Можно подумать, что им лучше знать, чем класть все яйца в одну корзину.

— Ну, это просто смешно, — сказал профессор Чакраварти. — Технически, эти дополнительные станции действительно существуют, именно для того, чтобы облегчить такой кризис зависимости. Кембридж, например, уже много лет пытается создать конкурирующую программу. Но Оксфорд не хочет делиться ресурсами.

— Из-за нехватки? — спросил Робин.

— Из-за ревности и скупости, — ответила профессор Крафт. — Дефицит никогда не был проблемой.[132] Нам просто не нравятся кембриджские ученые. Мерзкие маленькие выскочки, думающие, что они могут добиться успеха сами по себе.

— Никто не едет в Кембридж, если он не может найти работу здесь, — сказал профессор Чакраварти. — Печально.

Робин окинул их изумленным взглядом.

— Вы хотите сказать, что эта страна падет из-за академической территориальности?

— Ну, да. — Профессор Крафт поднесла свою чашку к губам. — Это же Оксфорд, чего вы ожидали?

Парламент по-прежнему отказывался сотрудничать. Каждую ночь Министерство иностранных дел посылало им одну и ту же телеграмму, всегда сформулированную точно таким же образом, как будто повторение сообщения снова и снова могло вызвать послушание: ПРЕКРАТИТЕ ЗАБАСТОВКУ. Через неделю эти предложения прекратились, включая предложение об амнистии. Вскоре после этого они стали сопровождаться довольно избыточной угрозой: «ПРЕКРАТИТЕ ЗАБАСТОВКУ, ИЛИ АРМИЯ ЗАБЕРЕТ БАШНЮ».

Очень скоро последствия их забастовки стали смертельно опасными.[133] Одним из главных переломных моментов, как оказалось, были дороги. В Оксфорде, но еще больше в Лондоне, движение было главной проблемой, стоявшей перед городскими властями — как управлять потоком повозок, лошадей, пешеходов, дилижансов, наемных карет хакни и повозок без заторов и аварий. Серебряная работа сдерживала нагромождения, укрепляя деревянные дороги, регулируя повороты, укрепляя ворота и мосты, обеспечивая плавные повороты телег, пополняя запасы воды в насосах, предназначенных для подавления пыли, и поддерживая послушание лошадей. Без обслуживания Вавилона все эти мельчайшие приспособления стали выходить из строя одно за другим, и в результате погибли десятки людей.

Транспорт опрокинул домино, которое привело к целому ряду других бед. Бакалейщики не могли пополнить свои полки. Пекари не могли достать муку. Врачи не могли принять своих пациентов. Адвокаты не могли попасть в суд. Дюжина карет в богатых кварталах Лондона использовала пару слов профессора Ловелла, в которой обыгрывался китайский иероглиф 輔 (fǔ), означающий «помогать» или «содействовать». Изначально этот иероглиф обозначал защитные перекладины на повозке. Профессор Ловелл должен был приехать в Лондон, чтобы подправить их в середине января. Планки вышли из строя. Кареты стали слишком опасны для вождения[134].

Все, что, как они знали, должно было произойти в Лондоне, уже происходило в Оксфорде, поскольку Оксфорд, из-за близости к Вавилону, был самым зависимым от серебра городом в мире. И Оксфорд загнивал. Его жители разорялись, они голодали, их торговля была прервана, реки перекрыты, рынки закрыты. Они посылали в Лондон за продовольствием и припасами, но дороги стали опасными, а линия Оксфорд — Паддингтон больше не работала.

Нападения на башню удвоились. Горожане и солдаты вместе толпились на улицах, выкрикивая непристойности в окна, вступая в перестрелки с людьми на баррикадах. Но это ничего не меняло. Они не могли причинить вред переводчикам, которые были единственными людьми, способными положить конец их страданиям. Они не могли преодолеть защиту башни, не могли сжечь ее или заложить взрывчатку в ее основание. Они могли только умолять ученых остановиться.

«У нас только два требования, — писал Робин в серии памфлетов, которые стали его способом реагировать на возмущения горожан. — Парламент знает об этом. Отказ от войны и амнистия. Ваша судьба находится в их руках».

Он требовал, чтобы Лондон капитулировал до того, как все это произойдет. Он надеялся и знал, что они этого не сделают. Теперь он полностью принял теорию насилия Гриффина, согласно которой угнетатель никогда не сядет за стол переговоров, если считает, что ему нечего терять. Нет; все должно быть кроваво. До сих пор все угрозы были гипотетическими. Лондон должен был пострадать, чтобы научиться.

Это не нравилось Виктории. Каждый раз, поднимаясь на восьмой этаж, они ссорились из-за того, какие резонансные решетки и в каком количестве вытаскивать. Он хотел деактивировать две дюжины, она — только две. Обычно они останавливались на пяти или шести.

— Ты слишком торопишь события, — сказала она. — Ты даже не дал им шанса ответить.

— Они могут ответить, когда захотят, — сказал Робин. — Что их останавливает? Тем временем, армия уже здесь…

— Армия здесь, потому что ты подтолкнул их к этому.

Он издал нетерпеливый звук.

— Извини, я не буду щепетильным…

— Я не брезгую; я проявляю благоразумие. — Виктория сложила руки. — Это слишком быстро, Робин. Слишком много всего сразу. Тебе нужно дать дебатам улечься. Ты должен дать общественному мнению настроиться против войны…

— Этого недостаточно, — настаивал он. — Они не смогут заставить себя восстановить справедливость сейчас, когда они никогда не делали этого раньше. Страх — единственное, что работает. Это просто тактика…

— Это не тактика. — Ее голос стал резче. — Это происходит от горя.

Он не мог повернуться. Он не хотел, чтобы она видела его выражение лица.

— Ты сам сказал, что хочешь, чтобы это место сгорело.

— Но еще больше, — сказала Виктория, положив руку ему на плечо, — я хочу, чтобы мы выжили.

В конце концов, невозможно сказать, насколько велика разница в темпах их уничтожения. Выбор остался за парламентом. Дебаты продолжались в Лондоне.

Никто не знал, что происходило в Палате лордов, кроме того, что ни виги, ни радикалы не чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы объявить голосование. Газеты больше рассказывали о настроениях в обществе. Основные издания выражали мнение, которого ожидал Робин: война с Китаем была вопросом защиты национальной гордости, что вторжение было не более чем справедливым наказанием за оскорбления, нанесенные китайцами британскому флагу, что оккупация Вавилона студентами иностранного происхождения была актом измены, что баррикады в Оксфорде и забастовки в Лондоне были делом рук грубых недовольных, и что правительство должно твердо противостоять их требованиям. Провоенные редакционные статьи подчеркивали легкость, с которой Китай будет побежден. Это была бы лишь маленькая война, и даже не совсем война; достаточно было бы выстрелить из нескольких пушек, и китайцы признали бы свое поражение в течение одного дня.

Газеты никак не могли определиться с переводчиками. Провоенные издания предлагали дюжину теорий. Они были в сговоре с коррумпированным китайским правительством. Они были сообщниками мятежников в Индии. Они были злобными неблагодарными людьми, у которых не было никаких планов, кроме желания навредить Англии, укусить руку, которая их кормила — и это не требовало дополнительных объяснений, потому что это был мотив, в который британская общественность была слишком готова поверить. «Мы не будем вести переговоры с Вавилоном, обещали члены парламента с обеих сторон. Британия не склоняется перед иностранцами».[135]

Однако не все газеты были против Вавилона или за войну. Действительно, на каждый заголовок, призывающий к быстрым действиям в Кантоне, приходился другой от издания (хотя и меньшего, более нишевого, более радикального), которое называло войну моральным и религиозным возмущением. The Spectator обвинял сторонников войны в жадности и наживе; Examiner называл войну преступной и неоправданной. ОПИУМНАЯ ВОЙНА ДЖАРДИНА — ПОЗОР, гласил один из заголовков газеты «Чемпион». Другие были не столь тактичны: НАРКОМАН МАКДРАГГИ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ЕГО БОЛЬШИЕ ПАЛЬЦЫ БЫЛИ В КИТАЕ, гласил «Политический реестр».

Каждая социальная фракция в Англии имела свое мнение. Аболиционисты выступили с заявлениями в поддержку забастовщиков. Так же поступили и суфражисты, хотя и не так громко. Христианские организации печатали брошюры с критикой распространения незаконного порока на невинный народ, хотя евангелисты, выступающие за войну, в ответ приводили якобы христианский аргумент, что на самом деле подвергнуть китайский народ свободной торговле — это Божий промысел.

Тем временем радикальные издания приводили доводы о том, что открытие Китая противоречит интересам рабочих северной Англии. Чартисты, движение разочарованных промышленных и ремесленных рабочих, наиболее решительно выступили в поддержку забастовщиков; чартистский циркуляр The Red Republican, по сути, опубликовал заголовок, называющий переводчиков героями рабочего класса.

Это вселило в Робина надежду. Радикалы, в конце концов, были партией, которую Вигам нужно было умиротворить, и если такие заголовки смогут убедить радикалов, что война не в их долгосрочных интересах, то, возможно, все это удастся уладить.

И действительно, разговор о вреде серебряных изделий оказался более успешным в суде общественного мнения, чем разговор о Китае. Это был вопрос, который был близок к дому, который затрагивал среднего британца в понятных ему формах. Серебряная промышленная революция привела в упадок как текстильную, так и сельскохозяйственную промышленность. Газеты публиковали статью за статьей, рассказывая об ужасных условиях труда на фабриках, работающих на серебре (хотя у них были и опровержения, в том числе опровержение Эндрю Уре, который утверждал, что рабочие фабрик чувствовали бы себя гораздо лучше, если бы только потребляли меньше джина и табака). В 1833 году хирург Питер Гаскелл опубликовал тщательно изученную рукопись под названием «Мануфактурное население Англии», посвященную главным образом моральному, социальному и физическому воздействию сереброобрабатывающего оборудования на британских рабочих. В то время эта книга осталась практически без внимания, за исключением радикалов, которые, как известно, все преувеличивали. Теперь же антивоенные газеты ежедневно печатали выдержки из него, в ужасных подробностях рассказывая об угольной пыли, которую вдыхали маленькие дети, вынужденные пробираться в тоннели, куда не могли пролезть взрослые, о пальцах рук и ног, потерянных станками с серебряным двигателем, работающими на нечеловеческих скоростях, о девочках, которые были задушены собственными волосами, попавшими в жужжащие веретена и ткацкие станки.

Газета Spectator напечатала карикатурную иллюстрацию истощенных детей, раздавленных насмерть под колесами какого-то туманного устройства, которое они назвали «Белые рабы серебряной революции» (WHITE SLAVES OF THE SILVER REVOLUTION). В башне над этим сравнением глупо смеялись, но широкая публика, казалось, была искренне потрясена. Кто-то спросил члена Палаты лордов, почему он поддерживает эксплуатацию детей на фабриках; он ответил довольно легкомысленно, что использование детей в возрасте до девяти лет было объявлено вне закона в 1833 году, что привело к более широкому возмущению по поводу страданий десяти- и одиннадцатилетних детей в стране.

— Неужели все так плохо? — спросил Робин у Абеля. — Фабрики, я имею в виду.

— Хуже, — сказал Абель. — Это только те несчастные случаи, о которых они сообщают. Но они не говорят о том, каково это — работать день за днем на этих тесных этажах. Вставать до рассвета и работать до девяти с небольшими перерывами между ними. И это те условия, которых мы жаждем. Работа, которую мы хотели бы вернуть. Я представляю, что в университете вас не заставляют работать и вполовину так же усердно, не так ли?

— Нет, — сказал Робин, чувствуя себя смущенным. — Не заставляют.

Статья в «Спектаторе», похоже, особенно сильно повлияла на профессора Крафт. Робин застала ее сидящей с ней за чайным столом, с красными глазами, уже после того, как остальные закончили завтракать. Она поспешно вытерла глаза носовым платком, когда увидела его приближение.

Он сел рядом с ней.

— С вами все в порядке, профессор?

— О, да. — Она прочистила горло, сделала паузу, затем придвинула к себе газету. — Просто… это та сторона истории, о которой мы не часто задумываемся, не так ли?

— Я думаю, мы все хорошо научились не думать о некоторых вещах.

Она, казалось, не слышала его. Она смотрела в окно на зелень внизу, где место протеста забастовщиков было превращено в подобие военного лагеря.

— Моя первая запатентованная пара повысила эффективность оборудования на шахте в Тайншире, — сказала она. Она удерживала тележки с углем на рельсах. Владельцы шахты были так впечатлены, что пригласили меня в гости, и, конечно, я пошла; мне так хотелось внести свой вклад в развитие страны. Я помню, как был потрясена тем, что в шахтах было много маленьких детей. Когда я спросила, шахтеры сказали, что они в полной безопасности, и что помощь в шахтах уберегла их от неприятностей, когда их родители были на работе.

Она тяжело вздохнула.

— Позже они рассказали мне, что из-за серебра тележки невозможно было сдвинуть с рельсов, даже если на пути были люди. Произошел несчастный случай. Один маленький мальчик потерял обе ноги. Они перестали использовать пары словосочетаний, когда не смогли найти обходной путь, но я не придала этому значения. К тому времени я получила стипендию. Мне светила профессорская должность, и я перешла к другим, более крупным проектам. Я не думала об этом. Я просто не думала об этом, годами, годами и годами.

Она снова повернулась к нему. Ее глаза были влажными.

— Только это накапливается, не так ли? Это не исчезает просто так. И однажды ты начинаешь проникать в то, что ты подавлял. И это масса черной гнили, бесконечная, ужасающая, и ты не можешь отвести взгляд.

— Господи Иисусе, — сказал Робин.

Виктория подняла голову.

— Что это?

Они сидели в офисе на шестом этаже, просматривая бухгалтерские книги в поисках предвестников будущих катастроф. Они уже просмотрели расписания города Оксфорда на следующий год. Лондонские графики технического обслуживания найти было сложнее — бухгалтерия «Вавилона» была на удивление плохой, а система категоризации, которую использовали клерки, похоже, была организована не по дате, что было бы логично, и не по языку, что имело бы меньший, но хоть какой-то смысл, а по почтовому индексу соответствующего района Лондона.

Робин постучал пальцем по своей бухгалтерской книге.

— Я думаю, мы близки к переломному моменту.

— Почему?

— Они должны провести ремонт Вестминстерского моста через неделю. Они заключили контракт на изготовление серебра в то же время, когда был построен Новый Лондонский мост в 1825 году, и срок годности слитков должен был истечь через пятнадцать лет. Это как раз сейчас.

— И что произойдет? — спросила Виктория. — Турникеты закроются?

— Я так не думаю, это было довольно крупное событие… F — это код для фундамента, не так ли? — Робин замялся и замолчал. Его глаза метались вверх и вниз по бухгалтерской книге, пытаясь подтвердить то, что было перед ним. Это была довольно большая запись, список серебряных слитков и пар словосочетаний на разных языках занимал почти полстраницы. Многие из них имели соответствующие номера в следующей колонке — признак того, что они использовали резонансные связи. Он перевернул страницу и моргнул. Колонка продолжалась на следующих двух страницах. — Я думаю, он просто упадет прямо в реку.

Виктория откинулась назад и очень медленно выдохнула, сглатывая.

Последствия были огромны. Вестминстерский мост был не единственным мостом, пересекающим Темзу, но по нему было самое интенсивное движение. И если Вестминстерский мост упадет в реку, то ни пароходы, ни лодки, ни каноэ не смогут объехать обломки. Если Вестминстерский мост упадет, весь город остановит движение.

А в ближайшие недели, когда срок действия решеток, очищавших Темзу от сточных вод и загрязнений с газовых заводов и химических фабрик, наконец, истечет, воды вернутся в состояние болезненного и гнилостного брожения. Рыба будет всплывать на поверхность брюхом вверх, мертвая и зловонная. Моча и фекалии, и без того вяло движущиеся по канализационным стокам, затвердеют.

Египет постигнут десять казней.

Но пока Робин объяснял это, на лице Виктории не отразилось ни капли его ликования. Напротив, она смотрела на него с очень странным выражением, нахмурив брови и поджав губы, и это вызвало у него неприятные ощущения внутри.

— Это Армагеддон, — настаивал он, раскинув руки в стороны. Как он мог заставить ее увидеть? — Это самое худшее, что может случиться.

— Я знаю, — сказала она. — Только вот после того, как ты сыграешь, у нас ничего не останется.

— Нам больше ничего не понадобится, — сказал он. — Нам нужно только один раз повернуть винтики, чтобы довести их до предела…

— Ограничение, которое, как ты знаешь, они проигнорируют? Пожалуйста, Робин…

— Тогда какова альтернатива? Разрушить себя?

— Это даст им время, это позволит им увидеть последствия…

— Что еще нужно увидеть? — Он не хотел кричать. Он сделал глубокий вдох. Пожалуйста, Виктория, я просто думаю, что нам нужно идти на обострение, иначе…

— Я думаю, ты хочешь, чтобы все рухнуло, — обвинила она. — Я думаю, что это просто возмездие для тебя, потому что ты хочешь, чтобы оно рухнуло.

— А почему бы и нет?

У них уже был такой спор. Призраки Энтони и Гриффина маячили между ними: один руководствовался убеждением, что враг будет действовать если не из альтруизма, то хотя бы из рациональных корыстных побуждений, а другой руководствовался не столько убеждениями, не столько тейлосом, сколько яростью, ничем не сдерживаемой.

— Я знаю, что это больно. — Горло Виктории пульсировало. — Я знаю — я знаю, что это кажется невозможным — жить дальше. Но твоей движущей целью не может быть присоединение к Рами.

Тишина. Робин раздумывал над тем, чтобы отрицать это. Но не было смысла лгать ни Виктории, ни себе.

— Разве это не убивает тебя? — Голос его сломался. — Знать, что они сделали? Видеть их лица? Я не могу представить себе мир, в котором мы сосуществуем с ними. Разве это не раскалывает тебя на части?

— Конечно, разделяет, — кричала она. — Но это не повод не продолжать жить.

— Я не пытаюсь умереть.

— Что, по-твоему, сделает обрушение этого моста? Что, по-твоему, они сделают с нами?

— Что бы ты сделала? — спросил он. — Прекратить эту забастовку? Открыть башню?

— Если бы я попыталась, — сказала она, — ты бы смог меня остановить?

Они оба уставились на бухгалтерскую книгу. Ни один из них не говорил очень долго. Они не хотели продолжать этот разговор, к чему бы он ни привел. Ни один из них не мог больше выносить душевных терзаний.

— Голосование, — наконец предложил Робин, не в силах больше выносить это. — Мы не можем — мы не можем вот так просто сорвать забастовку. Это не зависит от нас. Давай не будем решать, Виктория.

Плечи Виктории опустились. Он увидел такую печаль на ее лице. Она подняла подбородок, и на мгновение он подумал, что она может возразить, но она лишь кивнула.

Голосование прошло с небольшим перевесом в пользу Робина. Виктория и профессора были против, все студенты — за. Студенты согласились с Робином, что они должны довести Парламент до предела, но они не были в восторге от этого. Ибрагим и Джулиана во время голосования прижимали руки к груди, как бы страшась этой идеи. Даже Юсуф, который обычно получал огромное удовольствие, помогая Робину составлять угрожающие памфлеты в Лондон, уставился себе под ноги.

— Вот и все, — сказал Робин. Он победил, но это не было похоже на победу. Он не мог встретиться взглядом с Викторией.

— Когда это произойдет? — спросил профессор Чакраварти.

— В эту субботу, — сказал Робин. — Время чудесное.

— Но парламент не собирается капитулировать в субботу.

— Тогда, полагаю, мы узнаем о мосте, когда он рухнет.

— И тебя это устраивает? — Профессор Чакраварти огляделся, как бы пытаясь определить моральную температуру в комнате. — Десятки людей погибнут. Там целые толпы людей пытаются сесть на лодки в любое время суток; что произойдет, когда…

— Это не наш выбор, — сказал Робин. — Это их выбор. Это бездействие. Это убийство через позволение умереть. Мы даже не трогаем резонансные стержни, они упадут сами по себе…

— Ты прекрасно знаешь, что это не имеет значения, — сказал профессор Чакраварти. — Не надо говорить об этике. Падение Вестминстерского моста — это твой выбор. Но невинные люди не могут определять прихоти парламента.

— Но это долг их правительства — заботиться о них, — сказал Робин. — В этом вся суть парламента, не так ли? Между тем, у нас нет возможности проявить вежливость. Или милости. Это беспорядочный факел, я признаю это, но этого требуют ставки. Вы не можете переложить моральную вину на меня. — Он сглотнул. — Вы не можете.

— Ты — непосредственная причина, — настаивал профессор Чакраварти. — Ты можешь заставить это прекратить.

— Но это именно дьявольская уловка, — настаивал Робин. — Вот как работает колониализм. Он убеждает нас, что последствия сопротивления полностью наша вина, что аморальным выбором является само сопротивление, а не обстоятельства, которые его потребовали.

— Даже в этом случае есть границы, которые нельзя переступать.

— Границы? Если мы будем играть по правилам, то они уже победили…

— Ты пытаешься выиграть, наказывая город, — сказал профессор Чакраварти. — Это означает весь город, всех его жителей — мужчин, женщин, детей. Есть больные дети, которые не могут получить лекарства. Есть целые семьи, у которых нет дохода и источника пищи. Для них это не просто неудобство, это смертельная угроза.

— Я знаю, — сказал Робин, расстроенный. — В этом-то и дело.

Они посмотрели друг на друга, и Робин подумал, что теперь он понимает, как Гриффин когда-то смотрел на него. Это был нервный срыв. Отказ довести дело до предела. Насилие — единственное, что заставило колонизатора сесть за стол переговоров; насилие — единственный выход. Пистолет лежал на столе и ждал, когда они его поднимут. Почему они так боялись даже взглянуть на него?

Профессор Чакраварти встал.

— Я не могу следовать за тобой по этому пути.

— Тогда вам следует покинуть башню, — быстро сказал Робин. — Это поможет сохранить вашу совесть чистой.

— Мистер Свифт, пожалуйста, прислушайтесь к голосу разума…

— Выверните карманы. — Робин повысил голос, перекрывая звон в ушах. — Ничего не берите с собой — ни серебра, ни бухгалтерских книг, ни записок, которые вы написали себе. — Он все ждал, что кто-нибудь прервет его, что вмешается Виктория, скажет ему, что он не прав, но никто не говорил. Он воспринял это молчание как молчаливое согласие. — И если вы уйдете, я уверен, вы знаете, что не сможете вернуться.

— Здесь нет пути к победе, — предупредил профессор Чакраварти. — Это только заставит их ненавидеть тебя.

Робин насмехался.

— Они не могут ненавидеть нас больше, чем ненавидят.

Но нет, это было неправдой; они оба знали это. Британцы не ненавидели их, потому что ненависть была связана со страхом и обидой, а и то, и другое требовало видеть в своем противнике морально самостоятельное существо, достойное уважения и соперничества. Отношение британцев к китайцам было покровительственным, пренебрежительным; но это не было ненавистью. Пока нет.

Это может измениться после падения моста.

Но тогда, подумал Робин, вызов ненависти может быть полезен. Ненависть может заставить уважать. Ненависть может заставить британцев посмотреть им в глаза и увидеть не объект, а человека. Насилие шокирует систему, говорил ему Гриффин. А система не может пережить шок.

— Oderint dum metuant[136], — сказал он. — Это наш путь к победе.

— Это Калигула, — сказал профессор Чакраварти. — Ты ссылаешься на Калигулу?

— Калигула добился своего.

— Калигула был убит.

Робин пожал плечами, совершенно не беспокоясь.

— Знаешь, — сказал профессор Чакраварти, — знаешь, одна из наиболее часто неправильно понимаемых санскритских концепций — это ахимса. Ненасилие.

— Мне не нужна лекция, сэр, — сказал Робин, но профессор Чакраварти заговорил вместо него.

— Многие думают, что ахимса означает абсолютный пацифизм, и что индийский народ — это овцеподобный, покорный народ, который преклонит колено перед чем угодно. Но в «Бхагавад-гите» исключения делаются для дхарма-юддхи. Праведной войны. Война, в которой насилие используется в качестве последнего средства, война, которая ведется не ради эгоистической выгоды или личных мотивов, а из стремления к великой цели. — Он покачал головой. — Вот как я оправдывал этот удар, мистер Свифт. Но то, что вы здесь делаете, не является самообороной; это переходит в злобу. Ваше насилие носит личный характер, оно мстительно, и я не могу это поддержать.

Горло Робина пульсировало.

— Тогда возьмите пробирку с кровью, прежде чем уйти, сэр.

Профессор Чакраварти на мгновение посмотрел на него, кивнул, а затем начал выкладывать содержимое своих карманов на средний стол. Карандаш. Блокнот. Два пустых серебряных слитка.

Все молча наблюдали.

Робин почувствовал вспышку раздражения.

— Кто-нибудь еще хочет высказать свои претензии? — огрызнулся он.

Никто больше не произнес ни слова. Профессор Крафт встала и пошла прочь по лестнице. Через мгновение к ней присоединился Ибрагим, потом Джулиана, потом все остальные, и только Робин и Виктория стояли в вестибюле и смотрели, как профессор Чакраварти спускается по ступеням к баррикадам.

Глава двадцать девятая

Здесь трубочистов юных крики

Пугают сумрачный собор,

И кровь солдата-горемыки

Течет на королевский двор.

УИЛЬЯМ БЛЕЙК, «Лондон»[137]

После ухода профессора Чакраварти настроение в башне стало мрачным.

В первые дни забастовки они были слишком заняты трудностями своего положения — составлением брошюр, изучением бухгалтерских книг и укреплением баррикад — чтобы обращать внимание на опасность, в которой они находились. Все это было так грандиозно, так объединяюще. Они наслаждались обществом друг друга. Они разговаривали ночи напролет, узнавая друг о друге, удивляясь тому, как поразительно похожи их истории. Их вырвали из родных мест в раннем возрасте, бросили в Англию и приказали процветать или быть депортированными. Многие из них были сиротами, все связи со своими странами были разорваны, кроме языковых.[138]

Но бешеные приготовления тех первых дней уступили место мрачным, удушливым часам. Все фигуры были расставлены на доске; все руки были на виду. У них не осталось никаких угроз, кроме тех, о которых они уже кричали с крыш. Теперь перед ними было только время, тиканье до неизбежного краха.

Они выдвинули свой ультиматум, разослали свои брошюры. Вестминстерский мост рухнет через семь дней, если только. Если только.

Это решение оставляло неприятный привкус во рту. Они сказали все, что могли сказать, и никто не хотел разбирать последствия. Самоанализ был опасен; они хотели только пережить день. Теперь, чаще всего, они уединялись в разных уголках башни, читая, изучая или занимаясь чем угодно, лишь бы скоротать время. Ибрагим и Джулиана проводили все часы бодрствования вместе. Иногда остальные рассуждали, не влюбились ли они друг в друга, но, как оказалось, они никогда не могли поддерживать этот разговор: он заставлял их думать о будущем, о том, чем все это может закончиться, а это наводило на них тоску. Юсуф держался особняком. Мегхана иногда пила чай с Робином и Викторией, и они обменивались историями о своих общих знакомых — она недавно окончила университет и была близка и с Вималом, и с Энтони, — но с течением времени она тоже начала замыкаться в себе. И Робин иногда задумывалась, не жалеют ли они с Юсуфом о своем решении остаться.

Жизнь в башне, жизнь во время забастовки — поначалу такая новая и странно захватывающая — превратилась в рутину и монотонность. Поначалу все шло тяжело. Было и смешно, и неловко от того, как мало они узнали о том, как содержать свои жилые помещения в порядке. Никто не знал, где хранятся веники, поэтому полы оставались пыльными и замусоренными крошками. Никто не знал, как стирать — они пытались изготовить пару словосочетаний, используя слово «отбеливатель» и слова, происходящие от протоиндоевропейского корня bhel («сиять белизной, вспыхивать, гореть»), но все, что это дало, — это временно сделать их одежду белой и обжигающе горячей на ощупь.

Они по-прежнему собирались для еды три раза в день по часам, хотя бы потому, что это упрощало нормирование. Предметы роскоши быстро исчезли. После первой недели не было кофе, ко второй неделе почти закончился чай. Решением этой проблемы было все больше и больше разбавлять чай, пока они не стали пить не более чем слегка обесцвеченную воду. Ни о каком молоке или сахаре не могло быть и речи. Мегхана утверждала, что они должны просто наслаждаться последними несколькими чайными ложками в правильно заваренной чашке, но профессор Крафт категорически не соглашалась.

— Я могу отказаться от молока, — сказала она. — Но я не могу отказаться от чая.

В течение этой недели Виктория была якорем для Робина.

Она была в ярости на него, он знал. Первые два дня они провели вместе в вынужденном молчании — но все же вместе, потому что нуждались друг в друге для утешения. Они проводили часы у окна шестого этажа, сидя плечом к плечу на полу. Он не настаивал на своем. Она не упрекала. Больше нечего было сказать. Курс был задан.

На третий день молчание стало невыносимым, и они начали разговаривать; сначала о пустяках, а потом обо всем, что приходило в голову. Иногда они вспоминали о Вавилоне, о золотых годах до того, как все перевернулось с ног на голову. Иногда они отстранялись от реальности, забывали обо всем, что произошло, и сплетничали о своих студенческих днях, как будто самым важным вопросом было то, подерутся ли Колин Торнхилл и близнецы Шарп из-за симпатичной приезжей сестры Билла Джеймсона.

Прошло четыре дня, прежде чем они смогли заставить себя затронуть тему Летти.

Робин сделал это первым. Летти засела в глубине их памяти, как гнойная рана, которую они не решались трогать, и он не мог больше кружить вокруг нее. Ему хотелось взять раскаленный нож и вгрызться в гниль.

— Ты думаешь, она всегда собиралась отвернуться от нас? — спросил он. — Думаешь, ей было трудно сделать то, что она сделала?

Виктории не нужно было спрашивать, кого он имеет в виду. Это было похоже на упражнение в надежде, — сказала она после паузы.

— Любить ее, я имею в виду. Иногда я думала, что она одумается. Иногда я смотрела ей в глаза и думала, что передо мной настоящий друг. Потом она что-то говорила, делала какие-то замечания, и все начиналось сначала. Это было все равно, что сыпать песок в сито. Ничего не застревало.

— Как ты думаешь, есть ли что-то, что ты могла сказать, что могло бы изменить ее мнение?

— Я не знаю, — сказала Виктория. — А ты?

Его разум сделал то, что он всегда делал, а именно вызвал китайский иероглиф вместо мысли, которой он боялся.

— Когда я думаю о Летти, я вспоминаю иероглиф xì. — Он нарисовал его в воздухе для нее: 隙. — Чаще всего он означает «трещина или разлом». Но в классических китайских текстах оно также означает «обида или вражда». По слухам, император Цин использует брусок с выгравированной парой xì-вражда, установленный под каменной фреской с изображением императорской родословной. И когда появляются трещины, это говорит о том, что кто-то замышляет против него. — Он сглотнул. — Я думаю, эти трещины были всегда. Я не думаю, что мы могли что-то сделать с ними. И все, что потребовалось, это давление, чтобы все рухнуло.

— Ты думаешь, она так сильно на нас обиделась?

Он сделал паузу, обдумывая вес и влияние своих слов.

— Я думаю, она убила его специально.

Долгое время Виктория наблюдала за ним, прежде чем ответить просто:

— Почему?

— Я думаю, она хотела его смерти, — хрипло продолжил он. — Это было видно по ее лицу — она не боялась, она знала, что делает, она могла целиться в любого из нас, и она знала, что ей нужен именно Рами.

— Робин…

— Она любила его, ты знаешь, — сказал он. Слова хлынули из него как поток; шлюзы были сломаны, и воды невозможно было остановить. Неважно, насколько разрушительным, насколько трагичным было это, он должен был сказать это вслух, должен был обременять кого-то другого этим ужасным, ужасным подозрением. — Она рассказала мне, что в ночь на памятный бал — она почти час рыдала у меня на плече, потому что хотела танцевать с ним, а он даже не взглянул на нее. Он никогда не смотрел на нее, он не… — Ему пришлось остановиться; слезы грозили задушить его.

Виктория схватила его за запястье.

— О, Робин.

— Представь себе это, — сказал он. — Смуглый мужчина отказывается от английской розы. Летти не смогла бы этого вынести. Унижение. — Он вытер рукавом глаза. — Поэтому она убила его.

Долгое время Виктория ничего не говорила. Она смотрела на разрушающийся город, размышляя. Наконец, она достала из кармана измятый листок бумаги и вложила ему в руку.

— Это должно быть у тебя.

Робин развернул его. Это был дагерротипный портрет их четверых, сложенный и переложенный столько раз, что тонкие белые линии пересекали изображение. Но их лица были напечатаны так четко. Летти с гордым взглядом, ее лицо немного напряглось после столь долгого времени. Руки Рами, ласково лежащие на плечах Виктории и Лэтти. Полуулыбка Виктории; подбородок наклонен вниз, глаза подняты и светятся. Его собственная неловкая застенчивость. Ухмылка Рами.

Он резко вдохнул. Его грудь сжалась, как будто ребра сдавливали сердце, как тиски. Он и не подозревал, что ему все еще может быть так больно.

Ему хотелось разорвать его на куски. Но это было единственное оставшееся у него воспоминание о Рами.

— Я не знал, что ты сохранила его.

— Летти сохранила его, — сказала Виктория. — Она держала его в рамке в нашей комнате. Я забрала ее оттуда в ночь перед вечеринкой в саду. Не думаю, что она заметила.

— Мы выглядим такими молодыми. — Он изумился их выражениям. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как они позировали для того фотоснимка. — Мы выглядим как дети.

— Тогда мы были счастливы. — Виктория посмотрела вниз, пальцами обводя их поблекшие лица. — Я думала сжечь его, знаешь ли. Я хотела получить удовлетворение. В Оксфордском замке я все время доставала его, изучала ее лицо, пытаясь увидеть… увидеть человека, который мог так поступить с нами. Но чем больше я смотрела, тем больше мне… Мне просто жаль ее. Это извращение, но с ее точки зрения, она должна думать, что это она потеряла все. Она была так одинока, понимаешь. Все, чего она хотела, это группа друзей, люди, которые могли бы понять, через что она прошла. И она думала, что наконец-то нашла это в нас. — Она тяжело вздохнула. — И я полагаю, когда все рухнуло, она почувствовала, что ее предали так же, как и нас.

Ибрагим, как они заметили, проводил много времени за записями в кожаном переплете.

— Это хроника, — сказал он им, когда его спросили. — О том, что произошло в башне. Все, что было сказано. Все решения, которые были приняты. Все, за что мы выступали. Не хотите ли вы внести свой вклад?

— В качестве соавтора? — спросил Робин.

— Как объект для интервью. Расскажите мне свои мысли. Я запишу их.

— Возможно, завтра. — Робин чувствовал себя очень усталым, и почему-то вид этих исписанных страниц внушал ему ужас.

— Я только хочу быть основательным, — сказал Ибрагим. — У меня уже есть заявления профессора Крафт и аспирантов. Я просто подумал — ну, если все перевернется с ног на голову…

— Ты думаешь, что мы проиграем, — сказала Виктория.

— Я думаю, никто не знает, чем все это закончится, — сказал Ибрагим. — Но я знаю, что о нас будут говорить, если все закончится плохо. Когда те студенты в Париже погибли на баррикадах, все называли их героями. Но если мы умрем здесь, никто не будет считать нас мучениками. И я просто хочу быть уверенным, что о нас существует хоть какая-то запись, запись, которая не выставит нас злодеями. — Ибрагим взглянул на Робина. — Но тебе не нравится этот проект, не так ли?

Он что, сверкнул глазами? Робин поспешно изменил выражение лица.

— Я этого не говорил.

— Ты выглядишь отталкивающим.

— Нет, извини, я просто… — Робин не знал, почему ему было так трудно подобрать слова. — Наверное, мне просто не нравится думать о нас как об истории, когда мы еще даже не оставили след в настоящем.

— Мы уже оставили свой след, — сказал Ибрагим. — Мы уже вошли в учебники истории, к лучшему или к худшему. Вот шанс вмешаться в архивы, нет?

— Что за вещи в нем хранятся? — спросила Виктория. — Только широкие мазки? Или личные наблюдения?

— Все, что угодно, — сказал Ибрагим. — Что на завтрак, если хотите. Как вы проводите часы. Но больше всего меня, конечно, интересует, как мы все здесь оказались.

— Полагаю, ты хочешь знать о «Гермесе», — сказал Робин.

— Я хочу знать все, что ты захочешь мне рассказать.

Робин почувствовал, что на его груди лежит очень тяжелый груз. Ему хотелось начать говорить, выплеснуть все, что он знал, и запечатлеть это в чернилах, но слова замерли у него на языке. Он не знал, как сформулировать, что проблема не в существовании самой записи, а в том, что ее недостаточно, что это настолько недостаточная интервенция против архивов, что она кажется бессмысленной.

Нужно было так много сказать. Он не знал, с чего начать. Он никогда раньше не задумывался о пробелах в письменной истории, в которой они существовали, и о гнетущей полосе очерняющего повествования, против которого они боролись, но теперь, когда он задумался, это казалось непреодолимым. Записи были такими пустыми. Не существовало никакой хроники «Общества Гермеса», кроме этой. «Гермес» действовал как лучшее из подпольных обществ, стирая собственную историю, даже когда менял историю Британии. Никто не стал бы отмечать их достижения. Никто даже не знал, кем они были.

Он подумал о Старой библиотеке, разрушенной и уничтоженной, обо всех этих горах исследований, запертых и навсегда скрытых от глаз. Он подумал о том конверте, сгинувшем в пепле; о десятках сотрудников «Гермеса», с которыми так и не связались и которые, возможно, никогда не узнают, что произошло. Он подумал о всех тех годах, которые Гриффин провел за границей, — о борьбе, борьбе, борьбе с системой, которая была бесконечно более могущественной, чем он. Робин никогда не узнает всей полноты того, что сделал его брат, от чего он пострадал. Так много истории, стертой из памяти.

— Это просто пугает меня, — сказал он. — Я не хочу, чтобы это было всем, чем мы когда-либо были.

Ибрагим кивнул на свой блокнот.

— Тогда стоит записать кое-что из этого.

— Это хорошая идея. — Виктория села в кресло. — Я готова играть. Спрашивай меня о чем угодно. Посмотрим, сможем ли мы изменить мнение какого-нибудь будущего историка.

— Возможно, нас будут помнить, как оксфордских мучеников, — сказал Ибрагим. — Возможно, нам поставят памятник.

— Оксфордских мучеников судили за ересь и сожгли на костре, — сказал Робин.

— Ах, — сказал Ибрагим, сверкнув глазами. — Но ведь Оксфорд теперь англиканский университет, не так ли?

В последующие дни Робин размышлял, не было ли то, что они почувствовали той ночью, общим чувством смертности, сродни тому, что чувствуют солдаты, сидя в окопах во время войны. Ведь это была война, то, что происходило на этих улицах. Вестминстерский мост не обрушился, пока еще нет, но аварии продолжались, а дефицит становился все хуже. Терпение Лондона было на пределе. Общественность требовала возмездия, требовала действий, в той или иной форме. И поскольку парламент не проголосовал бы против вторжения в Китай, они просто усилили свое давление на армию.

Оказалось, что гвардейцам приказано не трогать саму башню, но при первой же возможности им разрешили целиться в отдельных ученых. Робин перестал выходить на улицу, когда свидание с Абелем Гудфеллоу было прервано винтовочной стрельбой. Однажды окно разбилось рядом с головой Виктории, когда она искала книгу в стопках. Все они упали на пол и на руках и коленях поползли в подвал, где их со всех сторон защищали стены. Позже они нашли пулю, застрявшую в полке прямо за тем местом, где она стояла.

— Как это возможно? — спросила профессор Крафт. — Ничто не проникнет в эти окна. Ничто не проникает сквозь эти стены.

Любопытствуя, Робин осмотрел пулю: толстая, деформированная и неестественно холодная на ощупь. Он поднес ее к свету и увидел тонкую серебристую полоску на основании гильзы.

— Полагаю, профессор Плэйфер что-то придумал.

Это повысило ставки. Вавилон не был непробиваемым. Это была уже не забастовка, а осада. Если солдаты прорвут баррикады, если солдаты с изобретениями профессора Плэйфера доберутся до входной двери, их удар будет фактически окончен. Профессор Крафт и профессор Чакраварти в первую же ночь пребывания в башне заменили охрану профессора Плэйфера, но даже они признали, что не так хороши в этом деле, как профессор Плэйфер; они не были уверены в том, что их собственная защита выдержит.

— Давайте впредь держаться подальше от окон, — предложила Виктория.

Пока что баррикады держались, хотя снаружи стычки приняли ожесточенный характер. Поначалу забастовщики Абеля Гудфеллоу вели чисто оборонительную войну из-за баррикад. Они укрепляли свои сооружения, проводили линии снабжения, но не провоцировали гвардейцев. Теперь улицы стали кровавыми. Солдаты регулярно обстреливали баррикады, а баррикадники, в свою очередь, наносили ответные удары. Они делали зажигательные устройства из ткани, масла и бутылок и бросали их в армейские лагеря. Они забирались на крыши Библиотеки Рэдклиффа и Бодлиана, с которых бросали брусчатку и обливали кипятком находившихся внизу солдат.

Не должно было быть такой равной борьбы, гражданские против гвардейцев. Теоретически, они не должны были продержаться и недели. Но многие из людей Абеля были ветеранами, демобилизованными из армии, пришедшей в упадок после поражения Наполеона. Они знали, где найти огнестрельное оружие. Они знали, что с ним делать.

Помогли переводчики. Виктория, которая яростно читала французскую диссидентскую литературу, составила пару élan-energy, последнее из которых несло в себе коннотации особого французского революционного рвения, и которое можно было проследить до латинского lancea, означающего «копье». Это слово ассоциировалось с броском и импульсом, и именно это скрытое искажение английской энергии помогло снарядам участников баррикад лететь дальше, бить точнее и оказывать большее воздействие, чем должны были бы оказывать кирпичи и булыжники.

Они придумали несколько более диких идей, которые не принесли никаких плодов. Слово seduce произошло от латинского seducere, означающего «сбивать с пути», откуда в конце пятнадцатого века появилось определение «убедить человека отказаться от своей верности». Это казалось многообещающим, но они не могли придумать, как это проявить, не отправляя девушек на передовую, чего никто не хотел предложить, или не переодевая мужчин Абеля в женскую одежду, что казалось маловероятным. Кроме того, существовало немецкое слово Nachtmahr, теперь редко используемое слово, означающее «кошмар», которое также относилось к вредоносному существу, сидящему на груди спящего. Некоторые эксперименты показали, что эта пара совпадений усугубляла плохие сны, но, похоже, не могла их вызвать.

Однажды утром Абель появился в вестибюле с несколькими длинными, тонкими свертками, завернутыми в ткань.

— Кто-нибудь из вас умеет стрелять? — спросил он.

Робин представил, как направляет одну из этих винтовок на живое тело и нажимает на курок. Он не был уверен, что сможет это сделать.

— Не очень хорошо.

— Не с такими, — сказала Виктория.

— Тогда пусть туда войдут мои люди, — сказал Абель. — У вас лучшая точка обзора в городе. Жаль, если вы не используете ее.

День за днем баррикады держались. Робин удивлялся, что они не рассыпались под тяжестью почти непрерывного пушечного огня, но Абель был уверен, что они простоят бесконечно долго, если только они будут находить новые материалы для укрепления поврежденных участков.

— Это потому, что мы построили их в форме буквы V, — объяснил он. — Пушечные ядра попадают в выступ, который только плотнее упаковывает материалы.

Робин был настроен скептически.

— Но они не могут держаться вечно.

— Нет, возможно, нет.

— А что произойдет, когда они прорвутся сквозь них? — спросил Робин. — Вы убежите? Или останетесь и будете сражаться?

Абель на мгновение замолчал. Потом он сказал:

— На французских баррикадах революционеры подходили к солдатам с распахнутыми рубашками и кричали, чтобы они стреляли, если осмелятся.

— Правда?

— Иногда. Иногда они пристреливали их на месте. Но в других случаях — ну, подумайте об этом. Вы смотрите кому-то в глаза. Они примерно твоего возраста или моложе. Из того же города. Возможно, из того же района. Возможно, вы знаете их, или видите в их лице кого-то, кого вы могли бы знать. Вы бы нажали на курок?

— Думаю, нет, — признал Робин, хотя маленький голосок в его сознании шептал, что Летти это сделала.

— У совести каждого солдата есть предел, — сказал Абель. — Полагаю, они попытаются нас арестовать. Но стрелять в горожан? Устраивать резню? Я не уверен. Но мы заставим их разделиться. Посмотрим, что будет.

Скоро все закончится. Они пытались успокоить себя ночью, когда смотрели на город, видели яркий свет факелов и пушечный огонь. Им оставалось только продержаться до субботы. Парламент не мог продержаться дольше, чем они. Они не могли допустить падения Вестминстерского моста.

Затем, всегда, странное, предварительное представление о том, как может выглядеть прекращение огня. Должны ли они составить договор с условиями амнистии? Юсуф взял это на себя, составив договор, который спасал их от виселицы. Когда башня возобновит нормальное функционирование, будут ли они в ней участвовать? Как выглядела стипендия в эпоху после империи, когда они знали, что серебряные запасы Британии сойдут на нет? Раньше они никогда не задумывались над этими вопросами, но теперь, когда исход этой забастовки был на волоске от гибели, единственным утешением для них было предсказание будущего в таких деталях, что оно казалось возможным.

Но Робин не мог заставить себя попробовать. Он не мог выносить эти разговоры; он уходил от них всякий раз, когда они возникали.

Не было будущего без Рами, без Гриффина, без Энтони, Кэти, Илзе и Вимала. Насколько он понимал, время остановилось, когда пуля Летти покинула патронник. Теперь оставались только последствия. То, что произошло после, должен был переживать кто-то другой. Робин хотел только, чтобы все это закончилось.

Виктория нашла его на крыше, прижавшего колени к груди и раскачивающегося взад-вперед под звуки выстрелов. Она присела рядом с ним.

— Надоела юридическая терминология?

— Это похоже на игру, — сказал он. — Это кажется смехотворным — и я знаю, что все это было смехотворным с самого начала, но это — разговор о том, что будет потом — кажется просто упражнением в фантазиях.

— Ты должен верить в то, что есть после, — пробормотала она. — Они верили.

— Они были лучше нас.

— Они были. — Она обхватила его руку. — Но все равно все оказалось в наших руках, не так ли?

Глава тридцатая

Вестминстерский мост рухнул.[139]

Глава тридцать первая

Вестминстерский мост обрушился, и в Оксфорде начались открытые боевые действия.

Они столпились вокруг телеграфного аппарата, с тревогой ожидая новостей, когда один из стрелков ворвался сверху и, переводя дыхание, объявил: «Они убили девушку».

Они последовали за ним на крышу. Невооруженным глазом Робин видел суматоху на севере Иерихона, бешеное движение толпы, но потребовалось мгновение возиться с подзорной трубой, прежде чем он определил, на что указывают стрелки.

Солдаты и рабочие на баррикаде в Иерихоне только что обменялись выстрелами, сказал им боевик. Обычно это ни к чему не приводило — предупредительные выстрелы постоянно раздавались по всему городу, и стороны обычно стреляли по очереди, после чего отступали за баррикады. Символично; все это должно было быть символично. Но на этот раз упало тело.

Объектив подзорной трубы показал поразительное количество деталей. Жертва была молодой, белой, светловолосой и симпатичной, а кровь, вытекавшая из ее живота, окрасила землю в яркий, безошибочно узнаваемый алый цвет. На фоне серых булыжников она выглядела как флаг.

На ней не было брюк. Женщины, которые присоединялись к баррикадам, обычно носили брюки. На ней была шаль и струящаяся юбка, а в левой руке по-прежнему висела перевернутая корзина. Возможно, она шла за продуктами. Она могла возвращаться домой к мужу, родителям, детям.

Робин выпрямился.

— Это…

— Это были не мы, — сказал другой стрелок. — Посмотрите на угол. Она отвернулась от баррикад. Это был не один из наших, говорю вам.

Крики снизу. Выстрелы просвистели над их головами. Напуганные, они поспешили спуститься по лестнице в безопасное место башни.

Они собрались в подвале, нервно сгрудились, глаза метались вокруг, как у испуганных детей, которые только что сделали что-то очень непослушное. Это была первая гражданская жертва баррикад, и это было очень важно. Линия была прорвана.

— Все кончено, — произнесла профессор Крафт. — Это открытая война на английской земле. Все это должно закончиться.

Тогда разгорелась дискуссия.

— Но это не наша вина, — сказал Ибрагим.

— Им все равно, виноваты ли мы, — сказал Юсуф. — Мы начали это…

— Тогда мы сдаемся? — потребовала Мегхана. — После всего этого? Мы просто остановимся?

— Мы не остановимся, — сказал Робин. Сила его голоса ошеломила его. Он звучал откуда-то извне. Он звучал старше; он звучал как голос Гриффина. И, должно быть, он нашел отклик, потому что голоса затихли, и все лица повернулись к нему, испуганные, ожидающие, надеющиеся. — Вот когда наступает переломный момент. Это самое глупое, что они могли сделать. — Кровь стучала у него в ушах. — Раньше весь город был против нас, разве вы не видите? Но теперь армия все испортила. Они застрелили одного из горожан. Этого уже не вернуть. Думаешь, Оксфорд теперь поддержит армию?

— Если вы правы, — медленно произнесла профессор Крафт, — то ситуация станет намного хуже.

— Хорошо, — сказал Робин. — Пока баррикады держатся.

Виктория смотрела на него сузившимися глазами, и он знал, что она подозревает — что это совсем не тяготит его совесть, что он не так расстроен, как остальные.

Так почему бы не признать это? Ему не было стыдно. Он был прав. Эта девушка, кем бы она ни была, была символом; она доказывала, что у империи нет сдерживающих факторов, что империя готова на все, чтобы защитить себя. Давай, подумал он, сделай это снова, убей еще больше, окрась улицы в красный цвет своей кровью. Покажи им, кто ты есть. Покажите им, что их белая кожа их не спасет. Вот, наконец, непростительное преступление с явным виновником. Армия убила эту девушку. И если Оксфорд хотел отомстить, то у него был только один способ это сделать.

В ту ночь улицы Оксфорда взорвались настоящим насилием. Бои начались в дальнем конце города, в Иерихоне, где пролилась первая кровь, и постепенно распространялись по мере того, как возникали все новые и новые точки конфликта. Пушечная пальба была непрерывной. Весь город проснулся от криков и беспорядков, и Робин увидел на этих улицах больше людей, чем он когда-либо мог себе представить, живя в Оксфорде.

Ученые толпились у окон, выглядывая наружу между вспышками снайперского огня.

— Это безумие, — продолжала шептать профессор Крафт. — Абсолютное безумие.

Безумие было недостаточным, чтобы описать это, подумал Робин. Английский язык был недостаточен, чтобы описать все это. Его мысли обратились к старым китайским текстам, к идиомам, которые они использовали для описания краха и смены династий. 天翻地覆; tiānfāndìfù. Небеса упали, и земля рухнула сама на себя. Мир перевернулся с ног на голову. Британия проливала свою кровь, Британия вырывала свою плоть, и ничто после этого не могло вернуться к прежнему состоянию.

В полночь Абель вызвал Робина в холл.

— Все кончено, — сказал он. Мы приближаемся к концу пути.

— Что вы имеете в виду? — спросил Робин. — Это хорошо для нас — они спровоцировали весь город, не так ли?

— Это ненадолго, — сказал Авель. — Они сейчас злы, но они не солдаты. У них нет выносливости. Я уже видел это раньше. К началу ночи они начнут разбредаться по домам. И я только что получил сообщение из армии, что на рассвете они начнут стрелять по тем, кто еще там.

— Но как же баррикады? — в отчаянии спросил Робин. — Они все еще стоят…

— Мы дошли до последнего круга барьеров. Хай-стрит — это все, что у нас есть. Больше нет притворства цивилизованности. Они прорвутся; вопрос не в том, если, а в том, когда. Дело в том, что мы — гражданское восстание, а они — обученный, вооруженный батальон с подкреплением в запасе. Если история свидетельствует об этом, если это действительно станет битвой, то мы будем разбиты. Мы не хотим повторения Питерлоо.[140] —Абель вздохнул. — Иллюзия сдержанности может длиться так долго. Надеюсь, мы выиграли время.

— Полагаю, они были рады открыть по вам огонь, в конце концов, — сказал Робин.

Абель бросил на него горестный взгляд.

— Полагаю, не очень приятно быть правым.

Ну что ж. Робин почувствовал, как в нем закипает разочарование, но заставил себя сдержаться; было несправедливо винить Абеля в этих событиях, как и просить его остаться, когда все, что ему грозит, это почти верная смерть или арест.

— Спасибо, я полагаю. Спасибо за все.

— Подождите, — сказал Абель. — Я пришел не только для того, чтобы объявить, что мы вас бросаем.

Робин пожал плечами. Он старался не показаться обиженным.

— Все закончится очень быстро без этих баррикад.

— Я говорю вам, что это ваш шанс выбраться. Мы начнем переправлять людей до того, как стрельба станет по-настоящему жестокой. Несколько из нас останутся защищать баррикады, и это отвлечет их достаточно, чтобы вывести остальных, по крайней мере, в Котсуолдс.

— Нет, — сказал Робин. — Нет, спасибо, но мы не можем. Мы останемся в башне.

Абель приподнял бровь.

— Все вы?

Что он имел в виду: Ты можешь принять такое решение? Ты можешь сказать мне, что все там хотят умереть? И он был прав, когда спрашивал, потому что нет, Робин не мог говорить за всех семерых оставшихся ученых; на самом деле, понял он, он понятия не имел, что они решат делать дальше.

— Я спрошу, — сказал он, укоряя себя. — Как долго?

— В течение часа, — сказал Авель. — Если сможешь, то раньше. Я бы не хотел задерживаться.

Робин на мгновение успокоился, прежде чем вернуться наверх. Он не знал, как сказать им, что это конец. Его лицо все время грозило рассыпаться, показать испуганного мальчика, скрывающегося за призраком своего старшего брата. Он привлек всех этих людей к этой последней битве; он не мог вынести их лиц, когда сказал им, что все кончено.

Все были на четвертом этаже, столпившись у восточного окна. Он присоединился к ним. Снаружи на лужайке маршировали солдаты, продвигаясь вперед странным нерешительным шагом.

— Что они делают? — задалась вопросом профессор Крафт. — Это что, нападение?

— Можно подумать, что их больше, — сказала Виктория.

Она была права. Более дюжины солдат остановились на Хай-стрит, но только пять солдат прошли остаток пути к башне. Пока они смотрели, солдаты расступились, и одинокая фигура шагнула сквозь их ряды к последней оставшейся баррикаде.

Виктория резко вдохнула.

Это была Летти. Она размахивала белым флагом.

Глава тридцать вторая

Она, на Доби сидя,

Глядела на Звезду,

Галдели Панкахи кругом:

«Красива на беду!»

ЭДВАРД ЛИР, «Камербанд».[141]

Они отправили всех остальных наверх, прежде чем открыть дверь. Летти была здесь не для того, чтобы вести переговоры с толпой; они бы не послали для этого студента. Это было личное дело; Летти была здесь для расплаты.

— Пропустите ее, — сказал Робин Абелю.

— Пардон?

— Она здесь, чтобы поговорить. Скажи им, чтобы пропустили ее.

Авель сказал пару слов своему человеку, и тот побежал через зелень, чтобы сообщить заградителям. Двое мужчин забрались на вершину баррикады и нагнулись. Мгновение спустя Летти подняли на вершину, а затем слишком осторожно спустили на другую сторону.

Она пошла по зеленой дорожке, сгорбив плечи, флаг развевался за ней по тротуару. Она не поднимала глаз, пока не встретила их на пороге.

— Привет, Летти, — сказала Виктория.

— Привет, — пробормотала Летти. — Спасибо, что встретились со мной.

Она выглядела несчастной. Она явно не выспалась; ее одежда была грязной и помятой, щеки впалыми, а глаза красными и опухшими от слез. Из-за того, как она сгорбила плечи, словно вздрагивая от удара, она выглядела очень маленькой. И, несмотря на себя, несмотря ни на что, Робин захотел обнять ее.

Этот инстинкт испугал его. Когда она приближалась к башне, он недолго размышлял о том, чтобы убить ее — если только ее смерть не обречет их всех на гибель, если только он сможет пожертвовать собственной жизнью. Но так трудно было смотреть на нее сейчас и не видеть друга. Как можно любить того, кто причинил тебе такую боль? Вблизи, глядя ей в глаза, ему трудно было поверить, что эта Летти, их Летти, совершила то, что совершила. Она выглядела убитой горем, уязвимой, несчастной героиней страшной сказки.

Но в этом, напомнил он себе, и заключалось преимущество того образа, который занимала Летти. В этой стране ее лицо и цвет кожи вызывали симпатию. Среди них, что бы ни случилось, только Летти могла выйти отсюда невиновной.

Он кивнул на ее флаг.

— Здесь, чтобы сдаться?

— Для проведения переговоров, — сказала она. — Это все.

— Тогда входи, — сказала Виктория.

Летти, приглашенная, шагнула в дверь. Дверь захлопнулась за ней.

Какое-то мгновение все трое смотрели только друг на друга. Они стояли неуверенно посреди вестибюля, неровным треугольником. Это было в корне неправильно. Их всегда было четверо, они всегда приходили парами, ровным строем, и все, о чем Робин могла думать, — это острое отсутствие Рами среди них. Без него они были самими собой, без его смеха, его быстрого, легкого остроумия, его внезапных поворотов разговора, которые заставляли их чувствовать себя так, словно они крутили тарелки. Они больше не были когортой. Теперь это были только поминки.

Виктория спросила ровным голосом без интонаций:

— Почему?

Летти вздрогнула, но лишь едва заметно.

— Я должна была, — сказала она, высоко подняв подбородок, непоколебимо. — Ты знаешь, что это все, что я могла сделать.

— Нет, — сказала Виктория. — Я не знаю.

— Я не могла предать свою страну.

— Тебе не нужно было предавать нас.

— Вы были в плену у жестокой преступной организации, — сказала Летти. Слова прозвучали так гладко, что Робин мог только предположить, что они были отрепетированы. — И если бы я не делала вид, что согласна с вами, если бы не подыгрывала вам, я не понимала, как мне выбраться оттуда живой.

Неужели она действительно в это верила? — задался вопросом Робин. Неужели она всегда видела их именно такими? Он не мог поверить, что эти слова выходят из ее уст, что это та самая девушка, которая когда-то засиживалась с ними допоздна, смеясь так сильно, что у них болели ребра. Только в китайском языке есть иероглиф, в котором заключено то, как больно могут ранить простые слова: 刺, cì, иероглиф для шипов, для ударов, для критики. Такой гибкий иероглиф. Во фразе 刺言 刺語 он означал «колючие, жалящие слова». 刺 может означать «подстрекать». 刺 также может означать «убивать».

— Так что же это такое? — спросил Робин. — Парламент наелся?

— О, Робин. — Летти бросила на него жалобный взгляд. — Вы должны сдаться.

— Боюсь, переговоры так не ведутся, Летти.

— Я серьезно. Я пытаюсь предупредить вас. Они даже не хотят, чтобы я была здесь, но я умоляла их, я писала отцу, я дергала за каждую ниточку.

— Предупредить нас о чем? — спросила Виктория.

— Они собираются штурмовать башню на рассвете. И они собираются уничтожить ваше сопротивление оружием. Больше не надо ждать. Все кончено.

Робин скрестил руки.

— Тогда удачи им в возвращении города.

— Но в этом-то все и дело, — сказала Летти. — Они сдерживались, потому что думали, что смогут уморить вас голодом. Они не хотят вашей смерти. Хотите верьте, хотите нет, но им не нравится стрелять в ученых. Вы все очень полезны, в этом вы правы. Но страна больше не может этого терпеть. Вы подтолкнули их к краю.

— Тогда логичнее всего было бы согласиться на наши требования, — сказала Виктория.

— Ты знаешь, что они не могут этого сделать.

— Они собираются уничтожить свой собственный город?

— Думаете, Парламенту не все равно, что вы уничтожите? — нетерпеливо потребовала Летти. — Этих людей не волнует, что вы делаете с Оксфордом или Лондоном. Они смеялись, когда свет померк, и они смеялись, когда рухнул мост. Эти люди хотят уничтожить город. Они считают, что он и так уже стал слишком большим и громоздким, что его темные, убогие трущобы преобладают над всеми его цивилизованными районами. И вы знаете, что больше всего пострадают бедные. Богатые могут уехать в деревню и остаться в своих летних поместьях, где у них будет чистый воздух и чистая вода до весны. Бедные будут умирать толпами. Послушайте, вы двое. Люди, которые управляют этой страной, больше заботятся о гордости Британской империи, чем о легких неудобствах, и они позволят городу разрушиться, прежде чем подчинятся требованиям тех, кого они считают горсткой баблеров.

— Скажи, что ты имеешь в виду, — сказала Виктория.

— Иностранцев.

— Вот это чувство гордости, — сказал Робин.

— Я знаю, — сказала Летти. — Это то, с чем я выросла. Я знаю, как глубоко оно сидит. Поверьте мне. Вы даже не представляете, сколько крови они готовы пролить ради своей гордости. Эти люди позволили упасть Вестминстерскому мосту. Чем еще вы можете им угрожать?

Молчание. Вестминстерский мост был козырной картой. Какое опровержение они могут предложить?

— Значит, вы хотите подтолкнуть нас к смерти, — наконец сказала Виктория.

— Я не хочу, — сказала Летти. — Я хочу спасти вас.

Она моргнула, и вдруг слезы прочертили две тонкие четкие линии по ее лицу. Это не было притворством; они знали, что Летти не умеет притворяться. Она была убита горем, действительно убита горем. Она любила их; Робин не сомневался в этом; по крайней мере, она действительно верила, что любит их. Она хотела, чтобы они были целы и невредимы, только ее версия успешного решения проблемы заключалась в том, чтобы посадить их за решетку.

— Я ничего этого не хотела, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы все вернулось на круги своя. У нас было будущее вместе, у всех нас.

Робин сдержал смех.

— Что ты себе представляла? — спросил он тихо. — Что мы будем продолжать есть вместе лимонное печенье, пока эта страна объявляет войну нашим родинам?

— Это не ваши родины, — сказала Летти. — Они и не должны ими быть.

— Они должны быть, — сказала Виктория. — Потому что мы никогда не будем британцами. Как ты до сих пор не можешь понять? Эта идентичность для нас закрыта. Мы иностранцы, потому что эта нация так нас обозначила, и пока нас ежедневно наказывают за связь с родиной, мы можем защищать ее. Нет, Летти, мы не можем поддерживать эту фантазию. Единственный, кто может это сделать, — это ты.

Лицо Летти напряглось.

Перемирие закончилось; стены поднялись; они напомнили ей, почему она их бросила, а именно: она никогда не сможет стать одной из них по-настоящему, по-настоящему. А Летти, если она не может принадлежать к какому-то месту, то скорее разрушит все вокруг.

— Ты понимаешь, что если я выйду отсюда с отказом, они придут, готовые убить всех вас.

— Но они не смогут этого сделать. — Виктория посмотрела на Робина, как бы в подтверждение. — Весь смысл этой забастовки в том, что мы им нужны; они не могут рисковать нами.

— Пожалуйста, поймите. — Голос Летти ожесточился. — Вы доставили им головную боль. Молодцы. Но в конце концов, вас можно уничтожить. Всех вас. Потерять вас было бы незначительной неудачей, но имперский проект включает в себя больше, чем несколько ученых. И он будет длиться не одно десятилетие. Эта нация пытается достичь того, что не удавалось ни одной цивилизации за всю историю, и если уничтожение вас означает временную задержку, то они сделают это. Они подготовят новых переводчиков.

— Они не станут, — сказал Робин. — Никто не будет работать на них после этого.

Летти насмехалась.

— Конечно, станут. Мы прекрасно знали, что они задумали, не так ли? Они сказали нам в первый же день. И нам все равно здесь понравилось. Они всегда смогут найти новых переводчиков. Они заново выучат то, что потеряли. И они просто будут продолжать идти, потому что больше никто не сможет их остановить. — Она схватила Робин за руку. Жест был настолько неожиданным, настолько шокирующим, что у него не было времени отстраниться. Ее кожа была ледяной, а хватка такой сильной, что он испугался, как бы она не разжала его пальцы. — Ты не можешь ничего изменить, если ты мертв, Птичка.

Он с силой стряхнул ее с себя.

— Не называй меня Птичкой.

Она притворилась, что не слышит этого.

— Не теряй из виду свою конечную цель. Если ты хочешь исправить Империю, то лучше всего работать внутри нее.

— Как ты? — спросил Робин. — Как Стерлинг Джонс?

— По крайней мере, нас не разыскивает полиция. По крайней мере, у нас есть свобода действий.

— Как ты думаешь, Летти, государство когда-нибудь изменится? Я имею в виду, ты когда-нибудь думала о том, что произойдет, если ты победишь?

Она пожала плечами.

— Мы выиграем быструю, безтелесную войну. И после этого, все серебро мира.

— И что потом? Ваши машины станут быстрее. Заработная плата падает. Неравенство увеличивается. Бедность растет. Все, что предсказал Энтони, произойдет. Радость будет неустойчивой. Что тогда?

— Полагаю, мы перейдем этот мост, когда дойдем до него. — Летти скривила губы. — Как бы не так.

— Вы не перейдете, — сказал Робин. — Нет никакого решения. Ты в поезде, с которого не можешь соскочить, разве ты не понимаешь? Это не может закончиться хорошо ни для кого. Освобождение для нас означает освобождение и для вас.

— Или, — сказала Летти, — он будет ехать все быстрее и быстрее, и мы позволим ему, потому что если поезд мчится мимо всех остальных, то мы тоже можем ехать на нем.

С этим невозможно было поспорить. Но, если быть честными с собой, с Летти никогда не спорили.

— Это того не стоит, — продолжала Летти. — Все эти трупы на улицах — и ради чего? Для того, чтобы доказать свою точку зрения? Идеологическая праведность — это хорошо и прекрасно, но, ради Бога, Робин, ты позволяешь людям умирать за дело, которое, как ты должен знать, неизбежно потерпит неудачу. И вы потерпите неудачу, — продолжала она беззлобно. — У вас нет числа. У вас нет общественной поддержки, у вас нет голосов, у вас нет импульса. Вы не понимаете, насколько решительно Империя настроена вернуть себе свое серебро. Думаете, вы готовы пойти на жертвы? Они сделают все, чтобы выкурить вас. Вы должны знать, что они не планируют потерять всех вас. Им просто нужно убить некоторых из вас. Остальных они возьмут в плен, а потом сорвут вашу забастовку.

Скажите мне — если бы вы только что видели смерть своих друзей, если бы вам приставили пистолет к голове, разве вы бы не вернулись на работу? Они уже арестовали Чакраварти, вы знаете. Они будут пытать его, пока он не станет сотрудничать. Скажите мне, когда дело дойдет до драки, сколько людей в этой башне будут придерживаться своих принципов?

— Мы не все такие бесхребетные, как ты, — сказала Виктория. — Они здесь, не так ли? Они с нами.

— Я спрашиваю снова. Как долго, по-твоему, это продлится? Они еще не потеряли никого из своих. Как вы думаете, что они почувствуют, когда первое тело вашей революции упадет на пол? Когда к их виску приставят пистолет?

Виктория указала на дверь.

— Убирайся.

— Я пытаюсь спасти вас, — настаивала Летти. — Я — ваш последний шанс на спасение. Сдавайтесь сейчас, выходите мирно и сотрудничайте с Реставрацией. Вы недолго пробудете в тюрьме. Вы им нужны, вы сами это сказали — вы быстро вернетесь в Вавилон и будете выполнять работу, о которой всегда мечтали. Это лучшее предложение, которое вы можете получить. Это все, что я пришла сюда сказать. Принимайте его, или вы умрете.

Тогда мы умрем, — чуть было не сказал Робин, но остановил себя. Он не мог приговорить всех наверху к смерти. Она знала это.

Она их победила. Они не могли ничего возразить. Она полностью загнала их в угол; не было ничего, чего бы она не предвидела, не было больше никаких уловок, которые можно было бы вытащить из их рукавов.

Вестминстерский мост рухнул. Чем еще они могут угрожать?

Он ненавидел то, что вырвалось из его уст. Это было похоже на капитуляцию, на поклон.

— Мы не можем решить за всех.

— Тогда созовите собрание. — Летти скривила губы. — Опросите всех, добейтесь консенсуса с помощью той маленькой формы демократии, которую вы здесь запустили. — Она положила белый флаг на стол. — Но ответ должен быть готов к рассвету.

Она повернулась, чтобы уйти.

Робин бросился вперед.

— Летти, подожди.

Она остановилась, держась одной рукой за дверь.

— Почему Рами? — спросил он.

Она замерла. Она выглядела как статуя; под лунным светом ее щеки сияли бледной, мраморной белизной. Такой он должен был видеть ее всегда, подумал он. Холодной. Бескровной. Лишенной всего того, что делало ее живой, дышащей, любящей, страдающей человеческой личностью.

— Ты целилась, — сказал он. — Ты нажала на курок. А ты ужасно меткий стрелок, Летти. Почему он? Что Рами сделал тебе?

Он знал, что. Они оба знали; сомнений не было. Но Робин хотел дать этому имя, хотел убедиться, что Летти знает то, что знает он, хотел, чтобы воспоминание было свежим между ними, острым и порочным, потому что он мог видеть боль, которую оно принесло в глаза Летти, и потому что она заслужила это.

Летти долго смотрела на него. Она не двигалась, только быстро поднималась и опускалась ее грудь. Когда она заговорила, ее голос был высоким и холодным.

— Я не делала этого, — сказала она, и Робин понял по тому, как она сузила глаза и вытягивала слова, расставляя их, как кинжалы, по пунктам, что последует дальше. Его собственные слова, брошенные ему в лицо. — Я совсем не думала. Я запаниковала. А потом я убила его.

— Убийство не так просто, — сказал он.

— Оказывается, да, Птичка. — Она бросила на него презрительный взгляд. — Разве не так мы сюда попали?

— Мы любили тебя, — прошептала Виктория. — Летти, мы бы умерли за тебя.

Летти не ответила. Она повернулась на пятках, распахнула дверь и скрылась в ночи.

Дверь захлопнулась, и наступила тишина. Они не были готовы принять новость наверху. Они не знали, что сказать.

— Ты думаешь, она это серьезно? — спросил наконец Робин.

— Абсолютно точно, — сказала Виктория. — Летти не дрогнет.

— Тогда мы позволим ей победить?

— Как, — медленно спросила Виктория, — по-твоему, мы заставим ее проиграть?

Между ними повисла страшная тяжесть. Робин знал свой ответ, но не знал, как его произнести. Кроме этого, Виктория знала все, что было в его сердце. Это было единственное, что он скрывал от нее — отчасти потому, что не хотел заставлять ее разделить это бремя, а отчасти потому, что боялся ее реакции.

Ее глаза сузились.

— Робин.

— Мы разрушим башню, — сказал он. — И уничтожим себя.

Она не вздрогнула; она только слегка сглотнула, как будто ждала подтверждения. Он не притворялся так хорошо, как думал; она ожидала этого от него.

— Ты не можешь.

— Есть способ. — Робин специально неправильно истолковал ее слова, надеясь, скорее, что ее возражение было логистическим. — Ты знаешь, что он есть. Они показали нам его в самом начале.

Тогда Виктория замолчала. Робин знала, что она себе представляет. Пронзительный, вибрирующий брусок в руках профессора Плэйфера, кричащий, словно от боли, разбивающийся на тысячу острых, сверкающих осколков. Умножьте это снова и снова. Вместо бруска представьте себе башню. Представьте себе страну.

— Это цепная реакция, — прошептал он. — Она сама закончит работу. Помнишь? Плэйфер показал нам, как это делается. Стоит ему только коснуться другого прута, и эффект передается по всему металлу. Он не прекращается, он просто продолжается, пока не сделает все серебро непригодным для использования.

Сколько серебра было на стенах Вавилона? Когда все закончится, все эти слитки станут бесполезными. Тогда сотрудничество переводчиков не будет иметь никакого значения. Их помещения исчезли бы. Их библиотека исчезнет. Грамматики — нет. Их резонансные стержни, их серебро, бесполезное, исчезнет.

— Как долго ты это планировал? — потребовала Виктория.

— С самого начала, — сказал он.

— Я ненавижу тебя.

— Это единственный способ победить, который у нас остался.

— Это твой план самоубийства, — сердито сказала она. И не говори мне, что это не так. Ты хочешь этого; ты всегда этого хотел.

Но в этом-то все и дело, подумал Робин. Как он мог объяснить тяжесть, сдавливающую его грудь, постоянную невозможность дышать?

— Я думаю, с тех пор как Рами и Гриффин — нет, с тех пор как Кантон, я… — Он сглотнул. — Я чувствовал, что не имею права.

— Не говори так.

— Это правда. Они были лучшими людьми, и они умерли…

— Робин, так не бывает…

— И что же я сделал? Я прожил жизнь, которую не должен был прожить, у меня было то, чего не было у миллионов людей — все эти страдания, Виктория, и все это время я пил шампанское…

— Не смей. — Она подняла руку, как будто хотела дать ему пощечину. — Не говори мне, что ты просто какой-то хрупкий академик, который не может справиться с тяжестью мира теперь, когда ты его увидел — это абсолютная чушь, Робин. Ты не какой-нибудь франтоватый денди, который падает в обморок при первом упоминании о страданиях. Знаешь, кто такие мужчины? Они трусы, романтики, идиоты, которые никогда не делали ничего, чтобы изменить мир, который их так расстраивал, прятались, потому что чувствовали себя виноватыми…

— Виновными, — повторил он. — Виновным, именно таким я и являюсь. Рами сказал мне однажды, что я не забочусь о том, чтобы поступать правильно, что я просто хочу выбрать легкий путь.

— Он был прав, — сказала она яростно. — Это путь труса, ты знаешь это…

— Нет, послушай. — Он схватил ее руки. Они дрожали. Она попыталась отстраниться, но он сжал ее пальцы между своими. Ему нужно было, чтобы она была с ним. Нужно было заставить ее понять, пока она не возненавидела его навсегда за то, что он бросил ее в темноте. — Он прав. Ты тоже права. Я знаю это, я пытаюсь сказать это — он был прав. Мне так жаль. Но я не знаю, как жить дальше.

— День за днем, Птичка. — Ее глаза наполнились слезами. — Ты продолжаешь, день за днем. Так же, как мы делали. Это не трудно.

— Нет, это… Виктория, я не могу. — Он не хотел плакать; если он начнет плакать, то все его слова исчезнут, и он никогда не сможет сказать то, что ему нужно. Он проговорил, прежде чем слезы смогли его догнать: — Я хочу верить в будущее, за которое мы боремся, но его нет, его просто нет, и я не могу жить день за днем, когда меня ужасает мысль о завтрашнем дне. Я под водой. И я был под водой так долго, и я хотел найти выход, но не мог найти такой, который не казался бы мне каким-то… каким-то большим отказом от ответственности. Но это… это мой выход.

Она покачала головой. Теперь она плакала свободно; они оба плакали.

— Не говори мне этого.

— Кто-то должен произнести эти слова. Кто-то должен остаться.

— Тогда ты не попросишь меня остаться с тобой?

— О, Виктория.

Что еще можно было сказать? Он не мог просить ее об этом, и она знала, что он никогда не осмелится. И все же вопрос повис между ними, оставшись без ответа.

Взгляд Виктории был прикован к окну, к черной лужайке за окном, к баррикадам, освещенным факелами. Она плакала, непрерывно и беззвучно; слезы текли по ее щекам, и она бессмысленно вытирала их. Он не мог понять, о чем она думает. Это был первый раз с тех пор, как все это началось, когда он не мог прочитать ее сердце.

Наконец она глубоко вздохнула и подняла голову. Не оборачиваясь, она спросила:

— Ты когда-нибудь читал ту поэму, которую любят аболиционисты? Его написали Бикнелл и Дэй. Она называется «Умирающий негр».

Робин действительно читал его в аболиционистском памфлете, который он подобрал в Лондоне. Он нашел ее поразительной; он до сих пор помнил ее в деталях. Там описывалась история африканца, который, столкнувшись с перспективой поимки и возвращения в рабство, вместо этого покончил с собой.[142] Тогда Робин нашел это романтичным и трогательным, но теперь, увидев выражение лица Виктория, он понял, что это было не так.

— Я это сделал, — сказал он. — Это было трагично.

— Мы должны умереть, чтобы получить их жалость, — сказала Виктория. — Мы должны умереть, чтобы они сочли нас благородными. Таким образом, наши смерти — это великие акты восстания, жалкие причитания, подчеркивающие их бесчеловечность. Наша смерть становится их боевым кличем. Но я не хочу умирать, Робин. — Ее горло сжалось. — Я не хочу умирать. Я не хочу быть их Имоиндой, их Оруноко.[143] Я не хочу быть их трагической, прекрасной лаковой фигурой. Я хочу жить.

Она прижалась к его плечу. Он обхватил ее руками и крепко прижал к себе, раскачивая взад и вперед.

— Я хочу жить, — повторила она, — и жить, и процветать, и пережить их. Я хочу будущего. Я не думаю, что смерть — это отсрочка. Я думаю, это просто конец. Она закрывает все — будущее, где я могла бы быть счастлива и свободна. И дело не в храбрости. Дело в желании получить еще один шанс. Даже если бы я только и делала, что убегала, даже если бы я никогда и пальцем не пошевелила, чтобы помочь кому-то еще, пока я жива, — по крайней мере, я была бы счастлива. По крайней мере, мир может быть в порядке, хотя бы на один день, только для меня. Разве это эгоистично?

Ее плечи смялись. Робин крепко прижал ее к себе. Каким якорем она была, подумал он, якорем, которого он не заслуживал. Она была его скалой, его светом, единственным присутствием, которое поддерживало его. И он желал, он желал, чтобы этого было достаточно для него, чтобы держаться.

— Будь эгоисткой, — прошептал он. — Будь храброй.

Глава тридцать третья

Но вот уже и время уходить, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить. А кто из нас идет на лучшее дело, известно одному богу.

ПЛАТОН, «Апология Сократа»[144]

— Вся башня? — спросила профессор Крафт.

Она была первой, кто заговорил. Остальные уставились на Робина и Викторию в различном состоянии неверия, и даже профессор Крафт, казалось, все еще обдумывала эту идею, проговаривая ее последствия вслух.

— Это десятилетия — столетия — исследований, это все, похороненное — потерянное — о, но кто знает, сколько… — Она запнулась.

— И последствия для Англии будут гораздо хуже, — сказал Робин. — Эта страна работает на серебре. Серебро течет через ее кровь; Англия не может жить без него.

— Они построят все обратно…

— В конце концов, да, — сказал Робин. — Но не раньше, чем остальной мир успеет организовать оборону.

— А Китай?

— Они не вступят в войну. Они не смогут. Серебро питает артиллерийские корабли, видите ли. Серебро питает флот. В течение нескольких месяцев после этого, возможно, лет, они больше не будут самой сильной нацией в мире. А что будет дальше — никто не знает.

Будущее будет изменчивым. Все было именно так, как предсказывал Гриффин. Один личный выбор, сделанный в нужное время. Так они бросают вызов импульсу. Так они меняют ход истории.

И в конце концов, ответ был настолько очевиден — просто отказаться от участия. Убрать свой труд — и плоды своего труда — навсегда из предложения.

— Этого не может быть, — сказала Джулиана. Ее голос прервался в конце; это был вопрос, а не заявление. — Должен быть… должен быть какой-то другой способ…

— Они будут штурмовать нас на рассвете, — сказал Робин. — Они застрелят нескольких из нас, чтобы показать пример, а потом будут держать остальных на мушке, пока мы не начнем устранять повреждения. Они посадят нас в цепи и заставят работать.

— Но баррикады…

— Баррикады падут, — прошептала Виктория. — Это всего лишь стены, Джулиана. Стены можно разрушить.

Сначала молчание; затем смирение, затем принятие. Они уже жили в невозможном; чем еще грозит падение самой вечной вещи, которую они когда-либо знали?

— Тогда, я полагаю, нам придется уходить быстро, — сказал Ибрагим. — Сразу после начала цепной реакции.

Но вы не сможете выбраться быстро, — почти сказал Робин, прежде чем остановить себя. Ответная реплика была очевидна. Они не могли выбраться быстро, потому что не могли выбраться вообще. Одним заклинанием не обойтись. Если бы они не были осторожны, башня могла бы частично разрушиться, но ее останки можно было бы спасти, легко переделать. Они понесли бы только расходы и разочарование. Они пострадали бы напрасно.

Нет; чтобы этот план сработал — чтобы нанести империи удар, от которого она не сможет оправиться — они должны были остаться, произносить слова снова и снова, и активировать столько узлов разрушения, сколько смогут.

Но как он мог сказать комнате, полной людей, что они должны умереть?

— Я… — начал он, но слова застряли у него в горле.

Ему не нужно было объяснять. Они все поняли, они все пришли к одному и тому же выводу, один за другим, и перемена в их глазах была душераздирающей.

— Я пройду через это, — сказал он. — Я не прошу всех вас идти со мной — Абель может вытащить вас, если вы не хотите, — но я хочу сказать, что… Я просто — я не могу сделать это сам.

Виктория отвернулась, скрестив руки.

— Нам не понадобятся все, — продолжал он, отчаянно пытаясь заполнить тишину словами, потому что, возможно, чем больше он говорил, тем менее ужасно это звучало. — Я полагаю, что разнообразие языков было бы хорошо, чтобы усилить эффект — и, конечно, мы захотим, чтобы люди стояли во всех углах башни, потому что… — Его горло пульсировало. — Но нам не нужны все.

— Я останусь, — сказала профессор Крафт.

— Я… спасибо, профессор.

Она одарила его колеблющейся улыбкой.

— Полагаю, я все равно не смогу остаться в живых по обе стороны от этого.

Он видел, что все они тогда делали один и тот же расчет: окончательность смерти против преследований, тюрьмы и возможной казни, с которыми они столкнутся на воле. Выжить в Вавилоне не обязательно означало выжить. И он видел, как они спрашивали себя, смогут ли они сейчас примириться со своей смертью; будет ли это, в конце концов, легче.

— Ты не боишься, — сказала ему Мегхана, спросила его.

— Нет, — сказал Робин. Но это было все, что он мог сказать. Он и сам не понимал своего сердца. Он чувствовал себя решительным, но, возможно, это был только адреналин; возможно, его страх и нерешительность были лишь временно отодвинуты за хлипкую стену, которая рассыплется при ближайшем рассмотрении. — Нет, я не боюсь, я… просто — я готов. Но нам не понадобятся все.

— Возможно, младшие студенты… — Профессор Крафт прочистила горло. — Те, кто не знает серебряного дела, я имею в виду. Нет причин…

— Я хочу остаться. — Ибрагим бросил тревожный взгляд на Джулиану. — Я не… Я не хочу бежать.

Джулиана, бледная как бумага, ничего не сказала.

— Есть выход? — спросил Юсуф у Робина.

— Есть. Люди Абеля могут переправить тебя из города, они обещали; они ждут здесь нас. Но ты должен будешь уйти как можно скорее. А потом тебе придется бежать. Я не думаю, что ты когда-нибудь сможешь перестать убегать.

— Нет никаких условий амнистии? — спросила Мегхана.

— Есть, если ты будешь работать на них, — сказал Робин. — Если ты поможешь им вернуть все на свои места. Летти сделала это предложение, она хотела, чтобы вы знали. Но ты всегда будешь под их контролем. Они никогда не отпустят тебя. Она так и сказала — вы будете принадлежать им, и они заставят вас чувствовать благодарность за это.

При этих словах Джулиана протянула руку и взяла Ибрагима за руку. Он сжал ее пальцы. Костяшки пальцев побелели, и это зрелище было настолько интимным, что Робин моргнул и отвел взгляд.

— Но мы еще можем убежать, — сказал Юсуф.

— Вы все еще можете бежать, — сказала Робин. — В этой стране вы нигде не будете в безопасности…

— Но мы можем вернуться домой.

Голос Виктории был таким тихим, что они едва могли ее расслышать.

— Мы можем вернуться домой.

Юсуф кивнул, обдумал это мгновение, а затем встал рядом с ней.

Так просто было решено, кто сбежит, а кто умрет. Робин, профессор Крафт, Мегхана, Ибрагим и Джулиана с одной стороны. Юсуф и Виктория — с другой. Никто не просил и не умолял, и никто не передумал.

— Итак. — Ибрагим выглядел очень скромным. — Когда…

— На рассвете, — сказал Робин. — Они придут на рассвете.

— Тогда нам лучше сложить слитки, — сказала профессор Крафт. — И нам лучше уложить их правильно, если у нас будет только одна попытка.

— Что за слово? — потребовал Абель Гудфеллоу. — Они приближаются к нам.

— Отправляй своих людей домой, — сказал Робин.

— Что?

— Как можно быстрее. Выходите из-за баррикад и бегите. Времени мало. Гвардейцы больше не заботятся о потерях.

Абель отметил это, затем кивнул.

— Кто пойдет с нами?

— Только двое. Юсуф. Виктория. Они уже прощаются, скоро будут готовы. — Робин достал из куртки завернутую в бумагу посылку. — Есть еще вот это.

Абель, должно быть, что-то прочитал по его лицу, что-то услышал в его голосе, потому что его глаза сузились.

— И чем же вы там заняты?

— Я не должен тебе говорить.

Абель поднял посылку. Это предсмертная записка?

— Это письменный отчет, — сказал Робин. — Обо всем, что произошло в этой башне. За что мы боролись. Есть вторая копия, но на случай, если она потеряется, я знаю, что ты найдешь способ достать ее. Напечатайте это по всей Англии. Расскажите им, что мы сделали. Заставьте их вспомнить нас. — Абель выглядел так, словно хотел возразить, но Робин покачал головой. — Пожалуйста, я уже все решил, и у нас мало времени. Я не могу этого объяснить, и думаю, будет лучше, если ты не будешь спрашивать.

Абель мгновение смотрел на него, затем, казалось, задумался о том, что он собирался сказать.

— Вы покончите с этим?

— Мы попытаемся. — В груди у Робина было очень тесно. Он был так измучен; ему хотелось свернуться калачиком на земле и заснуть. Он хотел, чтобы все это закончилось. — Но сегодня я не могу рассказать тебе больше. Мне просто нужно, чтобы ты ушел.

Абель протянул руку.

— Тогда это, я полагаю, прощание.

— Прощай. — Робин взял его ладонь и пожал ее. — О… и одеяла, я забыл…

— Не думай об этом. — Абель обхватил другой рукой ладонь Робина. Его хватка была такой теплой, твердой. Робин почувствовал, как у него перехватило горло; он был благодарен Абелю за то, что тот сделал это легко, что не заставил его оправдываться. Он должен был действовать быстро, решительно, до самого конца.

— Удачи, Робин Свифт. — Абель сжал его руку. — Да пребудет с тобой Бог.

Они провели предрассветные часы, складывая сотни серебряных слитков в пирамиды в уязвимых местах башни — вокруг опор основания, под окнами, вдоль стен и книжных полок, и в настоящие пирамиды вокруг Грамматики. Они не могли предсказать масштабы разрушения, но они подготовились к нему как можно лучше и сделали так, чтобы спасти какие-либо материалы из останков было практически невозможно.

Виктория и Юсуф ушли через час после полуночи. Их прощание было кратким, сдержанным. Это было невозможное прощание: слишком много и в то же время ничего нельзя было сказать, и было ощущение, что все сдерживаются, боясь открыть шлюзы. Если они скажут слишком мало, то будут жалеть об этом вечно. Если они скажут слишком много, то никогда не смогут заставить себя расстаться.

— Счастливого пути, — прошептала Робин, обнимая Викторию.

Она подавила рыдания.

— Да. Спасибо.

Они долго прижимались друг к другу, так долго, что наконец, когда все ушли, чтобы оставить их наедине, они остались в холле вдвоем. Наконец она отступила назад, огляделась, глаза метались туда-сюда, словно она не знала, стоит ли говорить.

— Ты не думаешь, что это сработает, — сказал Робин.

— Я этого не говорила.

— Ты так думаешь.

— Я просто в ужасе от того, что мы заявим о себе во всеуслышание. — Она подняла руки и позволила им упасть. — И они воспримут это только как временную неудачу, что-то, от чего нужно оправиться. Что они никогда не поймут, что мы имели в виду.

— Если на то пошло, я не думаю, что они вообще собирались слушать.

— Нет, я не думаю, что они собирались. — Она снова плакала. — О, Робин, я не знаю, что…

— Просто иди, — сказал он. — И напиши родителям Рами, ладно? Я просто… они должны знать.

Она кивнула, крепко сжала его в последний раз, а затем выскочила за дверь и помчалась к зелени, где ждали Юсуф и люди Абеля. Последний взмах рукой — испуганное выражение лица Виктории при свете луны — и они ушли.

Оставалось только ждать конца.

Как примириться с собственной смертью? Согласно рассказам в «Критоне», «Фаэдоне» и «Апологии», Сократ шел на смерть без страданий, с таким сверхъестественным спокойствием, что отказался от многочисленных уговоров бежать. На самом деле, он был настолько жизнерадостен, настолько убежден, что смерть — это справедливое решение, что в своей невыносимо праведной манере он бил своих друзей по голове своими рассуждениями, даже когда они разрыдались. Робин был поражен, когда впервые познакомился с греческими текстами, абсолютным безразличием Сократа к своему концу.

И, конечно же, лучше, легче умереть с такой бодростью, без сомнений, без страхов, со спокойным сердцем. Теоретически он мог в это поверить. Часто он думал о смерти как об избавлении. Он не переставал мечтать об этом с того дня, когда Летти застрелила Рами. Он развлекал себя мыслями о рае, о зеленых холмах и блестящем небе, где они с Рами могли бы сидеть, разговаривать и смотреть на вечный закат. Но такие фантазии не успокаивали его так сильно, как мысль о том, что смерть означает лишь небытие, что все прекратится: боль, мучения, ужасное, удушающее горе. Если уж на то пошло, смерть означала покой.

И все же, столкнувшись с этим моментом, он был в ужасе.

В итоге они сели на пол в холле, утешаясь тишиной группы, слушая дыхание друг друга. Профессор Крафт попыталась утешить их, перебирая в памяти древние слова об этой самой человеческой из дилемм. Она говорила с ними о «Троадах» Сенеки, о «Вультее» Лукана, о мученичестве Катона и Сократа. Она цитировала им Цицерона, Горация и Плиния Старшего. Смерть — величайшее благо природы. Смерть — это лучшее состояние. Смерть освобождает бессмертную душу. Смерть — это трансцендентность. Смерть — это акт храбрости, славный акт неповиновения.

Сенека Младший, описывая Катона: una manu latam libertati viam faciet.[145]

Вергилий, описывая Дидону: Sic, sic iuvat ire sub umbras.[146]

Ничто из этого не проникало в душу; ничто из этого не трогало их, ибо теоретизировать о смерти никогда не удавалось. Слова и мысли всегда наталкивались на неподвижный предел неизбежного, постоянного конца. Тем не менее, ее голос, ровный и непоколебимый, утешал их; они позволили ему звучать в их ушах, убаюкивая их в эти последние часы.

Джулиана посмотрела в окно.

— Они движутся через дорогу.

— Еще не рассвело, — сказал Робин.

— Они движутся, — просто сказала она.

— Тогда, — сказала профессор Крафт, — нам лучше продолжить.

Они встали.

Они не хотели встречаться вместе. Каждый мужчина и женщина отправились к своим местам — к пирамидам из серебра, расставленным на разных этажах и в разных крыльях здания, чтобы уменьшить вероятность того, что какая-либо часть башни останется целой. Когда стены рухнут на них, они останутся одни, и именно поэтому, по мере приближения момента, казалось, что расставание невозможно.

По лицу Ибрагима текли слезы.

— Я не хочу умирать, — прошептал он. — Должен быть какой-то другой выход — я не хочу умирать.

Все они чувствовали то же самое, отчаянную надежду на какой-то шанс на спасение. В эти последние мгновения секунд было недостаточно. В теории это решение, которое они приняли, было чем-то прекрасным. Теоретически они должны были стать мучениками, героями, теми, кто сдвинул историю с ее пути. Но все это не утешало. В данный момент имело значение лишь то, что смерть была болезненной, пугающей и постоянной, и никто из них не хотел умирать.

Но даже когда они дрожали, никто из них не сломался. В конце концов, это было всего лишь желание. А армия была уже в пути.

— Не будем задерживаться, — сказала профессор Крафт, и они поднялись по лестнице на свои этажи.

Робин остался в центре вестибюля под разбитой люстрой, окруженный восемью пирамидами из серебряных прутьев высотой с него самого. Он глубоко вздохнул, наблюдая за секундной стрелкой на часах над дверью.

Колокольни Оксфорда давно замолчали. С приближением минуты единственным показателем времени стало синхронное тиканье дедушкиных часов, расположенных в одном и том же месте на каждом этаже. Они выбрали шесть часов, время произвольное, но им нужен был последний момент, незыблемый факт, на котором можно было бы зафиксировать свою волю.

Без одной минуты шесть.

Он издал дрожащий вздох. Его мысли метались, отчаянно пытаясь найти хоть что-нибудь, о чем можно было бы думать, кроме этого. Он приземлялся не на связные воспоминания, а на конкретные детали — соленый морской воздух, длина ресниц Виктории, заминка в голосе Рами перед тем, как он разразился полнозвучным смехом. Он цеплялся за них, задерживался там так долго, как только мог, не позволяя своим мыслям уходить куда-то еще.

Двадцать секунд.

Теплая хрустящая лепешка в «Vaults». Сладкие, мучные объятия миссис Пайпер. Лимонное печенье, тающее в нектаре на его языке.

Десять.

Горький вкус эля и жгучий смех Гриффина. Кислая вонь опиума. Ужин в Старой библиотеке; ароматный карри и подгоревшие донышки пересоленного картофеля. Смех, громкий, отчаянный и истеричный.

Пять.

Рами, улыбается. Рами, потягивается.

Робин положил руку на ближайшую пирамиду, закрыл глаза и вздохнул:

— Fānyì. Переведи.

Резкий звонок эхом разнесся по комнате, как крик сирены, отдающийся в его костях. Предсмертный хрип, раздавшийся по всей башне, ибо каждый выполнил свой долг, никто не уклонился.

Робин выдохнул, дрожа. Нет места для колебаний. Нет времени для страха. Он протянул руку к прутьям следующей кучи и снова прошептал: «Fānyì. Переведи». Снова: «Fānyì. Переведи». И снова: «Fānyì. Переведи».

Он почувствовал движение под ногами. Он увидел, что стены дрожат. Книги падали с полок. Над ним что-то застонало.

Он думал, что испугается.

Он думал, что будет зациклен на боли; на том, что он почувствует, когда на него обрушатся сразу восемь тысяч тонн обломков; на том, будет ли смерть мгновенной, или она наступит в ужасающе малых долях, когда его руки и конечности будут раздавлены, когда его легкие будут пытаться расшириться во все более тесном пространстве.

Но больше всего его поразила красота. Бары пели, дрожали; пытаясь, как ему казалось, выразить некую невыразимую истину о себе, которая заключалась в том, что перевод был невозможен, что царство чистого смысла, который они улавливали и проявляли, никогда не будет и не может быть познано, что предприятие этой башни было невозможно с самого начала.

Ибо как вообще мог существовать адамический язык? Сейчас эта мысль заставила его рассмеяться. Не было врожденного, совершенно понятного языка; не было кандидата, ни английского, ни французского, который мог бы издеваться и поглощать достаточно, чтобы стать таковым. Язык — это просто разница. Тысяча разных способов видеть, перемещаться по миру. Нет; тысяча миров внутри одного. И перевод — необходимое, пусть и тщетное, усилие, чтобы перемещаться между ними.

Он вспомнил свое первое утро в Оксфорде: подъем на солнечный холм с Рами, корзинка для пикника в руках. Цветочный напиток из бузины. Теплые бриоши, острый сыр, шоколадный пирог на десерт. Воздух в тот день пах обещанием, весь Оксфорд сиял, как иллюминация, а он влюблялся.

— Это так странно, — сказал Робин. Тогда они уже прошли точку откровенности; они говорили друг с другом без обиняков, не боясь последствий. — Такое ощущение, что я знаю тебя целую вечность.

— Я тоже, — сказал Рами.

— И это бессмысленно, — сказал Робин, который уже был пьян, хотя в сердечном напитке не было алкоголя. — Потому что я знаю тебя меньше дня, и все же…

— Я думаю, — сказал Рами, — это потому, что когда я говорю, ты слушаешь.

— Потому что ты очарователен.

— Потому что ты хороший переводчик. — Рами откинулся назад, опираясь на локти. — Я думаю, что это и есть перевод. Это то же самое, что и говорить. Слушать другого и пытаться увидеть за своими предубеждениями то, что он пытается сказать. Показывать себя миру и надеяться, что кто-то поймет.

Потолок начал осыпаться; сначала потоки камешков, затем целые куски мрамора, обнажая доски, ломая балки. Полки рухнули. Солнечный свет залил комнату, где раньше не было окон. Робин поднял голову и увидел Вавилон, падающий в него и на него, а за ним — предрассветное небо.

Он закрыл глаза.

Но он уже ждал прихода смерти. Теперь он вспомнил об этом — он знал смерть. Не так внезапно, нет, не так жестоко. Но память об ожидании смерти все еще была заперта в его костях; воспоминания о затхлой, жаркой комнате, о параличе, о мечтах о конце. Он помнил тишину. Покой. Когда окна разбились, Робин закрыл глаза и представил себе лицо матери.

Она улыбается. Она произносит его имя.

Эпилог

Виктория

Виктория Десгрейвс всегда умела выживать.

Главное, как она поняла, — не оглядываться назад. Даже когда она мчится на лошади на север через Котсуолдс, пригнув голову к хлещущим веткам, какая-то часть ее души хочет оказаться в башне, со своими друзьями, чувствуя, как вокруг них рушатся стены. Если они должны умереть, она хочет, чтобы их похоронили вместе.

Но выживание требует разорвать пуповину. Выживание требует, чтобы она смотрела только в будущее. Кто знает, что произойдет сейчас? То, что произошло сегодня в Оксфорде, немыслимо, его последствия невообразимы. Для этого нет исторического прецедента. Наступила развязка. История, в кои-то веки, непостоянна.

Но Виктории знакомо немыслимое. Освобождение ее родины было немыслимым даже тогда, когда оно произошло, потому что никто во Франции и Англии, даже самые радикальные сторонники всеобщей свободы, не верили, что рабы — существа, которые, по их мнению, никогда не подпадали под их категории разумных, обладающих правами, просвещенных людей — потребуют собственного освобождения. Через два месяца после того, как стало известно о восстании в августе 1791 года, Жан Пьер Бриссо, который сам был одним из основателей «Amis des Noirs», заявил во французской Ассамблее, что эта новость должна быть ложной, поскольку, как всем известно, рабы просто не способны на такие быстрые, скоординированные, вызывающие действия. Через год после революции многие все еще верили, что вскоре волнения будут подавлены, что все вернется на круги своя, поскольку нормальное положение означало господство белых над черными.

Они, конечно, ошибались.

Но кто, живя в истории, когда-либо понимает свою роль в гобелене? Большую часть своей жизни Виктория даже не подозревала, что является уроженкой первой в мире черной республики.

Вот все, что она знала до «Гермеса»: она родилась на Гаити (Аити) в 1820 году, в тот самый год, когда король Генрих Кристоф, опасаясь переворота, покончил с собой. Его жена и дочери бежали в дом английского благотворителя в Саффолке. Мать Виктории, служанка изгнанной королевы, отправилась с ними. Она всегда называла это великим бегством и, как только ступила на порог Парижа, больше никогда не вспоминала о Гаити как о доме.

В понимании Виктории история Гаити — это проклятия в ночи; великолепный дворец Сан-Суси, где жил первый чернокожий король Нового Света; люди с оружием; непонятные ей политические разногласия, которые каким-то образом перевернули ее жизнь и отправили ее через Атлантику. В детстве она знала свою родину как место насилия и варварской борьбы за власть, потому что именно так о ней говорили во Франции, и именно в это предпочитала верить ее изгнанная мать.

— Нам повезло, — шептала мать, — что мы выжили.

Но ее мать не пережила Францию. Виктория так и не узнала, как ее мать, свободнорожденная женщина, была отправлена из Саффолка на работу в дом отставного парижского академика, профессора Эмиля Дежардена. Она не узнает, какие обещания давали ей друзья матери, переходили ли деньги из рук в руки. Она знает только, что в Париже, в поместье Дежарденов, им не разрешали уезжать — ведь здесь, как и во всем мире, все еще существовали формы рабства; сумеречное состояние, неписаные, но подразумеваемые правила. И когда ее мать заболела, Дежардины не послали за врачом. Они просто закрыли дверь в ее комнату для больных и ждали снаружи, пока служанка вошла, пощупала дыхание и пульс и объявила, что она умерла.

Тогда они заперли Викторию в шкафу и не выпускали, опасаясь, что болезнь передастся ей. Но зараза все равно захватила остальных членов семьи, и доктора снова были бессильны что-либо сделать, кроме как наблюдать, как болезнь идет своим чередом.

Тем не менее, Виктория выжила. Жена профессора Дежардена выжила. Его дочери выжили. Сам профессор умер, а вместе с ним и единственная связь Виктории с людьми, которые якобы любили ее мать, но при этом каким-то образом продали ее.

Дом пришел в упадок. Мадам Дежарден, тугодумная блондинка, вела плохую отчетность и расточительно тратила деньги. Деньги были на исходе. Они уволили горничную — зачем ее держать, рассуждали они, когда у них есть Виктория? В одночасье в обязанности Виктории вошли десятки дел: поддерживать огонь, полировать серебро, вытирать пыль в комнатах, подавать чай. Но это были не те задачи, к которым ее готовили. Она была воспитана для того, чтобы читать, сочинять и интерпретировать, а не вести домашнее хозяйство, и за это ее ругали и били.

Она не находила утешения от двух маленьких дочерей мадам Дежарден, которые с большим удовольствием объявляли гостям, что Виктория — сирота, которую они спасли из Африки. «Из Занзибара, — пели они в унисон. — За-анзибар!»

Но все было не так уж плохо.

Не так уж плохо, говорили они ей, по сравнению с ее родным Гаити, который был охвачен преступностью, который был доведен до нищеты и анархии некомпетентным и нелегитимным режимом. Тебе повезло, говорили они, что ты здесь, с нами, где все безопасно и цивилизованно.

В это она верила. У нее не было возможности узнать что-то еще.

Она могла бы убежать, но профессор и мадам Дежарден так укрыли ее, так изолировали от внешнего мира, что она даже не подозревала, что имеет законное право быть свободной. Виктория выросла в великом противоречии Франции, граждане которой в 1789 году приняли декларацию прав человека, но не отменили рабство и сохранили право на собственность, в том числе на движимое имущество.

Освобождение было чередой совпадений, изобретательности, находчивости и удачи. Виктория перебирала письма профессора Дежардена, ища документ, доказательство того, что она и ее мать действительно принадлежали ему. Она так и не нашла его. Зато она узнала о Королевском институте перевода, в котором он учился в молодости, куда, собственно, и писал о ней. Он рассказал им о блестящей девочке из его семьи, о ее выдающейся памяти и таланте к греческому и латыни. Он намеревался показать ее в турне по Европе. Может быть, их заинтересует интервью?

Так она создала условия для своей свободы. Когда друзья профессора Дежардена из Оксфорда наконец написали ответ, в котором сообщили, что будут очень рады видеть талантливую мисс Десгрейвс в институте и оплатят дорогу, это было похоже на побег.

Но настоящее освобождение Виктории Дезгрейвс произошло только после того, как она встретила Энтони Риббена. Только после вступления в общество «Гермес» она научилась называть себя гаитянкой. Она научилась гордиться своим языком Kreyòl, обрывочным, полузабытым, едва отличимым от французского. (Мадам Дежарден имела обыкновение шлепать ее всякий раз, когда она говорила на креольском. «Заткнись, — говорила она, — я тебе говорила, ты должна говорить по-французски, по-французски для французов»). Она также узнала, что для большей части остального мира Гаитянская революция была не неудачным экспериментом, а маяком надежды.

Она узнала, что революция, по сути, всегда невообразима. Она разрушает мир, который вы знаете. Будущее не написано, оно полно потенциала. Колонизаторы понятия не имеют, что их ждет, и это вызывает у них панику. Это пугает их.

Хорошо. Так и должно быть.

Она не уверена, куда направляется сейчас. В кармане пальто у нее несколько конвертов: напутственные слова Энтони и кодовые имена нескольких знакомых. Друзья на Маврикии, на Сейшелах и в Париже. Возможно, когда-нибудь она вернется во Францию, но пока она не готова. Она знает, что в Ирландии есть база, хотя в данный момент ей хотелось бы просто побыть вне континента. Возможно, однажды она вернется домой и своими глазами увидит историческую несостоятельность свободного Гаити. Сейчас она садится на корабль в Америку, где люди, подобные ей, все еще не свободны, потому что это было первое судно, на которое она могла заказать билет, и потому что ей нужно было как можно скорее уехать из Англии.

У нее есть письмо от Гриффина, которое Робин так и не открыл. Между тем она читала его столько раз, что выучила наизусть. Она знает три имени — Мартлет, Ориел и Рук. Она видит в своем воображении последнее предложение, нацарапанное перед подписями, как бы вскользь: Мы не единственные.

Она не знает, кто эти трое. Она не знает, что означает это предложение. Когда-нибудь она узнает, и правда ослепит и ужаснет ее. Но пока это всего лишь красивые слоги, которые означают всевозможные возможности, а возможности — надежда — это единственное, за что она может сейчас ухватиться.

У нее серебряные подкладки в карманах, серебро в швах ее платья, столько серебра на ее лице, что она чувствует себя скованной и тяжелой, когда двигается. Ее глаза опухли от слез, горло болит от сдавленных рыданий. В ее памяти выгравированы лица ее погибших друзей. Она все время представляет себе их последние минуты: их ужас, их боль, когда вокруг них рушились стены.

Она не может, не хочет позволить себе думать о своих друзьях, какими они были, живыми и счастливыми. Ни Рами, которого уничтожили в расцвете сил, ни Робина, который обрушил на себя башню, потому что не мог придумать, как жить дальше. Даже Летти, которая осталась в живых; которая, если узнает, что Виктория тоже живет, будет охотиться за ней до края земли.

Летти, она знает, не может позволить ей бродить на свободе. Даже мысль о Виктории представляет собой угрозу. Она угрожает самой сути ее существа. Это доказательство того, что она ошибалась и всегда ошибалась.

Она не позволит себе оплакивать эту дружбу, какой бы истинной, ужасной и жестокой она ни была. Придет время для скорби. Будет много ночей во время путешествия, когда печаль будет так велика, что разорвет ее на части; когда она пожалеет о своем решении жить; когда она проклянет Робина за то, что он взвалил на нее это бремя, потому что он был прав: он не был храбрым, он не выбирал жертву. Смерть соблазнительна. Виктория сопротивляется.

Она не может плакать сейчас. Она должна двигаться дальше. Она должна бежать, так быстро, как только может, не зная, что находится на другой стороне.

У нее нет иллюзий относительно того, с чем она столкнется. Она знает, что столкнется с безмерной жестокостью. Она знает, что самым большим препятствием для нее будет холодное безразличие, порожденное до мозга костей инвестициями в экономическую систему, которая дает привилегии одним и уничтожает других.

Но она может найти союзников. Она может найти путь вперед.

Энтони называл победу неизбежностью. Энтони верил, что материальные противоречия Англии разорвут ее на части, что их движение добьется успеха, потому что ликование империи просто неустойчиво. Именно поэтому, утверждал он, у них есть шанс.

Виктории лучше знать.

Победа не гарантирована. Победа может быть в предвестиях, но ее нужно добиваться насилием, страданиями, мучениками, кровью. Победа достигается изобретательностью, упорством и самопожертвованием. Победа — это игра в пятнашки, в исторические случайности, где все идет правильно, потому что они заставили все идти правильно.

Она не может знать, какую форму примет эта борьба. Предстоит столько битв, столько сражений на стольких фронтах — в Индии, в Китае, в Америке — все они связаны между собой одним и тем же стремлением эксплуатировать то, что не является белым и английским. Она знает только, что будет участвовать в них на каждом непредсказуемом повороте, будет сражаться до последнего вздоха.

— Mande mwen yon ti kou ankò ma di ou, — сказала она однажды Энтони, когда он впервые спросил ее, что она думает о «Гермеме», считает ли она, что они могут преуспеть.

Он изо всех сил пытался разобрать креольский язык с тем, что знал по-французски, но потом сдался.

— Что это значит?

— Я не знаю, — сказала Виктория. — По крайней мере, мы говорим так, когда не знаем ответа или не хотим им делиться.

— А что это значит в буквальном смысле?

Она подмигнула ему.

— Спроси меня чуть позже, и я тебе скажу.

Благодарности

«Вавилон» — это книга о бесконечных мирах языков, культур и историй, многие из которых мне неизвестны, и ее написание было бы невозможно без друзей, которые поделились со мной своими знаниями. За это следует поблагодарить многих и многих:

Во-первых, Пенг Шепард, Эхигбор Шульц, Фарах Наз Риши, Сара Мугал и Натали Гедеон за помощь в создании подробного и сострадательного описания Робина, Рами и Виктории. Кэролайн Манн и Элисон Резник за их знания классики; Саре Форссман, Саудии Ганиу и Де'Андре Феррейре за их помощь в переводах; и моим дорогим профессорам в Йеле — в частности, Цзин Цу, Лизе Лоу и Дениз Хо — за формирование моих представлений о колониальности, постколониальности и влиянии языка на власть.

Меня поддерживают самые замечательные команды издательства Harper Voyager по обе стороны океана. Спасибо моим редакторам Дэвиду Померико и Наташе Бардон, а также Флер Кларк, Сюзанне Педен, Робин Уоттс, Вики Лич, Джеку Реннинсону, Мирейе Чирибога, Холли Райс-Батурин и Ди Джей ДеСмитер.

Спасибо художникам, благодаря которым Вавилон выглядит так, как он выглядит: Нико Делорт, Кимберли Джейд Макдональд и Холли Макдональд.

Спасибо также Ханне Боуман, без которой все это было бы невозможно, и всей команде Liza Dawson Associates — особенно Хэвис Доусон, Джоанн Фоллерт, Лорен Банке и Лайзе Доусон.

Спасибо Джулиусу Брайт-Россу, Тейлору Вандику, Кэти О'Нелл и кафе Vaults & Garden, которые сделали эти странные, грустные месяцы в Оксфорде терпимыми. И спасибо родным из Нью-Хейвена — Точи Оньебучи, Аканше Шах и Джеймсу Дженсену — за пиццу и смех. Да здравствует Великое Яйцо!

Спасибо Тифф и Крису за помощь в управлении «Какао Коко», самым замечательным межпространственным, волшебным кафе, принадлежащим собакам, в котором была написана большая часть этой рукописи.

Спасибо Беннету, который был лучшей компанией, о которой я могла бы попросить, в течение того долгого, одинокого, ужасного года, когда «Вавилон» создавался вместе, и чей совет определил многие детали этой истории. Он хотел бы, чтобы все знали, что он назвал эту книгу, а также «Общество Гермеса», потому что если у меня есть чувство литературного, то у него — чувство потрясающего.

И наконец, спасибо маме и папе, которым я обязана всем.

Об авторе

РЕБЕККА Ф. КУАНГ — стипендиат Маршалла, переводчик, автор номинированных на премии «Хьюго», «Небьюла», «Локус» и World Fantasy трилогии «Маковая война» и романа «Вавилон». Она получила степень магистра китайских исследований в Кембридже и степень магистра современных китайских исследований в Оксфорде; сейчас она готовится к защите докторской диссертации по языкам и литературам Восточной Азии в Йельском университете.

Откройте для себя замечательных авторов, эксклюзивные предложения и многое другое на сайте hc.com.

Другие книги Р. Ф. Куанг:

The Poppy War (Маковая война)

The Dragon Republic (Республика Дракон)

The Burning God (Пылающий бог)

Copyright

This is a work of fiction. Names, characters, places, and incidents are products of the author’s imagination or are used fictitiously and are not to be construed as real. Any resemblance to actual events, locales, organizations, or persons, living or dead, is entirely coincidental.

BABEL. Copyright © 2022 by R. F. Kuang. All rights reserved under International and Pan-American Copyright Conventions. By payment of the required fees, you have been granted the nonexclusive, nontransferable right to access and read the text of this e-book on-screen. No part of this text may be reproduced, transmitted, downloaded, decompiled, reverse-engineered, or stored in or introduced into any information storage and retrieval system, in any form or by any means, whether electronic or mechanical, now known or hereafter invented, without the express written permission of HarperCollins e-books.

Harper Voyager and design are trademarks of HarperCollins Publishers LLC.

Cover design by Richard L. Aquan

Cover illustration @ Nicolas Delort

Crest illustration copyright © 2022 HarperCollinsPublishers Map and tower illustration copyright © 2022 Nicolette Caven

FIRST EDITION

Digital Edition AUGUST 2022 ISBN: 978-0-06302144-0

Version 06062022

Print ISBN: 978-0-06-302142-6

About the Publisher

Australia

HarperCollins Publishers Australia Pty. Ltd.

Level 13, 201 Elizabeth Street Sydney, NSW 2000, Australia www.harpercollins.com.au

Canada

HarperCollins Publishers Ltd Bay Adelaide Centre, East Tower 22 Adelaide Street West, 41st Floor Toronto, Ontario, M5H 4E3

www.harpercollins.ca

India

HarperCollins India

A 75, Sector 57

Noida

Uttar Pradesh 201 301

www.harpercollins.co.in

New Zealand

HarperCollins Publishers New Zealand Unit D1, 63 Apollo Drive Rosedale 0632

Auckland, New Zealand www.harpercollins.co.nz

United Kingdom

HarperCollins Publishers Ltd.

1 London Bridge Street London SE1 9GF, UK

www.harpercollins.co.uk

United States

HarperCollins Publishers Inc.

195 Broadway

New York, NY 10007

www.harpercollins.com

Примечания

1

R. F. Kuang. Babel, or The Necessity of Violence. An Arcane History of the Oxford Translators' Revolution. (© HarperCollins, 2022).

Перевод: Колыжихин А. ака Kolyzhааа (машинный).

2

Например, я никогда не слышала, чтобы кто-то называл Хай-стрит «Хай», когда я училась в Оксфорде, но Г. В. Кокс говорит нам обратное. — Здесь и далее, кроме особо отмеченных — примечания автора.

3

Что язык всегда был спутником империи; и таким образом он следовал за ней, что вместе они зарождались, росли и процветали, а затем вместе наступило падение обоих (исп.).

4

В главе VII книги IV «Богатство народов» Адам Смит выступает против колониализма на том основании, что оборона колоний отнимает ресурсы, а экономические выгоды от монопольной колониальной торговли являются иллюзией. Он пишет: «Великобритания не получает ничего, кроме убытков, от господства, которое она берет на себя над своими колониями». Эта точка зрения не была широко распространена в то время.

5

Кто малиновку убил?

«Я, — ответил воробей. —

Лук и стрелы смастерил

и малиновку убил».

(Перевод Льва Жданова).

(Цитируется английская детская песенка. Имя Robin по-английски означает «малиновка». — Прим. ред.)

6

Уильям Блейк, «Иерусалим», 1804 г.

7

В оригинале — Mandarin, т. е. мандаринским «диалектом» китайского языка. — Прим. ред.

8

Поскольку семья Робина совсем недавно переехала на юг, он вырос и говорил на мандаринском и кантонском языках. Но его кантонский язык, сообщил ему профессор Ловелл, теперь можно забыть. Мандарин был языком цинского императорского двора в Пекине, языком чиновников и ученых, и поэтому это единственный диалект, который имеет значение.

Это мнение является побочным эффектом зависимости Британской академии от скудных предыдущих западных исследований. Португальско-китайский словарь Маттео Риччи был написан на мандаринском диалекте, который он изучал при дворе династии Мин; китайские словари Франсиско Варо, Жозефа Премара и Роберта Моррисона также были на мандаринском диалекте. Итак, британские китаеведы той эпохи уделяли гораздо больше внимания мандаринскому языку, чем другим диалектам. И поэтому Робина попросили забыть предпочитаемый им родной язык.

9

«Отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и создав пустыню, они говорят, что принесли мир» (лат.). Тацит, «Агрикола», XXX, 4, перевод А. С. Бобовича.

10

«Грабеж, резня и воровство — они называют эти вещи империей, а там, где они создают пустыню, они называют это миром».

11

Hampstead Heath рифмуется с teeth. Пример: «У нее все еще все ее детские хэмпстеды».

12

Dinner — sinner, ужин — грешник.

13

Имеется в виду ироикомическая поэма «Похищение локона» (The Rape of the Lock, 1712). — Прим. ред.

14

Разумная ошибка. Под изнасилованием Поуп имел в виду «выхватить, взять силой», что является более древним значением, происходящим от латинского rapere.

15

Потому что он владел рабами.

16

Это была последняя книга Марриэта, которую Робин когда-либо читал. И это было очень хорошо. Романы Фредерика Марриэта, хотя и были полны приключений и доблести в открытом море, которые нравились английским мальчикам, также изображали чернокожих счастливыми, довольными рабами, а американских индейцев — либо благородными дикарями, либо беспутными пьяницами. Китайцев и индейцев он описывал как «расы низкорослые и женоподобные».

17

Пока еженедельные газеты писали о растущем количестве смертей, Робин спросил миссис Пайпер, почему врачи не могут просто лечить больных серебром, как это сделал с ним профессор Ловелл. «Серебро стоит дорого», — ответила миссис Пайпер, и больше они об этом не говорили.

18

Здесь г-н Халлоус забывает, что рабство, при котором к рабам относились как к собственности, а не как к людям, является полностью европейским изобретением.

19

Действительно, после освобождения Гаити британцы начали пробовать импортировать рабочих других рас, таких как китайцы («трезвый, терпеливый, трудолюбивый народ»), в качестве возможной альтернативы африканскому рабскому труду. В рамках эксперимента «Фортитьюд» в 1806 году была предпринята попытка основать колонию из двухсот китайских рабочих на Тринидаде, чтобы создать «барьер между нами и неграми». Колония провалилась, и большинство рабочих вскоре вернулись в родной Китай. Тем не менее, идея замены африканского труда китайским оставалась привлекательной для британских предпринимателей и постоянно возрождалась на протяжении всего XIX века.

20

Ранее известный как Гропекунт-лейн, Мэгпай-лейн изначально, как следует из названия, был улицей борделей. Об этом не упоминалось в путеводителе Робина.

21

Однажды в Хэмпстед приехал мальчик по имени Генри Литтл со своим отцом, одним из коллег профессора Ловелла по Королевскому азиатскому обществу. Робин попытался завязать с ним разговор о булочках, который, по его мнению, был самым подходящим началом, но Генри Литтл просто протянул руку и так сильно раздвинул Робину веки, что Робин, испугавшись, ударил его ногой в голень. Робин был изгнан в свою комнату, а Генри Литтл — в сад; с тех пор профессор Ловелл не приглашал своих коллег приводить к нему детей.

22

Это было правдой. Университетский колледж выпустил, среди прочих, главного судью Бенгалии (сэр Роберт Чемберс), главного судью Бомбея (сэр Эдвард Вест) и главного судью Калькутты (сэр Уильям Джонс). Все они были белыми мужчинами.

23

無 (wú) означает «отрицательный, не, без»; 形 (xíng) означает «вид, форма, очертания». 五行 означает не только невидимое, но и неосязаемое. Для примера: поэт Чжан Шуньмин из династии Северная Сун однажды написал, что «詩是無形的畫, 畫是有形詩»; что стихи — это бесплотные (wúxíng) картины, а картины — это телесные стихи.

24

幫忙 (bāngmáng), «помогать, протягивать руку».

25

Сара Стикни Эллис, известная писательница, опубликовала несколько книг (в том числе «Жены Англии», «Матери Англии» и «Дочери Англии»), в которых утверждала, что женщины обязаны улучшать общество через домашние приличия и добродетельное поведение. У Робина не было своего мнения по этому вопросу; он познакомился с ее работами случайно.

26

Они идиоты (фр.).

27

Я с этим полностью согласна (фр.).

28

Это, откровенно говоря, довольно щедрое описание юридического отдела. Можно также утверждать, что деятельность переводчиков в юридическом отделе заключалась в манипулировании языком для создания выгодных условий для европейских сторон. Одним из примеров является предполагаемая продажа королем Паспехаем земли англичанам в Виргинии «за медь», несмотря на очевидную сложность перевода понятий европейского королевства или земли как собственности на алгонкинские языки. Юридическое решение этих вопросов сводилось к заявлению, что алгонкины были слишком дикими, чтобы развить эти понятия, и хорошо, что англичане пришли их научить.

29

Он не шутил. Восьмой этаж института перестраивался семь раз с момента первоначального строительства здания.

30

Большое количество фундаментальных западных исследований по санскриту было сделано немецкими романтиками, такими как Гердер, Шлегель и Бопп. Не все их монографии были переведены на английский язык — по крайней мере, не очень хорошо, — поэтому большинство студентов, изучавших санскрит в Вавилоне, должны были также изучать немецкий язык.

31

Ср. родственное немецкое слово unheimlich.

32

Это правда. Математика не отделена от культуры. Возьмите системы счисления — не во всех языках используется основание десять. Или геометрия — евклидова геометрия предполагает концепцию пространства, которую разделяют не все. Один из величайших интеллектуальных сдвигов в истории связан с переходом от римских цифр к более элегантным арабским цифрам, чьи обозначения мест и понятие нуля, означающего ничто, сделали возможными новые формы ментальной арифметики. Старые привычки умерли; в 1299 году флорентийское Арте дель Камбио запретило купцам использовать как ноль, так и арабские цифры: «Он должен писать открыто и полностью буквами».

33

Как и Робин, Илзе была известна англичанам не под своим именем, а под усыновленным именем; комбинация выбранного англизированного имени (Ilse) и острова, с которого она приехала (Dejima).

34

Перевод sonate10.

35

Мальчики в это дело не вмешивались. В частном порядке Рами считал, что Летти справедливо заметила, что как женщина она имеет право не унаследовать ничего из имущества Прайсов. Робин считал, что с ее стороны было бы слишком богато называть себя «обедневшей», когда все они получали достаточно большие стипендии, чтобы иметь возможность ужинать, где им вздумается.

36

Робин, Виктория и Рами были очень разочарованы, узнав, что солонина (corned beef) не имеет никакого отношения к кукурузе (corn), а связана с размером кристаллов каменной соли, используемой для вяления говядины.

37

A swindler, a grifter — аферист, мошенник.

38

Воровской жаргон для обозначения тюремщика (jigger означает «дверь», а dubber — «закрывать»).

39

坦途.

40

«Сельское хозяйство» (лат.), трактат Марка Теренция Варрона.

41

Эти приемы поначалу развлекали, но быстро надоели, когда стало очевидно, что ученые Вавилона присутствуют там не столько как почетные гости, сколько как выставленные напоказ животные из зоопарка, от которых ждут танцев и выступлений для богатых спонсоров. К Робину, Виктории и Рами всегда относились как к национальным представителям стран, из которых они прибыли. Робин приходилось терпеть мучительные светские беседы о китайских ботанических садах и лаковой посуде; от Рами ждали подробностей о внутреннем устройстве «индусской расы», что бы это ни значило; а у Виктории, как ни странно, всегда спрашивали совета по поводу спекуляций в Кейпе.

42

Через Колина Торнхилла и братьев Шарп Робин узнал о различных «наборах» людей, с которыми можно бегать, среди которых были «быстрые люди», «медленные люди», «читающие люди», «джентльмены», «придурки», «грешники», «ухмыляющиеся» и «святые». Он подумал, что, возможно, он относится к категории «читающих мужчин». Он надеялся, что он не был «придурком» (cad).

43

Многие романтические студенты Универа воображали себя преемниками Перси Биши Шелли, который редко посещал лекции, был исключен за отказ признать авторство памфлета под названием «Необходимость атеизма», женился на милой девушке по имени Мэри, а позже утонул во время сильного шторма у залива Ларичи.

44

Робин, несмотря на свою общую неприязнь к Шелли, все же прочитал его мысли о переводе, которые он нехотя уважал: «Отсюда тщетность перевода; было бы так же мудро бросить фиалку в тигель, чтобы открыть формальный принцип ее цвета и запаха, как пытаться перевести с одного языка на другой творения поэта. Растение должно возродиться из своего семени, иначе оно не расцветет — и это тяжкий груз проклятия Вавилона».

45

Например: «Знаете, как французы называют неудачную ситуацию? Triste comme un repas sans fromage. Печально, как еда без сыра. Что, собственно, и есть состояние всех английских сыров».

46

Карл Вильгельм фон Гумбольдт, пожалуй, наиболее известен тем, что в 1836 году написал книгу «О структурном различии человеческих языков и его влиянии на интеллектуальное развитие человеческой расы», в которой он, среди прочего, утверждает, что язык той или иной культуры глубоко связан с умственными способностями и особенностями тех, кто на нем говорит, что объясняет, почему латынь и греческий лучше подходят для сложных интеллектуальных рассуждений, чем, скажем, арабский язык.

47

Цепочка, последовательное включение. — Прим. ред.

48

Военное применение этой пары совпадений на самом деле было не таким полезным, как это представлял профессор Плэйфер. Невозможно было определить, какие именно фрагменты знаний нужно удалить, и часто пара совпадений приводила лишь к тому, что вражеские солдаты забывали, как зашнуровывать ботинки или как говорить на фрагментарном английском языке, который они знали. Герцог Веллингтон не был впечатлен.

49

В конце восемнадцатого века было короткое увлечение сереброобрабатывающим потенциалом созданных языков, таких как мистический Lingua Ignota аббатисы Хильдегарды Бингенской, который имел глоссарий из более чем тысячи слов; язык истины Джона Уилкинса, который включал в себя сложную схему классификации всех известных вещей во вселенной; и «Универсальный язык» сэра Томаса Уркхарта из Кромарти, который пытался свести мир к совершенно рациональному выражению арифметики. Все они натолкнулись на общее препятствие, которое позже было принято как основная истина в Вавилоне: языки — это нечто большее, чем просто шифры, и должны использоваться для выражения своих мыслей другим.

50

風暴.

51

颱風.

52

«Неловкость, Awkward, — сказала бы Виктория, указывая на Робина, — происходит от древненорвежского aufgr, что означает «повернутый не в ту сторону, как черепаха на спине».

«Тогда Виктория, а не Victoire, должна происходить от vicious, потому что ты — не кто иной, как порок», — возразил бы Робин.

53

尼.

54

涅槃.

55

Это мягко сказано. Через несколько десятилетий после «открытия» Потоси в 1545 году серебряный город превратился в смертельную ловушку для порабощенных африканцев и чернорабочих из коренного населения, работавших среди ртутных паров, грязной воды и токсичных отходов. Испанский «Царь гор и зависть королей» был пирамидой, построенной на телах, погибших от болезней, принудительных переходов, недоедания, переутомления и отравленной окружающей среды.

56

За две недели до начала Михайловских праздников несколько новичков в Баллиоле арендовали несколько лодок для гонок и в своем пьяном веселье создали пробку посреди Червелла, которая скопила три баржи и одну лодку, нанеся неисчислимый ущерб в фунтах. В качестве наказания университет приостановил все гонки до следующего года.

57

Чтобы внести хоть что-то в «Grammatica», требовалась большая строгость и тщательность. Оксфорд все еще переживал позор, причиненный бывшим приглашенным лектором по имени Джордж Псалманазар, французом, который, утверждая, что он родом с Формозы, прикрывался своей бледной кожей, говоря, что формозцы живут под землей. Он читал лекции и публиковал работы по формозским языкам в течение десятилетий, прежде чем его разоблачили как полного мошенника.

58

Омар ибн Саид был западноафриканским исламским ученым, захваченным в рабство в 1807 году. Когда он написал свое автобиографическое эссе в 1831 году, он все еще находился в рабстве у американского политика Джеймса Оуэна в Северной Каролине. Он оставался в рабстве до конца своей жизни.

59

Это было только начало многочисленных недостатков работы Шлегеля. Ислам он считал «мертвым пустым теизмом». Он также предполагал, что египтяне произошли от индийцев, и утверждал, что китайский и иврит уступают немецкому и санскриту, поскольку в них отсутствуют ударения.

60

Многие клиенты Вавилона были готовы поверить, что в их серебряных изделиях используются иностранные языки, но не в то, что в их обслуживании участвуют ученые иностранного происхождения, и не раз профессору Чакраварти приходилось привлекать одного из белых четверокурсников для сопровождения их с Робином в поездках, только чтобы пропустить их в дверь.

61

Рукопись, названная Кодексом Бареша в честь алхимика, который привлек к ней внимание общественности, представляет собой переплетенный в пергамент кодекс, содержащий, по-видимому, сведения по магии, науке или ботанике. Он написан алфавитом, сочетающим некоторые латинские и совершенно незнакомые символы; в этом алфавите нет ни заглавных букв, ни знаков препинания. Шрифт кажется наиболее близким к латинскому, и в нем действительно используются латинские сокращения, но назначение и смысл рукописи остаются загадкой с момента ее обнаружения. Рукопись была приобретена Вавилоном в середине восемнадцатого века, и с тех пор многие ученые Вавилона так и не смогли ее перевести; алфавит, используемый для резонансных связей, вдохновлен символами рукописи, но не представляет собой никакого прогресса в расшифровке оригинала.

62

«Языки сатаны».

63

«Серебро дьявола».

64

И даже этот экзаменационный ритуал был довольно примитивным по сравнению с тем, как это делалось в конце восемнадцатого века. В те времена четвертые курсы подвергались так называемому «испытанию дверью», когда недавние экзаменуемые выстраивались в очередь, чтобы пройти через вход на следующее утро после окончания аттестации. Те, кто сдал экзамен, проходили через дверь без проблем; те, кто не сдал, рассматривались башней как нарушители и подвергались жестокому наказанию, на которое были рассчитаны нынешние подопечные. В конце концов, эта практика была отменена на том основании, что калечение не является соразмерным наказанием за академическую неуспеваемость, но профессор Плэйфер по-прежнему ежегодно лоббирует ее возвращение.

65

Перевод Вас. Тредиаковского. — Прим. ред.

66

Хотя многие выпускники Вавилона были рады работать в отделе литературы или юридическом отделе, экзамен по серебряной обработке имел более высокие ставки для ученых иностранного происхождения, которым было трудно найти престижные должности в других отделах, кроме восьмого этажа, где их свободное владение неевропейскими языками было наиболее ценным. Гриффину, провалившему экзамен по обработке серебра, предложили продолжить обучение на юридическом факультете. Но профессор Ловелл всегда считал, что ничто, кроме обработки серебра, не имеет значения, а все остальные факультеты — для несмышленых, бездарных дураков. Бедный Гриффин, выросший под его презрительной и требовательной крышей, согласился.

67

Английское night и испанское noche, например, оба происходят от латинского nox.

68

Не менее коварной ловушкой, чем ложные друзья, являются народные этимологии: неверные этимологии, приписываемые народным поверьем словам, которые на самом деле имеют другое происхождение. Например, слово handiron означает металлический инструмент для поддержки поленьев в камине. Возникает соблазн предположить, что его этимология включает в себя слова рука и железо по отдельности. Но на самом деле handiron происходит от французского andier, которое в английском языке превратилось в andire.

69

Jīxīn: 雞心; jìxing: 記性.

70

Объяснимая ошибка. Иероглифы в yànshǐ — 艷史. 史, shǐ, означает «история». 艷, yàn, может означать как «красочный», так и «сексуальный, романтический».

71

鮮.

72

Габриэль Шир Трегир, лондонский продавец печатной продукции и пламенный расист, в 1830-х годах выпустил серию карикатурных гравюр, известных как «Черные шутки Трегира», целью которых было высмеять присутствие чернокожих людей в социальных ситуациях, где, по мнению Трегира, им не место.

73

Я слышал, что вы из Парижа. Парижанки — самые красивые (фр.).

74

Ваш французский довольно хорош (фр.).

75

В середине восемнадцатого века вавилонские ученые на короткое время были охвачены увлечением астрологией, и несколько самых современных телескопов были заказаны для крыши от имени ученых, которые думали, что смогут вывести полезные пары соответствий из названий звездных знаков. Эти усилия так и не привели ни к чему интересному, поскольку астрология — фальшивка, но наблюдение за звездами было приятным.

76

Мильтон, «L'Allegro», 1645 год:

«К нам стопою торопливой,

Словно в пляске прихотливой…»

Перевод Ю. Корнеева.

77

Перевод Ив. Кашкина. — Прим. ред.

78

В то время власти Оксфорда, как и власти Лондона, считали бедных сродни маленьким детям или животным, а не взрослыми, разумными людьми.

79

Как и в случае со всеми ценными и дорогими вещами, существовал огромный подпольный рынок поддельных и любительских серебряных слитков. В Нью-Катте можно было купить амулеты для изгнания грызунов, лечения обычных недугов и привлечения богатых молодых джентльменов. Большинство из них были составлены без базового понимания принципов обработки серебра и включали в себя сложные заклинания на выдуманных языках, часто имитирующих восточные языки. Тем не менее, в некоторых из них иногда довольно остроумно применялась народная этимология. По этой причине профессор Плэйфер ежегодно проводил исследование контрабандных серебряных пар совпадений слов, хотя использование этого исследования было делом строжайшей секретности.

80

Этим Вавилон и Морзе сильно расстроили изобретателей Уильяма Кука и Чарльза Уитстоуна, чей собственный телеграфный аппарат был установлен на Великой Западной железной дороге всего за два года до этого. Однако телеграф Кука и Уитстоуна использовал подвижные иглы для указания на заранее установленную доску символов, что не давало почти такого диапазона связи, как более простой телеграф Морзе, основанный на щелчках.

81

В акте невероятной академической щедрости они разрешили, чтобы эта усовершенствованная система также называлась азбукой Морзе.

82

Список правонарушений, которые в прошлом сходили с рук студентам Вавилона, включает публичное пьянство, драки, петушиные бои и намеренное добавление вульгарных слов в торжественное чтение латинской благодарственной молитвы перед ужином в зале.

83

Иероглиф 爆 состоит из двух корней: 火 и 暴.

84

Рами, хотя он и не знал об этом, находился в центре дебатов между востоковедами, включая сэра Горация Уилсона, которые выступали за обучение индийских студентов санскриту и арабскому языку, и англицистами, включая мистера Тревельяна, которые считали, что индийских студентов-обещателей следует обучать английскому языку.

Эти дебаты решительно перешли на сторону англицистов, которые лучше всего представлены в печально известной «Минуте об образовании» лорда Томаса Маколея в феврале 1835 года: «В настоящее время мы должны сделать все возможное, чтобы сформировать класс, который может быть переводчиком между нами и миллионами, которыми мы управляем — класс людей, индийских по крови и цвету кожи, но английских по вкусам, мнениям, морали и интеллекту».

85

Избрание Уилсона на эту должность вызвало определенную полемику. Он вступил в острую конкуренцию с преподобным У. Х. Миллом, и сторонники преподобного Милла распространили слух, что Уилсон не обладает достаточным характером для этой должности, поскольку у него восемь внебрачных детей. Сторонники Уилсона защищали его, утверждая, что на самом деле у него было только двое.

86

Прощай; да защитит тебя Бог.

87

Распространение британских железных дорог произошло очень быстро после изобретения паровых машин, работающих на серебре. Тридцатипятимильная линия Ливерпуль — Манчестер, построенная в 1830 году, стала первой железной дорогой, построенной для общего пользования, и с тех пор по всей Англии было проложено около семи тысяч миль путей. Линия от Оксфорда до Лондона была бы построена гораздо раньше, но профессора Оксфорда отложили ее строительство почти на четыре года на том основании, что такой легкий доступ к столичным соблазнам нанесет моральный ущерб молодым наивным джентльменам, оставленным на их попечение. А также из-за шума.

88

В итоге Бейнс поставил пушку перед английской фабрикой, чтобы не дать китайцам захватить его жену, и все это было очень увлекательно в течение двух недель, пока леди, наконец, мирно не убедили уехать.

89

Перевод Аф. Фета. — Прим. ред.

90

Это общество, основанное в ноябре 1834 года, было создано с целью побудить Цинскую империю стать более открытой для западных торговцев и миссионеров путем применения «интеллектуальной артиллерии». Оно было вдохновлено Лондонским обществом, которое щедро возвышало бедных и сдерживало политический радикализм, даря им образование.

91

Преподобный Гютцлафф действительно часто называл себя Ai Han Zhe, что переводится как «Тот, кто любит китайцев». Это прозвище не было ироничным; Гютцлафф действительно считал себя защитником китайского народа, о котором он говорил в переписке как о добрых, дружелюбных, открытых и интеллектуально любопытных людях, которые, к сожалению, оказались под «властью сатаны». То, что он смог совместить такое отношение с поддержкой торговли опиумом, остается интересным противоречием.

92

洋貨.

93

晴天, qīngtiān; qīng означает «ясный», tiān — «небо или небеса».

94

Guǐ (鬼) может означать «призрак» или «демон»; в данном контексте чаще всего переводится как «иноземный дьявол».

95

Hellas (англ.) — Эллада. — Прим. ред.

96

Это было правдой, хотя Рами поступил так только потому, что иначе ему не позволили бы поступить в университет.

Религия всегда была предметом разногласий между ними четырьмя. Хотя все они были обязаны посещать воскресные службы, только Летти и Виктория делали это добровольно; Рами, конечно, возмущался каждую минуту, а Робин была воспитана профессором Ловеллом как убежденный атеист. «Христианство — это варварство, — считает профессор Ловелл. — Это все самобичевание, исповедуемое подавление и кровавые, суеверные ритуалы, которые служат прикрытием для того, чтобы делать все, что хочется. Ходите в церковь, если вас заставляют, но воспринимайте это как шанс попрактиковаться в декламации под дыхание».

97

Гораций, «Послания», I, 2, о воспитании молодежи для предотвращения разврата.

«Запах, который впитал еще новый сосуд, сохранится

Долгое время».

Перевод Ник. С. Гинцбурга.

98

От латинского rabere — «бредить, сходить с ума».

99

Перевод А. Н. Егунова. — Прим. ред.

100

Лунь Юй («Беседы и суждения»). — Прим. ред.

101

駟不及舌.

102

Здесь Летти имела в виду создание гуманитарных обществ для защиты коренных народов на британских территориях, таких как евангелические авторы «Отчета парламентского комитета по делам аборигенных племен» 1837 года, которые, признавая, что британское присутствие было «источником многих бедствий для нецивилизованных народов», рекомендовали продолжать расширение поселений белых и распространение британских миссионеров в Австралии и Новой Зеландии во имя святой «цивилизаторской миссии». Аборигены, утверждали они, не будут так сильно страдать, если только научатся одеваться, говорить и вести себя как подобает христианам. Великое противоречие, конечно, заключается в том, что не существует такой вещи, как гуманная колонизация. Вклад Вавилона в такую миссию, между тем, заключался в поставке английских учебных материалов в миссионерские школы и в переводе английских законов о собственности для народов, вытесненных колониальным поселением.

103

Это большая ложь, в которую белые британцы охотно верят. Несмотря на следующий аргумент Виктория, рабство продолжалось в Индии под властью Ост-Индской компании еще долгое время. Действительно, рабство в Индии было специально исключено из Акта об освобождении рабов 1833 года. Несмотря на убеждение первых аболиционистов в том, что Индия под властью ОИК была страной свободного труда, ОИК была соучастницей, получала прямую прибыль и во многих случаях поощряла целый ряд видов рабства, включая принудительный труд на плантациях, домашний труд и кабальное рабство. Отказ называть такие практики рабством только потому, что они не соответствовали в точности трансатлантической плантаторской модели рабства, был глубоким актом семантической слепоты.

Но британцы, в конце концов, поразительно хорошо умели держать в голове противоречия. Сэр Уильям Джонс, ярый аболиционист, в то же время признавался о своем собственном хозяйстве: «У меня есть рабы, которых я спас от смерти и страданий, но считаю их слугами».

104

Бедные германисты всегда проигрывали романским языкам в этих словесных перепалках, поскольку им приходилось слышать, как слова их собственного короля Фридриха II Прусского бросают им в ответ. Фридрих был настолько подавлен литературным господством французского языка, что в 1780 году написал на французском языке эссе, в котором критиковал свой родной немецкий язык за то, что он звучит полуварварски, неизысканно и неприятно для слуха. Затем он предложил улучшить звучание немецкого языка, добавив: «А в качестве последнего слога к большому количеству глаголов, чтобы они звучали более по-итальянски».

105

Перевод Конст. Локса, Нат. Эфроc. — Прим. ред.

106

Gora — «белый, бледный», относится к цвету кожи. Sahib — уважительное обращение. В сочетании с верным тоном сарказма и горячности это означает нечто совершенно иное. Не следует забывать, что, хотя Джонс на протяжении всей своей карьеры исповедовал огромную любовь и восхищение индийскими языками, первоначально он обратил свое научное внимание на санскрит, подозревая местных переводчиков в нечестности и ненадежности. — Перевод Isais.

107

Другие проекты включали, в частности:

1. Сравнительный анализ количества сносок, добавленных к переводам европейских и неевропейских текстов. Гриффин обнаружил, что неевропейские тексты, как правило, нагружены поразительным количеством пояснительного контекста, в результате чего текст никогда не читается как самостоятельное произведение, но всегда через призму взгляда (белого, европейского) переводчика.

2. Исследование сереброобрабатывающего потенциала слов, происходящих из кантов и криптолектов.

3. Планы по похищению и последующему возвращению в Египет Розеттского камня.

108

«Общество Гермеса» также имело связи с центрами переводов в университетах Америки, но они были еще более жестокими и опасными, чем Оксфорд. Во-первых, они были основаны рабовладельцами, строились и содержались с использованием рабского труда, а их фонды поддерживались за счет работорговли. С другой стороны, эти американские университеты с момента своего основания были озабочены проектом евангелизации, искоренения и уничтожения коренного населения; Индийский колледж, основанный в 1655 году в Гарвардском университете, обещал бесплатное обучение и жилье коренным студентам, которые, в свою очередь, должны были говорить только на латыни и греческом, принять христианство и либо ассимилироваться в белом обществе, либо вернуться в свои деревни для распространения английской культуры и религии. Аналогичная программа в Колледже Уильяма и Мэри была описана его президентом Лайоном Г. Тайлером как тюрьма, где дети коренных жителей «служили заложниками за хорошее поведение остальных».

109

Перевод Isais.

110

Это правда. «Ницца» пришла к нам через старофранцузское nice («слабый, неуклюжий, глупый») от латинского nescius («невежественный, не знающий»).

111

Томас Лав Пикок, эссеист, поэт и друг Перси Биши Шелли, сделал также успешную карьеру в Индии как чиновник Ост-Индской компании. В тот год он был главным ревизором индийской корреспонденции (Chief Examiner of Indian Correspondence). — Перевод Isais.

112

Означает любимый образ или любимая аргументация. — Перевод Isais.

113

Это не цитата из Книги Бытия, где Вавилонское рассеяние языков описывается в гораздо более скромных выражениях. Скорее, из Третьего Апокалипсиса Варуха, ошибочно приписываемого писцу Варуху бен Нерии. В приступе разочарования Гриффин некоторое время занимался проектом, подробно излагающим различные версии падения Вавилона. — Перевод Isais.

114

火藥味.

115

兔死狐悲.

116

Перевод Евг. Витковского. — Прим. ред.

117

Он никогда не узнает, например, что было время, когда Гриффин, Стерлинг, Энтони и Иви считали себя такой же вечно связанной когортой, как Робин; или что Гриффин и Стерлинг однажды поссорились из-за Иви, яркой, энергичной, блестящей и прекрасной Иви, или что Гриффин действительно не имел в виду, когда убил ее. В своих рассказах о той ночи Гриффин выставлял себя спокойным и обдуманным убийцей. Но правда заключалась в том, что, как и Робин, он действовал не думая, от гнева, от страха, но не по злому умыслу; он даже не очень верил, что это сработает, потому что серебро лишь урывками откликалось на его команды, и он не знал, что сделал, пока Иви не истекла кровью на полу. Он также никогда не узнает, что у Гриффина, в отличие от Робина, не было никого, на кого он мог бы опереться после своего поступка, никого, кто помог бы ему пережить шок от этого насилия. И вот он проглотил его, свернулся вокруг него, сделал его частью себя — и если для других это могло стать первым шагом на пути к безумию, то Гриффин Ловелл вместо этого превратил способность убивать в острое и необходимое оружие.

118

Этот дополнительный серебряный слиток — одна из редких древнеанглийских пар, созданная ученым из «Гермеса» Джоном Фугесом, который в 1780-х годах участвовал в проекте, в рамках которого ученые заперлись в замке и в течение трех месяцев говорили друг с другом только на древнеанглийском языке. (С тех пор подобные эксперименты не повторялись, хотя и не из-за отсутствия финансирования; Вавилону просто не удалось найти добровольцев, готовых подвергнуться такой же экстремальной изоляции, усугубляемой невозможностью правильно изъясняться с другими людьми). Древнеанглийское bēacen относится к звуковым сигналам, предвестникам и знакам — вместо довольно плоского английского значения, которое обозначает просто большой сигнал огня.

119

死豬不怕開水燙.

120

Эта лазейка была, по сути, преднамеренной. В первые дни своего существования башня злобно нападала как на входящих, так и на выходящих из нее, но надзиратели были неточными, и число неправомерных увечий росло до тех пор, пока городские власти не настояли на том, что должна быть какая-то надлежащая процедура. Профессор Плэйфер решил ловить воров только при выходе, когда улики будут в карманах или разбросаны по булыжникам вокруг.

121

Перевод sonate10.

122

Это решение стало предметом ожесточенных споров между Робином и Викторией. Робин хотел взять всех ученых в заложники; Виктория же привела убедительный аргумент, что несколько десятков ученых с гораздо большей вероятностью подчинятся, если их заставят покинуть здание под дулом пистолета, чем если их запрут в подвале на несколько недель подряд, где негде будет помыться, постирать или посрать.

123

Слово «забастовка», применительно к труду, первоначально имело значение подчинения. Корабли сбрасывали паруса, когда сдавались в плен вражеским войскам или отдавали честь начальству. Но когда в 1768 году моряки в знак протеста подняли паруса, требуя повышения заработной платы, они превратили забастовку из акта подчинения в стратегический акт насилия; отказавшись от работы, они доказали, что на самом деле являются незаменимыми..

124

Перевод С. Я. Маршака. — Прим. ред.

125

Глагол भिन्त्ते (bhintte) использует санскритский корень भिद् (bhid), который означает «ломать, пронзать, поражать или разрушать». भिन्त्ते имеет множество значений, включая «раскалывать, отвлекать, растворять и разъединять».

126

Перевод Татьяны Стамовой. — Прим. ред.

127

Профессор Крафт взяла кровь Робина и Виктории и заменила их флаконы в стене; теперь они могли свободно входить и выходить из башни, как никогда раньше.

128

Тактика восстания быстро распространилась. Британские текстильщики переняли эти методы баррикадирования от восстаний рабочих шелковой фабрики в Лионе в 1831 и 1834 годах. Эти восстания были жестоко подавлены — но, что очень важно, они не стали заложниками станового хребта всей нации.

129

Если эта организационная компетентность покажется вам удивительной, вспомните, что и Вавилон, и британское правительство совершили большую ошибку, приняв все антисеребряные движения века за спонтанные бунты, которые устраивали необразованные, недовольные ничтожества. Например, луддиты, которых так злословят как боящихся технологий разрушителей машин, были весьма изощренным повстанческим движением, состоявшим из небольших, хорошо дисциплинированных групп, которые использовали маскировку и сторожевые слова, собирали средства и оружие, терроризировали своих противников и совершали хорошо спланированные, целенаправленные нападения. (И, хотя движение луддитов в конечном итоге потерпело неудачу, это произошло только после того, как парламент мобилизовал двенадцать тысяч солдат для его подавления — больше, чем воевало в полуостровной войне). Именно этот уровень подготовки и профессионализма люди Абеля привнесли в Вавилонскую забастовку

130

«Баррикада» происходит от испанского barrica, что означает «бочка», основной строительный блок первых баррикад. Помимо исторического значения, бочки были хорошим материалом для баррикад по нескольким причинам: их было легко перевозить, легко заполнять песком или камнями и легко складывать так, чтобы оставались отверстия для снайперов, расположившихся за ними.

131

Очень важно, что все, что работало на паровой энергии, было в беде. Профессор Ловелл, как оказалось, сделал большую часть своего состояния, превратив паровую энергию из суетливой и сложной технологии в надежный источник энергии, который питал почти весь британский флот. Его великая инновация на самом деле была довольно проста: в китайском языке пар обозначался иероглифом 气 (qì), который также имел значение духа и энергии. Установленный на двигатели, разработанные Ричардом Тревитиком несколькими десятилетиями ранее, он производил потрясающее количество энергии при меньших затратах на уголь. (Исследователи в 1830-х годах изучали возможности применения этой пары совпадений слов в воздушном транспорте, но им не удалось продвинуться далеко, так как воздушные шары либо взрывались, либо улетали в стратосферу).

Это единственное изобретение, как утверждали некоторые, объяснило победу Британии при Трафальгаре. Теперь вся Англия работала на пару. Паровые локомотивы вытеснили многие конные транспортные средства; корабли с паровыми двигателями в основном вытеснили паруса. Но в Британии было очень мало переводчиков с китайского, а все остальные переводчики, за исключением Робина и профессора Чакраварти, были, к сожалению, мертвы или находились за границей. Без планового технического обслуживания паровая энергия не перестала бы работать полностью, но она потеряла бы свою уникальную силу, свою невероятную эффективность, которая ставила британские корабли в лигу, превосходящую все, чего могли достичь американские или испанские флоты.

132

Например, алфавит Бареша, используемый на резонансных прутах, не является строго необходимым для их функционирования; он был создан учеными Вавилона исключительно для того, чтобы его запатентованная резонансная технология оставалась непостижимой для посторонних. По правде говоря, поразительно, насколько искусственно создана видимая нехватка ресурсов в академической среде.

133

Абель принес им поток ужасных новостей. На реке Червелл катер столкнулся с транспортной баржей, когда навигационные системы обоих судов вышли из строя, что привело к образованию парового столпотворения на середине реки. Три человека погибли, оказавшись в ловушке в затопленных каютах. В Иерихоне четырехлетний ребенок был раздавлен под колесами сбившейся с дороги повозки. В Кенсингтоне семнадцатилетняя девушка и ее любовник были заживо погребены, когда руины церковной башни обрушились над ними во время полуночного свидания.

134

В среду столкнулись две телеги, одна из которых была нагружена бочками с отличным бренди. Когда сладкие ароматы вытекли на улицу, небольшая толпа прохожих бросилась зачерпывать бренди руками, и все это было очень весело, пока в драку не вступил человек с зажженной трубкой, превратив улицу в пожар из людей, лошадей и взрывающихся бочек.

135

Газеты всегда называли забастовщиков иностранцами, китайцами, индийцами, арабами и африканцами. (Не обращая внимания на профессора Крафт.) Они никогда не были оксфордцами, они никогда не были англичанами, они были путешественниками из-за границы, которые воспользовались благосклонностью Оксфорда и теперь держали нацию в заложниках. Вавилон стал синонимом иностранного, и это было очень странно, потому что до этого Королевский институт перевода всегда считался национальным достоянием, квинтэссенцией английского языка.

Но Англия и английский язык всегда были больше обязаны бедным, скромным и иностранным, чем хотели признать. Слово vernacular произошло от латинского verna, означающего «домашний раб»; это подчеркивало исконность, домашность vernacular language. Но корень verna также указывал на низменное происхождение языка, на котором говорили сильные мира сего; термины и фразы, придуманные рабами, рабочими, нищими и преступниками — так называемые вульгарные канты — проникли в английский язык, пока не стали его собственным языком. И английский просторечный язык нельзя было правильно назвать отечественным, потому что английская этимология имела корни по всему миру. Альманах и алгебра пришли из арабского языка, пижама — из санскрита, кетчуп — из китайского, а падди (рисовые поля) — из малайского. Только когда образ жизни элитной Англии оказался под угрозой, истинные англичане, кем бы они ни были, попытались изгнать все, что их породило.

136

Пусть ненавидят, лишь бы боялись (лат.).

137

Перевод С. Я. Маршака. — Прим. ред.

138

Но в этом и заключался гений Вавилона. Держа их в изоляции, отвлекая курсовой работой так, что у них не было возможности сформировать связи вне своей группы, он отрезал все пути к значимой солидарности, заставил их так долго верить, что они единственные попали в свою особую паутину.

139

140

Резня в Питерлоо в 1819 году, самым большим непосредственным эффектом которой было спровоцировать правительственное подавление радикальных организаций. Кавалерия бросилась на толпу, агитировавшую за парламентское представительство, раздавив под копытами мужчин, женщин и детей. Одиннадцать человек погибли.

141

Перевод Бориса Архипцева. — Прим. ред.

142

«Вооруженный твоим печальным последним даром — властью умереть!

Твоим валам, суровая судьба, теперь я могу бросить вызов».

(Томас Дэй и Джон Бикнелл, 1775 г.)

143

В романтическом романе белой англичанки Афры Бен «Оруноко», написанном в 1688 году, африканский принц Оруноко убивает свою возлюбленную Имоинду, чтобы спасти ее от насилия английских военных, против которых они восстали. Позднее Оруноко захватывают в плен, привязывают к столбу, четвертуют и расчленяют. «Оруноко» и его театральная адаптация Томасом Саутерном были восприняты в то время как великий роман.

144

Перевод С. А. Жебелева. — Прим. ред.

145

…одной рукой он проложит себе широкий путь на свободу… (лат.) Сенека, О провидении, перевод Т. Ю. Бородай.

146

…умру желанною смертью… (лат.)

Вергилий, Энеида, IV, 660, перевод С. А. Ошерова под ред. Ф. А. Петровского.

Content

Р. Ф. Куанг
ВАВИЛОН,
или НЕОБХОДИМОСТЬ НАСИЛИЯ
Заумная история революции оксфордских переводчиков

Заметка автора о ее представлениях об исторической Англии и в частности об Оксфордском университете

Книга I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Книга II

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Книга III

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Интерлюдия Рами

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Книга IV

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Книга V

Интерлюдия Летти

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Эпилог Виктория

Благодарности

Об авторе

Copyright

Примечания