Какудзо Окакура

Книга чая

© Перевод. И. Родин, 2023

© Перевод стихов. Н. Сидемон-Эристави, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Книга чая

I. Чашка для человечества

Прежде чем стать всеобщим напитком, чай использовался в Китае в VIII в. как лекарственное средство, о нем слагали стихи, а чайные церемонии превратились в изысканное развлечение. В XV в. в Японии его возвысили до религии эстетизма, чаизма (teaism), культа, основанного на восхищении красотой в окружении мерзостей каждодневного существования и несущего с собой чистоту и гармонию, таинства общего милосердия и романтизма общественного устройства. По существу, это поклонение несовершенству, то есть мягкая попытка завершить то, что возможно во всем этом невозможном, которое мы понимаем как жизнь.

Философия чая – это не только эстетизм в обычном значении данного слова, но еще и выражение того общего, что существует между этикой и религией, нашей цельной точкой зрения на человека и природу; это и гигиена, поскольку принуждает к чистоплотности; это и экономический аспект, так как демонстрирует, что простота предпочтительнее вычурности и роскоши; это и моральная геометрия в той мере, в какой она определяет соотношение сил, явлений и предметов во Вселенной. Эта философия представляет истинный дух восточной демократии, потому что превращает всех в аристократов вкуса.

Долгая изоляция Японии от остального мира привела к углубленному самоанализу и оказалась в высшей степени благоприятной для развития чаизма. Жилище и обычаи, одежда и кухня, фарфор, лаки, живопись, даже литература – все подверглось его влиянию. Ни один знаток японской культуры не мог игнорировать его существование. Он пропитывает элегантностью гостиные аристократии, входит в жилища простолюдинов. Наши крестьяне научились составлять цветочные композиции, а даже самые бедные рабочие – приветствовать скалы и водные потоки. В нашей обиходной речи встречается выражение «в нем нет чая», когда мы говорим о ком-то бесчувственном, черством, равнодушном. Про безудержного эстета, который, не обращая внимания на то, что его личная драма сиюминутна, ведет себя несдержанно, предается безумству чувств, мы говорим, что в нем «слишком много чая».

Иностранцу может показаться это весьма необычным: что за буря в чайной чашке! – но когда мы поразмыслим над тем, как все-таки мала чаша радостей человеческих, как быстро наполняется она слезами, как легко осушается до дна в нашей невосполнимой жажде бесконечного, тогда не будем осуждать себя за то, что придаем так много значения чайной чашке. Поклоняясь Бахусу, мы слишком легко приносим жертвы, даже преображаем кровавый образ Марса. Почему бы не сконцентрироваться на королеве камелий и не насладиться теплой волной сочувствия, исходящего от ее алтаря? В жидком янтаре, который наполняет чашку из костяного фарфора, посвященному может открыться сладость сдержанности Конфуция, острота Лао-Цзы и неземные ароматы самого Будды Шакьямуни.

Те, кто не может ощутить ничтожество великого в себе, не всегда способны заметить величие ничтожества в других. Средний представитель Запада в своем лощеном самодовольстве увидит в чайной церемонии лишь очередной пример из тысячи и одной странности, которые для него определяют привлекательность и инфантилизм Востока. Он был готов рассматривать Японию как варварскую страну, пока она доставляла удовольствие своими изысканными мирными искусствами, но после того, как Страна восходящего солнца устроила массовую бойню на полях сражений в Маньчжурии, стал называть ее цивилизованной. В последнее время было опубликовано множество комментариев к кодексу самурая – искусству смерти, который заставляет наших солдат ликовать, когда они приносят себя в жертву, и почти никакого внимания не было проявлено к чаизму, который так много говорит о нашем искусстве жизни. Пусть лучше мы останемся варварами, если наше желание превратиться в цивилизованных будет основываться на отвратительном воспевании войны. Придется дожидаться того момента, когда нашему искусству и идеалам будет оказано должное уважение.

Когда же Запад начнет понимать Восток или хотя бы попытается понять? Мы, азиаты, часто приходим в ужас от странной паутины, сотканной из фактов и фантазий, касающихся нас. Нас изображают как неких существ с измененным из-за благовоний лотоса сознанием. Это не что иное, как бессильный фанатизм или какой-то иной вариант низменного сладострастия. Индийская духовность осмеивается как невежество, китайская рассудительность – как глупость, японский патриотизм – как результат фатализма. Говорилось даже, что у нас низкая чувствительность к боли и ранениям за счет примитивности нашей нервной организации!

Да и почему бы не развлечься на наш счет? Но Азия возвращает комплимент. Появится и другая пища для веселья, если вы узнаете, что мы придумываем и пишем о вас. Тут есть и великолепные виды на будущее, и неосознанное почтение, и молчаливое негодование в адрес всего нового и неопределенного. Вас перегружают достоинствами, чересчур рафинированными, чтобы им завидовать, и обвиняют в преступлениях чересчур карикатурных, чтобы их осудить. Еще в глубокой древности наши писатели – мудрые люди, если кто знает – шокировали мир сообщениями, что вы прячете где-то под своей одеждой покрытые густой шерстью хвосты и на завтрак порой едите фрикасе из новорожденных младенцев! Мало того, у нас имелось и кое-что похлеще: мы привыкли относиться к вам как к самым непрактичным представителям человеческой расы на земле, потому что вы учили тому, чего никогда не делали сами.

Среди нас подобные недоразумения быстро разрешались. Торговля открыла дорогу европейским языкам в восточные порты. Молодые люди из Азии толпами отправляются в западные колледжи в погоне за современным образованием. Наше понимание не проникает в глубь вашей культуры, но мы, во всяком случае, хотим учиться. Некоторые из моих соотечественников слишком усердно перенимали ваши обычаи и правила этикета, полные иллюзий, что, покупая жесткие воротнички и шелковые цилиндры, они приобретают достижения вашей цивилизации. Жалкие и не вызывающие ничего, кроме презрения, в своей манерности они доказывают тем самым, что мы готовы на коленях ползти на Запад. К сожалению, отношение Запада неблагоприятно для понимания Востока. Христианские миссионеры приходят, чтобы транслировать, а не воспринимать. Ваши сведения базируются на скудных переводах мизерного количества произведений нашей необъятной литературы, если не на недостоверных анекдотах каких-то заглядывавших к нам путешественников. Весьма редко случается, когда такие литераторы, как обладающий рыцарственным пером Лафкадио Хирн[1] или автор трактата «Шесть систем индийской философии» М. Мюллер (р. 1823) оживляют темноту Востока, изображая наши реальные чувства.

Возможно, своим многословием я обнаруживаю невежество в отношении чайного культа. Вежливость требует, чтобы вы говорили лишь то, что от вас ожидают, и не более, но я не отношусь к слишком уж совестливым чаистам. Взаимное непонимание между новым и старым принесло уже столько вреда, что можно даже не извиняться за ту каплю, что добавляется во благо улучшения взаимопонимания. Начало XX в. будет избавлено от зрелища кровавой войны, если Европа снизойдет до того, чтобы узнать Азию лучше. Какие ужасные последствия для всего человечества заключены в высокомерном пренебрежении к восточным проблемам! Европейский империализм, который не гнушается лить слезы по «желтой жемчужине», не хочет понять, что в Азии тоже может пробудиться жестокость по отношению к «белым несчастьям». Можете высмеивать нас за то, что в нас «слишком много чая», а разве мы не можем считать, что у вас на Западе, в вашем устройстве, «нет чая» вообще?

Давайте сделаем так, чтобы континенты перестали набрасываться друг на друга с эпиграммами, и будем печальнее, если не мудрее, в достижении взаимной выгоды на половине полушария. Наше развитие шло разными курсами, и тем не менее нет причины, почему мы не можем дополнять друг друга. Вы осуществляете экспансию вширь, расплачиваясь за это общей агрессией; мы творим гармонию, которая слаба перед ее лицом. Можете ли вы поверить в то, что Восток в определенном смысле куда состоятельнее Запада?

Довольно странно, что человечество встречается пока в чайной чашке. Это единственная азиатская церемония, которая удостаивается вселенского пиетета. Белый человек с усмешкой воспринимает нашу религию, нашу мораль, но без колебания принимает в руки чашку с коричневым напитком[2]. Чай во второй половине дня сегодня стал важной составляющей западного общества. В тихом позвякивании блюдца о поднос, в мягком шуршании женского гостеприимства, в общем разговоре о сливках и сахаре – во всем этом мы видим культ чая, который для нас существует вне всяких сомнений. Философская сдача гостя на милость судьбы, которая зависит исключительно от качества заварки, свидетельствует о том, что в данном простом случае дух Востока одержал верх.

Считается, что самое раннее упоминание о чае в европейских документах было найдено в отчете арабского путешественника, в котором сообщалось, что после 879 г. главным источником дохода в Кантоне была пошлина на соль и чай. Марко Поло фиксирует случай отставки китайского министра финансов в 1285 г. из-за того, что тот произвольно повысил пошлину на чай[3]. Это была эпоха Великих открытий[4], когда европейцы стали больше узнавать о Дальнем Востоке. В конце XVI в. голландцы привезли к себе новость, что на Востоке из листьев кустарника приготовляют приятное питье. Путешественники Рамузио (1559), Алмейда (1576), Маффено (1588), Тарейра (1610) также упоминают о чае. В 1610 г. корабли Голландской Ист-Индской компании привезли первый чай в Европу. Во Франции о нем узнали в 1636 г., до России он добрался в 1638-м[5], Англия восторженно приветствовала его в 1650-м: «Это прекрасный тонизирующий напиток, одобренный врачами».

Как и все новое и прекрасное, популяризация чая столкнулась с сопротивлением. К ярым противникам чая принадлежал Генри Сэвил[6], который назвал сам процесс употребления напитка грязным обычаем. Джонас Хенвей («Очерк о чае», 1756) в вину напитку поставил низкорослость: заявил, что после употребления чая мужчины теряют в росте и привлекательности, а женщины – свою красоту[7]. Сначала цена (примерно 15–16 шиллингов за фунт) мешала популяризации чая и превратила его потребление в «привилегию высокого обращения и развлечения, предназначенных для принцев и вельмож». Однако назло подобным препонам обычай пить чай распространился с удивительной быстротой. В первой половине XVIII в. лондонские кофейни на самом деле превратились в чайные, в места, посещаемые такими остряками, как, например, Джозеф Аддисон[8] и Ричард Стил[9], приятно проводившими время за «чайным блюдцем». Напиток очень скоро превратился в жизненную необходимость, а стало быть – облагался налогом. В этой связи мы напоминаем о том, сколь важную роль это сыграло в современной истории. Американская колония отказывалась выступать против метрополии, пока человеческое терпение не дало сбой под тяжестью налогов, которыми обложили чай. Американская независимость ведет отсчет с того момента, когда ящики с чаем побросали в воды Бостонской гавани[10].

Во вкусе чая присутствует неуловимый шарм, который делает его неотразимым и достойным идеализации. Западные юмористы тут же начали смешивать благоухание своих мыслей с его ароматом. В нем не было ни надменности вина, ни самоуверенности кофе, ни жеманной невинности какао. Уже в 1711 г. «Спектейтор» писал: «По этой причине особым образом мне хотелось бы порекомендовать свои размышления всем приличным семьям, которые, отложив дела, каждое утро уделяют час времени чаю и хлебу с маслом, и на полном серьезе посоветовать ради их благополучия приказывать пунктуально подавать себе эту газету и сделать ее составной частью чаепития». Сэмюэл Джонсон[11] описывал себя как «стойкого и бесстыдного любителя выпить чаю, который за двадцать лет разбавлял свою еду только настоем этого обворожительного растения, который развлекает себя чаем по вечерам, чаем утешает себя в полночь и с чаем встречает утро».

Чарлз Лэм[12], открытый сторонник чая, озвучил истинную ноту, которую уловил в чаизме, когда написал, что величайшее наслаждение из известных ему – это сделать доброе дело, но тайно, и узнать об этом случайно. Чаизм – это искусство скрывать красоту, которую ты можешь обнаружить, или предположить, что никогда не осмелишься ее открыть. А еще это возвышенный секрет умения посмеяться над собой, спокойно и без купюр, чем, собственно, и является юмор сам по себе: философской улыбкой. В этом смысле всех истинных юмористов можно было бы назвать чайными философами – Теккерея, к примеру, и, конечно, Шекспира[13]. Поэты эпохи декаданса (когда мир не находился в эпохе декаданса?) через свой протест против материализма открыли дорогу к чаизму. Возможно, в наши дни это превратилось в скромное созерцание несовершенства, в котором Запад и Восток смогут взаимно утешиться.

Даосисты утверждают, что во времена великого начала Не-Начал Дух и Материя встретились в смертельной схватке. В конце концов, Желтая империя отпраздновала свой триумф над Шуюном, демоном темноты и подземелья. В смертельной агонии этот колосс ударился головой о солнечный свод и разбил вдребезги нефритовый голубой купол. Звезды сдвинулись со своих мест, Луна бесцельно бродила по пустынным расщелинам ночи. В отчаянии желтый император попытался починить небеса[14], но все было напрасно. И тут на краю Восточного моря появилась королева, с хвостом дракона и в ослепительных огненных доспехах, божественная Ниука, голову которой украшали рога. В котле она сварила пятицветную радугу и восстановила китайское небо. Но также известно, что Ниука забыла заделать две крохотные трещины в голубом небесном своде. Это стало началом дуализма в любви – две души перемещаются в пространстве и не могут обрести покой, пока не найдут друг друга и не дополнят Вселенную. Каждый заново строит свои небеса надежды и мира.

Небо современного человечества действительно разбито в циклопической битве за богатство и власть. Мир пробирается на ощупь во тьме эгоизма и пошлости. Нечистая совесть покупает знания, добро совершают ради выгоды. Восток и Запад, как два дракона, которых бросили в бурное море, тщетно стараются добыть жемчужину жизни. Нам опять нужна Ниука, чтобы преодолеть великое опустошение; мы ждем великого Аватара. А пока давайте сделаем глоток чаю. Закатное солнце освещает бамбуковые заросли, фонтаны сладко журчат, шелест сосен отзывается в шуме нашего чайника. Давайте помечтаем об исчезновении и задержимся среди прекрасной глупости вещей.

II. Школы чая

Чай нуждается в руке мастера, который выведет на свет его самые благородные качества и превратит в произведение искусства. Есть чай хороший и плохой, как есть шедевры и копии, оригиналы и подделки. Не существует какого-то единого рецепта для приготовления совершенного чая, как не существует правил для создания гениального произведения живописи. Каждая подготовка листьев обладает своей индивидуальностью, особым родством с водой и жаром, воспоминаниями, передаваемыми по наследству, своей манерой поведать историю. В чае всегда должна присутствовать истинная красота, хоть мы особо и не страдаем от того, что общество упорно не желает признавать этот простой и фундаментальный закон для искусства и для жизни. Ли Цинчжао, китайский поэт эпохи Сун (960–1279), с печалью отмечал, что современный мир уродуют три прискорбные тенденции: когда талантливую молодежь портят неправильным образованием; когда происходит деградация изящной живописи из-за вульгарного восхищения ею, когда неправильно приготовленный прекрасный чай превращается в помои[15].

У чая, как и у искусства, есть свои периоды и свои школы. В его эволюции можно грубо выделить три основных этапа: вареный чай, взбитый и заваренный. Наши современники принадлежат к последней школе. Эти несколько методик оценки напитка определяют дух эпохи, когда они превалировали. Всю жизнь нас сопровождает экспрессия, неосознанные действия всегда выдают наши глубинные мысли. Конфуций говорил, что «человек ничего не скроет». Возможно, мы слишком часто приоткрываем себя в мелочах, потому что в нас нет ничего такого, что стоит скрывать, истинно великого. Мелким происшествиям повседневности или комментариям о расовых идеалах придается такое же значение, как высшим достижениям философии или поэзии. Различия в выборе любимых сортов говорят о групповых предпочтениях разных эпох и разных национальностей в Европе. Точно так же чай-идеалы характеризуют разные настроения в культуре Востока. Плиточный чай, который варили, порошковый, который взбивали, и листовой, который заваривали, – все это отчетливый след эмоционального всплеска китайских императорских династий Тан, Сун и Мин. Если воспользоваться терминологией классификации искусства, вызывавшей в свое время многочисленные нарекания, мы могли бы соответственно выделить три школы чая: классическую, романтическую и натуралистическую.

Чай, как растение, происходит из южных районов Китая и издавна был хорошо известен местным ботаникам и целителям. О нем упоминают классики разных эпох, которые высоко ценили чай за способность снимать усталость, услаждать душу, укреплять волю, а также восстанавливать зрение. Его, настоянный, принимали не только определенными порциями внутрь, но очень часто использовали в виде примочек, чтобы облегчить ревматические боли. Даосисты считали чай важным ингредиентом эликсира бессмертия. Буддисты широко использовали его против сонливости во время своих многочасовых медитаций.

К IV–V вв. чай становится любимым напитком обитателей долины реки Янцзы. Примерно в то же время для его обозначения появляется дошедший до наших времен иероглиф «ча», явное искажение классического «тоу». В стихах поэтов южных династий мы находим следы их пылкого обожания «напитка из текучего нефрита». В то время императоры пользовались редкими рецептами приготовления чайного листа для награждения своих высокопоставленных министров в знак признания их особых заслуг, но способ употребления чая тогда поражал своим примитивизмом: сначала листья распаривали, затем толкли в ступе, формировали из них лепешку, а потом варили вместе с рисом, имбирем, солью, апельсиновыми корками, специями, молоком, а иногда даже репчатым луком![16] Такой обычай сохранился до наших дней среди тибетцев и различных монгольских племен, которые готовят из этих ингредиентов весьма специфический на вкус сироп. Традиция класть в чай ломтики лимона пришла от китайских караванщиков и жива до сих пор.

Потребовался гений династии Тан, чтобы избавить чай от приземленного статуса и привести к окончательной идеализации. В середине VIII в. с поэтом Лу Юем[17] у нас явился первый апостол чая. Он родился во времена, когда буддизм, даосизм и конфуцианство пытались прийти к взаимному синтезу. Пантеистический символизм тех времен настоятельно требовал появления личности, которая сумела бы отразить Вселенную в индивидуальности. В чайной церемонии поэт Лу Юй увидел те же самые гармонию и порядок, что пронизывают все существующее в мире. После того как в своем знаменитом произведении он сформулировал чайный канон, с того момента он был признан богом-покровителем китайских торговцев чаем.

«Чайный канон» состоит из десяти глав в трех книгах. В первой главе содержатся рассуждения о природе чая как растения, во второй – о методах сбора чайного листа, в третьей – об отборе листьев. По мнению автора, листья самого высокого качества должны «сминаться, как кожаная обувь монгольских всадников, свиваться, как подгрудок у мощного вола, развертываться, как туман, поднимающийся из ущелья, блестеть, как озеро, тронутое ветерком, сохранять легкую влажность и мягкость, как плодородная земля после дождя».

Четвертая глава посвящена перечислению и описанию двадцати четырех участников «чайной свиты», начиная с сосуда на трех ножках и кончая бамбуковым сундуком для хранения всех этих предметов. Тут заметна склонность Лу Юя к символизму даосского толка. В этой связи также интересно отметить влияние чая на китайскую керамику. Хорошо известно, что история фарфора из Поднебесной начиналась с попыток воспроизвести изысканные оттенки нефрита, и закончилось это тем, что в эпоху Тан на юге страны появилась голубая глазурь, а на севере – белая. Лу Юй считал голубую глазурь идеальной для чайной чашки, потому что она придавала дополнительный зеленоватый оттенок напитку, в то время как белая – розоватый, что было проявлением безвкусия. Это все потому, что он употреблял плиточный чай. Позже, когда вошел в употребление порошковый чай, мастера стали отдавать предпочтение тяжелым чашкам сине-черного и темно-коричневого цветов. При династии Мин с ее заварочным чаем стали популярны легкие чашки из белого фарфора.

В пятой главе Лу Юй описывает способы приготовления чая, исключив все ингредиенты, кроме соли, и подробно рассматривает самый дискутируемый вопрос – о выборе воды и уровне ее кипячения. По его мнению, вода из горных источников самая лучшая, за ней следует речная и родниковая вода. Кипячение проходит три стадии: сначала мелкие, размером с рыбий глаз, пузырьки воздуха, поднимаются на поверхность, потом уже похожие на прозрачные бусины крутятся в фонтане и наконец вода вздымается волной. Плиточный чай разогревают над огнем до тех пор, пока не станет мягким и пластичным, потом растирают между двумя слоями тонкой бумаги. Соль кладут на первой стадии кипячения, на второй – чай, а на третьей в котелок доливают ковш холодной воды, чтобы осадить чай и оживить «молодость воды». Затем напиток разливают по чашкам и пьют. О, нектар! Прозрачные чаинки зависают в чашке, как чешуйчатые облака на ясном небе, или плавают, как водяные лилии в изумрудном потоке. Именно о таком напитке писал Лу Тон, один из знаменитых танских поэтов: «Первая чашка увлажняет мне губы и горло, вторая – разбивает мое одиночество, третья – обыскивает мое бесплодное нутро, но находит только пять тысяч томов странных иероглифов, четвертая – вызывает легкую испарину, все дурное в жизни утекает через поры, с пятой чашкой приходит очищение, шестая зовет меня в царство бессмертных, седьмая… – Ах, больше не могу! Я только чувствую прохладное дыхание ветра, который вздымается в моих рукавах. Где тут гора бессмертных Пэнлай? Я перенесусь туда вместе с ветром».

В остальных главах трактата автор указывает на вульгарность повседневных способов чаепития, рассказывает о прославленных любителях чая, описывает знаменитые чайные плантации Китая, делится возможными вариантами сервировки чая, а также прилагает изображения чайной посуды и сопутствующей утвари. К сожалению, последняя глава была утеряна.

Появление «Чайного канона» в то время должно было произвести серьезное впечатление. Лу Юй был дружен с самим императором Дайцзуном (763–770), что только усиливало его популярность и увеличивало число последователей. Некоторые особо изощренные утверждали, что могут отличить чай, приготовленный самим Лу Юем, от напитка его учеников. Один из высокопоставленных чиновников обессмертил свое имя тем, что не смог отличить чай великого мастера и отказался его пить.

Во времена династии Сун в моду вошел взбитый чай, что привело к появлению второй школы чая. Листья измельчали на небольшой каменной мельнице до состояния порошка, потом взбивали в горячей воде маленьким веничком, сделанным из расщепленного бамбука[18]. Это внесло некоторые изменения в список утвари, представленный в свое время Лу Юем, а также в способ выбора листьев. Соль исключили навсегда. Восторг в отношении чая у людей эпохи Сун не знал границ. Любители чая соперничали друг с другом, разрабатывая новые варианты приготовления напитка, регулярно устраивались состязания, на которых определяли победителя. Император Хуэйцзун (1101–1124), который был слишком большим художником, чтобы стать достойным правителем, тратил огромные деньги на приобретение редких сортов чая и даже написал труд о двадцати разновидностях этого растения, среди которых особо выделил белый чай, как сорт редчайшего и самого изысканного качества.

Чай-идеалы современников династии Сун, как и воззрения на жизнь, отличались от идеалов их предшественников. Это была попытка актуализировать то, чему раньше придавалось символическое значение. Для неоконфуцианского сознания было характерно представлять, что космические законы не отражаются в мире отдельной личности, а отдельная личность и есть сам космический закон. Вечность сиюминутна, Нирвана всегда находится в пределах достижимого. Даосская идея, что бессмертие заключено в непрестанном изменении, проникло во все направления умственной деятельности. Стал интересен процесс, а не поступок. Процесс завершения, а не завершенность, – вот что было жизненно важным. Человек, таким образом, обращался лицом к природе. Новое значение приобретало искусство жить. Чай переставал быть поэтической формой времяпрепровождения, зато становился способом заняться самореализацией. Ван Юйчэн[19] восхвалял чай, который «наполняет душу, словно в ответ на прямую просьбу, и его деликатная горечь напоминает послевкусие от хорошей беседы». Су Дунпо[20] писал о силе незапятнанной чистоты, заключенной в чае, которая бросает вызов разложению как реальный добродетельный человек. Среди буддистов южной секты дзэн, которая впитала в себя так много даосских доктрин, возник подробно расписанный ритуал. Монахи собирались перед изображением Бодхидхармы и пили чай из простых чаш, придерживаясь правил, которые полагается соблюдать при осуществлении таинства. Этот самый ритуал развился в настоящую чайную церемонию в Японии в XV веке.

К сожалению, неожиданное нашествие монгольских племен в XIII веке обернулось опустошением и завоеванием Китая, подпавшего под варварскую власть Юаньских императоров, которые уничтожили все плоды сунской культуры. Местная династия Мин предприняла попытку восстановить страну, но в середине XV в. столкнулась с внутренними проблемами, и к XVII Китай вновь попал под власть чужеземцев, на этот раз маньчжуров. Поведение и обычаи изменились, не оставив и следов от прежних времен. Про порошковый чай полностью забыли. Мы наткнулись на одно высказывание из эпохи Мин, автор которого пытался вспомнить, как выглядел веничек для взбивания чая, о котором он прочитал в классическом произведении времен династии Сун. Теперь чай готовили, заваривая листья в горячей воде в чайнике или прямо в чашке. Именно потому, что в Европе стало известно о чае лишь на закате династии Мин, западный мир ничего не знал о старых способах чаепития.

И в новые времена китайский чай хоть и остается напитком восхитительным, но далеко не идеальным. Из-за бедствий, постигших его страну, чай лишился способности придавать жизни смысл, стал современным, то есть лишенным чар, потерял ту возвышенную веру в иллюзию, которая творила вечную молодость и питала силами поэтов и мудрецов. Он эклектично и вежливо воспринял традиции Вселенной. Он заигрывает с природой, но не снисходит до того, чтобы завоевать ее или служить ей. Листовой чай иногда прекрасен своим ароматом, похожим на цветочный, но романтизма, присущего танским и сунским церемониалам, в его чашке не найти.

Япония, которая шла по стопам китайской цивилизации, была знакома с чаем на всех трех его этапах. Мы читаем, как уже в 729 г. император Сёму в своем дворце в Нара устроил чаепитие для сотни монахов. Чайные листья, вероятно, привез его посол при танском дворе. Приготовили чай по тогдашней моде. В 801 г. монах Сайтё привез по возвращении на родину несколько семян и посадил их. В последующие века обрели известность многие чайные сады, так что аристократия и духовенство наслаждались напитком. Сунский чай добрался до нас в 1191 г., когда Эйсай вернулся после изучения южной школы дзэн. Новая порция семян, которую он привез с собой, была удачно посеяна в трех местах, в том числе близ Киото, в Удзи, который дал имя лучшему чаю в мире. Южная ветвь дзэн распространялась с поразительной быстротой, а заодно с ней чайный ритуал и чайные идеалы периода Сун. К XV в. под покровительством сёгуна Асикага Ёсимаса чайная церемония полностью устоялась и превратилась в независимое, светское действо. С этого времени чаизм полностью утвердился в Японии. Использование заварочного чая позднего Китая – явление у нас относительно недавнее: стало известно с середины XVII в. Заварочный чай заменил порошковый в общем употреблении, но не вытеснил полностью: порошковый сохранил свои позиции как чай из чаев.

Именно в японской чайной церемонии мы видим кульминацию чайных идеалов. Наше успешное сопротивление монгольскому вторжению в 1281 г. дало возможность продолжать движение, начатое в эпоху Сун и так безжалостно прерванное в Китае набегом кочевников. С нами чай стал не просто идеализацией формы его питья, а превратился в религию искусства жить. Напиток поднялся до уровня, на котором начинается поклонение чистоте и утонченности, осуществляется священная функция, когда хозяин и гость соединяются в нем, чтобы обрести всеобъемлющее земное блаженство. Чайная комната превращается в оазис в безотрадной пустыне утекающей жизни, где усталые путники могут встретиться, чтобы утолить жажду от всеобщего источника искусства взаимопонимания. Церемония – это импровизированная драма, интрига которой соткана вокруг чая, цветов, живописи. Никакое цветовое пятно не должно нарушать общий тон чайной комнаты, звук – ритм передвижения вещей, жест – гармонии движений, слово – единства окружающей обстановки; все телодвижения должны быть простыми и естественными – такова главная цель чайной церемонии. И что удивительно – этого удавалось достичь. За всем скрывалась утонченная философия. Чаизм представлял собой изменившийся внешне даосизм.

III. Даосизм и дзэн-буддизм

Связь дзэн-буддизма с чаем вошла в поговорку. Мы уже отмечали, что чайная церемония стала развитием дзэн-ритуала. Имя Лао-Цзы, основателя даосизма, также тесно ассоциируется с историей чая. В китайской литературе, касающейся происхождения традиций и обычаев данной философской школы, утверждается, что церемония предложения чая гостю началась с Гуаньинь – богини милосердия и почитательницы Лао-Цзы, которая, встретив его у ворот Хань, преподнесла старому философу чашу с золотистым эликсиром. В будущем мы еще обсудим аутентичность этой легенды, которая, однако, ценна тем, что подтверждает раннее использование даосистами данного напитка. Наш интерес к даосизму и дзэн-буддизму определяется большей частью теми идеями, касающимися жизни и искусства, которые вошли в плоть и кровь чаизма.

Достойно сожаления, что до сих пор не существует адекватного описания даосских и дзэн-буддийских доктрин на любом из иностранных языков, хотя для этого и предпринимались некоторые попытки.

Перевод всегда измена. Как отмечали авторы эпохи Мин, в лучшем случае он может показать лишь изнанку парчи – вот вам все нити, все узелки, но нет даже намека на цвета и общий рисунок. Но, в конце концов, что можно с легкостью извлечь из величайших доктрин? Мудрецы древности никогда не придавали своим учениям систематической формы и говорили парадоксами, потому что боялись сказать полуправду. Начинали свои беседы как глупцы, а заканчивали тем, что делали своих слушателей мудрецами. Сам Лао-Цзы, обладавший оригинальным чувством юмора, говорил: «Если бы люди с самым заурядным умом услышали про Дао, то расхохотались бы. Это не было бы Дао, если бы они не засмеялись над ним».

Значение иероглифа «дао» – дорога[21]. Его не один раз переводили как «путь», «абсолют», «закон», «природа», «верховная причина», «обычай». Нельзя сказать, что все эти интерпретации неправильны, потому что использование данного термина даосистами отличается в зависимости от темы обсуждения. Лао-Цзы так говорил об этом: «Существует нечто, что включает в себя все. Оно родилось до того, как появились небо и земля. Такое молчаливое! Такое одинокое! Оно остается само по себе и не подвержено изменениям. Оно обращается без опасности для самого себя и является матерью Вселенной. Я не знаю его имени и поэтому назвал «дорогой». С неохотой я еще называю его бесконечностью. Бесконечность – это мимолетность, а мимолетность – это исчезновение, а исчезновение – это возвращение».

Дао скорее «переход», чем «дорога». Это душа космического чередования – вечное движение, при котором происходит возврат к началам, чтобы затем произвести новые формы. Дао отталкивается от самого себя, как дракон – любимый символ даосистов. Оно сворачивается и разворачивается, как облако. О Дао можно говорить как о великом осуществлении перехода. Субъективно говоря, это настроение Вселенной, абсолют в своей относительности.

Необходимо помнить в первую очередь, что даосизм, как и его законный наследник дзэн-буддизм, представляет индивидуалистическое направление в южно-китайской мысли в противовес коллективизму Северного Китая, который выражает себя в конфуцианстве. В Срединном государстве, огромном, как Европа, существовали групповые отличительные особенности, территориально связанные с районами двух великих рек, которые пересекают его: Янцзы и Хуанхэ. Даже до сегодняшнего дня, после многовековых попыток унификации, жители Южного Китая по образу мыслей и верований значительно отличаются от своих северных собратьев, примерно как латиняне от тевтонов. В древние времена, когда общение было намного труднее, чем сейчас, а в особенности в период феодальной раздробленности, эта разница в образе мыслей казалась особенно очевидной. Искусство и поэзия тех, кто дышал одной атмосферой, совершенно отличались от искусства и поэзии других. У Лао-Цзы и его последователей, а также у Цюй Юаня, предтечи плеяды поэтов, воспевавших красоты Янцзы, мы находим проявления идеализма, совершенно несовместимого с этическими понятиями прозы, принадлежавшей современным им писателям с Севера. Лао-Цзы жил за пять веков до начала христианской эры.

Зародыш умственных построений, характерных для даосистов, можно обнаружить задолго до прихода Лао-Цзы, недаром получившего прозвище «Длинные Уши»: древние письменные памятники Китая, в особенности «Книга перемен», предваряли его мысли. Но величайшее уважение вызывают законы и обычаи этого классического периода китайской цивилизации, кульминацией которого явилось установление династии Чжоу в XVI в. до н. э., которая поддержала подконтрольное развитие индивидуализма надолго вперед, вплоть до распада Чжоу на несколько независимых царств, что способствовало дальнейшему бурному расцвету свободомыслия. Лао-Цзы и Чжуан-Цзы оба были южанами и величайшими представителями Новой школы. С другой стороны, Конфуций с его многочисленными последователями стремился сохранить унаследованные традиции. Даосизм невозможно понять без определенных знаний о конфуцианстве и наоборот.

Мы уже говорили, что даосский абсолют является относительным. В этических проблемах даосисты руководствовались законом и общественными моральными нормами, для них «хорошее» и «плохое» были всего лишь родственными понятиями. Формулировка всегда является ограничением – термины «неподвижный» и «неизменный» обозначают остановку в развитии. Упомянутый уже Цюй Юань говорил: «Мудрецы двигают мир». Наши стандарты морали выработаны в соответствии с прошлыми нуждами общества – но всегда ли общество остается тем же самым? Соблюдение общественных традиций включает в себя постоянное принесение индивидуального в жертву государству. Образование, для того чтобы поддерживать иллюзии, поощряет определенные виды невежества. Людей учат не истинной добродетели, а всего лишь умению вести себя пристойно. Мы безнравственны, потому что страшимся осознать себя. Мы никогда не прощаем других, потому что понимаем, что сами дурны; мы баюкаем в себе совесть, потому что боимся сказать другим правду о себе; мы прячемся за гордость, потому что боимся сказать правду самим себе. Как можно всерьез относиться к миру, когда этот мир настолько смешон и нелеп! Дух меновой торговли чувствуется повсеместно. Честь и непорочность! Посмотрите, как торговец распродает в розницу Бога и истину. Кто-то может купить даже так называемую «религию», которая всего лишь является общественной моралью, благословляемой цветами и музыкой. Очистите церковь от всех ее аксессуаров, и что останется? Тем не менее вера пышно цветет за абсолютно ничтожную цену – требуется лишь молитва о пропуске на небеса, о сертификате на гражданство среди почтенных. Быстро спрячься между множеством таких же, и если твоя реальная полезность очевидна для мира, ты будешь сразу востребован на людском аукционе. Почему мужчины и женщины так любят рекламировать себя? Не является ли это остаточным инстинктом, приобретенным во времена рабства?

Зрелость идеи скорее проявляется в силе, в способности прорваться сквозь существующий на данный момент образ мыслей, чем в возможности доминировать над возникающими потом движениями. Даосизм был активной силой во времена династии Цинь, целой эпохи унификации страны, из которой мы получили название – Китай. Было бы интересно проследить, как он влиял на мыслителей того времени – математиков, законников, летописцев, мистиков и алхимиков, на более поздних поэтов, воспевавших реку Янцзы. Нам ни в коем случае нельзя забывать о тех, кто размышлял над существованием реальности, кто, например, сомневался в том, что эта белая лошадь реально существует, потому что она белая или потому что сильная, а также тех любителей бесед времен шести династий, которые, как и философы дзэн-буддизма, наслаждались дискуссиями о чистоте и об абстрактном. Но главным образом, нужно выразить почтение даосизму за то, что он так много сделал для формирования китайского характера, придав ему определенный запас прочности, чтобы сохранять и улучшать себя, сделав его «хранящим тепло, как нефрит». Китайская история полна примеров, когда приверженцы даосизма – принцы или отшельники – добивались неоднозначных и интересных результатов, осваивая учение. Такой рассказ мог содержать наставления на фоне забавной истории и что-то веселое. Он мог быть хорошо сдобрен анекдотами, аллегориями, афоризмами. Мы могли бы насладиться беседой с общительным императором, который не умер, потому что никогда не жил, или оседлать ветер вместе с Ле-Цзы[22] и обнаружить, что все стихло, потому что мы и есть сам ветер. Даже в такой гротесковой апологии даосизма, с которой мы встречаемся в Китае в наши дни, мы можем наслаждаться буйством фантазии, невозможной в других культах.

Но основной вклад, который даосизм привнес в азиатскую жизнь, был сделан в области эстетики. Китайские историки всегда напоминали, что даосизм – это «искусство присутствовать в мире», потому что имеет дело с сочетанием «настоящее – мы сами». Это в нас Бог встречается с природой, а вчера отделяется от завтра. Настоящее является перемещающейся Бесконечностью, узаконенной сферой относительного. Относительность стремится к адаптации, а адаптация – это искусство. Искусство жить заключается в постоянной адаптации к окружающему миру. Даосизм воспринимает окружающий мир таким, какой он есть, в отличие от конфуцианства и буддизма, которые пытались увидеть красоту в нашем мире, полном горя и страданий. Аллегория времен Сун о трех мудрецах, которые пробуют уксус, с восхитительной выразительностью объясняет разницу между тремя философскими доктринами. Однажды Шакья-Муни, Конфуций и Лао-Цзы остановились перед кувшином с уксусом – символом жизни, и каждый из них сунул палец в кувшин, чтобы попробовать его на вкус. Реалист Конфуций нашел его кислым, Будда – горьким, а Лао-Цзы – сладким.

Даосисты утверждают, что драматургия жизни может стать куда интереснее, если каждый будет оберегать гармонию. Поддерживать пропорциональность вещей и давать место другим, не теряя собственной позиции, – вот в чем секрет успеха земной драмы. Нам нужно знать всю пьесу целиком для того, чтобы правильно сыграть свою роль; концепцию цельности нельзя упускать из виду, когда речь заходит об индивидуальном. Лао-Цзы иллюстрирует это своей любимой метафорой о пустоте. Он утверждает, что только в пустоте заключена истинная сущность. Реальность комнаты, например, обнаруживается в свободном пространстве, заключенном между крышей и стенами, а не в крыше и стенах. Полезность кувшина для воды определяется пустотой, которая может быть заполнена водой, а не формой кувшина или материалом, из которого он изготовлен. Пустота – могущественна, потому что может вместить в себя все. В пустоте любое движение становится возможным. Тот, кто может превратить себя в пустоту, чтобы любой смог свободно войти в нее, превратится в хозяина любой ситуации. Целое всегда может доминировать над частью.

Такие даосские идеи оказали огромное влияние на все наши теории действия, даже на фехтование и борьбу. Джиу-джитсу[23], японское искусство самозащиты, обязано своим именем одному отрывку из «Дао Дэ Цзин»[24]. В джиу-джитсу боец старается вытянуть все силы из противника и вымотать его отсутствием сопротивления, пустотой, при этом сберегая собственные силы, чтобы одержать победу в последней схватке. Важность этого принципа для искусства иллюстрируется ценностью намека. Оставляя что-то недосказанным, автор дает зрителю шанс дополнить идею, и, таким образом, великое произведение привлекает ваше неотрывное внимание, пока вам не покажется, что вы стали частью шедевра. Существующая пустота предназначена для вас, чтобы вы вступили в нее, и наполнили ее до краев своим эстетическим чувством.

Тот, кто сумел превратить себя в художника искусства жить, стал настоящим человеком даосизма. При рождении он вступает в мир снов, чтобы пробудиться к реальности только в момент смерти. Он умеряет свою собственную яркость для того, чтобы сливаться с заурядностью других. Он делает все «с неохотой, словно переходит водный поток зимой; он колеблется, как тот, кто боится соседей; он дрожит, будто лед, который вот-вот начнет таять; он непритязательный, как кусок дерева, из которого еще ничего не вырезали; свободный, как долина; бесформенный, как бушующая вода». Для него нет ничего важнее в жизни, чем жалость, бережливость и скромность.

Если теперь мы обратимся к дзэну, то обнаружим, что в нем делается особый акцент на учениях даосизма. Название «дзэн» происходит от санскритского слова «дхьяна», что обозначает медитацию. Утверждается, что посредством священной медитации можно достичь высшей самореализации. Медитация – это один из шести путей, пройдя который можно достичь состояния Будды, и последователи дзэна подтверждали, что Шакья-Муни в своих поздних учениях наложил особый запрет на этот способ, передав основные правила своему главному последователю Кашьяпе. В соответствии с существовавшей традицией Кашьяпа, первый патриарх дзэна, поделился тайной с Анандой, который в свою очередь передал ее следующим патриархам, пока она не стала достоянием Бодхидхармы, двадцать восьмого по счету. В первой половине XVI в. Бодхидхарма переезжает в Северный Китай и становится первым патриархом китайского дзэна. Об этих патриархах и их доктринах не существует достоверных исторических сведений. Представляется, что в философском аспекте ранний дзэн очень близок к индийскому негативизму Нагарджуны и в то же время к джайнистской философии, сформулированной Шанкарачарьей. Первые учения дзэна, как мы сейчас понимаем, связаны с именами шести китайских патриархов: Хуэйнэна (637–713), основателя южного дзэна (учение доминировало в Южном Китае). За ним сразу следует великий Мацзу Даои (?—788), который оказал существенное влияние на жизнь Поднебесной. Его ученик Хуайхай (719–814) основал первый монастырь дзэна, учредил ритуалы и правила для управления им. В дискуссиях внутри школы дзэна, развернувшихся после Мацзу Даои, мы находим воздействие сознания, свойственного тем, кто тяготел к территориям рядом с Янцзы, что выражалось в усилении влияния местных видов мышления в ущерб индийскому идеализму. И невозможно было не заметить, что южный дзэн разительно напоминал учения Лао-Цзы и даосских любителей бесед, какие бы доводы против этого ни приводились. В «Дао Дэ Цзин» мы уже находим указания на важность сосредоточенности и необходимости правильно регулировать дыхание – главнейшее требование для практики дзэн-медитации. Некоторые из лучших комментариев к трактату Лао-Цзы были написаны последователями дзэна.

Дзэн-буддизм, как и даосизм, боготворил относительность. Один из учителей определял дзэн как искусство ощущать присутствие Полярной звезды в южном небе. Истины можно достичь только при постижении противоположностей. И опять дзэн-буддизм, как и даосизм, является стойким приверженцем индивидуализма. Нет ничего реального, кроме того, что заставляет наш мозг работать. Однажды Хуэйнэн, шестой патриарх, увидел двух монахов, которые наблюдали, как над пагодой вьется флаг на ветру. Один из них сказал: «Это ветер заставляет его колыхаться». Второй возразил: «Это флаг заставляет дуть ветер». Но Хуэйнэн объяснил им, что реальное движение зависит не от ветра или от флага, а от чего-то, что заключено в их сознании. Мацзу Даои гулял в лесу со своим учеником. Неожиданно из-под ног у них выскочил заяц и умчался в чащу. «Почему заяц ускакал от тебя?» – спросил Мацзу Даои. «Потому что он меня испугался», – ответил ученик. «Нет, – сказал учитель, – потому что в тебе сидит инстинкт убийцы». Этот диалог напоминает разговор даосиста Чжуан-Цзы со своим другом. Они шли вдоль берега реки, и тут Чжуан-Цзы воскликнул: «С какой радостью рыбы встречаются в воде друг с другом!», – на что друг сказал: «Ты же не рыба. Откуда тебе известно, что они радуются друг другу?» – «Но ты ведь не я, – возразил Чжуан-Цзы. – Откуда тебе известно, что я не знаю о том, как рыбы радуются друг другу?»

Дзэн очень часто не соглашался с заповедями ортодоксального буддизма, а даосизм возражал конфуцианству. Для трансцендентального видения дзэна слова были всего лишь преградой мыслям; вся власть буддийских текстов сосредоточена в комментариях к размышлениям отдельного человека. Последователи дзэна стремились к прямому контакту с внутренней природой вещей, рассматривая их внешние аксессуары только как помеху для ясного восприятия истины. Отсюда начинается любовь к абстрактному, которая заставляет дзэн предпочитать черно-белую графику тщательно выполненным цветным картинам классической буддийской школы. Некоторые из представителей дзэн-буддизма даже бросали мятежный вызов традициям в попытках найти Будду в самих себе, а не в его изображениях и символизме. Мы читаем, например, о Танкавосё, который в один из зимних дней разрубил деревянную статую Будды, чтобы разжечь огонь. «Какое святотатство!» – в ужасе воскликнул свидетель происшествия. «Я хотел в пепле отыскать шали»[25], – холодно заявил Танка. «Но в этой статуе ты наверняка не найдешь шали!» – не успокаивался свидетель, на что Танка возразил: «Если не найду, то это точно не Будда, и тогда нечего обвинять меня в святотатстве», – и, повернувшись к разгоревшемуся костру, стал греться.

Особым вкладом дзэн-буддизма в восточную мысль стало признание им важности земного наравне с духовным. То есть в великом соединении вещей нет никакой разницы между малым и большим, атом обладает теми же возможностями, что и Вселенная. Желающий достичь совершенства должен найти в собственной жизни отражение внутреннего света. Устройство монастырей дзэна выражает эту точку зрения. За каждым монахом, за исключением настоятеля, закреплялась определенная работа по уборке монастыря, и, что весьма необычно, новички выполняли более легкие задания, а самым уважаемым и опытным поручали тяжелую и черную работу. Все это формировало дисциплину дзэна, и даже самое мелкое поручение должно было быть выполнено идеально. Таким образом, самые важные дискуссии происходили во время прополки грядок, чистки репы или подачи чая. Абсолютный идеал чаизма есть результат дзэн-идеи о проявлении великого в жизненных мелочах. Даоизм основал базис для эстетических идеалов, дзэн-буддизм перевел их в практическую плоскость.

IV. Чайные комнаты и домики

Европейские зодчие при создании своих шедевров привыкли работать с камнем, кирпичом или деревом, но японские постройки, легкие и воздушные, с трудом можно назвать зданиями. Лишь совсем недавно знатоки западной архитектуры обратили внимание на наши великие храмы и дали им высокую оценку. И если так получилось с нашей классической архитектурой, то вряд ли кто-то посторонний сможет оценить утонченную красоту комнаты для чаепитий, принципы ее конструкции и декорирования, которые совершенно непохожи на те, что существуют на Западе.

Чайная комната (сукия) не претендует на большее и остается просто домиком – соломенной хижиной, как мы ее называем. Иероглифы, которыми обозначают сукию, переводятся как «жилище фантазий». Последнее время разные мастера чайной церемонии используют китайские иероглифы в соответствии с собственными концепциями устройства помещения для чаепитий, и название «сукия» может заменяться на «жилище пустоты» или «жилище асимметрии». Все три названия имеют право на существование. Это «жилище фантазий», поскольку хрупкая конструкция выстроена для того, чтобы обретать в ней поэтическое вдохновение; это «жилище пустоты», поскольку в нем отсутствуют какие-либо элементы декора, за исключением тех, что могут понадобиться для удовлетворения эстетических запросов в данный момент; это «жилище асимметрии», поскольку оно посвящено почитанию несовершенства, специально оставляющего какие-то вещи незаконченными, чтобы подстегнуть воображение и завершить их. С XVI в. идеалы чаизма оказывают такое сильное влияние на нашу архитектуру, что обычный японский интерьер в наши дни представляется иностранцам пустым из-за исключительной простоты и утонченного декорирования.

Первое независимое помещение для чаепитий было устроено Сэн-но Соёки, более известным под своим поздним именем Рикю, этим величайшим мастером чайных церемоний, который в XVI в. под покровительством тайкё[26] Хидэёси, ввел в обиход и довел до высших уровней совершенства формальную сторону церемонии. Пропорции чайной комнаты предварительно определил Дзюко – знаменитый мастер XV в. Поначалу помещение представляло собой часть обычной гостиной, отгороженную ширмой. Оно так и называлось – «какои» (огороженное место). Название сохранилось и для тех чайных помещений, которые были частью дома. Сукия, отдельный чайный домик, устраивалась так, чтобы одновременно принять не более пяти гостей. Кроме того, имеется передняя (мицуйя), где моют и расставляют чайные приборы перед подачей, и галерея (мачиай), в которой гости дожидаются приглашения пройти в чайную комнату. Есть также садовая тропа (родзи), которая связывает ее с галереей. Вид чайной комнаты не производит впечатления: она меньше любого, даже самого маленького дома в Японии – в то время как материалы, которые пошли на отделку, должны выводить на предположение об изысканной бедности.

Однако мы должны помнить, что все это – результат глубокой художественной продуманности, и что детали отделки были выполнены с такой тщательностью, что могли лишь сравниться с возведением дворцов и храмов. Хорошее помещение для чайной церемонии обходилось дороже, чем строительство приличного особняка, из-за подбора материалов, а также стоимости работ, которые требовали безмерной тщательности и точности. Из-за этого плотники, которых нанимали мастера церемоний, образовывали отдельный, пользовавшийся особым уважением класс, поскольку работа их требовала не меньше деликатности, чем у тех, кто создавал лаковые кабинеты.

Чайные домики не только отличались от произведений западной архитектуры, но также резко контрастировали с классическими японскими строениями. К нашим старинным зданиям – светским или духовным – никогда не относились с пренебрежением, даже несмотря на их миниатюрность. Некоторые из тех, что уцелели в разрушительных пожарах в течение веков, по-прежнему вызывают благоговение своей пышностью и богатством отделки. Огромные колонны из дерева двух-трех футов в диаметре и тридцати-сорока высотой с помощью сложной системы скоб поддерживают гигантские балки, которые стонут под тяжестью покрытых черепицей наклонных крыш. Материал и конструкция, несмотря на беззащитность перед огнем, доказали свою стойкость во время землетрясений и оказались прекрасно приспособленными к климатическим условиям нашей страны. В качестве примера долговечности нашей деревянной архитектуры можно привести золотой зал храма Хорю-дзи и пагоду храма Якуси-дзи. Эти сооружения стоят практически невредимые в течение почти двенадцати веков. Интерьеры старых храмов и дворцов щедро декорированы. В храме Хоодо в Удзи, который датируется X в., мы все еще можем увидеть искусно выполненный полог и позолоченные балдахины, расписные, инкрустированные кусочками зеркал и перламутром, а также остатки живописи и скульптур, которые когда-то покрывали стены. В Никко и в замке Нидзё в Киото мы видим, как красотой структуры пожертвовали ради богатства орнаментов, которые по цветовому решению и изяществу деталей равны роскошным арабским и мавританским творениям.

Простота и пуризм помещений для чайных церемоний – это результат подражания монастырям дзэна. Они отличаются от монастырей других направлений буддизма, поскольку были предназначены для проживания монахов. Часовни не использовались для богослужения или для паломников, это были учебные помещения, где ученики собирались для бесед и практики в медитации. В помещении было пусто, за исключением центрального алькова, в котором за алтарем находилась статуя Бодхидхармы – основателя дзэна, или статуя Шакья-Муни, сопровождаемая Махакашьяпой и Анандой, двумя патриархами. На алтаре цветы и фимиам в память великого вклада, который сделали эти мудрецы в дзэн. Мы уже упоминали, что монахи дзэна установили ритуал чаепития из чаш перед изображением Бодхидхармы. Этот ритуал лег в основу чайной церемонии. Мы могли бы добавить также, что алтарь в дзэн-часовне стал прототипом токонома – почетного места в японской комнате, куда помещают картины и цветы для поучения гостей.

Все наши великие чайные мастера были учениками дзэна и прилагали усилия к тому, чтобы привносить дух дзэн-буддизма в повседневную жизнь. Так, в помещении, как и в оснащении чайной церемонии, отражается множество доктрин учения. Размеры традиционного помещения для чайных церемоний: четыре с половиной татами (или десять квадратных футов) – определены по отрывку из сутры «Викрамадитья». В этом интереснейшем произведении описывается, как Викрамадитья принял святого Манджушри и восемьдесят четыре тысячи последователей Будды в помещении как раз такого размера – аллегория, основанная на поверье, что для истинно просветленных не существует пространства. И вновь родзи – садовая тропа, которая ведет из галереи в помещение для церемонии и символизирует первый этап медитации – переход к самопросветлению. Родзи предназначалась для того, чтобы отрезать общение с внешним миром и вызвать свежее чувство, приводящее к полному восприятию эстетики самой чайной комнаты. Тот, кто шел по этой тропе, не мог не вспомнить, как в пробивавшемся сквозь вечнозеленые заросли сумеречном свете ступал по камням, уложенным в беспорядке и усыпанным засохшей сосновой хвоей, как потом проходил мимо заросших мхом гранитных светильников и дух его воспарял над обыденными мыслями. Можно было в этот момент находиться в центре огромного города, но все равно чувствовать себя так, словно идешь по лесной чаще вдали от пыли и грохота цивилизации. Поражает изобретательность, проявленная чайным мастером для того, чтобы вызвать эффект спокойствия и чистоты. Природа ощущений, вызываемых прохождением по родзи, отличалась у разных мастеров чайных церемоний. Такие, как Рикю, ставили своей целью добиваться чувства полного одиночества и утверждали, что секрет воздействия родзи заключен в старинной песне:

Поглядел назад:

Нет ни цветов,

Ни яркой листвы.

Хижина на берегу

В затухающем свете.

Канун осени.

Другие, такие как Кобори Энсю, стремились к иному эффекту. Энсю утверждал, что идею садовой тропы отражают эти стихи:

Кроны деревьев,

Моря кусочек,

Бледность луны в небесах.

Совсем не трудно уловить его намерение. Ему хотелось создать образ вновь проснувшейся души, которую все еще одолевают туманные сны прошлого, но которая уже купается в сладком бессознательном духовного света и желает вкусить свободы, заполняющей небесные своды.

Подготовленный таким образом гость в тишине вступал в святилище, и если это был самурай, то оставлял свои мечи на подставке под свесом крыши – помещение для чайных церемоний было местом мира – затем ползком пробирался в комнату через низкую, не больше трех футов в высоту дверь. Эта процедура соблюдалась всеми гостями, независимо от статуса и положения, и предназначалась для того, чтобы призвать к покорности. Очередность входа обговаривалась заранее, пока гости оставались в галерее (мачиай), затем один за другим бесшумно проходили в комнату и занимали свои места, сначала поклонившись картине или цветам в токонома[27]. Хозяин не появлялся в комнате, пока гости сами не рассаживались по местам, а руководил, чтобы ничто не нарушало тишины, за исключением звука, издаваемого водой, кипящей в чугунном чайнике. А пел он чудесно, и это из-за уложенных на дне в определенном порядке кусочков чугуна, которые и воспроизводили своеобразную мелодию. Кто-то мог услышать в ней отзвуки дождя, заглушенного облаками, или отдаленный шум морских волн, разбивающихся о скалы, или рев урагана с ливнем, пронесшегося через бамбуковый лес, или шуршание сосен на ветру на дальней горе.

Даже среди дня свет в комнате был приглушенным благодаря низкому свесу крыши, который пропускал очень мало солнечных лучей. Все здесь от пола до потолка было выдержано в мягкой цветовой гамме; гости также должны были тщательно подбирать одежду – неяркую, скромную. Во всем присутствовала печать времени: запрещалось использовать вещи, которые своим видом могли навести на мысль, что их приобрели совсем недавно. Исключение делалось только для бамбукового ковша и полотняной салфетки – и то и другое должно было быть безупречно белым и новым. Даже в самом темном углу не допускалось и пылинки, а если таковая обнаруживалась, хозяина клеймили позором. Самое главное для мастера чайных церемоний – это знать, как мести, чистить и мыть, а это тоже искусство, которому надо учиться. Кусочек древнего металлического предмета не должен подвергаться чистке с безудержным рвением немецкой домохозяйки. Капающую из цветочной вазы воду не нужно вытирать: пусть создает иллюзию свежести и прохлады.

В этой связи есть одна история о Рикю, которая прекрасно иллюстрирует отношение мастера чайных церемоний к чистоте. Рикю как-то наблюдал, как его сын Сёан подметал и поливал водой дорожку в саду. Когда тот закончил работу, Рикю заметил: «Недостаточно чисто», – и предложил сделать все заново. После часа трудов сын не выдержал: «Отец, но здесь больше нечего делать. Ступени вымыты три раза, каменные фонари и деревья политы водой, мох и лишайник блестят свежей зеленью. Я не оставил на земле ни веточки, ни листочка». – «Юный глупец! – выбранил его Рикю. – Садовую дорожку метут не так». Затем он вышел в сад и потряс дерево. Вниз посыпались золотые и бордовые листья, покрыв дорожку ярким осенним ковром! Рикю требовал не просто чистоты, но еще и красоты, причем естественной.

Название «жилище фантазий» подразумевает определенную конструкцию, которая должна отвечать индивидуальным артистическим требованиям. Чайное помещение создается для мастера церемоний, а не мастер подбирается для помещения. Оно не предназначено для потомков и потому недолговечно. Идея, что у каждого должен быть собственный дом, основана на древней японской традиции. В соответствии с синтоистскими предрассудками каждое жилище должно быть покинуто со смертью его хозяина, а новобрачные непременно начинают совместную жизнь в новом доме[28]. На счет подобных традиций можно отнести и то, что в старые времена столицы империи часто переезжали с одного места на другое[29]. Перестройка каждые двадцать лет храма Исэ является примером одного из этих древних обрядов, который сохранился до наших дней. Наблюдение за такими традициями стало возможным благодаря определенным формам строительства, которые представляет деревянная архитектура: легко разобрать, легко возвести вновь, – в отличие от монументальных зданий из кирпича и камня, которые делают переезды невозможными. Более прочные и массивные деревянные конструкции в Китае появились лишь по окончании периода Нара[30].

В XV в. при преобладающем влиянии дзэн-индивидуализма старая идея, однако, приобрела новый смысл в том, что имело отношение к помещениям для чайных церемоний. Дзэн с его буддийской теорией об исчезновении и требованием признавать первенство духа над материей рассматривал дом как временное пристанище для тела. Само тело было всего лишь хижиной в дикой местности, хрупким убежищем, образованным из сплетения растущих вокруг трав; когда травы все вместе увянут, опять станут изначальным прахом. О мимолетности говорит и конструкция чайного помещения – соломенная крыша, хрупкость стройных столбов, легкость бамбуковых опор, очевидное неприятие обычных материалов. Непреходящее обнаруживает себя лишь в духе, который, заключая в себя эту простую окружающую обстановку, украшает ее нежными отсветами изысканности.

То, что помещение для чайной церемонии должно быть выстроено с учетом определенного индивидуального вкуса, шло вразрез с принципом жизненности в искусстве. Для абсолютного и полного приятия искусство должно быть правдивым по отношению к современной жизни. Речь не о том, чтобы игнорировать прошлое: просто надо больше радоваться настоящему. Творениями прошлого нужно не пренебрегать, а пытаться ассимилировать их в своем сознании. Рабское следование традициям сковывает выражение индивидуальности в архитектуре. Мы можем лишь оплакать эти бессмысленные имитации европейских построек, которые встречаются в современной Японии. Удивительно, почему среди самых прогрессивных западных наций именно архитектура так обделена оригинальностью, так переполнена перепевами старомодных стилей. Возможно, в настоящее время[31] мы проходим через период демократизации искусства, одновременно ожидая прихода великого мастера, который учредит новую династию. Может, будем больше любить старину и меньше ее копировать? Уже общепринято, что греки великие потому, что никогда не уходили из античности.

Смысл названия «жилище пустоты», помимо выражения даосской теории всеобщего ограничения, включает в себя концепцию постоянной необходимости перемен в декоративных мотивах. Чайная комната абсолютно пуста, если не считать того, что может быть помещено сюда на время для удовлетворения сиюминутных эстетических требований. Какие-то особые объекты искусства вносятся на всякий случай, а все остальное отбирается и подготавливается соответствующим образом, чтобы подчеркнуть красоту основной темы. Невозможно слушать разную музыку одновременно: настоящее постижение красоты возможно только через концентрацию на главной мелодии. Таким образом, становится понятно, что система декорирования в наших чайных помещениях противоречит тому, чего достигли на Западе, где интерьер дома зачастую превращается в музей. У японцев, привыкших к простоте орнаментов и частой смене приемов декорирования[32], западные интерьеры, заполненные огромным количеством картин, статуями и безделушками, вызывают впечатление вульгарности, будто все это для того, чтобы продемонстрировать богатство. Требуется отменное здоровье, чтобы испытывать удовольствие от постоянного созерцания даже шедевра, а также безграничные запасы воображения у тех, кто может день за днем существовать в центре такой мешанины цветов и форм, которая наблюдается в домах Европы и Америки.

«Жилище асимметрии» предлагает другую фазу нашей декоративной схемы. Отсутствие симметрии в произведениях японского искусства западные критики комментировали часто – это также результат проникновения даосских идеалов в дзэн-буддизм. Конфуцианство с его глубоко укоренившейся идеей дуализма и северный буддизм с его поклонением троичности никогда не выступали против выражения симметрии. Неоспоримый факт: если мы возьмемся изучать старую китайскую бронзу или религиозную утварь Танской династии и периода Нара, то заметим постоянное стремление к симметрии. Декоративность, бесспорно, присутствовала в наших классических интерьерах и носила регулярный характер в их аранжировке. Концепции совершенства дао и дзэна, однако, отличались. Динамический характер их философии оказывал бо́льшее давление на процесс поиска совершенства, чем на само совершенство. Истинная красота может быть доступна только тому, кто сумеет мысленно завершить незавершенное[33]. Вирильность жизни и искусства заключается в их способности к росту. В чайной комнате каждому гостю предоставлялась возможность мысленно завершить общий эффект в отношении самого себя. После того как дзэн-буддизм стал главенствующим образом мыслей, искусство Дальнего Востока целенаправленно избегало симметрии не только как выражения завершенности, но и повторяемости. Единообразие дизайна рассматривалось как конец свежести воображения, поэтому пейзажи, птицы и цветы стали любимыми объектами для рисования в отличие от человеческих фигур: они были представлены лично, самими зрителями. У нас немало тому свидетельств, и назло нашему тщеславию даже себялюбие склонно становиться монотонным.

В чайных комнатах все должно быть продумано до мелочей во избежание повторяемости. Предметы для украшения подбирают так, чтобы ни цветом, ни формой они не повторяли друг друга. Если есть живые цветы, то картина с изображениями цветов уже неприемлема. Если вы пользуетесь круглым чайником, то кувшин для воды должен быть граненым. Черная эмалированная чашка не должна ассоциироваться с чайницей из черного лака. Когда ставите на токонома вазочку с курящимися благовониями, проследите, чтобы она не оказалась в самом центре, потому что нельзя делить пространство ровно пополам. Столб в токонома не должен быть из той же породы дерева, что остальные столбы, чтобы даже намека не возникло на присутствие монотонности в комнате.

Японские способы декорирования интерьеров и этим тоже отличаются от европейских, где мы всюду видим симметрично расположенные предметы на каминной полке и часто сталкиваемся с тем, что кажется нам бессмысленным повторением. Самое ужасное ощущение мы испытываем, когда, разговаривая с человеком, видим у него за спиной его портрет в полный рост, и испытываем странную уверенность, что один из них подделка. Много раз нам приходилось сидеть за праздничным столом и с тайным шоком для нашего пищеварения разглядывать изобилие, представленное на стенах столовой. Зачем нужны эти изображения спортивных состязаний или жертв охоты, эти тщательно вырезанные орнаменты с рыбами и фруктами? Зачем нужна эта демонстрация фамильных тарелок, напоминающих о тех, кто когда-то здесь обедал, но уже умер?

Простота убранства чайной комнаты и свобода от вульгарности превращают это место в настоящее убежище от вызывающего раздражение внешнего мира. Только тут возможно сконцентрироваться на безмятежном созерцании красоты. В XVI в. чайное помещение даровало передышку всем – от рабочего люда до свирепых воинов и чиновников, участвовавших в объединении и реконструкции Японии. В XVII в. с введением строгого соблюдения правил, учрежденных сёгунатом Токугава, такая возможность предоставлялась только свободным художникам. Перед лицом великих произведений искусства не существует различий между крупными феодалами, самураями или кем бы то ни было еще. В наши дни из-за прогресса индустриализации истинная утонченность сталкивается со все большими сложностями по всему миру. Разве сейчас мы не нуждаемся в чайных церемониях в специально устроенных для этого местах в большей степени, чем прежде?

V. Восприятие искусства

Вы когда-нибудь слышали даосскую легенду об укрощении арфы? В древние времена в ущелье дракона Лунмэна в Хунани росло дерево кири, истинный царь лесов. Оно вознесло голову до небес, чтобы беседовать со звездами; его корни ушли глубоко в землю, бронзовыми кольцами сплетаясь с когтями серебряного дракона, спавшего тут же, под деревом. Шло время. Получилось так, что могущественный волшебник сделал из этого дерева чудесную арфу, чью непокорную душу мог укротить лишь величайший из музыкантов. Инструмент высоко ценил император Китая, но все попытки извлечь мелодию из струн оканчивались ничем. Арфа презрительно отвечала скрежетом, совершенно несозвучным с радостными песнями, которые музыканты хотели исполнить. Арфа не признавала в них хозяина.

И вот тут, наконец, появился Пэй У, величайший из музыкантов, ласково погладил арфу, как успокаивают непокорного коня, нежно коснулся струн и запел о природе, о временах года, о высоких горах и текучих реках, – и все воспоминания, таившиеся в дереве, ожили, опять заиграл в его ветвях свежий весенний ветер, потоки дождя заструились вниз по ущелью, наполняя ароматом распускавшиеся цветы. Стали слышны мечтательные голоса лета, гудение мириад насекомых, причитания кукушки, рычание тигра. А это уже осень: в пустынной ночи в небе, над замерзшей травой, сияет месяц, узкий как меч. На смену ей приходит царство зимы: сквозь снежные вихри летят стаи лебедей, и град стучит по ветвям с жестокой радостью.

Пэй У умолк на мгновение и запел о любви. Закачался лес, как горячий деревенский парень, глубоко погрузившийся в свои думы. Высоко в небе, как заносчивая девица, мчалось облако, ясное и сияющее, но оставляло за собой длинную тень на земле, черную, как отчаяние.

И опять изменилось настроение: Пэй У запел о войне, и все услышали звон стали, тяжелый топот конских копыт. И арфа бурей звуков разбудила дракона Лунмена: он показался верхом на молниях, с грохотом обрушив горы. В восторге повелитель Поднебесной спросил Пэй У, в чем секрет его победы. «Мой господин, – ответил тот, – другие потерпели неудачу, потому что пели от себя. Я же позволил арфе самой выбрать тему, но так и не понял до конца, то ли это арфа была Пэй У, то ли Пэй У был арфой».

Эта история прекрасно иллюстрирует магию восприятия искусства. Шедевр, как симфония, играет на наших самых тончайших чувствах. Истинное искусство – это Пэй У, а мы – арфа дракона Лунмэна. При магическом прикосновении красоты тайные струны нашего естества просыпаются, и мы вибрируем и содрогаемся в ответ на ее призыв. Разум говорит с другим разумом. Мы вслушиваемся в невысказанное, вглядываемся в невидимое. Художник заставляет звучать в нас ноты, о которых мы не догадывались. Давно забытые воспоминания возвращаются и приобретают новый смысл. Надежды, когда-то подавленные страхом, желания, в которых мы не осмеливались признаться, обещают новый успех. Наше сознание как полотно, на которое художники наносят свои цвета; их краски – это наши эмоции; их светотень – свет радости и тень печали. Шедевр – это часть нас, так же как мы сами – часть шедевра.

Необходимая для восприятия искусства сочувствующая общность умов должна основываться на взаимных уступках. Зритель должен культивировать в себе правильное отношение к направленному ему посланию, а художник – понимать, как передать его. Мастер чайной церемонии Кобори Энсю, аристократ, оставил потомкам удивительные слова: «Подходить к великой картине до́лжно так, словно перед тобой великий государь». Для того чтобы понять великое произведение, нужно пасть перед ним ниц и ждать, затаив дыхание, опасаясь пропустить хоть звук. Знаменитый критик эпохи Сун однажды сделал одно весьма оригинальное признание: «В юности я хвалил художника, чьи картины мне нравились, но когда мои суждения стали более зрелыми, стал хвалить себя за то, что мне нравится, как художник подобрал для меня картину, которая должна была мне понравиться».

Достойно сожаления, что лишь немногие из нас берут на себя труд узнать, как меняются настроения художника. Проявляя упорное невежество, мы отказываем им в этой простой дани вежливости и, таким образом, очень часто теряем возможность насладиться красотой, развернувшейся перед нашими глазами. У художника всегда есть что предложить, а мы ходим голодными исключительно потому, что в нас отсутствует способность восприятия.

Произведение искусства через сочувствие становится живой реальностью, в которую нас завлекают дружеские связи. Художники бессмертны благодаря любви и страхам, которые снова и снова воспроизводятся в нас. Скорее душа, а не рука, скорее человек, а не его техника, привлекают нас – чем больше человеческого в призыве, обращенном к нам, тем глубже наш отклик. Секрет понимания между автором и нами заключается в том, что, читая поэзию или романы, мы страдаем и радуемся вместе с героем и героиней. Знаменитый Тикамацу Мондзаэмон, наш японский Шекспир, считал одним из главных принципов драматической композиции необходимость сделать всю аудиторию соучастником автора. Его ученики приносили ему множество своих пьес для оценки, но только одна получила одобрение мастера. Пьеса напоминала «Комедию ошибок», в которой герои-близнецы страдают от того, что их постоянно путают. «Это правильный подход к драме, – сказал Тикамацу, – потому что автор принимает во внимание публику. Зрителям позволено знать больше, чем актерам. Публика знает, где скрывается ошибка, и жалеет бедняг на сцене, которые безвинно страдают от своей судьбы».

Великие художники, как на Западе, так и на Востоке, никогда не забывали о цене намека как средства взять зрителя в соучастники. Как можно созерцать произведение искусства и не испытывать трепета от широкой панорамы мыслей, предложенных для нашего рассмотрения? Сколько в них теплоты и любви! Как можно сравнивать их с современными банальностями! В старых произведениях мы чувствуем тепло человеческого сердца; в новых встречаем всего лишь формальное приветствие. Будучи гением в технике, наш современник редко поднимается над самим собой. Как музыканты, которые тщетно взывали к арфе дракона Лунмэна, он поет только о себе. Его произведения, возможно, ближе к науке, но совершенно точно далеки от человечности. Кто-то из японских мудрецов как-то сказал, что женщина не может полюбить мужчину, который откровенно тщеславен, потому что в его сердце нет трещины, через которую в него способна проникнуть любовь и заполнить до краев. В искусстве тщеславие так же фатально для чувства либо со стороны художника, либо со стороны публики.

Для искусства нет ничего более важного, чем единение родственных душ. В этот момент поклонник искусства возвышается над самим собой. Он одновременно здесь и не здесь. Он ловит отсвет Вечности, но не может выразить в словах свое наслаждение: у глаз нет языка. Освобожденный от пут материи, его дух совершает движение в ритме вещей. Именно поэтому искусство становится сродни религии и облагораживает человечество. Именно это превращает шедевр во что-то священное. В старину японцы относились к работам великих мастеров с глубоким благоговением. Мастера чайной церемонии охраняли свои сокровища с религиозной страстью, однако частенько приходилось открывать весь набор шкатулок, одна внутри другой, чтобы добраться до самой святыни – свертка из шелка, между слоями которого находилась святыня. Очень редко ее выставляли на всеобщее обозрение, и то только посвященным.

В период, когда чаизм обладал доминирующим влиянием, генералы тайкё с большим удовольствием получили бы в подарок редкие произведения искусства, чем обширные территории в качестве признания их побед. Сюжеты многих наших любимых драм основаны на потере и обретении знаменитых шедевров. В одной из пьес, например, дворец знаменитого даймё Хосокавы Тадаоки, где висела картина с изображением Бодхидхармы авторства Сэссона Сюкэя, был охвачен пожаром из-за небрежности караульного самурая. Решив спасти бесценную картину, он бросился в горящий дом, сдернул со стены свиток, и тут обнаружил, что огонь отрезал ему путь назад. Думая только о картине, самурай мечом вспорол себя, обмотал свиток оторванным рукавом и засунул его себе в кровоточащую рану. Пожар, в конце концов, погасили. Среди тлеющих остатков здания обнаружили полуобгоревшее тело, а в нем – нетронутый огнем свиток. Ужасная история, как и все, подобные ей, но прекрасно демонстрирует, как высоко ценилось то, что мы называем шедеврами, а также силу преданности верного самурая.

Необходимо помнить, однако, что искусство обладает ценностью лишь в пределах, что-то нам говорящих. Это мог бы быть какой-то универсальный язык, если бы мы сами проявляли универсальность в наших симпатиях. Ограниченность нашей природы, сила традиций и консерватизма, а также унаследованные нами инстинкты сужают границы наших возможностей наслаждаться искусством. Наша индивидуальность сама по себе накладывает на нас ограничения для понимания искусства, а личные представления об эстетике заставляют искать родство в произведениях прошлого. Это правда, что, культивируя в себе чувство прекрасного, мы расширяем границы нашего восприятия искусства и становимся способными наслаждаться многими, доселе непонятными нам проявлениями красоты. Но, в конце концов, мы видим только свой собственный образ Вселенной – индивидуальные особенности диктуют нам способ восприятия. Мастера чайной церемонии собирали лишь те произведения, которые строго укладывались в мерки их индивидуального восприятия.

В этой связи хотелось бы вспомнить одну историю о Кобори Энсю. Ученики знаменитого мастера высоко ценили его исключительный вкус, который проявлялся в том, как он подбирал свою коллекцию, и однажды сказали ему: «Каждый предмет у вас такой, что им невозможно не восхищаться. Это говорит о том, что ваш вкус превосходит вкус Рикю, потому что его коллекцию может воспринимать только один человек из тысячи». Энсю ответил на это с печалью: «Это лишь доказывает, насколько я зауряден. Великий Рикю любил лишь то, что привлекало его лично, в то время как я невольно подстраиваюсь под вкусы большинства. Воистину Рикю был единственным среди тысячи мастеров чайных церемоний».

Достойно огромного сожаления, что такой очевидный энтузиазм в отношении искусства в наши дни не имеет основы в реальности. В наш век демократий людям требуется лишь то, что популярно, потому что оно считается лучшим, даже если не учитывает их чувства. Им требуется что-то дорогое, а не изысканное; модное, а не прекрасное. Для масс людей чтение иллюстрированной периодики, пользование дорогими продуктами индустриализации может обеспечить их более легкоусвояемой пищей для художественного наслаждения, чем ранние итальянцы или мастера времен Асикаи, которыми они восхищаются для вида. Имя художника для них важнее, чем качество работы. Много веков назад один из китайских критиков отмечал: «Люди оценивают картину ушами». Именно отсутствие настоящего восприятия искусства ответственно за весь тот псевдоклассический ужас, который встречает нас на каждом шагу.

Еще одна распространенная ошибка заключается в смешении искусства с археологией. Благоговение, рождаемое античностью, одно из лучших качеств человеческого характера, а также радость, если мы будем взращивать ее в себе. Старых мастеров по праву высоко ценят – они открывали дорогу к будущему просвещению. Один лишь факт, что они невредимыми преодолели века критицизма и пришли к нам в лучах славы, вызывает уважение, но мы совершим глупость, если станем оценивать их достижения только подсчитывая количество прошедших веков. К сожалению, позволяя нашим историческим симпатиям преобладать над эстетической проницательностью, мы часто приносим цветы в знак одобрения художнику, когда он уже покоится в могиле. Вынашивавший теорию эволюции XIX в., помимо всего прочего, выработал в нас привычку не замечать отдельную особь какого-либо вида. Собиратель коллекции беспокоится о том, чтобы приобрести образцы для иллюстрации достижений культурного периода или творческой школы, и совершенно забывает, что один шедевр может научить нас большему, чем любое количество посредственных произведений данного периода или школы. Мы слишком много занимаемся классификацией, а вот наслаждаемся ничтожно мало. Жертвовать эстетическим подходом в угоду так называемому «научному» методу превратилось в бедствие для многих музеев.

Претензии к современному искусству невозможно игнорировать с любой точки зрения. Нынешнее искусство – это действительно неотъемлемая наша часть – наша собственная рефлексия. Осуждая его, мы осуждаем себя. Мы говорим, что в современную эпоху искусства не существует – и кто за это в ответе? Вызывает чувство стыда то, что мы, несмотря на все наши восторги по поводу старины, уделяем так мало внимания своим собственным возможностям.

Борющиеся художники, усталые души, пребывающие в тени ледяного презрения! Сфокусированные на самих себе, что мы можем им предложить? Прошлое, наверное, с жалостью смотрит на нищенство нашей цивилизации; будущее будет смеяться над бесплодием нашего искусства. Мы разрушаем искусство в процессе разрушения прекрасного в нашей жизни. Найдется ли такой великий кудесник, который сумеет из ствола современного общества выточить всесильную арфу, струны которой зазвучат от прикосновения гения?

VI. Цветы

В трепещущих серых сумерках весеннего рассвета, когда в ветвях деревьев птицы нашептывают свои непостижимые каденции, разве не чувствуете вы, что в этот момент они разговаривают со своими любимыми о цветах? У человека возвышенное отношение к цветам формировалось, должно быть, одновременно с любовной поэзией. Каким еще образом, как не на цветах, очаровательных в своей непосредственности, благоухающих и молчаливых, мы можем представить, как расцветает невинная душа? Первобытный человек, который преподнес своей избраннице первый венок, преодолел таким образом жестокость, стал существом разумным и чувствующим, поднявшись над грубостью естественных потребностей. Он вступил в мир искусства, когда осознал утонченную пользу от бесполезного.

В радости или печали цветы остаются нашими верными друзьями. Мы едим, пьем, поем, танцуем и флиртуем с их участием. С цветами проходят свадьбы и крестины. Мы не смеем умереть без них. Благоговеем перед лилиями, медитируем с лотосом, погружаемся в сражение между боевыми порядками роз и хризантем. Даже предпринимаем попытки говорить на языке цветов. Как можно прожить без них? Картина мира, в котором нет цветов, пугает. Без цветов у постели больному не будет утешения, без цветов усталым душам не увидеть проблеска счастья в темноте. Их невозмутимая нежность восстанавливает в нас веру в мироздание, даже когда тревожный взгляд ребенка напоминает нам об утраченных надеждах.

Грустно сознавать, что невозможно забыть о том, как, несмотря на наше дружеское общение с цветами, нам не удалось далеко уйти от повсеместной грубости. Стоит скинуть овечью шкуру, и волк внутри нас очень скоро покажет зубы. Не зря же кем-то было замечено: в десять лет человек – животное, в двадцать – безумец, в тридцать – неудачник, в сорок – мошенник, в пятьдесят – преступник. Возможно, преступниками становятся те, кто так и не переставал быть животным, для кого нет ничего истинного, кроме голода, нет ничего святого, кроме собственных желаний. Святыня за святыней проплывает перед нашими глазами, но только один алтарь навсегда запечатлевается в памяти – тот, на котором мы воскуряем благовония нашему верховному идолу: самим себе. Наш бог – это величие и деньги, пророк его! Мы истощаем природу, принося ее в жертву ему, хвастаемся, что одолели материю, и забываем, что это материя поработила нас. Каких только злодеяний мы не совершали от имени культуры и усовершенствования!

Скажите мне, нежные цветы, звездные слезы, тянущиеся ввысь в саду, поворачивающие головки к пчелам, когда они поют о росе и солнечных лучах: вы догадываетесь, какая ужасная судьба ожидает вас? Мечтайте, раскачивайтесь, проказничайте под дуновением летнего ветерка, пока можете. Завтра безжалостная рука возьмет вас за горло. Вас выдернут, разорвут на части и унесут неизвестно куда. Мерзавка, она может казаться такой прекрасной! Она может говорить, что вы – само очарование, в то время как пальцы ее будут липкими от вашей крови. Скажите, это и есть доброта? Может, такова ваша судьба – быть лишенными свободы, оказавшись в волосах той, у которой – вы это знаете – нет сердца, или очутиться в петлице того, кто никогда бы не осмелился заглянуть вам в лицо, будь вы людьми. Может, ваш удел заключается в том, чтобы вас вставили в узкогорлый сосуд с застоявшейся водой и дали утолить безумную жажду, которая предвещает конец жизни.

Цветы, если бы вы вдруг оказались на землях микадо, то через какое-то время повстречали бы наводящего ужас человека, вооруженного ножницами и маленькой пилкой. Он мог бы назвать себя цветочных дел мастером, мог бы потребовать для себя прав доктора, и вы инстинктивно возненавидели бы его, потому что вам известно, что доктор всегда старается продлить мучения своей жертвы. Он стал бы обрезать, сгибать, скручивать вас, заставляя принимать немыслимые позы, которые, как ему могло показаться, подходят вам больше; деформировал бы ваши мышцы и сместил костяк, как какой-нибудь остеопат; прижег бы горящими углями, чтобы остановить кровотечение, и вставил бы в вас проволоку, чтобы помочь циркуляции жидкости, посадил бы вас на диету из соли, уксуса, квасцов, а иногда добавлял бы купорос; наливал бы к вашим ногам кипяченой воды, чтобы не упали в обморок, и хвастал бы, что сумел продлить вашу жизнь на две-три недели. Разве вы не предпочли бы погибнуть сразу после того, как вами завладели? Какие преступления вы должны были совершить в прошлой жизни, чтобы подвергнуться такому наказанию в этой?

Расточительное отношение к цветам в западном обществе даже более ужасно, чем обращение с ними на Востоке. Количество цветов, которое ежедневно срезают для украшения бальных залов и банкетных столов в Европе и Америке, чтобы выбросить на следующее утро, должно быть, просто чудовищно: если связать их в гирлянду, то она протянется через весь континент. По сравнению с таким бездумным отношением к жизни вина цветочного мастера кажется незначительной. Он, по крайней мере, бережно относится к природе, тщательно отбирает своих жертв, а после их смерти оказывает уважение останкам. На Западе выставлять цветы на обозрение кажется частью демонстрации богатства – фантазией момента. Куда они все исчезают, эти цветы, когда шумное веселье закончилось? Нет ничего более жалостного, чем наблюдать, как увядшие цветы сваливают в кучу вместе с отбросами.

Почему цветы рождаются такими прекрасными и в то же время несчастными? Насекомые защищают себя жалом, даже самое кроткое животное будет сражаться, когда его загонят в угол, птица, за чьими перьями охотятся, чтобы украсить дамскую шляпку, может улететь от преследователя, пушной зверек, шкурка которого вам нужна, даст деру или спрячется при вашем приближении. И только цветы, увы, совершенно беспомощны перед захватчиком. Даже если бы они бились в смертельной агонии, их рыдания никогда не дошли бы до наших бесчувственных ушей. Мы жестоки к тем, кто любит нас и служит нам, не оповещая об этом, но может ведь наступить время, когда из-за нашей черствости даже лучшие друзья от нас отвернуться. Вы не замечали, что цветов в природе с каждым годом становится все меньше? Может, это потому, что их мудрецы посоветовали им уйти и не появляться до тех пор, пока люди не станут более человечными? Возможно, они отправились на небеса.

Можно бесконечно петь дифирамбы растениеводам и цветоводам: тот, кто возится с питомцами в цветочных горшках, куда гуманнее того, кто ходит с ножницами. Глаз радует его забота о поливе, освещении, борьба с вредителями и заморозками. Его тревожит, если почки долго не распускаются, и, напротив, вызывает бурный восторг и умиление каждый распустившийся бутон, появление блестящих глянцем листочков. На Востоке искусство флористики одно из древнейших: любовь к цветам и растениям воспевают легенды и песни. В Тан и Сун, с развитием керамического производства, появились прекрасные сосуды, в которых держали растения, и это были не горшки, а настоящие произведения искусства. Специальные служители тщательно ухаживали за каждым цветком, промывали листочки мягкой кистью из кроличьего волоса. Существовало даже зафиксированное на письме руководство, что определенному растению требуется свой «слуга»: так, например, пион может мыть только красивая девушка, а поливать зимнюю сливу – стройный монах с бледным лицом. В Японии одна из самых популярных пьес театра Но[34] «Хатиноки», появившаяся в период правления сёгунов Асикага, основывается на истории обедневшего воина, который однажды, в морозную ночь, не имея дров для очага, срубил свое любимое растение, чтобы обогреть странствующего монаха. Этот монах оказался не кем иным, как Ходзё Токиёри, японским Гарун аль-Рашидом[35], и жертвенность воина была вознаграждена. И в наши дни эта пьеса вызывает слезы у токийской публики.

Для защиты нежных цветов предпринимались самые серьезные меры. Например, император династии Тан Сюань-Цзун развешивал маленькие золотые колокольчики на ветках в своем саду, чтобы отпугивать птиц, а весной выводил в сад еще и придворных музыкантов, чтобы повеселить цветы. Оригинальная табличка, авторство которой традиция приписывает Ёсицунэ, герою японского эпоса наподобие легенд о короле Артуре, до сих пор выставлена в монастыре Сумадэра близ Кобе. В ней содержится призыв беречь какое-то определенное сливовое дерево и обращение к нам с нотками мрачного юмора, характерного для тех воинственных времен. За описанием красоты цветущей сливы следует предупреждение: «Тот, кто срежет хоть маленькую веточку с этого дерева, расплатится в обмен за нее своим пальцем». Вот бы ввести сейчас такие законы против тех, кто безрассудно уничтожает цветы и калечит произведения искусства!

Но даже если говорить о цветах, которые растут в горшках, мы все равно склонны подозревать человека в эгоизме. Зачем забирать растение из его привычного окружения и просить, чтобы оно цвело в незнакомом месте? Разве это не то же самое, что уговаривать птичку петь в клетке? Кто знает: может орхидеи задыхаются от искусственного тепла в ваших оранжереях и безнадежно пытаются увидеть клочок привычного для них южного неба?

Истинный любитель цветов тот, кто сам приходит к ним, в их естественные места обитания, как китайский поэт Тао Юаньмин, который садился перед проломом в бамбуковом заборе, чтобы поговорить с дикой хризантемой, или как Линь Усин, который забывал обо всем и наслаждался волшебным ароматом цветущих слив, прогуливаясь по берегу озера Сиху в наступающих сумерках. Говорят, что художник Чжоу Муши ложился спать в лодке, чтобы его сны могли смешиваться со снами цветов лотоса. Именно этот дух двигал императрицей Комио, одной из наших самых знаменитых монархинь, когда она пела: «Когда я срываю тебя, моя рука оскорбляет тебя, о, Цветок! Стоя, как ты, на лугу, я приношу тебя Будде в прошлом, настоящем и будущем».

Как бы то ни было, давайте не становиться слишком сентиментальными. Давайте будем менее роскошными, но более внушительными. Как говорил Лао-Цзы, «небеса и земля безжалостны». А вот что писал Кобо-дайси[36]: «Течет, течет, течет, течет – течение жизни стремится все дальше. Умирает, умирает, умирает, умирает – смерть приходит ко всем». Разрушение сопровождает нас везде, куда бы мы ни посмотрели: внизу и вверху, сзади и спереди, – и лишь изменение вечно. Почему не приветствовать смерть, как мы приветствуем жизнь? Они двойники, дополняющие друг друга, как ночь и день у Брахмы[37]. Через разрушение старого становится возможным воссоздание. Под разными именами мы почитаем смерть, непреклонную богиню милосердия. Ее, как тень всепоглощения, приветствовали сжигаемые на огне. Это ледяной пуризм души меча, перед которой падает ниц японский синтоист даже в наши дни. Мистический огонь уничтожает нашу слабость, священный меч отсекает рабскую зависимость от желаний. Из нашего праха возрождается птица феникс небесной надежды, а со свободой приходит высшая реализация мужественности.

Почему бы не уничтожать цветы, если таким образом мы можем развивать новые формы, облагораживающие всемирную идею? Мы будем просить их присоединиться к нам в нашей жертве красоте. Мы загладим наши действия, посвятив себя чистоте и простоте. Так, наверное, размышляли мастера чая, когда создавали Культ цветов.

Любой, кто знаком с образом действий наших мастеров чайных церемоний и флористов, должен был заметить религиозное почитание, которое они отдавали цветам. Выбраковка у них не была случайной, наоборот, они тщательно отбирали каждую ветку или каждый побег, мысленно представляя себе всю композицию. Они устыдились бы, если вдруг ненароком срезали цветов больше, чем нужно. Стоить заметить, что они всегда соединяют листья, если таковые есть, с цветами, чтобы их объект представлял собой полную красоту жизни растения. В этом отношении, как и во многих других, их метод отличается от того, как принято на Западе. Тут мы можем увидеть только цветоножки, головки без стебля, беспорядочно вставленные в вазу.

После того как чайный мастер создал композицию из цветов, он поставит их на токонома – почетное место в японской комнате. Рядом с цветами ничего другого быть не может, чтобы не снизить эффект от них, даже картины, если только сочетание с ней не имеет особого эстетического смысла. Композиция покоится на своем месте, как возведенный на трон принц, и гости или ученики, входя в комнату, поприветствуют ее низким поклоном, а потом обратятся к хозяину. Когда цветок завянет, мастер нежно опускает его в речной поток или закапывает в землю. О цветах много написано, немало внимания им уделяли художники и даже скульпторы.

Искусство составления цветочных композиций, – икебана – скорее всего, зародилось в XV в. одновременно с возникновением чаизма. Наши легенды приписывают появление первых цветочных композиций тем ранним буддийским святым, которые собирали разбросанные ураганом цветы и, движимые своей бесконечной заботой обо всем живом, ставили их в сосуды с водой. Там же говорилось, что Соами, величайший художник, состоявший при дворе Асикага Ёсимасы, стал одним из ранних адептов нового направления. Чайный мастер Юко был одним из его учеников, как и Сэн-но, основатель дома Икэнобо, так же прославленный в анналах искусства составления цветочных композиций, как и Кано Мотонобу – в изобразительном искусстве. Во второй половине XVI в. с совершенствованием чайного ритуала под началом Рикю, искусство составления цветочных композиций также добилось полного развития. Рикю и его последователи, а таких было множество, конкурировали друг с другом в составлении новых композиций. Не нужно, однако, забывать, что поклонение цветам мастеров чайных церемоний формировало лишь одну часть их эстетического ритуала и не являлось особой религией. Композиция из цветов, как и другие произведения искусства в чайной комнате, подчинялись общей субординации при декорировании. Так, Сэкисю ввел правило, что белые цветы сливы не должны использоваться, если сад покрыт снегом. В комнате для чайной церемонии запрещалось ставить «шумные», то есть яркие цветы. Цветочная композиция, созданная мастером, теряла свой смысл, если ее куда-то перемещали с того места, для которого она изначально была предназначена, потому что ей специально придавали линии и пропорции с учетом окружения.

Поклонение цветам ради них самих началось примерно в середине XVII в., с появлением мастеров-флористов. Сейчас это явление уже не связывают с оформлением чайных комнат, и в нем отсутствуют строгие правила, за исключением использования ваз определенного вида. Теперь стала возможной и реализация новых идей и способов исполнения, и возникли общества цветоводов и даже целые школы флористики. Один из писателей середины XIX в. утверждал, что может насчитать сотню различных школ составления цветочных композиций, но, по сути, все они разделяются на две ветви – формалистов и натуралистов. Формалистические школы, с Икэнобо во главе, стремятся к классическому идеализму в соответствии с взглядами традиционалистов художественной школы Кано. Существует описание приемов оформления цветочных композиций, сделанных первыми мастерами данной школы, которые практически воспроизводят цветочную живопись Сансэцу и Цуненобу. Натуралистическая школа, с другой стороны, как предполагает ее название, воспринимает природу как образец, допуская лишь те модификации формы, которые диктуются требованиями выразительности художественного единства. Соответственно, мы обнаруживаем в таких работах те же самые импульсы, которые формировали художественные школы Укиё-э и Сидзё.

Будет интересно, если при наличии времени мы более полно, чем это возможно сейчас, оценим систему правил композиции и деталей, сформулированных разными мастерами цветов того периода, и они приведут нас к фундаментальным теориям, которыми руководствовались декораторы периода Токугава. Мы обнаружим, что они опираются на три принципа: Главный (небо), Подчиненный (земля) и Примирительный (человек), – и любая цветочная композиция, которая не воплощала в себе эти принципы, считалась пустой и мертвой. Они также подробно останавливались на том, что при обращении с цветком важно учитывать три разных подхода – формальный, полуформальный и неформальный. Первый подход представляет цветы как в пышных туалетах, словно для бального зала, второй – как в легком, элегантном платье послеполуденных часов, а третий – как очаровательное дезабилье в будуаре.

Наши личные симпатии в отношении цветочных композиций принадлежат скорее к тем, что составлены мастерами чайных церемоний, а не к тем, которые созданы флористами, поскольку это искусство, достойно поданное, привлекающее своей истинной близостью к природе. Мы предпочли бы называть эту школу натуральной в противоположность натуралистической и формалистической школам. Чайных дел мастер полагает, что его работа заканчивается с выбором цветов, а затем оставляет их, чтобы они сами рассказали свою историю. Войдя в комнату для чайных церемоний в конце зимы, вы можете увидеть тонкую веточку цветущей дикой вишни в сочетании с бутоном камелии: это отзвук уходящей зимы в паре с предсказанием весны. Если же вы зайдете выпить чаю в полдень раздражающе жаркого дня, то в полутемной прохладе увидите в токонома одинокую лилию в висячей вазе: окропленная росой, она будто бы смеется над глупостью жизни.

Одинокий цветок – это изысканно, но в сочетании с живописью и скульптурой такая комбинация становится высокохудожественной. Как-то мастер Сэкисю поместил несколько водных растений в плоский сосуд, обозначив таким образом озера и болота, а над ними на стене повесил картину Соами с изображением летящих диких уток. Сёха, другой мастер чайных церемоний соединил стихотворение «Красота одиночества на морском берегу»[38] с бронзовой курильницей в виде рыбацкой шляпы и несколькими цветами с побережья. Один из гостей отметил тогда, что он почувствовал во всей композиции дыхание уходящей осени.

Цветочные истории бесконечны, но хочется рассказать еще одну. В XVI в. ипомея, «Утренняя слава», была у нас еще редким растением, а у Рикю весь сад был засажен ею: всюду радовали глаз великолепные цветы этого вьюнка. Слух о необычных растениях достиг ушей тайкё Хидэёси, и правитель выразил желание увидеть их. Рикю пришлось пригласить его на утренний чай. В обговоренный день тайкё прошествовал через сад, но не увидел даже следов вьюнка. Земля была выровнена и посыпана хрупкими лепестками и песком. В зловещей ярости тиран вошел в чайную комнату, но то, что увидел внутри, полностью восстановило его веселость. В токонома из редкого бронзового сосуда времен Сун свисала единственная лиана ипомеи – королевы сада!

И эти истории могут служить примером жертвенности цветов. Некоторые из них обретают славу в своей смерти – это, конечно, в первую очередь цветы сакуры – японской вишни, когда добровольно сдаются на милость ветра. Любой, кто стоял под ароматной лавиной в Ёсино или Арасияме, должно быть, понял это. На миг они зависают в воздухе, как увешанные драгоценностями облака, затем танцуют над хрустальными ручьями, а потом, уплывая прочь с потоками воды, словно говорят: «Прощай, весна! Мы уходим в вечность».

VII. Мастера чайных церемоний

В религии будущее находится у нас за спиной. В искусстве настоящее существует вечно. Мастера чайных церемоний считали, что оценивать искусство может лишь тот, кто с его помощью оказывает влияние на жизнь, поэтому старались выстраивать свою каждодневную жизнь в соответствии с высокими стандартами утонченности, которую обретали в чайной комнате. При любых обстоятельствах необходимо было соблюдать спокойствие ума, а беседу вести таким образом, чтобы не нарушать гармонию с окружающим. Покрой и цвет одежд, позы тела, манера ходить – все могло быть проявлением артистической натуры. Такие вещи было непросто игнорировать: если кто-то украшал себя, у него не было права приближаться к красоте, – поэтому мастера старались стать чем-то большим, чем художник – самим искусством. Таков был подход дзэна к эстетике. Совершенство существует повсюду, если только мы возьмем на себя труд распознать его. Рикю любил цитировать строки одного старого стихотворения:

Любишь цветы и радость?

Увидал бы ты

Буйную весну

В почках древесных,

Среди заснеженных гор.

Вклад мастеров чайных церемоний в искусство многообразен. Они произвели революцию в архитектуре и в декорировании интерьеров, а также основали новый стиль, который был описан в главе о чайных помещениях. После XVI в. этот стиль влиял даже на строительство дворцов и монастырей. Весьма разносторонний в своих увлечениях Кобори Энсю оставил нам немало свидетельств своей гениальности: это и императорская вилла Кацура, замки Нагоя и Нидзё, монастырь Кохоан. Все знаменитые сады в Японии были заложены именно мастерами чайных церемоний. Наше гончарное дело никогда не достигло бы таких высот по качеству и красоте, если бы мастера не вложили в него свое вдохновение: производство утвари для чайной церемонии потребовало величайшего мастерства в том, что касалось керамики. Семь обжиговых печей Энсю известны всем, кто интересовался производством японской посуды. Множество тканей носят имена чайных мастеров, которые придумывали для них цвета или дизайн. В Японии невозможно найти какую-либо сферу искусства, в которой эти мастера не отметились своим гением. Если говорить о живописи и лаках, кажется излишним напоминать об огромном вкладе, который они внесли в эти сферы. Одна из величайших школ живописи обязана своим происхождением мастеру чайных церемоний Хонами Коэцу, известному также как художник росписи по лаку и дизайнер посуды. Помимо произведений самого художника, популярностью пользовались великолепные творения его внука Кохо и внучатых племянников Корина и Кэндзана, сейчас почти ушедших в тень. Вся школа Корин, как ее называли, – это воплощение чаизма. В широких линиях, присущих этой школе, мы видим жизнестойкость самой природы.

Влияние мастеров чайных церемоний на искусство было огромно, но никоим образом не может сравнится с тем, сколько они сделали для руководства жизнью, и не только тем, что прививали культурное поведение в обществе, но также и тем, что занимались устройством нашего быта: везде мы чувствуем их присутствие. Множество маленьких тарелочек, как и способ сервировки еды, – тоже их нововведение. Они приучили нас к одежде пастельных тонов, объяснили, в каком настроении можно подходить к цветам, сделали акцент на нашей естественной любви к простоте и показали красоту покорности. Самое же главное их достижение – популяризация чая во всем мире.

Те из нас, кто не знает, как правильно выстраивать собственное существование в этом бурном море, которое мы называем жизнью, неизменно пребывают в мучительном состоянии, напрасно пытаясь казаться счастливыми и довольными. Нас шатает в попытках сохранить моральное равновесие, мы пытаемся увидеть предвестников бури в каждом облаке, которое появляется на горизонте. Но есть радость и красота в том, как волны накатывают на берег и откатывают назад, уходя в вечность. Почему бы и нам не испытать это состояние духа, или, как Ле-Цзы, не оседлать сам ураган?

Он единственный жил в окружении красоты и умер красиво. Последние минуты великих мастеров чайных церемоний были полны утонченности, как и жизнь, которую они прожили. Пытаясь всегда оставаться в гармонии с возвышенными ритмами Вселенной, они в любую минуту были готовы уйти в неведомое. «Последний чай Рикю» навсегда останется кульминацией трагического величия.

Долго длилась дружба Рикю с тайкё Хидэёси, и великий воин высоко ценил великого мастера, но дружба с тираном всегда опасная честь. То был век обыденного вероломства, даже близкие родственники не доверяли друг другу. Рикю не относился к раболепным придворным и часто осмеливался спорить со своим свирепым покровителем. Воспользовавшись холодностью, которая иногда возникала в отношениях тайкё и Рикю, враги мастера обвинили его в участии в заговоре с целью отравить тирана. Хидэёси нашептали, что смертельную дозу яда ему подсыплют в чашку зеленого напитка, который приготовит чайный мастер. Это было достаточным основанием для немедленной казни, и можно было не взывать о пощаде к разгневанному правителю. Одна привилегия была гарантирована осужденному – почетная смерть от собственной руки.

В день, предназначенный для самопожертвования, Рикю пригласил самых преданных учеников на последнюю чайную церемонию. Скорбно, в назначенное время гости собрались в галерее, а когда посмотрели на садовую дорожку, им показалось, что деревья затрепетали и в шуршании их листьев послышался шепот неприкаянных духов. Как темные стражи врат Аида[39], стояли фонари из серого камня. Из комнаты для чайной церемонии донеслась волна редкостного аромата от благовонных курилен – то было приглашение гостям. Один за другим они вступили в чайную комнату и заняли свои места. На почетном месте висел свиток с изречением монаха из древних времен о мимолетности всего земного. Пел чайник, стоявший на огне, и звуки его напоминали стрекот цикад, оплакивающих уходящее лето. Вскоре в комнате появился хозяин. Каждому гостю подали чай, и все осушали чашки по очереди, последним был хозяин. В соответствии с установленными правилами, главный гость теперь попросил разрешения осмотреть предметы, которые использовались в чайной церемонии. Рикю разложил их все, включая свиток, перед гостями. После того как они выразили свое восхищение их красотой, хозяин преподнес каждому из гостей какой-то предмет в качестве памятного подарка, оставив себе лишь свою чашку. «Ее больше никогда не осквернит прикосновение губ беды, только человек будет пользоваться ей», – сказал мастер и разбил сосуд на множество осколков.

Церемония закончилась; с трудом сдерживая слезы, гости в последний раз попрощались и покинули комнату. Лишь один, самый близкий и дорогой, друг по просьбе хозяина остался, чтобы стать свидетелем конца. Рикю снял церемониальное облачение и аккуратно сложил на циновку. Под ним оказался безупречно белый халат смертника.

С нежностью оглядев сверкающее лезвие смертельного клинка, он обратился к нему со стихами:

Прими мой привет,

Бессмертной жизни клинок!

Как и Будда сам,

Как сама Дхарма,

Ты открываешь мне путь.

С улыбкой на лице Рикю совершил шаг в вечность.

Идеалы востока: дух японского искусства

Линия идеалов

Азия неразрывна, это единое целое. Гималаи разделяют ее, только чтобы подчеркнуть своеобразие двух могущественных цивилизаций – Китая с его конфуцианством и Индии с индивидуализмом, идущим из Вед. Но даже покрытые снегами горные вершины не могут и на миг остановить широкую экспансию любви к Предельному и Всеобщему, что является интеллектуальным наследством всех азиатских рас, которое сделало возможным появление у них величайших религий мира и отличает их от мореходов Средиземноморья и Балтийского региона, любящих вникать в Частное и занимающихся поисками ценностей, а не окончания жизни.

Вернемся к временам до магометанского покорения – тогда бесстрашные мореплаватели с побережья Бенгалии основали вдоль древних морских путей свои колонии на Цейлоне, Яве и Суматре, оставляя арийскую кровь смешиваться с кровью прибрежных рас Бирмы и Сиама и ускоряя взаимное общение между Китаем и Индией.

Затем после многовекового периода, когда Индия, утратив ресурс, избегала самой себя, а Китай восстанавливался от шока монгольской тирании с ее интеллектуальной нетерпимостью, в XI в. наступила эпоха Махмуда Газневи. Но древняя энергия, направленная на поддержание контактов, продолжала действовать в бушующем море монголо-татарских орд, чьи волны, отразившись от великих стен на севере, затопили и опустошили Пятиречье на полуострове Индостан. Гунны и саки, мрачные предки раджпутов, стали предвестниками великого монгольского нашествия, которое при Чингисхане и Тамерлане затопило Поднебесную, погребая на дне Бенгальский тантризм, а потом хлынуло на Индийский полуостров, придавая мусульманскому империализму черты монгольского организованного сообщества и окрашивая его в цвета монгольского искусства.

Итак, если Азия представляет собой единое целое, тогда правда и то, что азиатские расы образуют единую мощную сеть. Во времена различного дифференцирования мы забываем, что типы классификации это прежде всего некие сияющие точки определенности в открытом океане приблизительных соответствий, это ложные боги, созданные специально для преклонения, для мысленного удобства; они обладают окончательной или взаимной эксклюзивной действенностью не в большей степени, чем две отдельно существующие взаимно заменяемые науки. Если история Дели показывает, как монголо-татары навязывали себя мусульманскому миру, тогда также не следует забывать, что история Багдада и его великая сарацинская культура в равной степени выражают возможность семитских народов демонстрировать достижения как китайских, так и персидских цивилизации и искусства перед лицом франкских народов Средиземноморья. Арабская рыцарственность, персидская поэзия, китайская этика и индийская мысль – все они свидетельствуют о едином азиатском мире древности, в котором развивалась общая жизнь, имеющая в различных регионах характерные отличия, но не способная сформировать жесткие и устойчивые разделительные линии. Ислам сам по себе можно было бы описать как конфуцианство, сидящее верхом на коне с саблей в руке. Поэтому в древних проявлениях коммунизма в районе реки Хуанхэ вполне возможно найти следы чистого пастушества, как раз такого, какой мы видим рассеянным и реализованным среди мусульманских рас.

Теперь с Запада обратимся к Восточной Азии: буддизм – этот великий океан идеализма, в который впадают все речные системы восточноазиатской мысли, – окрашен не только потоками Ганга. Ведь монголо-татарские национальности осуществили свой неоценимый вклад в него, привнеся новый символизм, новое организационное устройство, новую мощь преданности, добавив их в сокровищницу Веры.

Тем не менее понимание с особой ясностью этого единства в сложном превратилось для Японии в великую привилегию. Индо-монголоидное достояние этой расы само по себе было наследством, которое дало возможность припасть к двум источникам и таким образом суметь отобразить общее азиатское сознание. Уникальное благословение от непрерывной суверенности, горделивость непокоренной расы, уверенной в своих силах, и островная изоляция, которая защитила унаследованные от предков идеи и инстинкты ценой отказа от экспансии, – все это сделало Японию настоящим хранилищем веры в азиатскую мысль и культуру. Династические бунты, монголо-татарское нашествие, кровавые побоища и разор, которые устраивали обозленные толпы, раз за разом захлестывали Китай, лишив его внутренних ориентиров, но оставив ему литературу и древние руины, которые могли напоминать о славе императоров династии Тан или о рафинированном обществе эпохи Сун.

Великолепие Ашоки, представлявшего собой идеальный образ азиатского монарха, чьи эдикты навязывали условия существования правителям Антиохии и Александрии, сейчас практически забыто, погребено среди осыпающихся камней монастыря в Бхархуте и в Бодх-Гая. Украшенные драгоценностями придворные Викрамадитьи – это всего лишь утраченные мечты, которые не в силах воскресить даже поэтика Калидасы. Великие достижения индийского искусства, практически уничтоженные примитивизмом гуннов, фанатичным иконоборчеством мусульман и бессознательным вандализмом корыстных европейцев, оставляют нам лишь возможность находить остатки былого величия в покрытых плесенью стенах храмов Аджанты, в изувеченных скульптурах Элоры, в молчаливом протесте резных камней Ориссы[40] и, наконец, в домашней утвари настоящих дней, когда красота грустно соединяется с религией, окруженная семейной жизнью.

Только лишь в Японии возможно последовательное изучение исторического богатства азиатской культуры через бесценные образцы. Императорская коллекция, синтоистские храмы, вскрытые захоронения демонстрируют утонченные черты искусства эпохи Хань. Храмы Нара представляют многочисленные образцы культуры эпохи Тан, а также блестящее индийское искусство, которое так сильно повлияло на творения этого классического периода и стало естественным наследием нации. Нации, которая сохранила в нетронутом виде музыку, речь, обряды и костюмы, не говоря уже о религиозных ритуалах, а также о философии, замечательной для своего времени.

И вновь сокровищницы, принадлежавшие даймё, изобилуют произведениями искусства и манускриптами времен правления Сун и монгольских династий. Но в самом Китае бесценные сунские реликвии были утрачены во времена монгольского нашествия, а затем были потеряны и монгольские, после того как к власти пришла династия Мин, сменившая правление монголов. Такое положение дел воодушевляет некоторых современных китайских ученых рассматривать Японию в качестве источника собственного древнего знания.

Так что Япония представляет собой музей азиатской цивилизации; и даже больше чем музей, потому что уникальный гений расы подвигает на то, чтобы подробно останавливаться на всех фазах развития духовности прошлого в духе живого адвайтизма, который открыт всему новому и при этом не отбрасывает старое. Синтоисты до сих пор соблюдают до-буддистские ритуалы поклонения предкам; а сами буддисты были привержены различным школам религиозного совершенствования, которые появлялись, чтобы в естественной очередности обогатить почву.

Поэзия ямато и музыка бугаку, в которых отражены идеалы эпохи Тан во времена правления аристократического клана Фудзивара, превратились в источник вдохновения и наслаждения, и остались таковыми до настоящих дней, точно так же, как дзэннизм и танцы театра Но, которые были продуктом озарений эпохи Сун. Благодаря такой цепкости Япония сумела удержать в себе истинную азиатскую душу, даже возрастая до уровня современной мощной державы.

Таким образом, история японского искусства становится историей идеалов Азии – отмелью, на которой каждая заметная волна, рожденная восточной мыслью, оставляет свой извилистый след на песке, когда ударяется о национальное сознание. Однако я медлю в нерешительности, замирая на пороге перед началом попытки четко сформулировать краткое резюме, касающееся этих идеалов в искусстве. Потому что искусство, подобно алмазной сети Индры, отражает всю цепь в каждом звене. Оно всегда находится в процессе роста, бросая вызов скальпелю хронолога. Рассуждать о каком-то отдельном периоде развития искусства – это значит заниматься бесконечными причинами и следствиями в его прошлом и настоящем. Искусство у нас, как и везде, является выражением всего самого высокого и благородного, что есть в национальной культуре. Таким образом, чтобы понять его, нам необходимо внимательно всмотреться в различные фазы развития конфуцианской философии; оценить несовпадения в идеалах, которые время от времени формировала буддистская мысль; проанализировать влияние мощных политических циклов, которые один за другим поднимали знамя национального самосознания; увидеть в патриотической идеологии отражение поэтического света и теней героических образов; услышать звуки, так похожие на скорбный плач толпы и на кажущийся безумным смех целой расы.

Любое историческое исследование идеалов японского искусства практически невозможно до тех пор, пока западный мир будет оставаться в неведении о различиях окружающей среды и о внутренних связях социальных феноменов, в которые искусство помещено как драгоценный камень. Дефиниции – это своего рода ограничения. Красота облака или цветка заключается в бессознательном откровении о самих себе, а молчаливое красноречие шедевров любой эпохи лучше опишет свою историю, чем любое краткое изложение необходимой полуправды. Мой скромный труд является всего лишь подсказкой для понимания идеалов, а не полной историей.

Примечания:

Бенгальский тантризм. Тантры – произведения, созданные преимущественно на территории Северной Бенгалии после XIII в. В основном они дают описания различных психических феноменов и связанных с ними явлений, но при этом включают в себя некоторые из самых благородных течений истинного индуизма. Представляется, что их главной целью являлось формулирование постулатов религии, которая смогла бы повернуться к низшим из низких, чтобы спасти их.

Искусство эпохи Хань – культура династии Тан – Сунская и Монгольская династии. Краткий обзор периодов китайской истории может выглядеть следующим образом:

Династия Чжоу (с 1122 г. до 221 г. до н. э.) представляла собой кульминацию процессов ранней консолидации Китая на основе предшествовавших династий Шан и Инь. Столицы этих династий хотя и располагались в долине реки Хуанхэ, но территориально еще не продвинулись на восток, в отличие от центра нынешнего времени. Их основали к западу от перевала Доувань там, где река делает правый поворот под прямым углом, выходя на равнину, как раз в том месте, до которого позднее дотянулась Великая Китайская стена.

Династия Цинь (221–202 гг. до н. э.) – основной целью власти этого периода была борьба с конфуцианством, что привело к быстрому падению династии. По непродолжительности существования, а также по важности достигнутых результатов династию можно сравнить с империей Наполеона из Нового времени.

Династия Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.) – эта империя появилась в результате народного восстания. Деревенский староста стал императором Китая. Но основные цели и развитие государства превратили населявших его ханьцев в захватчиков.

Троецарствие (220–268 гг. н. э.) – территориальный раздел.

Шесть династий (268–618 гг. н. э.) – три царствия теперь были объединены под властью одной местной династии, и такое положение длилось примерно два столетия до того момента, как наплыв гуннов и монгольских племен с севера не заставил коренных жителей искать убежища в долине реки Янцзы. В этот период центр преемственности и существования китайской культуры перемещается на юг, в то время как на севере происходит знакомство с буддизмом и утверждается даосизм.

Династия Тан (618–907 гг.) появилась благодаря новому объединению Китая под началом гениального Тай-цзуна. Столица империи располагалась на берегу реки Хуанхэ, обеспечивая слияние северян с южанами. Однако их союз просуществовал лишь полвека и в конце концов был разрушен феодальными царствами, известными как Пять династий.

Династия Сун (960–1280 гг.) – центр власти вновь переместился на берега Янцзы. В эту эпоху развивается движение, известное под названием Соцзю или Сунской схоластики, которое мы называем неоконфуцианством.

Юань или Монгольская династия (1280–1368 гг.) – это было монгольское племя, которое под предводительством Хубилай-хана свергло китайскую династию и учредило свою собственную близ Пекина. Юань внедряла ламаизм или тибетский тантризм.

Династия Мин (1368–1662 гг.) обязана своим учреждением народному восстанию против монгольской тирании. Столицей династии стал город Нанкин на Янцзы. Нанкин превратился во вторую столицу, когда третий император сделал Пекин главным городом.

Маньчжурская династия (1662 г. – наши дни[41]) – затем объявилось еще одно монголо-татарское племя, которое воспользовалось возникшими во властных кругах трениями между императором и армией, чтобы утвердиться в Пекине. От новых властителей было невозможно избавиться, после того как они подавили устроенный против них заговор генералов. Отсутствие полной идентичности с нацией стало главной точкой уязвимости новой династии, поэтому район Янцзы превратился в постоянное место, где начинались восстания, направленные против действующей власти.

Поэзия Ямато – слово ямато употребляется здесь как синоним ама, древнего предшественника японского языка.

Музыка Бугаку – это музыка для танцев. От бу – «танцевать», и гаку – «музыка» или «исполнять музыку». Музыка Бугаку стала распространяться в Японии в период Нара-Хэйан под влиянием культуры Шести династий Китая. Она воплотила в себе смешение элементов индийской и древней музыки эпохи Хань. Ее исполняли принадлежавшие к особой наследственной касте музыканты, которых называли рейдзю. Они выступали при императорском дворе, в крупных монастырях или при синтоистских храмах, таких как Касуга, Камо и Тэннодзи. Их можно было услышать и на празднествах, и во время официальных церемоний.

Искусство примитивизма в Японии

Происхождение расы ямато, которая вытеснила аборигенов айнов с их территорий в северном направлении, на острова Эдзу и Курилы, и основала потом Империю Восходящего Солнца, теряется в морских туманах, из которых она вдруг возникла. По этой причине невозможно определить источник ее художественных инстинктов. Возможно, этот народ представлял собой остатки аккадцев, которые смешивались с индо-татарскими нациями при продвижении вдоль побережья и освоения островов Юго-Восточной Азии. Или, возможно, это были отдельные части орд тюрков, которые уже в давние времена проникли в этот район через Маньчжурию и Корею, чтобы потом обосноваться в Индо-Тихоокеанском регионе. А возможно – потомки арийских переселенцев, которые перебрались через перевалы Кашмира, растворились среди туранских племен, сформировав тибетцев, непальцев, сиамцев и бирманцев, и принесли детям долины Янцзы дополнительную силу индийского символизма. Все это пока не выходит из области археологических гипотез[42].

На заре истории этот народ представляет собой компактное целое, воинственное, склонное к изящным искусствам в мирное время, пропитанное традициями поклонения солнцу и индийской мифологией[43].

Этот народ примечателен любовью к поэзии и особым почитанием женщины. Его религия, известная как синтоизм, или Путь Богов, была простым обрядом поклонения предкам – почитания душ отцов, которые собирались в группы ками или богов на священной горе Такамагахара, на нагорье Ама – своеобразном Олимпе, где центральной фигурой становилась Богиня Солнца Аматэрасу. Каждая семья в Японии вела свою родословную от богов, которые последовали за внуком Богини Солнца, когда он сошел на остров через облака по тропе из восьми лучей. И это укрепляет национальный дух, заставляя сплачиваться вокруг императорского трона. У нас всегда говорят: «Мы пришли от Ама», но означает ли это небо, море или Землю Рамы[44] – ничего определенного. В отличие от простых древних ритуалов Дерева, Зеркала и Меча – тут все конкретно.

Покрытые рябью воды рисовых полей, разнообразие очертаний береговой линии архипелага, вырабатывающие склонность к индивидуальному восприятию, постоянная смена времен года с их мягкой цветовой гаммой, серебристое мерцание прозрачного воздуха, зелень поднимающихся уступами гор, а еще голос океана, эхом отзывающийся на берегах, поросших соснами, – все это было рождено ради нежной простоты, ради романтической чистоты, которые так характерны для души японского искусства, в отличие от склонного к монотонной широте искусства Китая и от чрезмерно насыщенного индийского искусства. Эта врожденная любовь к ясности, хоть по временам и вредная для создания необходимого впечатления величия, придает изысканную завершенность нашим промышленным товарам и произведениям декоративного искусства, что практически невозможно встретить на континенте.

Храмы Исэ и Идзумо – эти синтоистские святилища с полукруглыми фризами и оградами, так похожими на индийские тораны, сохранились в первозданном виде благодаря тому, что их обновляют каждые два десятилетия с учетом оригинальных форм, прекрасных в своих естественных пропорциях.

Захоронения, форма которых отчетливо демонстрирует изначальную связь со ступой и наталкивает на мысль о лингаме в качестве прототипа, хранят в себе каменные и терракотовые гробы изысканной формы, которые иногда украшены с высоким художественным мастерством и содержат в себе предметы культа, а также и личные украшения, с большим искусством выполненные в бронзе и железе с использованием драгоценных камней. Размещенные вокруг могильного холма терракотовые фигурки, которые, как предполагается, изображали более древние человеческие жертвоприношения на могиле, часто подтверждают способности к искусству у первобытного народа ямато. Однако поток зрелых форм китайского искусства эпохи Хань настиг нас на этом раннем этапе, потряс своим богатством древней культуры и полностью поглотил нашу эстетическую энергию для приложения новых усилий в достижении других, более высоких уровней.

Трудно вообразить, каким стало бы японское искусство, если бы на нашу цивилизацию не оказали влияние эпоха Хань и буддизм, который пришел к нам позднее. Кто осмелится предположить, чего бы достигла Греция, несмотря на свой мощный инстинкт к творчеству, если бы лишилась египетских, пеласгианских или персидских основ?[45] Было бы тевтонское искусство таким скудным, если бы его не отделили от христианства и контактов с латинской культурой народов Средиземноморья? Мы можем только утверждать, что изначальному духу нашего искусства примитивизма никогда не дозволялось умирать. Это он изменил наклонные крыши, используемые в китайской архитектуре, придав им изящно изогнутые линии, свойственные стилю святилища Касуга-тайся в Нара. Его влияние заметно в женственной утонченности творений эпохи Фудзивара. Его отпечаток виден в чистоте души меча в торжественном искусстве эпохи Асикага. И как ручей, текущий под грудами опавшей листвы, он так и будет существовать, время от времени поражая своим блеском, и продолжая питать растения, которые укрывают его собой.

Не говоря уже о том, что неоспоримая особенность судьбы Японии и ее географическое положение уготовили ей роль интеллектуальной провинции Китая или колонии Индии.[46] Однако скала нашей расовой гордости и гармоничного союза оставалась незыблемой на протяжении веков, сопротивляясь мощным волнам, накатывавшим на нее от двух великих полюсов азиатской цивилизации. Национальный гений устоял. Подражательство не смогло занять место свободного творчества. Всегда существовал мощный посыл для восприятия и повторного воспроизведения полученного влияния, насколько бы сильным оно ни было. Континентальной Азии принес славу тот факт, что любое ее прикосновение к Японии всегда рождало новую жизнь и вдохновение: это святая честь народа ама – делать так, чтобы оставаться непобедимым, причем речь идет не только о политике, но и о глубинных вещах – о живительном духе свободы, который проявляется в жизни, в мыслях и в искусстве.

Именно осознание этого подвигло воинственную императрицу Дзингу пересечь море, чтобы защитить вассальные царства в Корее перед лицом Континентальной империи. Именно это лишило силы духа всемогущего Ян-ди – правителя империи Суй, которого потом назвали «Императором земли заходящего солнца». Именно это помогло отвергнуть высокомерную угрозу Хубилай-хана, который находился в зените славы после побед и завоеваний, когда перевалил через Уральские горы и добрался до Москвы.[47] И Япония никогда не должна забывать, что она по праву владеет этим героическим духом, когда стоит перед лицом новых проблем, для решения которых ей нужно проявлять больше уважения к самой себе.

Примечания:

Простые древние ритуалы Дерева, Зеркала и Меча – упомянутое Дерево – это вечнозеленый сакаки или Дерево богов, к ветвям которого привязывали кусочки парчи, шелка, льняного и хлопчатобумажного полотна, вырезанные особыми инструментами. Зеркало и Меч являются частями символики Империи, которые Богиня Солнца вручила своему внуку, когда тот сошел на землю островов. Кроме Зеркала в синтоистских храмах нет ничего. А что касается Меча, который особо почитается в храме Ацута, то есть версия, что Бог Ветров Сусаноо извлек его из хвоста убитого им дракона.

Храмы Исэ и Идзумо – храм Исэ – это место поклонения Богине Солнца. Он находится в округе Ямада провинции Исэ в Центральной Японии. Храм Идзумо – святилище потомков Бога Бури, которые были правителями Японии до прихода в страну внука Богини Солнца. Храм находится в провинции Идзумо на северном побережье Японии. Оба храма возведены целиком из дерева, и у каждого имеется альтернативное место, на котором храмы отстраиваются заново каждые двадцать лет при сохранении изначального вида. На формирование их стиля, предположительно, оказал влияние принцип постройки бамбуковых поселений или бревенчатых хижин, которые можно в большом количестве увидеть на морских побережьях Юго-Восточной Азии. Они не предполагают наличия шатровых конструкций.

Стиль Святилища Касуга-тайся в Нара – этот стиль является развитием синтоистского стиля Исэ и Идзумо. Для него характерны изысканно изогнутые линии, и он как бы занимает промежуточное место между архитектурой ямато с ее прямыми линиями, с одной стороны, и китайской архитектурой с ее обилием кривых и дуг – с другой.

Высокомерная угроза Хубилай-хана – после завоевания Китая Хубилай-хан отправил в Японию посланников с требованием капитулировать. За категорическим отказом последовало вторжение на несколько отдаленных японских островов. Японцы выжидали, укрепляя защиту своего побережья. И однажды среди ночи люди увидели, как над храмом Исэ поднялось огромное облако, потом началась буря, которая налетела на флот захватчиков и потопила его. Затонуло десять тысяч кораблей вместе с миллионным войском. Удалось спастись только троим. То был божественный ветер Исэ, и до сего дня приверженцы различных сект утверждают, что он поднялся благодаря силе их молений. Это единственный случай, когда правители Китая предприняли агрессивные действия против Японии.

Конфуцианство – Северный Китай

Первой волной континентального влияния, которое смыло японское искусство примитивизма еще до буддизма, достигшего нас в VI в., было воздействие китайского искусства эпохи Хань и Шести Династий.

Само по себе искусство Хань явилось естественным плодом первобытной культуры Китая, развитие которой достигло высшей точки в период правления династии Чжоу (1122–221 гг. до н. э.). Его основные идеи в широком смысле можно определить как конфуцианские, по имени великого мудреца, который выразил и истолковал фундаментальные понятия китайской расы.

Китайцы – земледельцы, вышедшие из монголо-татарских племен, как и монголо-татары, которые фактически являются китайцами-кочевниками, – заселив в незапамятные времена плодородную долину реки Хуанхэ, сразу же начали создавать грандиозную систему общественного взаимодействия, полностью отличавшуюся от цивилизации их странствующих собратьев, оставленных в монгольских степях. Хотя нет сомнения, что даже на такой ранней стадии в городах их царств, существовавших на плато, наличествовали какие-то родственные элементы, пригодные для того, чтобы стать зародышем развития конфуцианства. С этого момента, который затерян в доисторической ночи, и до настоящих дней функция народов, населявших берега Хуанхэ, всегда оставалась одной и той же – в течение своего поступательного развития периодически принимать доходившие до них волны монголоидных кочевников и ассимилировать их, встраивая в структуры земледелия.

Этот процесс, при котором сабля кочевника перековывалась на орало крестьянина, ослаблял волю к сопротивлению у нового гражданина и заставлял его снова страдать «за стенами» судьбы, в которые он когда-то бился снаружи. Таким образом, длинная череда китайских династий всегда представляет собой историю возвышения какого-то нового племени, которое становится во главе государства, чтобы потом быть вытесненным, когда вновь воспроизведутся старые условия.

В течение многих веков после расселения на равнинах китайские монголо-татары, однако, по-прежнему сохраняли свойственные пастушеству представления о правлении[48]. Правители девяти провинций, на которые был разделен древний Китай, именовались боку, или «духовные наставники». Население верило в патриархального Бога. Его символом выступало Тянь, или «Небо», которое в Своей щедрости дарило человечеству судьбы в математическом порядке. И, вероятно, с этого времени китайское слово мэй – «судьба» стало синонимом слова «приказ», что отразило корневую идею фатализма, которое потом, переданное арабам монголо-татарами, превратилось в мусульманство[49]. Население все так же испытывало трепет перед различными блуждающими духами невидимого мира, все так же идеализировало женственность, что позже привело на Востоке к утверждению полигамии и появлению гаремов, а еще знаний о звездах, которые они накопили, заодно освоив и дуалистическую мифологию туранцев, пока бродили среди высоких трав плоскогорья. Но важнее всего было обретение великой идеи вселенского братства, неотъемлемого наследия всех скотоводческих народов, которые занимали территории между Амуром и Дунаем[50]. Тот факт, что в Китае земледельцу предшествовал скотовод, отразился в их мифологии: первым императором считается Фу Си, «Учитель выпаса скота», которого сменил Шэнь-нун, «Божественный Земледелец».

Но медленно определяемые потребности земледельческого общества, вырабатывавшиеся в течение многих веков периода спокойствия, тем не менее породили ту великую этическую и религиозную систему, основанную на Земле и Труде, которая до наших дней определяет неизбывную силу китайской нации. Верные своей полученной в наследство организации и независимые в своем экзальтированном социализме, ее дети, несмотря на политические потрясения, продолжают расширять индустриальное завоевание самых дальних уголков земного шара.

В конце правления династии Чжоу на долю Конфуция (551–479 гг. до н. э.) выпало истолковать и выразить эту великую схему синтетического труда, достойную того, чтобы ее изучал каждый современный социолог. Конфуций посвящает себя реализации религии этики, когда Человек жертвует себя Человеку. Для Конфуция Человечество – это Бог, а гармония жизни – самое главное. Оставляя индийскую душу взмывать ввысь, чтобы соединиться с собственной небесной бесконечностью, оставляя европейских эмпириков исследовать секреты Земли и материи, а христиан и семитов возноситься в воздушное пространство сквозь рай земных мечтаний – оставляя все это в стороне, конфуцианство должно всегда продолжать притягивать великие умы, зачаровывая их широтой интеллектуальных обобщений и своим бесконечным состраданием к простым людям.

И цзин, или «Книга перемен» – веда китайской расы, полная аллюзий на пастушескую жизнь, с помощью которой Конфуций хоть и приближается к Непостижимому, но для него, агностика, это является запретной страницей, тем более что он говорит: «Не поняв, что такое жизнь, как я могу говорить о смерти?» В соответствии с китайской этикой, единицей общества является семья, основанная на системе упорядоченного подчинения, поэтому крестьянин имеет такую же значимость, как и император, являющийся отцом-самодержцем, который благодаря своим добродетелям занимает место во главе огромного братского сообщества со взаимными обязательствами, всецело с полного согласия этого сообщества и в соответствии с его выбором.

Высшим законом жизни было самопожертвование индивидуума ради блага общины, при этом искусство оценивалось с точки зрения его служения моральным действиям общества. Следует отметить, что музыке отводилось самое высокое место – ее особой функцией являлось осуществление гармонизации отношений между людьми и общин с общинами. Обучение музыке было первым достижением молодых людей из благородных семейств во времена династии Чжоу.

Те, кто рассказывают о жизни Конфуция, упоминают не только о нескольких диалогах, в которых он с любовью отмечает красоту музыки, но также вспоминают истории, когда он предпочел отказаться от еды, если она предшествовала прослушиванию музыки, или о том, как он однажды шел вслед за ребенком, который колотил в глиняный горшок, ради удовольствия понаблюдать, как ритм воздействует на людей, и, наконец, о его путешествии в провинцию Сэй (Шаньдун), когда мудрец захотел послушать древние песнопения, сохранившиеся там со времен Тайгун Вана.

Поэзия, как и этикет, рассматривалась в качестве инструмента для достижения политической гармонии. Командовать – не входило в компетенцию князя, но только предлагать, как целью подданного было не протестовать, а пользоваться намеками для изложения своей позиции. С этой точки зрения поэзия являлась признанным способом. Эта теория предполагает, что, как и в средневековой Европе, народные сельские песни описывали тяготы любви и труда, а также красоты природы; здесь же и баллады о войнах на границах с их отзвуками звона оружия и топотом боевых коней; а были еще полные тайны песни о сверхъестественном, о тонкой грани между реальным и воображаемым миром, где невежество преклоняется перед Бесконечностью, – все это принятые формы. Подобная доктрина могла быть сформулирована только во времена, богатые такими исходными элементами и людьми, среди которых еще не родилась поэзия, отражающая самовыражение индивидуума. Мудрец собирал древние песнопения, чтобы проиллюстрировать правила этикета времен Золотого века Китая – периода трех ранних династий Шан, Инь и Чжоу, когда по их песням можно было определить уровень благосостояния или недостатки управления в провинциях.

Даже живопись высоко ценили за то, что с ее помощью внедрялась практика добродетели. В диалогах со своими последователями Конфуций рассказывает, как он посетил гробницу императора Чжоу и увидел на стене портрет Чжоу-гуна, который держал на руках ребенка – наследного принца. Конфуций противопоставил этот портрет изображениям тиранов прошлого, которых запечатлели в момент личного наслаждения. Это дало ему повод задержаться на рассуждениях о величии и низости, представленных на данных картинах.

О вазах и других произведениях из бронзы эпохи Чжоу можно сказать, что, несмотря на то, что они выполнены в русле других условностей, по чистоте форм они вполне могут быть сравнимы с подобными произведениями Древней Греции. Но на самом деле они представляют антитезу идеалов, два полюса, определяющих декоративный импульс Востока и Запада – это как если сравнивать между собой прохладное и изящное изделие из нефрита со сверкающим индивидуализмом брильянтом. И еще у тех, кто работал с металлом и нефритом, мы видим то же страстное стремление воплотить идеал гармонии, которое владело певцами и художниками того времени.

Централизованная власть Чжоу продлилась примерно пять столетий и ослабла при возвышении крепких феодальных кланов, которые вновь были завоеваны и, в соответствии с вечной судьбой Китая, оказались окончательно поглощены примерно к 221 г. до н. э. народом, пришедшим из дальних земель, известным как Цинь, чье влияние возрастало в течение почти шести веков. Эти монголоидные пастухи разводили коней и служили возничими при первых императорах Чжоу, а теперь, как последние вышедшие из пустыни, превратились в доминирующую силу. Вероятно, название, под которым все иностранцы знают Поднебесную, появилось на их территориях, лежавших по границам империи.

Этим тиранам древние конфуцианские ученые приписывали все немыслимые мерзости и жестокость. Но можно также сказать, что они, в конце концов, стали существенным фактором в выработке политической системы Чжоу. При них произошла консолидация Китайской империи с ее дорожной сетью, с Великими китайскими стенами, с провинциальными правительствами, так похожими на персидские сатрапии, с изобретением – или правильнее сказать – выбором национальной системы письменности[51]. Это они формально разоружили Китай, и именно они первыми приняли стиль и обозначили титул для императоров. Возможно, во всем этом они просто следовали общим традициям построения империи, которые служили их собственной цели – укреплению централизации, что впоследствии станет причиной их свержения.

При всей антипатии к учености и преследованиях книжников[52], можно предположить, что эти действия были не столько направлены против последователей Конфуция, сколько на подавление свободной политической мысли – опасного элемента в феодальных государствах периода заката Чжоу. У конфуцианцев имелись национальные школы, но действовали они только под надзором специальных инспекторов, назначаемых правительством.

Это время широкого распространения философской мысли по всему миру. Буддизм приобретает черты общественного сознания. Активным влиянием пользуются Афины. В Александрии для человечества начинается рассвет христианства. А на восточной половине земного шара времена циньских тиранов богаты различными школами. Власти практикуют использование цензуры, которая известна как «костры Цинь», однако сожжение книг, о которых так сокрушались потомки, скорее всего, было вызвано гражданской войной, бушевавшей в течение двадцати лет, сопровождавшей падение этой так недолго существовавшей империи[53].

На смену Цинь пришла династия Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.), которая стала действовать в русле политики предшественников за одним исключением – после занятия престола третьим по счету императором власти сделали знание конфуцианства обязательным при сдаче экзаменов на занятие государственных должностей. Это правило сохраняется до наших дней. Такая система была исключительно полезна для привлечения лучших интеллектуалов страны на службу государству, и, кроме того, элементы критики определялись во время экзаменов, их рост и эволюция находились под контролем, а само конфуцианство приобретало все большую жесткость.

На самом деле влияние конфуцианской мысли оставалось таким же сильным до первого века нашей эры, когда первый министр Ван Ман занял Трон Дракона и получил полную власть утверждать отбор умнейших людей своего времени в соответствии с существующими традициями.

Интересно отметить, что этот человек был настоящим гением. Именно он учредил новую династию Синь. Основываясь на том факте, что монеты, которые Ван Ман напечатал во время своего короткого четырнадцатилетнего правления, достигли самых дальних уголков мира, считается, что именно тогда впервые появилось название страны – Китай (Земля Синь). Вполне вероятно, однако, что название уже использовалось ранее в индийской литературе, а он лишь способствовал укреплению популярности данного имени. Весьма характерно то, что Ван Ман стал первым в истории сувереном, который опубликовал эдикт о запрете рабства, а его падение произошло после того, как он позволил своему инстинктивному конфуцианству довести себя до публичного объявления и предпринял реальные попытки осуществить равный раздел земель среди всех людей. Знать сплоченно выступила против него, и Ван Ман был убит в 23 г. н. э. История его смерти представляется прекрасным примером фатализма, естественного для конфуцианского склада ума. Ван Ман сидел в своем дворце, держа в руке нефритовый жезл, и наблюдал за звездами, пока у его дверей бушевало сражение. «Если на то будет воля Неба, я умру; если нет – ничто не сможет убить меня» – спокойно сказал Ван Ман. Тут убийцы накинулись на него и убили. Убили человека, который не оказывал им никакого сопротивления[54]. Его имя до сих пор вспоминают в связи с той почтительностью, с какой он принимал иностранных послов.

Искусство эпохи Хань распространяло конфуцианские идеалы, как Древний Рим распространял культуру эллинизма. По форме оно оставалось чжоуским. Однако было наделено более богатой цветовой гаммой и великолепными образами, остававшимися неотъемлемой частью общественного сознания того периода с его широкой унификацией и роскошью жизни. В литературе можно с интересом отметить, что писатели всегда стремились найти этическую базу для своих произведений, яркие краски для проявляемой ими великой терпимости, и делали это опираясь на точку зрения общественного интеллекта, обладавшего поразительной силой. Любой образованный человек в Китае того времени мог вспомнить ритмическую прозу Сыма Сянжу и стихи Тао Юань-мина, где после описания императорской охоты с ее сверкающими колесницами, со слонами и львами, привезенными издалека, с пирами и танцовщицами, они добавляют: «Мы действительно счастливы, что живем в такие мирные времена, вот потому правители могут позволить себе подобную роскошь!» И вновь, когда они описывают величие главных городов империи, то заканчивают предположением, что настоящая красота столицы отражается скорее в счастливых лицах жителей, а не в башнях и в богато украшенных зданиях.

Для архитектуры того периода характерны гигантские дворцы, украшенные колоннами с кариатидами[55] и обильной резьбой, что должно олицетворять нравственную жизнь. Громадные башни и величественные сооружения из дерева и камня были воздвигнуты этими истинными преемниками династии Синь. По той причине, что данная эпоха была временем ожесточенных войн, синьские императоры, как и римляне после них, оставили о себе память в возведении Великой китайской стены, которая теперь протянулась от Дуньхуана в провинции Ганьсу до Желтого моря. На самом деле, это можно рассматривать как кульминацию, за которой последовало начало упадка их могущества вместе с истощением ресурсов и падением престижа правителей. Однако многие наследовавшие им династии включились в эту деятельность. Другие достижения архитектуры этого периода, такие как колоссальные статуи из бронзы и других металлов, о которых часто упоминается в письменных источниках, сейчас тем не менее утрачены отчасти из-за того, что у китайских императоров был обычай в момент поражения сжигать себя вместе со своими сокровищами, а отчасти из-за вандализма, практикуемого новыми династиями, приходящими на смену старым.

Изобразительный стиль эпохи Хань, конечно, невосстановим, если только не попытаться представить его богатство и зрелость на основании грубо высеченных каменных гробниц в провинции Шаньдун, принадлежавших семьям местной аристократии последнего периода династии. Барельефы на гробницах содержат изображения, навеянные мифологией и историей страны, показывают жизнь и традиции ее ранних эпох.

Для того чтобы познакомиться с чудесными образцами ремесел того времени, нам нужно обратиться к Японии, к коллекциям императорской семьи, к сокровищницам синтоистских храмов и к содержимому вскрытых захоронений. Тем более что произведения искусства эпохи Хань, как впрочем, вероятно, и произведения китайской литературы, дошли до нас из Китая задолго до вана Хакуши, корейского книжника, который приехал к нам, чтобы изложить конфуцианские тексты. О предшествовавших волнах влияния могут свидетельствовать многочисленные надписи на китайском языке, которые показывают широкое употребление этого языка вскоре после его появления у нас. Таким образом, в Японии, как и в Китае, конфуцианство стало почвой, на которой позже взошли семена буддизма[56].

Среди переселенцев из Китая и Кореи было большое число художников и ремесленников, которые работали в стиле Хань, о чем свидетельствуют зеркала, конская сбруя, орнаменты на мечах, доспехи из бронзы и золота. Обучение японцев искусствам почти завершилось к тому времени, когда буддизм потребовал новых и великих средств выражения в период Асука. Гений Тори Бусси, нашего великого скульптора, не родился за одну ночь, но стал плодом долгого развития; в его творчестве мы получили лишь первый урожай богатейшей культуры, которая произрастала на плодородных почвах в течение длительного времени.

К тому же конфуцианский идеал с его симметрией, рожденной дуализмом нача́л, с его уравновешенностью, которая являлась результатом инстинктивного подчинения части целому, по необходимости ограничивал свободу искусства. Прикованное к служению этике, искусство естественным образом приобретало индустриальные черты. На самом деле китайское художественное сознание всегда должно было тяготеть к декоративности – это показывает поразительное развитие текстильного дела и производство керамики, – если бы даосизм не передал ему свой настрой игривого индивидуализма и если бы потом не появился буддизм, чтобы поднять его до высот выражения господствующих идеалов. Но даже если бы китайское художественное сознание оставалось декоративным, оно никогда бы не опустилось до уровня буржуазности, для него не существовало даже малейшей опасности лишиться чувства сострадания. Все азиатское искусство с его опытом освоения Вселенского и Безличного просто не допустило бы такого.

Примечания:

И Цзин или «Книга перемен» – Древняя Священная книга Китая, которая постепенно собиралась во времена Шан и Инь и обрела свою нынешнюю форму при У-ване, первом правителе государства Чжоу. Конфуций добавил к ней свои комментарии, которые рассматриваются конфуцианцами как важнейшая особенность книги. Человек превращен здесь в центральную точку между конфликтующими силами Неба и Земли – таким вот образом философствует коммунизм. С другой стороны, даосисты вполне могут позволить себе не обращать внимания на конфуцианские комментарии и трактовать И Цзин по-своему. Для них важными являются следующее слова: «Определи сущность и созидай работу». Эта древняя китайская веда может быть определена скорее как относящаяся к натурфилософии, чем к истории Творения. Она имеет дело с имманентностью Единого во всей его двойственности, и со связями четырех времен года, то есть с Небом, и с восьмью элементами, то есть с Землей.

Древние времена Тайгун Вана, главного советника первого государя Чжоу, когда трон отобрали у династии Инь. Ему, великому министру, пожаловали звание правителя Сэй (Шаньдун).

Лаоизм и даосизм – Южный Китай

Конфуцианский Китай никогда не смог бы воспринять индийский идеализм, если бы лаоизм и даосизм, начиная с последних лет династии Чжоу, не подготовили психологическую базу для общего появления этих двух полярностей азиатской мысли.

Река Янцзы не является притоком Хуанхэ, и всеобъемлющего социализма земледельцев, принадлежавших к монголоидам и выросших на берегах Желтой реки, было недостаточно, чтобы покорить мятежный дух своих собратьев, детей Синей реки (Миньцзян). Среди непроходимых лесов и туманных болот этой великой долины обитал воинственный и свободолюбивый народ, который не испытывал лояльности к правителям Чжоу на севере. В феодальные времена вождей этих горцев не допускали на собрания представителей верховной власти Чжоу, а их непривычная внешность и грубый язык, который, в сравнении с тем, как говорили северяне, воспринимался словно карканье ворон, еще долго оставались предметом насмешек, вплоть до периода Хань. Но постепенно, впитывая в себя культуру Чжоу, этот народ с юга обрел способность выразить через искусство свое представление о любви и собственные идеалы в формах, которые существенно отличались от того, что предлагали соотечественники с Севера.

Поэзия трагической памяти, примером которой является Цюй Юань, полна глубокого восхищения природой, поклонения великим рекам, наслаждения видом облаков и тумана над озером, а также любовью к свободе и самоутверждению. Последнее обретает поразительную иллюстрацию в Дао Дэ Цзин или в «Книге пути и добродетели» Лао-Цзы, который был великим соперником Конфуция. В этом произведении в пять тысяч иероглифов мы читаем о величии ухода в себя и освобождения эго от сетей условностей.

Лао-Цзы родился в южной на тот момент провинции Чу. Одно время служил хранителем архивов государства Чжоу. Конфуций почтительно называет Лао-Цзы учителем, несмотря на различия их доктрин, и описывает его как «дракона», говоря при этом: «Я знаю, что рыбы могут плавать. Знаю, что птицы могут летать, но силу дракона не могу представить». Преемник Лао-Цзы – Чжуан-Цзы, тоже южанин, пошел по его стопам и расширил понятие относительности вещей и изменчивости форм.

Книга Чжуан-Цзы демонстрирует богатство художественных приемов, что серьезно отличает ее от конфуцианских текстов с их сухими и прозаичными максимами. Он пишет о чудесной птице, крылья которой имеют размах в девяносто тысяч миль. Когда она парит, в небе темнеет, и пройдет полгода, пока она сядет на землю. А тем временем дрозды и воробьи не перестают удивляться: «Разве мы не взлетаем из травы на верхушки деревьев в один миг? Какой смысл в таком великом по долготе полете?» Вот еще: «Ветер – эта флейта Природы, проносясь над деревьями и водами, поет множество мелодий. И даже в таких условиях Дао, великое Состояние Духа, выражает Себя через различные умы и эпохи и все равно всегда остается самим Собой». И еще: «Секрет искусства жизни заключается не в антагонизме и критицизме, а в умении проникнуть в любые щели, которые имеются повсюду». Последнее высказывание Чжуан-Цзы иллюстрирует, приводя пример искусного мясника, которому никогда не требовалось точить нож, потому что он резал тушу между костями, а не накидывался на них. Вот так он поднимает на смех образ мыслей и условности конфуцианцев, которые есть не что иное, как усилия с ограниченными результатами и которые никогда не смогут охватить широкий диапазон безличного Состояния Духа.

Говорят, что когда ему предложили занять чиновничью должность, он показал на буйвола, украшенного для жертвоприношения, и сказал: «Вы считаете, что это животное испытает счастье, когда на него нацелят топор, хотя по-прежнему будет увешано украшениями?» Такой дух индивидуализма потрясал основы конфуцианского социализма, поэтому Мэн-Цзы, следующий великий конфуцианец после Учителя, посвятил свою жизнь борьбе с теориями лаоизма. Следует отметить, что в этой восточной борьбе коммунизма и индивидуалистической реакции основа соперничества лежит не в экономической сфере, это столкновение интеллектуальное и творческое. Никто не был заинтересован в защите великих моральных достижений, завоеванных Конфуцием для общественного блага, больше Лао-Цзы, который представлял собой мыслителя с соперничающей точкой зрения.

В сфере государственного управления интеллект Южного Китая также породил великих мыслителей, стоявших в оппозиции конфуцианским идеалам. Тут можно привести пример Кампичи, который на шестнадцать веков опередил итальянца Макиавелли, изложившего принципы своей системы в работе «Государь». Этот период был щедр на появление военных теорий; гении уровня Наполеона посвятили себя выработке науки о тактике ведения войн. Феодальная эпоха на закате правления династии Чжоу характеризовалась свободой дискуссий. В политике, в исследованиях, в социологии и в праве приветствовался оригинальный способ мышления, при этом ощущение внутренней свободы в сочетании со сложными природными условиями позволило Южному Китаю возвыситься и воспользоваться представленными возможностями.

Все это время Китай постепенно завоевывала Цинь, и после смены династии империализм и конфуцианство ханьцев, как казалось, станут фатальными для лаоистской школы. Однако энергия философского потока нашла подземные ходы, из которых она вышла на свет к концу периода Хань, в виде свободы высказываний и причуд Любителей Бесед.

В Трех Царствах, на которые разделилась Ханьская династия – снизив таким образом престиж конфуцианского единства – дух лаоизма неистовствовал. Появились новые комментарии к «Дао Дэ Цзину», которые написали Ван Би и Сянэр, и, хотя эти мыслители не подвергали конфуцианство открытым атакам, они всем своим образом жизни сознательно демонстрировали отказ от условностей. Это было время, когда ученые люди уходили в отставку, чтобы иметь возможность поспорить на философские темы, сидя в бамбуковой роще; когда первый министр останавливал свой паланкин у придорожной харчевни для того, чтобы выпить со своими носильщиками на глазах у изумленной публики; когда простой студент мог осмелиться остановить сановника и попросить его сыграть на флейте, чем тот славился, и государственный чиновник был рад выполнить эту просьбу и играть несколько часов; когда философы, развлечения ради, могли ковать в кузнице, не обращая внимания на знатных гостей, которые приходили к ним посоветоваться о вопросах высокой важности, требовавших решения. Поэзия в эту эпоху и в ранний период Шести династий (265–618 гг. н. э.) олицетворяет эту свободу и с простотой и изяществом, возвращаясь к любви к Природе, демонстрирует резкий контраст роскошным образам и замысловатым метрам ханьских поэтов.

Любой может вспомнить стихи Тао Юаньмина – самого конфуцианского из лаоистов и самого лаоистского из конфуцианцев, человека, который ушел в отставку с поста правительственного чиновника, потому что ему не нравилось надевать церемониальную одежду, чтобы принять императорского представителя. Его ода «Возвращение» стала полным выражением того времени. Благодаря Тао Юаньмину и другим поэтам Юга, чистота поникшей хризантемы, изящная грация качающегося бамбука, нечаянный аромат цветов сливы, плывущий над сумеречными водами, зеленая прозрачность сосны, шепчущей о своем горе ветру, и божественный нарцисс, скрывающий благородную душу в глубоком ущелье или пытающийся увидеть весну в проблеске небес – все это становится поводом для поэтического вдохновения. Смешавшись с буддистскими идеалами в период великого освобождения периода Тан, оно вновь взрывается в поэтах эпохи Сун, которые, как Тао Юаньмин, являются производным мышления общности Янцзы, вечно ищущей проявления души в Природе.

Чжуан-Цзы определял свободу как важнейшую характеристику. Он рассказывает историю об одном очень знатном человеке, который пытался найти выдающегося художника, чтобы тот написал ему картину. Кандидаты приходили один за другим и почтительно приветствовали его, при этом стараясь выяснить предмет и манеру обращения, которые ему требуются. От всего этого чиновник был не в восторге. Наконец, появился художник, который грубо ворвался в комнату, сбросил верхнюю одежду, уселся в развязной позе и только потом попросил кисти и краски. «Вот! – воскликнул хозяин, успокоившись. – Я нашел своего человека!»

Гу Кайчжи был поэтом и художником конца IV в. Он принадлежал к лаоистской школе и обладал тремя добродетелями: его называли «первым в поэзии, первым в рисовании и первым в глупости». Он раньше всех заговорил о необходимости концентрироваться на доминантной ноте в художественной композиции. «Секрет портрета, – говорил художник, – лежит в том, что раскрывают глаза изображаемого». Это еще один продукт лаоистской мысли, потому что первая систематическая критика, имевшая отношение к живописи, и первая история с перечислением художников появились в Китае как раз в тот период, заложив таким образом основу для обобщения эстетических воззрений в этой стране, а также в Японии.

Се Хэ в V в. изложил шесть законов китайской живописи, в которых идея изображения Природы находится на третьем месте, в подчиненном положении первым двум. Первый из них гласит – «Одухотворенный ритм живого движения»[57]. Для Се Хэ искусство – это великое состояние Духа Вселенной, перемещающегося в разных направлениях в пределах законов гармонии, что и является Ритмом.

Второй закон имеет отношение к композиции и линии и называется: «Структурный метод пользования кистью»[58]. Согласно ему, дух творчества, сходя в концепцию изображения должен принять на себя оформление органической структуры. Эта великая изобразительная схема формирует скелет произведения; линии занимают место артерий и нервов, а все вместе покрывается кожей красочного слоя. Вот таким образом он обходит вопрос игры света и тени. И это благодаря тому, что в его времена все живописное искусство базировалась на методе, характерном для Азии раннего периода, когда основа покрывалась белой известью, а поверх наносились пигменты из разных камней, которые подчеркивались и отделялись один от другого четкими черными линиями. Как говорит Конфуций: «Вся живопись – это последовательность белого цвета». Мы находим тот же метод, использованный на фресках Аджанты в Индии и в буддистском храме Хорю-дзи в Японии.

И тут возникает видение о величайшей потере – речь идет об утрате живописного стиля древними греками. Они владели своим стилем до того, как школа Аппеллеса вывела на сцену светотень и имитацию Природы. Это видение наполняет нас величайшим сожалением. Мы думаем о «Кассандре» Протогена, об этом мастере сильной линии, которому, как говорят, было под силу изобразить целиком падение Трои в глазах пророчицы, и не можем удержаться от того, чтобы не сказать, что европейское искусство, которое испытало влияние более поздних школ, понесло огромные потери в силе структурной композиции и в выразительности линий, хотя оно много приобрело в создании реалистических картин. Идея линии и линейной композиции всегда были сильной стороной китайского и японского изобразительного искусства, тем не менее художники периода Сун и Асикага добавили сюда красоту тени и света – не забывая, что искусство, но не наука было их целью – а эпоха Тоётоми вывела понятие композиции цвета.

Отношение к каллиграфии, достигшей огромных высот в первые периоды лаоизма, как к чему-то священному, – это поклонение линии, чистоте и простоте. Каждый удар кистью содержит в себе свой собственный принцип жизни и смерти, взаимосвязанный с другими линиями, чтобы образовать красоту иероглифа. Не нужно думать, что превосходство великой китайской или японской живописи заключено только в выразительности или подчеркивании очертаний и контуров – все так, но простые линии обладают своей собственной абстрактной красотой.

Так как до настоящего времени не сохранилось ни одной работы лаоистского периода, нам не остается ничего другого, кроме как высказывать догадки и воссоздавать присущий им стиль по стилям последовавших эпох, которые сохранили их характерные черты. Нам известно, что было предпринято новое ранжирование тем. Любовь этой великой школы к Природе и Свободе привела к появлению пейзажной живописи, и мы видим на подобных картинах изображения диких птиц, перекликающихся между собой в зарослях камыша. Но главное, эта живопись несет в себе мощную идею Дракона – ужасного символа, рожденного из облаков и тумана силой Перемен. А в картинах, изображающих Тигра с Драконом, отражено непрекращающееся противоборство материальных сил с Бесконечностью. Рычание тигра – это его постоянный вызов неизвестности ужаса духа.

Вполне естественно, что лаоистское движение не смогло увлечь широкие массы. Но ни на Лао-Цзы и ни на Чжуан-Цзы, ни на их законных потомков – Любителей Бесед, наслаждавшихся своими учеными дискуссиями, когда, размахивая хвостами яков, прикрепленными к нефритовым ручкам, они спорили об Абстракции и Чистоте – на них на всех нельзя возложить ответственность за этот культ, известный как даосизм, который до сих пор держит в своих руках огромное количество представителей китайской расы и величает «Старого философа» своим отцом-основателем.

Несмотря на целенаправленные усилия конфуцианских мудрецов искоренить монголоидные суеверия, которые пришли с китайцами с территорий, которые они занимали ранее, этого так и не удалось сделать, и неотесанные жители лесов, тянувшихся по берегам Янцзы, стали охранять это примитивное наследие, наслаждаясь историями о демонах, о колдовстве и магии. На самом деле, ожидаемый результат от самого конфуцианства, игнорирующего проблему существования жизни после смерти, но утверждающего, что все высокое в человеке вернется на небеса, а низкое вновь соединится с землей, был ожиданием результата в поисках бессмертия при сохранении телесности.

Даже в литературе поздней Чжоу мы находим частые упоминания о Сиань, или Волшебнике, живущем в горах, который с помощью неких практик и открытия магического эликсира обрел свойство жить вечно, и теперь посвящает свое время тому, что в полдень садится на спины аистов и летит по небу на встречу со своими таинственными собратьями.

Циньские императоры отправляли экспедиции в Восточные моря на поиск снадобья бессмертия[59], и как считается, посланные, страшась вернуться назад с пустыми руками, оседали в Японии, где целые семьи до сих пор утверждают, что ведут происхождение от этих людей.

Императоры династии Хань тоже были склонны заниматься такими поисками и время от времени для поклонения своим богам воздвигали дворцы, которые потом неизменно разрушались в ходе конфуцианских протестов. Их эксперименты в алхимии тем не менее привели к разработке многих соединений и материалов, и мы можем отнести происхождение чудесной фарфоровой глазури к подобным случайным открытиям.

Но окончательное формирование Даосизма как школы произошло благодаря трудам Баопу-Цзы и Ян Си в начале существования Шести Династий. Они восприняли философию Лао-Цзы и ритуалы буддистов вместе с идеей увеличения значимости и официального одобрения повсеместно распространенных понятий. И именно они инициировали жуткие преследования, которые оказали сокрушительное воздействие на буддистов Северного Китая, прежде чем либеральная Танская династия сумела сделать так, что конфуцианцы, буддисты и даосисты смогли жить бок о бок в условиях взаимной терпимости.

Как философия, буддизм был принят лаоистами с распростертыми объятиями, потому что они увидели в нем развитие своей собственной философии. Первыми учителями индийской доктрины в Китае стали по большей части ученики Лао-Цзы и Чжуан-Цзы. А монах Янь Хуэй даже учил по их книгам, считая, что это является необходимой подготовкой для понимания абстрактного идеализма Ашвагхоша и Нагарджуна.

И вновь если говорить о более конкретных аспектах, то первые даосисты относились к изображениям Будды как к своим собственным богам. Золотую статуэтку Сианя (Волшебника гор), которую ханьский генерал Бань Чао привез в качестве трофея из похода к границам Тибета в I в., рассматривали – и имя это подтверждает – как ничем не отличавшуюся от даосских изображений, уже существовавших в Китае, причем ее даже поместили среди других даосских божеств и отдавали ей те же почести во Дворце Сладких источников.

Правитель княжества Чу во II в. после Рождества Христова, будучи открытым последователем даосизма, в то же время являлся преданным буддистом. В III в., когда император Лю Бэй приказал отлить из золота статую Будды, он в то же время приказал отлить из золота и изображение Лао-Цзы. Все это доказывает, что в тот ранний период две религии не противостояли друг другу, как утверждается в более поздних даосских трудах.

Примечания:

Цюй Юань – советник правителя княжества Чу, расположенного на берегах Янцзы, был отправлен в отставку, а потом уехал в ссылку. Пытаясь отстоять свое доброе имя, он написал великие стихи, посвященные одиночеству – о человеке, который изолирован от людей, для которого Природа его единственный друг и единственное идеальное жилище. Потом покончил с собой, утонув. До сего дня его смерть оплакивает множество людей.

Мэн-Цзы – жил веком позже Конфуция. Бунно и Конфуций учили, что тайна человеческого общения заключена в благожелательности. Мэн-Цзы привносит сюда оттенок долга, заявляя, что взаимные обязательства – это закон. Иероглиф со значением «долг» наводит на размышления; он состоит из двух частей, обозначающих «овцу» и «я». То есть – «моя овца», это и есть долг. А иероглиф «благожелательность» состоит из двух частей: «человек» и «два» – то есть «когда есть двое, один человек забывает себя».

Дракон – со времен возвышения даосизма мы находим этот символ в китайском и японском искусстве, когда возникает необходимость выразить бесконечность. Он означает силу Перемен – высшую суверенность. Императорскую особу всегда можно описать как обладающую телом или лицом Дракона.

Буддизм и индийское искусство

Буддизм – это постоянное возрастание. Алмазный трон изначальной просвещенности сейчас обнаружить можно лишь с большим трудом, поскольку он окружен лабиринтом из гигантских колонн с замысловатыми портиками; все это возводила череда архитекторов, и каждый вносил свою лепту в величественное здание веры. Не было такого поколения людей, которое не приносило бы свои собственные камни и куски черепицы, чтобы сделать огромную крышу еще больше. Она, как Дерево Бодхи, предлагает себя человечеству в качестве укрытия. Как в Бодхгая, мрак веков скрывает образ рождения буддизма. Гирлянды любви и благоговения укрыли его, а гордыня сектантов и ханжество жуликов запятнали каждые своим цветом. И теперь в водах окружающего его океана почти невозможно увидеть различий между течениями, бывшими когда-то его притоками.

И, однако, именно сила, помогающая адаптироваться и развиваться, составляет величие той системы, которая не только охватывает Восточную Азию, но уже в давние времена разбросала свои семена, чтобы расцвести пышным цветом в Сирийской пустыне, и в виде христианства завершить кругосветный поход, неся любовь и способствуя самоотречению.

Несколько форм, которые приняла мысль великого Учителя, когда в разные периоды вступала в контакт с различными национальностями – подобно тому, как капли дождя могут вызвать к жизни цветы в разнообразных климатических зонах, – весьма трудно проанализировать и описать в настоящем порядке развития. Ведь Азия огромна. Одна Индия больше Европы, расположенной к западу от Вислы; а двадцать три индийских, двенадцать китайских и тринадцать японских школ, опираясь на которые ученые более позднего времени любят классифицировать формулировки буддизма, имеют бесчисленное количество ответвлений, внутренне больше связанных по территориальному признаку, нежели хронологически последовательных. Да и названия, которые они носят, – Северные и Южные – подразумевают, что мы имеем дело с двумя основными ветвями веры.

В религиях, появление которых приписывается отдельным основателям, всегда должны иметься в наличии два значимых элемента: первый – гигантская фигура самого Учителя, которая будет сиять тем ярче, чем больше последующие века будут высвечивать его личность; и второй – исторические или национальные предпосылки, на основании которых он может овладевать сознанием. Если погрузиться глубже в психологические условия чувства индивидуальности, мы сочтем разумным отыскать некую антитезу – не обязательно антагонизм – между Учителем и его прошлым. Те элементы его реализации, которые он не сможет обнаружить в общественном сознании, станут темой его самого сильного высказывания. Вдобавок только при условии наличия такой связи с общественным сознанием его послание обретет полную значимость. Тем не менее, вполне возможно, что доктрина Основателя, вырванная из естественной среды, может быть понята и развита в некотором отношении, истинном для самой себя, но внешне противоречивом для другого течения мысли, которое по меньшей мере так же аутентично и даже в большей степени совпадает со сложностью изначального импульса. Никто из тех, кто изучал, какую связь с расой имеет праведник в Индии, не может не понимать применимость этого закона. Там наиболее поразительные фикции будут приняты от провидца как естественное свидетельство его собственной эмансипации и обрушатся на общество со всей присущей им жизненной силой, но при этом даже ни на миг не потревожат спокойную поступательность уже приобретенного людьми опыта. В Индии любой мужчина или любая женщина склонятся к ногам какого-нибудь экзальтированного путника, который скажет, что у Бога нет видимого образа, что слово само по себе – это ограничение, поэтому идите прямым путем, естественным порядком, чтобы потом полить водой голову Шивы-лингам. До тех пор, пока мы не постигнем секрет этого сочетания противоположностей, взаимосвязь северного и южного буддизма будут сбивать нас с толку. Из-за этого невозможно утверждать, что одно истинно, а другое ложно. Но абсолютно понятно, что по причине более узкой базы южного буддизма мы слышим лишь эхо великого гласа вопиющего в пустыне среди тех, кому ничего не известно ни о том, откуда он исходит, ни о том, к кому обращен, в то время как представители северной школы слышат Будду в его истинной относительности, воспринимая его в качестве вершины религиозного опыта в его стране. Таким образом, северный буддизм предстает как огромное ущелье в горах, через которое Индия изливает интеллектуальные потоки на весь мир, а также утверждает, что в Кашмире сделан самый авторитетный вклад в доктрину, и хотя непонятно, был этот шаг преднамеренным или нет, он обладает собственной неизбежной точностью более глубокой, чем то, что подразумевают слова.

По сути, в соответствии с обеими интерпретациями, послание Будды стало заявлением о свободе души, и его услышали освобожденные дети Ганга, уже напившиеся от чистоты Абсолюта в Махабхарате и Упанишадах. Но поверх величия философии, поверх бега веков, через повторы, существующие в обеих школах, мы слышим божественный голос, дрожащий от страстного сострадания, которое возвысилось среди представителей самой индивидуалистической расы в мире и подняло бессловесное животное до одного уровня с человеком. В условиях духовного феодализма, посредством которого кастовая принадлежность превращает крестьянина при всей его бедности в одного из аристократов человечества, мы видим его в его бесконечном милосердии, мечтающим о том, чтобы все простые люди стали одним великим сердцем, выступающим разрушителем социального рабства и провозглашающим равенство и братство для всех. Это был тот самый второй элемент, такой близкий складу чувств конфуцианского Китая и отличный от всех прежних образцов ведической мысли, позволивший его учению охватить всю Азию, если не все человечество.

Капилавасту – место рождения Будды – находится в Непале, и в те дни оно было более туранским, чем сейчас. Очень часто ученым хочется объявить Будду потомком монголоидов, поскольку шакья, это, вполне возможно, саки, или скифы[60], а кроме того на ранних изображениях внешность у него имеет монгольские черты, вдобавок в ранних сутрах цвет его кожи описывается как золотистый или желтоватый – характерные гипотетические свидетельства. Странным образом, даосы идут даже еще дальше и в «Роши-Какокио» или в «Книге о том, как Лао-Цзы обращал варваров» описывают случай, когда Учитель вдруг исчез во время своей поездки в Индию и там перевоплотился в Гаутама!

В любом случае, нет сомнения в том, что вне зависимости от наличия в его жилах монголоидной крови он воплотил коренную идею этой расы, сумев сделать универсальным индийский идеализм в его наивысшей точке, который превратился в океан, где смешиваются воды Ганга и Хуанхэ.

В дальнейшем идея монашества будет отличать его от всех других риши и саньясин, которые проповедовали в лесах, и чей дух независимости превратил их в звезды, но не в созвездия. Существование Буддийской Церкви, на самом деле матери всех церквей, демонстрирует двойственную тенденцию буддистской идеи. Потому что организация саньясин – это неволя освобожденных, а сама душа веры – это ее исследование природы свободы от страданий, которые известны как жизнь.

Но на самом деле и свобода, и неволя, вероятно, были двумя образами действия великого Мудреца. Совершенство, для того чтобы выразить себя, обязательно должно опираться на контраст противоположностей и, объявляя о поисках единства среди разнообразия, утверждать существование истинной индивидуальности одновременно во всеобщем и в частном – мы уже постулировали все существующие различения в вероисповедании.

Взмахнув гривой, Шакья Синха отряхнулся от пыли Майи. Он прорвался через препоны рабства к формам и отрицает само их существование, когда направляет душу двигаться к Вечному Единству. Это закладывает основу для атеистической формулы южных школ позднего времени. В то же самое время радость и триумф от единения с Абсолютом способствует рождению безмерной любви к красоте и значимости вещей, что побуждает буддистов Севера с их братьями-индусами рисовать весь мир наполненным богами. Его учение, вероятно, было изложено в Гатах или в какой-нибудь близкой переходной форме раннего санскрита до пали. Однако, словно отвергая этот посыл своими собственными устами, он приказал своим ученикам говорить с людьми на их диалектах.

Такая вариативность интерпретаций единой истины, облаченной равными друг другу авторитетами в разные одежды, неизбежно привела к возникновению схизматических споров. Сначала они в основном концентрировались вокруг порядков или правил, которые имели отношение к важным поступкам великого духовного деятеля, но потом стали включать в себя дискуссии о философских точках зрения, что положило начало делению буддизма на бесчисленные школы.

Изначально разрыв, судя по всему, произошел между теми, кто представлял высшую культуру индийской мысли, являющей собой дальнейшее развитие Упанишад, и теми, кто принял популярную интерпретацию новой доктрины и новых порядков.

На первом этапе развития буддизма, – который, как считается, имел место примерно в середине VI в. до н. э. – сразу после Нирваны основной проблемой оставалось влияние первоначальной группы, и тот факт, что ее лидеры, ранние патриархи церкви, обучали системе позитивного идеализма, в то время как их оппоненты по большей части были погружены в детали монастырского правила и в дискуссии о реальном и нереальном, как правило, приводящие к негативным выводам.

Ашока – величайший император, объединивший Индию и распространивший влияние своей империи от Цейлона до пределов Сирии и Египта, сознательно признал буддизм объединительной силой страны. Он отдавал личное предпочтение тем мыслителям, которые должны были быть тесно связанными с Северной школой, однако с азиатской терпимостью оказывал покровительство и их оппонентам и при этом не отказывался поддерживать брахманскую религию. Его сын Махинда обратил в буддизм Цейлон, заложив там основы Северной школы, которая продолжала существовать и в VII в., во времена визита Сюаньцзан в Индию. Так продолжалось несколько веков вплоть до появления в Сиаме Южной доктрины, оплотом которой он остается и в настоящее время.

Северная Индия и Кашмир, где непосредственные ученики проповедовали веру, образовали самый оживленный центр буддистской деятельности. Именно в Кашмире в I в. н. э. Канишка – царь хеттов, который распространил свою власть из Центральной Азии до Пенджаба и оставил свои следы в Матхуре близ Агры – созвал Великий буддийский собор, повлиявший на распространение буддизма вплоть до территорий Центральной Азии. Но все это было лишь активизацией той работы, которую начал Ашока, великий потомок Чандрагупты (IV в. до н. э.).

Нагарджуна, индийский монах, чье имя было прекрасно известно в Китае и Японии. Во II в. он двинулся по следам предшествовавших ему учителей, известных как Ашвагхоша и Васумитра, последний из которых председательствовал на Соборе, созванном Канишкой. Нагарджуна окончательно оформил первую школу буддизма с использованием восьми своих отрицаний и объяснением срединного пути, который пролегает между двумя противоположностями, а также осознанием бесконечности собственного «я», великой души и света, которые заполняют Всё. Эту доктрину Будда, исходя из текстов на пали (Южная школа), не отрицает, хотя проповедует не-существование конечного «я». Тот факт, что память о Нагарджуна связана с Одишей и Южной Индией, и то, что его непосредственный преемник Дэва – выходец с Цейлона, подтверждают широкое влияние, какое оказывала эта первая школа.

Искусство раннего периода буддизма в Индии было естественным развитием искусства, сложившегося в предшествовавшую эпическую эпоху. Поэтому бесполезно отрицать существование добуддистского искусства Индии, считая его неожиданное появление влиянием греков, как этого хотелось бы европейским археологам. В «Махабхарате» и «Рамаяне» содержатся частые и невычленяемые упоминания о многоярусных башнях, о галереях с картинами, о кастах художников, не говоря уж о золотой статуе героини и роскошных личных украшениях. На самом деле трудно представить, что в те века, когда бродячие музыканты пели свои песни, которые позднее превратились в эпосы, отсутствовали образы для поклонения. Ведь существование описательной литературы, сосредоточенной на воссоздании формы богов, означает наличие соответствующих попыток их пластической актуализации. Такая идея находит подтверждение в скульптурах, вырезанных на перилах храмов, которые возвел Ашока, среди которых мы находим изображения Индр и Дэва, поклоняющихся Священному дереву. Как и в Древнем Китае, эти вещи указывают на раннее использование глины, массы для лепки и других недолговечных материалов. Следы такого обычая мы находим и в более поздний период Гупта – там по-прежнему использовали прием, когда каменную основу статуи покрывали глиной или штукатуркой. Вероятно, что перила времен Ашока изначально имели такое же покрытие. И здесь нет никакого влияния греков, но если потребуется установить связи с какой-либо зарубежной школой, то, конечно, со школой Древней Азии. Ее следы находим в Месопотамии, Китае и Персии, последняя из которых представляет собой ветвь индийской расы.

Величественная железная колонна Ашока в Де-ли – это странное чудо литья, которое, несмотря на научно разработанные процессы обработки металлов, до наших дней не смогли воспроизвести в Европе[61], а также двенадцать колоссальных железных изваяний циньского императора в Китае – современника Ашока, говорят нам о временах, когда работали искусные мастера и не было недостатка в ресурсах.

Прикладываются совсем малые усилия в реконструкции идеи великолепия и связанной с ней деятельности, которая должна была существовать в те времена и остаться в виде обломков для более поздних веков. Возможно, что покинутые пустоши Курукшетры и стенающие сорняки Раджгира до сих пор хранят память о древней славе, которую, съежившись, они скрывают от глаз чужаков.

Изображения Будды, хоть и отсутствуют на ступах раннего периода, – а мы не в силах разглядеть их среди дошедших до нас образцов того времени, – тем не менее они, возможно, были первой работой его учеников, которые уже скоро научились облекать память о нем в легенды Джатаки, украшая его идеальную личность.

В период, последовавший вслед за Ашокой, мы обнаруживаем, что художественная деятельность буддистского толка выходит за рамки своего примитивистского типа, создает более свободные формы с участием широкого набора предметов, однако всегда остается в русле развития истинной национальной школы, взять к примеру скальные храмы Одиша или перила с барельефами в Санчи, или элегантные очертания Амаравати – кульминации искусства этой школы в III в.

То, что осталось от Матхура и Гандхара вписывается в общее направление, а что касается Канишки ихеттов, которые навязывали свои монгольские особенности индийскому искусству, то они смогли лишь увести его в тень того общего древнего стиля, в котором более глубокое и информированное изучение работ Гандхара выявит скорее наличие огромного китайского влияния, чем наличие так называемых греческих характерных черт. Бактрийское царство в Афганистане никогда не представляло собой чего-то серьезного. Это была небольшая колония в центре огромной монголоидной популяции[62]. Царство практически перестало существовать в последние века перед Новой эрой. Вторжение Александра Великого означало, скорее, распространение влияния Персии, чем эллинской культуры.

Второй этап активности буддизма – китайско-японское развитие, в рамках которого мы рассмотрим период Нара – начинается в IV в. при династии Гупта, сумевшей через предшествующих ей андров объединить дравидийскую культуру Юга с культурой государства Чола.

Затем мы обнаруживаем, что два брата Асангха и Васубандху заложили школу объективных исследований, основав тем самым движение, чей поэтический посыл достиг экстраординарного научного выражения. Это следует понимать таким образом, что буддизм, пользуясь специальными дефинициями, идущими от майя, является религиозной идеей, отчетливо сохраняющей приложение научных усилий. И в этот период у нас есть убедительное подтверждение данного факта. То была эпоха великой интеллектуальной экспансии, когда пел Калидаса, а астрономия достигла небывалых высот при Варахамихира; эпоха длилась до VII в. при существующем в Наланда крупнейшем образовательном центре.

Искусство этой второй эпохи буддизма лучше всего видно на фресках Аджанты и в скульптурах из пещерных храмов Эллора – немногих дошедших до нас образцах великого искусства Индии, которое, вне всякого сомнения, благодаря многочисленным путешественникам оказало влияние на искусство танского периода в Китае.

Третий этап буддизма – это эпоха конкретного идеализма, начавшаяся в VII в., когда прозвучала основная нота веры. Тогда буддизм распространил свое влияние до Тибета, где превратился в ламаизм, с одной стороны, и в тан-тризм – с другой, и как эзотерическая доктрина достиг Китая и Японии, чтобы создать искусство периода Хэйан.

Именно в то время идея Южной школы буддизма, которая всегда работала бок о бок с составляющим ей компанию движением, проникла в Бирму и Сиам, и, вернувшись на Цейлон, поглотила остатки приверженцев Северной школы на этом острове, что привело к созданию новой страты индокитайского искусства, по стилю весьма отличавшегося от северного искусства.

Индуизм – форма, в которую индийское национальное самосознание стремилось влить буддизм с момента его появления в качестве вероисповедания – сейчас вновь определяется как форма, всеобъемлющая для всей нации. Великое возрождение ведического Шанкарачарья является ассимиляцией буддизма и обретением им новой динамической формы. И вот теперь, несмотря на вековое разъединение, Япония как никогда раньше приблизилась к родине мысли.

Примечания:

Духовный феодализм – это аллюзия на идеал брахманизма, который представлял собой целостную культуру, выросшую и действующую в условиях предельной простоты жизни. Брахман из сельской местности мог быть не только ученым в европейском, университетском смысле слова, но также человеком со свободным от условностей интеллектом и характером. Но все равно предметом его гордости будет то, что он останется тем же скромным сельским жителем. Больше всего такой стандарт жизни подходит для саньясин, от которого ждут, что он будет поклоняться бедности, как Святой Франциск Ассизский. Можно сказать, что в Индии среди обоих этих классов найдется много людей, о которых утверждение, высказанное в данном тексте, ничуть не преувеличено.

«Махабхарата» – эпос «Великой Индии», в котором поется о войне между кауравами и пандавами. Судя по всему, эта война случилась за десять или двенадцать веков до Рождества Христова, и ее история до сих пор остается героическим примером при обучении мальчиков из высших слоев общества. Эпос содержит «Бхагавад Гита», как один из эпизодов, и об этой короткой Священной книге можно сказать, что в ней воплощены все основные черты Северного буддизма.

«Упанишады» – эти тексты были написаны где-то между 2000–700 гг. до н. э. Они дополняют Веды и формируют великую религиозную классику индуистов. Их основной темой и объектом является реализация сверхличностного существования. По глубине и величию им нет равных в мировой литературе.

«Рамаяна» – второй великий индийский эпос, рассказывающий о героической любви Рамы и Ситы.

Курукшетра или Поле Куру – великая равнина неподалеку от Дели, где произошла восемнадцатидневная битва, описанная в «Махабхарате». Именно здесь огласили «Гиту». Сейчас это всего лишь место для посещения паломниками.

Раджагриха – древняя столица Магадхи, до того как ее перенесли в Патну – провинцию, известную сейчас как Бихар, Индия.

Наланда – знаменитый буддийский монастырь и университет в окрестностях Раджагриха.

Период Асука. 500–700 гг. н. э

Первый период буддизма в Японии начался с формального представления в 552 г., когда учение добралось сюда из Кореи. Это время называется периодом Асука, потому что столица государства на тот момент находилась в одноименной провинции до окончательного переезда в Нара в 710 г.

Вполне возможно, что миссионеры Ашока появлялись в Поднебесной во времена правления первого тирана Цинь. Но если это так, тогда они оставили после себя мало следов. Исторические записки, подлинность которых можно подтвердить, начинаются примерно с 59 г. н. э., когда посол хеттов, находившихся, вероятно, под властью Канишка, передал китайскому ученому Фу И переводы нескольких буддийских текстов. В 64 г. ханьский император Мин-ди увидел во сне огромного золотого бога и, пробудившись, спросил у своих придворных, что может означать этот сон. Тогда тот же самый Фу И, уже ставший известным книжником, сумел объяснить сон и рассказал о буддизме в странах Запада. И на следующий год его вместе с восемнадцатью последователями отправили к хеттам. В 67 г. они вернулись, по утверждениям, из Центральной Индии в сопровождении двух монахов Матанга и Дхармаратна, привезя с собой изображения Будды. Из рассказов известно, что их разместили во дворце, предназначавшемся для чужестранцев в Лояне, столице Китая на тот момент. В ханьский период Китай объявил свой суверенитет надо всем миром. Дворец позднее превратили в монастырь, который получил название «Храм Белой Лошади». Остатки его можно увидеть до сих пор в окрестностях Лояна, города, сильно уменьшившегося в размерах и богатого на древние руины. В исторических записках упоминается, что Матанга нарисовал на стене дворца ступу, окруженную одной тысячей колесниц, и всадников, и предложил следовать образцам декорированных ступ и перил из монастырей Санчи и Амаравати, что было распространенным для того времени явлением. О привезенных изображениях мало что известно.

Следующим был монах Ань Шигао, который явился из Аршак в Парфии. Вместе с ним приехали несколько человек из соседней страны хеттов. В исторических записках отмечается, что посольство прибыло из Индии через Конхинхину в 159 г. Эти учителя перевели буддистские тексты, которые относились к первому периоду Северной школы (позитивный идеализм), и к концу III в. перевод Амида-сутра завершился.

Слово «Амитабха» означает безграничный свет и представляет идею безличного божественного – этот образ Великого Бессмертного известен как Брахман в индийских «Упанишадах» – в отличие от личного божественного, проявленного в Шакьямуни. Осознание этого фундаментального отличия отделяет Северную школу буддизма от Южной, для которой Нирвана, или свобода от мира относительности, является конечной целью достижения, в то время как Северная школа рассматривает это как начало нового торжества. Мы обязаны поэту Ашвагхоша первым разъяснением этой идеи; это наше общее наследство, полученное от той древней индийской философии, продолжением которой является буддизм.

Древо буддизма постепенно укоренялось в Китае, когда с северных границ пришли гунны, которые установили так называемую Северную династию, чем придали неожиданный и мощный толчок его развитию. Потому что эти племена, обитавшие среди диких степей, уже были адептами веры, хоть и окрашенной суевериями и предрассудками, естественными для их варварской страны. Но все-таки она очень отличалась от той версии, которая по философской обоснованности и близости к идеям Любителей Бесед нравилась цивилизованному миру Южной – местной – китайской династии.

Учитель Бутточо, про которого говорили, что он был индийским монахом, добился огромного влияния среди свирепых и непостоянных воинов-гуннов. Рассказывали, что он обладал сверхъестественной силой, из-за чего люди благоговели перед ним и, как утверждали, никогда не осмеливались даже плюнуть в его сторону. Воспользовавшись личным влиянием, он смог остановить жестокое кровопролитие, случившееся при династии Северной Чжоу. Его ученик Дао Ань отправился на юг и при поддержке Хуэйюань помогал распространять веру в Амида – в поиске спасения через созерцание и молитву идеальному Будде небес Запада. Кумараджива, отцом которого был хетт, а матерью – индианка, родился, как считается, в Кашмире. В то время известность Кумараджива была настолько велика, что Северный император отправил за ним армию, чтобы доставить его в Китай в качестве учителя, куда он и прибыл в 401 г. Кумараджива посвятил себя переводу буддистских текстов на китайский язык и заложил основу буддийской учености, которая в конце VI в. достигла своей кульминации в храмах на вершине Чичэн в горах Тяньтайшань.

Эта история долгой преемственности влиятельных учителей, подразумевающая постоянный приток мыслителей, переезжавших из Индии в Китай в течение всего данного периода, поднимает интересный вопрос о способах взаимного общения. Судя по всему, помимо морского пути от побережья Бенгалии через Цейлон до устья Янцзы, действовали еще два грандиозных маршрута по суше, которые оба начинались в Дуньхуан, в Китае, на границе пустыни Гоби. Потом, не доходя до Хэси, разделялись на северный и южный путь, последний из которых по южной оконечности пустыни Такла-Макан шел дальше, вплоть до Инда. Посольства, вероятно, переправлялись по морю.

Это наш ключ к пониманию великой эпохи, когда Северо-Западная Индия была центральной точкой притяжения между двумя империями, и через живой мир общения путешественников, паломников и купцов осуществлялся перенос культуры в двух направлениях. Также вероятно, что в завоевании Индии мусульманами, которое положило конец оживленной торговле с обеих сторон, скрывается причина того процесса, который лишил Восток его престижа, и это привело к тому, что народы Средиземноморья и Балтики[63] рассматривают весь Восток как жертву «замедленного развития».

В этот период предпринималось множество попыток художественного выражения, некоторые из них исключительно весомы. Но главной идеей нации, которая согласилась бы ввести буддистские изображения в даосский пантеон, было, судя по всему, стремление облачить индийскую религию в одежду китайского искусства периода Хань. И это происходило по большей части так же, как строились храмы ранних христиан, как создавались изображения в русле эстетики романской архитектуры и скульптуры.

Что касается строительства зданий, то, как уже отмечалось, китайские дворцы были превращены в храмы в порыве отречения, и при этом в них проводилась только такая перестройка, которая требовалась для новых нужд. Ступа еще во времена Канишка через эволюцию Т-образной конструкции стала многоэтажной и с переводом в китайские формы в условиях деревянной архитектуры превратилась в деревянную пагоду. Такие постройки характерны для Японии наших дней. Существуют два их вида: прямоугольный и круглый, причем последний сохраняет форму изначального купола.

Первая пагода из дерева, взведенная Лю Се в 217 г., вероятно, воспроизводила многоэтажные башни, которые строились во времена Ханьской династии с модификацией дисковых шпилей – изначально тент или зонт с эмблемой верховной власти, номер которой указывал на степень духовного ранга. Тройка обозначала святого, девятка – самого Будду. Деревянные пагоды, возведенные в начале VI в., о которых, к счастью, сохранились документальные сведения, судя по всему в большей степени следовали индийским приемам украшения. В их описании мы читаем о большой вазе наверху, что поразительно напоминает то место из записок Сюаньцзана, где он пишет про орнаменты ступы в Бодх-Гая, построенной в том же веке Амара Сингхом, одним из так называемых «Девяти драгоценностей учености» при дворе Викрамадитья.

Скульптура, как видно, последовала параллельным курсом. Поначалу индийский типаж казался чужеродным для китайского восприятия, и такие скульпторы, как Тай Анди в IV в., занялись выработкой нового типа, постоянно изменяя его пропорции. Тай Анди настолько хотелось услышать нелицеприятную критику своей работы, что позади своей скульптуры он повесил занавес и прятался за ним в течение трех лет, чтобы узнать замечания публики. В Китае существовала своя школа скульптуры, об этом свидетельствуют путевые записки паломника Хо Ген, который описывает скульптуры в одной приграничной стране, как китайские по типу в контраст индийскому типу в других местах. По его мнению, происхождение этого стиля связано с влиянием, которое оказала оккупация этой территории китайскими войсками, хотя мы должны признать, что этот факт лишь укрепил существование стиля скульптуры, развивавшегося в Пенджабе при хеттах[64], чьи следы мы видим даже в Матхура. И действительно, сохранившиеся образцы того периода в основном, насколько нам известно, следуют стилю Хань в чертах, в драпировке и украшении.

Самые типичные примеры, которые мы можем вспомнить, это вырубленные в скале изображения будд в Лунмэнь Шань близ Лояна. Они являются составной частью пещерных храмов, строительство которых началось по приказу вдовствующей императрицы в 516 г. Даже в руинах это место по-прежнему производит сильное впечатление, и не только потому, что представляет из себя искусство того периода, но так же как прекрасный музей, в котором выставлено более десяти тысяч изображений Будды, некоторые принадлежат к эпохе Тан, другие, более поздние, – к Сун, к ним приложены даты, что имеет исключительное значение. Пещеры следуют за пещерами, каждая заканчивается остроконечным сводом; некоторые скульптуры едва выступают из каменной породы, другие – почти полностью, главные фигуры целиком освобождены от камня.

Один из китайских поэтов, который посетил это место, оставил на камне такие слова: «Здесь камни состарились, став частью Будды». Тут очень красиво. Под обрывом, в котором высечен Будда, мчится бешеный поток реки Ишуйхэ, а на противоположном берегу стоит небольшой храм, который называют Цяньсисы. Отсюда все еще можно увидеть дом нашего любимого танского поэта Бо Цзюйи.

В эпоху Асука, когда буддизм впервые достиг Японии, клан Сога занимал самое видное место в государстве, как в последующие времена это место занимали семьи Фудзивара и Минамото. Сога оставались могущественным фактором империи с того момента, когда основатель семьи Такэноути-но Сукуне занял пост советника и премьер-министра при императрице Дзингу во время знаменитого завоевания ею Кореи. Его можно увидеть на более поздних картинах, на которых он изображался почтенным бородатым мужчиной, державшим на руках младенца-императора. С этого времени члены семьи наследовали должность министров иностранных дел, и эта традиция, передаваемая с кровью, совершенно естественным образом привела их к любви и почитанию иностранной культуры и институций, в то время как другие японские аристократы стремились строго охранять национальные обычаи. Ответственность за правление, как правило, возлагалась на могущественную аристократию, которая окружала трон и выполняла поручения с санкции правителя. Это пережиток «Собрания Богов», которые собирались, чтобы дать совет верховному Божеству в обители небесных богов – Такамагахара.

Гражданские волнения, сопровождавшие учреждение буддизма в Японии, превратились таким образом в дело семейной подозрительности между Сога и кланом Мононобэ, по наследству становившихся командующими территориальной армией, которых поддерживали Накатоми – предки семьи Фудзивара. Накатоми, как верховные священники, или, вернее, хранители ритуалов, пришедших от предков, естественно, были приверженцами древних представлений и с явным пренебрежением относились к новой религии. Представитель семьи Отомо, получив по наследству чин адмирала японского военного флота, перемещался между морскими базами на корейском побережье, склоняясь в сторону Сога. По крайней мере, его семья сохраняла нейтралитет в этом споре. Разрушительная борьба за власть, в которой Сога взяли верх, сопровождалась преступлением из тех, что невозможно забыть – убийством императора, произошло также несколько свержений с трона – то, что вызывает огорчение у японцев и в наши дни. Но в целом все мало отличалось от того, что происходило во время недавней реставрации Мэйдзи, когда прогрессисты и консерваторы боролись за разные цели, правда, более цивилизованно.

Императорская власть, урезанная в период Сога влиятельными олигархами, была неспособна наложить вето на требования обеих сторон. Так что, когда корейский правитель Сонмён на тринадцатом году правления императора Киммэй (552 г.) прислал в Японию посольство с дарами – статуей Будды Шакьямуни из золоченой бронзы с подвесками и балдахином, а также некоторые буддийские книги, и написал в сопроводительном меморандуме: «Ваш вассал Сонмён ван Пэкче с уважением шлет Вам этого вассала Вашего вассала Руришитике, чтобы вручить Вашей империи сопровождаемый образ. Пусть учение течет и распространяется в Ваших границах, согласно желанию Будды, который повелел распространять Его закон во все восточные пределы», – то император, конечно, был рад получить подношение, но поневоле задумался о том, как принять его. Поэтому он задал такой вопрос своим министрам, среди которых находился и Инамэ из семьи Сога. Инамэ высказал предположение, что статуе необходимо поклоняться с соответствующими ритуалами, на что Окоси из семьи Мононобэ, у которого был сын по имени Мори – имя, вызывающее трепет ужаса у буддистов! – а вслед за ним Камако из клана Накатоми, предложили отвергнуть подарок вместе с посольством.

Император решил это дело в духе терпимости, передав статую Инамэ. И на какое-то время ее отправили к нему в усадьбу в Мацубара. Но эпидемия и голод, разразившиеся в следующем году, дали врагам Сога повод решительно заявить, что все несчастья проистекают из-за поклонения чужим богам. И они получили разрешение сжечь все сопутствующие предметы, а статую утопить в соседнем озере.

Но все-таки кажется, что еще до формального представления при дворе буддистские монахи и буддистские изображения уже были известны в стране. Сиба-но Тацута – благочестивый верующий, дед знаменитого скульптора Тори Бусси, самой видной фигуры в искусстве того периода, – эмигрировал с территории династии Лян в Южном Китае за тридцать один год до этих событий. Его дочь, кстати, стала первой буддистской монахиней и поклонялась изображению Будды. В 554 г. в Японию прибыли два корейских монаха – Эджи и Есоу. Десять лет спустя выходец из Южного Китая Чхиге привез, как рассказывали, изображения и скульптуры Будды, и, несмотря на преследования консерваторов, новый культ обретал почву. Корейские ваны Пэкче и Силла соперничали друг с другом в подношении буддийских святынь, а Умако – сын Инамэ, который унаследовал от своего отца пост премьер-министра, в 584 г. воздвиг буддийски храм. Год 573-й отмечен рождением принца Умаядо, больше известного как Сётоку Тайси, святого среди принцев, который стал олицетворением этого первого буддийского озарения. Принц, в качестве регента при своей тетке-императрице Суйко, написал семнадцать статей японской конституции. Этот документ объявлял долгом каждого быть преданным императору, насаждал конфуцианскую этику и подчеркивал величие индийского идеала, который должен заполнить собой все вокруг, что станет отличительной чертой японской жизни на тринадцать последующих веков. Его комментарии к буддийским сутрам не только отмечены блестящим знанием китайского языка, но их ясность в изложении принципов Нагарджуны (II в. н. э.) демонстрируют способность проникать в суть и настоящее вдохновение. Книга стала откровением в Корее и Китае. Смерть принца Умаядо в 621 г. вызвала вселенское отчаяние, полные скорби люди били себя в грудь, потому что им казалось, что у ночи украли луну. Как покровителю искусств ему до сих пор покланяются все ремесленники и мастеровые, и в особенности в Тэннодзи-ку в Осака.

К 588 г. споры между соперничающими семьями достигли предела, когда каждая из них попыталась возвести на трон приверженца своей веры. Эта борьба закончилась поражением Мори и Накатоми, затем последовало убийство наследного императора, который решил сопротивляться диктату Умако. Вслед за этим Умако посадил на трон свою внучатую племянницу Суйко, которая также приходилась внучкой императору. Ее долгое правление с 593 г. по 628 г. с принцем Умаядо в качестве регента стало кульминацией первого этапа буддизма, который называли по ее имени – эпохой Суйко. Ее столица находилась в провинции Асука, примерно в двенадцати милях к югу от Нара, где обосновывались правители со времен императора Киммэй. К сожалению, в самой Асука не осталось никаких следов того времени, потому что с момента переезда столицы в Нара место пришло в полный упадок. Несколько храмов тут и там, несколько мраморных плит, разбросанных среди зарослей тутовника, – вот и все, что осталось от прежнего величия.

За одним исключением – это колоссальный бронзовый Анкоин, стоящий на месте храма в Асука, о котором в истории говорится, что скульптуру отлили в пятнадцатый год правления Суйко. Размеры скульптуры оказались слишком велики, она не проходила в двери огромного храма. Решение этой задачи потребовало от скульптора Тори Бусси проявления находчивости и мастерства. За свои труды он был пожалован высоким придворным званием и обширными поместьями в провинциях. Статуя пострадала от пожара и от других катастроф, и, по крайней мере, один раз находилась на грани полного уничтожения. Восстановительные работы тоже относятся к печально известному раннему периоду Токугава, когда были практически стерты главные особенности оригинала, и теперь только по рукам и рукавам, лбу и ушам можно определить оригинальный тип этой знаменитой статуи.

К счастью, храм Хорю-дзи в окрестностях Нара был выстроен рядом с резиденцией принца Умаядо, и сохранил архитектурные и другие образцы искусства этого периода. В Кондо, или «Золотом зале», до сих пор можно увидеть Триаду Шакья Муни, выполненную Тори Бусси по распоряжению принца. На ней стоит дата – 600 г. Есть еще одна скульптура – Триада Якши с обозначенной на ней датой 625 г. Высота каждой скульптуры, включая нимб, примерно семь футов. В этих статуях мы видим тот же самый ханьский стиль, который знаком нам по высеченным веком раньше пещерным храмам в Лунмэнь Шань.

Статуя Бодхисаттвы Каннон (Авалокитешвара) десяти футов высотой, выполненная из дерева и лака, и, вероятно, подаренная одним из корейских ванов[65], занимает место в том же зале. Вполне возможно, что ее создали как раз в Корее, хотя вполне вероятно, что автором ее был один из многочисленных корейских мастеров, которые в то время наводнили Японию. Есть еще статуя, которую не показывали публике несколько веков, и которая замечательно сохранилась – это статуя Каннон из Юмедоно («Зала Грез») в том же храме. По этим двум образцам мы можем судить о том, что идеализированная чистота выражения, которая характеризует ханьский стиль, проявляется и в буддийском искусстве. Пропорции не вполне изящны – ступни и ладони непропорциональны, а черты лица почти так же жестки и холодны, как у египетских скульптур. Однако, при всех этих недостатках, мы ощущаем в этих работах присутствие духа интенсивного изящества, который может воспроизвести только великое религиозное чувство. Потому что на таком раннем этапе национальной самореализации нечто божественное кажется каким-то абстрактным идеалом, недоступным и таинственным, и даже его удаленность от всего естественного придает искусству жуткое очарование.

Казалось бы, что японский ум с его природной любовью к красоте и конкретности не может быть удовлетворен абстрактными типами, представленными китайскими и корейскими мастерами. Тем не менее одновременно с этим мы находим новое направление в скульптуре, которое ставит своей целью смягчение жесткости линий и улучшение пропорций. Типичным примером такого подхода может служить деревянная статуя Каннон из Чугудзи, женского монастыря, основанного дочерями принца; монастырь расположен по соседству с тем же самым храмом Хориндзи. Эта статуя, которая, как считается, была создана где-то в конце эпохи Асука, чудесна своей нежностью выражения и прелестными пропорциями, хотя строго придерживается стилистики Хань того времени. Кроме будд и бодхисаттв, существует также тип девараджей, известных как «Хранители Закона», поддерживающих четыре конца Вселенной. Они дошли до нас под именем «Четыре царя на страже», и тоже представлены в этом храме. Статуи подписаны Ямагути, Огучи, Кусуши и Торико, из которых первый повсеместно упоминается в VII в. как знаменитый художник. Отличительной особенностью этих статуй является то, что на металлическую отделку, украшающую головные уборы королей и их оружие, нанесены древние узоры, известные по вскрытым дольменам эпохи Хань.

Дошедшими до нас немногими образцами живописи того периода являются лаковые украшения из места поклонения, принадлежавшие императрице Суйко. Это прекрасный образец стиля Хань.

Гобелен, изображающий Царство Вечного Блаженства, называемый Тэндзюкоку, куда, как считали, переселился дух принца Умаядо, вышили пережившие его принцессы со своими придворными дамами. Созданный по рисунку одного из корейских художников гобелен в память принца до сих пор находится в Чугудзи и подтверждает те характерные особенности цвета и линий, которые свойственны образцам, виденными нами в святилище Суйко.

Что касается остатков архитектуры, то святилище само по себе представляет типичный пример стиля Хань, а Кондо («Золотой зал») в общих чертах приближается к типичному, несмотря на то, что был восстановлен век спустя. Пагоды соседних храмов Хориндзи и Хокиндзи являются образцами того же стиля.

Примечания:

Даты, которые разделяют японскую историю, были в известной степени обобщены для целей данного очерка. Представляется необходимым дать нижеследующие короткие справки для использования в ссылках.

Период Асука – длился с введения буддизма в 552 г. до восшествия на престол императора Тэндзи в 667 г. В эту эпоху Япония находилась под мощным влиянием развития буддизма в Китае при Танской династии.

Период Фудзивара – длился с восшествия на престол императора Сэйва в 898 г. до падения клана Тайра в 1186 г. Эта эпоха характеризовалась настоящим национальным развитием буддийского искусства и философии при поддержке аристократов семьи Фудзивара.

Период Камакура, 1186–1394 гг. – с возвышения сёгуната Минамото в Камакура до возвышения сёгуната Асикага.

Период Асикага, 1394–1587 гг. – по названию места в провинции Мусаси, где первоначально размещалась резиденция этой ветви семьи Минамото, которая управляла сёгунатом в то время.

Периоды Тоётоми и ранний Токугава – с начала правления Тоётоми Хидэёси в 1587 г. до вступления в управление сёгунатом Токугава Ёсимунэ в 1711 г.

Период позднего Токугава – с начала правления сёгуна Ёсимунэ в 1711 г. до падения сёгуната в 1867 г. Этот период отмечен возвышением среднего класса и при европейском влиянии появлением реалистической школы в искусстве.

Период Мэйдзи – с восшествия на престол императора в 1867 г. до настоящих дней.

Каннон – это сокращение от Кандзэон или Кандзидзай и означает Авалокитешвара – Бог постигающий. Имя указывает на Великого Бодхисаттву, который отказался от Нирваны, пока не будет достигнуто спасение Вселенной. Изначально Каннон считался юношей, что-то вроде христианского ангела. Впоследствии этот образ превратился в женский, в образ матери. Эта эманация проявляется в каждом скорбном стенании, во внешнем виде, вызывающем жалость. Каннон обладает тридцатью тремя обликами, демонстрируя все уровни существования. «Где бы ни заплакал комар – там я» – может быть воспринято как ключевое высказывание сутры лотоса. Он (или Она) демонстрирует удовлетворение, которое приходит перед отречением. По этой причине он никогда не дарит Нирваны, он только ступень перед спасением. Не Будда, но Бодхисаттва. В индийском буддизме он известен как Падмапани – «Держательница Лотоса», в отличие от Ваджрапани – «Держателя Молнии».

Период Нара. 700–800 гг. н. э

Новая эра должна была родиться. Вся азиатская мысль двинулась вперед, оставив позади отдаленное видение индийского Абстрактно-Универсального, которое буддизм сделал возможным, чтобы распознать его высшее самораскрытие в самом Космосе. Вульгаризация этого импульса должна была обнаружиться в следующий период, когда тенденция к омерзительному и бесчувственному символизму займет место в прямом восприятии прекрасного. Но на тот момент Дух искал возможность соединиться с Материей, и радость первых объятий должна была дать знать о себе повсюду – от Удджайна до берегов Хуанхэ и до Нары – через песни Калидасы, Мэн Хаожань и Хитомаро.

Три величественные политические фигуры стали символом той эпохи либерализма и великолепия. В VI в. Индия увидела, как Викрамадитья сверг гуннов и пробудил на Севере национальное чувство, которое пребывало в спячке после Ашока. Век спустя Ли Шиминь (Тай-цзун), первый император Танской династии, добился успехов в объединении Китая после трех веков распада при Шести Династиях, и основал новую империю, по размерам уступавшую только империи Чингисхана. А его современник император Тэндзи уничтожил наследственную власть аристократии и объединил Японию под сенью императорского трона.

В Индии тоже затихают дискуссии об Абстрактном и Неизменном, которые начались с Упанишад и достигли кульминации с Нагарджуна во II в.; и мы улавливаем проблеск, отразившийся в течении великой реки науки, которая никогда не останавливала своего движения в этой стране. Ведь именно Индия несла и распространяла по всему миру данные интеллектуального прогресса с добуддистского периода, когда она стала родиной философии санкхья и теории атома; в V в. индийская математика и астрономия добились расцвета, подтвержденного открытиями Ариабхата; в VII в. Брахмагупта пользовался алгеброй высокого уровня и осуществлял астрономические наблюдения; XII в. озаряет слава математика Бхаскара Ачарья и его знаменитой дочери, и так до XIX и XX вв., когда трудились математик Рам Чандра и физик Джагадиш Чандра Бос.

В эпоху, которую мы рассматриваем, начиная с Асанга и его брата Васубандху, вся энергия буддизма была направлена на научное исследование в мире чувств и феноменов, и одним из первых результатов явилась досконально разработанная с точки зрения психологии гипотеза об эволюции души смертного на двадцати пяти уровнях ее роста и окончательном освобождении в Бесконечности. А еще то, что в каждом отдельном атоме проявляется целая Вселенная, и что каждое разнообразие одинаково достоверно, и что нет никакой истины, не связанной с единством вещей, и то, что именно вера дает свободу индийской мысли в науке, которая даже в наше время настолько сильна, что высвобождает ее из жесткой раковины специализации, которую один из ее сыновей смог преодолеть и с помощью самых строгих научных доказательств перекинул мост над пропастью, которая отделяет органическую природу от неорганической. Такая вера, с ее энергией и энтузиазмом, свойственным начальному этапу, была естественным стимулом в эту великую научную эпоху, которая способствовала появлению таких астрономов, как Ариабхата, открывший вращение Земли вокруг своей оси, и его не менее прославленный преемник Варахамихира. Такая вера, возможно, при Сушрута возвела индусскую медицину на небывалые высоты, и наконец передала Аравии знания, которыми позже оплодотворила Европу.

Это была также эпоха поэзии, отмеченная именами Калидаса, Банабхатта и джайна Равикирти, создавших богатство образов и аллюзий, которые впоследствии способствовали появлению в индуизме пуранической хронологии.

Буддийское искусство теперь приобретает аспект покоя, который всегда возникает из слияния духа с материей в момент равновесия, когда они не предпринимают ни единой попытки превзойти один другого и таким образом приближаются к классическому идеалу греков, чей пантеизм привел их к похожим способам выражения. Скульптура par excellence[66] является формой наиболее восприимчивой к такой концепции, и каменные будды из пещерных храмов Эллоры – несмотря на то, что лишены гипсовой лепнины, которой были украшены изначально, – прекрасны в самодостаточном величии и гармоничности пропорций. В них мы обнаруживаем источник вдохновения скульпторов времен Танской династии и периода Нара.

Китай во времена Танской династии (618–907 гг.), который омолодила свежая кровь монголо-татар предыдущих Шести Династий, ринулся вперед, к новой жизни, объединяя территории, расположенные вдоль Хуанхэ и Янцзы. Связи с Индией становятся более постоянными благодаря тому, что империя раздвинула свои границы до Памира, а число паломников в страну Будды, как и поток индийцев в Китай, увеличивались день ото дня. Сюаньцзан и И Цзин, хотя и известны своими записками, были лишь двумя из множества примеров тех контактов, которые существовали между странами. Недавно открытый маршрут через Тибет, который был завоеван при императоре Тай-цзун, добавил четвертый путь сообщения к уже существовавшим: через Синьцзян и по морю. В одно время в Лояне находилось более трех тысяч индийских монахов и проживало десять тысяч семей индийцев, которые переносили свою национальную религию и искусство на китайскую почву; об их огромном влиянии можно судить по тому, что они начали заниматься передачей фонетического звучания китайских иероглифов. Это направление деятельности в VIII в. привело к созданию современной японской азбуки.

Память о необычном энтузиазме, который родился в этом континентальном слиянии, сохранилась в Японии до наших дней, о чем говорит народная история о трех путешественниках, встретившихся в Лояне. Один прибыл из Индии, другой – из Японии, третий был местным, из Поднебесной. «Вот мы встретились здесь, – сказал последний, – словно бы для того, чтобы сделать веер. Китай даст бумагу, ты, из Индии, снабдишь палочками, на которые бумагу натягивают, а наш японский гость обеспечит маленькой, но необходимой деталькой – стерженьком, на котором все крутится».

То была эпоха толерантности, – так всегда бывает везде, куда проникает индийский дух, – когда в Китае одинаково уважались конфуцианцы, даосисты и буддисты, когда несторианским служителям дозволялось распространять их культ, о чем говорят надписи в Цюаньчжоу, и когда в главных городах империи разрешалось устраивать поклонения огню зороастрийцам, оставившим следы византийского и персидского влияния на китайское декоративное искусство. Точно так же в Индии с уважением относились к брахманистам, джайнистам и буддистам.

Соответственно, три направления китайской мысли существовали бок о бок, а Ли Бай, Мэн Хаожань и Ду Фу, которые представляли поэтические идеалы этих трех соперничавших концепций, выражают также в той или иной степени великую гармонию танского периода. Эта гармония предвещала неоконфуцианство идущей на смену китайской династии Сун (960–1280 гг.), когда конфуцианцы, даосисты и буддисты составили единую национальную общность.

Преобладавший в тот период импульс буддизма являлся, конечно, прорывом второй индийской (монашеской) фазы. Сюаньцзан был учеником Митрасена, последователя философа-монаха Васубандху, и благодаря своим великим переводам и комментариям по возвращении из Индии инициировал открытие новой школы, известной сейчас как Йогачара (Хоссо), идея которой, судя по всему, разрабатывалась еще задолго до него. Цзянь Син с помогавшими ему Гиссананда из Центральной Индии и Бодхиручи из Южной Индии продолжили то же самое направление в начале VIII в. и основали школу Хуаянь (Кэгон), целью которой стало полное слияние разума и материи. Интеллектуальные усилия того периода настолько совпадают с усилиями современной им науки, что искусство начинает стремиться к визуализации беспредельности Вселенной, которая покоится и сосредотачивается на Будде. Это предполагает оперирование огромными размерами, и поэтому изображения Будды превращаются в колоссальных Будд Рошана (Вайрочана). Будда Рошана – это Будда Закона, в отличие от Будды Милосердия, которым является Амида, и Будды Приспособления, который и есть Шакья-Муни.

В качестве наилучшего существующего до сих пор образца того периода мы упомянем гигантскую статую Будды Рошана из Лунмэнь Шань, о которой уже говорили. Эта статуя, похожая по своему типу на будд из пещерных храмов Эллоры, достигает в высоту шестидесяти футов, живописно возвышаясь над скалистым обрывом горы Лунмэнь Шань, у подножья которой стремительно несется водный поток.

Еще одного Будду Рошана из камня можно увидеть на Янцзы недалеко от Лэшаня. Он высечен из одной скалы и сам словно гора, а его размеры можно вообразить по тому, что огромная сосна, которая выросла рядом с его головой, стала частью головного убора статуи. Будда восседает на помосте-лотосе в спокойной позе. Так как он высечен из красного песчаника, большинство деталей стерлось, хотя и в первоначальном состоянии их, наверное, было трудно рассмотреть из-за бурного течения реки.

В Японии император Тэндзи, который сокрушил семейство Сога и консолидировал личную власть императоров, в 645 г. дал начало новому режиму, который просуществовал до того времени, как клан Фудзивара – потомки его премьер-министра Каматари, – вновь скрыли трон под сенью своей аристократической власти. Власть в провинциях управлялась назначенными губернаторами, а не князьями по наследству, как в прежние времена; система законов, созданная по образцу той, что существовала в Китае при Танской династии, занимала подчиненное положение; правосудие отправлялось специально назначенной коллегией судей. С новой энергией страна открылась миру. Строились дороги; средства передвижения стали регулировать на более разумной основе, на дорогах установили почтовые станции; была также эффективно проведена реформа внутренней администрации, хотя, возможно, и в ущерб иностранному превосходству. Япония росла и преуспевала, и к 710 г. стало понятно, что необходимо основать новую столицу, выбрав в качестве места обширную равнину Ямато. Столица получила имя Нара. Этот город превратился в великий центр буддизма, а через какое-то время сил его иерархии стало достаточно для того, чтобы угрожать трону и аристократии.

Досё, японский монах, отправился в Китай, в Цюаньчжоу, где стал личным учеником Сюаньцзана, а в 677 г. вновь вернулся в Японию. Благодаря ему, а также благодаря Досэну, в VIII в. мы получили школы Хоссо (Йогачара) и Кэгон (Хуаянь), и, освоив их идеи, начали участвовать в общем развитии новой формы Северного движения.

Нетрудно понять то, что искусство периода Нара отражает искусство ранней Тан и даже имеет непосредственную связь с прототипами из Индии; известно, что в это время многие индийские художники пересекали море, чтобы достичь наших берегов. Гумпорик, последователь Цзяньчжень, великого китайского монаха, который в этот период основал школу Виная, был скульптором, цейлонцем по происхождению, а сходство его работ со скульптурами Анурадхапура подтверждает распространение стиля Гупта по всей Индии. Остается надеяться, что это было не просто проявление национальной гордости, которая обнаруживает японскую интерпретацию тех же самых тем, и красоту индийских образцов, обладающих силой искусства Тан, но оценивает также дополнительное изящество и завершенность, которые превращают искусство Нара в высочайшее формалистическое выражение второй азиатской мысли.

Открывшийся таким образом период Нара замечателен своим богатством скульптуры, начиная с бронзовой триады Амида в Якусидзи, за которой следует триада Якши их того же храма, появившаяся на тридцать лет позже, несомненно тончайшее произведение этого вида искусств. В связи с этим следует также упомянуть Каннон из Тоиндо и Шакья из Канимандзи.

Кульминацию эпохи гигантских бронзовых изображений связывают с созданием в период Нара колоссального Будды Рошана, это самая большая в мире статуя из литой бронзы. В наши дни вид у статуи плачевный, потому что она дважды пострадала от огня – первый раз в 1180 г., когда голова и рука были почти уничтожены, хотя в ходе первых восстановительных работ, проведенных в эпоху Камакура талантливым скульптором Кайкэем, были сохранены, как можно судить по сохранившимся чертежам, пропорции оригинала. А второй раз статуя пострадала во время гражданских войн в XVI в. Нынешнюю голову и руку относят ко времени реставрации, проведенной в период Токугава, двумя веками позже. В тот момент состояние скульптуры было хуже некуда, и у художника не было никакого представления о типе и пропорциях, которыми обладал оригинал. Но если рассматривать скульптуру, сохраняя в уме такие соображения, невозможно не увидеть великой красоты и смелости художественной концепции этого монументального произведения, несмотря на ограниченное пространство, которое современное здание, возведенное над ней, предоставляет для обзора паломникам. Прежнее здание было на сорок пять футов выше и больше в длину на восемьдесят футов, чем нынешнее.

Идеей статуи мы обязаны императору Сёму и его великой императрице Комио, которые советовались с Джёджи. Этот знаменитый монах изъездил всю Японию вдоль и поперек с посланием от Повелителя, в котором говорилось о начале возведения в Нара Великого Будды Рошана, и добавлялись слова: «По нашему желанию, пусть каждый крестьянин имеет право добавить свою горсть глины и травинку к огромной фигуре», которая – нам ни в коем случае нельзя это забывать! – должна была стать центром Буддийской Вселенной. На лепестках лотосов, образующих помост, мы все еще можем видеть разные буддийские миры, выполненные с большим изяществом.

Император, который публично называл себя «рабом Триады», т. е. Будды, Закона и Церкви, вместе со своим двором помогал возведению скульптуры. Рассказывают, что дамы самого высокого ранга носили глину для фигуры в своих парчовых рукавах[67], а церемония открытия, должно быть, представляла впечатляющее зрелище со скульптурой в центре, на которую, чтобы покрыть ее золотом, пошло более двадцати тысяч японских фунтов драгоценного металла. Фигуру окружал ореол, на котором были размещены триста золотых статуэток, не говоря уже о декоративных тканях и занавесях, сохранившиеся фрагменты которых свидетельствуют об их былом великолепии. Монах брамин по имени Бодхи приехал в Японию, и Джёджи торжественно встретил его как прибывшего из священной страны, и более достойного, чем он сам, провести церемонию открытия. Джёджи умер на следующий день, дожив, таким образом, до того момента, когда смог увидеть, как завершилось великое дело его жизни.

Это было время потрясающей буддийской активности. Среди семи храмов в Нара, которые соперничали друг с другом в великолепии, своей архитектурой и украшениями в виде золотых фениксов с колокольчиками во рту выделялся Сайдайдзи. Люди считали его произведенным посредством волшебства, достойным быть местом пребывания царя-дракона. Они решили, что в каждой провинции по всей стране необходимо возвести по одному мужскому и по одному женскому монастырю, которые можно увидеть сейчас в местах от дальнего конца Кюсю до северной части Муцу.

После смерти императора Сёму императрица Комио продолжила его работу. В этом ей помогала их дочь Кокэн, которая следующей взошла на трон. Благородство души великой императрицы-матери можно ощутить, прочитав одну из ее поэм, в которой, описывая подношение цветов Будде, она заявляет: «Если я сорву их, то прикосновение моих рук осквернит их, поэтому, стоя на лугу вместе с ними, предлагаю эти склоняющиеся под ветром цветы всем Буддам прошлого, настоящего и будущего». И вновь – «Пусть стук инструментов, которые трудятся, возводя скульптуру Будды, отзовется на небесах! Пусть это разорвет Землю надвое! Ради отцов. Ради матерей. Ради всего человечества». Это тот же дух величия, который ощущается в одах Хитомаро и других поэтов Манъёсю периода Нара.

И еще – императрица Кокэн с ее мужским складом ума стала следующей, кто помог прогрессу буддийского искусства. Как-то раз, во время отливки статуи царя-охранителя Сайдайдзи, когда из-за некоей ошибки работа не удавалась, она, как утверждали, лично взялась руководить заливкой расплавленной бронзы на завершающем этапе.

Колоссальных размеров статую Каннон из Сангацудо, на голове которого виден серебряный Амида, украшенный янтарем, жемчугом и другими драгоценными камнями, нельзя не упомянуть среди произведений того времени.

На примере настенных росписей из храма Хорю-дзи, которые считаются относящимися к началу VIII в., можно сделать вывод о том, что изобразительное искусство периода Нара обладает высочайшими достоинствами и демонстрирует, как японский гений смог добавить что-то свое даже к тонкому мастерству настенных росписей пещер Аджанты. В императорской коллекции в Нара есть пейзаж, нарисованный на кожаной перевязи музыкального инструмента под названием бива (явно от индийского слова «vina»), и который сильно отличается от буддийского стиля и по духу, и по исполнению, что дает нам возможность беглого знакомства с тонкостью чувств, присущих лаоистской школе живописи во времена династии Тан.

Также весьма примечательна императорская сокровищница (Сёсоин), так как в ней хранятся личные вещи императора Сёму и императрицы Комио, которые их дочь преподнесла Будде Рошана после смерти родителей и которые дошли неповрежденными до наших дней. Здесь хранятся их одежды, обувь, музыкальные инструменты, зеркала, мечи, ковры, ширмы, перо и бумага императора и императрицы, а также церемониальные маски, знамена и другие религиозные принадлежности, которые использовались в годовщину их смерти, и все это передает нам роскошь и великолепие реальной жизни, текшей почти двенадцать веков назад. А, кроме того, здесь есть стеклянные кубки, зеркала в рамках из перегородчатой эмали, судя по всему, индийского происхождения, и многочисленные образцы работы лучших мастеров эпохи Тан, что превращает коллекцию в миниатюрные Помпеи или Геркуланум, правда, без намека на пепел тех катастроф. По причине строгих правил, из-за которых сокровищницу открывают посетителям определенного ранга и только один раз в течение одного царствования, все ценности сохранились целиком в таком виде, словно ими пользовались лишь вчера.

Период Хэйан. 800–900 гг. н. э

Идее единства разума и материи предназначалось занимать более сильные позиции в японской мысли, прежде чем будет достигнуто полное слияние двух концепций. Весьма интересно вдруг обнаружить, что это слияние сосредоточено скорее на материальном, причем символ рассматривается как реализация, как обычное действие, словно это уже само по себе блаженство, а сам мир – мир идеальный. В конце концов, Майя не существует. В Индии вполне возможно восприятие физического и конкретного как сияющего таинства духовности, хотя оно ведет, с одной стороны, к тантризму и к поклонению фаллосу, а с другой – и это следует помнить! – к живой поэзии жилища и жизненного опыта.

Исходя из подобных представлений, жизнь саньясин – это уединение и поэтому, когда японский монах школы Сингон пытается выразить в своем поклонении представление о том, что повседневная жизнь – не то, чем кажется, а истинная жизнь, он на миг принимает на себя символическую роль хозяина дома.

В этом слиянии духа и формы распространенные суеверия приобретают то же самое значение и серьезность, что и настоящие науки. Нет такой деятельности, которая не привлекла бы внимание интеллекта высокого уровня. Таким образом, возвышенная мысль и особые эмоции демократизируются; люди накапливают огромные запасы скрытой энергии, и мы завершаем подготовку к резкому росту появления динамических способностей в следующей эре.

В ту эпоху, известную – в соответствии с тем, что столица в 794 г. в очередной раз переехала из Нара в Хэйан или Киото – как период Хэйан, мы сталкиваемся с новой волной развития буддизма, названной Миккё, или Эзотерической доктриной, чей философский базис таков, что позволяет ей включать в себя две противоположности: аскетическое самоистязание и поклонение физическому восторгу.

Это движение было впервые представлено в Китае Ваджрабодхи и его племянником Амогхаваджра, выходцами из Южной Индии. В 741 г. последний возвращался в Индию в поисках таких идей. Это можно рассматривать как точку, в которой буддизм сливается с более широким потоком индуизма, поэтому индийское влияние в эту эпоху является подавляющим как в искусстве, так и в религии.

Происхождение этой школы в самой Индии туманно. Имеются отчетливые следы существования школы еще в давние времена, но вот ее систематизация завершилась только в VII–VIII вв., когда возникла необходимость в комбинации брахманской и буддистской доктрин. Это было время, когда «Рамаяна» обрела свою окончательную форму как протест против излишнего распространения монастырской жизни. В Японии новая философская точка зрения стала шагом вперед, по сравнению со школами Хоссо и Кэгон, которые учили объединять разум и материю, а также учили реализации Высшего Духа в конкретных формах. В чем мыслители продвинулись дальше своих предшественников, так это в том, что они попытались данную идею продемонстрировать на практике, заявляя о своем происхождении от прямого общения с Вайрочана, Верховным Божеством, одним из проявлений которого был Будда Шакьямуни.

Соединение разума, тела и слова в медитации рассматривалось как необходимость, хотя любое из трех в отдельности, доведенное до своего предела, могло дать высокий эффект. Таким образом, они превращали Слово или произнесение священных формул, которые, по их предположению, находились в пограничной зоне между разумом и телом, в самый важный способ добиться результата, поэтому данную школу иногда называли Истинным Словом, или Сингон-сю.

Искусство и Природа теперь оценивались в новом свете, потому что в каждом объекте было присутствие Вайрочана, Безлично-Универсального, высшая реализация которого должна была стать целью поиска верующего. Преступление, с точки зрения трансцендентного единства, становится таким же священным, как и самопожертвование, а низший демон оказывается в центре пантеона как высший бог. Мельчайшие детали необходимо зафиксировать и сохранить, цель видится в том, чтобы рассматривать жизнь в ее совокупности как воплощение Божества. А к мифологии начинают относиться как к сияющей радуге, где любая точка в любой момент может стать центром, отбросив все остальное в положение относительной подчиненности.

Эта идея представляется одной из многих возможных в проявлении великого индийского стремления к Едино-Видению (Самадаршана). И в то же время, что довольно странно, при всех способностях к глубокому анализу, неотделимых от буддизма, научные идеи этого периода связаны с магией или с изучением сверхъестественного. Возможно, это произошло из-за того, что философия, разделявшая все Существующее на пять элементов: землю, воздух, огонь, воду и эфир, понимаемый как Разум, без которого не может существовать ни одного из других четырех элементов и в котором все они растворимы, – так вот, эта философия оказалась слишком утонченной, чтобы быть понятой неподготовленными массами. Согласно этой школе, каждое проявление жизни наполнено определенным ритуалом, как например индийская архитектура, которая регулировалась положениями Варахамихира, изложенными им в «Брихат-Самхита», а скульптура – в соответствии с требованиями трактата «Манасара». В частности, при возведении храма ачарья, или учитель размечал фундамент с учетом космического замысла, в котором у каждого камня есть свое место, и даже самые негодные, найденные в очерченных пределах, представляли несовершенство и недостатки его собственного развития. Архитектура, скульптура и работы по возведению храмов – все выражало эту идею Вселенной.

Именно под таким влиянием буддизм обрел огромное количество богов и богинь, чуждых вере, но обеспечивших новое учение возможностью стать проявлением высшей изначальной Божественности. Теперь мы видим упорядоченный пантеон, сформированный вокруг идеи Вайрочана в четырех основных подразделениях: первое – Фудо, второе – Хосё, третье – Амида и четвертое Шакья, которые представляют (1) – Силу, что, собственно, есть Знание; (2) – Богатство, что, собственно, есть творческая сила; (3) – Милосердие, что, собственно, есть Божественный разум, снисходящий на человека; и (4) – Деяние, или Карма, что является реализацией первых трех в повседневной жизни на Земле, то есть Шакья-Муни.

Таков абстрактный смысл символов. Касаясь конкретной стороны: Фудо – Неколебимый Бог Самадхи, который обозначает ужасную форму Шивы, великое видение бесконечной синевы, восходящей из пламени. В соответствии с индийской идеей того времени, он обладает сверкающим третьим глазом, у него меч с тремя лезвиями и аркан из змей. В другом образе, в обличье Кодзин – Свирепого бога (Рудра) или Макейсура (Махешвара), на нем гирлянда из черепов, браслеты из змей и тигровая шкура медитации.

Его женский аналог выступает как Айзэн-Муоо – бог Любви, вооруженный мощным луком, увенчанный львиной короной; вид его ужасен. Это бог Любви, но любви в ее сильной форме, чей огонь чистоты означает смерть, он убивает любимых, чтобы те могли достичь высшего. Вайрочана становится триединым вместе с Фудо и Айзэн, посредством символа драгоценного камня Чинтамани, чья мистическая форма представляет собой круг, который стремится превратиться в треугольник – как говорят, жизнь никогда не может достичь завершенности, но всегда прорывается сквозь совершенство в своей борьбе за движение вверх, к более высокой череде осуществления.

Индийская идея Кали также представлена Каритеймо, Матерью-Повелительницей Небес, которой ежедневно в жертву приносят гранат, в соответствии со странной трактовкой, которая указывает на трансформацию древнего кровавого жертвоприношения в такую форму под влиянием буддизма. Сарасвати в образе Бэнтен с ее многострунной ви́на, которая усмиряет волны; Компира или Гандхарва с головой орла, священный для моряков; Кудокутен или Лакшми, дарующая удачу и любовь; Тайгенсуй – верховный главнокомандующий небесных сил (Картикея), кто награждает знаменами победы; Седен – Ганеша со слоновьей головой, создатель препятствий на пути, которому в первую очередь воздаются почести во время богослужений во всех деревнях и чью злую силу сдерживает советами Каннон об одиннадцати головах, который теперь принял образ женщины, выражая тем самым индийскую мысль о материнстве – все это предполагает прямую адаптацию индуистских божеств.

Эта новая концепция божеств сильно отличается от той, которая существовала у ранних буддистов. Теперь божества стали реальными, конкретными и актуальными в тех образах, в которых они выступают.

Произведения искусства этого периода полны страсти и ощущения близости к божеству, какого не знали другие эпохи. Мы видели, что появление школы Миккё в Китае связано с именем Ваджрабодхи, который прибыл в эту страну в 719 г. и затем перевел сутру Йога. За ним последовал Амогхаваджра, который привез новое знание по возвращении из Индии в 746 г. Появление этой школы в Японии связывают с Кукаем, который учился у Кэйка, ученика Амогхаваджра. Считалось, что эти учителя обладали магической силой, и к ним относились с огромным уважением, а Кукай – одна из величайших личностей в японском буддизме – по поверьям, все еще пребывает в медитации на горе Коя, где он, будучи йогом, вошел в самадхи в 883 г. Ему принадлежит множество произведений – «Семь патриархов школы Истинного Слова», написанное им, передается из поколение в поколение в храме Тодзи в Киото среди других бесценных сокровищ, которые наводят на мысль о великом мужестве и грандиозности личности этого мыслителя. Его непосредственные ученики Дзиттё, Дзикаку-дайси и Тисё-дайси изучали доктрину в Китае, а потом продвинули учение еще дальше. Вероисповедание и храмы в период ранней Нара в основном испытали это новое влияние, поскольку его всеобъемлющий взгляд не вступал в конфликт ни с какими более ранними догматами.

Один из лучших образцов скульптуры данного периода – это Будда Якши, Великий Целитель, вырезанный по приказу Кукая и сохранившийся до наших дней в храме Джингодзи близ Киото. И еще один образец – одиннадцатиголовый Каннон из Тогандзи в Оми, который приписывают Сайтё, великому сопернику Кукая. Мы можем также упомянуть Нёирин Каннон из Кансиндзи и изящную скульптуру Каннон из храма Хокки-дзи в Нара.

Если говорить о живописи, то изображение двенадцати дэва, выполненного Кукаем, которое в настоящее время хранится в Сайдай-дзи в Нара, а также Рёкаймандара из Сейдзюин в той же провинции представляют собой выдающиеся образцы сильной кисти этого периода.

Искусство эпохи Хэйан, таким образом, стало синонимом мощной и жизненной работы благодаря своей конкретности. Оно наполнено особой энергией уверенности. Тем не менее ему недостает ощущения свободы, ему не хватает спонтанности и отстраненности, свойственной великому идеализму. В то же время оно является репрезентативным с точки зрения усвоения буддистских концепций, существовавших в тот период. До того момента они рассматривались, и к ним относились как к чему-то отдельному от верующего. Но теперь, в этом слегка банальном возбуждении самосознания периода Хэйан упомянутая отдельность утрачена, и ей на смену пришла эпоха, которая демонстрирует поглощение тех самых буддийских концепций, чтобы вновь отобразить их в национальной жизни в качестве эмоций.

Примечания:

Фудо – Неколебимый. Одно из индийских имен Шивы, как и Ачала – Неподвижный.

Двенадцать дэва – это Бонтен (Брахма), которого сопровождает белая птица Ха Куга или лебедь; Кхатен (Агни); Ишанна; Тхайшак (Индра); Футен; Бисямон, Китдзётен (Богиня Удачи); Эмма (Яма), который едет на буйволе и держит в руках огромный жезл смерти, увенчанный двумя головами; Ниттен – Бог Солнца; Геттен – Бог Луны; Суйтен – Бог Воды, сидящий на черепахе; и Сёдэн (Ганеш).

Во время посвящения в монахи ачарья, или учитель, представлял Вайрочана; желающий стать монахом – потенциальный Вайрочана; в зале развешивались изображения двенадцати дэва в качестве хранителей и свидетелей, а в конце помещения устанавливалась ширма, изображавшая горы и воды, за ней произносили на ухо тайный текст.

Самадхи – или реализация через концентрацию. В Японии мы различаем три фазы, начиная с транса сверхсознания, вызываемого медитацией, и достигающего кульминации в свершенном единении с Абсолютом, которое совместимо с работой в мире и представляет собой то же самое, что и Просветление. Эта последняя фаза известна в Индии как дживанмукта.

Период Фудзивара. 900–1200 гг

Данный период начался с момента усиления политического влияния семьи Фудзивара после того, как в 898 г. на престол взошел император Дайго. Отсюда начинается новое развитие японского искусства и культуры, которые можно определить как национальные в противовес господствовавшим континентальным идеям предшествовавших эпох. Все лучшее, что имелось в китайской мысли и в индийской мудрости, со временем нашло дорогу в Японию, и до наших дней накопленная энергия этой ассимилированной культуры подталкивает расу к эволюции особых собственных форм как в повседневной жизни, так и в идеалах.

Можно сказать, что в период Хэйан национальное сознание полностью завершило усвоение индийского идеала. И теперь, с учетом внутренней привычки, оно изолирует этот идеал и делает его претворение в жизнь своей единственной целью. В этом смысле японцы, при огромном сходстве с индийцами, получают преимущество над китайцами, для которых выраженная в конфуцианстве сила здравого смысла является препятствием, удерживающим их от несбалансированного развития любого простого побуждения до его максимума.

Беспорядки, разразившиеся в Китае в конце правления династии Тан, воспрепятствовали обмену дипломатическими любезностями между двумя странами, а осознанная уверенность, которую Япония стала возлагать на собственные силы, побудила государственных деятелей того времени – среди которых числился Сугавара-но Митидзанэ, почитавшийся также как Тэндзин, покровитель поэзии, каллиграфии и науки – решительно отказаться от отправки дипломатических миссий в Чанъань и прекратить дальнейшие заимствования китайских институций. Началась новая эра, в которой Япония начала прилагать усилия, чтобы создать собственную систему управления гражданскими и религиозными делами, основанную на возвращении к жизни чистых идеалов Ямато.

Это новое развитие отмечено появлением важных книг, написанных по-японски и вдобавок женщинами. До того момента, в отличие от китайского классического стиля ученых людей, родной язык считался невыразительным и был оставлен для пользования только женщинами. Вот так началась великая эпоха женской литературы, среди представительниц которой можно упомянуть Мурасаки Сикибу, автора великого романа «Повесть о Гэндзи»; Сэй-Сёнагон, чье саркастическое перо на семь веков опередило остроты мадемуазель де Скюдери по поводу скандалов при дворе Короля-Солнце; Акадзомэ Эмон, которая обращает на себя внимание мирным и чистым подходом к жизни; а также Оно-но Комати – великую поэтессу тоски, чья жизнь служит иллюстрацией страданий любви той утонченной и чувственной эпохи. Мужчины старались имитировать стиль упомянутых дам, потому что это был par excellence век женщин.

Запертые в своих островных домах, когда никакие государственные вопросы не могли побеспокоить их сладкие мечты, придворные аристократы всерьез занялись искусством и поэзией. Мелкие обязанности по управлению государством были переданы низшим по званию, потому что для того чересчур рафинированного времени казалось естественным, что исполнение насущных обязанностей являются чем-то низким и нечистым. Вот так обращение с деньгами и использование оружия стало уделом лишь обслуживающих классов.

Даже отправление правосудия было отдано низшим чинам. Губернаторы провинций могли почти всю жизнь провести в столице, в Киото, передоверив личным представителям и ставленникам выполнять свои обязанности на местах. Кое-кто даже слышал, как такие чиновники с гордостью заявляли, что они никогда не покидали столицу[68].

В буддизме, который по-прежнему оставался доминирующим элементом во всех изменениях на национальном уровне, ореол вечной женственности приблизился к идеалу Дзёдо во времена эпохи Фудзивара как ни в какой другой момент истории. Суровая мужская дисциплина, привнесенная монахами в предыдущие эпохи, – поиск спасения только через личные усилия и умение владеть собой – вызывала противодействие, и движение отрицания совпало с обновлением концепции Тэндай в буддийской мысли, которая преобладала в период Асука или в период, предшествовавший Нара, когда совершенство считалось достижимым благодаря лишь созерцанию Абстрактного Абсолюта. Таким образом, религиозное сознание, измученное отчаянием от ужасной борьбы за самадхи через отречение, откачнулось назад при мысли о безумии высшей любви. Молящийся, который растворяется в единении с океаном бесконечного милосердия, заявляет о гордом притязании на привилегию мужественности в самореализации. Так и в Индии Шанкарачарья сменяют Рамануджа и Чайтанья, а эпоха Бхакти наследует эпохе Гнан.

Волна религиозного экстаза накрыла Японию в период Фудзивара, и опьяненные неистовой любовью мужчины и женщины покидали города и селения, чтобы толпами следовать за Куя или Ипен, на ходу танцуя и воспевая имя Амида. В моду вошли маскарады, на которых представляли небожителей, спускавшихся с Небес на подиуме из лотосов, для того, чтобы принять и вознести наверх отходящую душу. Дамы могли провести целую жизнь, создавая тканые или вышитые изображения Божественного Милосердия из нитей, полученных из стеблей лотоса. Таким было новое движение, которое, несмотря на близкие параллели с Китаем периода ранней эпохи Тан, оставалось, тем не менее, в полной мере определенно японским. Оно никогда не умирало, и до сих пор две трети населения принадлежат к школе Дзёдо-синсю, которая соотносится с Вайшнавизмом в Индии.

Оба – и Гэнсин, который сформулировал постулаты веры, и Генку, с которым она достигла наивысшей точки, утверждали, что человеческая природа слаба, и, при всех стараниях, не может полностью преодолеть себя, чтобы напрямую достичь Божественного в этой жизни. Каждый может спастись скорее только по милости Будды Амида и его эманации Каннон. Оба не вступали в конфликт с более ранними школами, однако, предоставив тем возможность действовать и добиваться своих результатов, заявляли, что только сильные натуры и редкие личности могут развиваться, двигаясь по тому, что они называли седо, или Путь Святых, в то время как для масс обычных молящихся, – даже для одиноко молящегося, – которые обращаются к почти материнскому Божеству, представленному в Амида, Неизмеримом Свете, вполне достаточно, чтобы их души оказались в Его мире чистоты, называемом Дзёдо, где, свободные от боли и зла, они смогут эволюционировать до состояния самого Будды.

Такую молитву они называли «Облегченный путь», и их изображения, смягченные духом женственности, создали новый тип, весьма отличавшийся от тех величественных Будд и свирепых образов Божественного гнева, известных предшествовавшим эпохам в качестве подобного Шиве Фудо, Разрушителя Земной Страсти и Чувства. Синран, ученик Генку, основал школу Хонган-дзи, ставшую теперь самой могущественной в стране среди приверженцев этой идеи.

Японская живопись с ее изысканными линиями и утонченной цветовой гаммой характеризуется, начиная с X в., обильным использованием золота, но в отличие от средневековых художников в Европе объясняет это тем, что желтый свет[69] должен пронизывать места пребывания Амида.

Объектами изображения становятся Царство Амида или идеальное Милосердие, а также Каннон Сейши или идеальная Сила и двадцать пять Ангелов, которые в звуках небесной музыки провожают души в Рай. Нет лучшего воплощения этой идеи, чем картина, изображающая Амида и двадцать пять Ангелов, написанная самим Гэнсином. Сейчас она хранится в буддийском храме Коясан.

Скульптура этого периода достигает своих высот в творчестве Дзетё (XI в.), чью Амида еще можно увидеть во всем великолепии в Худо, в Удзи, в одном из многочисленных храмов, которые министры Фудзивара посвятили новому Дзёдо или Вере в Страну Чистоты. Фудо работы этого скульптора настолько нежен, что напоминает Амида – факт, свидетельствующий о силе женского влияния, которое смогло изменить даже мощный образ самого Шивы.

Но увы! В нашем мире практицизма такая страна грез не смогла просуществовать долго! В провинциях уже начала собираться буря, которая была готова разорить до основания праздник цветов, царивший в Киото, в столице. Беспорядки на местах добавляли власти провинциальным чиновникам, которые на самом деле держали бразды правления, что, в конечном счете, превратило их в даймё и в феодалов последующих веков. Восстания на Севере сделали востребованным воинский клан Минамото, а их пятнадцатилетняя кампания завоевала сердца нецивилизованных народов к востоку от перевала Хаконэ, перед которыми придворные трепетали так же, как римляне периода упадка империи трепетали перед ордами готов. Борьба с пиратством во Внутреннем море привела к возвышению клана Тайра, и поэтому к концу XI в. военная мощь империи была поделена между двумя соперничающими семьями Минамото и Тайра. Придворная аристократия, изнеженная и женоподобная, настаивала, что настоящий мужчина – это комбинация из мужчины и женщины, и зашла настолько далеко, что, подражая женщинам, красила лица и одевалась подобным же образом[70], и в своем легкомыслии не могла осознать опасности, которая подобралась так близко.

Гражданская война между двумя претендентами на императорский трон в середине XII в. полностью обнажила бессилие двора Фудзивара. Командующий войсками даже не мог забраться на коня, а капитан императорской гвардии не сумел сдвинуться с места в своих доспехах, которые тогда вошли в моду. В такой затруднительной ситуации презираемые двором воинственные семьи Минамото и Тайра, к которым относились как к представителям низшего класса, хотя они и происходили от императорского корня[71], пришлось призвать на помощь соперникам за трон.

Семья кандидата в императоры, которого оружием поддержали Тайра, завоевала власть и удерживала ее почти полвека. Затем победившие стали жертвой привычек и идеалов Фудзивара, и поэтому полностью лишились мужества. Потом они стали легкой добычей для наследника Минамото, и вся их сила и престиж были уничтожены в эпических сражениях при Сума и Сёйя.

Примечания:

Чанъань – в настоящее время г. Сиань в провинции Шэньси (Китай), где не так давно вдовствующая императрица жила в убежище во время заслуживающей сожаление оккупации Пекина союзными войсками. Чанъань и Лоян были двумя основными столицами династий Хань и Тан.

Бхакти – любовь к Богу и преданность любви с полным самопожертвованием. В Европе в качестве такого примера могут служит Св. Тереза и некоторые современные протестантские секты.

Гнан – высшее просветление разума, в котором трансцендентное единство всего существующего становится самоочевидным.

Шанкарачарья – величайший индуистский святой, известный своими мыслями о современной ему жизни. Жил в VIII в. Отец современного индуизма. Умер в возрасте 82 лет.

Рамануджа – святой и философ толка Бакхти. Жил в Южной Индии в XII в. Основатель второй великой школы философии Веданта.

Чайтанья – известен как «Пророк Нуддеи» в Бенгалии, восторженный святой XIII в.

Сума и Сёйя – две местности близ Кобе (Япония).

Период Камакура. 1200–1400 гг

С установлением в 1186 г. сёгуната или военного вице-королевства, осуществленного Ёритомо из семьи Минамото в Камакура, начался новый период в жизни Японии, и его главные особенности сохранились до реставрации Мэйдзи уже в наши дни.

Эпоха Камакура важна как связующее звено между периодами Фудзивара, с одной стороны, и Асикага и Токугава – с другой. Она характеризуется развитием в полной мере феодального права и индивидуального сознания. И интересна, как и все переходные периоды, тем, что в ней содержатся решения разработок, чья полная само-демонстрация должна была дожидаться более позднего времени. В данном случае мы находим идею борьбы индивидуальности за то, чтобы выразить себя среди гниющих руин аристократического правления, чтобы учредить эпоху поклонения героям вместе с героической романтикой, близких по духу европейскому индивидуализму времен рыцарства. Только поклонение женщине ограничено восточными представлениями о приличиях, а религиозность – в соответствии с понятиями свободы и естественности, свойственными школе Дзёдо, – лишена сурового аскетизма, с помощью которого папство держало сознание Запада в железных оковах. Разделение страны на феодальные владения, проведенное знатной и влиятельной семьей Минамото в Камакура, привело к тому, что в каждой провинции из числа местных богачей и воинов нашлась некая центральная фигура, которая стала для всех олицетворением высшей мужественности. Приток людей, которые жили за перевалом Хаконэ, так называемых «Восточных варваров» с их безыскусной храбростью и бесхитростными идеями, разрушил женственную сложность, оставленную в наследство излишне утонченным формализмом Фудзивара. Каждый местный воитель стремился доказать себя не только в воинской доблести, но и в силе самообладания, в воспитанности и милосердии, которые относились к качествам более высокого уровня по сравнению с силой мускулов, и являлись признаками истинной смелости.

«Познать печаль вещей» – девиз той эпохи, которая привела к рождению великого идеала самурая, чьим raison d’être[72] стало пострадать ради других. И в самом деле, этикет этого воинского сословия периода Камакура безошибочно описывает монашеское кредо. Это как жизнь любой индианки напоминает жизнь монахини. Некоторые из самураев или военачальников группировались вокруг своих патронов или даймё вместе со следовавшими за ними членами их клана. Поверх доспехов они носили священнические одежды, некоторые даже брили головы. В военном искусстве не было ничего несовместимого с религией, и поэтому человек благородного происхождения, который отрекался от мира, становился монахом нового ордена. Индийская идея Гуру, или Дарителя духовной жизни, здесь проецировалась на военного повелителя самурая, кем бы он ни был, и пульсирующая страсть верности «вождю со знаменем» стала движущим мотивом карьеры. Мужчины могли отдать свою жизнь, чтобы отомстить за его смерть, как в других странах женщины умирали ради своих мужей, или как верующий за своих богов.

Вполне возможно, что это пламя монашества оказало огромное влияние на то, чтобы лишить японское самурайство его романтического элемента. Идеализация женщин может рассматриваться в качестве нотки инстинктивности, прозвучавшей в жизни Японии раннего периода. Разве мы не принадлежали к расе Богини Солнца? И только с окончанием эпохи Фудзивара с ее исследованием мира религиозных эмоций преданность мужчины женщине принимает среди нас истинно восточный облик – более сильного поклонения из-за того, что святыня является тайной, а также более сильного вдохновения из-за того, что источник его скрыт. Осторожность во всем, что касается религии, накладывает печать на уста поэтов периода Камакура, но не надо думать в связи с этим, что японскую женщину не обожали. Ведь на Востоке изоляция женских половин дома – это завуалированная святость. Вполне возможно, что во время Крестовых походов секрет силы тайны стал известен трубадурам. Следует учитывать, что среди них основной, обязательной для исполнения традицией была анонимность, которая включала в себя и неразглашение имени «дамы сердца». В любом случае Данте как певец любви, абсолютно восточный поэт, воспевающий Беатриче – восточную женщину.[73]

Однако то была эпоха молчания о любви, но также и эпоха эпического героизма, в центре которой возникает огромная романтическая фигура Ёсицунэ из дома Минамото, чья жизнь напоминает о легендах «Круглого стола», и который скрылся подобно рыцарю Пендрагону[74] в поэтическом тумане, чтобы дать пищу воображению более поздних дней, когда его начали идентифицировать с Чингисханом в Монголии, чья потрясающая карьера началась через пятнадцать лет после исчезновения японского военачальника в Эдзо. Его также называли Ченджи-кей, а несколько генералов этого великого завоевателя империи Моголов носили имена, которые напоминают имена самураев Ёсицунэ. У нас также был Токиёре – регент сёгунов, который, как Гарун аль-Рашид, без сопровождения, словно простой монах, ездил по империи, чтобы узнать о состоянии дел в стране. Такие истории дали толчок развитию приключенческой литературы, которая, концентрируясь на героических характерах, была полна ригоризма в своей грубой простоте, что сильно отличало ее от элегантной изнеженности произведений предшествовавшей эпохи Фудзивара.

Буддизм должен был упроститься для того, чтобы ответить на требование этой новой эпохи. Теперь идеал Дзёдо обращался к общественному сознанию через образы более серьезной кары. В первый раз были представлены картины чистилища и ужасы ада для того, чтобы держать в благоговейном страхе растущее население, которое при новом режиме стало более многочисленным, чем раньше. В то же самое время самураи, или воинское сословие, восприняли в качестве идеала учение школы Дзэн (доведенное до совершенства мыслителями Южного Китая во времена династии Сун) о том, что спасение следует искать в самообладании и в укреплении воли. И поэтому в искусстве того периода отсутствуют как идеализированное совершенство эпохи Нара, так и изысканная утонченность периода Фудзивара. Но зато оно характеризуется энергичным возвращением на линию, а также возмужалым и сильным очерчиванием границ возможного.

Скульптурные портреты – знаменательные произведения героического времени – сейчас претендуют на важнейшее место в этом виде искусства. Среди них можно упомянуть статуи монахов – представителей школы Кэгон в храме Кофуку-дзи в Нара и нескольких других. Даже будды и дэва принимают черты конкретного человека, как это можно заметить в статуе великого Нё из Нандаймон в Нара. Тонкой работы бронзовый Будда из Камакура не лишен проявления человеческой нежности, отсутствующей в более абстрактных бронзах времен Нара и Фудзивара.

Живопись сама по себе, помимо портретов, служила для иллюстрации героических легенд, главным образом в виде макимоно, или свитков, в которых изображения чередовались с написанным текстом. Для художников не существовало никаких слишком высоких или слишком низких тем для иллюстраций, так как формалистические каноны аристократических отличительных признаков были отброшены с энтузиазмом новорожденного индивидуального сознания; но больше всего им нравилось рисовать дух движения. Ничто не передает его лучше, чем очаровательные уличные сценки в макимоно, принадлежавших принцу Токугава Бандайнагону, или три сцены сражений из «Повести о Хэйдзи»[75], принадлежавших Императору, барону Ивасаки и Бостонскому музею. Их совершенно неправильно приписывали кисти Кэёна, художника, само существование которого вызывает вопросы.

Великолепная череда изображений ужасов ада в макимоно Дзигоку-соси и Китано Тэндзин энги, – в которых воинственный дух того времени, кажется, получает удовольствие от чудовищных видов разрушения и беспредельного страха, – невольно наводят на мысль о совокупности образов Ада у Данте.

Примечания:

Сёгунат – это сокращение от Сэйи-тайсёгун, или главнокомандующий армиями, которые сражаются с варварами. Впервые этот титул был присвоен Ёритомо, представителю семьи Минамото, который покончил с кланом Тайра. После этого началась длинная череда военных регентов Японии, которых называли сёгунами. Из них Минамото правили в Камакура, Асикага – в Киото, а семья Токугава обосновалась в Эдо (Токио).

Шакти – санскритское слово, означающее силу или власть. Оно всегда символизирует женское начало, как Дурга, Кали и др. Полагают, что все женщины являются его воплощением.

Сутры – сутра на санскрите означает нить, и это термин, которым обозначают определенные древние тексты, в которых содержатся афоризмы или частичные афоризмы, и обязательно неясные по причине их лаконичности. Они принадлежат к старой системе запоминания и на самом деле являются серией предположений охватывающих целостную основу аргумента, в котором каждое предложение предназначено, чтобы оживить память об определенных шагах. Соответствующее слово в китайском языке – основа, то есть то, на чем ткут материю.

Период Асикага. 1400–1600 гг

Период Асикага назван по имени той ветви семьи Минамото, которая унаследовала сёгунат. Естественный результат поклонения героям Камакура воспринимается чистой нотой в звучании современного искусства, романтичного, если говорить о его литературном смысле.

Покорение Материи Духом всегда являлось целью, которую стремились достичь мировые силы, и каждый этап развития культуры, как на Востоке, так и на Западе, отмечен усилением позиций триумфа. Три определения, с помощью которых европейские ученые мужи любят проводить различия в развитии искусства прошлого, при всей своей неточности, обладают тем не менее непререкаемой истиной, так как фундаментальный закон жизни и прогресса лежит в основе не только истории искусства как единого целого, но также в основе появления и роста отдельных художников и связанных с ними художественных школ.

Восток нашел свою форму того периода, который называют Символическим, или, что еще лучше, Формалистическим, когда материал или закон существования материальной формы доминируют в искусстве над духовным. Египтяне и ассирийцы пытались найти возможность выразить величие в нагромождении камней, а индийский ремесленник бесчисленными повторениями – бесконечность в своих творениях. Точно так же китайская мысль времен династий Чжоу и Хань добивалась значительного эффекта своими протяженными стенами и своими замысловатыми и изысканными линиями, воспроизведенными в бронзе. Первый период японского искусства, от рождения до начала эпохи Нара, несмотря на то, что был пропитан чистейшим идеалом первого северного развития буддизма, все равно остается в этой группе, превращая форму и формалистическую красоту в основу художественного совершенства.

Следующим наступил так называемый Классический период, когда красоту пытаются найти в единении духа и материи. Этому стремлению во всех своих фазах развития посвящает себя греческая философия пантеизма, а Парфенон, бессмертные изваяния Фидия и Праксителя являются чистейшим тому подтверждением. Эта фаза проявилась также и на Востоке в качестве второй школы Северного буддизма.

Здесь мы имеем перед глазами пример объективного идеализма, который достигает своих высот под влиянием Индии эпохи Гуптов, во времена Танской династии и в период Нара, и которому было суждено застыть в конкретной космологии эзотерического пантеона. Сходства между японскими произведениями этого периода с греко-римскими объясняются базовым совпадением их ментальной окружающей среды с условиями, в которых существовали классические нации Запада.

Однако индивидуализм, этот огонь, тлеющий в глубоких слоях современной жизни и умозрительных построений, дожидался своего часа, чтобы прорваться сквозь коросту классики и вспыхнуть пламенем в свободе духа. Дух должен победить Материю и, несмотря на то, что различные групповые особенности западного и восточного образа мыслей определяют различия в способах художественного выражения, современная идея о целостности мира неизбежно приводит к романтизму. Латинские и тевтонские расы, исходя из своих унаследованных инстинктов и политических позиций, занялись поисками романтического идеала объективно и материалистически; в то время как китайский разум, представленный неоконфуцианцами, а следом за ними и японцы времен Асикага, шагнули в область индийской духовной сущности и прониклись гармоническим коммунизмом конфуцианской мысли, приблизившись к проблеме с субъективной и идеалистической точки зрения.

Неоконфуцианское влияние Китая, которое вызрело позже, при династии Сун (960–1280 гг. н. э.) представляло собой объединение даосской, буддистской и конфуцианской мысли, воздействуя, однако, главным образом через даосский образ мышления, что показывает пример Сыма Чэнчжэнь – даосского философа поздней Танской династии, который придумал единую схему, чтобы представлять Вселенную, исходя из всех трех систем одновременно. Здесь мы приближаемся к новым интерпретациям двух принципов Космоса – мужского и женского. Причем особый акцент впервые сделан на последнем, как единственно активном принципе. Это соотносится с индийским представлением о Шакти, и было развито неоконфуцианскими мыслителями в их теориях Ли и Ци, о всепроникающем Законе и действующем Духе. Таким образом, вся азиатская философия, начиная с Шанкарачарья и далее, обращается к силе, движущей Вселенную.

Другой тенденцией в даосской мысли является смещение от человека к природе. Это следствие нашего поиска выражения противоположностей. Врожденная любовь к природе накладывает ограничения на искусство периода Асикага, которое практически целиком посвящает себя пейзажам, птицам и цветам. Таким образом, неоконфуцианство в Китае содержит в себе конфуцианское оправдание всего, плюс новый дух индивидуализма, и своей кульминации он достигает в стремлении возродить политику государства Чжоу с углубленной современной значимостью.

Это является доказательством реальности индивидуализма в данную эпоху, когда движение сменяется подъемом политических партий в империи, что привело к ослаблению Китая накануне следующего татарского вторжения, в результате которого к власти пришла монгольская династия Юань (1280–1368 гг.).

Японское искусство со времен мастеров эпохи Асикага, которое хоть и продемонстрировало некоторый упадок в периоды Тоётоми и Токугава, но все равно неуклонно стремилось к идеалу Восточного романтизма, то есть к воплощению Духа как вершины усилий в искусстве. Такого рода духовность не носила у нас характера аскетического пуризма, свойственного отцам раннего христианства, как не стала и аллегорической идеализацией псевдоренессанса. В этом не было ни манерности, ни самоограниченности. Духовность понималась как сущность или жизнь вещи, как характеристика души вещей, как внутреннее пламя.

Красота считалась жизненным принципом, который заполняет собой Вселенную. Красота сверкает в свете звезд, сияет в цветах, проявляется в движении плывущих облаков или текущей воды. Великая Всемирная душа пронизывает людей, пронизывает природу и открывается перед нами в созерцании жизни мира; в чудесном явлении существования может быть найдено то самое зеркало, в котором разум художника увидит свое отражение. Таким образом, искусство периода Асикага несет нечто совершенно другое, отличное от произведений двух предыдущих эпох. В нем нет полноты и гармонии, как в формалистически прекрасной бронзе Хань или в зеркалах периода Шести Династий, в нем нет и того спокойного пафоса и эмоциональной неподвижности, которые мы видим в скульптурах храма Сангацудо в Нара, того законченного великолепия и изысканного совершенства Небожителей из Коясан, однако оно поражает прямотой и цельностью, которой не найдешь во всех тех более ранних произведениях. Тут разум напрямую общается с другим разумом, с разумом сильным и отрекающимся от самого себя – неколебимым во всем.

Такая тождественность разума и материи, которая эволюционировала и привела к кульминации идеалов японского искусства эпохи, предшествовавшей Фудзивара, всегда означала покой. Это и есть центростремительное усилие воображения. Но скрытая энергия заново прорывается наружу. Жизнь заново подтверждает себя в центробежном порыве. Незнакомые новые типы создают сами себя. Индивидуальность приобретает больше разнообразия и силы. Первое выражение всегда эмоционально – бхакти в индийской мысли, и мы видим это на примере европейских любовных историй и поэм и в религиозных движениях эпохи Фудзивара. Позже, как и здесь в период Асикага, мы имеем перед собой более высокую фазу – в осознании суммы вещей как акта нашей собственной воли.

Идеал Асикага обязан своим происхождением буддийской школе Дзэн, которая стала доминирующей в период Камакура. Дзэн происходит от слова дхиана, которое означает медитацию в состоянии высшего покоя. В Китай учение было привнесено Бодхидхармой, индийским принцем, который появился в этой стране в качестве монаха в 520 г. н. э. Но учению пришлось впитать в себя лаоистские идеи, прежде чем оно смогло укорениться на почве Поднебесной, и в такой форме осуществить прорыв в конце Танской династии. Доктрины школы Басо и Риндзай отчетливо разнятся от ранних представителей этой школы. Дзэнизм, следовательно, развивался и оставил в наследство монахам периодов Камакура и Асикага версию Южного Дзэн, который значительно отличался от Северного, так как его адепты придерживались той формы, которой обучали ранние патриархи данной школы. К этому времени идея превратилась не во что иное, как в школу индивидуализма. С воодушевлением военные герои Камакура преобразились в духовных героев церкви – это как если бы Александр Великий стал бы Игнатием де Лойолой. Идея покорения была полностью ориентализирована, перейдя от того, что вне, к тому, что находится внутри самого человека. То есть не использовать меч, а самому быть мечом – чистым, невозмутимым, непоколебимым, всегда ориентированным на Полярную звезду – вот как выглядел идеал воина эпохи Асикага. В душе можно найти все средства для освобождения мысли от оков, в которые ее стремятся заключить любые формы знания. Дзэнизм даже носил характер иконоборчества, в том смысле, что отвергал формы и ритуалы. Ведь Дзэн-буддисты, которые достигли просветления, бросили буддистские изображения в огонь. Слово рассматривалось как помеха для мысли, а доктрины Дзэнизма излагались в обрывочных предложениях с использованием сильных метафор к великому унижению тех, кто изучал язык китайского образованного слоя.

По мнению таких мыслителей, человеческая душа сама была Буддой, в которой Всеобщее, отраженное в частном, засверкало той изначальной славой, утраченной в течение долгой ночи невежества и так называемого человеческого знания. С освобождением мысли от сетей ошибочных категорий, становится возможным достижение истинного просветления.

Таким образом, их обучение было сосредоточено на способах самоконтроля, который является сущностью истинной свободы. Введенный в заблуждение человеческий ум бродит в темноте вместе с такими же умами, потому что они ошибочно принимают отдельные признаки за суть. Даже религиозные учения вели по ошибочному пути, потому что принимали видимость за реальность. Эту мысль часто иллюстрируют сравнением, когда обезьяна пытается схватить отражение луны в воде: каждая попытка вцепиться в серебряное изображение вполне возможна, однако она вызывает рябь на отражающей поверхности и заканчивает тем, что рушит не только фантомную Луну, но и самих себя. Детально продуманные сутры так называемых «восьмидесяти четырех тысяч врат знания» были похожи на бессмысленную болтовню обезьянничающих учеников. Свобода, как только будет достигнута, оставит всех людей наслаждаться и славить красоту Вселенной. В тот момент они представляют единое целое с природой, и чувствуют, как ее пульс бьется внутри них, а легкие расправляются, будто их собственные, вдыхая и выдыхая в единстве с великим Мировым Духом. Жизнь является микрокосмом и макрокосмом одновременно. Жизнь и смерть похожи, но являются фазами существующего единого Универсума.

Они также любили изображать совершенствующегося в Дзэне ученика в виде пастуха, который занимается поисками отбившегося от стада животного. Потому что человек по причине невежества лишен души и, подобно пастуху, однажды поднявшемуся для поисков потерянного животного, старается по почти незаметным следам найти его, а потом вдруг видит хвост, а затем и туловище того, кого искал. Далее происходит борьба за превосходство – жестокое сражение и ужасная война между земными чувствами и внутренним светом. Пастух побеждает и, усевшись на спину вновь ставшему покорным животного, безмятежно отправляется в свой путь, наигрывая простую мелодию на флейте – теперь он забывает о себе и о животном. День для него сладок и наполнен зеленеющими ивами и красными цветами. Все вокруг снова исчезает, и пастух наслаждается движением в чистом лунном свете, где он есть, и одновременно его нет. Таким образом, для мыслящих в русле Дзэн победы над внутренним «я» более правильны, чем аскетические покаяния средневековых отшельников, которые истязали свою плоть вместо того, чтобы дисциплинировать свой разум. Тело – это хрустальный сосуд, сквозь который светится радуга Великого Бытия. Разум подобен огромному озеру, прозрачному до самого дна, оно отражает облака, плывущие над ним, иногда его поверхность покрывается рябью от ветра, который нагоняет пену и волны, но только для того, чтобы вновь обрести первоначальное спокойствие, когда ветер стихнет, никогда не теряя своей чистоты или своей изначальной природы. Мир полон пафоса существования, который все же случаен, и нужно со спокойствием и невозмутимостью сражаться и воевать, словно идешь на свадебный пир. Под влиянием этих учений жизнь и искусство изменили японские привычки, которые к настоящему времени стали второй натурой. Наш этикет начинается с подготовки к тому, как предложить веер, а заканчивается обучением ритуалу, как покончить с собой. Даже чайная церемония выражает идеи дзэн.

Аристократия времен Асикага, по-своему исключительная, поступала так же, как ее предки в эпоху Фудзивара, – двигалась от понимания роскоши к пониманию утонченности. Этим аристократам нравилось жить в крытых соломой домиках, таких же на вид незатейливых, как и у самых простых крестьян, однако пропорции зданий были выверены высочайшим гением Сёдзё или Соами, а опорные столбы в них делались из бесценного благовонного дерева, доставленного с самых отдаленных индийских островов; даже вид железных котлов, выполненных Сэссю, поражал высоким мастерством. Красота или жизнь вещей, – говорили они, – всегда скрывается глубоко внутри, а не проявляется внешне, точно так же и жизнь Вселенной пульсирует в косвенных проявлениях. Не демонстрировать, а намекать – в этом секрет бесконечности. Совершенство, как все уже вызревшее, не производит впечатления, потому что процесс роста здесь резко ограничен.

Они, например, с радостью украсят шкатулку для письменных принадлежностей, снаружи покрыв ее простым лаком, а скрытые внутри части отделают золотом. В чайной комнате повесят лишь единственную картину или поставят простую вазу для цветов, чтобы вызвать ощущение гармонии и сосредоточенности, а все богатства коллекции, принадлежащей даймё, будут хранить в отдельной сокровищнице и выставлять по очереди ради удовлетворения эстетического порыва. Даже до настоящего времени люди под низ надевают более дорогую одежду, чем наверх, точно так же самураи испытывали гордость от того, что носили свои чудесные клинки в непритязательных ножнах.

Закон перемены, который является путеводной нитью по жизни, управляет также и красотой. Энергичность и активность необходимы для того, чтобы произвести неизгладимое впечатление, однако дать возможность воображению самому довершить выработку идеи было насущно важно для всех форм художественного выражения, потому что при таком условии зритель становился единым целым с художником. Незаписанный конец шелкового свитка великого произведения часто несет в себе больше смысла, чем вся покрытая рисунком часть.

Сунская династия стала целой эпохой в искусстве и художественной критике. Художники того времени, в особенности начиная с правления императора Циньцзун в XII в., который сам был большим художником и меценатом, высоко ценили этот дух, что мы и видим в произведениях Ма Юань и Ся Гуй, у Юй Цзянь и Лян Кай, чьи небольшие по размеру картины выражают великие идеи. Но потребовались художники эпохи Асикага, представляющие индийский тренд в японской мысли, освобожденной от конфуцианского формализма, чтобы воспринять идею дзэн во всей ее интенсивности и чистоте. Все они были священнослужителями дзэн или мирянами, которые жили почти как монахи. Артистические формы под таким влиянием обладали естественной склонностью к чистоте, торжественности и простоте.

Сильный, насыщенный рисунок и цветовая гамма, а также изящные линии, свойственные эпохам Фудзивара и Камакура, были теперь сведены к простой зарисовке тушью и нескольким смелым линиям, – точно так же элегантные халаты сменились на огромные жесткие брюки[76], – потому что новая идея требовала избавить искусство от заграничных элементов и придать выразительности вид простой и прямой, насколько это возможно. Рисунок тушью – это новшество, которое вошло в обиход в конце периода Камакура, и которое, что важно, вытесняет цвет.

Картина, которая сама есть целая Вселенная, должна подчиняться законам, которые управляют всем существующим. Композиция подобна сотворению Мира, она заключает в себе законы построения, которые дают ей жизнь. Так что великое произведение Сэссю или Сэссона – не просто изображение природы, это эссе о природе; для них нет ни высокого, ни низкого, как нет благородного и утонченного. Изображения богини Каннон или Шакья больше не будут важнее зарисовки простого цветка или побега бамбука. У каждого движения кисти есть свой момент жизни или смерти; все вместе помогает передать идею, которая является жизнью внутри жизни.

Два самых видных художника того периода, несомненно, и есть эти мастера, хотя дорогу им проложил Сюбун, известный своими пейзажами и сочными штрихами тушью.

Еще один художник – Ясоку, чья сила штриха и компактность композиции не имеют себе равных.

Сэссю обязан своим положением той прямоте и самообладанию, которые так типичны для разума дзэн. Обратившись лицом к его картинам, мы познаем чувство безопасности и спокойствия, которые не может подарить никакой другой художник.

С другой стороны, Сэссон обладает свободой, легкостью и игривостью, которые представляют другие характерные особенности идеала дзэн. Создается впечатление, что для него весь опыт является всего лишь времяпрепровождением, а его сильная душа могла бы в избытке получать удовольствие от мужественной натуры.

Множество других последовало по их следам – Ноами, Гаями, Соами, Сотан, Кэйсоки, Масанобу, Мотонобу, а также плеяда других имен стали знаменитыми в этот неповторимый период. Сёгуны Асикага были великими покровителями искусства, да и сама жизнь этой эпохи помогала развитию культуры и утонченности.

Но невозможно перейти от рассмотрения периода Асикага, оставив без внимания развитие музыки, потому что ничто не может более наглядно продемонстрировать духовность художественного порыва. Именно в период Асикага наша национальная музыка достигает своей зрелости.

До этого, за исключением древних народных песен, у нас была только та самая музыка бугаку, относящаяся к поздним Шести Династиям, которая, хоть и пришла из Индии и Китая, все равно очень близка к греческим образцам. И это естественно, так как все они, похоже, произросли от общего ствола ранней азиатской песни и мелодии. Музыку бугаку не забывали никогда. До сих пор мы можем услышать, как ее исполняют в Японии в старинных костюмах, со старыми па, благодаря тому, что ее сохранили наследственные касты. Сейчас она звучит, возможно, несколько механически и невыразительно, но музыканты бугаку все еще могут сыграть «Гимн Аполлону» на свой манер.

Верный нуждам военной эпохи, период Камакура вывел на свет бардов, которые пели эпические баллады о победах героев. На маскарадах эпохи Фудзивара получили драматическое развитие представления об Аде, сопровождаемых речитативом с очень простым аккомпанементом. Два этих элемента постепенно слились друг с другом и пропитались историческим духом, дав рождение следующему открытию периода Асикага – тем самым танцам Но, которые, скорее всего, из-за того что посвящались важным национальным темам, сражениям и другим событиям, навсегда останутся одной из главных опор в японской музыке и драме.

Сцена, на которой исполняются танцы Но, выполнена из крепкого некрашеного дерева, на заднике весьма условно изображена одинокая сосна, что подразумевает монотонность в представлении. Основных частей – три, небольшой хор сидит на сцене с одного боку. Главные исполнители, которых лучше бы называть рассказчиками, носят маски, что необходимо им для общей идеализации. Поэма посвящается исторической теме, всегда интерпретируемой через буддистские смыслы. Стандартом высокого уровня исполнения является умение рождать бесконечное поле намеков, натурализм – это единственное, что подвергается осуждению.

В таких условиях, однообразие которых разбавляется короткими комическими интерлюдиями, аудитория будет зачарованно сидеть целый день. Короткая эпическая драма, которая составляется из танцев Но, наполнена почти не артикулируемыми звуками. Здесь и шелест ветра в ветвях сосны, и стук капели, или звон далеких колоколов, подавленные рыдания, лязг и скрежет оружия во время воинского сражения, или отзвуки того, как ткачихи бьют по деревянной балке, сплетая новую ткань, а также пение сверчков и все другие разнообразные голоса ночи и природы, где молчаливая пауза имеет бо́льшее значение, чем болтовня. Такое туманное высказывание, доносящееся эхом от вечной мелодии молчания, может показаться вульгарным и варварским. Но нет сомнений в том, что это признак великого искусства. Оно никогда не позволяет нам даже на секунду забыть о том, что танцы Но это прямое обращение разума к разуму, способ, с помощью которого невысказанная мысль рождается за плечами актера, чтобы неслышной и неуслышанной достичь сердца того, кто слушает.

Периоды Тоётоми и Ранний Токугава. 1600–1700 гг

Власть Асикага, ослабленная распрями между двумя семьями Ямана и Хосокава, которые были главными регентами над сёгунами, постепенно отступала перед возраставшей мощью феодальных князей. Страна находилась в постоянном состоянии войны, с непрекращающимися конфликтами между каждыми двумя соседствовавшими даймё, среди которых иногда появлялись великие умы, способные составить план объединения империи путем захвата столицы, в которой размещался император. История всего этого периода представляет собой простое перечисление попыток захвата Киото противоборствующими сторонами.

Ода Нобунага вместе с Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу образовали тройственный союз, в котором каждый из участников представлял огромную силу своего времени. В конце концов они выполнили свою задачу. Именно Нобунага, занимавший place d’avantage[77] в Центральной Японии, сумел оказаться в центре между конфликтующими сторонами и заменить сёгунов Асикага собой в качестве военного диктатора для больше чем половины японских баронов. Именно Хидэёси, самый великий генерал Нобунанга, унаследовал его влияние и завершил подчинение соперничавших вождей, оставив после своей смерти консолидированную страну под жестким управлением режима осторожного государственного деятеля Иэясу.

Таким образом, центральной фигурой этого периода становится Хидэёси, человек, который пробился из низов на самый высокий пост в империи в 1586 г., и для чьих непомерных амбиций Япония оказалась слишком мала, что подвигло его на попытку покорения Китая. Это привело к катастрофическому опустошению Кореи и унизительному выводу японских войск с полуострова после смерти Хидэёси в 1598 г.

Как и прославленный лидер, новая знать того периода состояла из людей, которые писали свою родословную силой оружия; некоторых рекрутировали из числа местных разбойников, а некоторые были капитанами-пиратами, которые наводили ужас на жителей прибрежных районов Китая; и естественно, что их малокультурный ум воспринимал серьезную и строгую утонченность принцесс Асикага как безвкусную, как нечто непонятное. Эти люди, с одобрения Хидэёси, не отказывали себе в участии в чайной церемонии, однако даже это означало для них скорее наслаждение демонстрацией своего богатства, нежели получение истинного удовольствия.

Тем не менее искусство этого периода более выделяется своим великолепием и богатством цветовой гаммы, чем внутренней значимостью. Декорирование дворцов в стиле династии Мин, богатых декадентской отделкой, было им навеяно общением с корейцами и китайцами во время континентальной войны.

Новым даймё потребовались новые дворцы, которые своими размерами и роскошью намного превосходили простые жилища даже сёгунов Асикага. Это было время каменных замков, на проектирование которых влияли португальские инженеры. Из них самым примечательным стал замок в Осака, спроектированный лично Хидэёси; в возведении замка участвовали все даймё страны, чтобы сделать его неприступным даже для военного гения Иэясу.

Замок Момояма вблизи Киото, настоящее произведение архитектуры, вызывал восхищение всей нации своей пышностью и великолепием. При его строительстве был продемонстрирован предел декоративного искусства, поэтому здание пережило знаменитое землетрясение 1596 г. и последовавший потом разрушительный пожар войны. Слава Никко меркнет перед ним, потому что этот замок является всего лишь имитацией того, что художники называют сейчас стилем Момояма. Замок Момояма был своим Версалем, которому подражали все феодалы и даймё. Каждый замок в стране становился уменьшенной копией Момояма.

В это время была открыта удивительная пригодность листового золота, широко использовавшегося с тех пор для украшения стен и ширм. Некоторые ширмы из знаменитых «ста комплектов», принадлежавших замку-дворцу, сохранились до настоящего времени, так же, как и некоторые из тех, что украшали обочины дорог длиной во много миль, по которым двигались процессии Хидэёси. Стены в залах для приемов покрывали изображения огромных, растущих на скалах сосен. Иногда такие изображения в ширину достигали сорока или пятидесяти футов. Нетерпеливые даймё одновременно обрушивали свои заказы на усталых художников, от которых иногда требовалось построить полностью отделанный дворец за один день. И Кано Эйтоку вместе со своими многочисленными учениками работал, рисуя бесконечные заросли, птиц в роскошном оперении, львов и тигров, символизировавших храбрость и королевскую власть, прямо посреди величественной суматохи, поднятой их покровителями.

Токугава Иэясу, который пришел к власти после второго штурма замка Осака в 1615 г.[78], объединил административную систему всей страны и, с величайшей государственной мудростью, ввел новый режим, основанный на простоте и солидарности. В искусстве, как и в церемониях, он пытался вернуться к идеалу Асикага. Его придворный художник Танъю с братьями Наонобу и Ясунобу и с племянником Цунэнобу поставили перед собой цель сымитировать чистоту, свойственную произведениям Сэссю, но, конечно, у них не получилось добиться такого уровня значимости. Это была эпоха мужественной расы, только что пробудившейся ото сна, в первый раз демонстрирующей теперь наивные развлечения простых людей и вновь освободившейся от законов мира искусства. Это японское общество на два столетия опережает появление некоторых характерных особенностей в Европе XIX в[79]. Церемонии и любовь того времени выставлялись напоказ и были непросты. Такая ситуация сохранялась и в эпоху Гэнроку, век спустя после учреждения сёгуната Токугава.

Архитектура раннего периода Токугава в основном следовала, как уже было сказано, архитектурным характеристикам Тоётоми, чему мы находим примеры в мавзолеях Никко и Сиба, и в дворцовом убранстве замка Нидзё, а также храма Ниси Хонган-дзи.

Разрушение социальных границ, которое началось с приходом к власти новой аристократии, наполнило искусство неизвестным еще духом демократии.

Здесь мы находим зачатки Укиё-э или Популярной школы, хотя ее концепции в это время сильно отличаются от более поздней жанровой школы Токугава, в которой глубокие классовые препятствия накладывали свои ограничения на простонародные концепции. В эту эпоху дикого веселья, когда наслаждение было радостью для нации, освободившейся на полвека от кровопролитий, люди направляли свою энергию на детские забавы и фантастические образы, и к ним в общей радости присоединялись даймё.

Санраку – талантливый преемник Эйтоку, усыновленный им[80]; Кои – великий учитель Танъю; Иваса Кацусигэ, называемый отцом школы Укиё-э; и Иттё, известный своими панегириками повседневной жизни – все они считались художниками высокого ранга, однако им нравилось рисовать сценки из жизни, и это не унижало их, как это было с высококлассными художниками позднего Токугава. И поэтому тот век шумного веселья и наслаждений привел к появлению великого декоративного, хотя и приземленного, искусства. Единственная школа, которая действительно имела огромное значение – это школа Сотацу и Корин. Их первопроходцы Коэцу и Кохо вдохновлялись образцами декадентской и почти забытой школы Тоса и пытались привнести в нее смелые концепции мастеров Асикага. Верные инстинкту времени, они выражали себя в богатой цветовой гамме. Художники работали скорее с цветовым пятном, чем с линией, как поступали прежние колористы, и могли добиваться огромного эффекта простой размывкой. Сотацу в самом чистом виде представил нам дух Асикага, в то время как Корин, достигнув зрелости, скатывается до уровня формализма и позерства.

Из жизни Корин нам известна умилительная история о том, как, принимаясь за рисование, он садился на парчовую подушку и говорил при этом: «Пока творю, я должен ощущать себя даймё!» – демонстрируя тем самым то, что уже тогда классовые различия начали проникать в артистическое сознание.

Эта школа, опередившая на два столетия современный французский импрессионизм, погибла в зародыше. Она, к сожалению, лишилась своего великого будущего, уступив давлению ледяного конвенционализма режима Токугава[81].

Период Поздний Токугава. 1700–1850 гг

Сёгунат Токугава в своем стремлении к укреплению консолидации и дисциплины погасил искорку активности в искусстве и в повседневной жизни. И только его образовательные программы, которые позже дошли до низших классов, в какой-то мере искупают эти изъяны.

На пике власти Токугава все общество – и искусство не стало исключением – было отлито по единой форме. Образ мышления, который способствовал изоляции Японии от всех зарубежных контактов, который регулировал повседневную жизнь всех, начиная от даймё и кончая самым бедным крестьянином, также сузил и ограничил художественное творчество.

Академии Кано, верные инстинктам поддержания дисциплины режима Иэясу, из которых четыре напрямую патронировались сёгунами, а шестнадцать – правительством Токугава, были учреждены по плану, как обычное феодальное владение. Каждую академию возглавлял наследуемый повелитель, который занимался своей профессией, и вне зависимости от того, был ли он малоизвестным художником или нет, у него имелись ученики, которые стекались к нему из разных районов страны и, в свою очередь, являлись официальными художниками различных провинциальных даймё. После окончания академии в Эдо (Токио), для таких студентов было de rigueur[82] вернуться к себе в провинцию, чтобы заниматься там своей работой по методам и в соответствии с образцами, полученными во время обучения. Студенты, которые не принадлежали к вассалам даймё, были, в известном смысле, наследственными феодалами повелителей Кано.

Каждому из них предстояло пройти курс обучения, предложенный Танъю и Цунэнобу, и каждый рисовал определенные сюжеты в определенной манере. Отход от этой рутины означал остракизм, который опускал художника до уровня обычного ремесленника, потому что в таком случае ему не позволяли носить два меча в качестве знака отличия[83]. Такое положение вещей не могло не сказаться на художественной оригинальности и качестве работ.

В начале правления Токугава, помимо существующих школ Кано, были вновь восстановлены с предоставлением наследственных привилегий дом Тоса с его младшей ветвью Сумиёси. Однако вдохновение и традиции школы Тоса были утеряны еще во времена Мицунобу, который героически цеплялся за свою старую школу, относившуюся к периоду Асикага. В таком противопоставлении себя национальному течению он проявил слабость – это правда. Однако нам не следует забывать, что, когда другие художники работали тушью, он придерживался великих традиций передачи цвета. Новая школа Тоса тем не менее лишь имитировала маньеризм своих предшественников, и вся та жизненная энергия, которую художники отдавали своим работам, являлась лишь отражением произведений школ Кано, что демонстрируют Мицуоки и Гукей.

Убогая аристократия того времени считала все это естественным, потому что ее собственная жизнь регулировалась теми же правилами. Сын мог заказать картину современному художнику из Кано или Тоса, а отец выбирал какого-нибудь автора из предыдущих академиков. Между тем, жизнь людей была полностью обособленной. Их любовь и устремления были абсолютно разными, а круг существования – одинаково стереотипным. Лишенные высоких почестей при дворе и общения с аристократическим обществом, они искали свободы в земных удовольствиях, в театре, в веселой жизни квартала Ёсивара. И как их литература формирует другой мир, отличный от того, который описывают самураи, так и их искусство выражает себя в изображении веселой жизни и в образах театральных знаменитостей.

Укиё-э, или Популярная школа, которая была их единственным средством выражения, хоть и добилась определенного уровня мастерства в передаче цвета и в рисунке, все равно ей не хватало той идеальности, которая является основой японского искусства. Те очаровательно раскрашенные гравюры по дереву, полные энергии и изменчивости, выполненные Утамаро, Сюмман, Киёнобу, Тоёкуни и Хокусай, стоят отдельно от главного направления развития японского искусства, чья эволюция продолжалась с периода Нара. Шкатулки инро, нэцкэ, гарды мечей и прелестные изделия из лака были всего лишь игрушками, но не стали воплощением национальной страсти, без которой нет истинного искусства. Стоя перед произведением великого искусства, мы готовы умереть. Однако искусство позднего периода Токугава всего лишь позволяло человеку погрузиться в приятные фантазии. Именно поэтому очарование работ того периода вышло на передний план, и без внимания остались грандиозные произведения, скрытые в коллекциях даймё и в сокровищницах монастырей, именно поэтому японское искусство до сего времени всерьез не воспринимается на Западе.

Находясь в ужасной тени сёгунов, буржуазное искусство Эдо (Токио) обладало ограниченным кругом выражения. И только благодаря более свободной атмосфере Киото появились другие и высокие формы демократического искусства. Киото, где находился императорский двор, был в известном смысле свободнее от требований дисциплины времен Токугава, поэтому здесь сёгуны не осмеливались распоясываться, как в Эдо и других частях страны. И именно сюда, как в убежище, стекались ученые и вольнодумцы, чтобы полтора века спустя превратить это место в точку опоры, чтобы повернуть на ней рычаг реставрации Мэйдзи. Именно здесь художники, которые презирали ярмо традиций Кано, смогли осмелиться на добровольный отход от них, именно здесь богатые представители среднего класса смогли позволить себе восхищаться их оригинальностью. Именно здесь Бусон пытался сформулировать новый стиль, иллюстрируя популярную поэзию; а были еще Сико Ватанабэ, который старался возродить стиль Корин, и Сёхаку, который, словно обладая инстинктами Уильяма Блейка, получал удовольствие от диких образов Ясоку еще периода Асикага; и здесь, наконец, мы видим и Дзякутю, фанатика, который любил рисовать каких-то немыслимых птиц.

Тем не менее стиль Киото испытал два вида влияния. Первое было связано с введением и возрождением стиля поздней династии Мин (1368–1662 гг.), а также стиля ранней маньчжурской династии Цин, о которых в Китае объявили дилетанты и эстеты, считавшие живопись бесполезной, если она выходила из-под кисти профессионала, и ценившие эскизные наброски какого-нибудь ученого выше, чем картины признанных мастеров. В известном смысле, даже это может восприниматься как демонстрация огромного интеллектуального усилия китайских художников, пытавшихся разрушить формализм академического стиля, навязанного монгольской династией. Художники Киото собирались в Нагасаки, в единственном порту, открытом в то время, чтобы через китайских купцов освоить новый стиль, который на тот момент закоснел, превратившись в маньеризм еще до того, как достиг Японии.

Вторым важным усилием, которое осуществил Киото, было инициированное им изучение европейского реалистического искусства. Маттео Риччи был католическим миссионером. Он посетил Китай во времена династии Мин и придал импульс появлению новой школы реализма, получившей распространение в городах, расположенных в устье Янцзы. Шэнь Наньпин, китайский художник этой школы, известный своими птицами и цветами, прожил в Нагасаки три года и основал Натуральную школу Киото.

Тогда с особым усердием искали голландские гравюры и охотно их копировали. Маруяма Окё, основатель школы Маруяма, в юности посвятил себя их копированию. Примечательно, что он движением кисти копировал даже линии гравировки. Благодаря этому художнику, данное направление попало в фокус внимания, потому что ему, прошедшему обучение приемам школы Кано, удалось совместить новые методы в собственном стиле. Он со страстью учился у природы, передавая ее настроение в мельчайших деталях, а его утонченность, мягкость и изысканная градация живописных эффектов дают ему право называться художником, представляющим искусство этого периода.

Его конкурент Госюн, основатель школы Сидзё, пошел по стопам Маруяма, хотя его отличает маньеризм, характерный для поздней династии Мин.

Еще один реалист – Ганку. Он является родоначальником школы Киши, отличаясь от первых двух художников своим близким сходством с Шэнь Наньпин.

Три этих основных тенденции вместе образуют современную Школу реализма Киото. Они весьма отличаются от школ Кано, однако, при всей умелости и мастерстве, им точно так же не удалось ухватить истинный национальный элемент в искусстве, как и их собратьям из Популярной школы в Эдо. Их произведения очаровательны и полны изящества, но совершенно не улавливают основную черту предмета, как это удавалось Сэссю и другим художникам. Отдельные случаи того, как Окё поднимается до великих высот, происходят тогда, когда он бессознательно возвращается к тем методам, которые руководили старыми мастерами.

После смерти трех этих мастеров, искусство Киото содержит в себе лишь попытки последователей объединить в разных соотношениях индивидуальное мастерство соответствующих стилей. Однако, вплоть до подъема современного японского искусства во втором десятилетии реставрации Мэйдзи в 1881 г., художники Киото продолжали оставаться лидерами творческого духа в изобразительном искусстве.

Примечания:

Академии Кано – обязаны своими названиями именам художников, которых назначали обыкновенными для Токугава.

Инро – небольшая лаковая шкатулка для лекарств, которую подвешивали на оби или пояс[84].

Нэцкэ – декоративные фигурки, с помощью которых крепились инро или табачный кисет.

Период Мэйдзи. 1850 г. – наши дни[85]

Формально период Мэйдзи начался с вступления на престол нынешнего императора в 1868 г., под августейшей властью которого стране пришлось столкнуться с не виданным до сего времени новым испытанием.

Та постоянная игра красок, присущая религиозной и художественной жизни нации, как это описано нами выше: мерцающие янтарем сумерки идеалистической Нара, пылающая кровавым цветом осень Фудзивара, пропадающие в зелени моря волны Камакура или блестящий серебром лунный свет Асикага – вновь победно возвращается к нам, как молодая листва в омытое дождем лето. Однако превратности нового века, из которого тридцать четыре года уже прошли, принеся с собой в каждый отдельный момент несколько новых и великих программ, образуют вокруг нас лабиринт из противоречий, что создает исключительные трудности в абстрагировании и унификации лежащей в основе идеи.

И в самом деле, критик, рассуждающий о современном искусстве, всегда пребывает в опасности наступить на собственную тень, в изумлении задерживаясь возле тех гигантских, а может и гротескных фигур, которые отбрасывают косые лучи заката на землю позади него. На сегодняшний день существуют две мощные силы, которые заковали в цепи разум Японии, обвиваясь, подобно дракону, вокруг собственных колец, причем каждая из них борется за право стать единственной владелицей драгоценности жизни, и обе они то и дело тонут в океане бурного развития. Одна сила – это азиатский идеал, насыщенный великими представлениями о всеобщем, которое легко преодолевает конкретное и частное, а другая – европейская наука, с ее организационной культурой, вооруженная войском дифференцированных знаний и заряженная энергией, направленной на конкуренцию.

Оба соперничающих движения пробудились к сознанию практически одновременно, полтора века назад. Первое для начала попыталось вернуть Японии чувство единства, которое скрадывалось волнами китайской и индийской культур, сколько бы разнообразия и сил они не приносили.

Японская национальная жизнь концентрировалась вокруг трона, над которым в трансцендентной чистоте реет слава преемственности, непрерываемой от начала бесконечности. Однако наша необычная изоляция и продолжительное отсутствие отношений с другими странами лишили нас всех возможностей для самопознания. А в политике представление о нашем священном и органическом единстве игнорировалось из поколения в поколение аристократией Фудзивара, в свою очередь, уступившей место военной диктатуре сёгуната при Минамото, Асикага и Токугава.

Среди различных причин, которые способствовали тому, чтобы побудить нас выйти из этого многовекового оцепенения можно упомянуть следующие.

Первое – возрождение конфуцианской учености при династии Мин, что отразилось в учении раннего периода Токугава. Первый император династии Мин, который сверг монгольскую династию в Китае, сам был буддийским монахом. При этом, однако, он считал неоконфуцианство ученых эпохи Сун – с его индивидуализмом, основанным на индийских идеях, – угрозой для объединения великой империи. По этой причине он не поддерживал неоконфуцианство и искал возможность расчистить неразбериху с тибетским тантризмом, который монголы принесли в Китай, перед тем как начать попытки восстановления примата национальной политики. Так как неоконфуцианство представляет собой конфуцианство в буддийской интерпретации, то это означает, что император пытался вернуться к чистому конфуцианству. Таким образом, при династии Мин ученые мужи обратились к комментаторам времен династии Хань, и началась эпоха археологических изысканий, которая достигла кульминации в гигантских работах, выполненных при нынешней Маньчжурской династии в правление Канси и Цяньлун.

Японская ученость, следуя этому великому прецеденту, обратила свои взоры назад, на собственную древнюю историю. Были опубликованы на китайском языке выдающиеся труды, среди которых Тайнихонши, или «История Великой Японии», составленная по указу принца Мито двести лет назад. Подобные книги давали возможность выразить преклонение перед теми героическими образцами преданности, которые, подобно самураю Масасигэ, погибли в результате акта победного самопожертвования в конце периода Камакура, а читатели начинали страстно желать возвращения имперской мощи.

Весьма характерным в тот период стал диалог видного ученого, известного своим почтением к индийским и китайским мудрецам, с его идейным противником. Последний спросил ученого человека: «Что вы будете делать – вы, известный своей безумной любовью к этим великим учителям, – если в Японию вторгнется армия, во главе которой будет стоять генералиссимус Будда, а заместителем командующего будет Конфуций?» Ученый ответил, не колеблясь: «Снесу голову Шакья-Муни, а мясо Конфуция вымочу в рассоле!»

Вот этот факел горел в руках Санне, когда столетие спустя он сложил поэтическое сказание о стране, по страницам которого молодые люди до сих пор узнают о лихорадочном жаре, овладевшем их дедами и подтолкнувшем к революции.

Изучение настоящей древней японской литературы стало модным, его возглавляли выдающиеся интеллектуалы Мотоори и Харуми, к чьим грандиозным трудам по грамматике и филологии современные ученые могут мало что добавить[86].

Абсолютно естественно, что это привело к возрождению синтоизма, этой чистой формы поклонения предкам, существовавшей в Японии до появления буддизма, но долгое время находившейся в тени, прежде всего благодаря гению Кукая с его буддистскими интерпретациями. Этот элемент национальной религии всегда ставит в центр личность императора как потомка Бога. Поэтому его возрождение всегда должно означать рост патриотического самосознания.

Буддийские школы, ослабленные мирным и мирским отношением сёгуната, обеспечившим им наследственные привилегии, были неспособны воспринять разбуженную энергию синтоизма. Именно этому факту мы обязаны скорбным разгромом и разграблением сокровищниц буддистских монастырей, когда монахов и священников заставляли перейти в синтоизм под угрозой немедленного уничтожения. На самом деле вновь обращенные сами с усердием подбрасывали поленья в этот погребальный костер насильственного обращения.

Второй причиной национального пробуждения, без сомнения, была зловещая опасность со стороны западных стран, которые посягали на азиатские земли и угрожали нашей национальной независимости. От голландских торговцев, которые постоянно информировали нас о событиях, происходивших во внешнем мире, нам стало известно о том, что Европа протянула на Восток мощную руку завоевателя.

У нас перед глазами была Индия – святая земля из наших священных воспоминаний, которая теряла независимость из-за своей политической апатии, отсутствия организованности и мелкой ревности соперничающих интересов. Этот горький урок заставил нас осознать насущную необходимость единства любой ценой. Опиумная война в Китае и постепенное подчинение восточных наций, одной за другой, утонченной магической силе, которую принесли из-за морей черные корабли, вновь заставили вспомнить ужасный образ монголо-татарской армады, вновь заставили женщин молиться, а мужчин – точить мечи, покрывшиеся ржавчиной после трех веков мирного благоденствия. Существует короткое, но примечательное стихотворение императора Комэя, августейшего отца ныне действующего Его Величества, человека острой проницательности, которому Япония в значительной степени обязана своим современным величием. Так вот, в стихотворении говорится: «Со всей силою души сделай то, что зависит от тебя. Потом в уединении преклони колени, молись о Божественном ветре, который когда-то отогнал татарский флот» – это слова от имени нации, полностью уверенной в себе. Звонкие колокола храмов, привыкшие звучать музыкой покоя и любви, были сорваны с вековых колоколен, чтобы отлить из них пушки для защиты побережий. Клокочущие патриотическим огнем, женщины бросали свои зеркала в ту же пылающую печь. Однако те, кто осуществлял власть в государстве, прекрасно сознавали опасность, которая поджидала страну, если торопливо и неподготовленно бросить воинственный вызов так называемым «западным варварам». Это им нужно было бороться и неторопливо сопротивляться обезумевшему потоку самурайского энтузиазма, и одновременно тем не менее пытаться открыть страну для общения с Западом. Многие, подобно Иикамон, пожертвовали своими жизнями, заявив, что нация не готова к безрассудному самоутверждению. За это нужно выразить глубокую благодарность им, а также вооруженному посольству Америки, национальная политика которой открыла наши двери в духе просвещения, а не в духе самовозвеличивания.

И еще один – третий импульс был дан южными даймё, которые, являясь потомками аристократов Хидэёси и соратников Иэясу, постоянно беспокоились об абсолютизме сёгуната Токугава, который почти свел их до положения наследственных вассалов. Князья Сацума и Тёсю, Хидзэн и Тоса, всегда сохранявшие ощущение своего прошлого величия, предоставляли убежище тем, кто бежал к ним от гнева двора в Эдо. Это на их территориях дух новой революции мог дышать свободно. Это на их территориях родились те могущественные государственные деятели, которые воссоздали новую Японию; на землях в пределах тех границ, на которых до сих пор правит великий дух, должны остаться следы их потомков. Эти сильные кланы дали генералов и солдат, свергших сёгунат, хотя такая честь принадлежит также княжеским домам Мито и Этидзэн самого сёгуната, которые объединились, чтобы принести империи скорый мир и совершить великое отречение и сплотили всех даймё и самураев, чтобы пожертвовать свои вековые владения трону и стать перед законом равными с обычными гражданами и убогим крестьянством.

Вот так реставрация Мэйдзи пылает огнем патриотизма, великого возрождения национальной религии верности, с ореолом преображенного микадо[87] в центре. Образовательная система Токугава, которая в равной степени давала знания по чтению и письму всем мальчикам и девочкам, обучавшимся в деревенских школах под надзором сельского священника, заложила основу обязательного начального образования, чему был посвящен один из первых актов нынешней власти. Таким образом, люди высокородные и низкого происхождения слились воедино в великой новой энергии, которая всколыхнула нацию, покрыв самого скромного армейского новобранца славой в смерти, как настоящего самурая.

Несмотря на политические дрязги – естественное или неестественное порождение конституционной системы, той самой, что была добровольно дарована монархом в 1892 г., – одно слово, прозвучавшее с трона, все так же успокаивает правительство и оппозицию, заставляя обоих замолчать даже во время самых жестоких разногласий.

Моральный кодекс – краеугольный камень японской этики, как учат в школе, был определен мандатом императора, когда все другие предложения не смогли отобразить всеобъемлющего почитания, которое требовалось в тот момент.

С другой стороны, чудеса современной науки уже больше чем столетие назад поражали умы студентов в Нагасаки, единственном порту, куда прибывали голландские торговцы. Знания о географии, которые они почерпнули из этого источника, открыли перед ними новые перспективы человечества. Поначалу освоение западной медицины и ботаники давалось с большим трудом[88]. Европейские методы ведения войны, которые, естественно, захотели освоить самураи, поставили их в опасное положение, потому что сёгунат посчитал такие попытки направленными непосредственно против его верховенства. Тяжело читать истории первооткрывателей западной науки, которые обрекли себя на то, чтобы втайне расшифровывать голландскую лексику. Их можно сравнить с археологами, распутавшими тайны древних цивилизаций с помощью Розеттского камня.

Память о вторжении иезуитов в XVII в., закончившимся жестокой резней, в которой погибло христианское население Симабара, привело к практически полному запрету на строительство морских судов свыше определенного тоннажа, а также к применению смертной казни для любого, кто посмеет общаться с голландцами без официального на то разрешения. Словно железной стеной это отгородило от нас западный мир, так что отважной молодежи потребовалось огромное самопожертвование и героизм, чтобы найти подходы к тем одиноким европейским кораблям, которые время от времени случайно приставали к нашим берегам.

Но жажду знаний было невозможно утолить. Ведущаяся подготовка к гражданской войне, в которой собирались столкнуться соперничающие силы сёгуната и южных даймё, предоставила удобный случай поучаствовать в ней французским офицерам, подстегиваемым в свою очередь амбициями собственных планов по отслеживанию английской экспансии в Азию.

Прибытие командующего американской эскадры Перри, наконец, открыло шлюзы западных знаний, их поток затопил страну, чуть не смыв ее исторические вехи. В этот момент Япония вновь пробудилась к осознанию своей национальной жизни и принялась лихорадочно облачаться в новые одежды, сбросив с себя наряды древнего прошлого. Разорвать путы китайской и индийской культуры, которые связывали страну в Майя ориентализма, опасного для национальной независимости – вот что казалось главной задачей организаторов новой Японии. Не только в вооружении, промышленности и науке, но также в философии и в религии они искали идеалы на Западе, который сиял чудесными огнями для их неопытных глаз, не отличающих пока света от тени. Христианство восприняли с таким же энтузиазмом, с каким приветствовали паровую машину; западный костюм приняли, как приняли пулемет. Политические теории и социальные реформы, заношенные до дыр в их родной стране, приветствовали здесь с новым восторгом, с каким принимали банальную и старомодную продукцию из Манчестера.

Великие государственные мужи, такие как Ивакура и Окубо, не замедлили осудить абсолютное уничтожение, которому эти неистовые любители европейских институций подвергли древние традиции страны. Но даже они не считали жертву слишком большой, если нация будет более подготовленной к новой конкурентной борьбе. Таким образом, Япония занимает уникальное положение в истории, решая проблемы, не сравнимые, возможно, ни с какими другими, за исключением тех, с которыми столкнулись обладавшие пытливым умом итальянцы в XV–XVI вв. Поскольку в той точке своего развития Западу пришлось выбирать между двумя полюсами ассимиляции – это, с одной стороны, греко-римская культура, рухнувшая на него после возвышения Оттоманской Турции, а с другой – новый дух науки и либерализма, который, с открытием Нового света, с реформацией веры и рождением идей свободы, помог подняться над тучами Средневековья. Именно эта двойная ассимиляция и создала Ренессанс.

Подобно тому, как маленькие итальянские республики, переживавшие свои великие дни, боролись за новые решения для жизни и выныривали на поверхность только для того, чтобы быть унесенными прочь ветрами соперничества, в Японии эпоха Мэйдзи, лишь пускавшая пузыри будущей уверенности в себе, была полна не имевшего себе равных интереса к окружающему миру, хотя одновременно трогательного и странного.

Дикий вихрь индивидуализма, изыскивавший любую возможность, чтобы превратить свою яростную волю в собственный закон, теперь раздирает небеса в агонии разрушения, и вновь бранит, приветствуя со злобой, любой новый осколок западной религии и государственного строя. В кипении беспорядка этот вихрь разнес бы нацию на куски, если бы не прочное, как скала, чувство преданности, лежащее в ее основе.

Странная стойкость расы, взращенная в тени суверенности, нерушимой с ее начального момента, та самая стойкость, которой удалось сохранить среди нас китайские и индийские идеалы во всей их чистоте, даже там, где их давно отбросили в сторону те, кто создавал их, та самая стойкость, которая позволяет наслаждаться изяществом культуры Фудзивара и одновременно воинственной страстью Камакура, которая терпимо относится к великолепию церемоний Тоётоми, хотя ей больше по душе строгая чистота Асикага – сегодня она удерживает Японию нетронутой, несмотря на этот неожиданный и необъяснимый поток западных идей. Оставаться верной себе и не принимать новый окрас вопреки тому, что заставляет делать современная жизнь нации, – это, естественно, является фундаментальным императивом идеи Адвайта, на которой ее воспитывали предки. Инстинктивному эклектизму восточной культуры она обязана зрелости суждений, которые помогали сделать выбор из различных источников тех элементов современной европейской цивилизации, что были необходимы ей. Китайская война, которая продемонстрировала наше превосходство в восточных водах и сделала еще теснее, чем когда-либо, нашу взаимную дружбу, стала естественным ходом развития новой национальной действительности, которая в течение полутора столетий трудилась над тем, чтобы выразить себя. Ее поведение было предсказано замечательной проницательностью старых государственных мужей этого периода, и теперь побуждает решать огромные проблемы, а также брать на себя ответственность, что и ожидает нас – новую Азиатскую силу. Нашей миссией становится не только возвращение к идеалам нашего собственного прошлого, но также необходимость ощутить и возродить погруженную в бездействие жизнь древнего азиатского единства. Печальные проблемы западного общества заставляют нас обратиться к индийской религии и китайской этике, чтобы найти более высокие решения. Тенденция двигаться в направлении Востока, существующая в самой Европе, в частности заметная в последних достижениях немецкой философии и русского спиритуализма, помогает нам восстановить то более тонкое и благородное видение человеческой жизни, которое возносит эти нации ближе к звездам в ночи материального забытья.

Двойная природа реставрации Мэйдзи проявляется и в области искусства, которое борется, как и политическое сознание, за то, чтобы достичь самого высокого уровня. Дух исторических исследований и возвращение к древней письменности ведет искусство назад к школам, существовавшим до Токугава, преодолевая популярные демократические представления об Укиё-э[89] и возвращаясь сразу к методам школы Тоса героического периода Камакура. Вошла в моду историческая живопись, обогащенная материалами археологических изысканий, проведенных учеными. Тамэясу и Тоцугэн были пионерами этого возрождения Камакура, что наложило отпечаток на натуралистическую школу Киото через работы Ёсая и даже отразилось в творчестве популярного Хокусая.

В это же время наблюдалось параллельное движение в литературе и драме.

Лишение буддийских монастырей неприкосновенности и рассеивание сокровищниц даймё по причине безразличия к искусству, к которому относились как к роскоши, роковой в момент высшей патриотической жертвы, открыло художественному мышлению неизвестную доселе сторону древнего искусства, подобно тому, как греко-римские шедевры открылись для итальянцев раннего Ренессанса. Таким образом, первым движением реконструкции эпохи Мэйдзи было сохранение и подражание мастерам древности, которое возглавляла Ассоциация искусств Бидзицу Кёкай. Это общество, состоявшее из аристократов и знатоков, устраивало ежегодные выставки старинных chefs-d’oeuvre[90] и организовывало конкурирующие между собой салоны в духе консерватизма, что, естественно, понижало уровень мастерства до формализма и бессмысленных повторов. С другой стороны, изучение западного реалистического искусства, которое постепенно нащупывало почву в период позднего Токугава – освоение, в ходе которого бросаются в глаза попытки, предпринятые Сиба Коканом и Аёдо – теперь обрело возможность для неограниченного роста. Это страстное желание и глубокое восхищение западным знанием, которое смешивало красоту с наукой, а культуру с индустрией, не задумываясь, приветствовало самые ничтожные образчики как идеальные образцы великого искусства.

Дошедшее до нас искусство было европейским и самого низкого уровня – еще до того, как эстетизм fin-de-siecle[91] искупил свои промахи, до того, как Делакруа приподнял вуаль плотной академической chiaro-oscuro[92], еще до того, как Милле и «барбизонцы»[93] принесли послание света и цвета, и до того, как Рёскин передал чистоту благородства прерафаэлитов. Таким образом, японская попытка подражать Западу, – чем занимались в Государственной школе искусств, куда были назначены преподавать учителя-итальянцы, – с самого начала оказалась пресмыкательством во мраке, и эта попытка привела к тому, что грубая кора манерности до сих пор препятствует развитию японского искусства. Однако активный индивидуализм Мэйдзи, бурно проявляющий себя в других сферах мысли, не мог довольствоваться движением по проложенным колеям, которые ортодоксальный консерватизм или радикальная европеизация навязали искусству. После того как закончилась первая декада этой эпохи и в большей или меньшей степени были преодолены последствия гражданской войны, группа серьезных деятелей попыталась найти третий путь художественного выражения, который при высокой реализации древнего японского искусства, а также при любви и знании наиболее сочувственных движений в художественном творчестве Запада воссоздал бы национальное искусство на новом фундаменте с основной идеей «Жизни, точно воссоздающей Себя». Итогом этого движения стало учреждение Государственной школы искусств в Уэно, Токио, а после расформирования ее преподавательского состава в 1897 г. движение представляет Ниппон Бидзицуин в Янака, чьи проводимые раз в два года выставки демонстрируют, смеем надеяться, жизненные начала в художественной деятельности страны.

В соответствии с воззрениями данной школы, свобода является величайшей привилегией художника, но всегда только в смысле эволюционного саморазвития. Искусство – это не идеал и не реальность. Имитация – либо природы, либо старых мастеров, или, хуже того, самого себя является самоубийственным для реализации индивидуальности, которая всегда рада играть оригинальную роль, будь это трагедия или комедия, в великой драме жизни человека и природы.

И еще раз: для этой школы древнее искусство Азии более ценно, чем искусство любой современной школы, поскольку процесс идеализации, а не имитации, является raison d’etre для импульса к творчеству. Поток идей – это реальность; факты – всего лишь события. Не вещь, как она есть, а безмерность – вот что предлагают художнику, вот что мы требуем от него. Отсюда вытекает, что чувство линии, chiaro-oscuro как красота, а цвет как воплощение эмоции, считается воплощением силы, и на любое обвинение в натурализме достойным ответом может служить поиск красоты и демонстрация идеала.

Фрагментированная природа в ее декоративных аспектах; черные облака дремлющего грома; напряженная тишина соснового леса; неколебимое спокойствие меча; божественная чистота лотоса, возникшего из темных вод; дыхание подобных звездам цветков сливы; пятна крови героя на девичьем кимоно; слезы, которые герой может пролить в старости; смесь ужаса и пафоса войны; или меркнущий свет чьего-либо величия – это состояния и символы, в которых тонет сознание художника, прежде чем его коснется рука, которая снимет маску со Всеобщего, скрывающегося под ней.

Таким образом, искусство превращается в религиозный момент покоя или в мгновение, когда любовь замирает в полубессознательном состоянии на своем пути поисков Бесконечности и затягивает этот момент, чтобы бросить взгляд на завершенное прошлое и туманное будущее – лишь мечта о получении намека, и ничего более определенного – но намек духовный, и ничего менее благородного.

А техника – лишь оружие художника на войне; научное же знание анатомии и основ перспективы – интендантство, которое обеспечивает армию. Японское искусство все это может без опасения принять с Запада, не умаляя своих основ. В свою очередь, идеалы – направления, по которым движется художественное сознание, план кампании, который природа страны предлагает при ведении войны. Внутри них и за их пределами существует генерал, независимый в своих решениях, непоколебимый и самодостаточный, который одним движением бровей может принести мир или разрушения.

Набор тем и методов их выражения становится шире с этой новой концепцией художественной свободы. Оплаканный уже Кано Хогай и величайший из ныне живущих художников Хасимото Гахо, а также бесчисленное число гениев, которые двинулись их путем, известны не только разнообразием своей техники, но кроме того широтой представлений о предмете искусства. Эти два мастера, самые знаменитые профессора академии Кано конца периода сёгуната, начали возрождать творчество художников Асикага и династии Сун в их древней чистоте одновременно с изучением школы Тоса и колористов Корин, не потеряв изящного натурализма, свойственного школе Киото.

Древний дух мифологии расы и исторических хроник был воплощен в этих художниках, как происходило во все великие эпохи возрождения искусства от Эсхила до Вагнера и поэтов Северной Европы, и их картины придают новый жар и смысл великим темам.

В своем последнем шедевре Кано Хогай представляет Каннон в образе Матери Вселенной, олицетворяющей человеческое материнство. Она стоит на воздухе, тройное гало теряется в небесах из чистого золота, в руках у нее хрустальный сосуд, из которого по капле сочится струйка живой воды. Одна капля, падая, превращается в младенца, ткань, в которую он укутан, смотрится как нимб, бессмысленные глаза подняты к ней. Его уносит к Земле, к суровым снежным вершинам, выступающим из синей туманной тьмы далеко внизу. Сила цвета в этой картине, вызывающая воспоминания об эпохе Фудзивара, соединяется с изяществом, свойственным школе Маруяма, для того чтобы со всей выразительностью представить природу, полную мистики и благоволения, а кроме того страстную и реальную.

Картина Гахо, изображающая Чокаро, сочетает сильный стиль Сэссю с широкой компоновкой Сотацу. В данном случае воспроизводится и переосмысливается устарелая даосская идея: волшебник с задумчивой улыбкой наблюдает за ослом, которого он только что создал из своей тыквы – образ, полный игривого фатализма.

Картина «Погребальный костер Будды» авторства Кандзана Симамура напоминает грандиозную композицию периода Хэйан, обогащенную сильно акцентированными линиями времен ранней эпохи Сун и моделировкой, свойственной итальянским мастерам. На ней изображены великие архаты и боддхисатвы, стоящие вокруг пылающего костра и наблюдающие с таинственным благоговением за неземным огнем, распадающимся над мистическим гробом, которому суждено однажды заполнить этот мир светом Высшего отречения.

Тайкан выносит на обозрение свои дикие образы и буйные понятия. Это демонстрирует его «Цюй Юань, гуляющий по бесплодным холмам». Мы видим поэта среди гнущихся под ветром нарциссов – цветок молчаливой чистоты, – которые чувствуют сокрушительный ураган, собирающийся в его душе.

Эпических героев Камакуры сейчас рисуют с более глубоким пониманием их человеческой природы. Мифология интерпретируется в ее солярном смысле, как и старинные баллады, что китайские, что индийские, которые открывают нам область, до сих пор совершенно неисследованную.

Скульптура и другие виды искусства следуют по тому же самому пути. Чудесная глазурь Козан не только возрождает утраченные секреты ранней китайской керамики, но создает новые, подобные Корин, видения в цвете.

Лаки освободились от утонченного изящества произведений позднего Токугава и получают безграничное удовольствие, используя широкую гамму цветов и набор материалов, как и родственные им виды искусств: вышивание, создание декоративных тканей, перегородчатые эмали, поделки из металла – они вдохнули новую жизнь, каждое в своей области. Таким образом, искусство, несмотря на новые условия опеки и безжалостную мясорубку промышленного производства, пытается добиться более высоких результатов, которые выразят нынешнюю жизнеспособность наших национальных устремлений. Но время для исчерпывающего резюме еще не пришло. Каждый день открывает нам новые возможности и надежды, призывая занять место в процессах разбуженной национализации страны. Китай и Индия, не говоря о художественной деятельности Запада, которые тоже борются за новые средства выражения, представляют свои великие перспективы идеалов, по которым еще предстоит прошагать исследователям будущего.

Примечания:

Саннэ – автор, печатавшийся в «Ниппон-Гайши» и «Ниппон-Сэйки», известен также своими поэмами на исторические и патриотические темы. Жил в начале XIX в. и провел много лет в путешествиях по стране, добывая материал для своей истории. Что было весьма трудно, поскольку режим Токугава подавлял все, имевшее отношение к национальному самосознанию.

Идея Адвайта – само слово «Адвайта» означает состояние отсутствия дуальности и используется в качестве названия великого индийского учения о том, что все существующее, несмотря на кажущееся многообразие, на самом деле является единым целым. Следовательно, истину до́лжно обнаружить в каждом отдельном видоизменении, а вся Вселенная включена в каждый отдельный элемент. Таким образом, абсолютно все приобретает одинаковую ценность.

Перспективы

В обычной жизни Азии не нужно стесняться резкого контраста с Европой, поставившей себе на службу пар и электричество. Старый мир торговли, мир ремесленников и разносчиков, деревенских базаров и ярмарок ко дню святых, где небольшие суденышки, груженные местными товарами, плывут вверх и вниз по рекам, где у каждого дворца есть свой двор, в котором заезжий купец может разложить товары и украшения, чтобы красивые женщины рассмотрели их и купили, – этот мир еще не умер. И хотя формы его могут меняться, Азия может позволить своему духу умереть только при условии больших потерь, так как все промышленное и декоративное искусство представляет собой уцелевшее до наших дней вековое наследие. Вместе с ним она лишится не только красоты вещей, но и радостей труженика, индивидуальности его видения, многовековой гуманизации труда. Одеться в самим сотканную ткань – то же самое, что поселиться в выстроенном своими руками доме, это означает создать собственное пространство для его духа.

Правда, Азия ничего не знает о безумной радости передвижения, пожирающего время, но у нее все еще сохранилась глубокая культура перемещений в пространстве, связанная с паломничеством, со странствиями монахов. Потому что индийский аскет, выпрашивающий кусок хлеба у деревенской домохозяйки, или сидящий на закате дня под каким-нибудь деревом, болтая и покуривая с местным крестьянином – вот он-то и есть истинный путешественник. Ведь для него сельская местность состоит не только из присущих ей особых черт. Это также связи между привычками и ассоциациями, между традициями и людьми, полными нежности и чувства дружбы к тому, кто хоть на миг разделил радость или печаль их личного переживания. И опять же японский крестьянин-путешественник не покинет ни одного места, которое покажется ему интересным, без того, чтобы не написать в память о нем хокку или короткое стихотворение – поэтическая форма, которая доступна даже самому простому человеку.

Через такие формы опыта культивируется восточная концепция индивидуальности как полнокровного и живого знания, как гармонии мысли и чувства непреклонной, но великодушной мужественности. Через такие формы внутреннего обмена поддерживается восточное представление о человеческом общении – не как о напечатанном индексе, а как об истинном средстве культуры.

Цепь антитез можно было бы удлинять до бесконечности. Но триумф Азии заключается в чем-то более позитивном. В вибрациях мира, которые отзываются в каждом сердце; в гармонии, которая сводит вместе императора и крестьянина; в потрясающей интуиции исключительности, которая приказывает всем имевшимся в распоряжении сочувствию и вежливости принести свои плоды – заставляя Такакура, императора Японии, сбросить с себя спальное кимоно зимней ночью[94], потому что из-за мороза застыли очаги у его бедняков; или заставляя Тай-цзун, императора Тан, отказываться от еды, потому что его народ страдал от голода. Это заключено в мечте об отречении Боддхисатвы, который отказывается от Нирваны до тех пор, пока последний атом пыли во Вселенной не перейдет в состояние блаженства. Это заключено в том поклонении Свободе, которое окружает бедность ореолом величия, навязывает свою строгую простоту одеждам индийского принца[95] и учреждает в Китае трон, владетель которого – единственный среди великих светских правителей мира – никогда не подпоясывался мечом.

Такие вещи являют собой скрытую энергию, заключенную в мысли, науке, поэзии и в искусстве Азии. Оторванная от своих традиций, Индия лишилась религиозности жизни, которая являлась ее национальной сутью, и теперь станет поклоняться ничтожному, фальшивому и новому; Китай, отброшенный к цивилизационным проблемам материального вместо проблем морали, будет корчиться от мук умирающего собственного достоинства и гибнущей этики, обретенных в древности, и благодаря которым слово китайского купца, заключившего сделку, значило столько же, сколько легально подтвержденное долговое обязательство на Западе, а имена китайских крестьян считались синонимом процветания; и Япония, Родина расы Ама, променяет полноту неделания на помутневшее зеркало духовной чистоты, на позор от смены души меча со стали на свинец. И тогда целью сегодняшней Азии становится защита и восстановление исконного азиатского образа действий. Но чтобы достичь этого, ей самой нужно для начала определить и развить осознание этого образа действий. То, что находится в тени прошлого, обещает светлое будущее. Никакое дерево не обладает большей силой по сравнению с той, что заключена в семени. Жизнь – всегда возвращение к себе. Как много раз Евангелия произносят эту истину! «Познай себя» – такова была сама большая тайна, изреченная Дельфийским оракулом. «Все в тебе» – звучит тихий голос Конфуция. Еще больше поразительных вещей мы находим в истории Индии, которая несет такого рода послания, обращенные к слушателям. Однажды, как утверждают буддисты, произошло вот что: Учитель собрал вокруг себя своих учеников, неожиданно перед ними вспыхнуло сияние и ослепило всех, кроме Ваджрапани, который уже был полностью обученным. В сиянии возникла ужасная фигура самого Шивы, Великого Бога. Тогда Ваджрапани, поскольку его товарищи все еще были ослеплены, повернулся к Учителю и спросил: «Скажи мне, почему, когда я искал среди звезд и богов, число которых равнялось количеству песчинок в Ганге, мне никогда не довелось увидеть такого блистательного образа. Кто он?» И Будда ответил: «Он – это ты!» Услышав такие слова, Ваджрапани тут же достиг Высочайшего.

Это был невысокий уровень самопознания, которое переделало Японию и помогло пережить бурю, принесшую катастрофу огромной части восточного мира. Должно произойти возрождение этого самопознания, чтобы вновь построить Азию и вернуть ей древнюю стойкость и силу. Нынешнее время сбивает с толку обилием возможностей, открывшихся перед азиатскими странами. Даже Япония в запутанном клубке периода Мэйдзи не может найти кончик нити, которая выведет страну к собственному будущему. Прошлое Японии было ясным и непрерывным, как мала – четки из хрусталя. С первых дней периода Асука, благодаря духу Ямато национальная судьба получила в дар способность воспринимать и усваивать индийские идеалы и китайскую этику; последовавшие эпохи Нара и Хэйан стали предварительными фазами для раскрытия сил в безмерной преданности периода Фудзивара, героической реакции периода Камакура, достигшей своей кульминации в суровом энтузиазме и возвышенном воздержании самураев периода Асикага, с неуемной страстью искавших страдания после смерти – пройдя через все эти фазы, эволюция нации остается абсолютно ясной, как эволюция отдельной личности. Даже если обратиться к периодам Тоётоми и Токугава, все равно предельно ясно, что после изменений, происшедших на Востоке, мы ощущаем замедление ритма активности, ощущаем перерыв в демократизации великих идеалов. Население и низшие классы, при их кажущейся неподвижности и приземленности, воспринимают посвящение в самураи, печаль поэзии и божественное самопожертвование святого как нечто личное и фактически обретают свободу в своем национальном наследии.

Но сегодня нас сбивает с толку огромная масса западной мысли. Можно сказать, что зеркало Ямато заволокло тучами. С революцией Япония – и это правда! – возвращается к своему прошлому в поисках новой жизненной энергии, в которой нуждается. Как все истинные реставрации, это реакция с отличиями. Поэтому самопожертвование искусства в адрес природы, которое произошло при Асикага, превратилось теперь в посвящение нации каждому человеку. Мы инстинктивно понимаем, что в прошлом скрывается секрет нашего будущего, поэтому слепо, но настойчиво ищем разгадку. Однако, если мысль верна и если в самом деле в нашем прошлом спрятан источник обновления, тогда надо признать, что сейчас он нуждается в мощной подпитке, потому что обжигающая засуха современной вульгарности иссушает горло жизни и искусства.

Мы ждем, когда меч сверкнет молнией и рассечет тьму. Потому что ужасное молчание необходимо разрушить для того, чтобы струи дождя с новой силой пролились на землю, и тогда цветы снова смогут расцвести и покрыть ее ярким ковром. Но это должно исходить из самой Азии, по древним путям ее расы, только так ее великий голос будет услышан.

Победа внутри или мучительная смерть снаружи.

Примечания

1

Лафкадио Хирн – переводчик с японского и популяризатор японских литературы и искусства на Западе, автор хорошо известных отечественному читателю сборников пересказов японских квайданов – историй в жанре мистики и ужасов. – Примеч. науч. ред.

2

В Японии, в отличие от Китая, черный чай и сейчас предпочитают зеленому и желтому. – Примеч. науч. ред.

3

Вопрос о том, действительно ли Марко Поло совершил свое путешествие, остается открытым, но во времена написания книги в этом не сомневались. – Примеч. науч. ред.

4

Начало эпохи Великих географических открытий принято датировать плаванием Колумба в Новый Свет. – Примеч. науч. ред.

5

Но широко известен стал уже при Петре I. – Примеч. науч. ред.

6

Сэвил Генри (1549–1622) – английский математик и переводчик Библии. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.

7

Кофе повезло еще меньше, – его поначалу считали наркотиком за сильный тонизирующий эффект. – Примеч. науч. ред.

8

Аддисон Джозеф (1672–1719) – английский писатель, основоположник нравоописательных эссе и реалистического романа XVIII в.

9

Стил Ричард (1672–1729) – ирландский писатель, журналист, политик.

10

Имеется в виду т. н. «бостонское чаепитие». – Примеч. науч. ред.

11

Джонсон Сэмюэл (1709–1784) – английский писатель и лексикограф.

12

Лэм Чарлз (1775–1834) – английский писатель, автор переложения пьес Шекспира для детей, антологий и эссе.

13

В эпоху Шекспира чай до Великобритании еще не дошел. – Примеч. науч. ред.

14

Имеется в виду Желтый Дракон – мифический первый император Китая. – Примеч. науч. ред.

15

Любители зеленого и желтого чая из Китая довольно долго считали, что любители черного чая из Индии и Японии не разбираются в этом напитке. – Примеч. науч. ред.

16

В Японии рис, сваренный в чае, и сейчас – одно из самых любимых и популярных блюд традиционной кухни. – Примеч. науч. ред.

17

Лу Юй (733–804) – китайский поэт и писатель, создатель первого трактата «Чайный канон».

18

В Японии такой веничек и сейчас – непременная часть классической чайной церемонии. – Примеч. науч. ред.

19

Ван Юйчэн (954–1001) – китайский поэт эпохи Сун, чиновник.

20

Су Дунпо (Су Ши) (1037–1101) – китайский поэт, эссеист, художник, каллиграф, государственный деятель, мастер чайных церемоний.

21

В русском языке чаще употребляется версия «путь». – Примеч. науч. ред.

22

Ле-Цзы – древнекитайский философ, автор третьего по значимости даосского текста.

23

Искаженное название, под которым в Европе известно японское боевое искусство дзю-дзюцу. – Примеч. науч. ред.

24

Дао Дэ Цзин – древнекитайский трактат, каноническое сочинение даосизма (IV–III вв. до н. э.).

25

Драгоценные камни, в которые превращаются тела Будд после кремации. – Примеч. авт.

26

Тайкё («правитель») – титул Тоётоми Хидэёси, который, в силу недворянского происхождения, не мог претендовать на звание сёгуна. – Примеч. науч. ред.

27

Ниша, в которой стоит ваза с цветами и висит картина или гравюра, непременный элемент традиционного японского декора. – Примеч. науч. ред.

28

С этой традицией было покончено уже в эпоху Хэйан. – Примеч. науч. ред.

29

Постоянные переезды императора и его двора обусловливались требованиями календарей, составленных в строгом соответствии с правилами фэн-шуй. – Примеч. науч. ред.

30

В истории Японии период (710–794) китаизации общества начался с восстановления столицы государства в г. Хэйдзё-кё и закончился переносом в г. Хэйан-кё. – Примеч. науч. ред.

31

Начало XX в.

32

Вазы и картины или гравюры в токонома постоянно менялись, чтобы к ним не привыкал глаз. – Примеч. науч. ред.

33

Отсюда пошла традиция японских мастеров фарфора сознательно оставлять в своем изделии легчайшее несовершенство или неправильность, без которых, с классической японской точки зрения, невозможна подлинная красота. – Примеч. науч. ред.

34

Один из видов японского драматического театра, возникший в эпоху раннего Средневековья (XIV в.); у его истоков стоял Канъами Киёцугу и его сын Дзэами Мотикиё.

35

Халиф из династии Аббасидов, чье имя является символом развития и возрождения хозяйства, ремесел, торговли.

36

Кукай (774–835) – крупный религиозный культурный и общественный деятель Японии начала эпохи Хэйан, основатель буддийской школы Сингон. Имя Кобо-дайси получил после смерти.

37

Брахма – один из трех верховных богов, бог-создатель; творец Вселенной во второй стадии формирования индуизма.

38

Иногда в токонома на стену вешают не картину или гравюру, а каллиграфический текст. – Примеч. науч. ред.

39

В Японии вход в царство бога смерти Эмму охраняют демоны. – Примеч. науч. ред.

40

С 11 апреля 2011 г. название штата Орисса официально изменено на Одиша. – Прим. пер.

41

На момент написания книги. Маньчжурская династия прекратила свое существование в 1912 г.

42

Во второй половине ХХ в. археологией было установлено, что японцы – потомки переселенцев из Китая и особенно Кореи, смешавшиеся с местным, угро-финским айнским населением. – Здесь и далее – прим. науч. ред., если не указано иное.

43

Связь японской культуры с индийской мифологией научно не подтверждена.

44

Имеется в виду Индия.

45

Греция, в отличие от минойского Крита, с Египтом контактов почти не поддерживала, под «персами», видимо, имеется в виду население Междуречья.

46

Относительно Индии информация не подтверждена.

47

Хубилай не имел отношения к монголо-татарскому игу на Руси и не добирался до Москвы.

48

В 1970-е гг. археологами установлено, что китайское население автохтонно с эпохи палеолита.

49

Религией монголо-татар был шаманизм, ислам они приняли позднее.

50

Скотоводческих народов на Дунае тогда не было, венгры пришли много позже, вытеснив и частично ассимилировав оседлых земледельцев-паннонцев.

51

В ХХ в. археологами найдены многочисленные свидетельства древности китайской иероглифической письменности.

52

Автор распространяет на всех китайских правителей эпохи личные антипатии Цинь Ши-хуанди.

53

«Костры Цинь» имели место до гражданской войны, при Цинь Ши-хуанди.

54

Исторически не подтверждено.

55

Видимо, имеются в виду благотворные демоны-защитники.

56

В эпоху написания книги в моде были представления о непрерывности культурной преемственности.

57

Цит. по: «Заметки о категориях старинной живописи». Перевод Е. В. Завадской. – Прим. пер.

58

Там же. – Прим. пер.

59

Только Цинь Ши-хуанди.

60

В те времена считали европеоидных ариев-скифов монголоидами, см. одноименное стихотворение Александра Блока.

61

На момент написания книги, с тех пор это изменилось.

62

Монголоиды пришли в Центральную Азию значительно позже.

63

Видимо, речь идет о народах германской группы.

64

Хетты были анатолийской цивилизацией, не имеющей отношения к Пенджабу.

65

В ХХ в. установлено, что это работа японских мастеров.

66

Par excellence (фр.) – главным образом. – Прим. пер.

67

В широкие рукава традиционных японских одежд вшивались изнутри специальные, довольно вместительные кармашки для хранения заменявших носовые платки листков тонкой бумаги, вееров, ручных зеркалец и прочих мелких предметов повседневного быта.

68

Немалая часть великих писательниц эпохи Хэйан провела детство в провинции с отцами-губернаторами.

69

Желтый – священный цвет буддизма, отсюда и традиционные «шафрановые» облачения буддистских монахов.

70

Разница между «мужской» и «женской» декоративной косметикой и цветовой гаммой одежд хорошо объясняется в текстах Сэй-Сёнагон и Мурасаки Сикибу.

71

Про Тайра точно неизвестно, насчет Минамото твердо установлено, что они подправляли генеалогию задним числом.

72

Raison d’être – смысл существования (фр.). – Прим. пер.

73

Культ куртуазной любви-«минне» имеет чисто европейское происхождение и кельтские корни.

74

Видимо, автор имеет в виду короля Артура, носившего, как и отец его Утер, прозвище «Пендрагон».

75

В русском переводе – «Повесть о смуте годов Хэйдзи».

76

Имеются в виду самурайские хакама.

77

Place d’avantage – выгодная позиция (фр.). – Прим. пер.

78

Между сторонниками дома Токугава и вдовы и наследника Тоётоми Хидэёси шла ожесточенная гражданская война.

79

Начало «буржуазной», городской культуры Европы было раньше, чем в Японии, его расцвет принадлежит еще позднему Средневековью.

80

В Японии усыновление практиковалось значительно шире, чем в Европе.

81

В литературе наиболее блестящим представителем расцвета «буржуазной», городской эдосской культуры считается Ихара Сайкаку.

82

De rigueur – обязательно (фр.). – Прим. пер.

83

Т. е., с позором изгоняли из дворянского сословия: два меча – катану и вакидзаси – имели право носить исключительно самураи.

84

Под «поясом» имеется в виду шнурок, которым удерживался широкий оби.

85

На момент написания книги. Период Мэйдзи закончился в 1912 г.

86

Новые произведения средневековой японской литературы и их новые редакции открываются и в наши дни.

87

Микадо – император (яп.).

88

К сожалению, в процессе были утрачены многие постулаты японской медицины.

89

Видимо, имеются в виду запреты эпохи Мэйдзи на эротику в изобразительном искусстве.

90

Chefs-d’oeuvre – шедевры (фр.). – Прим. пер.

91

Fin-de-ciecle – конец века (фр.). – Прим. пер.

92

Chiaro-oscuro – светотень (итал.). – Прим. пер.

93

Имеются в виду художники т. н. «барбизонской школы» – Примеч. ред.

94

Имеется в виду привычка древних и средневековых японцев укрываться не одеялами, а кимоно, в данном случае – зимним, простеганным ватой.

95

Видимо, имеется в виду Будда.

Content

Какудзо Окакура
Книга чая

Книга чая

I. Чашка для человечества

II. Школы чая

III. Даосизм и дзэн-буддизм

IV. Чайные комнаты и домики

V. Восприятие искусства

VI. Цветы

VII. Мастера чайных церемоний

Идеалы востока: дух японского искусства

Линия идеалов

Искусство примитивизма в Японии

Конфуцианство – Северный Китай

Лаоизм и даосизм – Южный Китай

Буддизм и индийское искусство

Период Асука. 500–700 гг. н. э

Период Нара. 700–800 гг. н. э

Период Хэйан. 800–900 гг. н. э

Период Фудзивара. 900–1200 гг

Период Камакура. 1200–1400 гг

Период Асикага. 1400–1600 гг

Периоды Тоётоми и Ранний Токугава. 1600–1700 гг

Период Поздний Токугава. 1700–1850 гг

Период Мэйдзи. 1850 г. – наши дни

Перспективы

Примечания