Мария Цура

Проклятая амфора

Лиле Салимовой – другу, о котором можно только мечтать

Из всех богов лишь Смерть к дарам

бесчувственна:

Ее ни возлияньями, ни жертвами

Не умолить, ни алтарем, ни песнями, -

Пред ней одной бессильно убеждение.

(Эсхил «Ниоба»)

Глава 1. Старик и смерть

Слуги разошлись, оставив непотушенной масляную лампу, скромно чадившую на столике у кровати. Старик расслабился: все вечерние ритуалы – припарки, компрессы, прием лекарств – исполнены. Теперь можно перестать стенать и изображать муки – зрителей больше нет. Его забавляла показная забота рабов и многочисленных родственников. В глазах последних то и дело мелькала робкая надежда, что он вот-вот отдаст концы и оставит их распоряжаться своим огромным состоянием.

Заметив такой взгляд, пожилой мужчина испускал болезненный вздох, хватался за сердце, а потом заявлял: «Ох, думал, что умру, но отпустило» и с затаенной радостью наблюдал, как сладостное предвкушение гаснет и уступает место разочарованию.

На столике стояло также блюдо с орехово-фруктовым пирогом и скифос^1 с ослиным молоком. За ужином он уверял, что ему кусок в горло не лезет, но теперь аппетит проснулся, и желудок потребовал пищи. Старик ненадолго заколебался: съесть и поставить под сомнение безупречный спектакль под названием «Страдающий» или потерпеть, а утром украдкой стащить что-нибудь из кладовой?

Он решил отвлечься, достал из сундука письмо, на которое еще не успел ответить, и принялся перечитывать:

«Мегакл шлет Финею привет и пожелания здоровья. Дорогой дядюшка, сестра написала мне о твоем недуге, я хотел бы оказаться рядом поскорее, но мой корабль задержался, и я прибыл в Египет с опозданием на четыре дня. До Аполлонополя^2 предстоит идти еще неделю пешком, но я надеюсь, что к тому времени застану тебя уже поправившимся…».

Несколько столбцов текста с заверениями в любви и преданности старик пропустил, насмешливо фыркнув.

– Слетаются, стервятники, – проворчал он и отбросил папирус. – Хотя Мегакл всегда был глуп и не слишком жаден до денег. Этот, пожалуй, и впрямь волнуется обо мне.

Пирог продолжал манить поджаристыми хрустящими боками и ароматной начинкой. «Скажу, что его стащила кошка, – подумал Финей и в один присест расправился с ломтиком, запив его молоком.

В комнате царила духота. Старик поднялся и открыл окно, занавешенное плотным гобеленом, чтобы днем солнце не беспокоило его чувствительные глаза. Ночь принесла прохладу и легкий ветерок, однако, дышать с каждой минутой становилось все труднее. Финей жадно схватил ртом воздух, но и это не помогло. В ушах зашумело, как при приближающемся обмороке.

Падая на кровать, он заметил на самом большом сундуке среди коллекции расписных сосудов незнакомую амфору^3, изображающую проклятие Ниобы^4. Артемида и Аполлон тянулись за новыми стрелами, у их ног валялись поверженные, истекающие кровью дети разного возраста.

– Откуда… это… здесь? – прохрипел старик, и его глаза закатились.

Глава 2. Сплетни

Дианта сидела в саду, под фиговым деревом, и нетерпеливо вглядывалась в дорожку, ведущую к воротам. Она сломала ногу, и пока не могла передвигаться самостоятельно, что сильно ее раздражало и осложняло жизнь. Так не хватало свежих новостей! Инах, ее супруг, день деньской просиживал в трапезе^5, подсчитывая собранные налоги, и совершенно не интересовался городскими событиями.

Минуты текли медленно, вишни в сиропе, которые она рассеянно отправляла в рот, заканчивались, и Дианта уже не знала, чем себя занять, когда увидела, наконец, девушку в короткой тунике с корзиной на плече.

– О, боги, Аруру, ты решила меня извести? Где тебя носило?

– Не сердись, госпожа, я нашла травы и масла для притираний, как ты просила, и поболтала на рынке с другой сирийской рабыней, она служила у Эдии, а потом ее купил старик Финей.

– Ну и?

Глаза девушки излучали одновременно страх и интерес.

– Так вот, она рассказала мне очень странную историю. Ее старая хозяйка за день до смерти приказала убрать и проветрить спальню. Моя подруга так и сделала: вытерла пыль с сундуков, встряхнула вещи, подмела пол и вымыла все вазы. Там появилась одна лишняя, которой раньше не было – амфора с черными рисунками.

– И что?

– А на следующий день Эдия умерла, и тот лишний сосуд тоже исчез.

– Наверное, стащил кто-то из ее внуков, – пожала плечами Дианта.

– Это еще не все, – победоносно добавила Аруру. – Финей скончался вчера, и моя подруга нашла в его спальне ту же амфору, а к обеду она испарилась!

– Мало ли похожей посуды? И вороватых родственников.

– Я тоже так подумала, но потом у рыбных рядов встретила раба покойного держателя общественных бань. Его господин свалился с крыши полгода назад. За день до этого в комнате тоже появилась незнакомая амфора и, кажется, напугала хозяина. Он бормотал что-то о проклятии Ниобы и пытался дознаться, кто принес сосуд в дом.

Дианта подалась вперед. Конечно, верить сплетням невольников нельзя, но ведь история и правда прелюбопытнейшая! Она задумчиво побарабанила пальцами по подлокотнику кресла, стараясь припомнить имена всех, кто ушел в царство Аида 6 за последний год, а потом послала Аруру по этим адресам. К счастью, повод для визита нашелся быстро – весь город заказывал у Дианты притирания: лечебные и косметические. Она научилась готовить их еще в детстве, по рецептам бабушки, и теперь радовалась, что у нее есть хоть какое-то занятие, пока муж пропадает на работе.

Вечером вернулся Инах с уставшим и кислым лицом. Он рассеянно поцеловал жену и спросил, когда подадут обед, даже не заметив, что ее щеки пылают, а здоровая нога подергивается, словно готова пуститься в пляс.

– Я сегодня такое узнала!

– Угу, – механически отозвался муж, уплетая печеную тыкву со специями.

Дианта употребила все свое красноречие, пересказывая эпопею с сосудом, но Инах и бровью не повел.

– Ерунда, моя дорогая, рабы слишком суеверны.

– Без сомнения, но я провела кое-какие изыскания и выяснила, что шесть покойников в нашем городе перед смертью видели неизвестно откуда взявшуюся чернофигурную амфору, иллюстрирующую избиение детей Ниобы. А первым ее владельцем был покойный стратег, чьи жена и ребенок погибли таинственным образом. Как ты помнишь, он тронулся умом и покончил с собой. И он же обвинял во всем амфору, которую купил в Афинах.

– Ты сама только что сказала – он сошел с ума. Бродил по городу и бормотал строки из поэмы Эсхила^7.

– «На дом ее все беды стали бурею, и вот – исход, вам явленный воочию^8», – пробормотала Дианта и передернула плечами. – А ведь он считался сильным и здравомыслящим человеком. Ну, что ты намерен предпринять?

– Я? – от изумления Инах выронил кусок лепешки, чем немедленно воспользовалась собака, вертевшаяся у его ног.

– Конечно! Надо же что-то делать! Обратиться к жрецам храма Аполлона, например. Пусть читают молитвы, приносят жертвы и просят снять проклятие. Только представь, скольких еще может уничтожить эта злосчастная амфора!

– У тебя слишком богатое воображение.

– Зато ты его напрочь лишен! – воскликнула в запале жена. – У тебя в голове одни цифры. Прикажу рабам отнести меня в носилках на похороны Финея, поговорю с его детьми.

– Ну, моя дорогая, это опасно, – трапезит нежно обнял супругу. – Ты рискуешь остаться хромой, если продолжишь пренебрегать рекомендациями лекаря. Лучше я завтра куплю тот браслет, который ты присмотрела в ювелирной лавке, чтобы немного тебя подбодрить.

– Хорошо, – ответила Дианта, но сдаваться не собиралась.

Глава 3. Опоздавший

С утра в доме Финея началась церемония прощания с хозяином. Соседи, друзья и знакомые подходили к телу покойного и произносили несколько добрых слов, а иногда просто рыдали и били себя в грудь, как велели обычаи того времени.

Мегакл прибыл в город как раз в день похорон. Известие его ошеломило. Дядюшка Финей – ворчливый и язвительный, но в то же время ласковый, умный и самый любимый – внезапно умер. Его холодные руки покоились на животе, а лицо, обычно насмешливое, стало непроницаемым и каким-то торжественным, как египетская скульптура.

Племянник уронил сверток с подарком – он привез дяде комедию Тита Плавта 9 «Хвастливый воин», и представлял, как они прочтут ее вместе и от души посмеются. Теперь же свиток выглядел нелепым, неуместным и никому не нужным. Глаза защипало от слез. Оставаться рядом с покойным не было никаких сил, и Мегакл вышел сначала в сад, а потом и в город – бесцельно побродить по улицам.

Ноги сами принесли его на рыночную площадь. Выкрики торговцев, шум, споры и толкотня немного отвлекали от грустных мыслей.

– Эй, молодой человек! Светловолосый в дорожном плаще! – крикнул женский голос ему в спину. – Прости, забыла твое имя, но ты ведь родственник Финея?

Мегакл обернулся. Его звала Дианта – жена трапезита и известнейшая городская сплетница. Она настойчиво махала ему рукой из закрытых носилок.

– Я его племянник. Могу чем-то помочь?

– Как вырос, ну надо же! – восхитилась она, разглядывая его. – Красавец, настоящий красавец! О чем это я? Ах, да, сочувствую твоей утрате. И хочу кое-что рассказать, только не думай, что я выжила из ума.

Предупреждение оказалось не лишним, потому что, услышав историю об амфоре-убийце, Мегакл и впрямь решил, что женщина слегка чокнулась. Но потом он поразмыслил и признал – смерть дядюшки вызывает вопросы. Да, Финей постоянно жаловался то на сердце, то на желудок, но при этом с аппетитом ел, совершал, когда хотел, длительные прогулки и ни разу не чихнул, пока все домочадцы валялись в горячке и беспрерывно кашляли. К тому же, лекарь заявил, что смерть наступила от удушья, хотя на шее нет никаких следов от веревки или пальцев.

– Надо что-то делать! – заявила женщина, хватая его за руку. – И немедленно!

– Мне нужно все обдумать, – ответил Мегакл, мягко отстраняясь. – Сегодня я ничего не соображаю.

– Да уж, вижу. Не похоже, что дети Финея скорбят о нем так же искренне, как ты. Ника изо всех сил держит на лице маску горя, но радость все равно сквозь нее прорывается, а Беот и вовсе не скрывает облегчения.

– Конечно же, они очень расстроены! – заступился за двоюродных брата и сестру Мегакл. – Но на них лежит ответственность за организацию похорон, они вынуждены отвлекаться от своего несчастья и следить, чтобы дядю проводили достойно и с почетом. Извини, но мне тоже пора возвращаться. Наверное, церемония прощания уже закончилась.

Женщина кивнула и задернула занавески носилок. Мужчина развернулся и застыл, увидев рядом со знакомым лавочником девушку неземной красоты. Высокая брюнетка с длинными волосами и обжигающе-ледяными голубыми глазами требовала вернуть ей деньги за испорченный товар.

– Ты продал нам плохо сшитый бурдюк, – ровным и опасным тоном говорила она. – Вода из него льется фонтаном. Если не хочешь, чтобы я проделала столько же дырок в твоей голове, поменяй его или отдай мне две драхмы.

– Я всегда слежу за качеством, – отбивался торговец. – Откуда мне знать, может, ты его и проколола!

Девушка медленно потянулась к рукоятке кинжала. Только сейчас Мегакл заметил на ней кожаную кирасу и свободные синие штаны с маленькими серебряными фибулами^10 на внешней стороне ноги. Обуто неземное видение в военные римские сапоги-калиги, а за спиной держит короткий меч-гладиус.

– Верни деньги госпоже, – приказал лавочнику мужчина.

– Мегакл! Как я рад тебя видеть! То есть, это очень грустно, учитывая обстоятельства, но…

– Я тоже рад. Но удивлен, что такой честный человек, как ты, готов поступиться добрым именем ради двух серебряных монет.

Торговец стушевался и протянул деньги девушке. Мегакл ей улыбнулся, но в ответ получил холодный взгляд.

– Я сама способна отстоять свои интересы.

– Извини, – мужчина поднял руки. – Я не хотел тебя обидеть. Вообще-то я не имею привычки лезть в чужие дела, но смерть дяди выбила меня из колеи.

Голубые глаза оттаяли, девушка протянула ладонь для рукопожатия.

– Ксантия, – назвалась она. – А это моя подруга Глафира.

Из-за ее спины выглянула рыжая девчушка лет шестнадцати, со взбитыми наверх кудряшками и курносым носом. На плече у нее болталась увесистая сумка лекаря, а в кулаке она сжимала поводья черного осла с наглой мордой.

– Финей – твой дядя? – спросила брюнетка. – Мы слышали о нем. Сочувствую.

– А мне показалось, что вы не местные, – заметил Мегакл.

– Так и есть, – выступила вперед рыженькая. – Но мы остановились в гостинице, которую содержит сестра врача. Он пришел к ней утром ужасно мрачный и рассказал, что не успел спасти пациента.

– Он не единственный, кто не успел, – горестно вздохнул мужчина. – Я спешил сюда из Афин в надежде обнять дядю, представлял, как он обрадуется моему подарку. И опоздал. Может, если бы я пересел на другой корабль, да не поскупился на перемену лошадей, то приехал бы раньше и предотвратил его смерть.

– Каким образом? – выгнула красивую бровь Ксантия.

– Ну не знаю, – мужчина раздосадовано сжал ладонями виски. – Может, он испугался той амфоры, и сердце не выдержало? Будь я рядом, успокоил бы его.

– Какой амфоры? – прищурилась Глафира. – Случайно не той, на которой сцена с убийством детей Ниобы? Наша хозяйка только о ней и говорит. Вроде бы, сосуд предвещает скорую кончину, появляясь в спальне обреченного.

– Чушь, – отмела Ксантия.

– Да… – рассеянно согласился Мегакл. – Вот только ее видели в шести разных домах. И каждый раз там кто-то умирал.

– Не верю я в проклятия, – твердо заявила рыженькая. – Тут что-то нечисто.

– Мы все выясним, – безапелляционно заявила брюнетка и утешающе похлопала его по плечу.

Глава 4. Неотправленное письмо

Глафира шлет Никандру привет. Дорогой учитель! Прости, что начинаю письмо не с вопросов о твоем здоровье и благополучии, а с жалоб и просьб. Я попала в затруднительную ситуацию. Ты, без сомнения, помнишь таинственного незнакомца, который спас меня в младенчестве и привез к бабушке. Так вот, нам удалось встретиться и поговорить. Как выяснилось, не только я обязана ему – он вернул Ксантию к жизни, потому что очень любил ее. Опасаясь, что она вспомнит о прошлом, он попросил меня ничего не рассказывать. К моему стыду, я согласилась^11.

Но, пока я не пала в твоих глазах еще ниже, попробую оправдаться трудностью выбора. Прежние друзья и семья Ксантии предали ее. Обстоятельства столь печальны, что я не рискнула бы напоминать ей о таком. Тем не менее, скрывать от человека правду – подло. Что мне делать? Уповаю на твою мудрость, ибо я истощена и сломлена бесконечными терзаниями.

Надеюсь, ты и твоя милая супруга пребываете в добром здравии.

Глафира перечитала письмо несколько раз. Ожидала, что оно растянется на весь свиток, но папирус исписан лишь на четверть. С ней всегда так: буря эмоций, вихрь чувств и поток мыслей в итоге облекаются в сухой, сжатый, короткий текст. Поймет ли ее учитель? Что ответит? Скорее всего, отругает самыми отборными словами, и кто скажет, что он не прав? А если она сама понимает, что поступает неверно, то зачем пытается переложить ответственность с себя на Никандра? Что мешает ей пойти и прямо сейчас признаться во всем подруге?

Скрипнула дверь. Глафира молниеносным движением смахнула со стола палетку, и чернила из сажи залили папирус, поглощая слова, которые она с таким трудом подбирала.

– Я напугала тебя? – спросила Ксантия. – Ты какая-то нервная в последнее время. Что случилось?

– Ничего, – ответила девушка, лихорадочно соображая, чем объяснить свое поведение. – Помнишь тот день, когда мы с Солонием пошли в театр, и он отравился?

– Да.

– При мне не было сумки с лекарствами. Я оставила ее и ушла. Моя беспечность едва не стоила ему жизни.

– Такое может случиться с каждым, – пожала плечами Ксантия.

– Но не с тобой. Ты никогда не забываешь оружие.

– Сделай себе маленький футляр для самых необходимых инструментов и микстур, заверни его в пояс и носи, – предложила Ксантия. – И прекрати думать о том, чего не произошло. Ты спасла двоих человек, и я тобой очень горжусь.

От ее мягкого, утешающего голоса Глафире стало еще хуже, она почувствовала, как краска стыда вспыхивает на ее лице. Но Ксантия столь неожиданно переменила тему, что голос совести ненадолго замолчал, уступая место крайнему изумлению.

– Как тебе Мегакл?

– Ну… э-э-э… очень милый.

– И симпатичный, – взгляд брюнетки, обычно такой сосредоточенный и холодный, стал почти мечтательным. Глафира разинула рот. До сегодняшнего вечера она ни разу не слышала от подруги таких комплиментов в адрес мужчины. Все, кого они встречали, как-то не дотягивали до Ксантии ни по уму, ни по силе.

– Он тебе нравится?

– Пока не знаю. Мы собираемся покататься на лодке.

– Сегодня?

– Ну да.

– Но он же только похоронил дядю! Наверное, это не очень прилично и…

– Мы не собираемся распевать счастливые песни. Просто поговорим.

– Уже холодает, а на реке вы и вовсе замерзнете, – выдала Глафира, понимая, что нет ни одного человека в мире, которого непогода удержала бы от свидания.

– Возьму твой гиматий^12, ты же не против?

– Я? Нет, конечно, нет.

– Вот и отлично. Постараюсь вернуться пораньше. Не скучай.

Ксантия легко поднялась со складного стула, прихватила шерстяную накидку и вышла из комнаты.

– О боги! Что делать? – прошептала Глафира, вскочила и заметалась из угла в угол.

Глава 5. Если бы осел мог говорить

Черный ослик сладко спал в конюшне. Ему снился дивный сон: как он бежит по зеленому лугу, солнышко ласково пригревает, а впереди – целая горка сочных арбузных ломтиков. Он потянулся к ним, но тут чья-то рука легла на его шею.

– Аристофан, ты спишь?

Ослик нехотя приоткрыл один глаз и увидел Глафиру. Ну вот, сейчас его заставят оторваться от прекрасных грез, встать и ехать куда-нибудь – спасать очередного недотепу, впутавшегося в неприятности.

– Аристофан, у нас большие проблемы!

Вот уж новость! Да с тех пор, как его купила рыжая девица, он только это и слышит. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что она души в нем не чает. Предыдущие хозяева только и мечтали поскорее его продать, а последний и вовсе пригрозил живодерней, если он не потащит мешки, набитые посудой.

– Помнишь светловолосого мужчину, которого мы встретили на рынке? Кажется, Ксантии он понравился.

Ослик с облегчением выдохнул. Слава Пану^13, ничего серьезного не случилось, и он может еще полежать на уютной подстилке. Люди вечно делают из мухи слона. Если бы Аристофан умел писать, то давно составил бы трактат о человеческой глупости.

– Проблема в том, что Ксантию любит Владыка мечей – он вернул ее из мира мертвых.

Его-то ослик прекрасно знал. Зловещая фигура в темном плаще, мужчина с равнодушными глазами. Он спас Глафиру и Аристофана, когда их чуть не убил раб-нубиец, подосланный жрицей.

– Их отношениям много лет, но она ничего не помнит, а я ей не сказала. Смерть помешала им объясниться, а теперь еще встрял этот Мегакл, чтоб ему вечно бродить по Асфоделиевым полям^14! И чем он ее привлек? Да, он ничего на вид, даже почти красивый, но какой-то слишком правильный. Не вызывает доверия.

Аристофан фыркнул. Так вот, в чем дело. Хозяйку растрогала неоконченная история любви Ксантии и Владыки мечей. Она рассчитывала на счастливую развязку, но тут появился светловолосый очаровашка и все испортил.

– И это не единственное, что меня беспокоит. Владыка мечей убивал и за меньшее. Вспомни Аменемхета, Горана, актеров гермопольского театра. Мегакл обречен, если у них с Ксантией вспыхнет роман. И что делать?

Ослик даже поперхнулся кусочком яблока. Как «что делать»? Не мешать, конечно! Раз светловолосый тип – жуткая заноза, так пусть его прикончат, и вопрос закрыт. Не велика потеря.

– Мы должны найти Владыку мечей, и все ему рассказать. Пусть поговорит с Ксантией, хватит тянуть время.

Мы?! Уши ослика подпрыгнули вверх, как у зайца, почуявшего опасность. Он помнил, с какой легкостью мужчина с равнодушными глазами перерезал горло здоровяку-нубийцу, а Глафира предлагает заявиться к нему и сообщить, что какой-то тип крадет его возлюбленную!

Ах, если бы Аристофан умел говорить! Он объяснил бы своей милой, но скудоумной хозяйке, какую глупость она затеяла, и посоветовал бы никогда не совать нос в чужие дела. Но ослы не владеют речью, поэтому он лишь печально вздохнул и покорился судьбе.

Глава 6. Сквозь годы и бедствия

Глафира понятия не имела, где искать Владыку мечей. Всякий раз он появлялся сам, словно из ниоткуда. Она всю ночь не сомкнула глаз, пытаясь что-нибудь придумать, и слышала, как Ксантия вернулась в гостиницу перед рассветом. Видимо, свидание прошло удачно, потому что она тут же уснула.

С первыми лучами солнца Глафира осторожно поднялась, моля богов, чтобы старая кровать не скрипнула от перемены положения тела, оделась и прокралась к двери.

– Я иду за покупками, – сообщила она хозяйке гостиницы. – Если моя подруга спросит, куда я подевалась, скажи ей, что у меня закончился спен^15 для приготовления обезболивающего.

– Позавтракаешь? Я уже испекла хлеб, а рабыня подоила корову.

– Нет, я пока не хочу есть.

Глафира забрала ослика, и они побрели за городские ворота, мимо полей, к безлюдным зарослям в долине Нила. Продираясь сквозь высокую папирусную осоку, девушка подумала, что она скорее наткнется здесь на змею или крокодила, чем на Владыку мечей. В конце концов, она нашла небольшую полянку и уселась на пригорок. Аристофан укоризненно посмотрел на нее, словно собирался спросить: «Ну и что дальше?».

– Не знаю, слышишь ты меня или нет, но нам нужно поговорить, – сказала она в пустоту. Кажется, ей вняли только птицы, заоравшие на разные лады и разлетевшиеся в стороны при звуках ее голоса. Гладкая поверхность воды заколебалась и из нее высунулась голова бегемота, но тут же скрылась.

– Странные места ты выбираешь для встреч, – раздалось за спиной.

Глафира обернулась и увидела красивого брюнета с курчавыми волосами до плеч, короткой бородкой и серьгой в левом ухе в виде анха или змейки. Одет он был в анаксариды и черную кожаную кирасу из множества чешуек. От него веяло холодом, внушающим страх, но девушка не боялась – этот человек трижды спас ей жизнь.

– Я пообещала, что не расскажу Ксантии о нашем разговоре.

– А теперь передумала? – на бездушном лице мелькнула тень насмешливой улыбки.

– Нет, но ты должен сделать это сам. Я чувствовала, что добром наша скрытность не кончится, и оказалась права.

– Ты разочаровываешь меня, девочка. Я слишком высоко оценивал твой ум. Мне нужно полгода, не меньше, и потом я поговорю с Ксантией.

– Хорошо. Раз ты значительно превосходишь меня в сообразительности, значит, заранее предусмотрел любые последствия, так? – теперь ирония звучала в ее реплике. – А тебе не приходило в голову, что она может… ну, например, влюбиться? И ты останешься ни с чем.

Карие глаза Владыки мечей потемнели еще больше, в них точно разверзлась бездна.

– Что? В кого? В одного из никчемных людишек? Назови мне его имя!

Глафира сжалась в комок. Она поняла, что предотвратить убийство не удастся. Ослик спрятался за нее и притих. Внезапно со стороны зарослей красного гибискуса донеслось четыре коротких, сухих хлопка.

– Потрясающе. Я должна была сразу догадаться, кто мне так удружил, – Ксантия стояла посреди полянки, сложив руки на груди. Она хотела добавить еще что-то, но слово так и застыло на губах. Брюнетка недоумевающе нахмурилась и уставилась на Владыку мечей. Он разразился заливистым смехом.

– Это самая интересная часть. Нет больше ни наших прежних имен, ни репутации. Я отдал их, чтобы исправить положение после той нелепой выходки. Ты позволила жалким ничтожествам казнить тебя. Пришлось пожертвовать всем, что у меня было, в обмен на твою жизнь.

– Надеюсь, ты не ждешь от меня благодарности?

– Конечно, нет.

Наступила тишина. Глафира, ощущая бешеный стук собственного сердца, переводила взгляд с одной на другого. Они замерли, их лица окаменели и не выражали ничего: ни радости, ни гнева.

– Н-ну, раз мы уже здесь, почему бы вам не поговорить? – промямлила она.

Воздух рассекли клинки, одновременно выхваченные из ножен. Они наносили одинаковые удары, ни в чем не уступая друг другу. Это походило на заранее отрепетированный танец: смертоносный и притягательный. Ксантия сделала выпад вперед, Владыка мечей уклонился и попытался подставить подножку, но девушка вспорхнула вверх и сшибла его на землю.

– Ты не потеряла хватку, – отметил он одобрительно, ловким движением выбил меч из ее руки и потянул на себя.

Ксантия упала, но не позволила противнику перевернуться, уселась ему на грудь и схватила за горло.

– Я не могу убить тебя, – прошипела она. – И сожалею об этом. Ты лишил меня семьи и друзей, вмешался в мою судьбу, и даже смерть тебя не остановила. Почему ты не оставил меня в покое, а?

Она надавила сильнее, буквально впившись пальцами в его кожу. Взгляд ее был полон злости и боли.

– Потому что я прожил тысячи лет, – прохрипел он в ответ. – Бессмысленных, пустых лет. А потом появилась ты, и все изменила. Я не мог тебя отпустить.

– Ты, как всегда, думаешь только о себе.

Она встала, подняла меч и вложила его в ножны. Глафира застыла на месте, прижав ладони к груди, и тихо заплакала.

Глава 7. О любви

– Поверить не могу, что он посмел так со мной поступить! – Ксантия расхаживала по комнате, как тигр в клетке. – Нет, это вполне в его духе, но чтобы преследовать душу после смерти, надо перешагнуть последнюю черту.

Глафира сидела за столом и яростно скребла ножом ивовую ветку, собирая кору, из которой делала отвар от жара.

– И что тут плохого? – спросила она звенящим от слез голосом.

– Ты не понимаешь?! Ты все еще на его стороне?

– Да, – девушка откинула с бледного лба рыжую прядку, выбившуюся из-под шарфа. – Потому что он спас меня. И тебя, кстати.

– Я его не просила!

– Иногда надо смотреть правде в глаза. Я бы тоже хотела, чтобы мои родители были рядом. Но они бросили меня, и если бы не Владыка мечей, я погибла бы в огне, а мои кости обглодали бы бродячие собаки. Твои родные и друзья не лучше: они предпочли забыть тебя. И ты это знаешь. Мне все равно, кто он: добро или зло. Я всегда буду ему благодарна.

Ксантия внимательно посмотрела на подругу, неловко орудующую неудобным ножом, ее лицо смягчилось.

– Выходит, ты соврала о свидании, чтобы выманить Владыку мечей и заставить его признаться? – щеки Глафиры пылали, нож застрял в плотной древесине, и она безуспешно дергала его за ручку. – Тебе было все известно еще там, в храме Гора? Ты вспомнила свою прошлую жизнь.

– Да.

– И друзей?

– Да.

– Они не любили тебя по-настоящему, верно?

– Я поняла это только когда умерла, – Ксантия горько усмехнулась. – Но я и не заслуживала любви, я была плохим человеком.

– А разве ее можно заслужить?

– Наверное, нет. Прости меня, ладно? За сцену, что я устроила. Выглядело так, будто я больше дорожу прошлым и совсем не ценю тебя. Хотя на самом деле ты мое благословение. Первое за обе жизни. Ты мне как сестра.

Ксантия обняла подругу за плечи. Глафира бросила нож и уткнулась лицом в ее шею, всхлипывая, как ребенок.

– Если тебе интересно, то я вчера действительно виделась с Мегаклом. Но мы говорили о таинственных смертях. Я попросила его поискать амфору, вызвавшую переполох, и зайти к нам после обеда.

Глава 8. Амфора с дурной репутацией

Хозяйка гостиницы, в которой остановились Ксантия и Глафира, была пожилой вдовой. Ее покойный муж наделал долгов и умер, не оставив ей никакого дохода. В распоряжение женщины отошел только большой дом и часть сада. Чтобы как-то свести концы с концами, она открыла гостиницу, точнее, просто сдавала комнаты путешественникам. В основном, она принимала семейные пары с детьми или стариков. Одинокие мужчины вселяли в нее ужас: мало того, что они съедали непомерное количество продуктов, так еще вели себя отвратительно: требовали вина, являлись под утро, затевали драки и пугали рабов.

Поэтому, увидев на пороге молодого человека, пришедшего навестить двух приличных с виду незамужних девушек, вдова разозлилась и отказалась впускать его.

– Ты, наверное, не узнаешь меня, Галия?

Женщина подслеповато прищурилась и всплеснула руками.

– Мегакл! Ты вернулся! Как учеба?

– Я уж давно ее закончил, – усмехнулся мужчина. – Работал в Афинах архитектором, да только там теперь почти ничего не строят.

– Проклятые римляне! – тут же отреагировала Галия. – Влезли на чужую землю и тянут из людей жилы. Так одна из девушек, что живут у меня, твоя невеста? И которая? Между нами говоря, они обе слишком суровые и чересчур много знают. Хотя, рыженькая помягче, из нее еще может получиться хорошая жена.

Мегакл рассмеялся, представив лицо Глафиры, если бы она услышала такой комплимент. Бедная старушка Галия, ей и невдомек, какая удача – жениться на женщине, с которой можно поговорить о философии, книгах, театре, математике или музыке.

– Вообще-то я заглянул по делу. Дядя Глафиры богат, он собирается строить виллу в Арсиное^16, а я был бы рад получить работу.

– Ах, вот как! Ну проходи же! Поднимись по лестнице – они занимают вторую комнату справа. Только обязательно постучи и спроси разрешения – вдруг они не одеты.

Мегакл, подавив улыбку, поклялся исполнить наставление в точности и быстро преодолел двадцать высоких ступенек. Вопреки опасениям хозяйки, девушки и не думали переодеваться или вкушать послеобеденный сон. Глафира корпела над каким-то свитком, Ксантия полировала и без того идеально блестевший меч.

– Приветствую! Амфору мне найти не удалось, но я выяснил про нее все, что смог.

– Садись и рассказывай, – Ксантия толкнула к нему табурет на трех ножках.

– Два года назад стратегом нашего нома был Ипполит. Молодой, честный, добродушный и ответственный чиновник. Горожане и крестьяне его обожали, даже мой покойный дядюшка относился к нему с уважением. Ипполит предпринял короткое путешествие в Афины – там мы с ним и встретились, он передал мне письма от родных и друзей. Потом он вернулся и привез домой чернофигурную амфору «Избиение Ниобид». Ее поставили в большом зале на первом этаже, но через две недели она оказалась в спальне, которую занимала жена стратега и новорожденный сын. А на утро сосуд бесследно исчез, женщину и малыша нашли мертвыми с признаками удушья. Ипполит сошел с ума. Он ходил по городу и ругал себя, говорил, что его предупреждали – амфора проклята, но он только посмеялся и все равно ее купил.

– И кем же она проклята? – заинтересовалась Глафира.

– Очевидно, предыдущим хозяином. Стратег приобрел ее на торгах, где выставлялось имущество должников. Судьба самого Ипполита повторилась почти в точности: он покончил с собой, а его собственность раскупили, потому что наследников не осталось.

Глафира обмакнула каламос^17 в чернила и что-то торопливо записала. Мегакл подождал, пока она закончит, и продолжил:

– Следующей жертвой стал Гелеон – держатель общественных бань. Вечером он заметил ту самую амфору, всполошился и потребовал ответа у рабов: кто из них притащил ее домой. Но они ничего об этом не знали или врали. А ночью Гелеон сорвался с крыши – он спал там в жаркую погоду. Лекарь сказал, что покойного убил приступ удушья.

– Кому досталось имущество? – деловито уточнила Ксантия.

– Его сыну. Весть о гибели отца застала его на пути в Каппадокию.

– Еще один богач, – отметила Глафира.

– За ним последовала старушка Эдия – сварливая вдова судьи Аполлонопольской дикастерии^18. У нее денег было не слишком много, зато имелась большая вилла, виноградник и золотые украшения. Она велела рабыням убрать дом, одна из них увидела амфору, но не придала этому значения. Под утро старушка отправилась к Харону^19 – задохнулась безо всякого воздействия извне. Ей наследовали внуки.

Глафира сделала очередную пометку на папирусе. Ксантия, казалось, слушала рассеянно, уделяя куда большее внимание мечу, но это была лишь видимость.

– Одну из рабынь Эдии продали моему дядюшке. Она и обнаружила после его смерти чернофигурную амфору в спальне, на большом сундуке. Сосуд исчез.

– А имущество перейдет к детям Финея, – закончила за него Ксантия.

– Верно.

– Нехорошая история, – покачала головой Глафира. – Жаль, что нельзя увидеть трупы, но удовольствуемся описанием лекаря. Он говорил о ранках в носу, лопнувших сосудах в глазах и посинении лица.

– Верно, – подхватил Мегакл. – Моя двоюродная сестра нанесла толстый слой церуссы^20, чтобы скрыть синие пятна, когда обряжала дядю перед похоронами.

– Есть яды, парализующие дыхание, – продолжила Глафира. – Но если всех этих людей вульгарно отравили, то к чему спектакль с амфорой? Ее ведь надо незаметно поставить, потом унести.

– Зато проклятие отвлекает от мыслей об убийстве, – не согласился мужчина. – Люди суеверны.

– Хорошо… – пробормотала девушка, побарабанив пальцами по столу. – Предположим, постарались тут вовсе не Ниоба и не первый владелец сосуда, а любящие родственники покойных. Но тогда это настоящий заговор: яд одинаковый, ритуал с появлением и исчезновением амфоры – тоже. Представим, что какой-нибудь запутавшийся в долгах внук решил избавиться от деда и подсыпал ему отравы. У него все получилось, он живет припеваючи – никаких проблем с полицией нома. Станет такой человек делиться своей тайной? Я думаю, нет.

– Лекарь спрашивал, что дядя ел и пил, – уточнил Мегакл. – И проверил остатки ужина: маленький кусочек пирога и несколько капель ослиного молока. Там не было яда.

– Обратите внимание на одну вещь, – подала голос Ксантия. – Слухи о проклятой амфоре появились недавно, да и то с легкой руки какой-то городской сплетницы, сумевшей сопоставить факты. До этого умерли шесть человек. Если на посудину хотели взвалить вину за смерти, почему она исчезала так быстро? Со стороны убийцы было бы разумнее убедиться, что ее разглядели и как следует запомнили слуги и домочадцы.

– И? – Глафира сосредоточенно нахмурилась.

– Складывается впечатление, что убийца, кем бы он ни являлся, сам верит в силу сосуда, – пояснила брюнетка.

– Но травит настоящим ядом? – усмехнулась Глафира. – Не сходится.

– Он может и не знать про яд, – задумчиво ответила Ксантия.

Глава 9. Отчаяние

Пожилой, но довольно крепкий мужчина расхаживал по комнате, заложив руки за спину и сверкая грозным взглядом из-под кустистых бровей. Его сын стоял напротив и мял в руках шляпу, словно собирался изодрать ее в клочья.

– От тебя ни в чем нет толку! – заявил пожилой. – Мне самому приходится разъезжать по миру и заключать сделки, и это в моем-то возрасте! Но, даже оставляя тебя дома, я не могу быть уверенным, что ты не натворишь бед. Перед отплытием я просил купить у лекаря раствор и обработать им склад, не так ли? Я дважды напоминал об этом в письмах! И что я увидел, когда вернулся? На агаровом дереве завелись грибы! Бесценная древесина пропала, мы потеряли ее и должны вернуть деньги заказчику!

– Прости, – молодой наклонил голову, его пальцы еще яростнее вцепились в шляпу.

– Ха! Ты что, ребенок? Пообещаешь вести себя по-другому, и все исправится? Это я скажу тебе на смертном одре: «Прости, Главк, но у тебя нет наследства». А теперь убирайся отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели!

Юноша, бормоча извинения, попятился к двери, нащупал спиной ручку и выпал в коридор. Его лицо тут же преобразилось: разгладилась беспокойная морщинка на переносице, а губы растянулись в улыбке. Обман удался!

Месяц назад, как раз перед отъездом отца, Главк проиграл в кости две тысячи драхм. Он извелся, придумывая способ достать деньги, и, в конце концов, продал партию дорогого дерева другому крупному торговцу, а у него забрал пораженное грибковым паразитом. Молодой человек боялся, что управляющий, писец или кто-нибудь из рабов догадается, что произошло, и доложит хозяину. Но нет, все прошло гладко. Он свободен!

– Благодарю тебя, о, Гермес, покровитель воров, – прошептал юноша, чуть не подпрыгивая от радости. – Клянусь жизнью – больше никогда не стану играть.

Главк с аппетитом поел, выспался и с утра проснулся в великолепном настроении. Он решил сходить в общественную баню и немного размяться: помимо парных, массажа и услуг парикмахера, там были прекрасные спортивные площадки.

Новый хозяин бань хорошо знал Главка – они вместе учились. Поэтому, встретившись, юноши обнялись.

– Твое дело процветает, Загрей, – отметил гость, покупая у разносчика пиво. – При старике Гелеоне тут царила скука смертная.

– Отец придерживался старых порядков: ни тебе акробатов, ни музыкантов, ни танцев. Особенно в женском здании. Но, поверь мне, девушкам гораздо веселее принимать процедуры, когда их развлекают милые молодые люди, – он подмигнул. – Никогда не догадаешься, кто стал моей самой частой посетительницей.

– Кто же?

– Агенора.

– Эта столетняя черепаха? Врешь!

– Даже столетней черепахе нужно время от времени стряхнуть пыль со своего панциря.

Они расхохотались, хлопнув друг друга по спине в знак полнейшего понимания.

– Ну а ты чем занимаешься? – спросил, отсмеявшись, Загрей. – Вникаешь в семейное дело?

– Пытаюсь, хотя отец постоянно мною недоволен.

– Звучит знакомо. Мой старик тоже в меня не верил. И, посмотри, как он ошибался. Хочешь еще пива? Или сыграем? Что предпочитаешь: сенет, кости?

– Давай лучше побросаем мяч.

К полудню Главк вернулся домой и ощутил какое-то странное беспокойство. Ему словно чего-то не хватало, только он не мог понять, чего именно. Он ел и не наедался, пил и чувствовал жажду. Пальцы тревожно искали мелкие предметы и вертели их без остановки. Чтение начатого накануне трактата Цицерона^21 «О нахождении риторики» не успокаивало, для ответа на письма друзей не изыскивалось подходящих слов.

После заката он бродил по ночному городу, убеждая себя, что прогулка ему поможет, в то время, как ноги несли его в известном направлении – к капелее^22 на окраине. Это было одно из самых грязных и опасных заведений. Помещение кое-как освещали лампы, подвешенные к потолку, и светильники на ножках. Тесно прижатые друг к другу столы почти не оставляли места для прохода. За ними сидели подозрительные личности: пили, играли, бранились и дрались.

– Это ты, Счастливчик? – приветствовал его лысый здоровяк в мятой и оборванной кожаной кирасе, из-под которой торчал подол короткой серой туники. – Мы скучали по тебе.

Главк плюхнулся на лавку напротив него, проклиная себя за слабость. «Ты еще можешь уйти, – билась в голове мысль. – Пока не поздно». А язык уже соглашался сыграть.

– У меня шесть, – ухмыльнулся лысый, обнажая ряд почерневших зубов. – Твой черед.

Рука Главка сжала кости и привычным движением бросила их на столешницу.

– Один!

Через час он очнулся. Пелена исчезла, разум заработал четко, как мельница, из которой вытащили застрявшее зерно. Его со всех сторон окружали хищные оскаленные физиономии. «Капкан захлопнулся, – подумал Главк. – Сколько же я теперь должен?».

– Две мины 23серебра, – озвучил лысый. – Жду неделю. Ты ведь человек слова, Счастливчик? Не подведи меня.

Тяжелая рука легла на плечо юноши. На мгновение ему почудилось, что острые когти стервятника вцепились в кожу. Он судорожно сглотнул и кивнул.

– Еще вина? – предупредительно осведомился хозяин капелеи, держа наготове кратер^24 с дешевым местным пойлом из разных сортов винограда.

– Нет, мне пора.

Главк встал и побрел к выходу, спотыкаясь о лавки и вытянутые ноги пьяниц, валявшихся на полу. На улице стрекотали ночные насекомые, звездное небо было удивительно синим, сказочным, луна сияла серебристым светом. «Я вижу это в последний раз», – тоскливо заметил про себя юноша, возвращаясь домой. Требуемую сумму он не смог бы достать при всем желании: отец не даст, занять не у кого, заложить нечего – драгоценности, доставшиеся в наследство от матери, давно ушли на уплату предыдущих проигрышей.

Остается один выход – покончить с собой. Но так не хочется расставаться с миром, полным красоты! Если он умрет, то так и не узнает, чем закончился трактат Цицерона, не попробует булочек с тимьяном, которые превосходно печет их кухарка, не глотнет фалернского^25, не побегает с мячом.

Повезло же Загрею: его папаша увидел проклятую амфору и испустил дух с перепугу, оставив сына богатым. Может, заказать в гончарной лавке похожую да подложить своему старику в спальню? Маловероятно, что сработает. Отец Главка не склонен к истерике, он скорее выбросит сосуд за окно и забудет о нем. Хотя Гелеона тоже нельзя назвать трусом, а все-таки он погиб. Что же сказал лекарь? Разрыв сердца? Вроде нет… Что-то другое… Удушье! Значит, страх ни при чем, амфора действует как-то иначе. И где ее достать?

Глава 10. Избиение Ниобид

На следующий день, едва дождавшись утра, Главк поспешил в общественную баню. Он так нервничал, что не сразу сообразил, куда идти. Здание имело причудливую конструкцию: три независимых внутренних двора вели в мужское отделение, женское и для бедняков. Последним посещение частично оплачивалось из казны, а над входом красовалась выбитая на камне надпись: «Чистота спасает от болезней». Правда, неизвестно, кому предназначался призыв, если посетители, не способные уплатить три обола за парную, не умели читать.

Изучив лозунг трижды, Главк понял, что свернул не туда, обошел стену и уперся носом в ворота, у которых сидела женщина, принимающая деньги.

– Куда ты собрался, господин мой? – недовольно буркнула она, окинув взглядом его дорогой хитон и фиолетовый плащ с вышивкой. – На акробата или разносчика не похож.

– Я… мне… – растерялся Главк. – Заблудился.

– Тридцать шагов налево, – подсказала собеседница. – Больным вход за полцены, если только это не зараза.

Он и впрямь походил на больного: бледный, с трясущимися руками и спутанными волосами. Его лихорадило, стоило вспомнить о долге и прикосновении холодных, цепких пальцев лысого.

Один из охранников вызвался проводить Главка до мужского отделения. У ворот он крикнул:

– Эй, позови-ка лекаря.

– Не надо, я здоров, – пискнул Главк не своим голосом.

Его подхватили рабы, практически доволокли до лужайки, где тренировались борцы, и усадили рядом с большим бассейном. Он умылся и закрыл глаза, чтобы не свалиться в обморок.

– Друг мой! Что с тобой? – из-за колонны вышел Загрей. – Вчера ты был таким веселым!

Главк хотел заявить, что все в порядке, но вместо этого разразился слезами, бестолково бормоча:

– Кости… отец… деньги… лысый стервятник.

– Вот что, принесите нам сюда фиников и немного цекубского^26, – приказал хозяин слугам, а потом ласково обратился к товарищу по школе. – Что ж ты сразу не рассказал? Есть способ уладить твои дела.

– Правда?

– Ну конечно! Только он слегка странный.

– Безразлично.

– Ты что-нибудь знаешь о проклятии Ниобы?

– Разумеется. Она похвалялась перед Латоной, что у нее двенадцать детей. Аполлон и Артемида убили всех до одного, а Ниоба обратилась в камень.

– Так вот, ходят слухи, что у одного из ее сыновей была любовница. Она сбежала в Египет и родила близнецов. Угадай, где обитают их потомки? Здесь, в Аполлонополе. Твой отец может оказаться одним из них. Тебе надо всего лишь указать на него богам.

– Какая чушь!

– Верь или нет, но мне это помогло. Я отнес записку в храм Гора Бехдетского – тебе же известно, что его отождествляют с Аполлоном. Недели не прошло, как мой почтенный родитель отправился к Аиду.

– Но если Феб^27 расправился с твоим отцом из-за родства с Ниобой, то почему он не тронул тебя?

– О, это тоже своего рода проклятие. Предполагается, что я должен жить с чувством вины, и оно меня когда-нибудь убьет.

Загрей оглушительно расхохотался и осушил свой килик^28, а потом вытер губы и продолжил серьезным тоном:

– Кроме того, тебе следует сделать пожертвование в храм Гора. Три мины серебра.

– Но сейчас у меня нет денег!

– Не беда, расплатишься, когда получишь наследство. Только не вздумай позабыть о долге. Богов нельзя водить за нос – они худшие кредиторы.

– Что нужно написать в записке?

Глава 11. Познай пределы, человеку данные

Главк не без трепета приблизился к храму, воздвигнутому чуть в стороне от города. Он был памятником, связывающим две культуры: египетскую и греческую. Несколько поколений Птолемеев^29 покровительствовали его строительству, и вот, через двести лет, проект, наконец, близился к завершению. Высокие ворота охраняли статуи Гора в виде сокола. У них люди оставляли пожертвования и молились в те дни, когда храм закрыт для посещений.

Главк достал маленький папирус и примотал к нему пару ожерелий, уцелевших после его расплаты по игровым долгам. Потом он произнес довольно путаную молитву Аполлону и поспешно ушел, оставив свиток на жертвеннике. Жара стояла невыносимая, а разносчиков с холодным пивом не наблюдалось. Тогда Главк отправился в сторону рынка, надеясь немного освежиться. Его внимание привлекли жонглеры, устроившие представление у входа, особенно девушка, грациозно подбрасывавшая и ловившая кольца. Он простоял возле них больше двух часов, и только потом отправился домой.

– «Познай пределы, человеку данные»! 30– раздался дребезжащий голос, и чья-то костлявая рука вцепилась в его запястье.

Юноша онемел и с ужасом повернул голову. На него смотрела жуткая старуха с безумными глазами, одетая в лохмотья, босая и растрепанная. Она сказала именно то, что было написано на его свитке.

– Ты кто? – пробормотал он.

– Иди за мной.

Через пять минут они оказались в жутких трущобах, где двух- и трехэтажные дома с плоскими крышами прижимались друг к другу, оставляя тонкую тропинку для прохода. Старуха втолкнула Главка в грязную комнатушку, забитую пучками сушеной травы, частями тела различных грызунов и дешевой, плохо обожженной глиняной посудой. На ее фоне явно выделялась великолепная чернофигурная амфора. Артемида тянется за новой стрелой, изящно выгнув руку за спину, к колчану, а Аполлон безжалостно целится в маленького мальчика, прикрывающегося руками. Золотое поле усеяно трупами.

– Приветствую тебя, потомок проклятого рода, – заявила старуха.

– З-здравствуй, – ответил юноша и с отвращением отпрыгнул от стула, по поверхности которого бегали жирные тараканы.

– Я Тирия.

– Жрица Аполлона?

– Вестница смерти.

С этими словами старуха упала на колени и затрясла головой, на ее губах выступила пена. Она закричала мужским басом:

– Яжа, яжа! Жеф дажай, о ме-е-е!

Потом резко схватила круглый горшочек, откинула плотную крышку, зачерпнула горстку желтоватого песка, и он загорелся прямо на ее ладони.

– Жеф дажай! Жеф хат дажай! – завопила она, наблюдая, как ее руку пожирает ослепительное, ярко-зеленое пламя.

Главку показалось, что из комнаты исчез воздух. Он попятился к выходу, надеясь убежать от ужасной ведьмы, но на его пути выросла светло-коричневая змея с крепкими чешуйками-шипами и рожками на голове.

– Ф-ф-ф, – предупреждающе зашипела она.

Главк застыл на месте. Он не знал, кого боится больше: извивающейся гадюки или старухи, бьющейся в исступлении, а потому просто зажмурился и стал повторять себе: «Это сон. Сейчас я проснусь и попрошу раба принести мне мяса, вымоченного в вине, и орехов с медом. Потом я пойду гулять, и все будет хорошо».

Что-то ткнулось в его ладонь. Юноша инстинктивно сжал предмет и открыл глаза. В его руке оказалась амфора с черными рисунками, завернутая в плотную ткань.

– Оставь ее в комнате обреченного на ночь, а утром унеси. И верни мне так, чтобы никто не видел, – сумасшедшая Тирия пришла в себя и теперь говорила более осмысленно, хотя глаза ее не переставали светиться каким-то беспокойным огнем.

– Х-хорошо.

Старуха подняла гадюку и распахнула перед ним дверь. Главк вывалился на улицу, прижимая сосуд к груди.

Глава 12. Битва за жизнь

Галия встретила у ворот своего дома новых постояльцев: ворчливого старика, укутанного в шерстяной плащ, словно его не грело палящее солнце, и его дочь – женщину лет тридцати пяти с усталым лицом и безрадостными глазами.

– Мы прибыли из Коптоса! – рявкнул старик, точно собирался сразить наповал этим заявлением. – И нам порекомендовали твой дом, как тихое и благопристойное место для путников. Я бы никогда в жизни не покинул свою усадьбу, но внучатый племянник выманил меня сюда льстивыми письмами!

– О, папа! – попыталась остановить его женщина, но он вскинул руку вверх, отметая предостережения.

– И что, как ты думаешь, поджидало меня на его вилле? Разврат! Полнейшее бесстыдство! Загрей никогда не отличался высокой моралью, а его жена потворствует этому! Только представь, у них гостит какая-то сомнительная девица! Я сначала решил, что какая-нибудь родственница, но потом случайно увидел тако-о-о-е! – он закатил глаза.

– Папа, пожалуйста!

– И мое терпение лопнуло, – подытожил старик. – Я сказал, что ни минуты не останусь в этом притоне и не позволю осквернять душу моей дочери подобными вещами. Надеюсь, здесь мы сможем подождать лодку – я нанял ее вчера, но до отплытия еще день.

– Конечно-конечно, – подхватила Галия. – У меня вам наверняка понравится. Сейчас постояльцев мало: две приличные, спокойные девушки и старушка. Можно гулять в саду, я поставила несколько скамеек в самых приятных уголках: под платаном, на зеленой лужайке, у клумбы с розами и рядом с бассейном. Я так же предлагаю завтрак и обед за отдельную плату. Для рабов есть комнатка наверху.

– Мы не взяли с собой слуг, – вздохнула девушка.

– А зачем им таскаться следом? – тут же встрял ее отец. – Дома полно работы, и за два места на самом плохоньком судне пришлось уплатить двадцать драхм! Грабеж! Мы уж как-нибудь управимся без рабов, слава богам, моя дочь все умеет.

Галия пожалела женщину и поспешно предложила:

– Вам будет помогать моя сирийская служанка, она очень расторопная.

– Превосходно, – злобно буркнул старик. – Полагаю, никто из твоих гостей не болеет? Я ужасно боюсь лихорадок, чесотки и желудочных расстройств. В прошлом году заразился таким кашлем, что едва не умер.

– Папа, это последняя гостиница, остальные ты отверг, – в монотонном голосе женщины послышались нотки раздражения. Она явно утомилась, на одной ее руке повис отец, а на другой – дорожные узлы.

– Здесь все здоровы, – поспешно заверила Галия. – Кроме того, мой брат – лекарь и, в случае чего, непременно поможет.

Когда привередливого постояльца, наконец, удалось препроводить в комнату, хозяйка перевела дух и поспешила на кухню – предупредить слуг, что на обед требуется больше хлеба и тушеных овощей. Пересекая большой зал, она бросила взгляд на квадратное окно, заплетенное розами – прекрасный вид, и солнце не так сильно пробивается в дом, однако несколько цветков завяло, и пора бы их срезать. Траектория движения тут же изменилась: женщина заглянула в резной римский сундук и вынула из него ножницы, а потом вышла на улицу. Но планы снова нарушились – по дорожке между кустами тамариска брел ее брат, странно покачиваясь.

– Филипп! Что с тобой? – Галия подозрительно взглянула на его потное лицо и лихорадочно блестевшие глаза. – Неужели ты пьян?

– Конечно, нет, – пролаял в ответ лекарь и зашелся в приступе кашля. – Работал в асклепионе^31, лечил детей, и, видимо, заразился.

– Но почему ты не пошел домой? – она боязливо оглянулась и понизила голос. – У меня очень мнительный постоялец, я поклялась, что тут его здоровью ничто не угрожает!

– Мне нужно проведать еще одну пациентку, я думал немного отлежаться у тебя до вечера и посетить ее – она живет неподалеку, на маленькой вилле. Но раз такое дело, я лучше уйду.

– Еще чего! Ты едва стоишь на ногах! Уложу тебя в свободной комнате. Не спеши, шагай медленно, вот так.

Они потихоньку преодолели три ступени широкого крыльца, но потом силы окончательно покинули лекаря, и он стал оседать на пол. Галия собиралась криком созвать всех на помощь, но, к счастью, по лестнице как раз спускались Ксантия и Глафира. Они быстро подхватили Филиппа под руки.

– У него сильный жар, – покачала головой брюнетка.

– Я дам ему отвар из ивовой коры, – откликнулась ее подруга. – Но он поправится не раньше, чем через неделю.

– Мне… надо… к больной… – слабо засопротивлялся мужчина.

– Я сама к ней схожу, – заверила его Глафира.

Совместными усилиями они втащили Филиппа на второй этаж и уложили в постель.

– Полагаю, ты принадлежишь к косской школе 32медицины? – лекарь встревоженно схватил рыжую девушку за руку. – Я не позволю каким-нибудь неучам прикасаться к моим больным.

– Да угомонись ты, наконец! – возмутилась Галия, подкладывая ему под голову дополнительную подушку. – Радуйся, что кто-то вызвался тебя подменить.

– Я не подведу, – пообещала Глафира. – Отдыхай и набирайся сил.

– Пошли записку к нему домой и в асклепион, предупреди, чтоб слуги перенаправляли всех страждущих к нам, – посоветовала Ксантия хозяйке.

– Надеюсь, их будет не много, – нервно усмехнулась Галия. – Иначе новый гость съест меня живьем.

Но ее чаяния не оправдались. Сначала прибежала служанка от одинокой молодой женщины и заявила:

– Пусть лекарь поторопится, ей очень худо!

Ксантия забрала из конюшни золотистого ферганского скакуна Берза и усадила Глафиру позади себя. Они мчались во весь опор мимо садов и огородов, а, когда, наконец, спешились, у калитки их ждала, беспокойно прохаживаясь, сама хозяйка – слегка бледная, но вполне бодрая. Увидев вместо Филиппа двух девушек, она удивилась и даже как-то насторожилась, но потом сказала:

– Ладно, если господин лекарь доверил вам свою работу, значит, все в порядке. Кстати, меня зовут Немея.

– Очень приятно. Не сомневайся, – серьезно заверила ее Глафира и встряхнула рыжими кудряшками. – Я знаю, что делаю.

Женщина тяжко вздохнула.

– Видишь ли, у меня странные симптомы. Кажется, я отравилась несвежим молоком. Или, возможно, в пироге попались гнилые фрукты. Меня постоянно мутит, кружится голова, а иногда накатывает слабость.

– Так-так, – поощрила Глафира, тщательно вымыла руки и стала раскладывать разные инструменты.

– Она беременна, – шепнула подруге Ксантия. – Берусь утверждать без всякого осмотра.

– Похоже на то, – так же тихо ответила ей Глафира. – Но нельзя же так сразу огорошить незамужнюю женщину. Я пытаюсь найти способ деликатно намекнуть, вот и тяну время.

– О чем вы шушукаетесь? – встрепенулась пациентка. – Мои дела настолько плохи?

– Нет-нет, – успокоила ее Глафира. – У тебя есть семья?

– Мы не ладим.

– А друзья? Кто-нибудь близкий?

– А что? Я умираю? – ее лицо вытянулось.

– Да нет же, – Глафира взяла ее за руку. – Ты только не волнуйся. Я задам решающий вопрос: как долго длится задержка?

– О, не-е-ет! – заголосила женщина. – Умоляю, только не говори, что я жду ребенка!

– Но, скорее всего, так и есть, – виновато промямлила ученица лекаря.

– Тогда дай мне что-нибудь для аборта!

– Я не могу, – Глафира опустила глаза.

– Почему? Боишься рискнуть репутацией? Но от этого зависит моя жизнь! Он меня убьет!

– Кто? – спросила Ксантия.

– Любовник. Он женат, богат, известен, и скандалы ему не нужны. Если он меня бросит, я останусь без денег и умру в нищете! Вилла мне не принадлежит, я ее снимаю.

– Понимаешь, любые средства, вызывающие выкидыш, очень опасны и непредсказуемы, – пояснила Глафира. – Начнется кровотечение, и остановить его никто не сумеет. Ты фактически просишь у меня яд!

– Тогда я позову другого лекаря, – упрямо повторила женщина.

– Не стоит делать глупости, – охладила ее пыл Ксантия. – Поговори с отцом ребенка. А уж потом, если он не проявит понимания, что-нибудь придумаем.

– Верно, – подхватила Глафира. – Мы тебя не бросим!

Кое-как успокоив Немею, они неспешным шагом отправились в гостиницу. Солнце уже давно село, воздух стал прохладнее и чище, а с Нила доносилось пение катавшихся на лодках людей.

– Паршивый выдался день, – пробурчала Глафира, не чувствуя умиротворения. – Медицина привлекла меня как раз ощущением некоторого могущества. Приятно сознавать, что можешь помочь там, где другие бессильны. И вот, сталкиваешься с подобной ситуацией! Мать и ребенок целиком зависят от какого-то ветреного богача, и не в моей власти повлиять на него! Что, если он ее прогонит? Или подтолкнет к аборту?

– Прелесть сложных задач – в поисках их решения, – отозвалась Ксантия невозмутимо.

– А если его нет? В математике, например, так бывает.

– Значит, я стану первой, кто его найдет, – пожала плечами брюнетка.

– Твоя запредельная самоуверенность восхищает, – фыркнула Глафира.

– Мир принадлежит тем, кто никогда не сдается. Так мне однажды сказали.

Ученица лекаря бросила на нее любопытный взгляд. Подруга только что явно процитировала Владыку мечей. «Он ее любит, в этом сомнений нет. А что чувствует она?». Девушка не отважилась бы задать подобный вопрос вслух. Ксантия была доброй, и отзывчивой, но иногда в ее глазах загорался пугающий ледяной огонь – какая-то часть прошлой жизни, о которой Глафира знала очень мало.

«Его сердце, как морская скала, как морская скала, – тянулось грустное хоровое пение с реки. – Мне жаль, и ему тоже жаль». Плеск весел добавлял мелодии мягкости и печали. Молодежь, катавшаяся на лодках, пела на египетском с сильным греческим акцентом. Нил неумолимо заставлял вспоминать язык тех, кто первыми пришел на его берега.

– И почему мы не взяли фонарь? – Глафира споткнулась о камень и чуть не взвыла от боли. – Надеюсь, мы доберемся прежде, чем я переломаю себе ноги.

– Сядь на коня, – предложила Ксантия. – Я говорила тебе: не покупай эти сандалии – у них слишком широкий ремешок.

– Но они такие красивые! Смотри, у нашей гостиницы собрались люди, и почему-то мне кажется, что опять случилась какая-то беда.

Она не ошиблась. Под старой пальмой сбилась группка из трех человек: нетерпеливо притопывавший раб в набедренной повязке что-то жалобно бормотал и заламывал руки, Галия размахивала факелом и спорила с ним, стражник в доспехах не вмешивался и только нерешительно посматривал в сторону хозяйки.

– …среди ночи! – донеслась реплика Галии. – Уже почти десять часов! Можно подумать, мой брат – единственный лекарь в городе!

– Но господин умирает, – пискнул раб.

– И Филипп всегда составляет отчеты для полиции, – добавил стражник. – А там опять амфора!

– Он болен, а девушка, которая его заменяет, сейчас у другой пациентки, – непреклонно возразила хозяйка.

– Мы вернулись, – крикнула Ксантия. – Что тут происходит?

– Лучше объясню по дороге, – вздохнул стражник и отвязал свою лошадь. – Едем скорее к торговцу лесом – он задыхается.

История оказалась до странности похожей на те, что рассказывал Мегакл: богатый владелец усадьбы приготовился ко сну и внезапно ощутил приступ удушья. Он заметил амфору «Избиение Ниобид» – она стояла в углу, из нее торчала одинокая белая лилия. Рабыня подняла тревогу по приказу хозяина: послала за лекарем и полицией. Она же их и встретила.

– Совсем плох, совсем, – тараторила нубийка, хватая Глафиру за гиматий, словно боялась, что та убежит, не оказав помощи.

Они с Ксантией прошли длинный зал с каменными колоннами и римской мозаикой, выложенной на полу причудливым узором. Комната больного находилась на первом этаже, примыкая с одной стороны к его кабинету, а с другой – к библиотеке. В просторном, полупустом помещении было два широких окна, громадный сундук без украшений, столик, маленькие водяные часы и две узких, сдвинутых вместе кровати без подголовников. На одной из них лежал без сознания пожилой мужчина – силуэт его запрокинутой головы выхватывала из темноты тусклая масляная лампа.

– Он перестал дышать! – крикнула в отчаянии рабыня и приникла губами к его губам.

– Не делай этого! – Ксантия оттащила ее в сторону. – Иначе тоже отравишься. Принеси лучше пару факелов – нужно больше света.

Глафира приложила зеркальце к носу мужчины, открыла его рот, попробовала нащупать пульс, поискала бьющуюся жилку на шее и сказала:

– Сердце остановилось.

– Нет! Нет! Нет! – зарыдала нубийка, и к ней присоединился бледный юноша, бестолково маячивший в дверях.

– Замолчите! – рявкнула Ксантия. – Не мешайте!

– Помогите переместить его на пол, – попросила Глафира.

Старика аккуратно уложили на твердой поверхности. Ученица лекаря, подоткнув хитон, уселась рядом с ним, измерила пальцами какое-то расстояние и принялась ритмично давить на грудную клетку, считая вслух: «Раз, два, три…».

– Не получается! – воскликнула она с досадой и болью. – У меня не хватает сил, попробуй ты.

– Я могу переломать ему ребра, – с сомнением отозвалась Ксантия.

– Ничего, это не главное, нажимай, как я показываю, и жди, когда сердце забьется.

Они поменялись местами. Глафира быстро считала, стараясь сохранять спокойствие, но ее взгляд, устремленный на водяные часы, становился все более удрученным.

– Хватит, – мрачно скомандовала она, наконец. – Он умер.

Ксантия встала с пола, оглядела испуганные, встревоженные лица, и четко, без эмоций стала отдавать распоряжения:

– Позови стражника. Собери всю еду и питье, что подавали сегодня, и проследи, чтоб никто к ним не прикасался.

Рабыня тут же утерла слезы, кивнула и ушла.

– А ты кто? Сын, племянник?

– Сын, – пробормотал Главк и представился.

– Очень хорошо, мы займем кабинет твоего покойного отца и зададим домочадцам несколько вопросов. Кстати, где амфора?

Безумный взгляд юноши переместился в угол комнаты: теперь там валялась только срезанная, полуувядшая лилия.

– Только что видел ее здесь.

– Дай ему какое-нибудь лекарство, – обратилась Ксантия к Глафире. – И сама тоже выпей. А я соберу всех в большом зале, чтоб не шныряли по дому.

Ученица лекаря словно потеряла последние силы после смерти старика. Она сидела, прислонившись к боковине кровати и откинув голову назад. Главк устроился рядом.

– Ты так старалась спасти его, точно от этого зависела твоя собственная жизнь, – сказал он. – Не расстраивайся, он был не самым приятным человеком.

– Вероятно, – глухо отозвалась девушка. – Но мне хотелось продлить его существование. Что бы ты отдал за возможность встретить лишний рассвет, еще раз обнять близких или просто выпить черпак холодной воды в жару?

Главк промолчал. Совсем недавно он думал о том же, когда рассматривал самоубийство в качестве выхода из ситуации. Жизнь бесценна. Пожалуй, он отдал бы все даже ради того, чтоб еще раз испытать укус пчелы. Он так и сделал: принес в жертву своего отца.

Глава 13. Где яд?

Кабинет покойного торговца лесом в отличие от его почти пустой спальни мог бы рассказать многое о хозяине. Центральную роль в его композиции играл огромный мраморный стол светло-серого оттенка. На нем громоздились витиеватые металлические подставки, утыканные свитками разного размера, и набор для письма, вырезанный из слоновой кости. Напротив стояло внушительное плетеное кресло с изогнутой спинкой и жесткой подушкой. Его дополнял скромный низкий табурет для возможного посетителя – несчастный должен был чувствовать себя неуютно, ибо даже высокий человек, усевшись на него, уперся бы носом в столешницу.

Пол украшала все та же римская мозаика – черно-белый геометрический орнамент, изображавший лабиринты квадратов и хаос кругов. Три окна днем занавешивались плотными синими драпировками, а ночью скатывались вверх и закреплялись специальной петлей. В углу ютилась статуя Гермеса с младенцем Дионисом – копия работы Праксителя. На руке бога почему-то висел дорожный плащ. Очевидно, покойный не питал особого уважения к Олимпийцам, либо скульптуру ему подарила какая-то неприятная личность.

Сейчас во главе стола сидела Глафира и напоминала ребенка, решившего поиграть в кабинете дедушки. Рабы подносили ей миски с едой, она зачерпывала из каждой понемногу и размазывала содержимое по плоскому блюду, а потом рассматривала его в увеличительное стекло и подмешивала какие-то снадобья. Девушка смешно морщила нос, а иногда закусывала губу, раздумывая над своей задачей. Ее взбитая модная прическа из кудряшек придавала лицу еще более детский вид, а ноги не доставали до пола, и она болтала ими.

– Не понимаю, – пробормотала Глафира, хмурясь. – Я знаю этот яд, он содержится в абрикосовых, персиковых, вишневых косточках и диком миндале. Можно размолоть ядра и добавить в еду или положить в воду, вино, а потом процедить. И покойный именно проглотил отраву: не вдохнул и не втер в кожу. Однако все кушанья и напитки абсолютно чисты!

– Еще господин имел привычку делиться трапезой с собакой, – подала голос рабыня, которая встретила их. – Но пес здоров.

– И ты тоже, – заметила Ксантия. – Хотя я обратила внимание на сдвинутые кровати. Он позвал тебя, чтобы провести ночь вместе, не так ли?

– Да, – чуть слышно ответила нубийка.

– Мой отец не пропустил ни одной рабыни, – фыркнул Главк. – Наверно, когда понял, что умирает, не мог сообразить, кто же его убил – так много было желающих. Вот и послал за стражником.

– Сейчас мы все выясним, – заявила Ксантия.

Теперь плетеное кресло во главе стола заняла она, и Главк замер. Кабинет отца вдруг показался ему слишком маленьким, старым и жалким для этой девушки. Он легко мог бы представить ее выступающей с трибуны в римском сенате или возглавляющей армию. Стражник, хоть и воплощал собой официальную власть, покорно уступил ей лидерство.

– Итак, – Ксантия положила обе ладони на тусклый мрамор столешницы, ее глаза окутали собравшихся холодной голубой дымкой. – Глафира, спустя какое время яд начинает действовать?

– Иногда мгновенно, если доза высокая, но максимум – через полчаса.

– Превосходно, – кивнула брюнетка. – Начнем с тебя, Главк. Как ты провел вечер? Где находился и что делал?

– Я весь день играл в мяч на площадке, во дворе общественных бань Загрея. Домой вернулся к ужину, есть не хотелось, но отец заставил. В четверть десятого он объявил, что устал. Я, конечно, понял, что в спальню его манил вовсе не сон, а потому поспешил следом, чтобы забрать книгу, пока Шана не явилась.

– Ходят слухи, что ты играешь в кости и много проигрываешь, – продолжила Ксантия.

– Это правда, – не стал отпираться юноша. – Но я не давал отцу никакой еды или питья: мы с ним постоянно находились в поле зрения рабов и ни разу не остались наедине.

– Исключая момент, когда ты зашел за свитком.

– А вот и нет, – злорадно отозвался Главк. – Шана уже торчала на пороге.

Ксантия взглянула на рабыню. Та робко кивнула.

– Ладно. Шана, твой черед. И не бойся говорить правду – сейчас ты представляешь интересы покойного и защищена законом. Верно?

– Да, – поспешно подтвердил стражник. – В «Номос Политикос» 33говорится: «пусть и рабам разрешается свидетельствовать»34, а так же в своде…

– Спасибо, – перебила его Ксантия. – Мы поняли.

Нубийка нервно вздрогнула, оглянулась на Главка, а потом едва слышно принялась бормотать:

– Это был совершенно обычный день: господин работал в кабинете с утра и до пяти вечера, потом приказал подать в сад фрукты и вино, прогулялся, посидел у фонтана и вернулся. До ужина он читал, а после принял ванну и велел мне зайти к нему. Я так и поступила.

– И дальше?

– Господин угостил меня орехами с медом и предложил фалернского.

– Они ели и пили из одной посуды, – вставила Глафира.

– Он рассказывал мне о затмении, якобы какой-то ученый (имени сейчас не припомню) считает, что это вовсе не знамение богов – просто луна закрывает солнце. Мне стало страшно – шутка ли, говорить такие вещи вслух и высмеивать могущество Великих – а хозяин рассмеялся, но вдруг его лицо сделалось бледным, он начал задыхаться, увидел в углу вазу с цветком, разозлился и закричал: «Зови лекаря и стражника, меня отравили». Я тут же послала за вами.

– Куда исчезла амфора?

– Клянусь, я не знаю! Я заметила ее, когда убегала за помощью.

– Не употреблял ли покойный каких-то лекарств?

– О нет, его здоровью позавидовал бы сам Зевс, – откликнулся Главк.

– Ни желудочных отваров, ни настоев, ни чудодейственных омолаживающих капель? – настаивала Ксантия.

– Нет, – хором ответили юноша и рабыня.

– Может, у него была привычка грызть орехи? – предположила Глафира. – Некоторые набирают их горстями, кладут в кармашек на поясе и жуют понемногу, пока читают, гуляют или болтают с приятелями. На такое редко обращают внимание.

– Хозяин предпочитал финики и сушеный виноград, – разочаровала ее Шана.

– Но где же тогда яд? – Глафира в сердцах всплеснула руками и хлопнула себя по бокам. – Что он мог проглотить в злосчастные полчаса?

– Все не так просто, – сказала Ксантия. – Покойный был неглупым мужчиной. Смотрите, у него в коллекции несколько медицинских свитков.

Она достала из подставки папирус и развернула. Заголовок «Анатомия» выделялся большими красными буквами, как и имя автора – Герофил из Халкедона.

– Серьезная книга, – подтвердила Глафира. – И что из этого следует?

– Он увидел амфору и сообразил, что его отравили, но не понял, когда и чем, иначе указал бы на убийцу. Значит, яд преподнесли как-то очень искусно. Он точно перебрал в уме все, что ел и пил, но так ни до чего и не додумался.

– Сожалею, – подытожил стражник, обращаясь к Главку. – Но я вынужден передать начальству доклад о насильственной смерти. Это требует расследования.

Глава 14. Весточки из дома

Девушкам удалось вернуться в гостиницу только к утру. Почти всю дорогу они прошли молча: Глафира клевала носом, сидя на коне, а Ксантия о чем-то напряженно размышляла.

– Как только доберемся, я упаду на кровать и потребую не беспокоить меня до вечера, – заявила ученица лекаря. – Хотя нет, сначала я приму ванну: прохладную, с медовой пастой.

– Она закончилась.

– Ха! А когда я ее покупала, кое-кто сказал, что это глупое излишество.

– Признаю, я была неправа. Ты довольна?

– Вполне.

– Я рада. Мне показалось, тебя слишком расстроили ночные события.

– Просто мне трудно смириться со смертью пациентов. Но покойный старик облегчил задачу: то, как он обращался с рабыней, отвратительно.

– Теперь ее судьба еще более туманна: Главку девушка совсем не нравится. Нас снова кто-то поджидает у ворот.

– Не-е-ет! – простонала Глафира. – О, Асклепий, сотвори чудо: пусть этот человек ищет кого угодно, только не врача.

Фигура, закутанная в зеленый гиматий, сидела на скамейке в нише, которую оборудовали, убрав стену старого домика привратника. Край накидки прикрывал лицо, но по нежным, тонким рукам легко угадывалась женщина. Заметив Ксантию и Глафиру, она торопливо встала и поспешила навстречу.

– Не решилась зайти внутрь, – пояснила она и сбросила ткань с головы. – Галия меня не любит.

Это была та самая одинокая беременная женщина, которую Глафира осматривала вчера вечером.

– Что-нибудь случилось, Немея?

– Я только хотела поделиться счастливой новостью: мой любовник очень обрадовался, когда услышал про ребенка. Он сказал, что его жена тяжело больна. Когда она умрет, мы поженимся! Спасибо вам обеим, что отнеслись ко мне с такой добротой.

Женщина порывисто обняла Ксантию. Последняя застыла, как изваяние – всевозможные проявления нежности со стороны незнакомцев превращали ее в камень. Глафира усмехнулась, но тут же пришла на выручку: спрыгнула со спины Берза и попала прямиком в объятия благодарной пациентки.

– Теперь, когда все наладилось, ты можешь полностью сосредоточиться на своем здоровье: старайся не утомляться, не ходить по улице в жару и хорошо питаться, – посоветовала ученица лекаря.

– Я исполню все в точности, – Немея сверкнула улыбкой, попрощалась и отправилась домой.

Ксантия задумчиво посмотрела ей вслед и покачала головой. Глафира, наоборот, с воодушевлением воскликнула:

– Ну наконец-то хоть одно приятное известие! Жаль, разумеется, что ее несчастная соперница умирает, но зато моя душа спокойна за ребенка.

– Я бы не спешила радоваться. «Смертельно больная жена» – старый трюк, который безответственные мужчины используют, чтобы водить за нос доверчивых женщин. Потом выяснится, что его супруга здорова, как мул, а младенец останется незаконнорожденным.

– Ну, по крайней мере, он не настоял на аборте и не лишил ее крыши над головой. А то я уж и не знала, что предпринять. То ли написать Солонию и Агерлику, чтоб они взяли ее на работу в театр…

– Она привыкла к роскоши. Скорее будет унижаться перед каким-нибудь богачом, чем возьмется за работу.

– … То ли попросить о помощи Владыку мечей, – закончила мысль Глафира.

Ксантия обернулась к ней так резко, что ее длинные черные волосы со свистом рассекли воздух.

– Кто он, по-твоему, такой? Воплощенное добро? Не знаю, по какой причине он сохранил тебе жизнь, но это смело можно отнести к разряду редчайших исключений. Ему нет дела до людей, он их презирает. У него нельзя ничего просить, и верить ему тоже нельзя.

Глафира обиженно засопела и умолкла. Они наскоро позавтракали прямо на кухне, не дожидаясь, пока хозяйка распорядится накрыть стол в общем зале, и поднялись в комнату. На сундуке лежало три письма, предназначенных ученице лекаря.

– Так, первое от Никандра, второе – от Согена, а от кого же третье? – она с любопытством осмотрела свиток и сорвала глиняную печать с льняных тесемок.

– Наверное, твоя бабушка хочет извиниться за то, что выгнала тебя из дома, – предположила Ксантия. – Вы не виделись полтора месяца – успела соскучиться.

– Что-то я сомневаюсь, – протянула Глафира и расправила папирус так, чтобы подруга тоже смогла прочесть.

Лидия приветствует Глафиру. Соген, твой дядя, совершенно обезумел! Он собирается жениться на певице по имени Теодора, бывшей содержанке перса Сарды, что торгует льдом. Я в отчаянии, ибо мой сын не желает меня слушать и скоро обрушит позор на наши головы. Все твердит и твердит о любви, внезапно его поразившей.

Мне известно, что Соген тебе пишет, поэтому я считаю, ты обязана его вразумить! Он должен найти невесту, достойную репутации нашего дома, как единственный наследник. Надеюсь, ты понимаешь, что тебе я не оставлю ни одного обола, пока не получу искренних извинений. Сделай, как я прошу, подумай о моем здоровье.

Ксантия нахмурилась, пробежав глазами текст.

– На сей раз ты ошиблась, – горько усмехнулась Глафира. – Я ей совершенно не нужна. Впрочем, как и другим родственникам, кроме Согена, что странно. Он с детства меня недолюбливал, а в итоге оказался единственным, кому я хоть сколько-нибудь не безразлична.

– Что ты ей ответишь?

– Пока не определилась с конкретными фразами, но я не собираюсь отговаривать дядюшку от свадьбы, раз он влюбился. Мне все равно, кто его избранница. Сейчас посмотрим его письмо.

Соген шлет Глафире привет. Как твое путешествие, самый надоедливый и невыносимый ребенок в мире? Стратег Гермопольского нома уже поведал мне о ваших с Ксантией подвигах. Похоже, вы постоянно ищете неприятностей. Без вас в нашем городе стало удивительно спокойно: ни убийств, ни заговоров. Что касается меня, то жизнь так и сыплет подарками! Я уже почти договорился о покупке соседней виллы, но это не главное. Я встретил прекрасную девушку. Ее зовут Теодора, она само совершенство, и мы скоро поженимся! Мама, конечно, недовольна, но чего еще от нее ожидать? Я надеюсь, нет, я настаиваю, чтобы ты немедленно закончила дела в Аполлонополе и вернулась домой к нашей свадьбе. У тебя есть ровно месяц. Уверен, ты полюбишь Теодору так же, как я – всем сердцем. Ах, да, твою подругу Ксантию я тоже приглашаю – Диофан очень высокого мнения о ней.

– Как любезно с его стороны, – хмыкнула Ксантия. – Хотя, зная твоего дядю, можно смело заявить, что он стал значительно мягче и добродушнее.

– Никандр пояснит нам более доходчиво, что там происходит, – хихикнула Глафира и раскрыла последний папирус.

От Никандра Глафире привет. Если ты до сих пор в Аполлонополе, советую задержаться. Здесь такое творится – словами не описать. Соген влюбился в молодую женщину и увел ее у Сарды, ты наверняка его помнишь – я пришил ему палец несколько лет назад. Перс разозлен до крайности и грозит Согену расправой – не напрямую, конечно, ведь только идиот способен конфликтовать с начальником полиции, но ходят такие слухи. Горожане уже разделились на два лагеря: одни сочувствуют Сарде, другие – твоему дяде.

Теодора – женщина красивая, вежливая, но какая-то таинственная и не вполне искренняя. Ты знаешь, я не склонен к предвзятости, и отношусь к невесте твоего дяди с настороженностью вовсе не потому, что у нее дурная слава. Просто она из тех людей, которые много болтают и смеются, а в глазах – ни искорки веселья. Понимаешь, что я имею в виду? У меня предчувствие, что Согена ждут большие неприятности из-за этой девицы. Я попробовал деликатно намекнуть ему, что надо держать ухо востро, но он только бессмысленно улыбается и витает где-то в облаках.

От Лидии тоже нет толку: ее заботит лишь собственная репутация, а не судьба сына. Готов поспорить, она и от тебя потребует что-нибудь предпринять, чтоб избавиться от неугодной невестки. Сложность в том, что влюбленные никого не слушают: чем больше семья и друзья будут давить на Согена, тем скорее он со всеми рассорится, и тогда его некому будет защитить, если Теодора действительно что-то замышляет.

Мне жаль, что письмо состоит целиком из тревожных вестей, но я считаю, ты должна знать, что тут происходит. Надеюсь, ты и Ксантия здоровы.

– Надо поскорее разобраться с амфорой и вернуться в Арсиною, – сказала Глафира обеспокоенно. – Мне это не нравится.

Ксантия посмотрела на нее и испытала странный прилив жалости и душевной боли, не свойственный ее спокойному, ровному характеру. Она задалась вопросом: если бы Глафира собралась замуж за неподходящего человека, поспешили бы родные ей на выручку? Скорее всего, бабушка вычеркнула бы ее не только из завещания, но и из памяти, а дядя, хоть и проявлял некоторую заботу, сказал бы что-то вроде: «Пусть делает, что хочет» и выбросил бы проблему из головы.

Это напомнило Ксантии ее прошлую жизнь: людей, за которыми она была готова последовать в огонь и воду, а они не собирались платить тем же. «Ты всегда в моем сердце», «покойся с миром», «я никогда тебя не забуду» – такими эпитафиями ее проводили в последний путь и невозмутимо продолжили свой. Она и Глафира – одинокие люди, которых никто никогда не любил по-настоящему. Кроме одной личности, разглядевшей в них нечто особенное.

Глава 15. Благодарность

Маленький рукотворный оазис дышал покоем. Сквозь широкие кроны пальм и нильских акаций почти не пробивался солнечный свет, изумрудный полумрак окутывал старинный высокий обелиск с иероглифической надписью: «Здесь Сенусерт, сын Солнца, захватил в плен 650 нубийцев, разбил их войско и поверг в прах военачальников». Ниже кто-то приписал углем несколько слов, а потом стер их. Остались только заглавные буквы: Э, Г, Ю, последняя совсем свежая, не запыленная. Ксантия отпустила коня и уселась на каменную ступень памятника, задумчиво склонив голову.

– Ты знала, где меня искать, – прошептал кто-то над ее ухом.

– Это было нетрудно – ты продолжаешь околачиваться у мест значимых сражений.

– Старые привычки умирают медленно, – усмехнулся голос. – Но ты могла просто позвать.

– У тебя больше нет имени, а твой новый пышный титул оставим почитателям.

– «Владыка мечей» звучит впечатляюще, не правда ли? На твоей родине меня зовут Немир – это гораздо короче.

Теплые сильные руки осторожно легли ей на плечи. Она продолжала сидеть неподвижно, не делая попыток высвободиться.

– Итак, ты меня нашла. Что дальше? Хочешь снова устроить драку? Я не против подставить горло под твой меч, если тебе станет лучше.

– Вообще-то… – она немного помолчала, вздохнула и продолжила. – Я пришла поблагодарить тебя. В конце концов, ты спас мне жизнь.

– Но проблема в том, – его губы почти коснулись ее уха. – Что это сделал я, а не кто-то из твоих близких, да?

– Я не должна была винить тебя в их бездействии.

– Люди способны простить многое: неосторожные слова, жестокие поступки, но они никогда не прощают тех, кто открывает им неприглядную правду. Можешь продолжать ненавидеть меня, если пожелаешь, главное, что ты жива.

– Я не испытываю ненависти. Иногда ты проявлял себя с лучшей стороны, и я многим тебе обязана. Но кроме этого были еще осажденные города, убитые люди, изощренные ловушки и шантаж. Поэтому я не могу доверять тебе в полной мере – рано или поздно ты не устоишь от соблазна выкинуть какой-нибудь трюк в старом стиле.

– Осажденные города? – воскликнул Владыка мечей с притворным возмущением. – Я помню лишь один, и, кажется, ты с блеском вышла из ситуации. Если кто-то и пострадал, так только моя гордость.

На губах Ксантии мелькнула улыбка. Она откинула голову назад, и Владыка мечей провел рукой по ее волосам.

– Знаешь, что меня удивляет? Ты спас Глафиру и не превратил ее в одного из своих воинов. Хотя из несмышленого младенца можно воспитать кого угодно.

– Я не хотел портить ей жизнь.

– Почему тебе есть дело до ее жизни?

– Понятия не имею, – соврал он. – Наверное, я стал жалким подобием самого себя, вот и проявил слабость. Она была чудесной малышкой, которую бросили родители.

Ксантия резко повернулась к нему и с любопытством заглянула в темные глаза. Их мягкий блеск внезапно рассеялся, уступив место колючей насмешливости.

– Минутное помутнение – ничего более, – в его голос вернулись саркастические нотки. – Я не собираюсь спасать младенцев на постоянной основе. В душе я по-прежнему бессердечный сукин сын, не сомневайся.

Девушка продолжала что-то пытливо искать в его взгляде, и Владыка мечей вдруг испугался, что она увидит его насквозь. С ним произошли какие-то странные изменения, от которых он бы с радостью избавился, если б смог. Шестнадцать лет назад он нашел Глафиру в горящей деревне. Малышка радостно ему улыбнулась и внезапно вызвала к жизни какое-то подобие отцовских чувств. И если Ксантия была той, кто впервые пробудил в нем что-то доброе, то Глафира до сих пор оставалась единственным существом во всем мире, кто разглядел это.

– Я все поняла, – сказала Ксантия, и он не сомневался, что она действительно прочитала по глазам то, что он хотел спрятать даже от самого себя.

– Что теперь? Продолжим с того места, на котором нас прервала смерть? Я попытаюсь доказать, что люблю тебя, а ты скажешь мне, что мои шансы на успех составляют один к десяти.

– Скорее, один к ста, – она улыбнулась и покачала головой.

– Как в старые добрые времена, – заключил он и улыбнулся в ответ.

Глава 16. Признание

Главк выпал из дверей капелеи и попытался подняться на ноги. Выпитое вино вытворяло немыслимые вещи с его телом: в ушах шумело, колени подгибались, глаза неправильно определяли расстояние, и из-за них руки не могли схватиться за край пандуса, но голова при этом работала абсолютно нормально.

Скатившись на дорогу, юноша немного полежал, глядя в рассветное небо, но потом на улице появились первые прохожие и потребовали, чтоб он убрался с пути. Он дотянулся до какой-то палки и с ее помощью принял вертикальное положение, а потом сделал несколько неуверенных шагов. Из окна третьего этажа захолустного домишки на него вылились помои и слегка взбодрили. Он даже не стал ругаться и мысленно поблагодарил раззяву, опорожнившего ведро и не удосужившегося сперва проверить, есть ли кто внизу.

Сумма нового долга, записанная на запястье куском угля, жгла Главку руку. Во время изнурительного путешествия к дому он прикидывал в уме, что еще можно продать. Пожалуй, леса на складе достаточно, а если не хватит, то к нему прибавится десяток рабов. Сначала эта мысль обрадовала, а потом Главк со всей отчетливостью понял, что смерть отца лишь ненадолго отсрочила неизбежное. Его судьба – лишиться всего и закончить свою жизнь в рабстве или какой-нибудь канаве с перерезанным горлом, потому что он не способен обуздать свою страсть к игре. Он отнял у родного человека те самые пресловутые минуты радости, о которых говорила Глафира, и ради чего?

«Он был злобным, мерзким стариком, – попытался успокоить себя юноша. – Вот взять хотя бы его распутное поведение. Он переспал со всеми рабынями в доме». Но тут же откуда-то из глубин сознания выплыл ехидный голос и возразил: «А ты-то чем лучше? Словно это не тебя застукали влезающим в окно к замужней женщине – жене твоего лучшего друга. Ты, как последняя скотина, дождался его отъезда и проник в дом, а потом еще врал, глядя ему в глаза. И теперь почему-то считаешь, что твой отец заслуживал смерти, а ты нет».

Доковыляв до ворот виллы, Главк уставился на них, постоял несколько минут, а потом развернулся и решительно направился к гостинице Галии. Там он потребовал немедленной встречи с Глафирой.

– Она, вероятно, еще спит, – запротестовала хозяйка.

Главк вытянулся в струнку, и, стараясь не дышать на женщину, проговорил:

– Скажи ей, что это очень важно!

Невзирая на неимоверные усилия произнести каждый звук максимально четко, слово «очень» прозвучало как «ошшень», а «скажи» превратилось в «сажжи». Галия настороженно прищурилась и потянула носом воздух.

– Да ты пьян, любезный!

– Неправда! – зачем-то вступил в спор Главк. – Я трезв, как трапезит в день сбора налогов. Но у меня есть тайна, которую я доверю только Глафире. Ш-ш-ш!

Он приложил палец к губам, выпустил палку и тут же потерял равновесие. Стремясь его восстановить, юноша отставил левую ногу назад и угодил прямо в клумбу с оранжевыми цветочками. Стебельки жалобно скрипнули под подошвой сандалии.

– Убирайся! – закричала хозяйка и замахнулась на него полотном с неоконченной вышивкой.

– Пожалуйста, не гони меня! – взмолился Главк, и по его щекам покатились горькие слезы.

– Что тут происходит? – требовательно спросила Ксантия, приближаясь к ним.

– Этот пьяница вытоптал мои цветы!

– Я пришел поговорить с Глафирой, а она не пускает!

– О чем?

– О смерти моего отца.

– Идем, – приказала девушка и подтолкнула его к двери дома.

– Но… – начала Галия.

– Не беспокойся, я прослежу, чтоб он никому не докучал и ничего не сломал.

Ученицу лекаря разбудили звуки перебранки. Спросонья она не могла разобрать фраз и слышала только общий тембр голосов: сердитый женский, проглатывающий согласные, и визгливый мужской, налегающий на шипящие. В первую минуту ей показалось, что это своеобразное пение, и даже приснилось, будто она снова стоит у сцены Гермопольского театра, и актеры разыгрывают встречу полководцев перед битвой. Потом Глафира проснулась, но звуки уже пропали. Она потянулась, сладко зевнула и завернулась в хитон.

В комнату вошла Ксантия.

– Одевайся скорее. Главк здесь, собирается что-то сказать нам по поводу убийства.

Глафира, ворча, взяла со столика фибулу и соединила края полотна на правом плече. Ее кудрявые волосы топорщились в беспорядке, но она решила заняться ими позже. Ранним утром ей меньше всего на свете хотелось выслушивать чьи бы то ни было признания, но деваться некуда.

– Зови, – вздохнула она и уселась на край кровати.

Главк шагнул в спальню с видом человека, попавшего в руки палачей и настроенного умереть с достоинством.

– Я убил своего отца, – заявил он.

Глафира подавила зевок, чтобы не портить торжественное мгновение.

– Это мы поняли сразу, – ответила Ксантия за двоих, хотя ее подруга ни о чем подобном не догадывалась. – Нас интересует, как ты дал ему яд.

Юноша вздохнул, сцепил руки в замок и завел рассказ о долгах, Загрее, проклятии Ниобы, визите к храму и сумасшедшей старухе, не упуская никаких деталей. Когда он умолк, Глафира разочарованно воскликнула:

– Что за бред! Если ты пришел признаваться, так признавайся, хватит водить нас за нос.

– Но я клянусь, так все и было! Это проклятие настоящее, говорю я вам! Ненормальная Тирия дала мне пустую амфору и велела поставить в спальне, никакого яда к ней не прилагалось, – он понизил голос. – Я навлек на отца беду, но убил его Аполлон.

– Послушай, – Ксантия мягко встряхнула его за плечи. – И рассуди сам: достаточно легко представить Аполлона в полном блеске, мечущего золотые стрелы. Но довольно трудно вообразить, как он крадется ночью в комнату старика и угощает его отравой. Ты не находишь?

Главк растерялся и даже улыбнулся:

– Да, пожалуй. Но вы бы видели, какой фокус проделала Тирия! Она заставила песок загореться в руках! И пламя было зеленым! Как такое объяснить?

– О, проще простого, – презрительно фыркнула Глафира. – Это самовозгорающийся порошок, который добывают долгим кипячением мочи. Кстати, он ядовитый, благодари богов, что ты выжил. Если, конечно, не врешь.

– Не похоже, – вступилась за него Ксантия. – Такую дикую чушь сочинить невозможно.

– Но где же все-таки был яд?! И к чему спектакль с храмом и старухой?

– Надо узнать кое-что у Рахотепа. А ты, Главк, возвращайся домой и помалкивай. Не вздумай разболтать своему приятелю Загрею, что говорил с нами.

Глава 17. По следам амфоры

– Думаешь, будет разумно явиться в храм Гора с расспросами? – спросила Глафира, укладывая перед серебряным зеркалом волосы. – Рахотеп не похож на человека, способного кого-либо убить, но ведь на впечатление полагаться нельзя.

– Мы не станем откровенничать и не пойдем в святилище,– пояснила Ксантия. – Поскольку не имеем представления об истинном положении дел. Лучше пошлем за Мегаклом, а он составит искусное письмо сыну верховного жреца.

Ученица лекаря закрепила последний локон шпилькой и подвязала всю конструкцию узким зеленым шарфиком. Ее голова казалась большим оранжевым одуванчиком, отчего девушка приобрела вид трогательный и нежный.

– Что-то нам не несут завтрак, – заметила она.

– Сегодня мы поедим вместе со всеми внизу. Я хочу послушать, что расскажет новый гость.

– Ворчливый старик? – хмыкнула Глафира. – Могу изложить вкратце основные тезисы: цены слишком высоки, налоги грабительские, его дочь – дура, комары не давали спать всю ночь, а внучатый племянник – развратник, каких поискать.

– Он-то меня и интересует. Идем.

Старик не обманул ожиданий: за столом он то и дело жаловался на всех и вся, не забыв прибавить к общему списку даже богов.

– И за что меня наказывает Посейдон? Лодка должна была отправиться сегодня, а этот прощелыга-перевозчик отложил отплытие на неопределенное время, пока не наберет достаточно людей.

– Вряд ли Посейдон следит за ситуацией в пресных водах, он ведь владыка морей, – напомнила Глафира.

Остальные присутствующие замерли, полулежа на лавках с ложками в руках. Галия и дочь скандалиста уже успели понять, что за возражениями последует вспышка гнева. Ксантия пристально наблюдала за постояльцем, прищурив свои прекрасные глаза.

– Ты смеешься надо мной, девчонка? – процедил старик, но его слова не произвели на ученицу лекаря особого впечатления. – Кто тебя воспитывал? Куда смотрят родители? Будь я твоим отцом, хорошенько отстегал бы плетью.

– О, не беспокойся, почтенный, – девушка криво улыбнулась. – Мой отец превзошел твои самые смелые фантазии – они с матерью просто бросили меня умирать в горящей деревне.

У пожилого мужчины вытянулось лицо. Он стушевался, пробормотал что-то неопределенное и поспешил сменить объект недовольства:

– Кто это все время кашляет в конце коридора? Неужели та глухая старуха, что почти не высовывается из комнаты? А ведь ты обещала мне, любезная Галия, что больных здесь не водится.

– Это мой брат, он пришел сюда неожиданно, я не могла выставить его за дверь в таком состоянии. Но мы уложили его в самой дальней спальне, так что тебе ничто не угрожает.

– Ха! Ты разве врач, чтобы утверждать подобное?

– Я врач, – влезла Глафира. – И подтверждаю, что Филипп…

– Женщины не разбираются в медицине, – заявил старик, поджав губы, и добавил, зыркнув на Ксантию. – Как и в войне.

Брюнетка впилась в него ледяным взглядом.

– Я отрежу тебе язык, а Глафира попробует пришить, – предложила она с улыбкой. – И ты оценишь степень нашего мастерства.

Пожилой мужчина хотел подыскать какое-нибудь едкое замечание, но замер на полуслове. На мгновение ему показалось, что из синей глубины глаз на него смотрит сама смерть. В черных зрачках он увидел плясавшие тени убитых ее рукой: молодых, сильных, умных, наглых.

– Я… я… – залепетал он.

– Успокойся, это всего лишь шутка, – Ксантия добродушно похлопала его по руке. – А если тебя так раздражает больной Филипп, ты всегда можешь воспользоваться гостеприимством твоего внучатого племянника.

– Загрея? Ни за что!

– Зачем же ты вообще к нему поехал?

– Он сказал, что у него ко мне какое-то срочное дело. Так ловко подобрал слова, стервец, что я купился. А потом Загрей завел странный разговор: начал расспрашивать о завещании, наследстве. Явно надеялся, что я оставлю все ему.

– Ты испугался и поспешил покинуть его дом, – заключила Ксантия.

– Ну да, – пожал плечами старик и неожиданно разоткровенничался. – Понимаешь, у него вдруг стало такое дикое лицо… вот, как у тебя сейчас: ледяное, чужое, хищное. Точно он прикидывал в уме, как от меня избавиться. Я потом решил, что мне привиделось, но оставаться там все-таки не рискнул.

– Не бойся, старик, я никогда не убиваю без необходимости, – взгляд Ксантии потеплел. – Но не люблю, когда мне хамят или обижают мою подругу.

– Это все моя проклятая привычка ворчать. У кого ты училась, девочка? – он смущенно улыбнулся Глафире.

– У Никандра из Арсинои.

– Ха! Так ведь я его знаю! Талантливый малый, но чуток со странностями: мог бы практиковать хоть в самой Александрии, а вместо этого сидит при полиции да описывает трупы.

– Учитель стремится принести пользу людям.

– Но тогда логичнее лечить живых, а не рассматривать мертвых, – возразил старик.

– Ты знаешь, как опрашивают свидетелей и подозреваемых? Их пытают, пока не добьются удобного ответа. Никандр прекратил это в нашем номе. Он приводит факты, и обвинение уже невозможно подтасовать. Я разбираюсь в том, о чем говорю, потому что полицию возглавляет мой дядя.

– Я еще кое-что скажу, – понизил голос до шепота старик. – Не нравится мне, как умер Гелеон: какая-то там ваза его якобы убила. Чушь. Я почти уверен, это дело рук Загрея, но ума не приложу, как он все подстроил.

После завтрака подруги вышли в сад и неторопливо прогулялись до дальнего пруда, заросшего голубыми лотосами. Раньше – до того, как Галия потеряла половину земли – он служил для полива виноградника, который теперь перешел в собственность более богатого соседа. У одного из пологих спусков все еще торчал остов старого шадуфа^35, по нему плелся вездесущий белый вьюнок. Близостью воды воспользовались две ивы, заняв, точно противники, противоположные берега.

– Какое чудесное местечко! – восхитилась Глафира, аккуратно усаживаясь на расстеленную накидку.

– Достаточно уединенное, я надеюсь, – Ксантия окинула сад беглым взглядом. – Ты захватила набор для письма?

Ученица лекаря извлекла из складок гиматия небольшой свиток, палетку и каламос.

– В комнате было бы удобнее, – сказала она. – Не понимаю, зачем…

– Ты видела лицо этой женщины, дочери скандального постояльца? Как ее там зовут?

– Ирина или Ирида, – пожала плечами Глафира. – Я не расслышала, она слишком тихо говорит. Забитое, напуганное существо – вот, что я заметила.

Уголки губ Ксантии слегка дрогнули, что не укрылось от внимательного взгляда ее подруги.

– Что такое? По твоему самодовольному виду я поняла, что у тебя сложилось иное мнение.

– Не такая уж она покорная и потухшая, как желает продемонстрировать. В ней горит огонь злобы, вот-вот выплеснется. Я пока не знаю, какая тут связь с убийствами, и есть ли она вообще, но не хочу, чтобы эта женщина слышала наши разговоры.

– Смотри, кто там идет? – Глафира сложила ладони домиком, чтобы лучи солнца не слепили ее. – Кажется, Мегакл. Мы тут!

Она помахала рукой и получила в ответ такой же приветственный жест. Молодой архитектор приблизился к ним и сел рядом.

– Думаю, вы уже в курсе обстоятельств смерти торговца лесом, – сказал он. – Я встретил стражника, осматривавшего труп. Он говорит, что начальник полиции склонен приписать все проклятию, чтоб не затевать расследования. По крайней мере, пока яд не найдут.

Ксантия кивнула и рассказала о признании Главка. Мегакл присвистнул.

– Еще немного, и я сам поверю в мстительность Аполлона.

– Все это: амфора, старуха, ритуал с молитвой у храма – не более, чем дымовая завеса, – заявила Ксантия. – Я прошу, чтобы ты написал письмо сыну верховного жреца. Соври, что тебя привлекают к постройке нового святилища где-нибудь в Нижнем Египте, задай несколько профессиональных вопросов и аккуратно выясни, кто забирает записки и пожертвования, которые люди оставляют за воротами. А потом мы с Глафирой навестим Тирию, а ты подождешь ответа.

– Я пойду с вами, – твердо объявил архитектор. – А мой вольноотпущенник^36 принесет письмо позднее, ему можно доверять.

– Ладно, – согласилась брюнетка. – Бери папирус и записывай.

Глава 18. Секрет Тирии

Старуха, оглядываясь, шла по узкой улочке, словно опасаясь, что ее выследят враги. Ее губы беспрестанно шевелились, и если бы кто-то вздумал приблизиться, то услышал бы тихое бормотание: «Имя тебе Танат, сын Нюкты, воплощение смерти. Зачем ты послал меня на площадь? А? Скажи громче, твой голос заглушает карканье ворона. Что? Ты говоришь, глашатай должен был провозгласить что-то важное? Но он только напомнил о наказании для тех, кто нарушит царскую монополию на масло! А? Не та площадь? Но тут лишь одна площадь, не считая судебной, где заседает дикастерия. Я устала и иду домой!».

Ее диалог с самой собой прервал молодой человек со светлыми волосами, неожиданно выросший посреди дороги. Старуха тряхнула головой, как собака, вынырнувшая из воды.

– Тебя послал Танат? – подозрительно прищурилась она.

– Нет, – Мегакл обезоруживающе улыбнулся. – Мне сказали, что ты умеешь готовить приворотные зелья.

– Сейчас мне некогда! – рявкнула Тирия и попыталась его обойти, но мужчина схватил ее за руку.

– Я щедро заплачу! Понимаешь, есть девушка, она так прекрасна…

– Да-да, – отмахнулась старуха. – Нежна, скромна, ее глаза подобны звездам, а голос сладок, как пение русалок.

– А вот и нет!

Тирия остановилась и с любопытством посмотрела на него.

– Что тогда? Она уродлива и богата?

– И снова нет!

– Она человек? – заинтересовалась старуха.

– Она воин.

– Постой-ка, ты же не о девушке из озера говоришь? В храме Гора только и болтают о ее чудесном возвращении из мира мертвых.

– Да, я говорю о ней.

– Тогда послушай меня, красавчик: оставь глупую затею.

– Почему?

– Много ты знаешь людей, вернувшихся оттуда? Вот-вот. За ней стоят такие силы, что нам и не снилось. Вытащить человека из подземного царства почти невозможно. Для этого нужно три вещи: неограниченное время, мудрость и любовь. Первым обладают только бессмертные, а учитывая последнее… ты понимаешь, что у тебя есть опасный соперник?

Мегакл кивнул. Ксантия возложила на него задачу отвлекать старуху, пока они с Глафирой обшаривают ее каморку. Он завел разговор о приворотном зелье с единственной целью – задержать Тирию, но теперь на него нашло какое-то невероятное упрямство, и потребовал снадобье всерьез.

Тем временем, подруги проскользнули в одну из квартир убогого глинобитного дома. Глафира вошла первой и наткнулась на гадюку, изготовившуюся к прыжку. Из ее груди вырвался вопль ужаса, но его подавила ладонь Ксантии, зажавшая ей рот.

– Тихо. Не двигайся, я ее сейчас уберу.

Змея с шипением откинулась назад, дернулась и наткнулась на преграду – Ксантия резко накрыла ее пустым пифосом. Ученица лекаря перевела дух и осмотрелась.

– Странный запах… А вот и наша амфора! Заберем ее?

– Нет, ищи яд.

– Легко сказать, – присвистнула Глафира. – Тут столько склянок, корзин, горшков и флакончиков, что нам за тысячу лет не управиться.

– У нас нет тысячи лет, максимум – минут десять.

– Ладно, тогда я начну с того края, а ты с этого. Нас интересуют персиковые и вишневые косточки, а также вино – если оно отравлено, то будет пахнуть миндалем.

Ученица лекаря, осторожно ступая по грязному земляному полу, приблизилась к полкам с закупоренными сосудами.

– Быстрее, – скомандовала Ксантия. – Они уже идут сюда.

– О!

– Что там? Яд?

– Нет, разгадка странного поведения Тирии и ее способности терпеть боль от зеленого огня. У нее тут спен в виде порошка, она его воскуряет и нюхает. В таком состоянии человек может слышать голоса, видеть духов, считать себя богом и тому подобное. В конце концов, к зелью привыкают, повышают дозу и умирают.

– Понятно, значит, она не та, кого мы ищем.

– А кого мы ищем?

– Потом объясню, выходи, но не на улицу, а в коридор и по ступеням вверх.

Глафира не стала спорить: подхватила полы хитона и проворно выскользнула из жуткой конуры, пропитанной запахами мочи, сырости, отходов и дурмана. Ксантия освободила гадюку и присоединилась к подруге. Они замерли, прижавшись к стене.

– Я продам тебе приворотное зелье, раз ты не внял моему предупреждению, – сдалась старуха.

– Вот серебряная тетрадрахма за труды, – отозвался Мегакл, протягивая ей монету.

– Ты покупаешь собственную смерть, юноша. Эта женщина не для тебя.

Тирия на миг скрылась в недрах своей каморки, а потом высунулась оттуда и вручила флакон из синего стекла. Архитектор поблагодарил ее и ушел. Ксантия и Глафира догнали его на соседней улице.

– Приворотное зелье? – хихикнула ученица лекаря.

– Первое, что пришло мне в голову для поддержания разговора, – смутился Мегакл.

– Ты не похож на человека, который в нем нуждается, – обронила брюнетка с невозмутимым видом.

– Правда?

– Лучше выброси, – посоветовала Глафира. – По опыту знаю, что любовь эта бурда не пробудит, зато твоя избранница может покрыться сыпью или испортить себе желудок.

– Так и сделаю, – пообещал архитектор и повертел в пальцах стеклянный флакончик.

Глава 19. Ответ жреца

У гончарного квартала компанию встретил запыхавшийся вольноотпущенник. Он с поклоном передал письмо господину и замер в ожидании.

– Спасибо, – сказал ему Мегакл. – Можешь возвращаться домой.

– Ну, что там? – Глафира едва удержалась от того, чтобы самой сломать печать.

Благословение архитектору Мегаклу от Рахотепа, заменяющего великого жреца на время его отъезда. Храм Гора Бехдетского.

Почтенный Мегакл! Позволь мне, прежде всего, выразить восхищение твоим желанием вникнуть в подробности служения нашим богам, а не просто вести строительство по старым чертежам. Многие из твоих идей я нахожу полезными и основательными.

Что касается ниш для сбора пожертвований и закрепления каждой за определенным жрецом, то это не несет особенного практического смысла: все записки с просьбами и ценности, приносимые людьми в дар Гору, собирают младшие служители. Их 147, во всяком случае, в нашем храме. Если одни заняты в каком-нибудь священнодействии, другие отвечают за подношения. Они постоянно меняются.

К вопросу об устройстве бассейна для омовений…

Глафира прочла еще несколько строк, изобиловавших терминами и скучными подробностями, и разочарованно вздохнула:

– Только я не понимаю, что дало нам письмо, или есть еще несведущие?

– Объясняю, – ответила Ксантия, оглядев растерянные лица собеседников. – Шестеро убито одним способом. Главк, признавшийся в преступлении, сам не знает, как именно оно подстроено. В схеме задействован кто-то из жрецов храма и безумная старуха. Я делаю вывод, что существует организация, предлагающая избавиться от богатых родственников за определенную плату. Лидер не собирается раскрывать свою личность, а потому заказчики имеют дело только с Тирией. Если полиция ее арестует, то ничего не добьется, кроме бреда о проклятии. Отследить, кто забирает записки со знаковыми словами «Познай пределы, человеку данные», тоже сложно, потому что эта обязанность не закреплена за конкретным жрецом. Разобрались?

– Да.

– Отлично. Наша задача – найти того, кто все это придумал.

– И как? – нахмурилась Глафира.

– Предлагаю отнести в храм записку и посмотреть, кто ее возьмет, – выступил Мегакл.

– Возможно, чуть позже, – задумчиво проговорила Ксантия. – Нельзя действовать опрометчиво. Будем разматывать клубок постепенно.

– Я тоже кое о чем подумала, пока мы рылись в вещах старухи, – сообщила Глафира. – Удушающий яд достаточно хрупкий: его не добавишь в любой продукт, потому что он потеряет свойства. Его нельзя нагревать или смешивать с медом. И мне пришло в голову, что отраву добыли не из косточек персика и не из плодов миндаля. Можно изготовить концентрат из белой золы, араратской кошенили, микасаита^37 и крови – он куда прочнее и смертоноснее.

– Значит, отравитель – человек образованный, – подытожил Мегакл. – Врач или ученый.

– Или удачливый любитель, – дополнила Ксантия. – Скорее всего, впервые он убил семью Ипполита по личным причинам: долго искал способ, тщательно подбирал яд, а уж потом, когда затея удалась, решил предложить свои услуги другим.

– Не верю, что кто-то пожелал зла стратегу, – мотнул головой архитектор. – Его все обожали.

– Царя Давида, как говорят, тоже все любили, однако сын поднял против него мятеж и едва не сверг^38, – возразила Глафира.

– Следует выяснить все о врагах Ипполита, соперниках и людях, купивших его имущество с торгов, – сказала Ксантия.

– И кто же поделится с нами такими сведениями?

– Дианта знает все, – ответил Мегакл. – Конечно, она сплетница, но ее словам можно верить.

Глава 20. Первая жертва

Жена трапезита, напевая, перемешивала что-то руками в глубокой глиняной миске. Под свое увлечение она отвела три большие комнаты: светлую с широким столом и полками для посуды, темную – для хранения готовых снадобий и сырья, и сушильню. Сейчас она находилась в первой и сосредоточенно уничтожала комочки, раскачиваясь на стуле с выгнутой спинкой и закинув заживающую ногу на низкий табурет.

– Госпожа, к тебе пришли какие-то девушки, – небрежно возвестила Аруру и скорчила гримаску. Видимо, запыленный хитон Глафиры и доспехи Ксантии не показались ей достаточно дорогими.

– Когда я научу тебя, о, самая бестолковая из рабынь? – напустилась на нее хозяйка. – Нужно спрашивать имена! Ну, чего встала? Зови!

– Прямо сюда?

– Конечно! Я никого не жду, значит, они пришли что-нибудь купить.

Аруру довольно медленно выплыла из комнаты и где-то застряла по пути, так что Дианта уже начала изнывать от любопытства и бросать нетерпеливые взгляды на дверь. Наконец, она распахнулась, и на пороге возникли гости, при виде которых жена трапезита испустила радостный вопль:

– Девушка из озера! А я-то гадала, как ты выглядишь! Тот редкий случай, когда молва не врет: ты и вправду очень красива.

– Спасибо, – вежливо улыбнулась Ксантия и назвала свое имя.

– А я Глафира, – выглянула из-за дверного косяка рыженькая девчушка.

Дианта поднялась, прихрамывая, описала восторженный круг, оглядывая великолепную брюнетку со всех сторон, пока не столкнулась с ученицей лекаря. Тут она вспомнила о вежливости, бросила взгляд на испачканные руки и крикнула:

– Эй, Аруру, что ты замерла? Подай воды!

– Чтобы пить? – меланхолично спросила сирийка.

– Боги, пошлите мне терпения! Чтобы сполоснуть пальцы или прикажешь их облизывать? – закатила глаза хозяйка и виновато добавила, обращаясь к визитерам. – Я делаю разные мази и притирания. Сейчас, вот, готовлю бальзам от головной боли, а основа очень липкая.

– Моя подруга – лекарь, она хотела купить у тебя кое-что, поэтому мы пришли. Надеюсь, не помешали, – начала Ксантия.

– Ну что ты, нет! Я очень рада! Понимаешь, надоедает сидеть в одиночестве, а кроме Аруру и поговорить не с кем. Мой муж – человек страшно экономный, скупой, если выразиться точнее. Он по дешевке купил рабов, которые толком ничего не умеют делать и не говорят по-гречески. А наш дом? Только представь, заселяемся мы сюда, и через день рушатся две опорные колонны в большом зале! Все наши вещи оказываются погребенными под слоем штукатурки, спать приходится в саду, а денег больше нет! Мой супруг все спустил на проклятую усадьбу, соблазнившись низкой ценой. Бывший владелец исчез где-то в Александрии, и мы его не нашли.

– И что же вы сделали? – заинтересовалась Глафира.

– Пришлось продать часть моего приданого – отец специально оставил мне несколько дорогих вещей на черный день – а покойный стратег прислал строителей, которые все починили.

– Говорят, Ипполит был хорошим человеком, – подобралась к главной теме Ксантия.

– Прекрасным, просто прекрасным! Я знала его с детства. Чудный, добрый мальчик и, когда вырос, не изменился. Даже высокая должность его не испортила. Он быстро навел порядок в делах нома и, что странно, чиновники не возмущались! Мой муж говорил, что работать стало намного легче.

– И тут он пал жертвой проклятой амфоры.

– Да, – печально кивнула Дианта. – Боги обошлись с ним жестоко, хотя теперь говорят, что в амфоре был яд, а это уже похоже на человеческое деяние. По крайней мере, торговца лесом точно отравили – лекарь подтвердил.

– Да, его осматривала я, – скромно уточнила Глафира.

Хозяйка впервые оторвалась от созерцания Ксантии и обратила внимание на ее спутницу.

– Неужели? А где же Филипп?

– Заболел, я согласилась его подменить.

– И от чего же упокоился бедняга?

– От яда персиковых косточек.

– Сколько же он их съел? Не меньше полусотни, наверно?

– Отраву можно приготовить другим способом, чтобы она действовала сильнее.

– Что ж, желающих с ним покончить нашлось бы много. То же самое справедливо для Финея – он вечно издевался над родными – и для Эдии, которая изводила внуков придирками. Но Ипполит… по нему весь город носил траур, словно по царю.

– У яркой личности всегда есть завистники, – напомнила Ксантия. – Кроме того, от его решений зависела жизнь подчиненных. Что бы он сделал, к примеру, если бы поймал кого-то на взятке?

– Думаю, он бы сначала попробовал вразумить этого человека, объяснить, какое его ждет наказание. Ипполит никогда не спешил с расправой.

– И еще одна особенность: если других просто убили, то стратега заставили страдать, лишив его жены и ребенка, – заметила Глафира. – Какая-то лютая ненависть, а не холодный расчет. Как он лишил себя жизни?

– Закололся кинжалом в зале, где обыкновенно принимал гостей. Его нашел бывший эконом^39 нома Идоменей. Ипполит сам его пригласил, но не дождался…

Дианта не закончила мысль и нахмурилась. Она считала себя проницательной и пребывала в уверенности, что прекрасно разбирается в людях. Неужели на похоронах семьи Ипполита она проглядела человека, который ликовал, стоя над мертвыми телами? Перед ее мысленным взором заново промелькнули сотни знакомых лиц: печаль, сочувствие, слезы… Нет, никто не радовался. Или убийца ее обманул.

– Легко ли разыграть скорбь? – спросила она вслух.

– Не так уж трудно, если заставить себя испытать ее в нужный момент, – ответила Глафира. – Это хорошо удается сумасшедшим и актерам.

– Внук Эдии играл в театре, но бабка пообещала лишить его наследства, если он не покинет товарищество^40, – неожиданно вспомнила Дианта.

– Он ссорился с Ипполитом?

Женщина попыталась собрать воедино все, что когда-либо видела. Впервые ее наблюдательности бросили настоящий вызов. Какая-то мысль лихорадочно шарила на полках памяти, стараясь достать картинку. Пока что она выглядела слишком короткой: кожаная мужская сандалия наступает на синий хитон женщины… А что же потом?

– Да! – победоносно вскрикнула Дианта. – Это случилось на празднике в честь Сераписа. Александр, внук Эдии, украдкой наступил на одежды своей мачехи, и ткань разорвалась, оставив ее почти обнаженной. Толпа хохотала, юноша уверял, что виновата досадная неуклюжесть, но Ипполит не поверил и отчитал его принародно. Александр взбесился и покинул торжественную процессию, растолкав публику локтями. Потом он пел оскорбительные куплеты о стратеге в Уголке дураков – это площадь, где выступают балаганные артисты и свихнувшиеся ораторы.

– А чем сейчас занимается юное дарование?

– Переправляет грузы и людей по Нилу. У него собственные лодки. Эдия хотела пристроить Александра в дикастерию, да тот провалил экзамены.

– А кто купил дом и имущество Ипполита?

– Павсаний, новый судья. Он не из нашего города и со стратегом не был знаком, так что не нашел ничего зазорного в таком приобретении. Из местных никто не рискнул участвовать в торгах, это бы слишком напоминало пир стервятников.

– Ты очень много знаешь, – восхитилась Глафира.

– Спасибо, – зарделась Дианта и тут же спохватилась. – Что ж я болтаю и болтаю? Даже ничего вам не предложила. Хотите вина? Фиников? Есть еще вишни, но они кисловатые. Садитесь же! У меня столько вопросов! Ты владеешь мечом, да? Где научилась?

– У одного… мастера. В прошлой жизни.

– А кем ты была?

– Не помню, – соврала Ксантия.

– Как досадно! Впервые встречаю человека, который ожил. Твой муж тоже воин?

– Я не замужем.

– И правда, зачем такой девушке обременять себя? От мужчин одни хлопоты, хотя иногда они весьма забавны и даже трогательны. Например, Инах расщедрился и купил мне браслет, лишь бы я не ходила в гости и не перетруждала ногу. Так не похоже на него, но очень мило, – она продемонстрировала изящное золотое украшение в виде двухголовой змеи с зелеными камешками вместо глаз.

– Что же с тобой случилось? – Глафира указала на пострадавшую лодыжку.

– Поскользнулась на крыше и рухнула вниз, – ответила хозяйка. – Лекарь говорит, просто счастье, что не свернула шею. Раньше я сушила там травы, но теперь выделила для этого другую комнату.

Дианта быстро перехватила инициативу в беседе и устроила Ксантии настоящий допрос, заткнув за пояс самых умелых судей и стражников, выбивающих показания. К концу визита Глафира обросла флакончиками и ларцами с косметическими снадобьями, а ее подруга превратилась в грозовую тучу.

– Эта женщина хуже дурмана, – проворчала Ксантия, когда они покинули гостеприимную хозяйку. – Даже голова разболелась.

– За информацию приходится платить, – хихикнула ученица лекаря, прижимая к себе свертки. – Зато теперь примем настоящую ванну, с душистой пастой. А то простой водой сколько ни мойся, кажется, что грязь осталась на месте.

Брюнетка презрительно фыркнула.

– О, не делай вид, что тебе безразлично, – возмутилась Глафира, не переставая улыбаться. – Я знаю, что ты любишь все эти штуки не меньше меня. Особенно крем с ослиным молоком. Да-да, я заметила, как быстро он улетучился.

В гостиницу они вернулись ближе к вечеру, мечтая об отдыхе и ужине, но во дворе их встретил довольный Мегакл, стаскивающий во двор тяжелые желтые камни.

– Он пообещал починить забор с восточной стороны сада, – радостно возвестила Галия. – Бесплатно!

– Пара пустяков, – отмахнулся архитектор. – Материалы есть, я силен, и мне помогут Аши и Нети.

Он дружески кивнул чернокожим рабам. Те явно попали под его обаяние и стремились угодить.

«Добрый, приятный молодой человек, – подумала Глафира. – Услужливый, сострадательный, симпатичный. Почему же тогда мне так хочется его придушить?».

Глава 21. Ночная вылазка

Как и ожидалось, Мегакл остался на ужин. Весь вечер он крутился вокруг Ксантии и заводил длинные разговоры, обезоруживая своей сердечностью настолько, что даже она не могла послать его в Тартар и уйти спать.

Глафира, тихо радуясь, что ее присутствия назойливый архитектор не требует, сбежала на второй этаж, искупалась, взбила подушку и рухнула на кровать. Минут через пять из соседней спальни, которую занимала Ирида, донеслись осторожные шаги. Шлеп, шлеп, шлеп. Тишина. Шум листьев, словно кто-то встряхнул виноградную лозу.

Ученица лекаря мгновенно взбодрилась. Робкая и запуганная дочь ворчливого постояльца намеревалась куда-то удрать среди ночи – вполне достойный повод для волнения. Глаза успели привыкнуть к темноте, и она не казалась кромешной: луна светила хоть и не в полную силу, но достаточно, чтобы разглядеть дорожку, ведущую вглубь сада, и Ириду, неловко спрыгивающую на нее. Глафира быстро оделась, завязала хитон узлом у коленей, чтобы он не мешал, и тоже спустилась из окна по лозе. Разгадав намерения беглянки, она сразу отправилась к провалу в заборе, выбралась за пределы гостиницы и затаилась в кустах.

Ирида прошла мимо нее, нервно озираясь, и во всю прыть пустилась вперед по дороге. Путь ее лежал в сторону города, к трущобам, где припозднившийся обыватель рисковал получить нож в бок. Стараясь не попасть в поле зрения женщины, Глафира прижималась спиной к зданиям, не успевшим остыть после обжарившего их солнца. Люди уже спали, и окна домов зияли черными провалами.

Наконец, они достигли какого-то диковинного сооружения в четыре этажа. У входа горели факелы, в узком коридоре толкались посетители, скрывавшие лица и шмыгавшие друг мимо друга, не здороваясь и не обмениваясь даже самыми короткими репликами. Глафира озадаченно нахмурилась, прочитала пару надписей, выхваченных светом: «Третья комната справа, Мерена умеет доставить удовольствие», «Я делаю такое, что тебе и не снилось», и все стало на свои места – это был обыкновенный дешевый бордель.

Ирида, помявшись пару секунд в нерешительности, шагнула в тесный и душный проход. Глафира, следуя общему примеру, обмотала голову гиматием так, что снаружи остались только глаза, и юркнула следом. В спертом воздухе смешались запахи пота, чеснока, духов и мышей. Под низким сводчатым потолком болтались, раскачиваясь, лампы, так что приходилось склоняться и перенимать походку горбуна. Из комнат, кое-как изолированных скрипучими дверями, доносились крики, стоны, смех и пьяные угрозы. «Аид вполне может отправлять сюда души грешников после смерти», – подумала девушка, подавив соблазн заткнуть уши и убежать прочь. Привратница – толстая и ярко размалеванная – не заметила ее, отвлекшись на клиента, сыпавшего сальными шуточками. Теперь жуткая женщина освободилась, наверняка пристанет с расспросами и привлечет внимание к Глафире, если та попытается удрать.

Зеленый хитон Ириды, мелькнул и исчез, словно ее поглотила красновато-желтая стена. Ученица лекаря услышала ее взволнованный голос:

– Зачем ты позвал меня в такое место? – взвизгнула она. – Я приличная, а не какая-нибудь…

– Здесь мы поговорим спокойно, – перебил ее мужчина. – Даже если нас кто-то узнает, то виду не подаст и уж точно не проболтается. Ты ходила в храм?

– Еще нет.

– И когда собираешься? Я не могу задерживать лодку вечно, помимо вас с папашей есть и другие люди, ждущие отплытия.

Глафира нашла в рассохшейся деревянной двери щель и разглядела молодого человека лет двадцати пяти: кудрявого, с тонкими лягушачьими губами и длинноватым носом.

– Страшно, – прохныкала Ирида, прижимаясь к нему. – Все-таки он мой отец…

– Ты меня любишь?

– Больше жизни! – пылко воскликнула собеседница.

Глафиру передернуло от ее полубезумного тона. Наблюдать, как взрослая и вполне разумная женщина внезапно теряет голову, унижаясь перед юношей с гадкой ухмылочкой, было почти невыносимо.

– Тогда завтра же отправляйся к святилищу с запиской! – потребовал он.

– А вдруг проклятье не подействует?

– Подействует! Моя бабка убралась на тот свет через день. И потом, другого выхода нет: твой старик ни за что не позволит тебе выйти за меня замуж, а если и уступит, то выставит тебя за порог без денег. Мы ведь не хотим, чтобы все его состояние и дом отошли Загрею, верно?

Ирида робко кивнула.

– Вот и умница, – подытожил ее избранник.

– Александр… – тихо позвала женщина. – Ты в самом деле меня любишь?

Услышать лживое признание Глафире не довелось: она увидела, что к ней направляется толстая привратница, злобно сдвинув брови и уперев руки в бока. Взгляд заметался в поисках спасения, и девушка обрела его в соседней комнате, приоткрыв створку и ужом ввинтившись внутрь. Грозная туша проплыла мимо и заорала, обращаясь к Ириде и Александру:

– Эй, вы! Время вышло! Платите или выметайтесь! Сюда не болтать ходят!

– Еще немного, прошу тебя, добрая Хари, мы не договорили, – тон юноши стал заискивающим.

– Топайте в коридор и чешите языками, сколько душе угодно, – смилостивилась «добрая» Хари. – А комнату бесплатно занимать не позволю!

Парочка поступила, как велено: теперь они застряли напротив помещения, где укрылась Глафира, и продолжили беседу, однако подслушивать ее не имело смысла. Речь пошла о чувствах, планах на будущее, именах детей, которые когда-нибудь родятся, и прочей ерунде.

– Да чтоб вас! – шепотом выругалась ученица лекаря и отвернулась от двери, заблокированной снаружи спиной Александра.

Внутреннее убранство ее временного убежища являло собой убогое зрелище: стены едва достигали четырех-пяти локтей в высоту, в крохотное окошко не пролезла бы даже тонкая девичья рука, неуклюжий выступ в перегородке играл роль стола, и на нем тосковала помятая и закопченная лампа, «кровать» сложили из больших глиняных блоков и устелили серым покрывалом. Зато во всю ширину потолка тянулась эротическая роспись, призванная отразить многообразие форм любви. Глафира попыталась разглядеть отдельные фигуры, наклоняя голову то вправо, то влево, и пришла к выводу, что это скорее напоминает массовую драку, чем беспутную оргию.

– Приветствую, – вернул ее к действительности приятный, но усталый голос.

Она вздрогнула и только теперь заметила хозяина каморки: тощего юношу с большими печальными глазами и миловидным лицом. Он сидел на плетеной циновке, подобрав под себя ноги и принужденно улыбался.

– Извини, что вот так ворвалась… – начала Глафира, но молодой человек остановил ее мягким жестом и огласил весь список оказываемых услуг. Несмотря на соблазнительные нотки, звучало предложение монотонно и пресно.

«Беднягу хочется обнять и утешить, – подумала девушка. – Кому придет в голову воспользоваться его телом? Он похож на измученную, бьющуюся в паутине муху. Вообще это проклятое заведение заставляет думать о нищете, страдании и отчаянии. Заниматься здесь любовью – все равно, что обедать на помойке и швырять объедками в голодающих».

Но посетителей много и что-то же их привлекает! Тут Глафира поняла, что на свете немало людей, которых возбуждает именно беспомощность, безропотность и чужие потухшие глаза. И сейчас она среди них, в самом логове падальщиков. Ей снова захотелось убежать, но парочка за дверью продолжала ворковать, позабыв о времени.

Юноша привычным жестом сбросил короткий хитон. Глафира вздохнула, окинув взглядом лекаря выпирающие ребра, кровоподтеки на бедрах – явно следы побоев – и острые ключицы.

– Не нужно раздеваться, – сказала она и вкратце изложила ситуацию.

– Тогда проваливай, – равнодушно ответил юноша, подбирая с пола одежду. – Я и так сегодня мало заработал.

– Я заплачу, – поспешила успокоить его Глафира. – Как будто… ну… как будто ты что-то для меня сделал.

– Тогда ладно.

Минуты тянулись медленно, а из-за створки доносились звуки поцелуев и бесконечные вопросы Ириды: «Ты меня любишь? Правда? Скажи еще раз, ну скажи-и-и. А когда мы поженимся? А где поселимся: в Аполлонополе или в Коптосе? А мне идет зеленый? А ты покатаешь меня на лодке?». Жалость к женщине сменилась раздражением. Через два часа Глафира уже прониклась сочувствием к Александру, вынужденному из-за собственной жадности терпеть эту безмозглую курицу.

Наконец, они распрощались и исчезли в глубинах коридора. Ученица лекаря тоже решила откланяться и потянулась к поясу, чтобы вынуть кошелек, но тут вспомнила – он остался в гостинице, на столике у кровати. Поняв, что оплаты не будет, юноша нахмурился и преградил ей путь.

– Я принесу деньги, – пообещала Глафира.

– Нет уж, – осклабился хозяин каморки. Теперь он напоминал бродячую собаку, которую били так часто, что напрочь лишили доверия к людям.

«Хотя нет, – поправила себя девушка. – Собак в нашем царстве бить опасно – фанатики Анубиса^41 моментально вышибут дух из того, кто рискнет пнуть пса. Зато над бедными людьми издеваться не зазорно».

– Хорошо, – сдалась она. – У тебя найдется что-нибудь, на чем можно писать? Я отправлю весточку подруге.

– Нет, но я пошлю к ней раба.

– Только пусть он соблюдает осторожность! – взмолилась Глафира. – Женщина, за которой я тут следила, живет в одной гостинице с нами.

Глава 22. Норы

Ксантия откинула голову на высокую спинку кресла и прикрыла глаза. Голос Мегакла обволакивал, как тягучий сладкий сироп из рожкового дерева. Весь вечер он воплощал собой заботу и предупредительность, подавая девушке еду и напитки, укрывая плечи накидкой, когда с реки потянуло прохладой, и развлекая разнообразными байками. Казалось, он боялся, что она уйдет и оставит его одного в зале.

Сначала Ксантия отнесла это насчет смерти дядюшки Финея: судя по всему, к ней причастна родня и, возможно, Мегаклу трудно с ними встречаться, вот он и не спешит домой. Но потом она поняла, что компания Галии или других постояльцев не столь радует его. Он даже вздохнул с облегчением, когда все разошлись спать. К часу ночи Ксантия решила, что пора бы и ей вздремнуть, и уже собиралась проститься с архитектором, но он смотрел на нее глазами потерявшегося ягненка, полными чистого обожания и мольбы. Обидеть его неосторожными словами – почти то же самое, что ударить беззащитного ребенка. При одной мысли об этом делалось дурно, как если бы девушка поймала себя на каком-то недостойном поступке.

Так она и сидела, попавшись в ловушку, слушала в пол-уха многочисленные истории и злилась. Потом накатила волна дремоты, и Ксантия не стала изображать вежливое внимание – устроилась поудобнее, смежила веки и расслабила руки. «В каждом человеке должна быть темная сторона, хоть капля зла – подумала она, перед тем, как уснуть. – Иначе он становится просто невыносимым».

Разбудили ее на рассвете: Галия деликатно потрясла за плечо. Открыв глаза, Ксантия снова увидела перед собой добродушное лицо Мегакла и едва не выругалась.

– Пришел раб из Крысиных нор, говорит, у него поручение от Глафиры, – сказал архитектор встревоженно.

– Что еще за Крысиные норы? – проворчала девушка, пребывавшая в уверенности, что подруга провела ночь в гостинице.

– Так называется бордель в трущобах, за рынком, – пояснил Мегакл.

– Она велела передать тебе, госпожа, что находится в пятой комнате справа, на первом этаже, в конце коридора. И просила принести деньги, – отчитался раб.

Ксантия, Галия и Мегакл недоумевающе переглянулись.

– Что ей могло там понадобиться? – удивилась брюнетка.

Посыльный подавил смешок, но в его глазах заплескалось веселье.

– Ты же не думаешь?.. – протянул архитектор.

– Конечно, нет! – отрезала Ксантия. – Поднимись наверх и возьми кошелек со столика.

– Я провожу вас до рынка, – предложила Галия. – Заказала кузнецу строительные инструменты, пора забирать.

Спустя полчаса они добрались до борделя, который ранним утром казался тихим и пустынным, но не потерял зловещего вида. Ксантия мысленно похвалила горожан за столь точное определение – Крысиные норы. Корявое здание с надстройками и ответвлениями лишили окон, чтобы не оскорблять взоры «приличных людей». Хотя она готова была поспорить, что ночью эти самые «приличные люди» перевоплощались в постоянных клиентов заведения.

Внутри узкого коридора сидела, умостив стул в тесную арку, толстая привратница. Ксантия объяснила ей, в какую комнату хочет попасть, и заплатила восемь оболов, чтобы не начинать спор, поскольку положение Глафиры оставалось неясным.

– Ну вы и затейники, – поцокала языком добрая Хари и подмигнула Мегаклу. – Желаю хорошо провести время.

Ксантия стиснула зубы и двинулась по проходу, считая двери, и держа кинжал за лезвие так, чтоб немедленно метнуть, если подруга окажется в заложниках у каких-нибудь негодяев. Но Глафира чувствовала себя вполне сносно: она сидела на циновке рядом с тощим парнем и разглагольствовала о метемпсихозе^42, размахивая руками. Ее собеседник устало кивал и со всем соглашался. Заметив Ксантию, она тут же вскочила и обняла ее.

– Слава богам! Я вчера увидела, как Ирида тайком убегает из гостиницы, последовала за ней и оказалась здесь. А этот милый юноша разрешил мне спрятаться в его комнате. Но за отдельную плату.

– Опасно являться в такое место одной, – заметил Мегакл с мягким укором.

– Не было времени предупредить, – отмахнулась ученица лекаря. – Ирида и Александр, внук Эдии, собираются пожениться. Он подталкивает ее к убийству отца с помощью амфоры. Уж не знаю, где они познакомились, но их отношения явно длятся несколько месяцев, судя по разговору.

Она взяла кошелек и протянула юноше три серебряные драхмы – довольно щедро для заведений подобного уровня.

– Скорее на воздух! – радостно провозгласила она и подхватила подругу под локоть. – Я чуть с ума тут не сошла от духоты и воплей.

После полутемной норы яркий свет солнца ударил в глаза. Все трое, как по команде, зажмурились и приложили ладони козырьком ко лбу. В этот момент Ксантии показалось, что один из посетителей борделя прямо у порога проваливается сквозь землю, и она встряхнула головой, чтобы отогнать видение.

Выбираясь из трущоб, они повернули к тесному проходу между двумя трехэтажными домами, удивляясь тишине и отсутствию людей. Скорее всего, здесь квартировали проходимцы, шарящие по ночам в карманах пьяниц, и теперь отдыхали от трудов праведных.

Внезапно из-за угла выглянула Галия, словно поджидала их, чтобы вместе вернуться домой. Но на ее лице алели пятна от оплеух, по щекам катились слезы, а глаза расширились от ужаса. Тяжелый кулак толкнул ее в спину, и вскоре в поле зрения появился его обладатель – высокий детина с физиономией заправского головореза. Его сопровождали двое дружков самого свирепого вида.

– Брось меч, или ей перережут глотку, – приказал он Ксантии.

Один из подручных схватил Галию за локти, а второй приставил к горлу нож.

– Они закололи насмерть мальчика! – крикнула хозяйка гостиницы. – Сына кузнеца, он помогал мне донести покупки.

– Вот как? – спросила Ксантия, склонив голову набок, словно услышала самую любопытную вещь в мире. Ее вкрадчивый тон был верным признаком холодной ярости.

– Старуха нам не нужна, – презрительно скривился главарь. – Ты бросишь оружие, и мы ее отпустим, а вас убьем. Или вы все равно умрете, но она станет первой.

Ксантия медленно вынула из ножен меч и кинжал, швырнула их к своим ногам и сказала спокойно:

– На самом деле этим двоим я отрежу руки. А ты будешь умолять меня отрубить твою.

Головорез расхохотался заливисто и со вкусом, осознавая свое преимущество: трое против одной женщины, способной оказать хоть какое-то сопротивление. Глафира и Мегакл только таращились в испуге и никакой опасности не представляли.

– Ха-ха-ха! Омп! – смех резко оборвался, когда Ксантия небрежно пнула ногой пыль, и кинжал, просвистев в воздухе, с глубоким чавканьем вонзился в кисть бандита, угрожавшего Галии ножом. Второй пинок – и меч, бешено вращаясь, отсек налету половину ладони второго. Оба синхронно взвыли и замотали окровавленными конечностями.

– Детей резать вздумали? – улыбнулась Ксантия. – Должно быть, вам это показалось забавным, да?

Она сделала несколько шагов вперед, и раненые умчались с поля боя, бросив главаря. Галия метнулась к Мегаклу и спряталась за его спину.

– Теперь ты, красавчик, – Ксантия сделала молниеносный выпад, который не успел рассмотреть никто, включая ее жертву, и как-то по-особому толкнула здоровяка в плечо. Дикий вой тяжелой волной хлынул в оба конца переулка. Глафире почудилось, что хрупкие глиняные кирпичи задрожали в фундаменте дома. Головорез упал на спину и засучил ногами, правая рука его болталась, словно оторванная.

– Хватит! – орал он, пот и слезы брызнули фонтаном. – Отруби ее! Отруби! Или убей меня, только прекрати это!

Ксантия взирала на него с пытливым интересом ученого, поставившего важный эксперимент. Ее лицо напоминало хищную маску.

– Отруби, отруби ее! – стенал несчастный.

Она, не спеша, приблизилась к нему и снова небрежно ткнула в плечо.

– Кто тебя послал?

– Не знаю! Мы наемники из Кротовых нор!

– Крысиных, – поправила брюнетка.

– Кротовых!! – взвыл здоровяк, точно неправильное название оскорбило его до глубины души. – Они прямо под борделем, в подвале. Ко мне подошел лысый из капелеи и приказал убить рыжую девчонку, брюнетку в доспехах и мужика, который таскается следом. А теперь отруби ее! Отруби-и-и!

– Боль пройдет минут через десять, – сказала Ксантия. – Не хочешь терпеть – воспользуйся кинжалом.

Она подобрала свое оружие, отерла кровь о тунику поверженного, коротко и властно кивнула своим спутникам. Они, как загипнотизированные, ушли вслед за ней. Только миновав город, и очутившись на дороге к частным виллам, Мегакл слегка оправился от увиденного.

– Как… как ты это проделала? – отважился спросить он. Девушка вдруг открылась ему с неожиданной стороны. Архитектор считал ее очень красивой и доброй, хоть и чересчур серьезной. Древний инстинкт нашептывал, что ее следует оберегать и защищать, потому что любая особа женского пола просто обязана иметь ранимую душу. Мягкая сущность наверняка прячется под толстым слоем отчужденности, и он докопается… И вот, пожалуйста, в момент угрозы истинная личность обнажилась и оказалась решительной, жесткой и… опасной. Подумав о том, как травил байки всю ночь и не давал ей спать, Мегакл вздрогнул, ощутив себя человеком, прогулявшимся по лезвию ножа.

– В конечном счете, всегда побеждает мастерство, – пожала плечами Ксантия. – Любого врага можно одолеть, нужно только быть умнее и ловчее.

Архитектор попытался отогнать назойливую картину: ледяные голубые глаза наблюдают, как головорез корчится в пыли. Ни жалости, ни злости. Он поежился и шепотом спросил Глафиру, которая немного отстала, чтобы вытряхнуть камешек из сандалии:

– Ты ее не боишься?

– Нет, – просто ответила девушка, сразу сообразив, что он имеет в виду. – Потому что я ничего против нее не замышляю.

– Я тоже.

– Неужели? – она впилась в него испытующим взглядом. – Хочешь сказать, ты уже выбросил приворотное зелье?

Мегакл разинул рот и покраснел. Синий флакончик Тирии покоился в складках хитона, ожидая своего часа. Использовать его нечестно и даже подло, но соблазн слишком велик. Мужчина уже убедил себя, что Ксантии любовь к нему пойдет во благо, если снадобье сработает. Он мягкосердечный, трудолюбивый, и никогда ее не обидит – о таком супруге можно только мечтать.

– Раз уж я заметила, что ты его сохранил, то она и подавно. Так что, не играй с огнем, и не будет причин бояться, – изрекла Глафира.

– Чего вы там застряли? – сердито окликнула их Ксантия. – Галия устала, да и я тоже. Мегакл, сколько же «нор» в этом чудном местечке?

– Крысиные и Кротовые, – с готовностью ответил архитектор, нагоняя ее. – В существовании последних я вообще сомневался. Считал чем-то вроде мрачной городской легенды: темный подвал, куда стаскивают вещи, снятые с трупов, ворованные ценности, и где скрываются наемные убийцы. Стражники никогда туда не заглядывают. Кстати, я знаю лысого из капелеи: отпетый негодяй, вечерами обыгрывает в кости простофиль – тем и живет. Вполне возможно, что кто-то подошел к нему и спросил, нельзя ли устроить так, чтоб трое любопытных перестали копаться в истории с амфорой.

– И нас чуть не убили, – подытожила Глафира.

– Интересно, кого мы испугали? – задумалась Ксантия. – Кажется, действовали вполне аккуратно: письмо жрецу составлено разумно, к Тирии заглянули под благовидным предлогом, Дианта сама все разболтала.

– Может, Ирида меня заметила? – предположила Глафира.

– Или Главк покаялся своему дружку Загрею, что приходил к нам.

– Мне страшно, – всхлипнула Галия. – Они зарезали мальчика и с нами расправятся.

– Скоро все закончится, – пообещала Ксантия и вопреки обыкновению обняла женщину. – Вечером мы нанесем визит в капелею и выясним, кто стоит за убийствами.

Глава 23. Весы добра и зла

Когда подруги, измученные бессонной ночью, ушли отдыхать, Мегакл отправился в сад, к уединенному пруду. Он уселся на берегу, немного посмотрел на водную гладь, потом достал из-за пазухи синий флакон и швырнул его как можно дальше. Всплеск растревожил лягушек, залившихся рассерженным кваканьем, и пчел, летавших над лотосами.

– Разумное решение, – одобрил низкий бархатный голос.

Все живые звуки тут же стихли, как хор по команде корифея^43. Мегакл почувствовал, что по спине пробегают мурашки озноба, и резко обернулся. Перед ним стоял незнакомый черноволосый мужчина, небрежно поглаживая рукоять тяжелого меча.

«Ты понимаешь, что у тебя есть опасный соперник?» Старуха Тирия, витавшая в дурманных грезах, оказалась права. Вот он, собственной персоной: не какое-то чудовище, не Минотавр^44, не Орф^45 и не циклоп^46. Симпатичный человек с приятным голосом и изящными манерами. Однако Мегакл предпочел бы увидеть монстра с головой льва или самого Цербера, ибо глаза незнакомца – карие, пустые и бездонные – заставляли душу съеживаться до размеров песчинки, а освободившееся место наполняли могильным холодом.

Вот, что исходило от Ксантии, когда она расправлялась с убийцами – холод. Но она была осколком льда, а этот тип – снежной вершиной.

– Кто ты? – спросил Мегакл хрипло, словно не разговаривал последние сто лет.

– Не скромничай, ты уже догадался.

– Что ты здесь делаешь?

– Наблюдаю падение идола добродетели. Жалкое зрелище.

– Я им не воспользовался! – замахал руками архитектор и встряхнул хитон, дабы показать, что в его складках нет флакона с приворотным зельем.

– О, да, – протянул собеседник, точно в глубокой задумчивости. – Ты этого не сделал. Но тебя остановило не благородство и не порядочность – ты увидел, какая она.

– Я ничего…

Владыка мечей властным жестом заставил его умолкнуть и продолжил рассуждать вслух:

– Не ты первый, не ты последний. С ней всегда так: люди придумывают, какой могла бы быть, а потом пытаются слепить что-то близкое к идеалу, используя ее доброту и дружеские чувства. В конце концов, когда им открывается другая сторона ее личности, они разбегаются в ужасе. Ставлю свой меч против твоей бесполезной башки: ты уже успел вообразить, как отогреваешь ее любовью, и она становится обычной женщиной.

Мегакл промычал что-то невразумительное, пытаясь ускользнуть от замораживающего взгляда. Он чувствовал себя бабочкой, насаженной на иглу.

– Только я могу оценить ее по достоинству.

– И Глафира, – вставил архитектор, удивляясь, как вообще посмел раскрыть рот. – Хотя она еще ребенок и многого не понимает.

Владыка мечей залился раскатистым смехом, и ледяная пустыня в его глазах сменилась чем-то похожим на искорку теплой родительской гордости.

– Эта девочка – реалистка до мозга костей. Она не тешит себя иллюзиями, и всегда видит вещи такими, какие они есть. Похоже, род занятий повлиял на нее. Лекарь должен понимать, что на самом деле происходит, прежде чем возьмет чужую жизнь в свои руки. Глафира не может закрыть глаза и не смотреть на кровь и переломы. У нее внутри что-то вроде весов, четко определяющих, сколько в человеке хорошего и плохого, больного и здорового, и она принимает это.

Мегакл понадеялся, что сомнение не отразится слишком явно на его лице. Весь город единодушно считал его добрым, честным и бескорыстным, но мнение Глафиры шло вразрез с общепринятым. Она его недолюбливала.

– У тебя безукоризненная репутация, – вытащил его мысль Владыка мечей. – Ты человек положительный. И как всякий, уверенный в своей добродетели, полагаешь, что ее ничто не запятнает. Когда ты сообразил, что Ксантия к тебе равнодушна, то без колебаний выпросил у безумной Тирии приворотное зелье. Чем успокоил совесть? Не говори, я угадаю. Заверил ее, что действуешь во благо.

– Я…

– А потом ты понял, что Ксантия способна хладнокровно расправляться с врагами, и тебе это не понравилось. Слишком жестоко на твой вкус, да? Но ты не осудил себя за то, что стоял столбом, пока старухе Галии угрожали кинжалом. Так кто же настоящее зло?

«Ты покупаешь собственную смерть, юноша». Если бы только Мегакл мог вообразить, о какой именно смерти предупреждала Тирия! Одно дело – соперничать из-за девушки с человеком и совсем другое – с этим духом всепоглощающей тьмы.

– Ты убьешь меня? – спросил он, моля богов о безболезненной кончине.

– Может быть, – Владыка мечей легко перебросил тяжелое оружие из руки в руку и вернул в ножны. – А может быть, и нет. Пожалуй, нет. Хочу посмотреть, в кого ты превратишься лет через пять. Если передумаю, найду тебя.

Он исчез. Снова запели птицы, заквакали лягушки, зажужжали пчелы. Архитектор рухнул на колени, скатился к самой воде и потерял сознание.

Глава 24. Происшествие в капелее

Главк чувствовал себя опустошенным и разбитым. Он думал, что чистосердечное признание снимет с него хоть часть невыносимого груза вины, но облегчение не пришло. Прошлой ночью снился отец: сидел в любимом кресле, в кабинете, и рассматривал свитки. «Видишь это, сын? Записки Цезаря о Галльской войне^47. Мне пришлось изрядно потратиться, чтобы добыть копию и перевести с латыни на греческий. Я прочел только начало и остановился на сражении с Ариовистом^48. И теперь я никогда не узнаю исхода этого сражения. Кто победил?».

Главк в ужасе проснулся. Находясь во власти сновидения, он быстро спустился на первый этаж, ворвался в кабинет и принялся лихорадочно шарить в подставках с папирусами. Отыскав нужный, он жадно вцепился в строчки: «Все враги обратились в бегство и прекратили его только тогда, когда достигли реки Рейна^49» и вздохнул с облегчением.

«Теперь, если отец спросит, я знаю ответ». В ту же секунду юноша горько рассмеялся. Откуда взялась уверенность, что именно это волнует покойного в царстве Аида? Главк приписал ему собственные страхи: умереть, бросив неоконченную книгу или не сыграв в последний раз в кости. Отцу было наплевать на подобные вещи. В последнее время его заботили только древесина и Шана. Что ж, от первой остались лишь пустые склады, но для второй еще можно кое-что сделать.

Он позвал девушку, заорав на весь дом. Она явилась, дрожа от страха, и стояла молча, не смея на него взглянуть.

– Скорее всего, меня арестуют и предадут суду, – спокойно заявил Главк. – Нет смысла это скрывать. И потому настало время обсудить твое будущее. Я напишу прошение царю и стратегу, чтоб тебя включили в списки свободных, и оставлю кое-что по завещанию. Купишь себе дом и найдешь какую-нибудь работу.

Хорошенький ротик Шаны превратился в изумленную «о» на редкость правильной формы. Она захлопала глазами и отступила на шаг, словно боялась, что хозяин запустит в нее тяжелой палеткой для письма.

– Ты напрасно думаешь, что я шучу над тобой, – втолковывал ей Главк. – Да, я вел себя грубо, ты мне не нравилась, но отец тебе симпатизировал (только боги знают, почему). Я уверен, он бы одобрил мое решение.

– А…. а… – Шана замешкалась, подбирая слова благодарности, но вместо них сказала. – А что будет с остальными?

Юноша почесал нос кончиком каламоса и кивнул:

– Ты права, не станем мелочиться. Я освобожу всех и прикажу разделить между ними остатки моего имущества. Как думаешь, Аид позволит мне встретиться с отцом на Елисейских полях^50? Или меня бросят в Тартар?

Девушка упала на колени и протянула к нему руки:

– У тебя такое доброе сердце, господин мой, разве боги поступят с тобой несправедливо? Я буду молить их каждый день…

– Довольно, – устало отмахнулся Главк. – Хорошие люди не сводят родителей в могилу. Уходи.

Оставшись один, он принялся составлять документы и письма. Раньше подобное занятие нагоняло на него скуку, но теперь юноша полностью сосредоточился на словах и цифрах. Кто знает, когда в его дверь постучит городская стража? Он не может позволить себе потерять драгоценное время.

Только разослав посыльных в канцелярии, Главк расслабился и вздохнул с облегчением. Пока он подсчитывал и распределял сумму наследства, разбирал отцовские архивы и правил текст завещания, солнце село. Около часа он сидел в оцепенении, провожая взглядом последние лучи и наблюдая, как их сменяет тьма. Потом поднялся, прихватил кожаный кошелек и отправился пешком в знакомую капелею.

Никто из завсегдатаев не уловил в нем перемену настроения. Они по-прежнему пили, играли и бранились. Лысый громко хохотал, отвешивая щелчки какому-то юнцу. Тот глупо и растерянно улыбался, боясь оказать сопротивление, его локоть дернулся и столкнул на пол треножник-светильник. Угли рассыпались по грязному полу, и хозяин заведения разразился проклятиями, яростно затаптывая искрящиеся частички:

– Чтоб тебя пожрали черви, собачий ублюдок! Спалить меня задумал?

– Ты сам виноват, – вступился за мальчишку Главк. – Какой идиот расставляет открытые жаровни среди пьяниц?

Главк всю жизнь был если не совсем трусом, то уж точно не храбрецом. Неприятные инциденты вроде унижения беспомощных он старался просто не замечать. Но ведь его все равно скоро казнят, так почему же не доставить себе удовольствие, хоть раз поступив по совести? Хозяин капелеи досадливо сплюнул и ушел за вином, а пальцы лысого замерли в воздухе, так и не сложившись для очередного щелчка.

– Счастливчик! – осклабился он в гримасе, которую выдавал за приветственную улыбку. – Бросим кости?

– С удовольствием!

Забытый всеми мальчишка угрем проскользнул к входной двери и исчез. На корявой столешнице тут же появились маленькие кубики с иероглифами и кожаные стаканы для встряхивания. Главк знал, что проиграет, но азарт все равно овладел им.

– Три! – провозгласил лысый.

И тут произошло нечто нереальное. Двери слетели с петель, окна засветились ярким пламенем, и в пивную ворвались люди, словно сошедшие с настенных росписей времен Рамзеса II^51: мужчины в набедренных повязках – шендитах, тростниковых сандалиях, с головами, покрытыми полосатыми немесами, и глазами, подведенными черным кохлом. В руках они держали факелы и хопеши – старинные мечи с искривленными, похожими на серпы, клинками.

В первую секунду Главк подумал, что он один видит этих древних воинов. Возможно, они не стали дожидаться казни, и пришли за ним прямиком из египетской преисподней (как там она называется?), опасаясь, что греческий бог мертвых окажется чересчур снисходительным. Потом он заметил, что другие посетители капелеи таращатся на вошедших с таким же недоумением и ужасом.

– Вы играете в мехен, – то ли спросил, то ли заявил самый высокий из незваных гостей каким-то безжизненным тоном. – Вы превратили сакральное действо, доступное только истинным сынам Та-Кемет^52, в развлечение для пьяниц и бездельников. И вы умрете.

Главк с трудом удержал в горле рвущийся наружу смех. Какие-то ожившие мертвецы тысячелетней давности собираются убить их из-за дурацкой игры. Да они еще должны поблагодарить, что некий предприимчивый тип откопал доску для мехена, давным-давно позабытого, упростил правила и заново ввел в моду!

Смех так и застыл в глотке, превратившись в горький ком, когда один из нелепых «мертвецов» взмахнул хопешем и нанес жуткую рану мужчине, сидевшему близко к двери. Главк не рассмотрел, что именно случилось, но кровь брызнула в разные стороны, заляпав белые шендиты. И он понял, что перед ним живые люди. Их глаза пусты, потому что они фанатики, а устаревшие костюмы объясняются сумасшедшим патриотизмом и ненавистью к греческой культуре. Юноша свалился под стол и наблюдал резню, точно спектакль из первого ряда зрительного зала. Он видел, как хопеш безжалостно срезал хозяина капелеи и исполосовал лысого.

Расправившись со всеми, кроме Главка, заваленного телами, главарь этого «божественного воинства» приказал внести и разбить кувшины с раданакой^53, деловито проверил, чтобы горючая жидкость залила каждую поверхность, и первым бросил на пол факел.

Чувствуя, как дым проникает в легкие, Главк подумал, что сейчас самое время вспомнить что-нибудь хорошее и умереть счастливым, но угасающее сознание подсунуло лишь печальные строки поэмы:

«И пагуба моя, копясь столетьями,

Все глубже болью в плоть мою вгрызается^54…».

Глава 25. Пепелище

– Какой чудесный вечер! – Глафира проводила мечтательным взглядом последний луч солнца и потянулась. – Я выспалась и готова к новым подвигам.

Они с Ксантией сидели, окунув ноги в бассейн, и попивая чай из пажитника с мягкими булочками.

– И Мегакла нет! – добавила к списку приятных событий ученица лекаря.

– Вообще-то сейчас он нам нужен. Кто-то должен присмотреть за Иридой, пока мы будем в городе. Вдруг она именно сегодня вздумает притащить амфору и отравить старика? Запомнила, что делать?

– Да, – закатила глаза Глафира. – Спрятаться за домом, что напротив капелеи, стеречь Берза и Аристофана, стоять смирно, пока ты не позовешь.

– Умница, – Ксантия похлопала ее по щеке. – Но если Мегакл не появится, останешься здесь.

– Как он умудряется все портить, даже не находясь рядом? – воскликнула девушка, хлопнув себя по коленке. – Это настоящее искусство.

Она замерла на полуслове, потому что обсуждаемый субъект уже шел к ним со стороны сада, и вид его поражал: глаза потухли, руки устало болтались, а привычную улыбку заменила тонкая полоска плотно сжатых губ.

– Я как раз говорила Глафире… – начала Ксантия.

Мегакл решительно мотнул головой, чем напомнил осла, когда тот упрямится, и заявил:

– Я немедленно уезжаю!

– Куда? – удивилась ученица лекаря.

Он растерянно пожал плечами:

– В Грецию или в Александрию, а, может, в Понт – не имеет значения. Лишь бы подальше отсюда.

Ксантия приподняла бровь, но промолчала, давая архитектору возможность высказаться до конца.

– Не смотри на меня так! Мы ввязались в опасное дело: люди мрут, как мухи, по городу гуляет проклятая амфора, нас едва не прирезали. Я больше не желаю в этом участвовать! Ты героиня, тебе не страшно, но я обычный человек и имею право бояться!

– Дело не в героизме! – тут же вступила в спор Глафира, не отличавшаяся похвальной сдержанностью. – А в долге. Нельзя просто бросить город в беде и уйти! А как же Галия, ее ворчливый постоялец и остальные, до кого еще не добрались убийцы? Ты же знаешь этих людей с детства, неужели тебе их не жалко?

– Жалко, но в Аполлонополе есть полиция, чиновники, городская стража – пусть работают. Что я могу? Защитить всех? Я не такой самонадеянный, как вы.

– Сожалею, – спокойно ответила Ксантия. – Но ты останешься здесь. Никаких подвигов от тебя не требуется, сиди дома, если пожелаешь. Уедешь только тогда, когда убийца будет изобличен.

– Ты же не думаешь, что это я?!

– Почему бы нет? Финей – твой дядюшка, он богат.

– Но его деньги достались детям!

– Никто не мешает расправиться и с ними.

– Я… Ты… – прозаикался Мегакл, багровея от злости и обиды.

– Если удерешь, я тебя найду, – закончила Ксантия, невозмутимо отхлебнув чаю. – А ты знаешь, к чему это приведет.

– О, боги, да вы просто созданы друг для друга! Даже говорите одинаково. Какой же я глупец! Ладно, я буду в усадьбе дядюшки. Сообщи, когда поймаешь своих таинственных убийц.

Он ушел, слегка прихрамывая. Глафира рассеянно посмотрела ему вслед и озадаченно воззрилась на подругу.

– Какая муха его укусила? Несколько часов назад он бегал за тобой, как теленок, и вполне искренне интересовался расследованием. Теперь готов улепетывать, не оглядываясь. И кто «создан друг для друга»? Кого он имел в виду?

– Понятия не имею.

– Ясно одно, – изрекла Галия, высунувшись из окна. – Забор опять никто не починит. Жизнь должна была научить меня не доверять мужчинам, а я снова обманулась. Ай!

Она укололась о шипы, отдернула руку от окна, увитого розами, и вышла на крыльцо, чтобы продолжить разговор. Глафира протянула ей скифос с чаем и подвинулась. Хозяйка с удовольствием откусила булочку собственного изготовления и пробубнила с набитым ртом:

– Жаль, вы казались такой красивой парой!

Ксантия снисходительно усмехнулась.

– Я это как-нибудь переживу. Есть проблема посерьезнее. Ночью мы с Глафирой уедем в город. Я хотела попросить Мегакла проследить, чтобы Ирида не убила своего отца, пока нас не будет.

– Я с нее глаз не спущу! – пообещала Галия. – А если она окажется для меня слишком прыткой, окружу вниманием старика и не позволю ему ничего есть и пить.

– Спасибо. Как Филипп?

– Жар пропал, но он кашляет и очень ослабел. Ума не приложу, что заставляет людей становиться врачами и так рисковать? В любой момент жизнь может оборваться от какой-нибудь заразы, а ты даже не успеешь узнать ее название.

Глафира рассмеялась.

– Такие уж мы безумцы.

Клепсидра в большом зале отмерила девять часов вечера. На улице совсем стемнело, рабы зажгли вдоль садовых дорожек уличные фонари. Ксантия облачилась в кирасу, закинула за спину ножны с мечом и вывела из конюшни Берза. Ферганский скакун благодарно фыркнул и нетерпеливо загарцевал, предвкушая прогулку. Глафира повесила на плечо сумку с лекарствами и попыталась вытащить из стойла Аристофана, прибегая к уговорам и обещаниям. Ослик, сообразив, что предстоит какое-то опасное задание, упирался всеми четырьмя копытцами и не трогался с места.

– Ладно, – проворчала ученица лекаря, бросив завистливый взгляд на подругу и ее коня, демонстрировавших трогательное единение душ. – Оставайся здесь. Поеду на Берзе – мне не привыкать.

Она повернулась, собираясь выйти, но тут ослик издал тягучее ржание, полное тоски.

– Эй, ты заболел? – забеспокоилась Глафира, пощупала его нос и бока.

Аристофан печально вздохнул, помотал головой и вышел во двор.

– Ксантия, он как будто пытается мне что-то сказать, – смущенно пробормотала она.

– Кто, осел?

– Да, это странно, но…

– Поехали, до города не близко, хотелось бы застать лысого на месте и трезвым.

Они молча отправились в путь, через сады и виноградники, а потом вдоль пустеющих улиц и площадей, к трущобам, где в ночные часы как раз пробуждалась и кипела жизнь. Едкий запах дыма, пробирающийся, словно призрак, в самые темные закоулки города, заставил Ксантию встревожиться. Она сильнее подстегнула коня и минуту спустя оказалась среди толпы, глазеющей на останки капелеи.

– По домам! – орали стражники, размахивая копьями. – Нечего тут высматривать!

Пожарная команда, закончившая работу, наполняла пустые бочки песком и водой. Их начальник устало объяснял что-то командиру ночного полицейского патруля.

– Что произошло? – спросила Ксантия, узнав в последнем стражника, с которым они вместе явились на зов Шаны в дом убитого торговца лесом.

– А, это ты! – он приветливо улыбнулся. – Вот, кончились наши мучения – сгорел проклятый притон.

Глафира спрыгнула с ослика и пробилась к подруге. Зрелище, открывшееся ее взору, не соответствовало радостным возгласам зевак и представителей власти: прокопченные обломки глиняных стен разбросаны, а в центре – гора обгоревших тел, сваленных в кучу, как поленница.

– Лекарь им не нужен, – усмехнулся стражник и приложился к кожаной фляжке то ли с вином, то ли с водой. – Сорок два трупа, мы всех осмотрели.

Подруги, не сговариваясь, подхватили багры с крюками и принялись ворошить останки мебели, столов, лавок, стараясь отыскать хоть одного живого человека. Они обожгли ноги, перепачкались золой и не заметили, как остались одни на пепелище.

– Главк! – радостно воскликнула Глафира, обнаружив под обугленными телами совершенно целое. Она встряхнула его, поискала пульс, послушала сердце, и надежда сменилась горьким разочарованием. Он был мертв. Девушка продолжала смотреть на него, застыв в каком-то ступоре.

Ксантия тоже не двигалась, обозревая место трагедии с окаменевшим лицом. Позади нее возник Владыка мечей, раскинул руки и с наслаждением вдохнул запах дыма и сгоревшей плоти, а потом сделал несколько бесшумных шагов и заключил:

– Придется все начинать сначала.

– Проваливай, – бросила в ответ Ксантия.

– Ты должна признать, противник, кем бы он ни был, придумал дьявольски хороший ход. Он использовал фанатиков, чтобы одним махом покончить со свидетелями.

– Каких фанатиков?

– Не знаю, – пожал плечами мужчина. – Каких-то полоумных, посчитавших, что завсегдатаи капелеи оскорбили их религиозные чувства. Теперь их не сыщешь: местный храм обладает правом убежища, своих они не выдадут, а полиции наплевать – они даже рады, что их избавили от проблемы.

– Ты знаешь, кто стоит за этим?

– Нет.

– Тогда исчезни.

Владыка мечей медленно пошел сквозь дым, ступая прямо по тлеющим углям. Внезапно он обернулся, точно вспомнил что-то важное, щелкнул пальцами и сказал:

– «Створи е малке» – сделай их маленькими.

– «И тма е поглоти» – и тьма поглотит их, – машинально ответила Ксантия, и в ее глазах что-то блеснуло.

Глава 26. С самого начала

Глафира бережно опустила Главка на землю, но не смогла отвести от него взгляд.

– Это несправедливо, – сказала она. – Он не был настолько плохим, чтобы не заслужить второго шанса.

– Боюсь, с тобой никто не согласится, – мягко ответила Ксантия, положив руку ей на плечо. – Он убил своего отца и заплатил смертью – так тебе скажет любой: от верховного жреца до последнего нищего. Таков закон.

– И он неправильный, – упорно возразила Глафира. – Почему бы богам не простить Главка, видя, как он раскаивается, и не позволить жить дальше? Не дать возможности искупить вину? Не отменить как-нибудь его грех?

– Зло копится и умножается, если оно не наказано. А прощать имеет право только тот, кто пострадал. Даже боги не властны над этой догмой. Вот если бы кто-то из бессмертных взял человеческие грехи на себя и подвергся наказанию – тогда другое дело. Он мог бы простить кого-то при условии, что тот тоже проявит милосердие к своим обидчикам, и так далее, по цепочке. Но я не знаю никого в любом из пантеонов, кто бы сделал подобное ради людей.

– Я тоже, – вздохнула Глафира и заставила себя отвернуться от пепелища. – Что теперь? Лысый убит, имя заказчика мы не узнаем.

– Сделаем нашего врага маленьким.

– Что-то такое тебе сказал Владыка мечей, я слышала краем уха. Что-то на незнакомом языке.

– Между прочим, это язык нашей с тобой родины.

– Правда? Такой торжественный.

– В прошлой жизни, когда кто-то из моих противников представлялся слишком удачливым, умным, неуязвимым, я обозначала его маленькой восковой фигуркой и помещала на карту. Это отвлекало от мыслей о том, какой он необыкновенный, и давало полную картину возможной стратегии: куда он пойдет и что сделает.

– А что значит «и тма е поглоти»? Какая тьма их поглотит?

– Я была военачальником и командовала армиями тех, кому благоволил Немир – Владыка мечей. Тысячи разных людей, тысячи лиц и имен, сначала я старалась запомнить их, обращала внимания на знамена, девизы и гимны, а потом стала называть просто «тьма».

– А для врагов звучало грозно.

– Да, – усмехнулась Ксантия. – Мы с тобой должны забыть о поражении и начать сначала.

– Но с чего именно? Ухватиться больше не за что!

– Не спеши. У нас в руках была перспективная ниточка, и она оборвалась, но мы испытали еще не все возможности. Я займусь смертью Ипполита, а ты думай, как лекарь. Я в тебя верю. Мы зайдем с разных сторон, а потом сверимся.

Послышался топот копыт – стража, держа фонари перед мордами лошадей, подъехала к сгоревшей капелее.

– Эй, ну что там? Живых нашли? – крикнул начальник.

– Нет, – ответила Ксантия.

– Тогда уходите, мы заберем трупы. Знаете кого-нибудь?

– Главка, сына торговца лесом. Он не обгорел, задохнулся в дыму.

– Что ж, вряд ли кто-то станет скорбеть об их участи. Горожане готовы даже отпраздновать этот пожар – так их допекла публика, собиравшаяся в капелее.

Они спешились и принялись грузить останки на повозки. Глафира отвернулась и позвала ослика. Тот посмотрел на нее с немым укором. В больших темных глазах читалось: «Я пытался предупредить, но ты не поняла».

– Милый, теперь я буду гораздо внимательнее относиться к твоим предостережениям, – она почесала его за ухом. – Обещаю.

Но Аристофан не поверил. Он слишком хорошо знал людей – эти беспечные существа легко забывают обещания и несутся, очертя голову, навстречу собственной погибели.

Глава 27. По стопам Архимеда

Когда Глафира проснулась, Ксантии уже не было в комнате – она успела разработать новый план и ушла его воплощать. В попытках угнаться за ней ученица лекаря сосредоточенно уставилась на собственные руки, словно надеялась обнаружить в линиях ладоней стоящую идею, и просидела так около получаса, пока желудок не потребовал пищи.

Тогда она спустилась вниз, получила на кухне миску вареного нута с каким-то соусом из овощей и проглотила его, почти не ощущая вкуса. «Яд. Я могу оттолкнуться от него. Итак, передо мной вещество, которое добывают из микасаита, белой золы, араратской кошенили и крови. Много ли людей знают рецепт? Едва ли он есть в медицинских папирусах, разве что, речь идет о противоядиях или редких отравляющих составах. Значит, первый подозреваемый – лекарь или человек с обширной библиотекой или переписчик книг?».

Глафира прогулялась до полюбившегося ей пруда, устроилась на берегу и посмотрела на голубые лотосы. Она хотела сорвать один, но передумала – обидно, если такая красота завянет из-за пустой прихоти. Девушка продолжала перебирать в уме свитки, которые ей довелось прочитать, но ни в одном не упоминался искомый яд. «А откуда я сама знаю этот рецепт? – возник вдруг вопрос. – Вовсе не из книг».

Ну, конечно, это из-за красок! Бабушка Глафиры владела мануфактурами по производству тканей, а красящие растворы покупала у старого Диона. Он изобрел новый оттенок холодного розового и ни с кем не поделился секретом производства. Детей у него не было, подмастерьев он считал идиотами – так и унес рецепт в могилу. После смерти старика его конкуренты попытались заново найти тот самый розовый цвет, но вместо него вышел голубой. В Арсиное его называют «неправильный лазурный». Сам пигмент выпадает в осадок, а жидкость, всплывающая наверх, и есть концентрат яда: бесцветный и почти без запаха.

Никандр, учитель Глафиры, осматривал трупы отравившихся рабов и понял, в чем дело, только когда добился разрешения посетить красильни. Что, если кто-нибудь попробовал изготовить краску дома и случайно получил яд?

– Чепуха, – сказала Глафира вслух. – Зачем утруждаться, если торговцы предлагают любые оттенки за умеренную плату?

Конечно, примитивные составы вроде отвара луковой шелухи или разведенного порошка красной охры доступны каждому. Но чтобы произвести сложный цвет, нужны особые навыки и некоторое оборудование, включая плавильные печи. А если о таком приобретении прознают соседи и сообщат стратегу, то с человека, решившего поэкспериментировать в домашних условиях, взыщут налог, как с владельца мануфактуры. И потом попробуй объяснить чиновникам, что не собирался продавать пигменты, а хотел лишь выкрасить собственную одежду да порадовать тетушку из Фив домоткаными полотнами лазурного оттенка.

– Значит, у моего подозреваемого есть красильня, – рассудила Глафира, но тут же нахмурилась. – Минуточку, зачем ему брать яд, способный выдать его с головой? В мире полно отравы и даже более действенной. Если наш убийца настолько осторожен, что уничтожил свидетелей при малейшем намеке на разоблачение, то яд не должен никак вязаться с его образом жизни или профессией. Он мог взять его незаметно из чужой красильни.

Но как? Никто не пригласит постороннего в рабочий цех и не станет выкладывать секреты производства. Никандр добился такого визита со скандалом. Глафира попыталась представить себе различные ситуации, оправдывающие ослабление бдительности красильщиков. Она вскочила на ноги, лениво вытянула руку вперед, подражая бабушке, и заговорила властным, категоричным тоном:

– Любезный как-тебя-там, я не уверена, что ты сможешь изготовить столько красок, сколько мне нужно. К тому же, у такого-то цены гораздо ниже.

Тут она приняла подобострастную позу, слегка сгорбилась и сложила руки домиком:

– О, госпожа, позволь тебя разубедить. Взгляни только на это помещение, здесь по двенадцать часов трудится почти сотня рабов. И у меня, в отличие от такого-то, есть совершенно уникальные оттенки. Обрати внимание на лазурный – в Аполлонополе никто не умеет делать такую краску, за ней нужно ехать в Арсиною. О, нет! Осторожнее, не бери склянку в руки – эта жидкость ядовита. Мы выливаем ее, оставляя только твердый осадок.

Да, вполне правдоподобно. Итак, убийцей может быть потенциальный покупатель красок, причем, он заказывает большие партии, и перед ним расшаркиваются.

– Но если он такой богатый и имеет собственное дело, то зачем ему рисковать и затевать авантюру с амфорой и массовыми смертями? – возразила Глафира. – Только ради денег. Значит, он на грани разорения или о его дополнительных тратах не должны узнать родные. Или я несу невесть что, потому что болтаю сама с собой.

В поисках благодарного собеседника девушка зашла на конюшню и обнаружила Аристофана неторопливо выдергивающим пучки свежей травы из кормушки.

– Милый, мне нужно кое-что обсудить. Я тут размышляла, кто и как смог бы достать яд. В моем списке красильщики, производители тканей, гончарных изделий и вообще всего, что можно покрасить.

Ослик фыркнул.

– Да, это многовато, – признала Глафира. – И очень неопределенно. Как ты думаешь, кого впустили бы в мастерские, кроме важных покупателей, рабов, подмастерьев и самого хозяина? Наверное, полицию или чиновников?

Ученица лекаря вздохнула и обняла Аристофана. Он потерся мордочкой о ее щеку, не переставая жевать.

– Погоди-ка! – воскликнула Глафира. – Почему я зациклилась на получении яда? Не проще ли разобраться, куда его поместили, чтобы отравить торговца лесом? Мне надо только догадаться, что он делал в последние минуты жизни!

Ослик одобрительно всхрапнул и топнул правым копытцем.

– Да! – кивнула девушка. – Мы пойдем по стопам Архимеда^55: он доказал, что корона царя Гиерона^56 содержит примеси серебра к золоту, разоблачил мошенничество, просто поразмыслив как следует. Представим, что я покойный отец Главка.

Глафира встала, встряхнула кистями рук и помотала головой, словно разминалась перед состязанием в беге. Затем она распрямилась, вздернула подбородок и вальяжно опустилась на старую деревянную лавку, а небольшая охапка соломы сыграла роль стола. Девушка окинула воображаемых домочадцев чуть презрительным взглядом хозяина дома и подмигнула кому-то.

Аристофана такое преображение испугало, и он истошно заорал, как умеют только ослы.

– Ну, милый, успокойся! Я тебе все объясню. Смотри, я обедаю в кругу семьи, замечаю служанку, которая мне нравится, и подмигиваю ей. Потом ловлю за руку и нашептываю, чтоб она явилась ко мне в спальню. Теперь я иду купаться, неспешно принимаю ванну… Хм… в тот момент со мной были рабы, и я не ел. Ладно. Я вхожу в комнату, жду Шану, заглядывает Главк, забирает книгу, уходит. Почти тотчас приходит девушка… Нет, это полная ерунда! Нужно представить все еще подробнее!

Беда в том, что Глафира понятия не имела, как ведут себя пожилые мужчины перед свиданием. До появления Главка его отец на несколько секунд остался в одиночестве. Что, во имя всех богов, он делал? Ходил из угла в угол? Напевал? Грыз ногти?

– Грыз ногти… – повторила она мысль вслух. – Звучит, как полный бред, но почему-то меня зацепило. Ногти, ногти, ногти…

Девушка продолжала бормотать, и ослик попятился от нее, как от безумной. Нет, ему никогда не удастся понять людей и их глупые выходки. Не все ли равно, кто прикончил старика? Его в любом случае уже не вернуть, так стоит ли доводить себя до сумасшествия? Аристофан поднял зубами половинку абрикоса и протянул хозяйке, чтоб как-то ее успокоить.

– Спасибо, милый, – она машинально взяла подношение, но есть не стала. Зато уставилась на фрукт, словно в нем заключалась тайна мироздания. Ее голубые глаза следили за капельками сока, стекающими между пальцев.

– Ты гений! Ты гений! – заорала Глафира внезапно, расцеловала ослика и пулей вылетела из конюшни.

«И они еще считаются самыми разумными существами, – подумал Аристофан и покачал головой. – Ха, как бы не так».

Глава 28. Глухой певец

Идоменей сидел в тени одинокой пальмы, в Уголке дураков, поджидая публику. Обычно слушатели собирались ближе к полудню, покончив со срочными делами, посетив рынок и конторы. Сейчас он лениво перебирал струны лиры и с усмешкой смотрел на здание канцелярии, в которой еще недавно был самой важной персоной.

Как удивительно меняется жизнь! Два года назад Идоменей занимал должность эконома, и одно его имя наводило ужас на горожан. Ему льстили, приносили подарки, старались всячески задобрить и… ненавидели. Теперь же народ его обожает.

Его внимание привлекла любопытная сценка, разыгравшаяся на другой стороне широкой улицы: с повозки, нагруженной сундуками и мебелью, спрыгнула худенькая женщина в красном хитоне и с решительным видом потребовала что-то у стражника, охранявшего дикастерию. Тот моментально скрылся в здании и позвал кого-то. Через минуту действие пополнилось еще одним персонажем: судьей Павсанием. Он растерянно оглядел повозку, выслушал все, что сказала ему женщина, и умоляюще схватил ее за руку. Она с возмущением отпрянула, указала тонким пальчиком сначала на себя, потом на него, затем на раба, правившего лошадьми. Изящная ладошка прочертила в воздухе прямую горизонтальную линию у шеи судьи.

«Угрожает она ему, что ли?» – подумал Идоменей.

Для него происходящее выглядело, как немой спектакль, ибо он был глухим – два года назад упал с лошади, ударился головой и потерял слух. Причем, не сразу: звуки отдалялись, исчезали постепенно, медленно возводя стену между Идоменеем и другими людьми. Это походило на какую-то особенно изощренную пытку. Он снял с себя полномочия эконома, впал в отчаяние, запил и стал ждать смерти.

Однажды, напившись, Идоменей выглянул в окно и увидел женщин, обсуждающих что-то посреди улицы. Вино пробудило в нем неестественное веселье, и он стал придумывать диалог, которого не слышал, стараясь, чтобы вышло нечто совершенно абсурдное.

– Здравствуй!

– Приветствую!

– Как твой муж?

– Прекрасно, просто замечательно!

– Так он выздоровел после той ужасной болезни? Слава богам!

– Вообще-то его вчера похоронили, зато люди впервые говорили о нем только хорошее.

Идоменей хрипло рассмеялся своей незамысловатой шутке. Серьезные лица женщин контрастировали с глупыми репликами, которые он вкладывал в их уста. Это показалось ему ужасно забавным. «А что бы я мог услышать на самом деле? – подумал он. – Наверняка, что-то скучное, вроде: «Не найдется ли у тебя двух мер муки до завтра?». Впервые мужчине показалось, что глухота не так уж беспросветно кошмарна.

Он продолжил сочинять байки: сначала примитивные, чтобы только развлечь себя, потом все более интересные, с лихими поворотами сюжета. Наконец, он взял лиру и попробовал спеть какую-нибудь историю – пальцы помнили, как играть. Маленький внук пришел в восторг, а невестка взяла папирус и написала: «Почему бы тебе не выступить перед публикой? Гомер был слепым певцом, и посмотри, каких высот достиг».

Бывший эконом, робко прижимая к груди лиру, пришел в Уголок дураков – он специально выбрал это место, чтобы смягчить возможный провал. На фоне сумасшедших ораторов и доморощенных прорицателей он будет выглядеть вполне прилично в любом случае. Но слушателям Идоменей понравился, и вскоре снискал славу лучшего аэда^57 Аполлонополя.

– Эй, старик, что там происходит?

Идоменей вздрогнул. Ему показалось, что голос прозвучал у него в голове – настолько он отвык улавливать что-то извне. Потом он понял, что это одна из злобных шуток судьбы – временное возвращение слуха, подающее ложные надежды на полное исцеление. Такие казусы случались все реже и реже, и когда-нибудь вовсе прекратятся, погрузив его в мертвую тишину навсегда.

– Судья поссорился с женой, – машинально ответил мужчина. – Не знаю, из-за чего, я глухой.

Потом он обернулся и увидел молодую девушку с черными волосами и голубыми глазами, недоверчиво смотревшими на него.

– Я не вру. Иногда какие-то звуки пробиваются, точно сквозь толщу воды. Если хочешь еще о чем-то спросить, поспеши – чудо долго не продлится.

– Стратег Ипполит, – четко и громко произнесла девушка. – Меня интересует его смерть.

Старик боязливо огляделся, но в утренний час прохожие спешили и пробегали мимо, не останавливаясь.

– Я чувствовал, что дело нечисто. Кто ты?

– Ксантия…

Тонкая паутинка, соединяющая Идоменея с миром звуков, оборвалась. Он так и не узнал, кто его собеседница, но понял, что она задает вопросы не из праздного любопытства: ее взгляд был слишком серьезным.

– Мы с Ипполитом работали вместе. Я служил экономом. Все шло хорошо до того момента, как темные силы внушили мне идею прокатиться верхом на лошади с внуком. Молодая кобыла нас сбросила, я стал терять слух, а мальчик лежал при смерти. Я мог думать только об этом и относился к делам рассеянно… ну, и еще попивал – чего уж скрывать. Кончилось тем, что недосчитался нескольких важных расписок, полученных от красильщиков товариществом откупщиков. Ты ведь знаешь, кто такие откупщики? Они заключают договор с властями и получают право на сбор налогов, гарантируя, что покроют возможные недоимки собственными деньгами.

Так вот, документы исчезли. Красильщики подозревали, что я хочу взыскать с них вдвое, откупщики – что я сговорился с красильщиками, а коллеги-чиновники – что я пытаюсь провернуть махинацию, за которую придется отвечать всем. Я обыскал канцелярию и кабинет в своем доме, но папирусов так и не нашел. Конечно, после такого я уже не мог сохранить за собой должность, так что постарался хотя бы спасти репутацию и остатки самоуважения. Я пришел к Ипполиту, повинился, сказал, что заплачу штраф, как предписывает закон, и попросил прощения.

Он отнесся ко мне с большим участием, предложил помощь и даже убеждал еще раз подумать, прежде чем уволиться. Но я не хотел подводить людей, с которыми так долго служил нашему царю, и передал полномочия другому человеку. Мой внук внезапно стал выздоравливать, и я просто радовался, позабыв обо всем.

Со стратегом мы встретились вновь, когда он вернулся из Афин, и его жена родила. Я пришел к нему домой и принес подарки, а Ипполит показал мне чернофигурную вазу «Избиение Ниобид». Сосуд был прекрасен, но меня слегка покоробил сюжет: не слишком-то приятно созерцать воплощенную жестокость богов. Я так и сказал, а Ипполит рассмеялся и ответил, что амфора проклята, его об этом предупреждали, но он не верит в подобные вещи. «Обожженная глина, – заявил он. – Не способна никому повредить».

А на следующий день умерли его жена и сын. Амфора оказалась в их комнате, а они оба лежали на кровати с синими лицами, словно их задушили. Как только я услышал о несчастье, примчался к Ипполиту. Мой друг сидел на пороге той самой спальни и смотрел в никуда. Я обнял его, а он вдруг запел: «На дом ее все беды стали бурею…». Я испугался не на шутку, приказал позвать лекаря, Ипполит захохотал, как безумный, и ударил себя по щеке. «Глупец! – воскликнул он. – Осел! Свинья! Думал, что умнее богов, умнее всех. Запомни, Идоменей, наш разум ничего не значит – мы просто песчинки в руках бессмертных. Они просеивают нас сквозь пальцы».

Подоспевший лекарь подсунул ему какой-то успокаивающий отвар, но Ипполит оттолкнул его. После долгих уговоров он принял снадобье из моих рук и немного угомонился. Точнее, застыл, как изваяние, и опять уставился на стену. Я предложил на всякий случай разбить проклятую амфору, а он ответил: «Я хотел, да только она исчезла».

Ксантия внимательно слушала старика и хмурилась. Потом она подняла с земли гладкий вытянутый камень и начертила на песке: «Кто был в доме стратега в день рождения ребенка и в день смерти?». Идоменей прочел, подумал и ответил:

– Многие, наверное! Подозреваю, что весь город. Когда я пришел с поздравлениями, столкнулся с Александром – внуком покойного судьи. Бабка притащила его с собой. Сама Эдия поднялась в спальню к счастливой матери, а юноше пришлось дожидаться в зале. Он чувствовал себя неловко, потому что несколько месяцев назад прилюдно высмеивал стратега. Правда, Ипполит проявил свойственное ему великодушие и сделал вид, что ничего не помнит. Ах, да! В спальне роженицы еще была Дианта – эта сплетница всюду поспевает. Ну вот, мы втроем выпили вина, Александр почти не говорил, мне показалось, ему стало стыдно за свое поведение, но он никак не мог набраться храбрости для извинений. Потом Ипполит показал разные приобретения, сделанные им в Афинах, в том числе и амфору. В этот момент явился Загрей, сын держателя бань, с каким-то поручением от отца, но пробыл недолго.

Что касается дня трагедии… Кажется, я пришел первым, не считая лекаря. Думаю, люди долго размышляли, стоит ли тревожить Ипполита в такой час, и какие слова следует говорить. Конечно, исключая Дианту: она ворвалась в дом вечером без всяких церемоний и принялась причитать, принесла какую-то еду и уговаривала нас подкрепиться – так что мне пришлось потихоньку послать за трапезитом, чтоб он ее забрал.

После похорон жены и ребенка Ипполит еще долго не мог прийти в себя. Он посыпал голову пеплом и выходил на эту площадь, призывая людей покориться богам и серьезно относиться к их воле. Словом, походил на сумасшедшего. Эдия в своей обычной жестокой манере сказала: «Несчастье постигло наш город и ном – эконом оглох, стратег обезумел». А в этом году она сама умерла от той же амфоры, разве не забавно?

Старик смущенно хихикнул. Ксантия сохранила непроницаемое выражение лица и написала: «Смерть стратега». Идоменей посерьезнел и кивнул.

– Так вот, за неделю до самоубийства Ипполит, как мне показалось, совершенно успокоился и обрел ясность ума. Он вернулся к своим обязанностям: сначала принимал посетителей дома, потом стал выезжать в канцелярию. Я собрался его навестить и шел пешком к вилле, когда встретил Ипполита, скачущего верхом навстречу. «Не сейчас, дорогой друг! – крикнул он мне. – Дело срочное. Но как только я все выясню, пошлю за тобой!». Я не стал обижаться, хотя проделал приличный путь под палящим солнцем, меня обрадовало, что вернулся прежний Ипполит: собранный, полный сил и чем-то заинтересованный.

На рассвете следующего дня я получил от него записку с просьбой явиться как можно скорее. Надо было оседлать коня, но несчастный случай совершенно отвратил меня от верховой езды. Я вновь пошел пешком и сразу поспешил в кабинет Ипполита. Он сидел, точнее, полулежал за столом, весь в крови. На полу валялся запачканный папирус. Там был текст, но я разобрал лишь несколько фраз на чистых участках: «Так продолжаться не может… виноват… по крайней мере, доброе имя». Ипполит объяснял, почему совершил самоубийство: он был уверен, что семья погибла из-за него.

На глазах Идоменея выступили слезы, он торопливо смахнул их рукой и завершил свой рассказ:

– До сих пор не могу простить себя за то, что не переборол страх и не поехал верхом. Я глухой старик, но жив и даже, в некотором роде, счастлив. А мой друг мертв, хотя в таких людях, как он, мир нуждается гораздо больше. Где же справедливость?

«Я добьюсь справедливости», – написала Ксантия.

Глава 29. Зловещий дом

Мелия ненавидела этот дом. С того самого дня, как муж привез ее сюда. Прекрасное здание, полностью каменное, в два этажа. Главный зал поддерживают высокие и гладкие зеленые колонны, изображающие стебли лотоса, отштукатуренный пол украшен полноцветной мозаикой в египетском стиле, широкие окна устроены так, чтоб было светло и уютно, но в то же время не жарко. Наверху два совершенно очаровательных балкончика с видом на сад так и манят посидеть вечерком за чаем и полюбоваться закатом. Примыкающий гимнасий^58 похож на произведение искусства: живая изгородь укрывает от любопытных глаз большой бассейн для плавания, всюду расставлены статуи героев и богов, вылепленные знаменитыми скульпторами. Двор и сад испещряют дорожки, петляющие между клумбами роз, мальв, лилий и гибискусов. Чудесная усадьба, достойная самого царя. И несчастливая.

Чувствуя, как по спине пробегает холодок, Мелия непроизвольно дернула шеей, и гранатовая инталия^59 с профилем мужа упала ей в раскрытую ладонь. Застежка сломалась.

– Пошевеливайтесь! – истерически взвизгнула женщина. – Я хочу поскорее уехать отсюда!

Рабы, таскавшие в повозки сундуки, узлы и корзины, засуетились, но это не ускорило погрузку вещей. Наоборот, пара неосторожных столкновений – и воцарился хаос. На ступени крыльца посыпалась посуда, зазвенели медные чаши, разбились глиняные миски и горшки. По подъездной дорожке покатились флаконы с духами, баночки с кремами и притираниями, рабыня, охнув, кинулась поднимать их, об нее споткнулась другая и уронила узел с тканями…

На глазах Мелии выступили слезы отчаяния. Она закусила губу почти до крови, чтобы не разреветься перед слугами. Порядок навела незнакомка, появившаяся во дворе. Она излучала спокойствие и уверенность: помогла встать упавшим, живо собрала метлой битые черепки и ловко забросила в повозку три объемных узла.

– Спасибо, – выдохнула Мелия.

– Меня зовут Ксантия, – представилась девушка.

– Ну конечно! – хлопнула в ладоши хозяйка. – Я должна была догадаться – в Аполлонополе не так много женщин, носящих при себе меч. Дианта сказала, что вы с подругой заменили заболевшего лекаря и были в доме торговца лесом, когда тот умер.

– Верно. И раз уж мы влезли в эту историю, то хотелось бы в ней разобраться – потому я здесь.

– Ты такая храбрая! – восхитилась Мелия. – Я бы предпочла убраться отсюда подальше. Ненавижу эту виллу! И вообще весь город! Представь, мне ведь никто не удосужился рассказать, как умерли Ипполит и его семья! Два года назад мы жили в Коптосе со свекром. Он человек властный, приходилось соблюдать его правила, так что я дождаться не могла, когда же муж получит должность. И что? Сбылась-таки мечта на мою голову.

– Что же случилось?

– В Аполлонополе мы сняли несколько комнат в общем доме – то, что римляне называют «ценакул^60» – около судебной площади. Довольно просторное жилище, кстати. Но свекор вдруг сделал нам подарок – купил эту усадьбу. «Чего ради ютиться на шумной улице среди бродяг и нечистот?» – так он выразился.

– Щедрое подношение, – заметила Ксантия.

– Ну да, если бы к нему не прилагалось проклятие, – Мелия снова нервно дернулась. – Мне сразу тут не понравилось, хотя я еще не знала о судьбе Ипполита. Подозреваю, муж каким-то образом уговорил местных держать рот на замке. И только позавчера Дианта рассказала мне всю историю. Что пользы от сплетников, если они готовы делиться лишь глупыми новостями, а важное держат при себе? Я спала в комнате, где удавились женщина и ребенок! Только вообрази! Естественно, я сразу приказала уложить вещи и собираюсь переехать в город. Павсаний пытался меня разубедить, но я и слушать не пожелала. Видишь ли, я беременна, и малышом рисковать не стану – он долгожданный.

– Поздравляю, – Ксантия улыбнулась.

Хозяйка улыбнулась в ответ, и сразу показалась намного моложе сорока лет.

– Ты, наверное, хочешь здесь осмотреться? – предположила она. – Прошу, не стесняйся. Я даже провожу тебя.

Мелия подхватила гостью под локоть, что выглядело весьма комично, учитывая разницу в росте, и провела по своим владениям.

– Вот кабинет, муж им почти не пользовался, зато Ипполит, как говорят, частенько принимал здесь посетителей. Сюда можно попасть прямо из сада.

Ксантия приоткрыла вторую дверь и оценила расстояние от нее до главных ворот.

– Если бы некто предпочел именно такой путь, чтобы попасть в дом, его бы наверняка заметили: дорожка не усажена деревьями, даже нет кустов, за которыми можно укрыться.

– О, ты ошибаешься, – рассмеялась жена судьи. – Покойный стратег был человеком добрым, общительным и гостеприимным. При нем тут царил хаос, как на рынке: в гимнасии толпились начинающие скульпторы и лепили копии известных статуй, в библиотеке заседали переписчики книг, по саду бродили какие-то подозрительные философы с учениками, а у вон тех балконов толкались страждущие со своими вопросами и жалобами.

– Вот как, – нахмурилась Ксантия. – Тогда все понятно.

– И это я еще не упомянула чиновников, таскавшихся туда-сюда из канцелярий с разными поручениями. Когда мы переехали, все они понадеялись, что мы не изменим старых порядков. Но я пресекла поток посетителей – ненавижу шум и посторонних.

Они поднялись наверх. Светлый коридор был таким просторным, что в нем оставалось место для сундуков и светильников на широких подставках, а стены пестрели росписями, изображавшими охоту на диких уток. Вполне уютно, но женщина вздрогнула, и по ее коже побежали мурашки. Она указала дрожащей рукой на вторую спальню слева.

– Там они умерли. Мать и дитя.

– А где покои хозяина?

– Напротив. А в конце коридора – маленькая лестница, она ведет в комнаты рабов. Их две, и они одинаковые.

– Вам достался кто-нибудь из невольников Ипполита?

– Да. Ней Молчун. Позвать его? Правда, не уверена, что от него будет толк – за два года он и пары слов не произнес…

– Ничего, пусть помалкивает. Мне нужно только подтверждение догадки.

Мелия выглянула из окна и крикнула командирским басом, которого никто не ожидал бы услышать от столь хрупкой женщины:

– Эй, вы! Найдите Нея, пусть поднимется сюда!

Через три минуты перед ними предстал хмурый ассириец средних лет с уродливым шрамом над переносицей. Он поклонился и застыл в ожидании.

– Отвечай на вопросы госпожи, – приказала хозяйка, кивнув в сторону Ксантии.

– Ты находился здесь в ту ночь, когда погибли жена и ребенок Ипполита, – констатировала брюнетка, не спрашивая. – До этого вот тут, в коридоре, что-нибудь происходило? Шум? Звон? Окрик?

Глаза раба округлились от изумления.

– Да, – подтвердил он, глядя на Ксантию, как на прорицательницу.

– Хорошо. После, почти сразу же, стратег обнаружил мертвые тела и позвал на помощь. Так?

– Д-да.

– Где стояла амфора? Сразу за дверью, верно?

– Да.

– Она была пуста?

– Да.

– Врешь, – в глазах Ксантии вспыхнула ледяная искра.

Невольник затравленно вжался в стену, облизнул пересохшие губы и, вопреки своей молчаливой натуре, затараторил быстрее базарного торговца, пытающегося догнать удирающего покупателя:

– Клянусь богами, мы не виноваты! Здесь жил еще один раб, совсем молодой, его звали Аби. Потом его продали в Александрию. Вот, он стащил с хозяйского стола пять персиков и бросил их в амфору, что стояла в большом зале. А ночью пошел за ними, но его кто-то спугнул, так что он со страху побежал наверх вместе с амфорой. Потом сообразил, что делает, заглянул в первую попавшуюся комнату и оставил ее там. Господин услышал шаги в коридоре, скрип двери и пошел проверить, все ли хорошо у госпожи… И нашел их. И закричал! Мы с Аби добежали первыми, я сунул руку в сосуд и нащупал там персики. И…

– Ну? Чего замолчал? – разозлилась Мелия. – Выкладывай, что еще вы натворили?

– Хозяин стал говорить, что это все амфора виновата, она проклята каким-то греческим богом. Я подумал, что Аби могут обвинить в убийстве… ну… как будто он нарочно подкинул плохую вещь хозяйке, и потому она померла. Пока все суетились, я отдал ему сосуд, и он его разбил на конюшне, превратил в пыль.

– А потом амфора восстала из праха, – подытожила Ксантия.

Мелия бросила на нее тревожный взгляд и побледнела.

– Значит, череда смертей в городе лежит на совести двух глупых рабов?

– О, нет, – ответила Ксантия. – Тут постарался настоящий злодей.

Глава 30. Сделай их маленькими

В посреднической конторе Лаогора кипела работа: трое писцов заполняли свитки текстом и цифрами с невероятной скоростью, рабы приносили и уносили деловые документы, счетовод звенел монетами, захватившими весь его огромный стол. Сам хозяин чувствовал, что на языке вот-вот вскочит мозоль от непрерывных разговоров с продавцами, покупателями, нанимателями, арендодателями, чиновниками, конкурентами и прохвостами, желающими выведать что-нибудь о новых опустевших домах.

Лаогор был одним из немногих горожан, готовых благословить проклятую амфору, бродившую по Аполлонополю, ибо она обеспечила ему прибыль. Только за последние два дня он заключил не меньше десятка выгодных сделок. Узнав от стражника о смерти Главка, он тут же заручился поддержкой властей и не сомневался, что выставлять виллу на торги доверят ему. Звонкую монету принесли так же истерички, которым почудилось, будто они видели зловещий сосуд в собственных спальнях. Они умоляли подыскать им новое жилье, как можно скорее, а старое сдать. Женщины не знали друг о друге, и Лаогор просто поменял их местами, а за срочность содрал совершенно бессовестные суммы. С утра прошел слух, что усадьба судьи спешно покинута его женой, а уж Павсаний последует за ней на городскую квартиру – это так же верно, как восход солнца на востоке. Лаогор и тут не спасовал: он моментально отправил Мелии письмо с предложением своих услуг.

Ответ принесла девушка – красивая, но странно одетая. Видимо, римская гладиаторша, прославившаяся и сумевшая себя выкупить. Лаогор знал, что в Риме частенько устраивают женские бои. Бедняга до сих пор носит меч и кирасу – должно быть, никак не привыкнет к мирной жизни в нормальном государстве.

– Мелия принимает твое предложение, – сообщила девушка, откидывая назад прядь длинных черных волос. – Она приедет завтра в твою контору, к девяти утра.

– О, чудесно, – расплылся в улыбке хозяин.

– Я надеюсь, что ты и для меня кое-что сделаешь.

– Постараюсь, – заверил Лаогор, слегка поскучнев. Судя по виду, денег у нее не много: скорее всего, девушке нужна скромная комната в городском доме. За ее спиной болтается небольшой узелок – наверняка в нем все ее пожитки. Однако он не стал отказывать, напомнив себе, что его дело процветает за счет внимания к каждому клиенту.

– Я хотела бы снять маленькую виллу, к северу от гостиницы Галии.

– Кажется, я понял, о чем речь. Но, к сожалению, она занята. Там живет прелестная молодая женщина по имени Немея.

– И она исправно платит? – черная бровь лукаво изогнулась.

Лаогор смущенно хихикнул. Девушка явно навела справки, прежде чем прийти сюда.

– Ну… Признаться, так было не всегда. Только в последний год плата не задерживается, а вот пару лет назад я едва ее не выселил. Тем не менее, владелица дома – пожилая вдова из Гермополя – весьма довольна квартиранткой. Усадьба в порядке, никаких жалоб и неприятностей.

– И пожилой вдове известно, что виллу молодой женщине оплачивает любовник? Обычно старухи весьма трепетно относятся к морали.

Лицо Лаогора на несколько секунд напряглось. Конечно, он знал, что Немея – содержанка, но умолчал об этом, представив ее хозяйке дома, как незамужнюю сироту, переехавшую в Аполлонополь подальше от печальных воспоминаний. Если обман откроется, мало ему не покажется. Хотя, с другой стороны, даже он понятия не имеет о личности любовника, а уж эта настырная брюнетка и подавно.

– Это лишь грязные слухи. Госпожа платит сама, и договор я заключал с ней. А уж кто ей по доброте душевной ссужает деньги – мне не ведомо.

– Что ж, – девушка вздохнула, словно признавая поражение. – Придется подыскать себе что-нибудь другое, но такое же уютное.

– У госпожи есть семья? – поинтересовался Лаогор.

– Нет.

– Рабы?

– Тоже нет.

«Значит, я ошибся – она никогда не была гладиаторшей. Обретая свободу, бывшие рабы стремятся поскорее завести собственных, чтобы почувствовать себя в шкуре хозяина: поотдавать приказы, покапризничать, понаказывать за недостаточное усердие, – подумал хозяин. – А еще у нее глаза человека, привыкшего не повиноваться, а повелевать. Кто ж она такая, Цербер ее проглоти? Может, одна из амазонок, о которых писал Геродот^61?»

– Ну, так что? – поторопила его девушка.

– К чему госпоже вилла? Содержать ее в одиночку очень трудно, я осмелюсь предложить несколько квартир в городе – совершенно очаровательных, в тихих, чистых местах.

– Хорошо, я подумаю. Вообще-то я рассчитывала на частный дом…

– Конечно-конечно, поразмысли и обязательно возвращайся.

***

В гончарном квартале Ксантия вдумчиво и неспешно разглядывала вывески. Она пропустила лавки, принадлежащие богатым и знатным горожанам, и остановила выбор на скромной мастерской. Небольшое помещение ломилось от горшков, плошек и кувшинов с росписью и без: ничего изысканного, только практичная посуда, необходимая в каждом доме.

– Что желает госпожа? – тут же вынырнул из-за огромного пифоса сгорбленный старик с широчайшей улыбкой.

– Моя сестра купила в Афинах килик, – заявила Ксантия и вынула из узелка позаимствованную у Мелии чашу для питья. – Ты сможешь изготовить точную копию?

Хозяин осторожно взял чернофигурный сосуд, изображающий подвиги Геракла, и повертел в руках, приблизив бока к самому носу – зрение у него было неважное.

– Сделать-то, конечно, можно, – протянул он. – Но похвастаться копией не получится: любой знаток гончарного дела или опытный собиратель реликвий моментально поймет, что перед ним подделка. Чернофигурные сосуды теперь не так часто встречаются, они пользовались популярностью пятьсот лет назад. Этому килику примерно столько же.

– Но технология не утрачена?

– Нет, хоть сейчас лепи. Вот, например, недорогой скифос, выполненный в чернофигурной традиции неделю назад: его заказал поклонник старины да так и не забрал – испугался проклятия. Весь город сошел с ума из-за амфоры с избиением Ниобид. Сравни сама.

Ксантия внимательно осмотрела оба сосуда, быстро переводя взгляд с одного на другой.

– На килике черный цвет отдает зеленоватым, – сказала она вслух. – А на скифосе – синеватым.

– Особенность глянцевого лака, – кивнул старик. – К тому же на новой посуде он сильно блестит, и никуда от этого не денешься. Так что, если твоя сестра задумала кого-то одурачить, едва ли ее ждет успех. Вот если бы ты пришла два года назад…

Ксантия тут же напряглась, но внешне не выказала никакого изменения в настроении и спокойно спросила:

– Неужели два года назад ты умел подделывать сосуды, а теперь разучился?

Хозяин рассмеялся коротко и тонко, прижав к губам сухонький кулачок, а потом резко оборвал смех и посерьезнел:

– Был у меня в подмастерьях один юноша – талантливый, но плутоватый. Ему такие трюки удавались: лишь богам известно, какие материалы он брал и как именно использовал, а только даже я бы не отличил его кувшин от кувшина самого Никосфена^62.

– И куда же подевался столь искусный мастер?

– Сверзился с крыши, налакавшись вина, и разбился насмерть, – вздохнул старик. – Вообще тот год выдался ужасным, словно календарь попал в руки Ехидны^63, и та поклялась вывернуть Аполлонополь наизнанку. Бедняга эконом чуть не лишился внука и оглох, вся семья стратега вымерла, я потерял лучшего работника и едва не разорился. И, по-моему, опять грядет что-то темное. Я, вот, никогда не был особенно религиозным, а еще немного, и поверю в проклятие. Странно, что твоя сестра не перебила от страха всю чернофигурную посуду в доме – некоторые уже это сделали и теперь покупают новую. Вон, видишь стопку тарелок? Все, как одна, расписаны цветами да птицами – никаких богов или героев.

– А твой подмастерье накануне смерти не получал какого-нибудь заказа?

– Этот плут никогда без дела не сидел, – ответил старик машинально, но потом задумался и добавил. – Погоди-ка, он сказал мне… Пообещал поделиться деньгами, если я разрешу ему поработать здесь несколько ночей и не стану задавать вопросов.

– А сумма оказалась настолько соблазнительной, что ты согласился, – закончила за него Ксантия.

– Да, он что-то вылепил, обжег и покрасил, судя по следам в мастерской, но деньги мне занести не успел – сломал шею.

– Это был чернофигурный сосуд?

– Да.

Старик зажал рот обеими руками в бесплодной попытке удержать уже высказанные слова. Он внезапно осознал, что болтает с незнакомой девушкой и выкладывает ей, как подделывал керамику, выполненную известными гончарами прошлого. Никогда прежде с ним такого не случалось, наверно, его одурманили светлые, почти прозрачные глаза Ксантии, устремленные прямо в глубины души.

– Умоляю, не губи! – зашептал он, складывая ладони в просительном жесте. – Да, я нарушаю царские законы, но ведь без этого не проживешь! Посмотри, сколько похожих лавок в квартале – и каждый промышляет чем-нибудь: Лам подмешивает в глину песок, Кинир крадет краску у соседа, а…

– Меня это не волнует, – отрезала Ксантия. – Я не намерена причинять тебе беспокойство.

– Спасибо, – выдохнул старик и с чувством пожал ей руку.

Глава 31. Переполох в городе

Аполлонополь проглотил весть о проклятой амфоре, как великан отравленное насекомое. Сначала никто ничего не заметил. Когда умерли жена и сын Ипполита, а потом и он сам – времени на раздумья не было: из-за потери стратега и эконома началась путаница со сбором налогов, документами и расписками, каждый беспокоился о собственной судьбе и благосостоянии.

Через полтора года упал с крыши Гелеон и, чтобы там его рабы ни болтали о какой-то древней вазе, напугавшей его до одури, смерть выглядела вполне естественной. Тучный, краснолицый, вечно отдувающийся после каждого шага держатель общественных бань имел привычку прихватывать с собой в постель кувшинчик-другой вина и попивать его, глядя на звезды. Картина ясна, как день: толстяк хватил лишнего, кровь бросилась в голову, и он рухнул вниз, прямиком на мощеную дорожку. Конечно, кое-кто мог бы разглядеть сходство со смертью молодого подмастерья из гончарного квартала, если бы на людей его сословия обращали внимание. Но сколько таких бедных работяг в Аполлонополе? Сотни! Одним больше – одним меньше…

А гибель Гелеона пришлась очень кстати, поскольку его сын Загрей знает толк в развлечениях и умеет подольститься к любому клиенту. Он, в отличие от отца, не угрожает разоблачениями застигнутым врасплох любовникам, сболтнувшим неосторожное слово чиновникам и впавшим в грех старушкам. Город доволен.

Потом тихо скончалась чудаковатая и неприятная Эдия – кому вообще есть дело до вдовы бессовестного судьи (чтоб им обоим провалиться в Тартар)? Старуха обладала противным свойством подмечать чужие недостатки и едко их высмеивать. Скольких женщин она довела до слез замечаниями об их нарядах и прическах! Скольких мужчин повергла в дрожь ее оценка их умственных способностей! Даже внук Эдии, казалось, рыдал на похоронах не от горя, а от облегчения.

Смерть ворчливого Финея, болтавшего исключительно о собственном здоровье, тоже прошла бы незамеченной, если бы не рабыня Эдии и длинный язык Дианты. Слухи о гуляющей по городу проклятой амфоре поначалу служили предметом развлечения: их обсуждали, чтобы скоротать время в очереди или заполнить паузу в разговоре. Люди, желающие прослыть мудрыми и здравомыслящими, попросту смеялись над этим, а остальные с ними соглашались.

Тут отбыл к Аиду торговец лесом, а следом сгорел его сын. Тоже не велика беда: пожилой богач очень собой гордился и презирал окружающих. О его мстительном нраве знал каждый горожанин, а, главное, он никому не позволял произносить свое имя, ибо оно ему не нравилось. Наверное, только старожилы помнили, что торговца лесом когда-то нарекли Юбой, потому что его мать была нумидийкой. Но все без исключения обращались к нему только «любезный» и «почтенный» – и горе тому, кто нарушал это правило. Что же до его сына, то он играл в кости в самой отвратительной капелее города – печальная судьба рано или поздно настигла бы его там.

Все с этим согласились. Однако самые слабые умы встревожились: несколько старух и истеричных вдов заверяли, что амфора посещала их спальни, и они выжили только благодаря священным амулетам (или заклинаниям, или молитвам – выбор широк). Над ними снова посмеялись, но уже не так уверенно. Кое-кто тихонечко сбегал в храм Гора и приобрел обереги, некоторые каждую ночь воскуряли благовония у статуй богов и пели гимны до изнеможения. Наконец, с громким скандалом, свой дом покинула Мелия – жена судьи, а ее никто бы не посмел назвать доверчивой глупышкой. Это событие подействовало на аполлонопольцев, как горсть камней, брошенная в стаю ворон: люди, уже не стесняясь, принялись паковать вещи, искать новые квартиры и заказывать места на лодках, отплывающих в Иераконполь и Коптос. Те же, кому средства не позволяли спастись бегством, осаждали полицейскую канцелярию, требуя немедленно положить конец безобразию.

Постоянные ораторы Уголка дураков, которых раньше не воспринимали всерьез, теперь пожинали лавры, держа безумные речи перед многочисленной, преданно внимающей публикой.

– Боги, – вещал один из них, вскидывая руки, как трагический актер. – Прокляли не нас! Их гнев пал на воров, взяточников, развратников и обманщиков, а мы страдаем по их вине! И будем страдать до тех пор, пока не изловим и не покараем всех преступников!

– Да! – заревела толпа, потрясая кулаками.

– Смерть шлюхам!

– Смерть богохульникам!

– Смерть казнокрадам!

Народная масса разбилась на группки – часть отправилась к борделю, часть – к трапезе, часть – к храму. Городская стража отчаянно пыталась унять их, орудуя копьями, как дубинками, и размахивая хлыстами.

Ксантия, на глазах которой разворачивалось все это действо, поспешила к публичному дому. Чиновников защитят, ворота храма способны выдержать даже осаду организованной армии, а вот за проституток никто не заступится. Она отвязала чужого коня, вскочила в седло и в считанные минуты добралась до трущоб, опередив озлобленную толпу.

В печально известном приюте разврата царила обычная атмосфера одновременной скорби и веселья: посетители горланили песни и требовали вина, женщины всхлипывали и что-то лепетали, коридор заполняли ожидающие, а привратница с ними бранилась.

– Где хозяин? – спросила Ксантия, и все уставились на нее в недоумении, потому что она не скрывала своего лица под гиматием, как другие.

– Нет его, – пробормотала сбитая с толку добрая Хари.

– Тогда слушай ты. И все вы! – девушка повысила голос. – Сюда идут вооруженные камнями и палками горожане. Кое-кто подхватил факелы и отобрал оружие у стражи. Они убьют вас и подожгут бордель.

Сластолюбцы, сгрудившиеся в тесном пространстве, заметались, словно куры с отрубленными головами. Ксантия схватила двоих и хорошенько отхлестала по щекам, а потом вынула для острастки меч и продолжила командовать:

– Возьмите себя в руки, идиоты. Живо спускайтесь в Кротовые норы! Хари, ты знаешь дорогу?

– Д-да, – прозаикалась толстуха.

– Веди всех туда. Сначала идут женщины и юноши, которые тут работают. И только потом мужчины, явившиеся поразвлечься. Если кто-то нарушит очередность и дернется – убью на месте. Вы безоружны, а я нет.

Хари кивнула и побежала по коридору, барабаня в двери. Некоторые не вняли предупреждению Ксантии и двинулись следом. Она размахнулась и без сожалений нанесла несколько отборных ударов.

– Хочу домой, – заканючил мужчина средних лет, упал на колени и залился слезами, размазывая их по лицу. – У меня жена и дети. Не хочу умира-а-ать!

– Делай, что я говорю, и выживешь, – коротко приказала Ксантия, хотя любой другой на ее месте не преминул бы ввернуть нравоучение о пользе супружеской верности для сохранения здоровья и долголетия.

– Откроем два прохода, чтоб давки не было, – предложила запыхавшаяся Хари. – Я отведу девочек, а эти пусть спускаются в катакомбы под крыльцом.

– Ты молодец, – восхитилась Ксантия.

– А, чего уж там, надо ж спасать людей, – скромно ответила привратница и вытащила из ниши в стене два огромных железных ключа.

Притихшие посетители борделя теперь слушали девушку, как родную мать, и безропотно проследовали за ней на улицу. Она быстро отыскала неприметную выщерблину в камне, сунула туда руку, нащупала засов, вставила ключ, провернула, и пазы скрипнули. Гладкая площадка у крыльца провалилась, открывая лестницу вниз, в кромешную темноту.

– Вперед, по одному, быстро! Хари выпустит вас, как только минует опасность.

Мужчины, растеряв остатки винных паров, резво потрусили в Кротовые норы, подгоняемые отдаленными криками приближающейся толпы. Закрыв за ними проход, девушка снова вскочила на коня и поехала к вилле Галии, сделав изрядный крюк по полям.

***

Мегакл тоже слышал речь полоумного оратора, но он находился с другой стороны площади и не заметил Ксантию. Архитектор пришел в город, чтобы немного развеяться: побродил по любимому рынку, поболтал с торговцами и даже купил несколько бутылочных тыкв, привезенных с далекого юга. Он намеревался вырезать из них что-нибудь красивое: кувшинчик и чаши для питья или забавные фигурки, но еще не решил, что именно, и подгонял себя. Если определиться сейчас, то заодно можно заглянуть в лавку при красильне и выбрать подходящие цвета.

С творческой мысли его сбила последняя реплика оратора:

– …пока не изловим и не покараем всех преступников!

Мегакл остановился и посмотрел на толпу, впадающую в экстаз. Мужчины и женщины безо всяких оснований верили каждому слову кровожадного незнакомца. Никто не дал себе труда подумать, откуда бы завсегдатаю Уголка дураков знать, каким путем избавляются от проклятия? Разве он жрец или ученый? Нет, он всего лишь Тир Писклявый – неудачник, которого выгнали из Александрийского мусейона 64за хамство. Он нагрубил какому-то влиятельному философу и вылетел из научного сообщества, как сорняк из огорода. В последние годы Тир зарабатывал тем, что веселил толпу в Аполлонополе своими пышными и бессмысленными речами. Около него, как правило, останавливались усталые путники и, от души насмеявшись, бросали мелкие монетки в соломенную шляпу.

Сегодня же все будто забыли, что Тир собой представляет: пораскрывали рты и жадно впитывали глупые фразы, сдобренные для придания веса цитатами из «Золотых стихов» Пифагора:

– «Должно Богам Бессмертным приносить совершенную жертву: веру свою сохранять, чтить память великих героев и ладить с природой».

Мегакл усмехнулся, отметив, что Тир предпочел забыть, как тот же Пифагор говорил: «Много возможностей людям дано, как дурных, так и добрых. Прежде нужно в них зорко вглядеться, чтобы выбрать достойный путь». Оратор же явно подталкивал слушателей к пути недостойному и добился успеха – выступление завершилось выкриками:

– Смерть шлюхам!

– Смерть казнокрадам!

– Сметь богохульникам!

– И колдунам! – рявкнул какой-то низенький мужичонка, стоявший рядом с Мегаклом, и доверительно добавил, подмигнув ему. – Моя соседка Тирия – настоящая ведьма. Варит приворотные зелья, а мне не продала! Сказала, что я слишком стар для девушки, в которую влюбился.

Архитектор похолодел. Он представил, как толпа под предводительством этого сморчка врывается в каморку беспомощной, плохо соображающей старухи, выволакивает ее за волосы на улицу и забивает до смерти. Единственное существо, которое попытается защитить Тирию – рогатая гадюка, но и ее быстро убьют.

«Я все равно ничего не смогу сделать, – сказал он себе. – Лучше убраться подальше, чтоб не видеть этого». Но стоило ему отойти от площади на несколько шагов, как в сознании возник другой голос: вкрадчивый, насмешливый, ледяной.

– Снова струсил? Определенно, я не зря оставил тебя в живых – ты продолжаешь меня радовать.

Галдящее сборище в Уголке дураков вдруг затихло, словно время остановилось, заморозив людей и животных. Даже пыль не шевелилась, застыв на дороге. Голову Мегакла разрывала полная тишина. Чтобы нарушить ее, он заорал вслух:

– Но что я могу?!

– Ничего, как и в случае с Галией. Поджимай хвост и беги.

– И побегу! Что толку встревать? Меня убьют вместе с Тирией. Какая от этого будет польза?

– Никакой, что верно, то верно.

– К тому же я пообещал стратегу заняться реставрацией ирригационных каналов до разлива Нила. Если я погибну, городу придется искать другого архитектора, а это непросто.

– Да-да, ты уникален. А Тирия – всего лишь одинокая старуха с болезненным пристрастием к спену. Я с тобой полностью согласен. Что же ты стоишь? Беги, спасай свою драгоценную шкуру, пока буря не разразилась. Я даже дам тебе минут пять форы в благодарность за забавное зрелище.

Мегакл сорвался с места, пересек площадь и хотел повернуть направо, но остановился на перекрестке. Толпа по-прежнему выглядела, как монолитная каменная скульптура, раскрашенная в реалистичной манере: оратор застыл с разинутым ртом, выпученными глазами и вскинутой рукой, лицо женщины из первого ряда исказила экстатическая гримаса, вороватый мальчишка завис в прыжке, с чужим кошельком в кулаке.

«Надо поторапливаться, пока они в таком состоянии», – подумал Мегакл, но не пошевелился. Он вдруг понял, что даже если не увидит расправы над Тирией, воображение нарисует полную картину, которая станет преследовать его до конца дней. Пищу отравит запах крови, сон нарушат предсмертные хрипы, он никогда не сможет жить с легким сердцем. Архитектор развернулся и побежал к трущобам, вопя во весь голос:

– Я хороший человек! Я хороший, слышишь? И пусть со мной делают, что угодно, но я не оставлю старуху в беде!

Его крики утонули в общем хоре – люди на площади вновь обрели способность двигаться. Пока они спорили, кто и куда отправится, чтоб вершить возмездие, архитектор активно работал ногами, перепрыгивая через разбросанные на дороге ведра, палки и битые черепки. Ему показалось, что ступни и голени превратились в лопасти барабанной мельницы и действуют сами по себе, не подчиняясь мозгу и вращаясь с бешеной скоростью. Ветер свистел в ушах и отбрасывал назад его белокурые волосы, тыквы выпали из рук и покатились в разные стороны. Фиддипид – юноша, который принес весть о победе греков и умер от изнеможения, пробежав около 21 стадия 65– теперь вызывал у Мегакла снисходительное презрение: он чувствовал, что способен одолеть двойную марафонскую дистанцию и даже не вспотеть.

– Тирия! – позвал он, рванув на себя дверь ее неопрятного жилища.

Старуха валялась прямо на грязном полу, закрыв глаза, и подложив под щеку ладонь, как делают малыши. На ее губах играла блаженная улыбка, а змея, тоже слегка одуревшая от витающего в комнате наркотического аромата, обвилась вокруг ее шеи и не реагировала на посторонние звуки.

– О, боги-и! – простонал Мегакл, затравленно озираясь. Издалека доносился гвалт злобной толпы и шлепанье десятков сандалий по залитому лужами помоев тесному переулку. Архитектор попробовал потрясти Тирию, ущипнуть, снова потрясти, полить мутной водой из кувшина, пощекотать пятки, зажать пальцами нос – все напрасно. Пары ядовитого дыма начали туманить голову, он вышвырнул треножник с догорающими шариками спена прямо на лестницу, а потом яростно затоптал угольки и вернулся к спящей старухе.

– Мы в ловушке, – сказал он упавшим голосом, уселся на шатающийся табурет и добавил с горькой усмешкой. – Интересно, как бы Ксантия выкрутилась, будь она здесь вместо меня? Наверняка, гордости бы у нее поубавилось.

Эта мысль его немного развеселила, но не надолго – ее мгновенно сменила следующая: «А разве Ксантии не довелось столкнуться с тремя головорезами, двое из которых держали Галию и угрожали ей ножом? Глафира и ты, голубчик, ничем не помогали, скорее наоборот, Ксантии пришлось думать еще и о том, как спасти вас. И она спасла, не так ли? Поэтому хватит соперничать с ней, лучше напряги мозги и постарайся рассуждать так же хорошо».

Мегакл вскочил и внимательно осмотрел каморку: на сей раз он попробовал взглянуть на каждую вещь проницательными холодными глазами девушки, которая так поразила его в первую встречу. Однако комнатушка Тирии по-прежнему не подавала идей: кувшины, бутыли, флаконы, большой старый сундук, скатанный в толстый рулон ковер, прислоненный к стене, да еще та самая проклятая амфора – если ее обнаружат разъяренные горожане, их обоих разорвут на куски, не разбираясь.

– Не в сундуке ж тебя тащить, – буркнул Мегакл, обращаясь к мирно сопящей старухе. – Он, того и гляди, развалится. О, Аполлон! Ковер!

Архитектор на радостях шлепнул себя по лбу раскрытой ладонью с сочным, чмокающим звуком. Потом схватил пыльный рулон, выволок его в центр комнаты и раскатал, придавив один угол пифосом. Полотно, явно сотканное парфянскими умельцами, в обычный день обязательно бы вызвало у Мегакла восхищение, но сейчас он восторгался лишь его шириной, превышающей скромные габариты Тирии. Поднять сухонькую на вид старушку оказалось нелегким делом: спящее тело обрело вес каменного идола. Отдуваясь, архитектор потащил ее за ноги, водрузил в середину желто-красного узора и закатал в ковер вместе со змеей.

Когда он вышел на улицу, придерживая на плече кособокий сверток, его уже встречала компания из двух десятков мужчин и женщин с факелами.

– А еще Тирия постоянно разводит огонь в своем логове, – распаляла публику дылда в пышном парике. – Когда-нибудь сожжет весь дом, а у меня дети!

Мегакл надеялся проскользнуть незамеченным, но при его внушительном росте и телосложении рассчитывать на подобную удачу не приходилось. Конечно же, к нему обернулись все разом.

– Не видел старуху-колдунью, любезный? – окликнул его «сморчок», призывавший к убийству ведьм в Уголке дураков. – К ней частенько шастают за зельями, ты, случайно, не у нее был?

Мегакл расплылся в самой сладкой улыбке, и щеки, поднявшись на невероятную высоту, частично заслонили ему обзор.

– О, нет, – беспечно откликнулся он. – Я вчера выиграл в кости у одного приятеля, хотел простить долг – я ведь не ловкач какой-то, чтобы использовать человеческие слабости для своей выгоды, – но он настоял и вручил мне этот ковер.

«Сморчок», переварив ответ, расхохотался противным лающим смехом, а остальные подхватили. Мегакл, не переставая выжимать улыбку и чувствуя, как по лбу струится пот, осторожно попятился к выходу из переулка. Он почти скрылся за углом соседнего здания, когда дылда вновь подала голос:

– Эй, почтенный, возвращайся к нам и помоги изгнать проклятие из города. Все честные люди обязаны наказать преступников и угодить богам!

– Непременно, – с энтузиазмом согласился архитектор. – Я только брошу где-нибудь ковер и достану добротную пику.

Исчезнув из поля зрения народных мстителей, Мегакл припустил во весь опор, словно кто-то подвесил к нему паруса и раздувал их. Надо бежать, бежать, бежать… Только куда? Домой тащить Тирию нельзя – двоюродные брат и сестра с дорогой душой выдадут ее толпе. Нет, гораздо разумнее нанять лодку и уплыть подальше из свихнувшегося Аполлонополя. Навсегда.

***

До гостиницы тоже докатилось всеобщее помешательство. Большой зал мерил шагами отец Ириды и выкрикивал ругательства, которых не смог бы выдумать и сам знаменитый грамматик Аполлодор Афинский, если бы задался такой странной целью. Его сосредоточенно выслушивала Галия, отложив в сторону нитки, полотно и бисер – едва ли она удостоила бы большим вниманием даже пророчествующую пифию. Бледный Филипп то и дело вмешивался в повествование, задавая бестолковые вопросы в бесплодных попытках переварить вылившиеся на него сведения. Ирида всхлипывала в уголке, а точнее – ревела, как бегемот, предупреждающий сородичей о появлении охотников.

Только Глафира не теряла оптимизма и пыталась успокоить присутствующих:

– Вот вернется Ксантия, – говорила она. – И мы поймаем негодяя, заварившего эту кашу, даю вам слово!

– Ха! – вскинул голову старик. – В городе такое творится, что она может и не вернуться живой. Я бы не очень-то надеялся на твоем месте. Меня изрядно общипали по дороге – добивались, в каких богов я верю, почитаю ли Гора-Аполлона да не в родстве ли с Ниобой, да не предаюсь ли разврату. Это я-то! С тех пор, как умерла моя жена, я и взгляда себе лишнего не позволяю в сторону женщин, особенно молодых и красивых…

– Ничего не понимаю, – перебил его лекарь. – Что происходит в Аполлонополе? Неужели люди верят в проклятие?

– Еще как! – не без удовольствия подтвердил старик. – И готовы убить любого, кто возразит.

– Безумие… Я знаю мой город. Здесь столько образованных, культурных…

– …ослов, – закончил фразу отец Ириды. – Не способных трезво оценить ситуацию.

– А ты-то почему побежал с утра на пристань? – поддела его Глафира. – Тоже испугался?

– Эй, что тут стряслось? – вмешалась Ксантия, понаблюдав некоторое время за странным собранием.

– Я же говорила, что она вернется! – победно вскрикнула ученица лекаря.

– Управляющий мошенника Александра, продавший нам места на лодке, теперь требует больше денег за путь до Коптоса, потому что народ совсем ошалел и ринулся вон из Аполлонополя! – посетовал старик. – Еще двадцать драхм! Где я их возьму?

– Я предложила пожаловаться стратегу и в дикастерию, – дополнила Галия.

– А я сказал, что это бесполезно, потому что их канцелярии облеплены повстанцами, требующими выдать и наказать грешников, навлекших проклятие на город. Если бы ты только видела, что творится на улицах!

– Я видела, – ответила Ксантия. – Глафира, идем. Надо поговорить.

– Минуточку! – запротестовал вдруг Филипп. – А нам кто-нибудь что-нибудь объяснит? Я промаялся с этим треклятым кашлем, очнулся, а здесь просто кошмар наяву! Куда бежать? Что делать? Я понятия не имею, то ли мчаться в асклепион, то ли к беременной Немее – ведь обязательно найдется псих, который припомнит, что она…

– Шлюха, – подсказала Галия.

– О-о-о, – протянул лекарь, и его глаза с каждым «о» становились все круглее. – Да здесь совет праведных! А не взять ли нам тогда факелы и не присоединиться ли к общей массе? А что, сожжем какого-нибудь мерзкого грешника. Правда, идти до города далековато, так что, любимая сестрица, начни с меня – пятнадцать лет назад по моей вине умер ребенок. Я дал ему слишком большую дозу лекарства.

– Но ты нечаянно, – пробормотала Галия. – А такие, как Немея…

– А такие, как я, – перебила ее Глафира, – Часто смотрят на голых мужчин. Раненых, больных и мертвых. Ужасное преступление.

– Что до меня, так любой вам подтвердит: Никию из Коптоса не в чем себя упрекнуть, – заявил сварливый старик, уперев длинный узловатый палец в свою тощую грудь.

– И кто этот безгрешный Никий? – заинтересовался Филипп.

– Я, конечно! – воскликнул постоялец, возмущенный непонятливостью собеседников. – И потому у меня, безусловно, есть право наказывать тех, кто не отличается такой же безупречностью… Но! Когда начинаются разборки между горожанами, их уже не волнует, кто действительно прав, а кто виноват. Вы думаете, они идут по следам преступников? Нет, каждый идет за своим врагом или за богатым соседом, чтобы под видом хорошего дела отомстить обидчику и отобрать чужое имущество.

– Так что даже такой великий праведник, как ты, может здорово схлопотать, если твой кошелек кому-то приглянется, – резюмировала за него Ксантия, не удержавшись от улыбки.

– Ну… да, – признал он. – К чему я веду разговор? Мы не должны ссориться друг с другом, нужно сохранять здравомыслие, насколько возможно при таких делах.

– Высказано несколько… претенциозно, – заметила Глафира, тщательно подбирая последнее слово. – Но я согласна.

– Я тоже, – поддакнул Филипп.

– И я, – вздохнула Галия.

– Ирида, а ты что скажешь? – Ксантия обернулась к женщине, не участвовавшей в споре.

Та на миг перестала всхлипывать, обвела всех усталым взором, и вновь уткнулась в большой отрез ткани, чтобы от души высморкаться. Она явно не следила за ходом беседы.

– Что с тобой?

– Не обращай внимания, – ответил Никий за дочь. – Она с утра тоже ходила в город, наверно, напугалась. Поплачет и успокоится.

– Ладно. Нам с Глафирой надо обсудить кое-что наедине. Обещаю, надолго мы не задержимся. А пока советую сидеть здесь и гостиницу не покидать, – скомандовала Ксантия, и ей никто не возразил.

***

Едва они дошли до пруда, верно служившего им для уединенных разговоров, как Глафира воскликнула:

– Я знаю, где был яд!

– А я знаю, кто отравитель.

– И как поступим? У нас есть доказательства?

– Мы поймаем его благодаря последней жертве, – ответила Ксантия. – Он еще не успел кое с кем разобра…

Она не договорила и, круто развернувшись, запустила кинжалом в сторону одинокой плакучей ивы. Рядом с ней тут же появился Владыка мечей, лезвие воткнулось в ствол дерева на расстоянии дактиля^66 от его уха.

– Эй-эй, – притворно возмутился он и поднял руки вверх. – Я пришел с миром. И полезной информацией.

– Выкладывай.

Он неторопливо выдернул кинжал из дерева, рассмотрел его, будто впервые увидел, и несколько лениво приблизился к пруду.

– Ваша плаксивая подружка носила с утра записку к храму Гора. Она привязала к ней кошелек с монетами. Один из жрецов поднял свиток, прочел и выбросил в жаровню с огнем. На обратном пути к Ириде никто не подходил. Она искала Александра, но тот уплыл вниз по Нилу и, как говорят его знакомые, навсегда.

– Значит, заказы на убийства больше не принимаются, – усмехнулась Глафира. – Это хорошо.

Ксантия озадаченно нахмурилась, потом перевела настороженный взгляд на Владыку мечей.

– Не ты ли устроил беспорядки в Аполлонополе?

Увы, – он смиренно вздохнул. – Люди сами справились. Меня покорил этот город: мрачные проклятия, таинственные смерти, чокнутые фанатики-поджигатели, местные жители, готовые перегрызть глотки своим соседям – вот бы, где поселиться.

В его глазах вспыхнул алчный огонь, а на губах заиграла мечтательная улыбка. Ксантия презрительно фыркнула, и Немир поспешил добавить:

– Но я наступил на горло собственной песне и отправился следить за вашей знакомой, раз уж тот светловолосый трус сбежал.

– Мы тебе очень признательны, – сухо ответила брюнетка. – Однако Мегакла напугал ты, потому он и струсил. Напоминаю еще раз: не вмешивайся в мои дела.

– Этот псих собирался подлить тебе приворотного зелья, изготовленного старухой, постоянно находящейся в бреду, – в обычно мягком и насмешливом голосе Владыки мечей послышалось некоторое раздражение, а более чуткое ухо уловило бы и оттенок обиды. – А я должен был наблюдать со стороны и ничего не делать? Скажи спасибо, что я его не убил – только прочел небольшую лекцию.

Глафира подумала, что такой ответ разозлит Ксантию еще больше, но та внезапно переменила тему:

– Как обстановка в городе?

– К вечеру все угомоняться, – констатировал не без разочарования Немир. – Стратег быстро пришел в себя и созвал подкрепление из клерухий, солдаты явятся сюда уже часа через полтора.

– Очень хорошо.

– Не стоит благодарности, – саркастически добавил мужчина и протянул ей кинжал рукояткой вперед. – Кроме того, скоро подует холодный восточный ветер и остудит горячие головы.

– Невозможно, – уверенно отмела Глафира. – Восточный ветер приходит в месяце аудунайос^67, а сейчас даисиос^68.

– Неужели ты еще не поняла, девочка, что в этом мире возможно все? – хмыкнул Владыка мечей и расхохотался.

Глава 32. И тьма поглотит их

Пятый час вечера

Мегакл, завидев у пристани длинную очередь, тянувшуюся почти до полей, простонал и едва не выронил ковер, в котором по-прежнему безмятежно спали Тирия с гадюкой. Занимать место в хвосте цепочки нет смысла – во всем Аполлонополе не найдется лодок, чтоб переправить такую ораву да еще с поклажей.

Тогда он решил попытать счастья в ближайшей деревне: конечно, топать до нее придется стадиев шесть, зато там живут знакомые рыбаки – за умеренную (или не очень, но какое это имеет значение?) плату они без проблем доставят архитектора в Коптос. Суденышки у них старые и утлые, но на комфорт Мегакл не рассчитывал. Его бы устроил и плот, и роль дополнительного гребца – лишь бы поскорее покинуть город.

– Смотрите, чудак не взял с собой еды, зато вцепился в ковер, как будто там мумия его почившей матушки, – услышал он у себя за спиной.

Очередь разразилась неудержимым смехом. Архитектор залился краской и побрел прочь, успокаивая себя тем, что доставил напуганным людям хоть какое-то удовольствие. Впрочем, одна женщина тут же выступила в его защиту:

– Помолчи, старый увалень. Ты-то позаботился о том, чем набить свой желудок, зато оставил дома жену и детей – на съедение проклятой амфоре.

Новый залп смеха и неодобрительное гудение.

– И эти передерутся, как пить дать, – прошептал себе под нос Мегакл. – Боги, неужели вы лишили разума и покоя всех жителей моей несчастной маленькой родины?

Он углубился в пустынные заросли прибрежного тростника: вероятная встреча с хищниками пугала его куда меньше агрессивных соотечественников. Мегакл подобрал длинную гладкую палку – должно быть, какой-нибудь пастух выронил ее, пока гонялся за овцами – и безжалостно рассекал ею высокую траву. Ноги увязали в рыхлой, влажной почве, идти стало намного труднее, а плечо совсем затекло. Изредка он подпрыгивал, чтоб взглянуть на окрестности и не сбиться с курса, но Тирия ни разу не шелохнулась.

***

Шестой час вечера

Дианта пребывала в таком ужасном настроении, что рабы боялись к ней приближаться и обходили кладовую, где она наводила порядок, чтобы успокоиться, десятой дорогой. Впервые женщина, славившаяся всеведением, прозевала самые свежие новости! И, ладно бы, на то имелась веская причина, так нет же: утром ей захотелось хорошенько выспаться и встать чуть позже, чем обычно. Потом (о, непростительная глупость!) она отложила поездку на рынок и до часу дня развешивала травы в сушильне. А, когда, наконец, приказала подать носилки, привратник, не владевший греческим, хлопнулся перед ней на колени, вцепился в подол и что-то завизжал, не пропуская дальше порога.

– Да уймите же этого идиота! – испуганно вскрикнула Дианта, вспомнив, что застежка фибулы на правом плече не совсем надежна, и она рискует оказаться голышом, если раб продолжит тянуть ткань на себя.

– Госпожа, – встревожилась Аруру. – Он говорит, в городе бунт.

– Что? – опешила хозяйка. – Какой? Где? Почему?

Привратник услужливо выдал новый поток тарабарщины, бурно жестикулируя.

– Оратор на площади поднял восстание, – перевела Аруру. – И повел всех искать проклятую амфору, а заодно грабить и убивать. Остальные убегают к пристани и в пустыню.

Дианта на миг лишилась дара речи. Мало того, что какой-то невольник перехватил инициативу и сообщает ей о последних событиях, так еще и интуиция – второй по значимости предмет ее гордости – предательски молчала. Внутреннее чутье утром подсказало, что ожидается восхитительный, погожий денек. И все. Ни необъяснимого волнения, ни внезапной грусти, ни предчувствия несчастья – ничего, что так красиво описывается в трагедиях. Разве теперь заявишь мужу или подругам: «Ах, я предвидела это заранее. С момента пробуждения меня не покидала какая-то тоска, как Кассандру^69 в день падения Трои»? Тут бы она ввернула парочку цитат из Эсхила, приличествующих случаю и леденящих кровь… Хотя сейчас ей куда больше подходила строка из Гомера: «Только тогда, как случится беда, дураки ее видят».70

– Скажи, если он врет, я велю отрезать его поганый язык, – Дианта направила свой гнев на несчастного привратника.

Тот изверг очередную порцию шипяще-клокочущих звуков незнакомого наречия, тыча пальцем в сторону ворот.

– Он говорит, мимо твоего дома, госпожа, проходили целые семьи, которым не хватило мест на лодках.

– Когда?

– Да вот, совсем недавно.

– А почему я слышу об этом только сейчас?!

Аруру испуганно пожала плечами. Дианта, игнорируя слабую боль в поврежденной лодыжке, заняла наблюдательный пост за воротами, надеясь перехватить еще кого-нибудь из путников и вытрясти из них недостающую информацию, но до самого горизонта тянулись только бесконечные поля и сады – ни одного человека, не считая рабов, вычищающих каналы после уборки урожая. Простояв столбом до трех часов дня, женщина вернулась в дом и с остервенением принялась потрошить кладовые, приговаривая:

– Ничего без меня сделать не могут! Неужели не видно, что в бобах завелись черви, и их давно пора выбросить?

Она перебрала зерна и крупы, просеяла муку и взялась за ревизию специй, поминутно чихая, как вдруг под потолком что-то загудело. Звук походил на движение воды в трубах, словно кто-то принимал ванну на втором этаже, а потом выдернул пробку. Но муж был на службе, а никто из рабов, конечно, не отважился бы на такой поступок. Дианта озадаченно подняла голову: в маленькое окошко, забранное решеткой, задувал ветер, со свистом просачиваясь сквозь прутья.

– О, всемилостивые боги, – прошептала она, не веря глазам, и вышла во двор. С востока наступала серая мгла.

***

Седьмой час вечера

Издали Мегакл уже видел крыши деревенских домов на холме – еще каких-то полстадия, и цель путешествия достигнута! Однажды покойный дядюшка прислал ему письмо, содержание которого навсегда осталось в памяти: «Дорогой племянник, сердечно рад, что ты получил должность архитектора. А теперь послушай-ка моего совета: если хочешь закончить строительство в срок и избежать проблем, никогда не стой в стороне от дела. Бери кирпичи, инструменты и работай вместе с крестьянами и невольниками. Конечно, кичливые афиняне будут над тобой потешаться, но это ничто по сравнению с неприятностями, которые ждут высокомерного проектировщика. Если тебе взбредет в голову поважничать, подумай о судьбе несчастного Оилея: стена храма рухнула как раз в тот момент, когда он отчитывался об успехах начальству – его лишили должности, имущества, прилюдно высекли и отправили на рудники. Ответственность за срыв оговоренных сроков возложили на него, а не на рабов, которые все это и подстроили. Будь трудолюбив и великодушен».

Письмо не могло не вызвать улыбку у любого, кто знал Финея. Призывая к трудолюбию, тот пренебрегал собственными наставлениями и днями напролет валялся в постели или возлежал в саду, гоняя слуг то за водой, то за вином, то за лекарствами. Тем не менее, Мегакл воспринял его слова всерьез и работал наравне с подчиненными. Это не только позволило ему продвинуться по службе, но и укрепило физически: он преспокойно поднимал большие камни, перестал бояться высоты и привык к палящим солнечным лучам. Прояви он меньше почтения к дядюшке, сейчас свалился бы под тяжестью Тирии, закатанной в ковер.

– Стой! – рявкнул какой-то голос, и Мегакл вздрогнул, опасаясь, что обращаются к нему. – Рассредоточиться. Пятеро здесь, пятеро – в зарослях. Прочешите все, как следует. Никого не пускать! А если я узнаю, что хоть один из вас польстился на деньги и пренебрег своими обязанностями…

Конец фразы оборвался, очевидно, замененный красноречивым жестом. Мегакл осторожно встал на цыпочки и вытянул шею: солдаты, вооруженные короткими пиками, мечами и луками, спешно выполняли приказ и спускались к Нилу. Нечего и помышлять о том, чтоб разминуться с ними. Первым порывом архитектора было честно рассказать обо всем командиру и заручиться его позволением продолжить путь. Но, подумав дважды, Мегакл усомнился в правильности такого решения. А вдруг в самый ответственный момент Тирия захрапит, и его попросят развернуть ковер? Наверняка их обоих заподозрят в каком-нибудь преступлении и отправят в тюрьму до суда, а то и просто убьют, отберут деньги и спишут происшествие на неизбежные потери при подавлении бунта.

Архитектор, стараясь не шуметь, повернул назад, к Аполлонополю. Находясь под защитой папирусной осоки и непролазной травы, он не сразу ощутил перемену погоды. Но ветер усиливался и вскоре породил унылый, монотонный свист, действующий на нервы. Мегакл поднял голову и посмотрел на небо: бесформенное облако, смесь пыли и маленьких капель воды, неотвратимо приближалось с востока. Пальмовые листья покачивались, кусты жасмина жалобно трещали веточками. Не пройдет и получаса, как наступят серые сумерки и принесут с собой лютый холод. Перед разливом Нила ожидались песчаные бури с запада, но только не зимний ветер с противоположной стороны.

– Мы действительно прокляты, – прошептал мужчина.

Ему захотелось усесться под акацией и разрыдаться: горько, по-детски, от души. Но он не мог себе этого позволить из-за Тирии. Жизнь одинокой, полубезумной старухи внезапно обрела в его глазах невероятную ценность. Мегакл готов был сражаться за нее до последнего, сам не зная, почему.

Его мать умерла при родах, и, чтобы не тронуться умом от давящего чувства вины, Мегакл старался не вспоминать о ней. Когда угасал отец, мальчик пытался отвлечь его и развеселить, мастеря кособокие кораблики из коры. Да и что сумел бы поделать шестилетний ребенок с болезнью, перед которой с позором отступили лучшие лекари? А потом кто-то отравил дядюшку Финея – Мегакл уже вырос, возмужал и имел настоящий шанс спасти его, если б только не задержался в пути. Таким образом, смерть отняла у него самых дорогих людей, и он каждый раз с этим мирился. Но только не теперь, да, не теперь! На сей раз Танат 71остался с носом – его черед разводить руками и свыкаться с неизбежным. Тирию ему не заполучить.

***

Восьмой час вечера

Из-за разыгравшегося ветра мысли Дианты на некоторое время отвлеклись от городских событий: она приказала завесить окна плотными гобеленами, разогреть в очаге большие камни и разнести их по комнатам, разыскала шерстяные одеяла. Едва ли непогода продержится до завтра, но ночью будет очень холодно. Наконец, хлопоты иссякли, и женщина вспомнила о супруге.

– Эй, Аруру, отправь-ка кого-нибудь в трапезу – вели узнать, все ли в порядке с вашим господином и когда он вернется? Только выбери раба потолковее, чтоб он хотя бы уразумел, куда его посылают и зачем.

– Прикажи, и я сама сбегаю! – глаза служанки возбужденно заблестели. – Заодно посмотрю, что творится в городе.

– Не сметь! – рявкнула хозяйка в ужасе. – Это же опасно!

Дианта очень дорожила своей рабыней. Аруру говорила на разных языках, в том числе и на греческом, так что с ней одной можно было поболтать. Общительную жену трапезита выводило из терпения вынужденное домашнее безмолвие. Она даже попыталась выучить несколько фраз по-арамейски и по-аккадски, но дальше них дело не продвинулось. К тому же, две ее невольницы оказались гельветками^72, трое – секванками^73, а остальные принадлежали к племенам, о существовании которых Дианта и не подозревала. Иногда она чувствовала себя одиноким путником, заблудившимся в песках. Если бы только Инах получал достаточно денег за свою службу! Или научился бы брать взятки, как нормальные люди. Они смогли бы купить парочку образованных рабов и статуи для сада. Так нет же, он вечно осторожничает и трясется над каждым оболом.

– Как нелепо иметь мужа, от которого нет никакой пользы, – пробормотала женщина, размышляя вслух. – Все приходится делать самой.

Она вспомнила, как отец уверял ее, что с высоты прожитых лет и приобретенной мудрости способен выбрать для дочери идеального супруга. Ей-то куда больше нравился веселый и красивый сын мелкого торговца, чем Инах с его вечно поджатыми губами и кислой физиономией. «Ты слишком молода и ничего не понимаешь, – заявил Дианте отец. – Поверь мне, быть женою трапезита намного лучше!».

– Жаль, что ты так быстро умер, дорогой родитель, – прошептала она и грустно улыбнулась. – Не довелось тебе погостить у любимого зятя: откушать сыра с овощами в праздник, поспать на рассохшейся кровати, получить по голове куском отвалившейся штукатурки. А за садом у нас присматривают два осужденных разбойника: один однорукий, другой одноглазый, и оба заклеймены. Привратника мы полгода приучали к одежде, а одна из рабынь, купленных мне в помощь, никогда не видела ткацкого станка – зато гоняется за голубями и тайком их ест.

Створка входной двери с визгом отворилась, раскрасневшаяся Аруру радостно объявила:

– Кей вернулся: хозяина он не видел, но принес от него письмо. В городе еще неспокойно, солдаты всех бьют, три лавки сгорели дотла.

Дианта раздраженно поморщилась и выхватила папирус из ее рук. Инах не изменил себе даже в момент опасности – послание оказалось сухим и невозмутимым.

«Инах – Дианте. Любезная женушка! Я нахожусь в добром здравии под защитой, как тебе известно, полусотни городских стражников. Вместо того чтоб гонять раба почем зря, лучше бы проследила за приготовлением ужина – вчера латук подгорел так, что я едва его распознал».

Кипя от негодования, женщина отшвырнула свиток. Подумать только! Она беспокоится, не убили ли его, а он… он… Однако слово «подгорел», несмотря на грубость, напомнило о чем-то важном. Дианта заглянула в кухню и принюхалась – на огне ничего нет.

– Мои травы! – воскликнула она. – Я забыла забрать их из сушильни! Наверное, их смело ветром. Аруру, что же ты молчишь!

– Сейчас поднимусь и заберу, – тут же предложила рабыня.

– Не надо, я сама, – рассердилась Дианта и, прихрамывая, зашагала по лестнице.

***

Девятый час вечера

Галия и ее постояльцы перебрались из большого зала в комнату, посвященную богине Гестии, не типичную для современных египетских усадеб. Покойный муж хозяйки обустроил ее ради своей матери, приговаривавшей, что в доме обязательно должно быть место, где может уютно посидеть вся семья. Теперь Галия оценила дальновидность свекрови: когда снаружи свистит холодный ветер, а друзья и соседи подвергаются неведомой опасности, гораздо приятнее придвинуться к очагу и выпить теплого вина, чем оставаться в просторном, мрачном помещении с широкими окнами и высоким потолком.

Разговор не клеился: Ирида перестала плакать и теперь только беззвучно содрогалась, шмыгая носом, ворчливый Никий дремал, нахохлившись, как птичка, а Филипп заявил, что ему надо написать письмо, но уже пятнадцать минут кряду чинил каламос, затачивая его с невообразимым остервенением.

– Брось, – посоветовала Галия. – Завтра закончишь.

– Нет уж, – заупрямился лекарь. – Мне надо чем-нибудь себя отвлечь.

– Тогда на здоровье, – пожала плечами сестра. – Но сегодня его никто в город не понесет: в такую непогоду мне совестно выставлять любого из рабов за порог. И неизвестно, утихомирились ли бунтовщики. Как думаешь, они сюда не доберутся?

– О, боги! – побледнел Филипп. – Надеюсь, что нет.

В ответ на его слова с улицы донеслись испуганные крики невольников, кто-то, тяжело ступая, шел по коридору, а эхо придавало зловещий оттенок этой чеканной поступи. Звучала она так, будто сам Осирис выбрался из своего подземного царства, чтобы лично забрать их на последний суд.

Филипп оцепенел, а Галия с тоской осмотрела маленькое окошко в потолке, сквозь которое ей точно не пролезть. Дверь распахнулась, и их взорам предстал Мегакл: мокрый и оборванный хитон прилип к его телу, ноги заляпаны вязкой грязью до колен, в спутанных волосах застряли гроздья репейника и какие-то мелкие веточки, а глаза фанатично сверкали. Пальцы его намертво вцепились в старый, траченный молью парфянский ковер.

– Госпожа, я пытался его остановить, – пролепетал слуга, робко заглянув в комнату. – А он без доклада пошел сюда.

Галия хотела сказать, что все в порядке, но не смогла произнести ни слова и отделалась неопределенным взмахом руки. Нежданный гость между тем отцепился от своего сокровища, и рулон, подняв тучи пыли, бухнулся на пол, покатился к очагу, разматываясь. И без того изумленные хозяйка и ее брат уставились на распластавшуюся Тирию.

– Ты что же натворил? – прошептала Галия, не разобравшись в ситуации. – Ты убил ее?

– К ее дому шла толпа с факелами, – пояснил Мегакл монотонным голосом человека, находящегося в шоке. – Я опередил их и забрал ее. Пытался дойти до деревни и оттуда уплыть в Коптос, но нам навстречу ехали солдаты, так что я повернул назад. В городе опасно, и я не решился туда вернуться.

– Нужно дать ему вина, – посоветовал сестре Филипп. – И сухую одежду.

– Где Ксантия? – спросил архитектор, оглядываясь по сторонам. – Она должна что-нибудь предпринять, в Аполлонополе творится такое злодейство! Если бы только вы видели, во что превратились люди! Наши люди, которых мы знаем всю жизнь! Вы бы просто не поверили, что они могут быть такими безжалостными!

Он сел на корточки и забился в угол, обхватив голову руками. Галия устроилась рядом с ним и обняла, не боясь испачкаться.

– Успокойся. Ксантия и Глафира скоро поймают того, кто это затеял. А ты нуждаешься в отдыхе и восстановлении сил.

Тирия, улыбнулась во сне, зевнула, потянулась и открыла глаза. Несколько секунд она рассматривала незнакомую роспись на потолке, а потом села и спросила:

– Где я?

Мегакл залился истеричным смехом, по его щекам градом покатились слезы.

***

Девятый час вечера – десятый час ночи

Дианта поднялась в сушильню: ее роль исполнял широкий квадратный балкон, примыкавший к рабочему помещению, где она готовила мази, кремы и притирания. До того, как порыв ветра погасил лампу, женщина успела рассмотреть, что разложенные на столах травы теперь кружат по комнате в маленьком вихре, а подвешенные к потолку – похожи на обглоданные веники, как будто ими подметали двор.

– О, боги! – простонала Дианта и развернулась, чтобы уйти, но ее внимание привлек тихий стук о перила.

Она подошла поближе к балкону и наклонилась, пытаясь рассмотреть неизвестный предмет. Кто-то подвесил за ручку кувшин: он болтался на короткой веревке и бился боками о стену.

– Да это амфора! – удивленно констатировала Дианта и тут же почувствовала, как кто-то хватает ее за ноги.

Это произошло так быстро, что она не успела закричать и полетела вниз молча, парализованная страхом. Голова ее неожиданно провалилась во что-то мягкое: ворох сена или соломы. Странно, что делает солома под окнами дома? Ей место на заднем дворе…

Глава 33. Правда о проклятии

Начальник полиции Аполлонопольского нома болезненно поморщился, когда холодная буря улеглась и уступила место яркому утреннему солнцу. Голову буквально разрывало от света: наверное, сказалась бессонная ночь и волнения прошедшего дня. Он незаметно достал из пояса ларчик с бальзамом и натер им виски. Запах мяты слегка облегчил его состояние и даже позволил заговорить:

– Так кто же просит о встрече со мной? Я не очень-то понял. Мне показалось, ты упомянул о мятежнике, который устроил всю эту канитель с проклятием, убийствами и бунтом.

– Совершенно верно, господин, – подтвердил вытянувшийся в струнку главный стражник. – Его изловила девушка – я встречался с ней в доме покойного Юбы, торговца лесом. Она и ее подруга тогда здорово нам помогли: установили яд, опросили домочадцев и составили отчет.

– Угу. Она поймала виновного, а доказательства у нее есть? Хотя тебе-то откуда знать, зови ее, я сам выясню.

Через минуту в канцелярии появилась живописная группа: красивая брюнетка с угрожающе отточенным мечом, нацеленным на связанного мужчину с мешком на голове, прихрамывающая городская сплетница Дианта, счастливая рыжая девчонка в кудряшках и заплаканная беременная женщина.

– Приветствую, – обронила брюнетка, словно начальник полиции был каким-нибудь рядовым пехотинцем, а она полководцем. – Меня зовут Ксантия.

– Менос, – представился он, подавив желание отвесить почтительный поклон. – Мне доложили, что ты… или вы все вместе… или как оно там происходило… Словом, преступник пойман, так?

– Да, – ответила Ксантия и сдернула с пленника темную ткань.

– Инах! – вскрикнул начальник полиции. – Наш трапезит! Тут какая-то ошибка.

– Вчера ночью он пытался меня убить! – возмущенно взвизгнула Дианта. – Схватил за ноги и вытолкнул с балкона! Если бы не эти девушки, я разбилась бы о кирпичи, что лежали у стены. Но они их убрали и заменили соломой, а моего мужа схватили и связали.

Менос опустился в кресло, прикрыл глаза и потер переносицу. Беспорядки улеглись, но в городе явно остались буйные, не способные прийти в себя. Трапезита он прекрасно знал: скромный, деловитый чиновник, никуда не лез, ни во что не вмешивался, считал аккуратно, жил по средствам. Как вообще его могут в чем-то подозревать?

– Давайте-ка, я все объясню с самого начала, – заметив его сомнения, предложила Ксантия. – Мы приехали в ваш город по делам и остановились у Галии. Ее брат рассказал нам о череде смертей от удушья. История эта обросла слухами о проклятой амфоре, которую покойные видели накануне гибели. Когда Филипп заболел, мы вызвались его заменить, и нас позвали к торговцу лесом. Он умер до нашего появления от яда, о котором расскажет моя подруга.

Рыжая девчушка храбро выступила вперед, и начальник полиции с тоской подумал, что она сейчас уведет его в дебри глупых древних поверий, магии и антинаучной чепухи.

– Я Глафира, ученица Никандра из Арсинои. Упомянутый Ксантией удушающий яд состоит из крови, микасаита, белой золы и араратской кошенили. Вообще-то, это рецепт краски лазурного оттенка, но жидкость, всплывающая на поверхность при изготовлении, смертельно опасна. Она вызывает паралич дыхания, ранки в носу и глотке, посинение кожи, имеет слабый запах миндаля, но почувствовать его сможет не каждый. По характеру повреждений я поняла, что жертвы проглотили яд.

– Так ведь мои стражники и Филипп были на местах других убийств – ни в еде, ни в питье ничего не нашли.

– В этом и заключается коварство вашего трапезита. Он подмешивал отраву в притирания, которые приготовляет его жена. Весь город их покупает, а если кто-то и воздержался, так нет ничего проще, чем подарить нужному человеку красивый ларчик с душистым кремом. Основа липкая и сладкая – рано или поздно жертва оближет пальцы и упокоится с миром.

Начальник полиции в ужасе отдернул руку ото рта, побледнел и поставил на стол резную деревянную коробочку со своим бальзамом от головной боли.

– Подумать только, – пролепетал он. – А ведь я тоже купил его у Дианты. Но зачем… зачем Инаху травить людей?

Трапезит промолчал, словно разговор не имел к нему никакого отношения. Вместо него ответила Ксантия:

– Все началось с Ипполита. Два года назад Инах влюбился в очаровательную женщину, снял ей небольшую виллу и устроил быт. Это потребовало денег, которых у него не было. Возможно, чиновнику пришлось бы умерить свои аппетиты, но тут подвернулся случай смошенничать. Эконом Идоменей, упал с лошади, стал терять слух и боялся, что его внук умрет от полученных ран. Он не мог работать с прежним вниманием, а Инах воспользовался его горем и провернул аферу с двойными выплатами по распискам. Заметь, почтенный Менос, что пострадавшей стороной оказались красильщики – трапезит наведывался в их цеха и легко смог завладеть ядом.

– Помню-помню то разбирательство, – закивал начальник полиции. – Так ведь Идоменей взял вину на себя и расплатился за недоимки, имя Инаха даже не упоминалось! Погоди, а разве стратег не покончил с собой?

– Нет. Сначала трапезит замыслил его отравить, потому что боялся, что тот быстро сообразит, кто стоит за аферой, – терпеливо пояснила Ксантия. – Инах труслив и крайне осторожен – ты не раз еще в этом убедишься. Ипполит отплыл в Грецию и дал возможность трапезиту поэкспериментировать с ядом. Тогда он и придумал добавить его к косметическим снадобьям. Ты и сам знаешь, что когда кто-нибудь умирает от отравления, внимание лекаря и полиции концентрируется на еде и напитках. Под подозрение попадают родственники и рабы.

– Верно-верно, – согласился Менос.

– Жену и ребенка стратега Инах убил случайно: он собирался вручить ларчик Ипполиту, но Дианта схватила его со стола и унесла.

– Она жаловалась на неспокойный сон, – дрожащим голосом сказала Дианта, готовая заплакать. – После родов ей трудно было уснуть, вот я и предложила мой бальзам. Инах заказал у ювелира красивые коробочки и сам упаковал их, а я забрала, не спросив. Решила: какая разница, кто получит бальзам, муж или жена, все равно как-нибудь поделятся.

Женщина закрыла лицо руками и разрыдалась. Трапезит продолжал равнодушно пялиться в окно, и начальнику полиции вдруг захотелось сделать ему больно.

– После смерти близких стратег на некоторое время утратил рассудок, и Инах перестал волноваться, что его преступление раскроется. Ипполиту было не до мошенничества, он винил себя в покупке проклятой амфоры. Но постепенно ум его просветлел, и мужчина взялся за работу. Он дружил с Идоменеем и переживал, что тому пришлось оставить службу. Ипполит вернулся к неприятной истории, нашел документы, опросил писцов и еще раз все пересчитал. Когда он получил доказательства против Инаха, то вызвал его к себе прямо с утра. На более позднее время стратег запланировал встречу с экономом. Он прочел трапезиту свое письмо к царю, которое потом все приняли за предсмертную записку. Верно? – Ксантия толкнула пленника в бок. – Говори.

– Я сказал ему, что его тоже накажут – он начальник и должен был следить за порядком, – Инах говорил тихо и затравленно. – Но Ипполит наплевал на это, он хотел справедливости для Идоменея.

– А потом ты схватил нож и ударил его в шею, так?

– Минуточку, – вклинился начальник полиции. – Но как же ты одолел Ипполита, он ведь был намного сильнее тебя.

Глафира вновь выступила вперед и протянула Меносу флакон, завернутый в тряпицу:

– Мы нашли это в кабинете трапезита. Купоросное масло, прокипяченное с вином. Если вынуть пробку, по комнате разольются пары дурмана, и мы все потеряем сознание, если не задержим дыхание. То же самое произошло с Ипполитом.

– Да чтоб мне провалиться в Тартар, – пробормотал Менос и бережно опустил флакончик на столешницу.

– Идоменей обнаружил труп и письмо, запачканное кровью так, что смысл полностью изменился. Учитывая подавленное состояние Ипполита, никто не усомнился, что он покончил с собой. А об утреннем визите Инаха все забыли, поскольку дом стратега всегда был переполнен людьми. Итак, убийство удалось, мошенничество – тоже, но не успел трапезит перевести дух, как ему снова потребовались деньги. Подтасовывать цифры в служебных отчетах он побоялся, зато вспомнил о припасенном яде и легенде о проклятой амфоре, автором которой стал сам Ипполит. Тот сосуд разбили вдребезги, зато Инах заказал новый – точную копию – и столкнул с крыши гончара, когда он справился с задачей. Так возникла целая организация: человек, пожелавший избавиться от кого-то, приносил записку со словами: «Познай пределы, человеку данные» в храм Гора. Ее забирал один из жрецов и передавал выжившей из ума старухе. Она, в свою очередь, отдавала амфору и устраивала целое представление с чтением заклинаний. Бедняга почти не соображала, что делает, она принимала Инаха за некоего духа или, может, даже бога и отчитывалась перед ним с помощью условных сигналов. Я предполагаю, что она писала имя очередной жертвы на заброшенном обелиске, что в оазисе Сенусерта – там осталось несколько полустертых букв. Никто из заказчиков не знал про яд – трапезит обезопасил себя от всяческих рисков и не общался с ними напрямую.

– Но почему? – удивился Менос. – Зачем огород городить? Вон, головорезы из Кротовых нор почти не таятся.

– Инах – не головорез, – возразила Ксантия. – Он уважаемый чиновник и собирался оставаться таковым в глазах общества. Главк, сын торговца лесом, сначала заказал убийство отца, а потом раскаялся и во всем сознался нам. Но он не смог рассказать ничего существенного, потому что сам не знал. Понимаешь?

– Кажется, да.

– Потом мы стали собирать информацию, Инах испугался и приказал убить нас. Он пришел в капелею, поговорил с каким-то лысым прохвостом (думаю, он тебе знаком), а тот передал весточку в Кротовые норы.

– Но вы до сих пор живы, – заметил Менос.

– Мы отбились, – скромно уточнила Ксантия. – Узнав об этом, Инах спровоцировал поджог капелеи, натравив на местную публику религиозных фанатиков. Лысый и Главк погибли.

– Значит, свидетелей нет?

– Есть, – заговорила беременная женщина. – Меня зовут Немея. Два года я была любовницей Инаха и теперь жду от него ребенка. Он обещал на мне жениться, сказал, что его жена смертельно больна.

– Прекрасно! – взорвалась Дианта. – Мало того, почтенный Менос, что я терпела выходки этого старого скряги, отказывала себе во всем и растратила свое приданое, чтобы поддержать его в трудные времена, так он еще объявил меня полутрупом! Как тебе это нравится?

– Сведения об оплате виллы ты найдешь у Лаогора, – подытожила Ксантия. – И сможешь сверить заработок трапезита с его тратами. Дианту он вчера попытался убить: улизнул из канцелярии в суматохе, тихонько проник в дом и столкнул ее с балкона. Этого будет достаточно для суда. К сожалению, причастность Инаха к убийствам Эдии и Гелеона мы уже не докажем.

– Докажем, если применим пытки, – начальник полиции демонстративно размял кисти рук, словно собирался приступить к допросу прямо здесь и сейчас. – Хочешь сказать что-нибудь в свое оправдание, Инах?

– Всего этого не случилось бы, если б я не влюбился, – ответил тот, пожимая плечами.

– Э-э-э, нет, – вступила Дианта, угрожающе надвигаясь на мужа. – Видите, куда он клонит? Теперь в его бесчеловечных поступках виновата несчастная молодая женщина! Я знаю тебя много лет! Ты убивал из алчности и зависти, жаждал богатства, а любовницу завел, чтоб потешить самолюбие. И у тебя даже не хватает смелости признаться!

Инах повернул к ней голову, на его губах застыла мерзкая улыбка, как у театральной комической маски.

– А тебя, – сказал он. – Я намеревался убить давно. Подложил под циновку на крыше большие бусины, и ты упала, но выжила. Надеюсь, останешься хромой до конца своих дней.

Дианта бросилась на него, но Глафира и Немея удержали ее за локти. Тогда женщина изловчилась и плюнула прямо в ухмыляющееся лицо трапезита.

Эпилог

– Нет, подумать только, – восклицала Галия уже в десятый раз, расставляя на столе блюда с жареной курицей, овощами и вареным горохом. – Убийства – дело рук Инаха! Вы точно не ошиблись?

– Точно, – ответили хором Ксантия и Глафира.

– Он в конце концов признался, – добавила Дианта.

– Нет, я не могу поверить! – не успокаивалась хозяйка гостиницы.– Такой бесцветный, неприметный человечек. Помнится, всякий раз прошмыгивал в канцелярию, не здороваясь, когда мы сталкивались на площади. Я все сомневалась, то ли он чересчур скромный, то ли, наоборот, заносчивый. А, поди ж ты…

Тут она застыла с раскрытым ртом, встретившись взглядом с Немеей, сидевшей в уголке и чувствовавшей себя неловко. Она не хотела принимать приглашение на обед, но Филипп настоял. Галия явно собиралась сказать: «А, поди ж ты, завел любовницу», но вовремя остановилась и повернула фразу в другое русло:

– … столкнул лбами весь город! И как теперь ты будешь жить, любезная Дианта?

Та уже успела схватить куриную ножку и быстро-быстро пережевывала, так что за нее ответил лекарь:

– Я предложил им с Немеей готовить бальзамы и лекарства для асклепиона. Доход небольшой, но на еду и оплату двух комнат вполне хватит.

Галия уперла руки в бока:

– Ты совсем не умеешь считать, дорогой братец. Тех жалких десяти-двадцати драхм, которые ты пообещал, достанет разве что на аренду какой-нибудь дыры вблизи Крысиных нор. Нет уж, у меня есть идея получше: переезжайте обе ко мне.

Немея недоверчиво покосилась на нее.

– Да-да, я серьезно. У меня большой дом, комнат полно, постояльцев не так уж много, детей я обожаю. А теперь, когда мои дорогие… (тут она всхлипнула)… Ксантия, Глафира, Никий и Ирида уезжают, я начну тосковать и совсем скисну.

– Спасибо, – пробормотала беременная женщина. – Но сможем ли мы платить?

– А я не прошу денег, – отмахнулась Галия. – Иногда друзья гораздо важнее.

Дианта, наконец, справилась с куском курятины и поспешила принять участие в беседе. Она без колебаний заявила, что завтра же перевезет вещи, поблагодарила хозяйку и сосредоточила внимание на Ксантии:

– Почему бы тебе с подругой не остаться в Аполлонополе? У нас прекрасный город.

– Ага, – ехидно заметил Никий. – Для любителей приключений, смертей и бунтов. Скучать тут не приходится.

– Мы должны вернуться в Арсиною, – коротко ответила брюнетка.

– Из дома приходят тревожные письма, – пояснила Глафира. – Мой дядюшка нашел невесту, а бабушке она не нравится. Назревает семейная ссора, я надеюсь их помирить.

– Ну, а ты, Мегакл, конечно, займешь усадьбу Финея после ареста его детей?

Архитектор покачал головой:

– Нет, мы с Тирией отправимся в Нижний Египет, на Крокодилий остров – меня наняли для строительства большой дамбы.

Старуха нежно похлопала его по руке. Два одиноких человека нашли друг друга, словно давно разлученные мать и сын. Глафира посмотрела на них с жалостью, но ничего не сказала.

***

Аристофан наслаждался последним вечером в уютном стойле. Одним богам известно, какой путь возвращения домой изберет его хозяйка. Наверняка придется либо плыть на отвратительной, раскачивающейся лодке по бесконечно длинной реке, либо продираться сквозь горячие пески пустыни. И все это в компании самодовольного Берза, который вечно ворует у него сено и морковку. И почему жизнь ослов настолько многострадальна?

Его размышления прервал скрип двери. В конюшню вошла Глафира и тут же залилась слезами, держа в руках потрепанный свиток.

– Милый, – она села рядом с ним и обняла за шею. – У меня плохие новости.

Ну начинается! Что опять стряслось в этом странном городе? Пожар? Наводнение? Новый убийца? Люди и вправду какие-то неугомонные создания. Щипали бы себе травку и наслаждались солнышком. Так нет же, гоняются либо друг за другом, либо за смешными металлическими кругляшками с профилями царей. «Деньги», вот как они называются.

– Помнишь Мегакла?

Аристофан фыркнул. А когда успеешь его забыть, если он все время мельтешит где-то поблизости? И что за сочувственный тон у хозяйки? Он же ей не нравился.

– У него не осталось никого из родных, и он привязался к Тирии, хочет забрать ее с собой в Нижний Египет. Но она не проживет долго из-за пристрастия к спену, а бросить не сможет. Если попытается, ей станет очень плохо, невыносимо. А если продолжит, то однажды примет слишком большую дозу и умрет. Я надеялась, что Никандр поможет, и написала ему, а сегодня получила ответ.

Она расправила папирус и прочла срывающимся голосом:

Никандр шлет Глафире привет. Спешу отправить свиток с оказией, так что не стану пересказывать все новости. Вот главное: от спена спасения нет. Его считают чуть ли не волшебным средством, открывающим двери в «другой мир», снадобьем предсказателей и заклинателей духов. Но отбрось эту чушь – и ты получишь смерть в чистом виде. Если бы старуху поили им от боли не дольше недели-двух, можно было бы дать ей мандрагоры и усыпить, чтоб она проспала конвульсии, вызываемые тягой к дурману. На той стадии, о которой ты пишешь, эта мера уже бесполезна. Прости, я не хотел тебя расстраивать, но искусство врачевания требует от нас стойкости.

– Я не могу сказать такое Мегаклу, – всхлипнула Глафира. – Он только-только обрел кого-то, способного заменить потерянную семью! А она умре-е-ет.

Аристофан нежно прижался к плечу хозяйки. Он не особенно беспокоился о назойливом архитекторе и его обреченной старушке, но слезы Глафиры вынести не мог. Она обычно такая веселая и беззаботная! Как ее утешить? У ослика имелось только сено, но люди его не едят.

***

Ксантия сидела у пруда и со своего места видела Глафиру, бегущую в слезах к конюшне. Она еще не знала о письме, но по тому, с какой жалостью подруга смотрела за обедом на Мегакла и Тирию, поняла, в чем дело. Кажется, действительно существуют задачи, которые невозможно решить, как бы умен ты не был.

Девушка кожей ощутила чье-то присутствие и сказала:

– Ты долго собираешься прикидываться невидимкой?

Владыка мечей усмехнулся и осторожно взял ее за руку.

– Что с девочкой? Я думал, проблемы позади.

– Глафира переживает, потому что не может спасти Тирию.

– Ту безумную старуху? Н-да, она слегка перебарщивает с дурманом. Светловолосый бедняга зря тащил ее на спине через весь город и обратно, улепетывая от психов с факелами и солдат, – он весело добавил. – А она умрет, так или иначе, какая ирония судьбы.

Ксантия резко выдернула руку из его теплой ладони и хмыкнула:

– Забыла, что ты никому не сочувствуешь.

Она отвернулась и ушла, ни разу не оглянувшись. Владыка мечей печально посмотрел ей вслед и сорвал голубой лотос. Цветок тут же завял в его пальцах, превратившись в бесформенный бурый прах.

***

Тирия, слегка ошеломленная событиями последних дней, стояла у окна отведенной ей комнаты и любовалась садом. Дверь приоткрылась, и Мегакл внес блюдо с булочками.

– Не желаешь подкрепиться? – бодро спросил он.

– А ты еще более сумасшедший, чем я, – присвистнула она, и змея тут же вынырнула из ее спутанных волос. – Рисковал жизнью ради одинокой старухи.

– Я тоже одинокий, – ответил архитектор, макая кусок выпечки в теплое молоко. – Наверное, в этом все дело.

– Странно, что меня не привели на допрос из-за трапезита. Хотя я ничего не знаю, у меня такая путаница в голове… – она растерянно потерла лоб. – Постоянные видения утомляют. Я думала, что исполняю волю Таната – бога смерти, а оказалось, что мне приказывал какой-то жалкий скряга.

– Не расстраивайся, он умудрился одурачить всех. А что касается судебного разбирательства, то полиция считает тебя пропавшей или погибшей во время беспорядков. Обитатели этой гостиницы никому не сказали, что ты здесь, и я скоро увезу тебя отсюда. Скажу, что ты моя мать.

Во взгляде Тирии промелькнуло какое-то давно забытое горе, а полувыцветшие глаза наполнились слезами.

– Когда-то у меня был сынок… – сказала она отрешенно. – Его забрали, а меня выгнали из храма за блуд. Видишь ли, я нарушила клятву, данную богине. Он был таким маленьким и хорошеньким, мой малыш… со светлыми волосиками на затылке. Он мог бы вырасти и стать похожим на тебя.

Мегакл обнял старушку и погладил по голове:

– Считай меня своим сыном. Мы скоро начнем новую, счастливую жизнь, и я никогда тебя не покину.

***

Безлунная ночь погрузила гостиницу в полный мрак. Тирия спала в отведенной ей комнате, раскатисто всхрапывая. Гадюка уютно свернулась калачиком на ее животе, но вдруг зашипела и подняла рогатую голову, уловив какое-то движение.

– Тихо, – приказал ей низкий бархатный голос.

Змея замерла, не успев броситься вперед. Владыка мечей мягко ступал по плиточному полу, разглядывая стол, сундук и кувшины. Он с брезгливостью покосился на Тирию, подцепил что-то под ее кроватью носком сапога и выудил склянку со спеном.

Жалкая, грязная, отвратительная старуха. Ее даже не смогли уговорить помыться. Умрет, и мир станет чище.

Дурман вылетел в окно, распадаясь на мельчайший порошок, уносимый легким ветром. Владыка мечей заменил его другими шариками, по виду совершенно неотличимыми, вернул стеклянный сосуд на место и исчез, никем не замеченный.

***

Две недели спустя

Глафира не могла уснуть. Им с Ксантией пришлось остановиться в гостинице под открытым небом – строго говоря, это было просто здание с колоннами и крышей: без слуг, мебели и удобств. Девушка завернулась в одеяло, села и завороженно уставилась на огоньки вдали.

– Спи, – приказала ей подруга. – Нам рано вставать и долго идти.

– Не могу, – призналась ученица лекаря. – Видишь свет? Это Арсиноя! Завтра мы вернемся домой! Я и не подозревала, что так соскучилась по Никандру и дядюшке.

– Хватит болтать, – возмущенно прошипел отец многочисленного семейства, умостившегося на ступенях. – Вы тут не одни! Дайте людям отдохнуть!

– Молчу, почтеннейший, – виновато отозвалась Глафира, но едва воцарилась тишина, как по улице дробно застучали копыта лошади, и к гостинице подъехал всадник с факелом в руке.

– Эй! – крикнул он. – Есть здесь молодая женщина по имени Ксантия? Ей письмо из Гермополя.

Брюнетка подошла к нему и с некоторым удивлением приняла поданный свиток. Посыльный услужливо наклонил факел, чтобы она смогла разглядеть текст.

– От кого? Что там? – нетерпеливо запрыгала Глафира.

Мегакл шлет Ксантии привет. Надеюсь, вы благополучно добрались до Арсиноитского нома. Мы слегка задержались в Гермополе. Я хотел написать позже, но у меня такие новости, которые я не способен держать при себе. Тирия выздоравливает! Глафира сейчас скажет, что это невозможно, но, клянусь богами, она перестала воскурять спен. Сказала, что по какой-то причине он стал ей противен. Разум ее прояснился, грезы прекратились, даже пропала обычная бледность, и появился аппетит. Должно быть, кто-то услышал мои молитвы. Уверен, вы обрадуетесь не меньше меня, когда прочтете это.

Подруги озадаченно посмотрели друг на друга.

– Не люблю оправдывать ожиданий Мегакла, но скажу: невозможно так просто избавиться от тяги к спену, – заявила Глафира.

– А зачем ему врать? – резонно заметила Ксантия.

– Тогда это чудо.

Лоб Ксантии разгладился, а в глазах мелькнула искра понимания. Она улыбнулась.

– Чудеса не происходят сами по себе. Кое-кто однажды сказал: «Добрые дела – прямой путь в пропасть». Я рада, что теперь он меняет свои убеждения.

***

Инах ждал суда в тюрьме при полиции нома. Здание из сырцового кирпича особенной прочностью не отличалось, поэтому преступников приковывали к столбам цепями, чтоб они не сбежали. Трапезит не раскаивался в содеянном: его мучила только досада, что все так хорошо начиналось и так нелепо заканчивается.

Дианта ошиблась, когда сказала, что он никого не любит, а интрижку на стороне завел ради повышения собственной значимости. Инах был действительно очарован Немеей: красивой и веселой. Она посмеивалась над его дотошностью и крохоборством, но никогда не злилась в отличие от жены. К тому же, обещала родить ему ребеночка.

– И родит, – мрачно буркнул вслух трапезит. – А я даже не узнаю, дочь у меня или сын. Разве это справедливо?!

Он потряс цепями и качнулся из стороны в сторону, но столб не дрогнул.

– Безумствуешь? – раздался вкрадчивый голос за спиной. – Что ж, тебя можно понять – ситуация не самая приятная.

Инах подпрыгнул и, рыча, рванулся вперед, чуть не вывернув плечевые суставы.

– Это ты виноват! – завизжал он. – Ты все придумал! Ты мне говорил: «Собери группу посредников и заработай на заказных убийствах – тебя никогда не поймают». Я хотел только убрать стратега и жену, но ты рассчитывал на бунт!

Владыка мечей сложил руки на груди и посмотрел на трапезита, как на жука необычной расцветки. Тот боялся его до потери сознания, но скорая кончина дает некоторую свободу и убирает страх.

– Ты подговорил меня, а потом подставил! – кричал Инах. – Из-за той девки, которая…

Твердая, как сталь, рука сдавила ему горло, не дав закончить фразу. Холодные глаза впились в него, погружая в пучину отчаяния и паники.

– Полегче со словами, приятель, – дружелюбно посоветовал Владыка мечей. – Обстоятельства изменились. Восстание в Аполлонополе здорово позабавило бы меня год назад, но сейчас оно компрометирует. Разумнее всего придушить тебя прямо здесь, чтобы ты не сболтнул лишнего…

Инах предпочел бы любую казнь по приговору: повешение, утопление в реке, отрубание головы, глоток яда или даже растерзание толпой озлобленных горожан, только бы этот страшный человек перестал вытягивать из него душу своими ужасными глазами.

– Но, пожалуй, ты мне еще пригодишься, – заявил вдруг Владыка мечей и отпустил трапезита. – Слушай и запоминай: суд отправит тебя на железные рудники. Там ты встретишь юношу по имени Бриартак – познакомься с ним, а я помогу вам сбежать. Ясно?

– Угу, – прохрипел Инах, жадно хватая ртом воздух. – А дальше что?

– У меня большой план завоевания.

Notes

[

←1

]

скифос – сосуд для питья с двумя ручками объемом около 200 мл

[

←2

]

Аполлонополь Великий (он же Эдфу) – город в Верхнем Египте, столица Аполлонопольского нома (региона, области)

[

←3

]

амфора – сосуд для вина, воды или масла с двумя ручками

[

←4

]

Ниоба – мифический персонаж, очень гордилась тем, что у нее 12 детей, в то время, как у Латоны (Лето) всего двое – Артемида и Аполлон. В наказание дети Ниобы были убиты, а ее саму боги обратили в камень.

[

←5

]

казначейство в административном центре

[

←6

]

Царство Аида – мир мертвых в древнегреческой мифологии

[

←7

]

Эсхил (525-456 г. г. до н. э.) – древнегреческий драматург, известный по таким произведениям, как «Персы», «Орестея» и «Прометей».

[

←8

]

Эсхил «Ниоба». Трагедия сохранилась не полностью

[

←9

]

Тит Плавт – древнеримский комедиограф II в. до н. э.

[

←10

]

фибула – круглая застежка

[

←11

]

об этом рассказано в книге «Аспиды добра»

[

←12

]

накидка на плечи и голову

[

←13

]

Пан – древнегреческое божество, покровитель скота

[

←14

]

Асфоделиевые поля (или луга) – скучное место в царстве мертвых, где вечно бродили люди, которые при жизни не были ни плохими, ни хорошими

[

←15

]

древнее название опиума

[

←16

]

Арсиноя (Крокодилополь) – город в оазисе Эль-Файюм, столица Арсиноитского нома

[

←17

]

каламос – тростниковая палочка для письма, срезанная под углом

[

←18

]

дикастерия – суд, разбиравший споры между гражданами Египта греческого происхождения

[

←19

]

Харон – лодочник в царстве мертвых, переправлял души через реку Стикс

[

←20

]

церусса – свинцовые белила, которыми пользовались вместо тонального крема

[

←21

]

Марк Туллий Цицерон (106-43 г. г. до н.э.) – римский политический деятель и оратор

[

←22

]

капелея – пивное заведение

[

←23

]

мина – денежная и весовая единица, 1 мина равна 100 драхмам

[

←24

]

кратер – сосуд для смешивания вина с водой перед употреблением

[

←25

]

фалернское – сорт дорогого белого вина

[

←26

]

цекубское – древнеримский сорт хорошего белого вина

[

←27

]

Феб – «Сияющий», второе имя Аполлона

[

←28

]

килик – сосуд для питья вина

[

←29

]

Птолемеи – династия египетских царей греческого происхождения, правили с IV по I в. до н. э.

[

←30

]

Эсхил «Ниоба»

[

←31

]

асклепион – общественная больница

[

←32

]

косская школа – основана около 584 г. до н.э. Ее принципами были: поиск причины болезни, отделение научного подхода от мистических практик, строгое соблюдение врачебной этики. К этой школе принадлежал Гиппократ.

[

←33

]

законы, регулирующие поведение людей

[

←34

]

Лилльский папирус, параграф 29.

[

←35

]

шадуф – колодец-«журавль», на одном конце которого противовес, а на другом – ведро

[

←36

]

вольноотпущенник – раб, получивший свободу. В зависимости от обстоятельств мог продолжать служить бывшему хозяину (если хозяин дал свободу из милости), либо покинуть его (если раб выкупил себя).

[

←37

]

микасаит – сульфат железа, минеральная соль

[

←38

]

Авессалом – сын израильского царя Давида поднял восстание против отца, но мятеж провалился. Это описано в Библии: Ветхий Завет, 2-я Книга царств, глава 15, стихи с 12 по 17.

[

←39

]

эконом – один из главных финансовых чиновников нома (региона)

[

←40

]

товарищество – эквивалент профсоюза в эллинистическом Египте

[

←41

]

Анубис – древнеегипетский бог с головой собаки, страж весов, взвешивающих души умерших

[

←42

]

метемпсихоз – переселение душ согласно учению Пифагора (570-490 г. г. до н. э.)

[

←43

]

корифей – дирижер в античном театре

[

←44

]

Минотавр – человек с головой быка

[

←45

]

Орф – двуглавый пес со змеиным хвостом

[

←46

]

циклопы – одноглазые великаны

[

←47

]

«Записки о Галльской войне» – сочинение Юлия Цезаря о завоевании Галлии (58-50 г. г. до н. э.).

[

←48

]

Ариовист – один из германских вождей, вторгшихся в Галлию. Побежден Цезарем

[

←49

]

Цезарь, «Записки о Галльской войне», книга 1, параграф 53

[

←50

]

Елисейские поля (Элизиум) – древнегреческий эквивалент рая, место блаженных душ

[

←51

]

Рамзес II Великий (1279—1213 до н. э.) – древнеегипетский фараон времен Нового царства.

[

←52

]

Та-Кемет – так коренные египтяне называли свою страну. «Египет» – слово греческого происхождения.

[

←53

]

раданака – древнеперсидское название нефти

[

←54

]

Эсхил «Прометей освобождаемый». Трагедия сохранилась не полностью.

[

←55

]

Архимед (287—212 до н. э.) – древнегреческий математик и инженер из Сиракуз

[

←56

]

Гиерон II (306—215 до н. э) – царь (тиран) Сиракуз

[

←57

]

аэд – певец и рассказчик

[

←58

]

древний эквивалент тренажерного зала

[

←59

]

открытый медальон с рельефным изображением

[

←60

]

квартира в многоквартирном доме

[

←61

]

Геродот (484-425 г.г. до н. э.) – древнегреческий историк, автор знаменитого трактата «История»

[

←62

]

Никосфен (около 545- 510 гг. до н. э.) – знаменитый гончар Древней Греции

[

←63

]

Ехидна – полуженщина-полузмея, мать чудовищ: Цербера, Немейского льва и Лернейской гидры. Ела заблудившихся путешественников

[

←64

]

Александрийский мусейон – культурно-научный центр в столице Египта, прообраз современной Академии наук

[

←65

]

стадий – мера длины, птолемеевский стадий равен 185 м

[

←66

]

дактиль – мера длины, равная 1,85 см

[

←67

]

декабрь по Македонскому календарю

[

←68

]

май по Македонскому календарю

[

←69

]

Кассандра – дочь троянского царя Приама, предсказывавшая будущее. Из-за проклятья, наложенного Аполлоном, ей никто не верил

[

←70

]

Гомер «Илиада»

[

←71

]

Танат – древнегреческий бог смерти. Срезал у человека прядь волос, чтобы отделить душу от тела

[

←72

]

гельветы – кельтское племя

[

←73

]

секваны – галльское племя

Content

Мария Цура
Проклятая амфора