Революции светские, религиозные, научные

Динамика гуманитарного дискурса

©Коллектив авторов, 2018

©Исторический факультет МГУ, 2018

©Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

От редколлегии

Памяти доктора исторических наук, профессора Геннадия Евгеньевича Маркова

Сборник посвящен памяти выдающегося российского ученого, Заслуженного деятеля науки РФ, Заслуженного профессора Московского университета, ветерана Великой Отечественной войны, доктора исторических наук, профессора кафедры этнологии исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова Геннадия Евгеньевича Маркова.

Научные труды Г. Е. Маркова составили ему высокую репутацию в России и в мировом научном сообществе. Известный историк, археолог и этнолог, автор более двухсот научных публикаций, он стал одним из основоположников нового научного направления в этнологии – номадологии (кочевниковедения) и выступил автором оригинальной теории социально-экономических отношений в кочевых обществах. Его исследования по этнографии зарубежной Азии, истории первобытного общества, а также в области историографии этнологии завоевали широкое признание. Авторитетный участник международных и отечественных дискуссий по вопросам теории и методологии этнологии, крупный организатор науки, внесший значительный вклад в формирование системы подготовки профессиональных этнологов, яркий лектор и педагог, способствовавший становлению и творческому росту нескольких поколений ученых – все это, без сомнения, ставит Г. Е. Маркова в ряд ведущих фигур отечественной этнологической науки второй половины XX – начала XXI столетий.

Широта его научных интересов была беспрецедентной: от истории первобытного общества до истории религий, от этнографии Азии (Западной, Центральной, Восточной, Юго-Восточной) до этнографии гагаузов и археологии тюркского населения Западной Сибири, от истории материальной культуры до истории немецкой этнологии и немецкого народоведения.

Созданная профессором Марковым «теория кочевничества (номадизма)» представляла собой крупное научное открытие и носила характер революционный; она стимулировала серьезный интеллектуальный сдвиг в понимании природы кочевых обществ и заложила основания нового научного направления в этнологической науке – кочевниковедения (номадологии).

Сборник открывает подробный биографический очерк, освещающий основные вехи научной, педагогической, организаторской и просветительской деятельности Г. Е. Маркова, а также библиография его трудов. Далее приводится глава VI «Некоторые теоретические проблемы кочевничества» монографии Г. Е. Маркова «Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации» (М.: Наука, 1976), в которой содержится концептуализация «теории номадизма». Публикацию главы предваряет комментарий доктора исторических наук, супруги и верной спутницы ученого, Клары Петровны Калиновский, ярко воссоздающий контекст и обстоятельства появления книги «Кочевники Азии».

Помимо революций научных, в проблемном смысле сборник фокусируется на революциях светских и религиозных, имея в виду 500-летний юбилей Реформации и 100-летний юбилей Русской (Октябрьской 1917 г.) революции, которые широко отмечались в прошедшем 2017 году.

Содержание сборника составил широчайший в проблемно-тематическом смысле круг статей. С одной стороны, эта широта отражает цветущую сложность современной этнологии с ее разнообразием теоретических и методологических подходов, а также междисциплинарным характером исследований. С другой стороны, это проявление глубины и мощи интеллектуальной динамики, спровоцированной Реформацией, а также диалектики социогуманитарного знания в СССР, вызванной революцией начала XX века.

В сборник вошли статьи теоретико-методологического характера, например, статья В. А. Попова, характеризующая современное состояние отечественной этнографии/антропологии, и исследование К. В. Цеханской, акцентирующее методологические проблемы изучения религиозности православного социума в России.

Ряд статей носят междисциплинарный характер, находясь на стыке истории, этнологии, этносоциологии, этнополитологии, религиоведения и музееведения. Психо-эмоциональное состояние и социальное самочувствие гагаузов (по итогам этносоциологического исследования 2006 года) анализирует М. Н. Губогло. Революционные последствия Реформации и возникновения протестантизма, а также разделительные и объединительные тенденции, вызванные протестантизмом, рассматриваются в статье О. Е. Казьминой. Исторический и религиозный аспекты, а также современное состояние евразийской интеграции на постсоветском пространстве исследует Г. Ю. Ситнянский. Изучению проблем нациогенеза и национальной идентичности в Италии посвящена статья М. Н. Бахматовой. Обзор африканских этнографических коллекций в музеях Швейцарии сделан Х. М. Турьинской.

Классическая этнография, основывающаяся на современном исследовательском инструментарии, представлена совместной статьей Л. Б. Заседателевой и Е. Н. Даниловой, посвященной изучению военно-бытового уклада и этнопсихологического состояния оренбургского и терского казачества в XIX веке, а также статьей А. Л. Шевцова, где объектом рассмотрения стала группа метисного населения Восточной Сибири – «карымы» («ясачные»).

Наконец, блок статей анализирует революционные последствия Октября 1917 г., проявившиеся в кардинальной перестройке профессиональной (этнологической) коммуникации (статья Т. Д. Соловей), в трансформации праздничной культуры русских Архангельского Севера (статья А. В. Фроловой), в динамике советской повседневности и соционормативных практик (статья М. Н. Архиповой и А. В. Туторского).

Редколлегия отказалась от разбивки статей сборника по рубрикам и размещает их в алфавитном порядке. Статьи печатаются в авторской редакции.

Аникин Никита Владимирович, Соловей Татьяна Дмитриевна, Функ Дмитрий Анатольевич

Большой стиль в науке

Памяти доктора исторических наук, профессора Геннадия Евгеньевича Маркова

(21.06.1923 – 03.04.2018)

Аннотация. Статья посвящена памяти крупного российского этнолога, археолога и историка первобытного общества, доктора исторических наук, профессора кафедры этнологии исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова Геннадия Евгеньевича Маркова. В ней содержатся основные вехи научной и педагогической деятельности ученого, отражены генеральные направления его исследовательской активности. Научная биография вписана в широкий и динамично развивающийся общественно-политический, интеллектуальный и культурно-ценностный контекст.

Ключевые слова: Г. Е. Марков, этнология, археология, номадология (кочевниковедение), история немецкой этнологии и народоведения, история первобытного общества.

3 апреля 2018 г. не стало видного российского ученого, Заслуженного деятеля науки РФ, Заслуженного профессора Московского университета, ветерана Великой Отечественной войны, доктора исторических наук, профессора кафедры этнологии исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова Геннадия Евгеньевича Маркова.

Научные труды Г. Е. Маркова составили ему высокую репутацию в России и в мировом научном сообществе. Известный археолог и этнолог, автор более двухсот научных публикаций, он стал одним из основоположников нового научного направления в этнологии – номадологии (кочевниковедения) и выступил автором оригинальной теории социально-экономических отношений в кочевых обществах. Его исследования по этнографии зарубежной Азии, истории первобытного общества, а также в области историографии этнологии завоевали широкое признание. Авторитетный участник международных и отечественных дискуссий по вопросам теории и методологии этнологии, крупный организатор науки, внесший значительный вклад в формирование системы подготовки профессиональных этнологов, яркий лектор и педагог, способствовавший становлению и творческому росту нескольких поколений ученых – все это, без сомнения, ставит Г. Е. Маркова в ряд ведущих фигур отечественной этнологической науки второй половины XX – начала XXI столетий.

Значительная роль Г. Е. Маркова в формировании современного облика этнологии, а также конфигурации профессионального этнологического образования заставляет с особым тщанием всматриваться в биографию ученого, пытаясь обнаружить в индивидуальных мотивах и действиях проявление более широких закономерностей, влияние интеллектуального и духовного климата эпохи. Судьба профессора Маркова испещрена знаками времени: неоднозначные 1930-е, грозовые военные годы, хрущевская «оттепель», стабильность поздней советской эпохи, превратившаяся в брежневский «застой», крушение СССР, кардинальные трансформации 1990-х годов с их амбивалентными последствиями отразились на человеческой и научной биографии ученого точно так же, как они «перепахали» судьбы миллионов его соотечественников. Однако, несмотря на динамично меняющийся контекст, константы личностного самоопределения Г. Е. Маркова составляли основательность и последовательность в науке, здоровый скепсис в отношении сиюминутной моды и интеллектуальной конъюнктуры и честное выполнение профессионального долга.

Детство Г. Е. Маркова прошло в противоречивой атмосфере 30-х годов XX века; он рос и формировался в семье потомственных русских интеллигентов. Дед Геннадия Евгеньевича со стороны матери Н. Н. Чернецов был известным архитектором, одним из разработчиков плана ГОЭЛРО; дед по отцовской линии – художником и инженером, а отец участвовал в сооружении танкового цеха Сталинградского тракторного завода Влияние дяди, известного этнолога и археолога Валерия Николаевича Чернецова, рано сформировало круг интересов Г. Е. Маркова, который еще подростком всерьез заинтересовался историей, археологией и этнографией Азии.

Юношеские планы и замыслы могли остаться нереализованными: грянула Великая Отечественная война, и с первых же ее дней 18-летний Геннадий Марков оказался на передовой, где с перерывами на лечение в госпиталях, воевал до победного мая 1945. За участие в боевых действиях Марков был награжден четырьмя орденами и многими медалями. Однако с окончанием войны служба в рядах армии не закончилась. Блестящее знание немецкого языка и значительный боевой опыт способствовали тому, что молодой офицер продолжил службу в Австрии.

Примечательно, что Марков очень скупо делился воспоминаниями о Великой Отечественной и личном боевом опыте, не смакуя подробностей, не романтизируя и не демонизируя постфактум те, одновременно, героические и трагические годы. Важным, переломным фактом собственной биографии он считал отказ от блестящей перспективы, которая открывалась перед ним на службе в силовых ведомствах и сознательный выбор в пользу науки и академической карьеры. Вот, что об этом говорил сам Геннадий Евгеньевич: «Меня моя военная специальность как-то не увлекала; меня, правда, собирались посылать в Москву, в соответствующую академию, а я не хотел. Я хотел учиться, заниматься этнографией, и я начал писать заявления, написал в общей сложности 15 заявлений. В конечном счете, меня отпустили и дали бумажку. Когда потом в Москве разные начальники смотрели на эту бумажку, они глазам своим не верили – там было написано “уволен по личной просьбе”» (Интервью с Г. Е. Марковым // Проблемно-тематическое пространство и теоретические границы современной этнологии. М., 2013. С. 24). Так проявилась конституирующая черта личности Маркова – склонность следовать собственным путем в жизни и в науке, а также независимость выводов и оценок.

Профессиональное становление, творческий и педагогический рост, вся жизнь Г. Е. Маркова оказались связаны с Московским университетом, традиционно занимавшим ключевую позицию в системе профессионального этнологического образования и важное место в этнологических исследованиях. В этом смысле университет выступал и выступает в качестве одного из структурообразующих факторов отечественной этнологической науки. Отличительная черта университетов – неразрывная связь преподавания с исследовательской работой – наложила отпечаток на научную биографию профессора Маркова, в деятельности которого благоприятно сочетались талант лектора и педагога, а также незаурядный потенциал яркого и оригинального исследователя. Проявились и организаторские способности: он внес значительный вклад в формирование системы подготовки профессиональных этнологов, способствовал становлению и творческому росту нескольких поколений ученых.

В 1946 г. Г. Е. Марков поступил на заочное отделение исторического факультета МГУ, а после увольнения из армии перевелся на второй курс очного отделения. После третьего курса студент выбрал для специализации кафедру этнографии. Этот шаг был вполне осознанным: еще до увольнения из армии фронтовик Марков твердо решил изучать этнологию народов Азии.

Востоковедные исследования в раннюю и среднюю советские эпохи составляли интеллектуальную моду. Здесь не обошлось без политико-идеологической подпитки. Императив модернизации Советского Союза, в том числе модернизации («вовлечения в социалистическое строительство») ранее «отсталых народов» стимулировал интерес к зарубежной и отечественной Азии. Но дело не только в социально-экономических и геополитических императивах. Восток представлял собой блестящее и практически неисчерпаемое профессиональное этнографическое и археологическое «поле». Страсть к «полю», глубинное понимание и прочтение «поля» были и остаются базовым элементом профессионального становления и профессиональной самоидентификации этнолога.

Геннадий Евгеньевич учился основам профессии у таких корифеев отечественной этнографии, как С. А. Токарев, С. П. Толстов, Н. Н. Чебоксаров. Ключевую роль Марков отводил влиянию С. П. Толстова: «Я считаю своим учителем Сергея Павловича Толстова, ну а вторым был Николай Николаевич Чебоксаров, хотя он, в общем-то, меня не учил. Толстов же был блестящим лектором, человеком с большими научными фантазиями, которые во многом так фантазиями и остались. Но он меня, конечно, увлек Средней Азией. Поэтому я с его легкой руки, но против его желания, занялся этим регионом. А он не терпел конкуренции» (Интервью… С. 25).

После окончания 3-го курса Марков участвовал в работе Хорезмской археолого-этнографической экспедиции под руководством профессора С. П. Толстова. Первый полевой сезон начинающего этнографа на всю жизнь связал его научную судьбу с историей и этнологией народов Центральной Азии, и в особенности туркмен. Свои исследования этнографический отряд экспедиции проводил в Дарганатинском и Куня-Ургенчском районах Чарджоусской области. Здесь существенно расширились представления молодого ученого о туркменской этнографии и истории северных туркменов-йомудов.

Экспедиционный отчет, представленный Марковым по окончании первого полевого сезона, был настолько профессионален, что С. П. Толстов и на следующий год привлек талантливого студента к археологическим раскопкам, а в 1949 г. назначил его руководителем этнографического отряда Хорезмской экспедиции, развернувшего исследования на правобережье Аму-Дарьи, в Туртукульском и Бирунийском районах, среди туркмен-ата и арбачи. Именно тогда, в далеком 1949 г. у Г. Е. Маркова появились преданные соратники среди туркмен, с которыми его связала многолетняя дружба.

А затем было еще более 30 полевых сезонов в Средней Азии (главным образом в Туркмении), участие в экспедициях в Западной и Восточной Сибири, на Украине и на Алтае. Полевая работа составила весомую часть жизни ученого: «Я всю сознательную жизнь после армии провел в экспедициях, куда я выезжал каждый год». Он считал поле неотъемлемой частью научной деятельности, а эмпирический материал обязательным фундаментом теоретических обобщений: «…литература дает субъективное мнение того человека, который пишет. А я хочу сам увидеть, сам услышать, сопоставить, провести сравнительные исследования и только тогда поверить в то, что я увидел и услышал» (Интервью… С. 26).

Г. Е. Марков стал единственным за всю историю кафедры этнографии обладателем стипендии имени Н. Н. Миклухо-Маклая, которая была ему присвоена за успехи в учебе и студенческой научной работе. После окончания в 1951 г. университета поступил в аспирантуру. Тема кандидатской диссертации Маркова логически вытекала из всех предшествовавших его исследований и была посвящена истории и этнографии северных туркмен. В аспирантуре Геннадий Евгеньевич опубликовал свою первую научную работу, которая вскоре была издана в Англии (The Turkmen population of the Khoresm oasis // Asian Review. № 184. Vol. 1. October 1954. P. 22–39) – факт по тем временам весьма редкий. Диссертация, защищенная Марковым в 1954 г., базировалась на уникальном историческом и этнологическом материале; позже она легла в основу монографии «Очерк истории формирования северных туркмен» (М., 1961).

В студенческие годы в орбиту научных интересов Маркова вошло изучение гагаузов: в 1950 г. он первым в советской науке провел полевые исследования среди гагаузов юга Молдавской ССР и Измаильской области Украинской ССР. Результаты этих исследований были обобщены в статье «Материалы по этнографии гагаузов» (1953), где ученый на основе анализа некоторых черт хозяйства и быта пришел к выводу о кочевом прошлом этого народа.

По окончании аспирантуры Г. Е. Марков был оставлен на кафедре этнографии исторического факультета МГУ в качестве младшего, затем – старшего преподавателя, а позднее получил звание доцента. Молодой ученый не замкнулся в узких рамках этнографии северных туркмен, непрерывно расширяя сферу научных интересов. В течение нескольких лет он принимал участие в археологических раскопках в Западной Сибири под руководством В. Н. Чернецова, а позднее проводил самостоятельные археологические разведки по Иртышу в районе знаменитого городища Искер – столицы хана Кучума, собирал этнографический материал по сибирским татарам, организовал экспедицию в Горный Алтай для сбора этнографических материалов среди алтайцев и казахов.

Основное направление экспедиционной активности молодого ученого осталось неизменным: начиная с 1956 г. на протяжении многих лет в тесном сотрудничестве с институтом истории им. Ш. Батырова Туркменской АН и Туркменским государственным университетом работала комплексная Туркменская археолого-этнографическая экспедиция Г. Е. Маркова. С этого времени в полевых исследованиях ученого наметился крен в сторону археологии. Как и почему это произошло? Вот объяснение Геннадия Евгеньевича: «Дело в том, что я тогда (во второй половине 1950-х гг. – Н. А, Т. С., Д. Ф.) заинтересовался историей материальной культуры и собирался писать докторскую диссертацию по кочевничеству, то есть, по хозяйству. Для этого надо было пощупать и посмотреть, что было к этому истоком. Поэтому я и начал заниматься археологией каменного века» (Интервью… С. 25).

Первая же поездка, предпринятая в 1956 г. с целью сбора этнографического материала в Западной Туркмении и разведки археологических комплексов Прибалхашья, принесла открытие крупного археологического памятника ранненеолитической эпохи – Оюклы (V тыс. до н. э.). Постепенно зона археолого-этнографических изысканий экспедиции Г. Е. Маркова охватила почти всю территорию Туркмении.

Многолетняя плодотворная работа по изучению кочевого и полукочевого населения Средней Азии и других регионов мира имела своим результатом крупный научный прорыв в области исторической этнологии – обоснование особого номадного (кочевого) способа производства. В 1967 г. Г. Е. Марков защитил докторскую диссертацию на тему «Кочевники Азии», а в 1976 г. увидела свет одноименная фундаментальная монография, имевшая широкий резонанс как в СССР, так и за рубежом.

В этой книге на основе детального анализа экономики и социальной структуры наиболее известных кочевых в прошлом народов (арабов, казахов, монголов, туркмен и др.) была подвергнута ревизии точка зрения о существовании у кочевников феодальных или патриархально-феодальных отношений, имевшая статус научной догмы. Марков убедительно доказывал, что кочевники никогда не были феодально-зависимым населением; ему удалось показать, что сама по себе «феодальная концепция» на деле служила целям исторического оправдания и идеологического обеспечения советской политики, проводившейся в отношении кочевых народов Средней Азии.

Новаторским, неординарным и научно смелым для 1970-х годов был взгляд Маркова на проблему включения туркменских племен в состав Российской империи: в монографии «Кочевники Азии» он впервые в отечественной науке выступил с публичным опровержением официозной партийно-советской точки зрения о, якобы, «добровольном присоединении» туркмен к России.

Логическим продолжением изучения экономики традиционных обществ оказался интерес ученого к истории хозяйства и материальной культуры народов мира. На протяжении многих лет профессор Г. Е. Марков читал одноименный лекционный курс; на базе последнего он подготовил и опубликовал учебное пособие «История хозяйства и материальной культуры (в первобытном и раннеклассовом обществе)» (М., 1979).

Со временем ученый значительно расширил сферу научных исследований в связи с давнишним интересом к немецкой науке о народах – этнологии и народоведению. Историографический разворот стал проекцией прежних научных штудий Маркова: «…я много занимался историей первобытного общества, читал общие курсы, смотрел много литературы, в частности немецкой. И я увидел, что русская этнография много заимствовала из немецких подходов, и поэтому я захотел углубиться в немецкую науку, прежде всего этнологию» (Интервью… С. 27). Нельзя сбрасывать со счетов и изменение социополитического и культурного контекста в начале 1990-х годов, расширившего степень интеллектуальной свободы, в результате чего оказалось возможным изучение ранее табуированных тем и сюжетов.

Результатом многолетней работы стала публикация трех монографий: «Очерки истории науки о народах. Немецкая этнология» (М., 1993), «Очерки истории науки о народах. Немецкое народоведение» (М., 1993) и «Немецкая этнология» (М., 2004), а также ряда научных статей. По существу, это был первый не только в отечественной, но и в мировой этнографии квалифицированный очерк становления и развития одной из сильнейших этнологических школ мира – германской.

На протяжении многих лет Г. Е. Марков читал лекционный курс по «Истории первобытного общества». Теоретические наработки и концептуальные подходы в этой сфере профессор обобщил в учебном пособии «Первобытное общество» (М., 2009). Вскоре после этого были переизданы в дополненном и расширенном виде монографии «Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации» (М., 2010) и «История хозяйства и материальной культуры» (М., 2010).

Колоссальный научный потенциал профессора Маркова сочетался с талантом организатора науки. С 1973 по 1986 год он возглавлял кафедру этнографии исторического факультета МГУ, профессором которой состоял практически до последних дней жизни. В 70–80-е годы продолжалась работа по дальнейшему совершенствованию подготовки специалистов-этнографов в Московском университете. Этнографическое образование опиралось на принципы, заложенные С. П. Толстовым, Н. Н. Чебоксаровым, С. А. Токаревым и восходящие еще к «анучинской» школе. Марков с присущей ему сдержанностью и скромностью считал своим главным достижением на посту заведующего как раз тот факт, что ему удалось «сохранить учебный план, созданный в свое время С. П. Толстовым и Н. Н. Чебоксаровым», а также «взять на кафедру некоторых ее выпускников» (Интервью… С. 29–30).

Вместе с тем, под влиянием Г. Е. Маркова, в процесс преподавания были внедрены некоторые новые идеи. Отчетливо оформились первичный цикл обучения (подготовка по общим теоретическим вопросам этнографии и первобытного общества) и вторичный, рассчитанный на углубленное изучение региональной этнографии.

Несомненным достижением кафедры стало увеличение числа научных направлений, составляющих содержание учебного процесса. Были подготовлены новые учебные курсы: по исторической социологии, общим проблемам этнографии. Коллектив кафедры в сотрудничестве с Институтом этнографии АН СССР оказался в состоянии обеспечить специализацию студентов практически по всем основным проблемам теоретической и эмпирической этнографии и истории первобытного общества, а также приемлемые (с поправкой на финансирование) масштабы полевой экспедиционной практики. Продолжалась работа над учебно-методической литературой. В 1982 г. увидел свет новый учебник «Этнография» под редакцией Ю. В. Бромлея и Г. Е. Маркова.

Значительную долю педагогической нагрузки на кафедре этнографии традиционно нес профессор Марков. В разные годы он читал как общие курсы, предназначенные для всех студентов-историков («История первобытного общества», «Этнография», «Основы этнологии»), так и специальные, рассчитанные на тех, кто углубленно изучает этнографию («Историография этнографии и этнологии», «История религии», «История хозяйства и материальной культуры», «Этнография народов Западной, Южной, Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии» и др.).

С середины 1960-х гг. Г. Е. Марков систематически читал лекционные курсы в европейских странах (ФРГ, Западном Берлине, ГДР, Австрии, Швейцарии, Югославии), что способствовало значительному повышению авторитета отечественной науки и росту интереса к ней за рубежом. В конце 1970-х гг. Геннадий Евгеньевич в течение года исполнял обязанности директора Института этнологии Свободного университета Западного Берлина, где организовал ряд семинаров по российской тематике, привлекших пристальное внимание западных ученых. Никаких проблем (идейно-политических, концептуальных) в ходе научных контактов с западными коллегами, по его собственному признанию, Марков не испытывал: «На Западе никаких проблем у меня не было. Дело в том, что я никогда не занимался агитацией, а излагал свою точку зрения, которая, впрочем, нисколько не противоречила существующим у нас позициям. Кроме того, отсутствовал языковой барьер, поскольку у меня немецкие корни и немецкий язык для меня родной» (Интервью… С. 28).

Признанием бесспорных научных заслуг Г. Е. Маркова явилось его избрание иностранным членом-корреспондентом авторитетного Лондонского института исследований заморских стран; в течение ряда лет он был постоянным членом руководства действующего под эгидой ЮНЕСКО Конгресса антропологических и этнологических наук.

Г. Е. Марков состоял членом нескольких диссертационных Советов, а приглашение его в качестве официального оппонента было почетно и ответственно для соискателя ученой степени, как кандидатской, так и докторской.

Трудно подсчитать, сколько курсовых и дипломных сочинений, кандидатских и докторских диссертаций было защищено под руководством профессора Маркова. Наряду с армией студентов, он дал путевку в большую науку почти четырем десяткам отечественных и зарубежных аспирантов, многие из которых стали теперь известными учеными. Учеников Маркова можно встретить буквально по всему миру: в России, в странах СНГ, в ряде европейских государств.

Хотя Г. Е. Марков, демонстрировал высокий профессионализм на разных поприщах, как преподаватель и наставник, организатор науки и коммуникатор, он, прежде всего, был человеком науки. Достоинство его научного стиля заключалось в его неизменной современности и абсолютной адекватности динамично меняющемуся контексту. Будучи открыт новым веяниям и тенденциям, он вместе с тем не участвовал в «играх вокруг этноса» (примордиалистско-конструктивистских спорах), полагая их «лишенными смысла» (Интервью… С. 31), и был страшно далек от конъюнктурного разоблачения «советского тоталитаризма», «косности и догматизма» советской науки (хотя прекрасно знал им цену).

Профессор Марков, до последних дней сохранял абсолютную ясность ума и поразительную работоспособность. Он продолжал думать, анализировать, писать, и не мог иначе, потому что наука составляла его экзистенциальный стержень.

Жизненный и творческий путь Геннадия Евгеньевича Маркова – это пример честного и плодотворного служения науке и образец гражданского патриотизма, своеобразная система соотнесения для новых поколений ученых.

Список основных печатных трудов Г. Е. Маркова

Монографии и учебники

Очерк истории формирования северных туркмен. М., 1961. 208 с.

Народы Индонезии. М., 1963. 139 с.

Кочевники Азии. М., 1976. 318 с.

История хозяйства и материальной культуры в первобытном обществе. М., 1979. 303 с.

Очерки истории науки о народах. Немецкая этнология. М., 1993. 391 с.

Очерки истории науки о народах. Немецкое народоведение. М., 1993. 136 с.

Немецкая этнология. М., 2004. 575 с.

Первобытное общество (учебное пособие). М., 2009. 209 с.

Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации.

Издание 2-е, исправленное и дополненное. М., 2010. 318 с.

История хозяйства и материальной культуры. Издание 2-е, исправленное и дополненное. М., 2010. 310 с.

История хозяйства и материальной культуры в первобытном обществе. Изд. стереотип. М.: URSS, 2014. 304 с.

Кочевники Азии: Структура хозяйства и общественной организации.

Изд. стереотип. М.: URSS, 2014. 326 с.

История науки о народах. Центральная, Западная, Северная, Южная континентальная Европа. Учебное пособие. М.: Изд-во Московского университета, 2014. 152с.

Статьи и рецензии по теоретическим вопросам

К вопросу о формировании туркмен Хорезмского оазиса // Советская этнография (далее – СЭ). 1953. № 4. С. 41–55.

Материалы по этнографии гагаузов // Краткие сообщения Института этнографии АН СССР (далее – КСИЭ). Вып. 19. М., 1953. С. 55–67.

The Turkmen Population of the Khoresm Оаsis // Аsian Review. October.

1954. N. 184. V. 1. P. 22–39.

Рец.: Журнал «Советская этнография» в 1953–1954 гг. // Вопросы истории (далее – ВИ). 1955. № 7. С. 132–137 (в соавторстве с Г. Г. Громовым).

Новые работы о туркменах // СЭ. 1955. № 3. С. 193–196.

Типы оседлого жилища туркмен Хорезмского оазиса // КСИЭ. Вып. 23.

М., 1955. С. 46–58.

Die Wirtchaft der Turkmenen vor ihrer Ubersiedlung in die Mittelasiatische Oasen in 18 und 19 Jahrhundert // Ethnogr.-archaol. Forsch. 1958. H. IV. T. 1, 2. S. 161–171.

Скотоводческое хозяйство и общественная организация северобалханских туркмен в конце XIX – начале XX в. // Вестник Московского университета. Серия историко-филологическая 1958. № 4. С. 165–177.

Из этнической истории туркменского народа // КСИЭ. Вып. 29. М., 1958. С. 84–90.

Археологическая разведка 1957 г. в Западной Туркмении // Труды Института истории, археологии è этнографии АН ТССР. 1959. Вып. 5. С. 45–53. (в соавторстве с В. М. Бахтой).

Средневековое кладбище Ак-Депе // Там же. 1959. Вып. 5. С. 218–226. Aus der Geschichte der Nordturkmenen (Teil l) // Ethnogr.-archaol. Forsch. 1959. H. 6. S. 57–71.

Рец.: Colomb L. Die Bodenkultur in Ost-Turkestan. Oasenwirtschaft und Nomadentum. Freiburg, 1959 // Вестн. истории мировой культуры. 1960. № 5. С. 132–136.

Очерки истории формирования северных туркмен. М., 1961. 208 с. Раскопки первобытной стоянки Оюклы // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1961. № 3. С. 67–82.

Aus der Geschichte der Nordturkmenen (Teil 2) // Ethnogr.-archaol. Z. 1961. H. 2. S. 112–123.

Vorlaufiger Bericht uber einige Ergebnisse der Teilnahme an einer Ethnographisch-archaologischen Expedition in die Turkmenische Sowjetrepublik im Jahre 1959 // Jahr. Museums Volkerkunde Leipzig. 1961. B. 18/1959. S. 32–66 (в соавторстве с В. Кенигом).

Sechs terkmenische Teppicherzeugnisse aus dem Museum fur Volkerkunde zu Leipsig//lbid. 1962. В. 19. S. 120–134.

Из истории земледелия у северных туркмен в начале XX в. // Труды Института истории, археологии и этнографии АН ТССР. Ашхабад, 1962. Т. 6. С. 262–289.

Народы Индонезии. М., 1963. 39 с.

Рец.: Konig W. Die Achal-Teke. Berlin, 1962 // Acta ethnographica Acad. scient. hungar. Budapest, 1963. T. 12. Fasc. 3–4. P. 445–448.

Грот Дам-Дам Чешме 2 в Восточном Прикаспии // Советская археология. 1966. № 2. С. 104–125.

Раскопки памятника первобытной культуры в Западном Туркменистане – грота Дам-Дам Чешме 2 // Известия АН ТССР. 1966. № 5. С. 41–54.

Кочевничество // Историческая энциклопедия. М., 1966. Т.7. С. 1017–1019.

Dam-Dam-cesme 2. Eine urgeschichtliche Hohle in Westturkmenien (Ost-Kaspi-Gebiet) // Ethnogr.-archaol. Z. 1966. H. 7. S. 1–19.

Гунбатор Туркменистанынг Гадымы ядыгэрликлери // Мугаллым газети. Ашхабад, 1967. № 147.

Народы Зарубежной Азии // Основы этнографии. М., 1968. С. 160–219. Рец.: Belenickij A. Zentralasien. Munchen; Genf; Paris, 1968 // Ethnogr.-archaol. Z. 1969. В. 10. S. 550–556.

Некоторые проблемы общественной организации кочевников Азии // СЭ. 1970. № 6. С. 74–89.

Рец.: Проблемы этнических общностей и этнических процессов (по страницам журнала «Советская этнография») // Вопросы философии. 1970. № 2. С. 150–156.

Die wirtcshaftliche Struktur der Nomadenviehzuchter-Volker Asiens // Abhandl. und Ber. Staatlichen Museums Volkerkunde Dresden. B., 1970. В. 31. S. 55–77.

Рец.: Viehwirtschaft und Hirtenkultur. Ethnographische Studien. Herausgegeben von Laszlo Foldes. Budapest, 1969 // СЭ. 1971. № 2. С. 161–164.

Материалы по каменному веку Прибалханья // Материальная культура Туркменистана. Ашхабад, 1971. С. 23–59.

Развитие культуры и быта туркменского народа за годы советской власти // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1972. № 6. С. 60–72.

Die Dynamik der gesellschaftlichen Organisation bei den Nomaden Asiens // Jahr. Museums Volkerkunde Leipzig. 1972. B. 23. S. 176–180.

Einige theoretische Fragen des Ubergangs der Volker Mittelasiens zum Sozialismus // Nichtkapitalistische Entwicklung. B., 1972. S. 91–98 (в соавторстве с В. Кенигом).

Некоторые проблемы возникновения и ранних этапов кочевничества в Азии // СЭ. 1973. № 1. С. 101–113.

Проблемы развития общественной структуры кочевников Азии. М., 1973. 13 с. (Доклад на IX Международном конгрессе антропологических и этнографических наук).

Некоторые проблемы этнографии иолотанских туркмен // Очерки по истории хозяйства и культуры туркмен. Ашхабад, 1973. С. 76–86.

Некоторые материалы по этнографии туркмен западного Ахала // Известия АН ТССР. Серия общественных наук. 1973. № 3. С. 22–31 (в соавторстве с А. Оразовым).

Рец.: Вайнштейн С. И. Историческая этнография тувинцев. Проблемы кочевого хозяйства. М., 1972 // СЭ. 1973. № 3. С. 181–184.

Die Turkmenen der Oase Bacharden // Jahr. Museums Volkerkunde Leipsig. 1973. В. 29. S. 84–95.

Рrоblеmе der Entstehung des Nomadentums // Hirtennomaden und Viehzuchter. Leipzig, 1973. S. 15–22.

Кочевничество // Большая Советская Энциклопедия. 3-е изд. М., 1973. Т.13. С. 298–299 (ст. 881–883).

Оседание кочевников и формирование у них территориальных общностей // Расы и народы. М., 1974. Вып. 5. С. 27–44.

Рец.: Этнологические исследования за рубежом. Критические очерки. М., 1973 // Вопросы философии. 1974. № 8. С. 172–174.

К проблеме возникновения социальной организации у гоминид // СЭ. 1974. № 5. С. 112–114.

Рец.: Grjaznov М. Sudsibirien (Archaeologia Mundi). Stuttgart; Munchen; Gent; Paris, 1970 // Ethnogr.-archaol. Z. 1974. В. 15. S. 355–360.

Категория «образ жизни» и характер советского образа жизни // Вопросы совершенствования распределительных отношений в условиях развитого социализма. М., 1975. С. 18–29.

Памятники каменного века в Западной Туркмении и проблема типологии археологических культур в мезолите и неолите // История материальной культуры Узбекистана. Ташкент, 1975. Вып. 12. С. 60–67.

Советский образ жизни и проблемы этнографии // СЭ. 1976. № 2. С. 3–14.

Социальные факторы, дивергенция и популяции // Там же. № 4. С. 137–139.

Рец.: Семенов Ю. И. Происхождение брака и семьи. М., 1974 // ВИ. 1976. № 6. С. 159–162.

Община у кочевников и сложение в ходе их оседания территориально-соседской общины // Тезисы докладов и сообщений Всесоюзной тюркологической конференции «Этнические и историко-культурные связи тюркских народов СССР». Алма-Ата, 1976. С. 23–25.

Некоторые экономические аспекты проблемы социалистического образа жизни // Методологические вопросы прогнозирования повышения народного благосостояния. М., 1976. С. 5–18.

Новые исследования первобытных памятников Прикаспия // Каракумские древности. Ашхабад, 1977. Вып. 5. С. 40–56 (в соавторстве с М. Б. Дурдыевым).

Этнос, этнические процессы и проблема образа жизни // Расы и народы. М., 1977. Вып. 7. С. 9–28.

«Нравы и обычаи туркмен-салыр». Забытый источник по социально-экономической истории и этнографии Юго-Восточной Туркмении // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1977. № 1. С. 65–74 (в соавторстве с Ч. Я. Язлыевым).

Die Ausbildung der Ethnographen in der UdSSR // Ethnogr.-archaol. Z. 1977. H. 3. S. 509–517.

Проблема жизненных укладов в системе советского образа жизни // Экономические условия и критерии социалистического образа жизни. М., 1977. С. 28–39.

Функции этнической культуры в системе образа жизни и жизненных укладов // Методологические проблемы исследования этнических культур. Ереван, 1978. С. 11–28.

Problems of Social Change Among the Asiatic Nomads // The Nomadic Alternative. P., 1978. P. 305–314.

Political Organization of Pasforal Nomads // X Internat. Congr. Anthropol. and Ethnol. Sciences. Moscow, 1978. P. 203–211.

Political Organization of Nomads // X Internat. Congr. Anthropol. and Ethnol. Sciences. Abstracts. Delhi, 1978. V.2.

Проблема сравнительной археологической и этнографической типологии культуры // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979. С. 147–158.

История хозяйства и материальной культуры (в первобытном и раннеклассовом обществе). М., 1979. 303 с.

Обычай избегания и проблема «пережитков» // СЭ. 1979. № 1. С. 63–68. Развитие современной германской буржуазной этнологии // Этнография за рубежом. М., 1979. С.149–168.

Новая стоянка оюклинской культуры в Северном Прибалханье // Вестник Московского университета. Сер.8. История. 1980. № 4. С. 67–76 (в соавторстве с С. Хамракулиевым).

Проблемы дефиниций и терминологии скотоводческого хозяйства и кочевничества //Литературоведение и теория. Тезисы докладов и сообщений III Всесоюзной тюркологической конференции. Ташкент, 1980. С. 125–127.

Община у кочевников и складывание в ходе их оседания территориально-соседской общины // Проблемы современной тюркологии. II Тюркологический конгресс. Тезисы докладов. Алма-Ата, 1980. С. 309–315.

Памятник первобытности в Восточном Прикаспии – грот Дам-Дам Чешме 1 // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1981. № 3.

С. 41–55. Национальное и интернациональное в советском образе жизни // Национальное и интернациональное в современном мире. Кишинев, 1981. С. 269–276.

Качественные показатели советского образа жизни и сближение жизненных укладов // Проблема планомерного развития системы производственных отношений (социальный аспект). М., 1981. С. 12–24.

Рец.: Бромлей Ю. В. Современные проблемы этнографии. М., 1981 // СЭ. 1981. № 4. С. 174–178.

Классификация скотоводства и дефиниции // Методологические аспекты археологических и этнографических исследований в Западной Сибири. Томск, 1981. С. 45–48.

Скотоводческое хозяйство и кочевничество. Дефиниции и терминология // СЭ. 1981. № 4. С. 83–94.

Iсторична типологiя способу життя // Народна творчicть та етнографiя. 1981. № 6. С. 7–17.

Einige Problems aus der Geschichte von Wirtschaft und materieller Kultur in der Urgesellschaft // Ethnogr.-archaol. Z. 1981. H. 3. S. 433–442.

Ausbeutungs-und Abhangigkeitsverhaltnisse bei den Nomaden Asiens // Die Nomaden in Geschichte und Gegenwart. Veroffentlichungen des Museums fur Volkerkunde zu Leipzig. B., 1981. H. 33. S. 13–22.

Предисловие. С. 3–4; Классификация народов мира. История этнографической науки. С. 13–26; Народы Западной, Южной, Юго-Восточной Азии. С. 60–106 // Этнография. М., 1982.

Проблемы дефиниций и терминологии скотоводческого хозяйства и кочевничества (ответ оппонентам) // СЭ. 1982. № 4. С. 80–87.

Рациональные (целесообразные) потребности как качественный показатель социалистического образа жизни // Проблемы развития материальных основ социалистического образа жизни. М., 1982. С. 38–51.

Программы курсов: История первобытного общества; Основы этнографии. М., 1982. 15 с.

Социальная структура и общественная организация древних и средневековых кочевников // Скифо-сарматское культурно-историческое единство. Кемерово, 1980 (1982). С. 21–37.

Primitive History as the Object of Ethnographic Study // Problems of the European Ethnography and Folklore. Moscow, 1982. P. 6–29.

Рец.: Першиц А. И., Монгайт А. Л., Алексеев В. П. История первобытного общества. Учебник // ВИ. 1983. № 6. С. 142–145.

О терминах и понятиях в этнографии // СЭ. 1983. № 5. С. 73–77.

Скотоводы Азии и Африки. Проблемы исторической типологии и периодизации // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1983. № 5. С. 59–72 (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Новое в исследовании истории первобытного общества // Преподавание истории в школе. 1983. № 4. С. 12–19.

A Classification of Cattle-Breeding and Nomadism // Studies in Ethnography and Anthropology. Papers Presented by Soviet Participants. P. 2 (XI Internat. Congr. Anthropol. and Ethnol. Sciences). Moscow, 1983. P. 70–76.

Образ жизни туркмен в XIX – начале XX века // ВИ. 1983. № 12. С. 84–98. К изучению проблемы кочевых племен // ВИ. 1983. № 11. С. 162–164. Кафедра этнографии // Историческая наука в Московском университете. 1934–1984. М., 1984. С. 286–301 (в соавторстве с Л. П. Лашуком).

Проблемы первобытнообщинного строя в освещении советской историографии // Новое в исторической науке. М., 1984. С. 97–113.

Рец.: История первобытного общества. Общие вопросы. Проблема антропосоциогенеза // ВИ. 1984. № 10. С. 139–141.

Советские этнографы в годы Великой Отечественной войны // СЭ. 1985. № 2. С. 23–35.

Структура и исторические типы образа жизни // Этнографические исследования развития культуры. М., 1985. С. 244–261.

L’evolution de l’ethnologie ouest-allemande // Ethnologie occidentale: Essais critiques sur l’ideologie. Moscou, 1985. P. 134–151.

Значение относительной концентрации и дисперсности в хозяйственной и общественной организации кочевников // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. № 4. 1985. С. 86–96 (в соавторстве с Н. Э. Масановым).

Этнические общности как историческая категория // СЭ. 1986. № 4. С. 69–73.

Общественное разделение труда у скотоводческих народов Азии и Африки // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1986. № 6. С. 56–69 (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Традиционный образ жизни населения Горного Алтая и социалистические преобразования в хозяйстве, культуре и быте // Там же. 1987. № 2. С. 67–76 (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Социальная система кочевников Азии // Мир кочевников. М., 1987. С. 69–111 (на арабском языке).

Этнография и историзм // СЭ. 1987. № 4. С. 82–85.

Программа дисциплины «История первобытного общества» для государственных университетов. Специальность 2008 – История. Изд-во МГУ, 1987. 8 с.

Алтайский круг казахского скотоводства // Тюркология-88. Фрунзе, 1988. С. 539–541.

Новейшие достижения советской науки в области истории первобытного общества // Новое в советской исторической науке. М, 1988. С. 139–159.

Дискуссия о преподавании этнографии // СЭ. 1988. № 4. С. 79–84.

Этническая таксономия и исторический процесс // Расы и народы. Вып. 18. 1988. С. 46–48.

Отклик на статью В.А. Тишкова «О концепции перестройки межнациональных отношений в СССР» // СЭ. 1989. № 3. С. 14–16.

Динамика хозяйственно-культурных типов и социальных отношений в туркменском обществе в позднем средневековье // Проблемы средневековой истории Туркменистана. Ашхабад, 1989. С. 17–20.

Введение. С. 4–7; Теоретические проблемы номадизма в советской этнографической литературе. С. 54–75 // Историография этнографического изучения народов СССР и зарубежных стран. М., 1989.

Из истории немецкого народоведения // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1990. № 2. С. 32–43.

Хозяйственно-культурные типы и способы производства // ВИ. 1990. № 8. С. 3–15 (в соавторстве с Б. В. Андриановым).

Исторический процесс на доиндустриальных стадиях // История взаимодействия общества и природы: факты и концепции. М., 1990. С. 106–109 (в соавторстве с Б. В. Андриановым).

Ногайцы – проблемы национальных отношений и культуры // СЭ. 1990. № 2. С. 15–22 (в соавторстве с К.П. Калиновской).

Этнографическое образование в Московском государственном университете (к 50-летию кафедры этнографии исторического факультета МГУ) // СЭ. 1990. № 6. С. 79–90.

Les societes traditionelles d’Asie Centrale // Cahiers du Monde russe et sovietuque. XXXI. P., 1990. P. 397–404.

Ногайцы. Этнокультурные проблемы и межнациональные отношения // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1991. № 4. С. 59–70 (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Введение. С. 3–5; Народы Зарубежной Азии. С. 78–159 // Этнография. Тбилиси, 1991 (на грузинском языке).

Концепция национальной политики Российской Федерации // О концепции национальной политики Российской федерации. М., 1992. С. 15–16.

О бедной науке замолвим слово… // Этнографическое обозрение (далее – ЭО). 1992. № 5. С. 3–6.

Немецкое народоведение от начала XX века до 1933 г. // ЭО. 1992. № 4. С. 66–77.

Этническая и общинно-племенная структура и проблема разделения труда у скотоводов Азии и Африки // Исследования по первобытной истории. М., 1992. С. 123–157 (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Традиционное и новое в культуре ногайцев // Всероссийская научно-практическая конференция «Традиционное и новое в культуре народов России». Пресс-бюллетень. Саранск, 1992. 23 с. (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Рец.: Этнокультурные процессы в Поволжье и Приуралье в советскую эпоху (до середины 1980-х годов) // ЭО. 1992. № 4. С. 158–160.

О концепции национальной политики в Российской Федерации // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1992. № 5. С. 35–38.

Поиски решения проблем Ногайской степи // Исследования по прикладной и неотложной этнологии. № 44. М., 1993. С. 1–19 (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Народоведение в годы нацизма. Крушение науки // ЭО. 1993. № 5. С. 102–115.

Динамика хозяйственно-культурных типов и социальных отношений в туркменском обществе в позднем средневековье // Проблемы средневековой истории Туркменистана. Ашгабад, 1993. С. 33–41.

Классификация народов мира // Этнология. М., 1994. С. 33–43.

Очерк истории этнологической науки // Этнология. М., 1994. С.33–43.

Народы Западной Азии // Этнология. М., 1994. С.81–97.

Народы Южной Азии // Этнология. М., 1994. С. 81–97.

Народы Юго-Восточной Азии // Этнология. М., 1994. С. 98–117.

К вопросу о национальном самоопределении // Свобода или воля (к проблеме национального определения и самоопределения). Кишинев, 1994. С. 165–197.

От упадка к возрождению. (Немецкое народоведение после второй мировой войны: проблемы теории) // ЭО. 1995. № 6. С. 31–49.

История первобытного общества. Программа лекционного курса для государственных университетов. М., 1995.

Возрастные отношения в системе традиционно-патриархального самосознания в Азии и Африке. Вестник МГУ. Серия 8. История. 1995. № 4. С. 29–44 (В соавторстве с К. П. Калиновской).

Рец.: Масанов Н. Э. Кочевая цивилизация казахов (основы жизнедеятельности номадного общества). Алматы, Москва, 1995.

От истоков немецкой этнологии к ее расцвету. Вопросы теории // ЭО. 1996. № 4. С. 105–116.

Carpet making Art as source on Ethnogenesis on Social History of Turkmen People // The history of the Turkoman carpet. Ashgabad, 1996. P. 7–16.

Немецкая этнология на рубеже веков: поиски новых путей. Фридрих Ратцель // ЭО. 1997. № 3. С. 127–135.

Die materielle Kultur der Turkmenen // Die Kostbarkeiten der Orientalischen Kunst. Coburg, 1997. Z. 21–37.

К истории изучения номадизма в отечественной литературе // Восток. 1998. № 6. С. 110–124.

Взлет и крушение теории – немецкая этнология на рубеже веков. Лео Фробениус // ЭО. 1998. № 4.

Die Turkmenen-Geschichte und Kultur // Pasyryk. Das Jahrbuch der Pasyryk Gesellschaft. Band 1. 1998. Z. 78–86.

Коричневая тень над немецкой этнологией // ЭО. 1999. № 4. С.117–131. 60-летие кафедры этнографии (этнологии) Исторического факультета МГУ // ЭО. 1999. № 6. С. 127–136.

Рец.: Соколова З.П. Жилище народов Сибири (опыт типологии). М., 1999 // ЭО. № 2. С. 162–167.

Сравнительная типология археологических и этнологических культур // Интеграция археологических и этнологических исследований. Москва– Омск, 1999. С. 35–38.

Время возрождения немецкой этнологии (1950-е – 1960-е годы). Направления исследований и теоретические проблемы // ЭО. 2000. № 6. С. 89–100.

Общественные отношения и социальная организация номадов // Ранние формы социальной организации. СПб., 2000. С 179–194 (в соавторстве с К.П. Калиновской).

Путь научного подвижничества // Восток. 2001. № 5. С. 89–101 (в соавторстве с К.П. Калиновской).

Экологические проблемы Ногайской степи // Исторический ежегодник. Специальный выпуск. Омск, 2001. С. 107–119.

Кочевое скотоводство и его перспективы // 4-й конгресс этнографии и антропологии РАН. Нальчик, 2001. тезисы докладов. С. 152–153.

The Social Structure of the Nomads of Asia and Africa // Studies on Central Asia History. Indiana University, Bloomington Indiana. 2001. P. 319–340.

Современные проблемы Ногайской степи. Историко-экологические аспекты // Вестник МГУ. Серия 8. История. 2002. № 1. С.21–36 (в соавторстве с К. П. Калиновской).

Das Volk der Wusste. Die Nachfolger der Skyten und Parthen // Die Welt. Duisburg, 2002.

Die Turkmenen – Geschichte und Kultur // Pasyryk. Band 1. Munchen, 2002. S. 78–86.

Страны Южных Морей (Юго-Восточная Азия) // Народоведение. Кн.1. М… 2002. С. 211–232.

В краю оазисов и пустынь (народы Передней азии) // Народоведение. Кн. 1. М., 2002. С. 141–164.

В краю оазисов и пустынь // Этносфера. 2003. № 2(53). С. 16–23.

Религиозные верования. Предполагаемые генезис и история // www ethnonet ru /lib/ 0503-02 htm 17 2003 # 1.

Рихард Турнвальд и немецкая этнология // Етнокультура у контекстi свiтовоi iсторii. Матерiали 6 мiжнародного наукового семiнару. Черновцы, 2004. С. 157–166.

Немецкая этнология в конце тысячелетия: кризис или новый расцвет // ЭО. 2005. № 4. С. 111–129.

Народы Передней Азии // Этнология. М., 2005. С. 129–149.

Страны и народы Юго-Восточной Азии // Этнология. М., 2005. С. 204–223.

Хивинский парадокс. О попытке Джунаид-хана создать в начале XX в. раннефеодальное государство // Междисциплинарный проект. Социально-политические портреты государств Центральной азии. М., 2006. С. 228–238.

Турнвальд Рихард // Культурология. Российская политическая энциклопедия. М., 2007. С. 739–742.

Шмидт Вильгельм // Культурология. Российская политическая энциклопедия. М., 2007. С. 988–991.

Этнография (этнология) в ГДР // Вестник МГУ. Серия 8. История. № 3. 2007. С. 3–11.

Этносы Западной Азии // Этнология. Учебник. М., 2007. С. 236–256.

Народы и культуры Южной Азии // Этнология. М., 2007. С. 257–279.

Юго-Восточная Азия. Народы и культуры // Этнология. М., 2007. С. 280–301.

Из истории немецкого народоведения // Покликання служити нации i людям. Сборник в честь Г. Кожелянко. Чернiвцi, 2008. С. 198–206.

Этнография (этнология) в ГДР // Вестник МГУ. Серия 8. История. 2007. № 3. С. 3–11.

Немецкое народоведение: история теоретической мысли // Прошлое и настоящее этнологических исследований. Сборник научных статей, посвященный 300-летию со дня рождения М. В. Ломоносова / Под ред. А. А. Никишенкова. М.: изд-во московского университета, 2011. С. 43–62.

Сокровища Моравских братьев // Проблемно-тематическое пространство и теоретические границы современной этнологии. Сборник научных статей. Труды Исторического факультета МГУ (62). Серия II Исторические исследования (25). М.: Изд-во Московсого университета, 2013. С. 37–51.

Калиновская Клара Петровна

Научное открытие в контексте эпохи. О монографии Г. Е. Маркова «Кочевники Азии» (1976)

Книга «Кочевники Азии» увидела свет в 1976 году. Еще были слышны отзвуки бурных дискуссий 1950–1960-х годов на научных площадках нашей страны. Сторонники «кочевого феодализма» не хотели легко сдавать своих позиций, а среди них были такие «мастодонты» этнографической науки, как М. П. Грязнов, С. П. Толстов, Л. П. Потапов. Но и младшее поколение ученых – «научный авангард» в лице Г. Е. Маркова, С. Е. Толыбекова, Ю. И. Семенова, С. И. Вайнштейна – набирало силу, приобретало научный авторитет и признание. К слову, в зарубежной этнологии кочевничество определялось как «особая форма технологии производства или хозяйства». Там вообще отсутствовали такие базовые категории как «производительные силы» и «производственные отношения», лежащие в нашей науке в основе определения любого способа производства. Однако конфронтация «традиционалистов» и «авангарда», прежде всего, определялась политическими установками тогдашнего этапа советской действительности. Все республики в СССР считались равными в их историческом уровне, т. е. они (само)утверждались как государственные образования с классовой структурой обществ, мифическими или реальными героями-предками.

В подобном контексте – идеологическом, ценностном, интеллектуальном – автор «Кочевников Азии» не имел возможности открыто и прямо концептуализировать «кочевничество» как историческое явление. Формулировка «номадный способ производства» в силу идейно-политических ограничений и сопротивления части научной корпорации (сторонников «кочевого феодализма») появится в публикациях ученого лишь во второй половине 1980-х годов. Вместе с тем огромный эмпирический материал, собранный в книге, был глубоко проанализирован Г. Е. Марковым и прямо подводил читателя к революционному выводу, суть которого состояла в том, что кочевничество – это особый, исторически сложившийся у ряда народов, способ производства.

Номадизм – это кочевой образ жизни обществ с общинным владением пастбищными землями, семейной частной собственностью на стада скота, экстенсивным характером производства при отсутствии сословной собственности на основные средства производства, передаваемые в классовых обществах по наследству. Племенная организация гибкая: в мирное время она выступала в форме «общинно-кочевой», а в период войн – в форме «военно-кочевой». Производственные отношения у кочевников носили экстенсивный характер. Переход этих форм из одной в другую – явление обратимое. Таковы были в сухом, сжатом виде основные выводы автора «Кочевников Азии».

Сейчас основные положения концепции «номадизма» приобрели в отечественной этнологической науке характер устоявшегося, фундаментального и даже (отчасти) самоочевидного знания. Но в момент создания эта теория носила прорывной характер, а идеи Маркова отличали экстраординарная новизна и интеллектуальная дерзость. Это был основательно верифицированный фактами и блестяще аргументированный вызов господствующим научно-идеологическим конструктам вроде «кочевого феодализма».

Г. Е. Марков. Кочевники Азии. М.: Наука, 1976

Г л а в а VI

НЕКОТОРЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ КОЧЕВНИЧЕСТВА

(с. 278–313)

Возникновение кочевничества как особой, самостоятельной формы деятельности, при которой средства к существованию добывались главным образом в процессе экстенсивного скотоводства, представляло собой крупный этап в разделении труда и имело значительные социально-экономические, политические и культурные последствия.

Изучение генезиса кочевничества – важная историческая проблема, не разрешенная и по сей день. Те ограниченные данные, которыми располагает наука, все-таки позволяют сделать вывод, что становление экстенсивного кочевого скотоводства было сложным процессом, обусловленным социально-экономическим и политическим развитием как племен «горно-степной бронзы», так и их оседлых соседей. Вместе с тем некоторые особенности этого развития в сочетании с данными естественных наук позволяют предполагать, что возникновение кочевничества на рубеже эпох бронзы и раннего железа было связано также с определенными изменениями в природной среде некоторых горно-степных областей Азии. Эти изменения как следствие хозяйственной деятельности человека, геоморфологических и климатических колебаний оказали неблагоприятное воздействие на развитие примитивного мотыжного земледелия части племен «горно-степной бронзы». Равновесие элементов традиционного комплексного хозяйства было нарушено, и последнее перестало удовлетворять потребности населения. Возникла необходимость в новых дополнительных средствах к существованию, а для этого необходим был переход к новым формам хозяйства. В специфических условиях пустынных степей и предгорий выход в то время был только в дальнейшем развитии экстенсивного скотоводства – кочевничества или миграциях. И то и другое приводило к усилению подвижности населения.

Эта гипотеза может быть обоснована и несколько иначе. Прежде всего следует учитывать, что комплексное хозяйство горно-степных племен существовало очень долго, а в некоторых областях, например в Восточном Прикаспии, – даже больше двух тысяч лет и имело по сравнению с поздним кочевничеством зачастую более развитую материально-техническую базу. Однако убедительные данные о том, что комплексное хозяйство меньше удовлетворяло потребности людей, чем экстенсивное скотоводство, подверженное многочисленным превратностям кочевой жизни, отсутствуют. Должны были быть особые причины для того, чтобы забросить традиционное налаженное хозяйство, теплые жилища и могилы предков и отправиться странствовать. Необходимо подчеркнуть, что там, где сохранялись постоянные источники водоснабжения, а следовательно, возможность достаточно широко заниматься мотыжным земледелием, комплексное традиционнее хозяйство не исчезло и не обнаружило тенденции к превращению в кочевническое. Мотыжное земледелие или сохранялось до позднего средневековья, или развивалось в плужное земледелие.

Как свидетельствуют археологические источники, уровень социально-экономического развития у племен в эпоху бронзы, как перешедших впоследствии к кочевничеству, так и сохранивших традиционное хозяйство, был в среднем практически одинаков. Итак, развитие скотоводства в рамках комплексного хозяйства не приводило обязательно к кочевничеству. Не известны случаи массового перехода народов, имевших развитое животноводство, к кочевничеству и в позднейшие эпохи, за исключением отдельных групп населения или племен (например, часть лесных монголов, тувинцев и др.), обращавшихся к кочевничеству под влиянием сильных соседей. То же можно сказать и о некоторых народах тропиков (например, многие обитатели Восточной Африки), о скотоводах Северной Америки, где очень развитое животноводческое хозяйство не вылилось в настоящее кочевничество, а средства к существованию получали не только, но и зачастую не столько от скотоводства, сколько от других видов занятий: земледелия, охоты и др. Следует также отметить, что кочевники, переселяясь на новые места, где природные условия благоприятствовали земледелию, нередко оседали и начинали вести комплексное скотоводческо-земледельческое хозяйство, в котором было довольно много скота. Эта особенность противоречит высказанному в литературе предположению о том, что рост поголовья стад может вызвать перерождение комплексного хозяйства в кочевническое.

Кочевничество возникало, развивалось и существовало главным образом там, где исчезали или отсутствовали возможности для достаточно продуктивного, хотя бы мотыжного земледелия. На протяжении истории у кочевников была тенденция к оседанию на землю, но зачастую, встречая существенные препятствия, не реализовывалась, так как оседание могло быть связано с потерей независимости и подчинением государствам оседло-земледельческих областей.

Переход к кочевничеству, очевидно, произошел первоначально отнюдь не всюду, где впоследствии господствовало экстенсивное скотоводство, а в первую очередь в «критических зонах», где вести мотыжное земледелие стало особенно трудно[1]. Кочевая жизнь, а возможно, и некоторые хозяйственные затруднения приводили к столкновениям с соседями, войнам. Становление кочевничества сопровождалось большими изменениями в социально-экономических отношениях. Неуклонно возрастала имущественная и усложнялась социальная дифференциация. В кочевничество вовлекалось соседнее население, возникал как бы «цепной процесс», при котором захватывались местности, где комплексное хозяйство все еще продолжало бытовать. Часть племен, вовлеченных в этот процесс, оставалось кочевниками; часть, переселившись в новые места, возвращалась к своим традиционным занятиям или при благоприятных условиях переходила к плужному земледелию.

В литературе рассматриваемый этап получил название «ранних кочевников». В целом термин удачен, хотя и не раскрывает всего многообразия исторических процессов в комплексном хозяйстве племен «горно-степной бронзы» по мере разложения последнего. Все особенности этого сложного явления сегодня выявить еще нет возможности, но по имеющимся данным «раннее кочевничество» не было единым по типам и формам. Одни народы, подобно многим племенам, входившим в союз хунну, были в полном смысле этого слова кочевниками, и их быт соответствовал условиям их образа жизни. Другие – алтайские и часть европейских скифов, племена ариев, переселявшиеся в Южную Азию (да и не только они), – хотя и вели из-за переселений и условий хозяйства подвижную жизнь, сохраняли в быту многие черты полуоседлости: керамику собственного производства, громоздкую утварь, металлургическое производство, неуклюжие повозки; имели значительное поголовье крупного рогатого скота и т. п. Не исключена, например, возможность, что подвижность скифов была связана не столько с их хозяйством, сколько с военным бытом. В таком случае отгонным скотоводством могла заниматься молодежь, для которой это занятие было одновременно и военной школой[2]. Большинство таких народов вскоре перешло к оседлости, и, судя по всему, их подвижность была, очевидно, временной. Итак, если не говорить об этапе переходном от эпохи бронзы к «раннекочевому» времени, о котором мы не располагаем ни письменными, ни даже достаточными археологическими данными, то в рамках «раннего кочевничества» предположительно можно наметить по крайней мере два хозяйственных типа – результат двух путей исторического развития в специфических условиях. Первый тип, будучи связан скорее всего с «первичными» центрами возникновения кочевничества и пустынными областями, в начале I тыс. н. э. эволюционировал в развитое кочевничество. Второй – характеризуется сильными пережитками полуоседлости и соответствующим комплексом хозяйственных отраслей, возник как следствие социально-экономических и политических причин, а также отмеченного выше «цепного процесса». При этом какая-то часть племен, имевших второй тип хозяйства, могла остаться кочевой, хотя многие из них, кочуя и переселяясь, останавливаясь в местах, благоприятных для традиционного комплексного хозяйства, постепенно оседали, становясь земледельцами. Весьма возможно, что на развитии различных хозяйственных типов сказывались и традиции эпохи бронзы, когда для одних племен были больше, а для других меньше характерны подвижные формы отгонного скотоводства. Так, одни уже «перестроились» для радикальной смены типа хозяйства, другие стремились вынужденную подвижность сменить на традиционные занятия. Наиболее существенные различия между племенами двух типов хозяйства заключались в том, что хозяйство последних включало ряд интенсивных отраслей; быт сохранял многие полуоседлые черты, тогда как собственно «ранние кочевники» добывали средства к существованию главным образом в хозяйстве экстенсивном. Вот почему представляется необходимым и возможным выделение среди «ранних кочевников» собственно кочевников, очень напоминающих позднейших развитых кочевников и «подвижных скотоводов», т. е. «временных» кочевников, сохранявших в быту и культуре традиции полуоседлого и оседлого быта.

С рассматриваемой проблемой тесно связан вопрос о древнейших способах кочевания. Существует предположение о том, что первоначально было распространено так называемое «непрерывное кочевание» в домах на колесах. И, казалось бы, некоторые исторические источники подтверждают эту гипотезу. Например, Зосим сообщает о скифах: римляне, истребив всех мужчин, «устремились на женщин и детей и взяли 4000 повозок и пленных столько, сколько можно было везти на стольких повозках, исключая следовавших за ними пешком и отдыхавших в них попеременно, как это в обычае у варваров»[3]. Аммиан Марцеллин описывает аланов так: «…придя на изобильное травой место, они располагают в виде круга свои кибитки», и, «истребив здесь корм для скота, они вновь везут свои, так сказать, города, расположенные на повозках»[4]. На основании этих примеров М. П. Грязнов полагает, что у скифов существовало непрерывное кочевание. Он пишет: «Если для большинства ранних кочевников, живущих в повозках, нет прямых указаний на наличие у них техники непрерывного кочевания, то нет никаких указаний и на обратное»[5]. Тот же автор считает, что система непрерывного кочевания у скифов была результатом «закономерного процесса развития производства и производственных отношений скотоводчески-земледельческих племен степного юга»[6]. Но каковы были эти процессы, как они были связаны с непрерывным кочеванием, М. П. Грязнов достаточно убедительно не поясняет.

Древние источники действительно сообщают, что в определенных условиях скифы непрерывно кочевали. Но условия эти специфичны, ибо передвижения происходили во время войн и подобная форма передвижений еще не доказывает, что древнейшей формой кочевания было непрерывное движение. До эпохи «Великого переселения народов» хунну, как об этом свидетельствуют восточные хроники, не знали «непрерывного кочевания». Как показали археологические наблюдения, отсутствовала такая форма хозяйства и у древних скотоводов Восточного Прикаспия. Нельзя не сослаться здесь и на состояние хозяйства монголов. Как отмечалось, до эпохи Империи они вели регулярное кочевое хозяйство (куренное, аильное) на сравнительно ограниченных пастбищных пространствах. Непрерывное кочевание появилось у них только в ходе завоевательных походов, а вовсе не было исконной чертой их хозяйства. Поэтому, очевидно, непрерывное кочевание было специфическим явлением, связанным с эпохой войн и переселений. Как следует из археологических и письменных данных, уже в глубокой древности существовали различные способы кочевания, соответствовавшие природным условиям окружающей среды, известные и широко распространенные позднее.

Анализ показывает, что виды скота у кочевников и полукочевников Азии довольно одинаковы, хотя их процентное соотношение в стаде и по породам различно. Эти различия зависят как от формы кочевого хозяйства, так и от природно-географической зоны. Как при преимущественно кочевом, так и полукочевом хозяйстве во все эпохи разводили главным образом верблюдов, лошадей, мелкий рогатый скот (овцы и козы). Крупный рогатый скот кочевники не разводили, а появление его у полукочевников означало разложение экстенсивного скотоводства, переход к полуоседлости и появление оседлости. Особенно наглядно это явление, свидетельствующее о внутренних процессах, происходящих в скотоводстве, можно наблюдать у казахов в XIX – начале XX в. (см. третью главу).

Различия в видах скота в кочевом и полукочевом хозяйствах определялось тем, что в первом типе хозяйства особенно большое значение имело разведение верблюдов (незаменимого при дальних переходах вьючного животного – «корабля пустыни»). Полукочевники держали обычно еще и ослов. Но верблюдоводство в сочетании с коневодством стало ведущей отраслью хозяйства только в специфических условиях аравийских пустынь, малопригодных для разведения других хозяйственных животных. Полукочевники Аравийского полуострова держали наряду с верблюдами большие стада мелкого рогатого скота. В Средней Азии, где преобладало полукочевое скотоводство, разводили верблюдов, мелкий рогатый скот, немного породистых лошадей (в условиях стойлового содержания) и ослов. Судя по отмеченным выше этнографическим данным, характерно, что у туркмен до эпохи их массового переселения в земледельческие оазисы, верблюдоводство имело значительно большее распространение, чем в XIX в. В Казахстане и восточных ареалах распространения кочевничества даже очень подвижные скотоводы сочетали разведение верблюдов с экстенсивным содержанием крупных табунов лошадей и стад мелкого рогатого скота. Это сочетание объяснялось как особенностями растительности на пастбищах, так и необходимостью тебеневки: зимой при значительном снежном покрове или гололеде лошади разгребали снег, разбивали копытами ледяную корку, после получали возможность кормиться и прочие животные.

Вопрос о способах и типах кочевого хозяйства довольно широко освещен в литературе. Однако, рассматривая его, исследователи зачастую смешивают способы ведения скотоводческого хозяйства у полукочевого и полуоседлого населения. Последнее, как отмечалось выше, добывало средства к существованию не только скотоводством, а не меньше или даже больше земледелием и иными занятиями. Животноводство для них было лишь относительно важной отраслью хозяйства. Скот пасли пастухи, основная же часть населения занималась другими работами. На какие бы отдаленные пастбища не перегоняли пастухи стада, скотоводство имело о т г о н н у ю форму. У полукочевников стада могут пастись круглый год на ограниченной площади, но скотоводство для них – главное занятие большей части населения, кочующего с одного сезонного пастбища на другое. Таким образом, сама по себе амплитуда кочевания не является решающим признаком, определяющим кочевничество, и изменяется в широких пределах. Максимально дальние перекочевки совершались при меридиональном (например, многие группы казахов в прошлом) и аравийском пустынном (бедуины-верблюдоводы) кочевании. Перекочевки при этом способе кочевания достигали 1,5–2 тыс. км в год. На меньшие расстояния скот перегоняли при «вертикальном» кочевании (например, киргизы, алтайцы и др.). Самой маленькой была амплитуда перекочевок при так называемом «стационарном» кочевании, распространенном в XIX в. у туркмен Восточного Прикаспия и в некоторых других местностях[7]. По мере разложения кочевничества в XIX и XX вв. дальность перекочевок все чаще свидетельствует о социальной принадлежности скотоводов. Только богатые хозяйства имели возможность совершать дальние перекочевки.

Необходимо подчеркнуть, что перечисленные способы ведения скотоводческого хозяйства могут рассматриваться лишь как самые общие элементы классификации. Существует довольно много вариантов каждого из этих типов, которые в зависимости от различных условий среды и у разных народов имеют свои специфические особенности. Комплексный анализ многообразия способов ведения скотоводческого хозяйства предусматривает дальнейшее накопление фактического материала.

Все, что известно о кочевом хозяйстве, указывает на постоянную и тесную взаимосвязь кочевых народов с обитателями земледельческой полосы: одни группы кочевников были больше связаны с земледельцами, другие – меньше. Случаи изоляции кочевников от оседлых областей хотя и были довольно частыми, но временными. Скотоводы и земледельцы поддерживали различные торговые и культурные связи; этому способствовали завоевания оазисов кочевниками или подчинение кочевых районов владыками оседлых государств и т. п.

Сопоставление данных о кочевом скотоводческом хозяйстве со времени возникновения до разложения приводит к выводу о большой устойчивости данного типа хозяйства. Это подтверждает хронологическое сравнение видового состава стад, особенностей кочевания, приемов и способов ухода за животными, обработки и использования продуктов скотоводства, продуктивности хозяйства и т. д.[8] Однако устойчивость скотоводческого хозяйства вовсе не означает, что оно вообще не развивалось. Так, становление кочевничества и его развитие были бы процессами замедленными или даже невозможными без ряда важнейших открытий и изобретений человечества, сделанных на первых этапах его истории, без которых подвижное экстенсивное скотоводство трудно представить.

Были одомашнены лошадь и верблюд, появились седло, стремена, удила, удобное переносное жилище и т. п. Но, сложившись, кочевничество далее характеризуется застойностью, которая в основном порождалась слабым развитием производительных сил и незначительным разделением труда. При максимальной приспособленности кочевого хозяйства к условиям окружающей среды все приемы ведения хозяйствования были так же просты, как и взаимоотношения со скотом. Пастьба скота, годовой скотоводческий цикл требовали большого опыта, навыков и минимума орудий труда. Вплоть до разложения кочевничества «усовершенствования» – самые простые приспособления, в основном самодельные орудия труда, – употреблялись лишь при стрижке животных, обработке продуктов скотоводческого хозяйства. Независимость кочевого скотоводческого хозяйства от уровня развития техники, скромные потребности в предметах быта, возможность купить или отнять их у соседей-земледельцев – все это приводило к тому, что разделение труда развивалось медленно. К тому же города, ремесленные центры возникали только при прочной оседлости, что противоречит самой сути кочевничества. Да и в городах, которые появлялись время от времени в кочевой степи, жили выходцы из земледельческих оазисов: торговцы, ремесленники; существовали такие города недолго, ибо оставались изолированными и нетипичными. Скотоводческий опыт предусматривал накопление определенных навыков обращения с животными и умения приспосабливаться к окружающей среде; однако в условиях кочевничества возможности для совершенствования весьма ограничены, так как при достижении оптимальных результатов дальнейшее совершенствование прекращалось само собой. В условиях кочевого экстенсивного скотоводства возможностей для вариаций его форм, либо радикального усовершенствования или перестройки самого хозяйства не было. В одинаковых природных условиях одного времени года кочевать можно было только совершенно определенно, что довольно убедительно подтверждается фактическими данными. С возникновения и до упадка и разложения кочевничества способы и приемы ведения кочевого хозяйства, его технический уровень если и изменялись, то незначительно, не столь радикально, как, скажем, при переходе от мотыжного к плужному земледелию.

Хозяйственная структура кочевничества, типы, формы, приемы ведения хозяйства и т. п. оказались устойчивыми, застойными и мало изменялись, однако такие особенности не ставят кочевничество вне общеисторических закономерностей. Суть – в особенностях развития, в темпах эволюции. Эпоха присваивающего хозяйства – это сотни тысяч лет. Дальневосточное земледельческое хозяйство существовало не одну тысячу лет. Только развитие социально-экономических отношений в оседлых районах, технический переворот, появление и распространение машин привели к быстрым изменениям в сфере скотоводческого хозяйства, невозможным ранее.

Низкий уровень развития производительных сил кочевого скотоводства привел к тому, что последнее оказалось в стороне от технического прогресса, что сказалось и на социальном развитии. Маркс отмечал: «Говоря о средствах производства, ты тем самым говоришь об обществе и о том именно обществе, которое определяется… этими средствами производства»[9].

Экстенсивное пастбищно-кочевое скотоводство существовало как самостоятельный вид хозяйства в окружении обществ с невысоким уровнем развития производительных сил и производственных отношений, общественного производства и разделения труда. Вовлечение скотоводческих народов в сферу социально-экономических отношений в новое и новейшее время со временем привело к существенным сдвигам в их хозяйстве. При этом скотоводство, как кочевое, так и полукочевое, по своей природе способно развиться только до известных пределов. Хозяйство постепенно начало приобретать черты товарного и включалось в общую систему общественного производства. Но этот процесс неизбежно приводил к разложению экстенсивного кочевого хозяйства, превращавшегося в отрасль сельского хозяйства, ибо кочевое скотоводство несовместимо с интенсивным товарным; по мере этой эволюции исчезала и необходимость в специфической общественной политической организации кочевников. Не отвечавшая требованиям времени, не способная противостоять и помешать новому, хозяйственная основа кочевничества, а затем и кочевничество в целом, вовлекаясь в сферу современного хозяйства, стали разлагаться.

В работах, посвященных дискуссионным проблемам кочевничества, довольно распространено утверждение, противоречащее высказанному выше. Отстаивающие эту точку зрения полагают, что материально-техническая база кочевничества – его хозяйство – неуклонно (и даже сравнительно быстро?) развивалось. Однако никаких аргументов в пользу этого мнения, за исключением ряда фактов периодов возникновения и разложения кочевничества, не приводится. Это подчеркивалось неоднократно. В своем последнем исследовании, посвященном казахам-кочевникам[10], С. Е. Толы-беков подверг обстоятельной критике такие взгляды и высказал ряд интересных соображений, в целом справедливых. Так, он считает, что в кочевом скотоводстве качественное улучшение пород скота наступало через несколько сотен лет: возможностями же для резкого качественного изменения пород кочевничество не располагало вообще[11]. О накоплении опыта хозяйствования С. Е. Толыбеков пишет так: «Этот народный опыт и вековая производственная практика людей не могли вызвать коренного изменения материальной базы производства и организации труда…»[12]. В другом месте, как бы подчеркивая свою мысль, добавляет: «Кочевники были верны своим традициям, вытекавшим из их способа производства», причем «творческое воздействие кочевников на природу не шло дальше разведения архаическим способом домашних животных и кормления их на естественном пастбище»[13]. Застойность и специфические консервативные признаки кочевнического хозяйства он усматривает в невозможности оседлости, отсутствии частной собственности на землю, отсутствии городов, в более продолжительном (по сравнению с существующим в земледелии) периоде производства; в слабом развитии общественного разделения труда и классовой дифференциации; в том, что ремесло не выделилось как самостоятельная отрасль хозяйства, и не произошло разделения умственного и физического труда; в бытовании племенной организации[14]. Анализируя фактический материал, С. Е. Толыбеков констатирует, что сопоставление сведений о кочевниках Средней Азии X в. и жителях Сырдарьинской области конца XIX в. показывает, что последние мало чем отличались от первых по образу жизни и по характеру производственной деятельности[15]. Не находит автор и существенных различий в образе жизни, общественном производстве и политико-экономическое строе хуннов III–II в. до н. э. и монголов XIXII вв.[16]. Говоря о казахах XV–XVIII вв., он утверждает, что и в их хозяйстве в это время существенных изменений не наблюдалось[17]. При этом консервативность кочевничества подчеркивается не только в хозяйственных, но и в социальных отношениях: «Кочевое скотоводческое общество было способно веками сохранять, консервировать и даже в отдельных случаях реставрировать отсталые формы общественно-производственных отношений»[18], настолько, что «у кочевых племен пустынь и степей социально-экономические перемены за весьма длительное время бывали настолько незначительными, что их трудно было заметить»[19]. Интересен и, нужно полагать, справедлив вывод С. Е. Толыбекова о том, что прогрессивное развитие кочевого скотоводческого общества всегда и везде должно было приводить к оседанию[20].

Естественно, что специфика кочевнического хозяйства должна была сказаться на социальной структуре кочевничества: общественных отношениях и общественной организации. Многочисленные дискуссии, которые велись и ведутся по этим проблемам до сих пор, показывают, что многие аспекты еще требуют разрешения и необходимы дальнейшие детальные исследования. Попытки многих авторов и участников дискуссий декларировать, сделать обязательной только определенную точку зрения были несостоятельными, так как эти исследования не учитывали многих важнейших марксистских положений, вступали в противоречие с фактами. Еще Энгельс отмечал, что в истории тот, «кто … погонится за окончательными истинами в последней инстанции, за подлинными, вообще неизменными истинами, тот немногим поживится, – разве только банальностями и общими местами…»[21]. Вместе с тем, и это следует подчеркнуть, все дискуссии в советской исторической науке, публикации и полемика в литературе велись с марксистских позиций.

Расхождения в теоретических взглядах вылились в результате дискуссий главным образом в различную интерпретацию фактического материала и трактовку некоторых теоретических положений. Большой вред теоретической разработке проблем эволюции и социальной структуры кочевничества причинили попытки модернизации многих явлений, перенесение черт, характерных для эпохи разложения кочевничества на более ранние периоды, механическое сопоставление явлений, свойственных кочевничеству и развитым земледельческим народам Запада[22].

Переходя к анализу конкретных особенностей развития социальной структуры кочевничества[23] и рассмотрению научных дискуссий последних десятилетий по этой проблеме, следует прежде всего обратить особое внимание на указание Маркса о том, что, «приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, – они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом»[24]. Кочевничество было обществом, добывавшим средства к существованию на основе застойного, медленно развивавшегося экстенсивного скотоводства и жившим военно-племенным, патриархальным бытом. Эти основные черты и взаимоотношения с развитыми земледельческими народами и определяли социальную структуру рассматриваемого общества.

Проблемы собственности на основные средства производства у кочевых и полукочевых народов, характера их производственных отношений, а следовательно, и оценка уровня социально-экономического развития обществ осложняются существующими в литературе разнообразными взглядами на средства производства у кочевников. Одни исследователи полагают, что основными средствами производства у кочевников являлись пастбища, другие – скот, третьи – и то и другое и т. д. Разногласия эти усугубляются тем, что каждый спорящий стремится построить свою концепцию так, чтобы аргументировать основные положения последней помимо данных источников высказываниями основоположников марксизма, даже если эти высказывания прямо направлены против подобной концепции[25].

Обширный фактический материал о кочевничестве и знание проблематики скотоводства не только по литературе, но и по 25-летней полевой экспедиционной работе позволяют утверждать, что сама постановка вопроса в дискуссии надумана и схоластична, причем последнее замечено и другими исследователями.

Сам по себе процесс скотоводческого производства – это одомашненный скот и выпас его на пастбищах, а также последующая обработка получаемых продуктов хозяйства. Однако ни скот, ни пастбища, ни несложные приемы переработки продукции в отдельности не образуют кочевого или полукочевого хозяйства. Только человеческий труд дает возможность этим трем составляющим существовать в качестве формы производства. Отсюда следует, что как скот, так и земля в равной мере являются основными средствами производства. Но, как показывает изучение скотоводческого хозяйства, отношение скотовода к скоту и земле различно. Одомашненный скот – результат трудовой деятельности человека; скот – основной и оборотный капитал скотоводческого хозяйства[26]; трудовая деятельность в кочевом хозяйстве – пастьба скота, уход за ним, обработка полученных от него продуктов. Продукты труда скотовода: мясо, молоко – все, что дают животные, не являются в представлении кочевников (в отличие от земледельца) «дарами земли». Характер труда, направление производственной деятельности в кочевничестве предусматривают преимущественную заботу о животных и в значительно меньшей степени о колодцах, обрабатываемых клочках земли и пастбищах. К первым – по причине нерегулярности самого труда, ко вторым – в связи с второстепенностью этого вида занятий. Что же касается пастбищ, то Маркс подчеркивает: «Присваивается и воспроизводится здесь на самом деле только стадо, а не земля…»[27]. Так и следует отвечать на переросший в проблему вопрос.

Что касается собственности на скот, то здесь не может быть двух мнений. Все исторические и этнографические данные бесспорно свидетельствуют о том, что с глубокой древности скот был частной семейной собственностью. Например, Ф. Энгельс по этому поводу писал: «И несомненно, … что на пороге достоверной истории мы уже всюду находим стада как обособленную собственность глав семей…»[28]. Вследствие «обособленной собственности» «…скот сделался товаром … приобрел функцию денег и служил деньгами уже на этой ступени»[29]. Этот вывод, подтверждаемый имеющимися фактическими данными, показывает, что частная собственность на скот появилась уже в процессе формирования кочевничества и привела ко всем вытекавшим из этого явления социально-экономическим последствиям. Возникновение кочевого скотоводства означало окончательное разложение первобытнообщинных отношений и углубление имущественного и социального неравенства.

Все советские, да и многие зарубежные исследователи[30] дают кочевничеству оценку как обществу не первобытному, а имущественно-социально-дифференцированному, однако мнения расходятся при определении сущности этого строя. Важным аспектом этих расхождений стал характер собственности на скот и землю.

Собственность, как известно, порождается определенными общественно-производственными отношениями между людьми, и «собственность означает, следовательно, первоначально не что иное, как отношение человека к его собственным условиям производства…»[31].

В нашей литературе широко распространено мнение о феодальном характере социально-экономических отношений у кочевников. Но суть этих отношений определяется различными авторами по-разному: от развитых феодальных до недоразвитых (патриархально-феодальных). При этом некоторые исследователи полагают, что основу этих отношений составляет феодальная собственность на землю[32], другие – собственность на скот[33]. Впрочем, есть и иные точки зрения[34].

Как первая, так и вторая точки зрения подвергались в литературе серьезной и обоснованной критике. Каждая из сторон убедительно критикует основные положения другой, что в конечном счете ставит под сомнение их позитивные выводы.

Резко и обоснованно выступает против предположения С.З.Зиманова, З. А. Еренова, Л. П. Потапова, И. Я. Златкина и других о наличии у кочевников феодальной собственности на землю С. Е. Толыбеков. При этом он обстоятельно показывает, что выводы, к которым приходят эти авторы, не подтверждаются фактическими данными, а многие факты толкуются им и неверно. При этом следует отметить, что С. Е. Толыбеков свои рассуждения подтверждает обширными фактическими данными из истории казахского народа, соответствующими рассмотренным выше историческим и этнографическим данным как в отношении казахов, так и других кочевых скотоводов.

С. Е. Толыбеков доказывает несостоятельность доводов З. А. Еренова и некоторых других авторов, пытавшихся на примере Букеевской казахской орды обосновать наличие феодальной земельной собственности в Казахстане[35]. Он совершенно правильно указывает, что хан этой орды и его потомки «приобрели право владельцев на эту землю на основе русского государственного законодательства, а не по древним обычаям кочевого общества казахов»[36]. Кроме того, он опровергает утверждение З. А. Еренова, согласно которому обычай называть те или иные местности по имени старейшины или предводителя свидетельствует о феодальной собственности на землю. Термин «тоган», который З. А. Еренов истолковывает как «земельный участок» и который в его представлении связан с феодальным владением, на самом деле скорее означает «головной канал» – так назывались вовсе не пастбища, а орошаемые земледельческие участки[37]. Довольно убедительно критиковал С. Е. Толыбеков и предположение З. А. Еренова и С. З. Зиманова о том, что могильные памятники предводителей связаны с феодальной земельной собственностью[38]. С. Е. Толыбеков показывает, как некоторые авторы неверно, тенденциозно пытаются интерпретировать факты. Это и попытки Б. Я. Владимирцова, а позднее Л. П. Потапова обнаружить в сообщении Плано Карпини подтверждение наличия у монголов крупного феодального землевладения, хотя этот автор сообщал лишь об организационных мероприятиях, направленных на упорядочение кочевания, необходимых для укрепления военной организации[39]. Очень примечательно замечание С. Е. Толыбекова о том, как используют С. З. Зиманов и З. А. Ере-нов данные для обоснования своей концепции. Так, из старорусского оборота речи Н. П. Рычкова о «знатных» (т. е. хороших) землях они ухитрились сделать вывод о наличии феодального землевладения[40]. Убедительными фактами С. Е. Толыбеков опровергает утверждение С. З. Зиманова о том, что казахские ханы Тауке, Аблай, Абулхаир, Нурали, Джангер выдавали «феодалам» ханские ярлыки на право владения пастбищными угодьями. В действительности о подобных ярлыках ничего не известно[41]. Резко критикует С. Е. Толыбеков и необоснованное мнение Л. П. Потапова о том, что уже к первым векам до нашей эры в кочевых областях стала наблюдаться нехватка земель и пастбищ, что вело к монопольному распоряжению предводителями кочевьями, фактически к частной собственности кочевой знати на землю. Такая позиция приводит к признанию извечности частной собственности на землю и феодализма на Востоке[42]. С. Е. Толыбеков верно замечает, что кочевое скотоводство могло существовать только при малой плотности населения, иначе его стада вытаптывали бы пастбища[43]. Столь же резко С. Е. Толыбеков критикует Л. П. Потапова за то, что, стремясь обосновать концепцию о существовании у кочевников монопольной земельной феодальной собственности, он механически переносит на кочевничество признаки феодально-крепостнические, характерные для земледельческих народов; он критикует Л. П. Потапова также за то, что феодализм «врастает» в первобытное общество без революционной ломки[44]. Весьма убедительно критикует С. Е. Толыбеков и прочие доводы сторонников концепции о наличии у кочевников монопольной феодальной собственности на землю.

Вместе с тем, разделяя взгляды С. Е. Толыбекова по этому вопросу, нельзя не согласиться с исследователями, обоснованно отмечавшими несостоятельность его взглядов по поводу бытования у кочевых скотоводов патриархально-феодальной собственности на скот. Многие авторы справедливо указывали С. Е. Толыбекову, что скот не являлся монопольной собственностью какой-либо прослойки или класса. Так, С. З. Зиманов отмечает: «Отношения, складывавшиеся в обществе в связи с владением и распоряжением скотом, не могли быть ведущими в отношениях между двумя основными классами потому, что им владели на правах частной собственности обе стороны»[45]. Столь же убедительная аргументация И.Я. Златкина, доказывавшего, что скот не был монопольной собственностью феодалов[46]. То же высказывал и Л. П. Потапов[47].

По мнению С. Е. Толыбекова, любой скотовод, ставший баем, был и феодалом, так как мог эксплуатировать своих соплеменников. Но критикующие концепцию С. Е. Толыбекова показывают, что ни баи, ни предводители не были монопольными собственниками скота, и до эпохи разложения кочевничества основная часть общества состояла из средних по зажиточности скотоводов, которые вели самостоятельное хозяйство. Между тем, анализируя рассматриваемые явления, С. Е. Толыбеков не уделяет должного внимания этой средней по зажиточности прослойке, составлявшей в пору развитого кочевничества его основное ядро, и говорит главным образом об отношениях между богачами и бедняками[48]. Но в своей последней работе этот автор уже отмечает, что богатый скотовладелец не был феодалом в полном понимании этого термина, а находился только в переходном к феодализму состоянии[49]. Он же сам и показывает, что эксплуатация бедняков-казахов в связи с накоплением скота у отдельных лиц особенно возросла по мере вовлечения хозяйств в товарно-денежные отношения с русским рынком. Однако влияние русского капитализма едва ли стимулировало развитие феодальных отношений. Это влияние скорее приводило казахское общество к своеобразному «прусскому» пути развития капитализма, означавшему медленное мучительное расслоение общества. Если следовать рассуждениям С. Е. Толыбекова, то и русский кулак был феодалом. В этой связи верно замечание Л. П. Потапова о том, что «разбогатевший рядовой скотовод вовсе не делался феодалом оттого, что он становился собственником большого стада и мог эксплуатировать бедноту при помощи раздачи скота на кабальных условиях»[50]. Такой же критике подвергались взгляды В.Ф. Шахматова, очень близкие к точке зрения С. Е. Толыбекова. Аналогичные споры велись не только в отношении казахов, но и других скотоводческих народов: монголов, арабов и т. д. При этом защитники тех или иных концепций, например, о земле или скоте как основе феодальной собственности, для подтверждения своих доводов использовали те же аргументы, что и при дискуссии о казахах, хотя эти аргументы одинаково несостоятельны в свете последних данных истории и этнографии.

Таким образом, рассмотрение только одной дискуссии подтверждает мнение о том, что у кочевых скотоводов отсутствовала монопольная феодальная собственность на пастбища и скот. Выше было показано, что монопольная феодальная собственность отсутствовала у монголов, казахов, туркмен, арабов. Это положение также подтверждается данными и о других скотоводческих народах.

К середине XIX в. значительная часть населения Южного Алтая – алтайцы и казахи – занималась полукочевым и кочевым скотоводством. Но и в их хозяйстве под влиянием различных социально-экономических причин постепенно стало намечаться сокращение и видоизменение экстенсивного скотоводства – симптомы разложения кочевничества. С 60-х годов XIX в. вследствие имущественного расслоения началось огораживание некоторых видов угодий и покосов. Большая часть населения стала кочевать уже на более короткие расстояния[51]. Уже в начале XIX в. в разных местностях Алтая появились различия в условиях землепользования. Жителям левобережья Катуни были указаны границы кочевий, хотя на правобережье такого ограничения не проводилось. Четких границ пастбищ между кочевыми группами не было[52]. В одном из источников об алтайцах говорится так: «Считая себя «одним народом», калмыки (алтайцы. – Г. М.) признают… что вся та территория, в пределах которой они живут… принадлежит всем им сообща, как одному целому»[53]. Еще в середине XIX в. это высказывание соответствовало реально господствовавшим поземельным отношениям; на Алтае зачастую не было земельных разграничений даже между отдельными волостями[54]. К началу XX в., когда до 1/5 части алтайцев уже осела и получило распространение товарное хозяйство, стали разграничивать и пастбищные угодья. Но это изменение коснулось не всех категорий земель. В общинном пользовании оставались все дальние отгонные пастбища[55]. Не ограничивалась свобода переселений на свободные места, где можно было поселяться и хозяйствовать. Источник отмечает случаи поселения на местах, фактически уже обжитых. Местные жители теснились, давая место переселенцам[56]. Пользование летними пастбищами определялось правом первозахвата. Но это право действовало только один сезон, и на следующий год этим пастбищем мог пользоваться уже другой скотовод. Точно так же выглядят поземельные отношения прошлого у алтайцев по полевым этнографическим данным. Старики подтверждали, что пустующие земли имелись в избытке и ими могли пользоваться все скотоводы[57]. Многие высказывались примерно так: «Всю землю не измеришь, здесь меры не существовало, куда хочешь, туда и гонишь скот – вся тайга твоя»[58]. В данном случае речь шла главным образом о летних пастбищах. Зимники были в подворном пользовании, но мест для поселений было сколько угодно. «Ни одна скотоводческая группа не имела определенной земли для выпаса», «где хочешь, там и селись. Земли было много, хватало всем и пашни»[59]. Рассказывавшие приводили примеры захвата богачами многих лучших пашен и пастбищ в личное пользование, куда неохотно пускали посторонних. Но при обширности земель и немногочисленности населения такие захваты мало затрагивали интересы общества. Тем более, что иногда этими «личными» пастбищами все же пользовались и другие скотоводы[60].

В литературе высказывались предположения, что у алтайцев еще в эпоху господства джунгарских ханов земля представляла собой феодальную собственность[61]. Л. П. Потапов, высказывавший эту точку зрения, пытался сослаться на статьи ойратского законодательства, в которых, однако, ничего не говорится о правах собственности на пастбища, а в лучшем случае упоминается о распределении земель под кочевья, причем с подобным распределением не связываются никакие юридические нормы[62]. В эпоху подчинения Алтая России землевладение приняло там, по мнению Л. П. Потапова, «монопольный характер зайсанского землевладения и распоряжения зайсанами формально общинной земли…»[63]. Он же приводит примеры захвата отдельных участков пастбищ, участков обрабатываемой земли в личное пользование зайсанов и баев[64]. Такие явления действительно, как отмечалось выше, получили особенно широкое распространение на рубеже XIX и XX вв. в связи с развитием товарного хозяйства, земледелия, зарождением капиталистических отношений. Однако они отнюдь не свидетельствуют о захвате зайсанами и баями земли в монопольную феодальную собственностью.

По «Положению об инородцах» от 22 июля 1822 г., «кочующие инородцы для каждого поколения имеют назначенные во владение земли» и «подробное разделение сих земель зависит от самих кочующих по жребью или другим их обыкновением». В положении говорилось далее, что «утверждаются во владении кочующих земли, ныне ими обитаемые, с тем, чтобы окружность каждым племенем владеемая была, по распоряжению местного начальства, подробно определена»[65]. Л. П. Потапов считает, что установление государственной собственности на землю было лишь формальным актом. Однако источники XIX в., как и полевые этнографические данные, собранные более чем полвека спустя, отвергают это необоснованное утверждение.

Все сказанное выше позволяет считать, что у алтайцев в условиях кочевого скотоводства господствовало общинное пользование землей, причем между отдельными общинами земля строго не разделялась. При избытке земель, пригодных для скотоводства и земледелия, нет оснований полагать, что все земли находились в распоряжении баев и зайсанов. У баев и зайсанов не было необходимости, да и практической возможности захватывать всю землю, помимо нужной им для ведения собственного хозяйства. Население уплачивало только налоги государству, никакой ренты и т. п. за землю зайсаны не взимали.

Относительно пастбищ у тибетцев китайский автор Фан Синьмань писал, что скотоводы-кочевники Тибета пасли свой скот на пастбищах феодалов и уплачивали им ренту. Однако, в какой форме существовала эта феодальная собственность конкретно, как шел процесс ее становления в географически изолированных горных областях, не указывается[66].

Исследователь Тибета М. Германнс, долго живший в различных областях этой страны и основательно изучивший здешние социально-экономические отношения, придерживается мнения иного. Приводя множество примеров, он утверждает, что пастбища принадлежали племенам, между которыми они были поделены; так как при экстенсивном скотоводстве кочевники нуждались в больших просторах – между племенами шла борьба за лучшие пастбища, в результате которой размеры землепользования отдельных племен постоянно колебались[67]. Однако в условиях феодальной земельной собственности такая борьба едва ли возможна.

Наблюдавшие и описывавшие киргизов в XIX в. уделяли мало внимания формам землевладения, распространенным у них. В известной мере этот пробел восполняется письменными источниками. Так. С. И. Ильясов считал, что, «по всей вероятности кочевники-киргизы пользовались амлячной землей сообща, о чем свидетельствует тот факт, что вплоть до XX в. сохранилась общинная форма землепользования»[68]. Опираясь на архивные данные, этот же автор приходит к выводу, что пастбища у киргизов были общинными и использовались сообща, без деления между кочевыми группами[69]. Таким образом, нет оснований говорить о частной собственности на пастбища среди киргизов-скотоводов[70]. По мнению К. Усенбаева, верховную собственность кокандских ханов на землю в Киргизии можно было наблюдать практически только в земледельческой полосе, где сложилась частная собственность на землю. На кочевые земли эта верховная собственность не распространялась[71]. По поводу собственности на пастбища К. Усенбаев пишет: «…пастбища, составлявшие абсолютно большую часть земельных угодий у кочевников и игравшие жизненно важную роль в экстенсивном скотоводческом хозяйстве, находились в общинном пользовании»[72]. О том же свидетельствуют и официальные документы второй половины XIX в. Так, в «Положении об управлении Туркестанского края» (1886 г.) прямо говорится о том, что правила землепользования устанавливаются соответственно народным обычаям, т. е. сохраняется общинное землепользование, исстари бытовавшее у киргизов. В ст. 270 Положения говорится: «Государственные земли, занимаемые кочевьями, предоставляются в бессрочное общественное пользование кочевников на основании обычаев и правил сего Положения». Ст. 272 гласит: «Зимовые стойбища предоставляются в бессрочное общественное пользование каждой волости отдельно, по действительному пользованию и согласно обычаям, а в случае споров – по количеству имеющегося скота и размерам хозяйства». Правила пользования летниками формулировались в ст. 276: «Летние кочевки предоставляются в общественное пользование волостей целого уезда и самое пользование ими определяется народными обычаями»[73].

Итак, данные показывают, что «народные обычаи» предусматривали общинное пользование пастбищами, и для сохранения этих обычаев не было необходимости устранять или вводить феодальное землевладение. При этом следует подчеркнуть, что кодификация правил землепользования явилась результатом большой подготовительной работы по изучению поземельных отношений в кочевых областях, причем сведения о нормах обычного права собирались главным образом среди наиболее зажиточных, «уважаемых» слоев населения. Если бы представители привилегированной прослойки были заинтересованы в сохранении каких-то феодальных институтов в области землевладения, они сообщали бы сведения, соответствующие их интересам. Однако даже следов подобных сообщений нет ни в материалах исследователей того времени, ни в законодательных актах.

Источники свидетельствуют об общинном пользовании пастбищами у единственно настоящих кочевников Кавказа – караногайцев – и об отсутствии у них феодальной монопольной земельной собственности на землю. Общинное землепользование, будучи в рамках государственной земельной собственности, регулировалось «Уставом об инородцах». Документ основывался на давних традициях, согласно которым «любое незанятое пастбище – мое» и «кто первым займет пастбище – тот и пасет». Без серьезных оснований аулы не меняли мест и маршрутов кочевий. Но население каждого аула могло переместить свой аул[74].

Рассмотренное выше показывает, что существование кочевничества как самостоятельной формы хозяйства зависело от наличия частной семейной собственности на скот и возможности свободно использовать пастбища. Кочевникам часто приходилось под влиянием различных социально-экономических и политических причин кочевать, меняя место жительства и районы выпаса скота; они довольно легко приспосабливались к изменяющимся условиям, что возможно только при общинно-племенном владении и пользовании пастбищами. Окончательное закрепление определенных пастбищ за скотоводами – признак начала разложения кочевничества, перехода к полуоседлому (отгонному) или интенсивному оседлому хозяйству.

Среди многообразия фактов о кочевом скотоводстве указания на наличие частной собственности на пастбища до разложения кочевничества отсутствуют. Таких свидетельств нет ни в описаниях путешественников (в том числе достаточно хорошо знакомых с системой феодального землевладения у других народов), ни в архивных материалах, ни в памятниках обычного права. В основе всех попыток обнаружить у кочевников монопольное феодальное землевладение – более чем шаткие рассуждения о том, что представители привилегированных слоев якобы «маскировали» истинные феодальные порядки. Широко распространено в литературе предположение, что деятельность предводителей по распределению пастбищ «порождала» феодальную монопольную земельную собственность. Но ученые, изучающие кочевников, указывали, что эта «организаторская» деятельность не приводила к монополии определенного слоя общества на землю. Обычное право, в том числе и зафиксированное в XIX в. со слов представителей привилегированных слоев скотоводов, тщательно рассматривает и подтверждает частную собственность на скот, домашнее имущество. Однако в этом праве нигде не упоминается о частной собственности, о монополии какого-либо сословия на землю. Отсутствие представлений о частной монопольной собственности на землю особенно четко прослеживается, когда обычное право оговаривает порядок очередности пользования пастбищами. Бедный уступал дорогу богатому или знатному, а богатый или знатный – старшему по возрасту. Но в целом господствовало право первозахвата сезонных пастбищ. Известно множество примеров, когда в различных группах скотоводов-соседей, уровень развития хозяйства которых ничем не различался, у одних старшины играли существенную роль при распределении пастбищ, у других – в лучшем случае давали советы. Действовали старшины, используя поддержку общественного мнения и ничего не могли противопоставить вооруженному народу. Это препятствовало установлению внеэкономической эксплуатации. В военное время, при переселениях в случае нехватки пастбищ организаторская роль старшин и предводителей возрастала. В годы мирные, при достаточности пастбищ влияние предводителей ослабевало.

Вплоть до эпохи разложения кочевничества отсутствие частной собственности на пастбища определялось экстенсивным характером производства и спецификой производственных отношений. Кочевничество могло существовать лишь до тех пор, пока большая часть народа имела возможность беспрепятственно вести экстенсивное хозяйство, свободно кочевать.

Предводители кочевников и богачи не были заинтересованы в лишении непосредственных производителей средств производства и в установлении сословной монопольной собственности на пастбища и скот. В условиях кочевого экстенсивного скотоводства это привело бы к разрушению экономической базы кочевничества, его общественной организации и лишило бы привилегированный слой общества социальной опоры. Свободные общинники, владевшие скотом и пользовавшиеся племенными пастбищами, составляли войско кочевников и резерв рабочей силы. Если непосредственные производители лишались средств производства, они, за исключением небольшого числа пастухов, работавших по найму у богачей, были вынуждены искать себе средства к существованию вне кочевого хозяйства, что означало ликвидацию самого кочевничества. Этот процесс становился отчетливее по мере вовлечения кочевников в сферу капиталистических отношений.

Предполагать у кочевников монопольную феодальную собственность на пастбища на основе отдельных данных о захватах в личное пользование участков пастбищ нельзя. Предводители и богачи захватывали только отдельные участки пастбищ, те, где пасся их собственный скот. Таким образом, никакой монополии на землю не возникало. Не имели эти захваты и сословного характера, так как сделать подобное мог любой разбогатевший. Предводитель или бывший богатый, лишившись скота (что не было редким явлением), терял и всякое право на захваченный участок пастбищ. На захваченных местах велось только личное хозяйство, в котором использовался наемный труд. Производственные отношения имели облик экономического соглашения, а не феодальной внеэкономической зависимости. Захваты пастбищ были временным явлением и не рассматривались обычным правом как норма[75].

Скот – богатство кочевого хозяйства: увеличивалось его поголовье – возрастала потребность в пастбищах; если сокращалось поголовье – необходимые прежде пастбища больше не были нужны. Процесс был постоянным, а поэтому структура системы при частной собственности на скот и общинном пользовании пастбищами, не ограниченном сословными нормами земельной собственности, подвижна и динамична. Экстенсивность кочевого скотоводства не что иное, как экстенсивное использование пастбищ при незначительном разделении труда (простейшие формы).

Данные о собственности на колодцы показывают, что часть колодцев была очень старой; одними пользовались сообща, другие сооружались кочевыми группами. На последних этапах истории кочевничества, при его разложении, появились частные колодцы. Но по старым традициям собственность на эти колодцы во многих случаях была частичной и давала только преимущества в пользовании водой и окрестными пастбищами и не означала собственности на землю, даже когда колодцами пользовались только их владельцы. Право сооружения колодцев не было чьей-либо сословной привилегией – строили по своему усмотрению кочевые группы, отдельные лица, а поэтому и отдельные случаи привилегий при пользовании пастбищами, окружавшими колодцы, не были сословно-монопольными по характеру.

Частная собственность на землю в скотоводческих областях стала возникать только по мере постепенного оседания кочевников, заводивших на зимниках усадьбы и обрабатывавших там поля. Этот вывод подтверждается как фактами, так и высказывания Ф. Энгельса по поводу земельной собственности: «Первым земельным участком, перешедшим в частную собственность отдельного лица, была земля, на которой стоял дом. Неприкосновенность жилища – это основа всякой личной свободы – была перенесена с кибитки кочевника на бревенчатый дом оседлого крестьянина и постепенно превратилась в полное право собственности на усадьбу»[76].

Пастбищами владели определенные племена. Кочевые общины или отдельные хозяйства использовали эти земли в пределах племенных границ, хотя иногда и нарушали их. В эпохи относительно мирного существования, в общинно-кочевых условиях, высшее право пользования племенными пастбищами осуществлялось и защищалось племенем в целом. В эпохи войн и переселений, в условиях военно-кочевых, возрастала организаторская роль вождей. Так, например, Чингиз-хан ограничил произвольные кочевания населения, но не с целью закрепления земли в собственность, а для укрепления структуры военной организации, так как при беспорядочных перекочевках могли возникнуть междоусобицы, нарушиться десятично-племенная структура войск. И, как свидетельствуют факты, эти ограничения выполнялись недолго.

В тех случаях, когда кочевники оказывались под властью оседлых государств, к последним переходило и право верховного суверенитета на пастбища. Но на порядках землепользования в степи это сказывалось незначительно и только в эпоху разложения кочевничества, по мере проникновения и развития капиталистических отношений, стала возникать частная собственность на землю, причем в основном обрабатываемую. Однако рассмотрение этого явления уже выходит за рамки задач данного исследования.

Характер владения пастбищами у кочевников принципиально отличался от характера феодального землевладения. О последнем указывалось: «Иерархическая структура землевладения и связанная с ней система вооруженных дружин давали дворянству власть над крепостными»[77]. Это именно то, о чем Ф. Энгельс писал: «Первая форма собственности, это – племенная собственность. Она соответствует неразвитой стадии производства, когда люди живут охотой и рыболовством, скотоводством или, самое большее, земледелием»[78].

Частная собственность на скот и развитие товарно-денежных отношений по мере выделения кочевого скотоводства в самостоятельную отрасль занятий создали условия для имущественного неравенства. Но кочевое скотоводческое хозяйство было порой не единственным и даже не главным источником возникновения резкой имущественной дифференциации. Обмен, торговля с земледельческими областями, войны и набеги на оазисы и соседние племена как одна из форм регулярных связей с соседями, один из видов занятий[79] порождали значительные различия в имущественном положении. В относительно мирное время добыча при набеге была небольшой и потому распределялась в первую очередь среди молодых воинов-участников. Военные предводители имели некоторое преимущество при дележе, однако преимущество не было особенно существенным при малых набегах. В годы войн, возникновения империй грабежом занимались все кочевники. И лишь в этом случае доля предводителя бывала значительно больше доли рядового. Предводители военных отрядов могли лучше хранить добычу, даже увеличить поголовье своего стада им было легче, чем простому кочевнику. Но превратности судьбы кочевников-воинов редко позволяли вождям и их наследникам долго пользоваться добычей, и вчерашний вождь и богач мог стать гонимым бедняком. Поэтому имущественная дифференциация в военное время резко усугублялась, но, становясь довольно значительной, была не менее неустойчивой. В общинно-кочевое время имущественные различия могли быть менее резкими, но зато более постоянными. Значительная имущественная дифференциация характерна для времени разложения кочевничества.

Одним из важных, а во многие эпохи и главным источником имущественной дифференциации кочевников была эксплуатация соплеменников. В литературе этот вопрос исследован уже довольно всесторонне. Многое по поводу этого явления уже говорилось. Итак, известны два наиболее распространенных вида эксплуатации: найм пастухов и рабочих и отдача скота на выпас. И первый и второй виды имели многие разновидности. Например, иногда пастухов и рабочих просто нанимали, расплачиваясь с ними натурой или деньгами. Но порой пастухами и рабочими были бедные родственники зажиточного скотовладельца, кочевавшие с ним постоянно или временно. В таком случае взаимоотношения были, как правило, завуалированы родственными связями. При отдаче скота на выпас вариантов форм могло быть очень много: от действительной взаимопомощи и взаимовыгодного соглашения и до самой жесткой эксплуатации получающего скот. Отношения, основанные на эксплуатации, были во всяком случае во второй половине XIX в. уже господствующими, но существовала практика отдачи на выпас для более рациональной организации труда[80]. Разнообразные формы производственных отношений и эксплуатации и по социальному содержанию были различными: зависимость кабальная и имеющая черты барщинной эксплуатации; наконец, формы, различающиеся в зависимости от развитости капиталистических отношений. Но следует подчеркнуть, что формы эти как проявление отношений эксплуатации стали широко распространяться и господствовать среди большей части скотоводов только в эпоху разложения кочевничества. До этого времени основная часть кочевников-скотоводов представляла собой средние по зажиточности хозяйства, мало вовлеченные в эти процессы.

Помимо имущественной кочевничество характеризовала и значительная социальная дифференциация. Верхушку общества составляли различные предводители и члены их семей, богатейшие скотоводы; в случае подчинения кочевников земледельческим государствам в нее входили чины местной администрации, духовенство. Средняя прослойка, наиболее многочисленная в пору развитого кочевничества, – это семьи, ведущие самостоятельное хозяйство. Эта прослойка, составлявшая в основном войско, была неоднородной и постоянно расслаивалась, пополняя либо слой привилегированных, либо слой бедняков. Дело в том, что только очень большие стада скота могли гарантировать относительно постоянное состояние хозяйства при превратностях судьбы. Небольшое стадо скорее и больше страдало при неблагоприятных условиях, грабежах и т. п. Однако никто не был гарантирован от несчастий, и известно много случаев разорения богатых. Но общество кочевых скотоводов было относительно стабильным лишь до тех пор, пока большинство его составляли средние по зажиточности, хозяйственно самостоятельные семьи. Они, как указывалось, были основой силы племени, отстаивали его свободу и независимость.

По мере разложения кочевничества становилось все больше бедняцких семей, не имевших возможности самостоятельно вести хозяйство и зависимых от богачей. Однако специфика кочевого хозяйства в том, что оно способно использовать только ограниченное число рабочих рук: «…в животноводстве, когда оно ведется в крупных размерах, масса применяемой рабочей силы очень мала по сравнению с постоянным капиталом в виде самого скота…»[81]. Как только имущественное и социальное расслоение среди кочевников начинало превышать возможности использования рабочей силы, начинался отток незанятых. Одни скотоводы оседали на землю, другие – искали иных занятий. А следствие этого процесса – разложение кочевничества. Факты свидетельствуют, что процесс этот был постоянным, возраставшим по мере вовлечения кочевничества в сферу капиталистических отношений.

Кочевничество не знало крепостного права. При экстенсивном скотоводстве у кочевников крепостной труд нецелесообразен, установление крепостнических отношений при условии поголовного вооружения народа и отсутствия отделенной от него армии невозможно. Поэтому и кабальные отношения не приводили к появлению сословия закрепощенных. Любой полузависимый бедняк-скотовод мог, разбогатев, стать баем. А в соответствующих условиях – и предводителем. В главе о монголах отмечалось, что в эпоху господства маньчжуров предводители имели известное число крепостных. Но крепостное состояние последних было законодательно установлено китайцами, а не было порождением кочевых порядков. Этих крепостных было ничтожно мало. В зависимость от кочевников попадало завоеванное ими земледельческое население. Однако и здесь отношения не были простыми: «Несомненно, крепостное право и зависимость не являются какой-либо специфически средневеково-феодальной формой, мы находим их всюду или почти всюду, где завоеватель заставляет коренных жителей обрабатывать для него землю…»[82]. Все же искать феодальные крепостнические отношения у кочевников как внутри племен, так и в случае подчинения одних племен другими не следует – такой вывод дает изучение различных материалов. Наиболее показательны (наряду с другими) данные о монголах до эпохи сложения империи.

Рабство никогда не имело среди кочевников большого распространения. Оно было главным образом домашним, патриархальным, так как использовать рабов при скотоводческих работах, требовавших определенной квалификации и добросовестности, было невыгодно, ибо охранять рабов сложнее, чем пасти скот и ухаживать за ним. Рабов использовали в небольшом количестве как домашних слуг, рабынь – наложницами. Рабов захватывали главным образом для продажи.

Для лучшего понимания социальной структуры кочевничества следует подробнее рассмотреть положение и функции вождей и старейшин у кочевников. Вожди как военные предводители приобретали значительную власть над соплеменниками и в кочевых империях, и вообще в военно-кочевых условиях. Эти отношения основывались на военной субординации[83], племенных традициях и обычном праве. Сила вождей заключалась в ополчении поголовно вооруженного народа, который признавал их до тех пор, пока их действия соответствовали нормам обычного права и интересам кочевников. Даже могущественный Чингиз-хан считался с этими обычаями. И его «гвардия» была скорее ударным или охраняющим отрядом, чем силой для удержания в повиновении всего народа. Для этого силы этих отрядов были недостаточными. Вожди у кочевников не составляли замкнутого сословия, и ими могли стать, а зачастую и становились, рядовые кочевники. Лишившиеся достоинства предводителя не сохраняли сословных привилегий (за отдельными исключениями). Некоторыми привилегиями пользовались, например, родственники Чингиз-хана, а также тарханы. Как сословие может рассматриваться «белая кость» у казахов. Однако ханы, выходцы из этого сословия, даже в XVIII в. не имели большой власти в народе и, по свидетельствам того времени, их нередко называли «мнимыми начальниками». «Белая кость» у казахов – проявление традиций империи Чингиз-хана, для которой вообще была характерна исключительно сильная для кочевничества социальная дифференциация.

Большую власть над соплеменниками имели предводители и тогда, когда кочевники попадали под власть земледельческих государств. Предводители выступали в таких случаях как представители народа, своего рода местная администрация, опирались на помощь и авторитет со стороны и, как правило, злоупотребляли своим положением. В целом же в эпохи относительно мирного существования власть кочевых предводителей, вождей, была слабой[84]. Эти лица опирались в значительной мере на богатых скотоводов, чьи интересы они представляли, порой уступали по влиянию племенным старейшинам, хранителям традиций обычного права.

Факты показывают, что предводители кочевников не получали ренты за землю: собирали дань, удостаивались подношений, но порой они ничего не получали от своих соплеменников вообще[85]. Для поддержания своего авторитета и влияния предводителям приходилось оказывать широкое гостеприимство, нередко весьма обременительное для их хозяйства.

Анализ социальной структуры кочевничества показывает, что при сильной имущественной и социальной дифференцированности процесс классообразования не был завершен.

«Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства»[86]. Явлений, аналогичных тем, что подчеркивает В. И. Ленин, у кочевников в сложившемся виде не обнаруживается. Не наблюдалось у них и другого, отмеченного В. И. Лениным: «…в рабском и феодальном обществе различие классов фиксировалось в сословном делении населения, сопровождалось установлением особого юридического места в государстве для каждого класса. Поэтому классы рабского и феодального (а также и крепостнического) общества были также и особыми сословиями»[87]. Классовая структура выступала у кочевников в недоразвитом виде[88]. Весьма характерно, что у кочевников отсутствовали развитые формы классовой борьбы. История не знает случаев восстаний кочевых скотоводческих племен, подобных крестьянским. При этом следует помнить, что недоразвитость какого-либо явления предусматривает потенциальную возможность «превращения» этого явления в развитое. Однако у кочевников этого «превращения» не наблюдалось. Средства производства не стали монополией класса или сословия, производственные отношения сочетали многообразие черт и форм, начиная от племенной взаимопомощи вплоть до характерных для кабальных и раннекапиталистических отношений. Как только в обществе кочевников начиналось интенсивное классообразование, выражавшееся в лишении непосредственных производителей средств производства, – кочевничество как самостоятельный вид хозяйства начинало разлагаться. Таким образом, при экстенсивном кочевом скотоводстве, как и в присваивающих видах хозяйства, шел процесс классообразования, который наряду с другими социально-экономическими явлениями приводил к переходу к более прогрессивному, интенсивному, но уже н е к о ч е в н и ч е с к о м у виду хозяйства. Общество было дифференцировано на социальные слои, которые в условиях кочевых империй в некоторых случаях приобретали характер сословий, а при разложении кочевничества становились классами.

Весьма сложен и еще далек от окончательного разрешения вопрос о характере общественных отношений у кочевников. В литературе широко распространено представление о том, что у кочевников господствовали либо недоразвитые патриархально-феодальные отношения, либо развитые феодальные.

Рассматривая эту проблему, необходимо подчеркнуть, что совокупность фактов, накопленных наукой о кочевничестве, полностью подтверждает выводы классиков марксизма о характере собственности на основные средства производства у скотоводов-кочевников и не дает никаких оснований подвергать эти выводы пересмотру. Последнее подчеркивается еще и тем, что, неоднократно останавливаясь на проблемах кочевничества, классики марксизма ни разу не называли господствующие у кочевников социальные отношения феодальными. Наиболее наглядно с этой точки зрения высказывание Маркса по поводу института тарханов у монголов: «…этот вид феодальных прав возникает у всех полуцивилизованных народов в результате воинственного образа жизни»[89]. Таким образом, даже у монголов эпохи Чингиз-хана К. Маркс находит лишь отдельные элементы феодальных отношений, происхождение которых он связывает не с производственными отношениями, а с условиями военной жизни.

Анализ фактического материала показывает, что у кочевников отсутствовала феодальная собственность на средства производства и по большей части отсутствовали феодальные производственные отношения.

Вместе с тем нельзя не подчеркнуть, что общественные отношения у кочевников на разных этапах истории отличались значительной сложностью и многоукладностью, что было, в частности, и следствием тесных и разносторонних связей с оседлыми народами. Эти связи в определенных условиях способствовали значительному развитию феодального уклада в среде кочевничества. Особенно заметно этот процесс проявлялся, когда кочевников подчиняли земледельческие государства или скотоводы покоряли оседло-земледельческие области. Однако преувеличивать степень феодализации не следует, ибо некоторые сходные внешние признаки, свойственные, кстати, не только обществам феодальным, но и всем народам, у которых имущественная и социальная дифференциация развивалась в рамках военной организации и в условиях относительно постоянной войны.

Вот почему самого серьезного внимания заслуживает критика взглядов о наличии феодальных отношений у народов Центральной и Южной Америки: «Испанцы (писатели), – указывал К. Маркс, – оставили нам по вопросу о землевладении у южных племен неимоверную путаницу. В неотчуждаемой общей земле, принадлежавшей общине, они видели феодальное владение, в вожде – феодального сеньора, в людях – его вассалов…»[90].

С этой точки зрения чрезвычайно важна характеристика общественных отношений у кочевых или бывших кочевых народов Средней Азии и Южной Сибири в партийных документах X съезда РКП(б). В резолюции съезда по национальному вопросу отмечается, что помимо населения промышленно развитых районов страны «…остается около 30 миллионов, по преимуществу тюркского населения (Туркестан, большая часть Азербайджана, Дагестан, горцы, татары, башкиры, киргизы и др.), не успевших пройти капиталистическое развитие, не имеющих или почти не имеющих своего промышленного пролетариата, сохранивших в большинстве случаев скотоводческое хозяйство и патриархально-родовой быт (Киргизия, Башкирия, Северный Кавказ) или не вполне ушедших дальше полупатриархально-полуфеодального быта (Азербайджан, Крым и др.), но уже вовлеченных в общее русло советского развития»[91]. Из резолюции следует, что наличие патриархально-феодальных отношений констатировалось лишь у некоторых земледельческих народов, но не у кочевников.

Итак, все показывает фактическую и теоретическую несостоятельность гипотезы о так называемом «кочевом феодализме», выдвинутой Б. Я. Владимирцовым и повторенной в ряде работ его последователей. Ни факты, ни теоретические выводы в пользу этой концепции не выдерживают научной критики. Для обоснования этой гипотезы ее сторонники прибегали к необоснованным аналогиям между социальными процессами у кочевников и земледельческих народов средневековой западной Европы; неверно подбирали и интерпретировали факты; пользовались позднейшими данными для реконструкции событий более ранних эпох; произвольно обращались с высказываниями классиков марксизма о западноевропейском феодализме, употребляя последние применительно к кочевым обществам. Впрочем, эта методика доказательств была принята и многими сторонниками концепции развитых феодальных отношений у кочевников. Такая гипотеза, по сути, не что иное, как попытка «конструирования» особой социально-экономической формации у кочевых народов всех эпох, попытка доказать извечность феодализма у кочевников.

Гипотеза «кочевого феодализма» подвергалась в научной литературе очень серьезной и обоснованной критике. Так, С. Е. Толыбеков считает эту концепцию немарксистской, повторением реакционной теории Дюринга[92]. Автор, пожалуй, несколько преувеличивает, однако критика им «кочевого феодализма» не только совершенно справедлива и убедительна, но и позволяет сделать окончательные выводы по этой проблеме.

Теоретическое наследие классиков марксизма помогает выяснению характера общественных отношений у кочевых народов. Особое внимание при этом следует обратить на понимание К. Марксом и Ф. Энгельсом эпохи «военной демократии», на учение В. И. Ленина о социально-экономических укладах и в частности на его выводы о патриархальном укладе. Эти и многие другие теоретические положения помогают воссоздать историю развития социальной структуры кочевничества от «военной демократии» к патриархальному социально-экономическому укладу, а по мере разложения последнего – к современным социально-экономическим отношениям. Такой путь, однако, не исключает наличия в рамках одних господствующих отношений и других, порой очень сильных укладов.

«Военная демократия» была эпохой, когда родовые отношения разлагались или уже разложились, когда существовали отношения имущественной и социальной дифференциации и происходило сложение классов. Подобные общественные отношения Энгельс находил у греков в классическую эпоху и у римлян в период «так называемых царей…»[93]. Как отмечал Маркс, «греческие тирании были деспотиями, основанными на узурпации, представлявшими зародыш, из которого развились позднейшие монархии; так называемые монархии гомеровского периода были не чем иным, как военными демократиями»[94]. Общества, определяемые классиками марксизма как «военные демократии», во многом напоминают общества кочевников. В этой связи весьма интересны и высказывания А. И. Неусыхина об общественном строе германцев до формирования у них феодальных отношений: «…это тот политический строй племени, который Ф. Энгельс обозначил термином «военная демократия»[95]. «Дофеодальный период» А. И. Неусыхин рассматривает как понятие не хронологическое, а стадиальное и не выделяет его в самостоятельную общественную формацию[96]. Судя по всему и по наиболее существенным признакам, общественные отношения у кочевников сходны со структурой общества в «дофеодальный период». Но по мере оседания германцев на землю, завершения этого процесса и складывания у них феодальных отношений это сходство постепенно исчезало. Связано это в известной мере с тем, что имущественное и социальное расслоение в кочевничестве не приводили к развитым классовым отношениям, так как большая часть непосредственных производителей-скотоводов, лишенных средств производства, вынуждена была искать приложения своим силам вне скотоводства.

По мере социально-экономичского развития кочевничества, разложения кочевых империй, подчинения последних земледельческим государствам, постепенного появления и развития черт оседлости в хозяйстве, социальные отношения в кочевничестве начали принимать характер патриархальных. О патриархальном укладе в России В. И. Ленин писал: «…патриархальное хозяйство, это когда крестьянское хозяйство работает только на себя или если находится в состоянии кочевом или полукочевом…»[97]. Так охарактеризована «патриархальная, т. е. наиболее примитивная, форма сельского хозяйства…», – одна из форм хозяйства 20-х годов нашего века. Приведенные выше характеристики, данные В. И. Лениным и X съездом РКП(б)[98] лишний раз подтверждают те практические выводы, которые можно сделать на основе анализа материалов о характере социальных отношений у кочевников на поздних этапах их развития. Когда в среде кочевничества начались процессы формирования классовых отношений – феодальных или капиталистических, – кочевничество разлагалось, и скотоводы превращались в оседлое население.

Политическая организация кочевников сформировалась в процессе выделения скотоводческих народов из среды прочих варваров, в ходе разложения у них первобытных, родовых отношений и порождалась спецификой кочевого скотоводческого хозяйства и социальной структурой кочевников. При этом общественная организация кочевников не была ни повторением, ни непосредственным продолжением организационной структуры обществ, находящихся на уровне первобытнообщинном. К. Маркс указывал, что определенной форме материального производства соответствует определенная структура общества[99], а В. И. Ленин показал, что общественная организация, характер общественных связей принципиально различны на разных этапах социально-экономического развития общества. Ссылаясь на К. Маркса, В. И. Ленин отмечал: «…глубокий анализ показывает, что социальные организмы так же глубоко разнятся друг от друга, как и организмы животных и растений»[100]. В. И. Ленин резко критиковал доктрину о том, «что сначала была семья, эта ячейка всякого общества, затем – дескать – семья разрослась в племя, а племя разрослось в государство»[101].

При анализе социальной организации, ее признаков и черт на разных этапах общественного развития В. И. Ленин придавал особое значение общественным связям, лежащим в ее основе. Он устанавливает, что при родовом строе господствовали родовые, при феодальном – территориальные, а при капиталистическом – национальные связи[102].

Социальная организация любого общества покоится на самых различных явлениях и связях. Однако часть их второстепенна и не определяет характера общественной структуры, ибо только строго определенные явления и связи составляют сущность последней.

Многочисленные кровные, семейно-родственные, хозяйственные, генеалогическо-племенные, военные, политические, культурные, языковые и другие связи в общественной организации кочевников не были равноценными, и задача исследователя – выявить среди множества те, которые лежат в основе общественной структуры.

Анализ рассмотренного выше материала и данные о других скотоводах Азии подтверждают большое сходство принципов общественной организации различных групп кочевников. При этом сходство это прослеживается как между соседними, так и отдаленными народами, что позволяет предполагать наличие общих закономерностей в аналогичных явлениях. Общественная структура кочевничества начала складываться в ходе выделения скотоводства в самостоятельную отрасль хозяйства, в эпоху разложения первобытнообщинных отношений. Становление кочевничества сопровождалось большими изменениями в производственном базисе, а в результате подобных процессов происходят значительные изменения и в области общественной организации[103]. Первобытнообщинную организацию племен, ведших комплексное оседлое и полуоседлое хозяйство, сменила формировавшаяся кочевническая, основанная на хозяйственно-самостоятельных семьях, имевших частную собственность на скот (капитал). Но семьи не могли существовать изолированно, и по хозяйственным, военным и другим соображениям они объединялись в кочевые группы; к такому же результату приводили также сегментация семей и объединение неродственных семей и групп. По тем же причинам кочевые группы объединялись в более крупные племенные подразделения и племена. Как небольшая группа семей, так и само племя или их группа рассматривались кочевниками как следствие сегментации одной первоначальной семьи, что давало идеологическое обоснование племенной общности в форме генеалогического родства, единства происхождения[104]. Племена и их подразделения носили имена своих действительных или вымышленных прародителей. Однако в действительности племена эти часто были сложными этническими образованиями, формировавшимися исторически, иногда веками. Объединявшиеся разнородные группы искусственно возводили свою генеалогию к единому предку, что в конечном итоге приводило к возникновению представления о единстве и «родстве». Подобное происходило постоянно и засвидетельствовано сообщениями письменных источников и этнографическими наблюдениями[105]. При этом кочевники достаточно ясно представляли себе различия между кровным и генеалогическим родством, что и нашло отражение в соответствующей терминологии[106].

Племенная структура и принципы ее организации были наиболее целесообразными и, пожалуй, единственно возможными в условиях кочевой жизни, частых войн, во время которых одни племена распадались или возрождались вновь, другие – возникали, оформляясь идеологически как формально-генеалогические общности. На уровне низших ступеней общественной организации (скотоводческих групп, небольших племенных подразделений) на основе конкретных хозяйственных интересов генеалогически объединялись родственные и неродственные группы. Высшие ее ступени (племена и их крупные отделы) помимо этого были общностями военными и политическими, идеологически «подтверждаемыми» генеалогическим родством и довольно распространенной среди кочевников эндогамией. Действительное родство имело практическое значение только в рамках семей. Генеалогическое родство имело значение до тех пор, пока служило идеологической формой реальным политическим, военным, хозяйственным и прочим связям. Нарушение последних или возникновение новых кочевых образований приводило к появлению новых генеалогических структур.

Характер элементов общественной организации кочевников и соотношение этих элементов в процессе функционирования заметно различались в различных социально-экономических и политических условиях. В относительно мирное время, даже в случае подчинения кочевников земледельческим государствам, общественная организация скотоводов строилась в соответствии с интересами их хозяйства и подчинялась государственному законодательству. При этом увеличивалась самостоятельность кочевых групп, семей, возрастало значение территориальных связей. Организационные связи внутри племен и их отделов ослабевали. Ослабевали или даже исчезали бытовавшие племенные институты власти и управления. Текущие вопросы решались наиболее влиятельными членами кочевых групп при участии глав семей.

Отношения между семьями, входившими в совместно кочующие группы, несмотря на наличие истинного или вымышленного родства, постепенно принимали форму соседских. Очень точно истинную сущность кочевнической организации выразил К. Маркс: «У кочевых пастушеских племен община всегда на деле собрана вместе; это общество спутников (Reisegesellschaft), караван, орда, и формы субординации развиваются из условий этого образа жизни»[107]. Условно такую форму общественной организации скотоводов можно назвать «общинно-кочевой». Значительное воздействие на племенную организацию скотоводов оказывали социально-экономические отношения последних с соседними государствами, особенно в эпоху развития капитализма. Этот процесс приближал разложение кочевничества и приводил к ломке устоявшейся племенной структуры.

В годы войн и больших переселений общественная организация кочевников несколько видоизменялась, приобретая новые черты: военные и политические интересы выступали на первый план, а интересы скотоводческого хозяйства отходили временно на второй. В «бурные» для кочевников времена семьи, скотоводческие группы и объединения выступали как подразделения военной организации, составлявшие народное ополчение. Возрастало единство племен и всего кочевого народа. Высшие звенья племенной структуры упорядочивались, из ранее отвлеченных генеалогических понятий воплощались в реальные военные соединения и политические образования. Появлялась и относительно более или менее централизованная власть, аппарат управления, элементы которого иногда заимствовались у окружающих оседлых народов. В отдельных случаях племенная структура временно заменялась военной на десятичном принципе. Значительно усиливалась власть вождей – военных предводителей. Однако не следует полагать, что военная, даже десятичная структура противоречила кочевнической племенной организации. Например, десятки тысяч, тысячи и т. д. монгольского войска по большей части соответствовали существовавшим ранее большим и малым племенам, а сотни – более мелким их подразделениям. Десятичная «структура» усиливала смешанность племен, но поскольку родственный принцип в организации кочевников играл лишь идеологическую, чисто формальную роль, то временная замена его централизованной организацией при сохранении скотоводческого экономического базиса принципиально ничего не меняла. Организацию скотоводов по этому принципу можно условно назвать «военно-кочевой».

Результатом усиления военной организации было возникновение кочевых империй, олицетворявших военную централизацию скотоводов. Объединение кочевников в целях грабежа и завоевания соседних народов происходило в первую очередь в интересах верхушки кочевого общества: военных и племенных предводителей. Новые условия жизни порождали соответственные формы субординации, и власть предводителей усиливалась. Но по мере распадения империи и децентрализации племен, по мере роста самостоятельности кочевых групп власть и влияние военно-племенных предводителей ослабевала, чему способствовало поголовное вооружение кочевников и многое другое. Одновременно усиливалось влияние зажиточной прослойки общества совместно с племенными старейшинами, образующей верхушку последнего. Кочевые империи – временные, эфемерные образования – не имели прочного специфического экономического базиса и во многом отличались от государств оседло-земледельческих областей[108].

Государства в оседло-земледельческих областях первоначально возникали на территориальной основе как формы общественной организации по мере разложения первобытнообщинных отношений и в процессе становления нового способа производства, возникали как следствие появления непримиримых классовых противоречий между группами людей, наделенных средствами производства и лишенных их[109].

В ходе исторического развития раннеклассовые государства сменялись рабовладельческими, феодальными и т. д. С гибелью населения государство могло временно исчезнуть, но если природные условия позволяли, новое население воссоздавало государство. Итак, до определенного момента истории земледельческое государство – явление необратимое. Видоизменяясь, государство не может исчезнуть, пока живы антагонистические классовые противоречия.

Что касается кочевников, то факты свидетельствуют: переход общественной организации из «общинно-кочевого» состояния в «военно-кочевое» и обратно – явления обратимые. После распада кочевых империй в подвластных им земледельческих областях появлялись новые государства, тогда как у подвижных скотоводов в том или ином виде возрождалась общинно-кочевая организация. Это объясняет, почему там, где ранее были древние кочевые империи, впоследствии встречались аморфные племенные образования. Характерно, что племенная и уж во всяком случае общинно-кочевая структуры с гибелью империи не разлагались, а функционировали до гибели кочевничества.

Рассматриваемые процессы отражались и в формировании этнических общностей Азии.

Архипова Марьяна Николаевна, Туторский Андрей Владимирович

Советская повседневность и соционормативные практики через призму автобиографии

Аннотация. Автобиография – это особый жанр повествования, который сам по себе достоин отдельного исследования в этнологии и может выступить в роли прекрасного источника по антропологии повседневности. Представленная статья – это первая попытка рассмотреть, как автобиография рядового жителя может послужить этнографическим источником. В автобиографии отражено то, что информант рассказывает не по просьбе этнографа, а то, что он сам посчитал нужным зафиксировать, то есть то, что для него было действительно важным в момент записи своей биографии.

Ключевые слова: советская история, автобиография, коллективизация, колхозы, голод, самосуд, межэтнические отношения.

Изучение повседневности и социнормативных практик – одно из важных направлений исследований кафедры этнологии МГУ имени М. В. Ломоносова на рубеже XX–XXI столетий [Карлов 2016]. Это первый подлинно научный проект отечественной этнографии, связанный с систематическим сбором информации о народной культуре. В 1860-е гг., в период председательства Н. В. Калачева в Этнографическом отделении Императорского Русского Географического общества [Александров 1984: 17] исследования народных юридических обычаев сменили поверхностные и написанные ненаучным языком описания крестьянской жизни, издававшиеся в первых выпусках Сборников РГО. Интерес к этой тематике возрождался в 1920-е и в 1990–2000-е гг. Последний этап связан с научной и организационной деятельностью А. А. Никишенкова [Право 1998; Никишенков 1999; Закон 2000; Никишенков, Перстнева, Туторский 2010]. Среди ученых, не работавших на кафедре этнологии МГУ, значимые работы по соционорматике опубликовали Б. Х. Бгажноков, А. И. Першиц, А. К. Байбурин и А. Л. Топорков [Бгажноков 1983; Першиц 1979; Отношения 1986; Байбурин, Топорков 1990].

Основной источник в этнографии – это устные интервью, которые дают информанты. Фактически они рассказывают впервые увиденному человеку свою биографию, со всеми переживаниями, радостями и горестями. Автобиография – это особый жанр повествования, который сам по себе достоин отдельного исследования в этнологии. В отечественной историографии существует множество автобиографий известных людей – деятелей культуры, реформаторов, учёных. В этнографической науке известны крестьянские дневники – особый жанр описания значимых для человека событий, но делались эти записи непосредственно «по горячим следам» (особенно этот жанр был популярен в начале XX в. [История 2011]). Автобиографии, то есть описания собственной жизни, сделанные рядовыми колхозниками, в историографии практически не встречаются. Не будем рассуждать о причинах такой непопулярности автобиографий среди обывателей. Возможно, их жизненные истории им самим не кажутся значимыми и интересными. Хотя эти воспоминания могут стать прекрасным источником по антропологии повседневности, особенно ушедших исторических эпох.

Категория повседневности является предметом целого комплекса научных дисциплин: социологии, этнологии, истории, психологии, психиатрии, лингвистики, теории литературы и философии. Повседневное – это упорядоченное, близкое, известное подавляющему большинству повторяющееся действие или явление. Как писал философ Б. Вальденфельс, «повседневное – это то, что происходит каждый день, что прорывается сквозь “упорядоченную суматоху” праздников» [Вальденфельс 1991: 40]. То есть повседневная культура включает в себя те нормы и традиции, которые становятся сами собой разумеющимися в социуме (при этом они, несомненно, могут быть представлены диаметрально противоположными явлениями в разных культурах). Повседневное является сферой, где, по выражению Б. Вальденфельса, собираются и хранятся своего рода «смысловые осадки», и процессом, в котором происходит формирование и организация человека и общества [Вальденфельс 1991: 40].

Жизненный путь и исторический процесс идут рядом, однако не всегда бок о бок. Зачастую человек продолжает жить в своём замкнутом мире. Однако бывают случаи, когда в повседневную рутину врываются глобальные перемены, и в жизни одного человека причудливо отражаются основные исторические события[110]. Через призму жизни такого человека можно не только посмотреть на быт и нравы конкретного времени, но и проследить историю целого государства от его становления до распада.

В августе 2009 года экспедиция кафедры этнологии исторического факультета МГУ в Краснодарском крае записала рассказ Александры Сергеевны Кодаш, 1921 года рождения, в жизни которой отразились основные культурные и социальные изменения советской истории. Имя героини намеренно сохранено, поскольку сама она не только охотно шла на контакт и рассказывала о своей судьбе, но и показала и позволила сфотографировать свою «тетрадь», как она сама называла свои записи. Это соединенные металлической скрепкой листы «в клетку» формата А5, на которых Александра Сергеевна записала воспоминания о своих родителях, близких и о своей жизни, которая, пожалуй, достойна экранизации. Представленная статья – это первая попытка рассмотреть, как автобиография рядового жителя может послужить этнографическим источником. В автобиографии отражено то, что информант рассказывает не по просьбе этнографа, а то, что он сам посчитал нужным зафиксировать, то есть то, что для него было действительно важным в момент записи своей биографии.

Жизнь нашей героини была яркой и полной событий и переживаний – жизнью длиной в советскую историю. Вслед за её повествованием мы остановимся на основных вехах, которые она сама посчитала важными, интересными и достойными записи. Александра Сергеевна дала нам интервью, но в своём рассказе чётко следовала своим записям и постоянно сверялась с тетрадью, чтобы не забыть ничего важного.

Александра Сергеевна Кодаш (в девичестве Лёгкая) родилась в станице Ясенская Ейского района в первые годы советской власти, за несколько лет до начала коллективизации. Семья Лёгких считалась зажиточной: у отца – Сергея Семёновича – был большой двор, «был колодец, очень глубокий, кирпичом выложенный, сруб над колодцем» [ЮЭЭ 2009], он держал скотину и даже нанимал работников во время уборки урожая, однако постоянно они в доме Лёгких не жили, работали только в сезон страды. Все члены семьи, включая пятерых детей, с раннего возраста активно включались в трудовую жизнь своего хозяйства. Сама Александра Сергеевна вспоминает, как пасла гусей и свиней:

Выгоню свиней, их много, а когда солнце, они тикают, разбегаются. Я бегаю, не знаю, за какой погнаться. Разбегутся, я иду плачу. Гусей пасли, уточек пасли, ну свое же все было, много было… [ЮЭЭ 2009].

То есть по меркам советской власти Сергей Семёнович Лёгкий был кулаком, за что и был раскулачен во время коллективизации. Сама Александра Сергеевна так описывает подобное выделение кулаков:

Вот и кулак был – работать надо, тогда человек и кулак. А если, конечно, водку пить, да гулять, да в холодке спать, да? Это не кулак, это нищий уже [ЮЭЭ 2009].

Стоит отметить, что это отношение к так называемым кулакам в целом характерно для многих старожилов не только Краснодарского края, но и других регионов России: во время полевой работы от стариков нам часто приходилось слышать присказки, что «кулак – это тот, кто на кулаке спит». То есть кулак много работает и спит в поле, в лесу, подложив под голову кулак, потому что никакой другой «постели» у него нет. Кулаки противопоставлялись тем, кто не был в состоянии прокормить себя и свою семью в силу собственной лени.

Александра Сергеевна с трепетом вспоминает времена до коллективизации, как дружно жили в семье и с соседями, устраивали праздники после сбора урожая:

На праздник собирались родственники, у папы было шесть братьев, племянники – все там свои. Ну, может и чужие были, я не помню. Пекли пироги, такие большие пироги, красивые, с курагой, с яблоками, с мясом, с яйцами. Но не напивались до свинячьего визга, как вот это сейчас пьют. Никогда пьяного не было, не видела никогда [ЮЭЭ 2009].

Обычным было для соседей помогать друг другу и просто угощать, если хозяйка готовила что-нибудь особенное:

Было, мама хлеб пекут, хлеб, пирожки <…> Как только напекли пирожков, так в тарелку накладывают, там, на меня, там, или брата, там, «Илюшка, а ну-ка, неси тете Фене», «А ты неси Усам» (Ус – фамилия – М. А., А. Т.), «Гаврюшка, а ты эту тарелку бери, неси Черным» (Черные – фамилия – М. А., А. Т.). Всех соседей обделют (т. е. поделятся – М. А., А. Т.), и соседи нам также: как пекут – приносят [ЮЭЭ 2009].

То есть в этом обычае можно наблюдать своеобразный этикет жителей станицы: угостить соседа было повседневной нормой, а не чем-то неординарным.

Внутри семьи также существовали свои нормы поведения, например, уважение к старшим – к матери и отцу дети обращались на «Вы». В семье Александры Сергеевны мать особенно строго следила за соблюдением религиозных обрядов: дети обязательно читали молитвы и ходили с родителями в церковь. При этом рассказчица особо подчёркивает, что и родители уважительно относились друг к другу и к своим детям: не ругались при них, не сквернословили, однако наказывали за проступки. А. С. Кодаш вспоминает, как отец однажды наказал её:

Сели мы кушать, и пацанам что-то мама – или вареники, не знаю, забыла – что положила. И мне. И мне показалось, у меня меньше. Меньше мне дали, чем пацанам. И я это блюдечко хватила, как кинула. А у нас висел «батожок» – мама называла «третейский судья». Кнутик маленький, сплетенный с кожи. Это для смирения, чтоб мы не баловались – мы боимся, чтоб не били. И папа взял этот кнутик и откнутил меня за блюдце – ну, что я кинула, разбила. А блюдце было – фаянсовым называли, не знаю, какое это. Такие, с позолоткой, ну, наверное, красивые. Я его как шуранула с варениками. Ну не знаю что, никогда этого не было <…> И меня отец побил, а ночью приехали и его забрали в тюрьму (как кулака – М. А., А. Т.). А потом как выпустили, пошел он и говорит: «Дочечка, Саня, бильше никогда пальцем не трону. Як я плакал – дурак был! За что? За блюдечко!» [ЮЭЭ 2009].

Можно предположить, что такое восприятие прошлого, тем более своего детства, легко объяснить ностальгическими чувствами рассказчицы, однако, как показано далее, другие эпизоды своей жизни А. С. Кодаш воспринимала уже не так позитивно.

В 1929 г. началась коллективизация, отца Александры Сергеевны признали кулаком и арестовали:

Вот бобик приехал ночью – называли «черный ворон». Забрали отца и повезли [ЮЭЭ 2009].

Отца вскоре отпустили, но, несмотря на то, что отец А. С. Кодаш не был арестован, и в итоге семья не подверглась ссылке, как это часто бывало, конфискации имущества ей избежать не удалось. Александра Сергеевна вспоминает, что после коллективизации её семья, ещё недавно состоятельная, стала жить гораздо хуже: у маленькой Саши Лёгкой не было даже одинаковых ботинок, чтобы ходить в школу:

Один галош глубокий<…> а другой какой-то ботинок<…> какой-то такой чудной (здесь вот так идёт как язычок, здесь рези-ночки, здесь резиночки висят, пальцы закладывать – такой чёрте что (смеётся – М. А., А. Т.) [ЮЭЭ 2009].

Всё хозяйство семьи перешло в пользу «Колхоза имени Ленина», образовавшегося в станице. Руководили конфискацией имущества кулаков специально созданные организации – «комсоды» (комиссии содействия), которые, согласно Положению ЦИК и СНК «О комсодах» от 15 мая 1929 г., должны были оказывать общественное содействие индустриализации и коллективизации народного хозяйства. Подобные комсоды были организациями, которые формировались из местных жителей. А. С. Кодаш вспоминает, что в её родной станице Ясенской комсодом руководил знакомый ей с детства дед Степан. Александра Сергеевна так вспоминает конфискацию, организованную местной комиссией:

Мама пошла в церковь вечером, а к нам пришла эта комиссия – вот этот комсод самый, четыре человека <…> Мама, когда шла в церковь, позамыкала всё – амбар<…> Ну всё было, что надо, по-хозяйски <…> Пришли эти – забирать у нас<…> Пришли, говорят старшей сестре: «Открывайте, мы комсод, мы будем забирать у вас пшеницу, коров, лошадей, зерно выбирать всё». Мы плачем.

Как забирать? Мы ж с голоду подохнем. Плачем: «Дядя <…>». Ну, маленькие, те еще меньше меня, а сестра говорит: «Я не дам ключи, мама не велела». – «Не дашь – будем ломать двери». Ну, начали тарахтеть-ломать, она вынесла – зачем ломать? Вынесла ключи, да и отдала. Может, испугалась девчонка – не знаю я. Я ж меньшая была намного её. Приехали ихние эти <…> ну, ихние подводы <…> И масло забрали, и муку забрали, и пшеницу забрали, лошадей забрали, коров забрали <…> [ЮЭЭ 2009].

Самый тяжёлый период в жизни не только семьи Александры Сергеевны, но и станицы и всего края, начался в тридцатые годы ХХ в., когда разразился голод. По воспоминаниям рассказчицы, в Ейском районе он начался в 1933 г. Среди жителей передавались из уст в уста истории о людоедстве:

Ничего абсолютно не было. В голод у нас в Ясеньке, я как сейчас знаю, Шафоровка поела, мама говорила<…> своих троих детей<…> Троих детей своих поела в голод. А Грищиха (ну, Грищенко, забыла уже и как ее<…> Клавка? Не знаю, забыла, как ее звать) поела свою девочку. Она ее зарезала, убила или что там? А как узнали? Да к девочке пришла соседская девочка, подружка. А мама этой девочки, она ее уже зарезала или убила, не знаю я как, наварила холодцу. А голод был же. А мама девочку эту соседскую, подружку: «Сидай, я тебе хлодцем угощу». Холодец. Она села, девочка, стала есть, и попался ей мизинчик. Она бросила, пошла домой, рассказывает маме<…> А там – в сельсовет потом<…> А сельсовет – в милицию [ЮЭЭ 2009].

Интересен и рассказ о том, как сам народ учинил расправу над такой преступницей:

А потом эту Грищиху<…> мама говорила, что на лбу выжгли «Людоед» и гнали плетьми до города. А в городе не знаю, где ее там потом дели. Может, гнали пока, убили – били [ЮЭЭ 2009].

Сложно судить о правдоподобности этих историй, да это и не входит в нашу задачу, но интересно отметить отношение крестьян к таким историям, форму наказания, которая грозила двум этим матерям, по рассказам, съевшим своих детей. Позорное клеймо «людоед», выжженное на лбу, – знак особого презрения и негодования сельского общества, и возможное убийство также свидетельствуют об экстраординарности данного случая.

Среди русских крестьян существовала довольно сложная система правовых отношений – нормы обычного права, которые сосуществовали вместе с официальным правосудием. При этом только особые преступления вызывали подобный гнев и последующее тяжёлое наказание со стороны общины. Зачастую драки, приведшие к плачевным для пострадавшего последствиям, или даже убийства осуждались на мирском сходе, и виновный нёс наказание, но редко оно было таким жестоким и к тому же приводило к физической расправе.

Для того чтобы выжить во время голода, отец Александры Сергеевны решил вывезти семью из региона. В арбу запрягли чудом оставшихся лошадь и корову и направились на юг. А. С. Кодаш вспоминает, что в немецкой колонии Воронцовка отец просил милостыню для семьи, и путникам дали булку хлеба – во время голода неслыханная щедрость:

Папа пошел и просил<…> Несет вот такую булку – белая-белая – хлеба. Мы рады-ы! Ой-ой-ой<…> Вот немцы дали булку хлеба такую здоровую [ЮЭЭ 2009].

В итоге семья Лёгких после долгих скитаний оказалась в Осетии. Отец нанялся работником по аулам, а мать с детьми жили в съёмном доме:

<…> там негде развернуться было – так, корзиночка<…> [ЮЭЭ 2009].

Александра Сергеевна вспоминает, что в Осетии их принимали не очень радушно, поскольку к русским в целом там относились с опаской и даже некоторой неприязнью. Например, рассказчица вспоминает, как однажды пьяный хозяин дома грозился вырезать всех русских:

Русских всех вырежу, потом на войну пойду! [ЮЭЭ 2009].

Немного пожив в Осетии, отец принял решение перебираться в Чечню, поскольку «люди говорят, там чеченцы лучше» [ЮЭЭ 2009]. В Чечне семья тоже сняла себе жильё, отец искал случайную подработку в аулах. Дети же ходили просить милостыню по домам:

«А голод не свой брат, лучшее просить, чем украсть» [ЮЭЭ 2009].

Чаще всего местные жители давали им немного хлебных лепёшек или «чуреков», как их называет А. С. Кодаш.

Вскоре, когда в семье появились небольшие деньги, мать решила сама печь хлебные лепёшки из кукурузной муки и продавать их около поезда, в торговле ей активно помогала и Александра Сергеевна. Она вспоминает:

И вот придем, поезд пришел, стоим рядом. И я кричу: «Чуреки! Горячие! Хорошие! Навались, у кого деньги завелись!» Вот это кричу я, да, а мама стоит же молча. И я распродаю и еще ведро себе у мамы тяну опять. И они: «Ой, девочка, какая умница!» – очередь встанет! [ЮЭЭ 2009].

Затем семья на короткое время переехала в Гудермес, где детей вновь посылали просить милостыню:

Мама скажет: «Пойдите, попросите – дадут, значит – спасибо, не дадут – тут же поворачивайтесь и идите» [ЮЭЭ 2009].

Так семья Лёгких сумела выжить во время голода. В конце 1930-х гг. они вернулись на Кубань, как и почему – Александра Сергеевна не любит вспоминать.

В Ейском районе Александра Сергеевна вышла замуж за Ивана Кодаша, но на этом её путешествия по необъятной стране не закончились. Она вместе с мужем завербовалась на знаменитые «стройки века» и отправилась на Курильские острова. Александра Сергеевна рассказывает, что на неё произвела сильное впечатление железная дорога до Владивостока, вдоль которой на скалах были написаны имена:

А люди постарше меня были ещё, ехали, говорят: «Вот это всё делали туннель. Это – вот эти люди, кулаки, которых позабирали, судили и отправили их на работы» [ЮЭЭ 2009].

На Курилах А. С. Кодаш и её супруг устроились работать в магазин продавцами. На территории, которая до сих пор считается спорной, по словам Александры Сергеевны, бок о бок с советскими гражданами, которые приезжали после вербовки со всех уголков СССР, проживало много японцев и корейцев. Отношения с ними были довольно противоречивыми: вновь приехавшие с материка мало общались с местными жителями, последние же в основном работали рыбаками и держались обособленно, хотя сама А. С. Кодаш вспоминает, что в магазине общалась с ними:

Вот говорят, плохие люди – нет. Я с ними работала<…> [ЮЭЭ 2009].

Однако официальная власть трепетно относилась к коренному населению и пресекала возможные межнациональные конфликты. Невольной участницей одного из таких конфликтов стала и наша героиня. Иван Кодаш приревновал её к одному из местных рыбаков-корейцев и избил его, за что был осуждён. А. С. Кодаш обращалась к судье за помощью, но та ответила ей:

«<…> я ничего не могу сделать, чтоб его не судили, ничего не могу сделать, потому что если б он побил русского, а то он побил с нации человека, не русского. Я не имею права» [ЮЭЭ 2009].

Ивана Кодаша приговорили к двум годам колонии в Петропавловске-Камчатском, и за ним поехала его жена, уже будучи беременной дочерью:

А что ж я буду одна делать на Курилах, острова, мне страшно, есть там наши люди: ростовские, краснодарские – но это ж не то, это ж всё чужие люди [ЮЭЭ 2009].

В Петропавловске-Камчатском Александра Сергеевна тоже устроилась работать продавцом сначала в буфет бани, а затем на пищекомбинат, где и проработала до освобождения мужа. За дочкой за небольшую плату ухаживала бабушка, у которой А. С. Кодаш снимала комнату.

Когда Иван Кодаш освободился, семья поехала обратно в Краснодарский край:

И денег заработала на билет и на харчи. Мы (А. С. Кодаш с дочкой – М. А., А. Т.) взяли до места билет, ему до Краснодара, потому что пил, я вот говорю: «От Краснодара будешь пеший идти» [ЮЭЭ 2009].

Уже на родине спустя несколько лет Александра Сергеевна развелась с мужем и одна воспитывала дочь и сына.

В 1960–1970-е гг. А. С. Кодаш работала за небольшую зарплату сторожем в техникуме Ейска, поскольку за работу полагалось бесплатное жильё. В ведении Александры Сергеевны были ключи от всех грузовых машин. Часто к ней обращались шофёры с просьбой дать машину на ночь, чтобы поехать «по шабашке» [ЮЭЭ 2009], за это привозили ей мешки с кукурузой, зерном или комбикормом. А. С. Кодаш начала вести подсобное хозяйство: разводила уток и кур, что очень помогало семье прожить.

В целом брежневские времена А. С. Кодаш считает самыми хорошими:

Вот хорошо было, очень хорошо. Царство небесное ему<…> Вот при нем хорошо мы пожили [ЮЭЭ 2009].

Интересно отметить, что многие бывшие колхозники в интервью часто вспоминают времена «застоя» как самые стабильные и хорошие в их жизни и жизни колхозов и совхозов, а среди городских жителей это восприятие абсолютно противоположно. Перестройку же наша героиня оценивает как крайне тяжёлое время для себя:

Да перестройка, мне кажется, такая была, как и коллективизация. Он много наделал, Горбачев, плохого [ЮЭЭ 2009].

И в этих оценках Александра Сергеевна вовсе не одинока. Многие сельские жители обвиняют в экономическом крахе совхозов и всего сельского хозяйства непосредственно президента СССР. По выходе на пенсию Александре Сергеевне дали однокомнатную квартиру в Ейске, в которой она до сих пор и проживает.

Насыщенная событиями и перипетиями жизнь нашей информантки позволила проследить практически все основные вехи в истории советского государства: коллективизацию, голод 1930-х годов, эпоху «великих строек», периоды «застоя» и перестройки. Такая автобиография затрагивает и вопросы повседневной жизни советского обывателя.

Интересно отметить несколько историко-этнографических проблем, которые проступают в этом дневнике. Во-первых, это отсутствие резкой границы между «крестьянским» и «рабочим» мирами. Отец героини легко перешел из казачьей станицы в небольшой городок у железнодорожной станции и нашел там работу, а сама Александра Сергеевна и ее мать торговали на станции «чуреками». После замужества А. С. Кодаш перебирается на Курильские острова, затем в Петропавловск-Камчатский, а затем вновь возвращается в Краснодарский край, но в город – в Ейск. Примечательно, что работа сторожем в техникуме делало ее своеобразной «сельскохозяйственной горожанкой» или «городской крестьянкой». Феномен постоянной, можно даже сказать «маятниковой», смены принадлежности к социальному классу был широко распространен среди рабочих отходников и крестьян в России в начале XX века [Туторский 2005].

Во-вторых, в качестве наиболее значимых вех в истории СССР называются коллективизация и перестройка. Очевидно, что в этот ряд необходимо добавить Отечественную войну, однако, не для казачьих фамилий военное время было именно войной. Сама А.С. Кодаш эту тему старательно обходит. Очень интересны и похожи на широко распространенные стереотипы оценки правителей. Л. И. Брежнев выступает как разумный правитель и руководитель государства: «при нем пожили». М. С. Горбачев, напротив, осуждается, оценивается как непрофессиональный государственный деятель, «много наделал плохого». Эти оценки прямо противоположны оценкам перестройки и застоя, характерным для авторов, работающих с городской культурой.

Несомненно, судьба Александры Сергеевны Кодаш – уникальный пример. Далеко не каждый советский гражданин мог похвастаться такой богатой жизненной историей. Однако в этой уникальности видны и общие черты судеб многих советских граждан. Судьба героини была полна трудностей и жизненных трагедий, ведь она оказалась в водовороте исторически значимых событий. Возможно, именно это подтолкнуло А. С. Кодаш записать свою историю – сама она не может ответить на этот вопрос. Подобные записи – редкий и очень ценный источник по этнологии повседневности, заслуживающий подробного изучения как отдельный феномен.

Литература:

Александров 1984 – Александров В. А. Обычное право крепостной деревни России. XVIII – начало XIX в. М.: «Наука», 1984.

Байбурин, Топорков 1990 – Байбурин А. К., Топорков А. Л. У истоков этикета. Этнографические очерки. Л., 1990.

Бгажноков 1983 – Бгажноков Б. Х. Очерки этнографии общения адыгов. Нальчик, 1983.

Вальденфельс 1991 – Вальденфельс Б. Повседневность как плавильный тигль рациональности / Социо-Логос. М., 1991.

Закон 2000 – Степной закон. Обычное право казахов, киргизов и туркмен. Сост., комментарии, глоссарий А. А. Никишенкова. Под ред. Ю. И. Семенова. М.: Старый сад, 2000.

История 2011 – История от первого лица. Мир северной деревни начала XX века в письменных свидетельствах сельских жителей / сост. В. Н. Матонин. Архангельск-М., 2011.

Карлов 2016 – Карлов В. В. Нормативная практика и культура общения народов России и СНГ в трудах А. А. Никишенкова // А. А. Никишенков «Изобретая традицию» и создавая «воображаемое сообщество». М., 2016. С. 25–36.

Никишенков 1999 – Никишенков А. А. Традиционный этикет народов России. ХIХ – начало ХХ вв. Под ред. Ю. И. Семенова. М.: Старый сад, 1999.

Никишенков, Перстнева, Туторский 2010 – Никишенков А. А., Перстнева И. П., Туторский А. В. Проблемы этнографического изучения русского крестьянства (соционормативная культура). Учебно-методическое пособие / Под ред. А. А. Никишенкова. Москва: «Новый хронограф», 2010.

Отношения 1986 – Социально-экономические отношения и социо-нормативная культура / Отв. ред. А. И. Першиц и Д. Трайде. М.-Л., 1986.

Першиц 1979 – Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979. С. 210–240.

Право 1998 – Обычное право народов России. Библиографический указатель. 1890–1998. Сост. и автор вступительной статьи А. А. Никишенков. Под ред. Ю. И. Семенова. М.: Старый сад, 1998.

Туторский 2010 – Туторский А. В. Биографический метод сбора полевой информации // Полевая этнография – 2008. Международная научная конференция. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2010. С. 11–21.

Туторский 2005 – Туторский А. В. Социальная структура пролетариата Московской губернии конца XIX – начала XX вв. // Гуманитарная культура и этноидентификация: Труды молодых ученых. 2005. Т. 2. С. 37–52.

ЮЭЭ 2009 – Южнорусская этнографическая экспедиция кафедры этнологии МГУ им. М. В. Ломоносова 2009 г. Кодаш Александра Сергеевна, 1921 г.р., г. Ейск Краснодарского края.

Бахматова Марина Николаевна

Изучение проблем нациогенеза и национальной идентичности в Италии

Аннотация. В статье дается общий обзор проблем становления итальянской нации и их изучения. Выделяются основные проблемные узлы и факторы, способствовавшие или препятствовавшие на протяжении веков этому сложному процессу. Выявляются актуальные темы исследования итальянской идентичности, в том числе в ее негативной коннотации, а также вопрос о соотношении идентичности с нациогенезом и развитием модерного государства. Поднимается проблема континуитета между историческими моделями социума и дихотомией локального и универсального в итальянских идентификационных парадигмах.

Ключевые слова: идентичность, нациогенез, Италия, Венеция, Римская империя, Рисорджименто, кампанилизм, социальная мифология.

17 марта 2018 года исполнилось 157 лет образованию Итальянского королевства. Событие это прошло незамеченным для широкой итальянской публики, в отличие от того большого резонанса, который вызвал в интеллектуальных и общественных кругах 150-летний юбилей со дня провозглашения Виктора Эммануила II королем объединенной Италии. Подобные «круглые» даты обычно становятся поводом для переосмысления пройденного пути, подведения итогов предыдущих исследований и постановки новых проблем, отвечающих вызовам, стоящим перед обществом. Вот почему к данному событию оказались приурочены многочисленные исследования антропологического, историко-философского, лингвистического и политологического характера, призванные в который раз поднять животрепещущий вопрос: состоялась ли за 150 лет существования объединенного государства итальянская нация и насколько коррелируются между собой рождение модерного государства и нациогенез на почве Италии? Правды ради, надо сказать, что еще больший толчок всплеску интереса к данным проблемам вызвал кризис т. н. «первой республики» в начале 90-х гг. Постулаты, на которых зиждилась послевоенная Италия, оказались хлипкими опорками, смявшимися при первом напоре расследований по коррупционным делам, получившим название «чистые руки» и не оставившим камня на камне от таких политических гигантов как Христианско-демократическая и Социалистическая партии. Это отразилось и на уровне научной дискуссии, т. к. падение идеологических «сдерживателей» дало простор публикациям на ранее табуированные темы, значительно расширив круг вопросов, поднимаемых в рамках дискурса об идентичности, нациогенезе, национальном характере, социальной мифологии, о том, насколько политические структуры отражают социальные, экономические и культурные реалии страны и т. д.

Зримым знаком всплеска интереса к проблемам идентичности стала инаугурация специальной серии, насчитывающей уже полсотни монографий, болонского издательства «Il Mulino» «Итальянская идентичность» (“L’Identità italiana”). Данные работы охватывают широчайший спектр вопросов, которые включают в себя как теоретические штудии самого концепта итальянской идентичности во всей его многогранности [Galli della Loggia 2010], поиски культурных корней и реконструкцию культурных парадигм [Bettini 2016], роль городов-государств центральной и северной Италии в кристаллизации локальных идентичностей, – антагонистов процесса нациогенеза [Ascheri 2006], так и конкретные символы «итальянскости», такие как паста, Альпы, мама, море, исторические персонажи – символы своей эпохи – Муссолини, Джованни Джентиле, Джордано Бруно, спортсмены Коппи и Бартали и т. д.

В рамках данного дискурса поднимались вопросы соотношения идентичности национальной и итальянской, концепта «отечества» и патриотизма, национального характера и национального государства. Заметным явлением стала публикация монографии итало-американской исследовательницы Сильваны Патриарха «Итальянскость. Построение национального характера» [Patriarca 2010] или выход в свет труда Адриано Роккуччи «Построение национального государства в Италии» [Roccucci 2012]. Монография Мариуччи Сальвати поднимает вопрос о непростых отношениях между элитой («правителями») и гражданским обществом в исторической перспективе [Salvati 1997]. Большой интерес вызывают и исследования по отдельным аспектам культуры и их связи с идентичностью как, например, «Литература и национальная идентичность» Эцио Раймонди [Raimondi 2002].

Помимо научных трудов, представляющих объективный анализ разнообразных сторон процесса нациогенеза и его соотношения со становлением национального государства и государственной идеологии, большой интерес среди рядовых читателей вызвали работы публицистического и научно-популярного характера, посвященные социальным мифологемам, авто– и гетеростереотипам, многие из которых уже в самом названии обыгрывали то чувство скептицизма, которое, согласно ряду исследователей, свойственно большинству итальянцев и определяется как «отрицательная идентичность», понимаемая как отрицательная валентность аффективного компонента, – следствие трансформации национальной идентичности по типу гипоидентичности, проявляющейся как комплекс неполноценности в отношении собственной нации. Российская исследовательница Д. А. Шевлякова, изучавшая данный вопрос, в своей монографии «Доминанты национальной идентичности итальянцев», выделила три фактора, которые обусловили данную трансформацию: это неэффективность политической (административно-правовой) системы, недостатки экономической системы, незрелость гражданского общества [Шевлякова 2011].

Общепринятое представление об Италии как о стране «несложившейся нации», не завершившей процесс «делания» итальянцев (имеется в виду тезис д’Адзельо «fatta l’Italia, bisogna fare gli italiani»), ясно проступает из целого ряда исследований, посвященных базовым идентификационным факторам нациогенеза: языку и системе ценностей. Достаточно процитировать такие издания как «Лингвистическая история разъединенной Италии», пера виднейшего итальянского лингвиста Пьетро Трифоне [Trifone 2010] или «Разъединенная Италия», – интервью журналиста Микеле Каноника с известным итальянским дипломатом, бывшим послом в СССР, Серджо Романо и французским историком Марком Лазаром [Romano 2011]. Большой общественный резонанс вызвала книга Анджело Дель Бока «Итальянцы – славные люди?» [Del Boca 2008], развенчивающая основополагающий миф этой страны относительно морально-ценностных качеств итальянцев, который имеет важную компенсаторную функцию: мы неважные солдаты, политические неудачники, но нашим главным достоинством является доброе сердце. Чтобы оценить эффект, который произвела эта книга, достаточно сказать, что мне с немалым трудом удалось ее приобрести, т. к. некоторые книжные магазины принципиально отказывались ее заказывать. Немалый интерес публики привлекла книга видного итальянского политика, бывшего президента итальянской республики, Франческо Коссига под двусмысленным названием «Итальянцы всегда другие», где, пытаясь объяснить скептическое отношение своих сограждан к самим себе и ответить на извечный вопрос, какой же из мыслителей лучше воплощает их дух, – Макиавелли или Гвиччардини, – без тени сомнения утверждает: Гвиччардини [Cossiga 2007].

Надо сказать, что, в отличие от общепринятого определения нации как народа в форме государственного территориального сообщества [Тишков 2013: 74], среди итальянских специалистов считается довольно распространенным видение нации как народа (группы людей), имеющего общее происхождение, территорию, язык, историю и осознающего наличие этой общности вне зависимости от степени развития государственности. Такое понимание может быть объяснено как этимологически, так и исторически. Слово nātĭo, – onis означает группу лиц, связанных узами родства, происходящих от одного предка – род, на-род. В античности это определение противопоставлялось populus и civitas, считавшимся общностями гражданскими, а следовательно, относившимся к более высокоорганизованному и структурированному социуму, принадлежащему к более высокому, качественно иному, уровню социального развития. В средние века этот термин приобрел двоякое значение общности как муниципальной/территориальной, так и корпоративной/ сословной. Так, в средневековых хрониках нередко можно встретить определение Генуи и Венеции как наций. (Приписываемое Макиавелли авторство концепта нации в современном смысле этого слова, явно преувеличено, т. к. флорентийский автор употреблял его в соответствии с современной ему традицией). Только в новое время (по хронологии, принятой в России) концепт «нация» приобретает политическую коннотацию, связываясь напрямую, даже если и не всегда в однозначном виде, с идеей национального государства, которое выступает как антагонист многоэтничного образования имперского типа. Не вдаваясь в историю вопроса о развитии концепта нации, отмечу лишь некоторые положения, развиваемые современными итальянскими исследователями.

Ни у кого не вызывает сомнений тот факт, что позднее складывание национального государства в Италии было обусловлено разделением полуострова на три гетеротипные политические зоны: юг развивался в рамках франко-испанской модели, центр законсервировал систему вассально-ленных отношений под скипетром папской власти, а север метался между центробежной и центростремительной тенденциями, в итоге чего победила первая. Вот почему дискурс о складывании модерного государства может касаться, прежде всего, севера Италии. По мнению итальянских ученых, северо-итальянские территориальные государства представляли собой самую настоящую лабораторию по конструированию моделей государственного строительства. Это не отрицает успешности образования национального государства, а придает ему особую специфику. Почему?

Красной нитью по всем работам проходит мысль об особом месте Италии в контексте европейских государств и об особых корнях итальянской идентичности [Bettini 2016]. Во многом это приписывается географическим, природным и историко-культурным условиям развития Апеннинского полуострова. Действительно, географическое положение Италии в самом сердце Средиземноморья делает эту страну переходным мостом, своего рода хордой, стягивающей эллипс средиземноморского региона. Разнообразие ландшафта и климатических зон, – побережье-горы-равнины, – придает чрезвычайное разнообразие типологии культурно-хозяйственных типов, создавая как зоны контакта и цивилизационного синтеза (побережье, острова), так и закрытые цивилизационные ниши, отличающиеся устойчивым континуитетом монокультурности (горные районы, например, Лукания). Древнеримская цивилизация зародилась на пересечении путей культурных доминант первого тысячелетия до н. э., как эндо-, так и гетерогенного происхождения (этруски, финикийцы, греки, индоевропейцы латины и т. д.) и впитала в себя традиции самых разнообразных культурно-исторических моделей, что обусловило ее многогранность и универсальность, – с закономерной фазой имперской экспансии, – вобравшей в себя территории происхождения народов, составивших этническую мозаику полуострова. В то же время, римлян неуемно тянул к себе genius loci их малой родины, nullus locus sine Genio, объяснял Servius Marius Honoratus, латинский грамматик IV века в своих комментариях к Энеиде [Bevilaqua 2010]. Вся история Италии развивается в амплитуде между универсальным и локальным. Недаром много веков спустя это выльется в такой специфический фактор итальянской идентичности как «кампанилизм», – символическую привязанность к родной колокольне, приходу, о чем в своей работе «Конец света» так проникновенно пишет выдающийся итальянский антрополог и философ Эрнесто де Мартино [Martino de 2002].

Колокольня – это символ локального и универсального. Твердо стоит на земле, является визуальным маркером данного места, воплощающим христианизированного гения, а вершиной устремляется в вечность, соединяя отдельные приходы в идеальную католическую вселенскую церковь. В связи с этим можно сравнить парадигму итальянской идентичности с двуликим Янусом. Наряду с привязанностью к родным корням и «малой родине», (итальянцы ощущают себя таковыми только в оппозиции к «неитальянцам») ей свойственна универсальность, которая в средние века оформилась в дихотомию гвельфов и гибеллинов, сторонников универсальной церкви или универсальной империи. В своей лекции «Итальянская и русская религиозно-философская лексика. Размышления историко-культурного и лингвистического характера», прочтенной в стенах исторического факультета МГУ 6 октября 2010 г., флорентийский ученый Марчелло Гардзанити говорил о том, что утеря империи стала незаживающей раной для Запада и понять западноевропейскую и итальянскую историю и культуру, не учитывая данного фактора, невозможно.

Целиком разделяю данную точку зрения. В связи с этим особенно ценным представляется обращение к историческому опыту итальянских морских республик, прежде всего Венеции и Генуи, часто остающихся на периферии дискурса о нациогенезе и национальной идентичности, – возможно как реакция на экзальтацию их имперской и колониальной роли в эпоху фашизма (думаю, здесь излишне говорить о том, что в Италии слово «империя» и «имперский» имеет негативную коннотацию). Однако многие черты формирующегося социума этих республик, являвшихся неотъемлемой частью геополитических реалий Средиземноморья и Причерноморья в средние века, были плодом рецепции и последующей переработки культурно-идеологических парадигм, позаимствованных из второго Рима, что можно определить как опосредованный континуитет или возвращение на итальянскую почву традиций, утраченных в ходе глубочайшего системного кризиса западной части Римской империи второй половины первого тысячелетия н. э. [Бахматова 2015]. Особенно это касается Венеции, примерявшей на себя после Четвертого крестового похода роль адриатического Константинополя, о чем свидетельствуют и вывезенные из поверженной византийской столицы порфирные фигуры тетрархов, навечно вмурованные в угол южного фасада собора Св. Марка. Крепкие объятия тетрархов как бы символизируют намерение принять цивилизационную эстафету, потребность в создании собственных мифологем, корни которых уходят в общеевропейское имперское прошлое. Недаром Доналд Никол поэтически сравнивал Венецию с подсолнухом, прочно укоренившимся на латинском Западе, но постоянно обращенном к лучам, исходящим с греческого Востока [Nicol 1989: 5], а Роберто Лопец отмечал, что Венеция всегда была внимательным наблюдателем всего того, что происходило по ту сторону Адриатики, изучая, перенимая и перерабатывая многовековый опыт Византийской империи [Lopez 1970: 36]. Не случайно эта преемственность получила в современной историографии определение «венецианского византинизма» [Pertusi 1964: 121]. Пример Венеции является тем более показательным, что ей удалось сохранить свою политическую независимость вплоть до 12 мая 1797 г., когда дож и Большой совет отреклись от власти под давлением называвшего себя «вторым Аттилой» Наполеона Бонапарта.

В течение многих веков «Италия» была лишь культурно-идеологическим конструктом, идеологемой, жившей в умах интеллектуальной элиты и нуждавшейся в постоянной культурной подпитке.

В эпоху Рисорджименто эта идея начинает принимать конкретные очертания, став важным геополитическим проектом, за реализацию которого начинается острая идеологическая борьба. При отсутствии объективных социально-экономических и политических предпосылок для объединения страны, акцент делается на культурные и религиозные скрепы, к которым относятся литературный язык и религия. У неогвельфа Винченцо Джоберти появляется и важный третий элемент биологического характера, это общая кровь, объединяющая весь итальянский на-род, несмотря на его внешнюю разъединенность (излишне говорить о том, к каким трагическим последствиям в XX в. привело увлечение подобного рода аргументами). Таким образом, отцам-основателям объединенной Италии собственный народ видится как группа людей, связанных общностью рождения, языка и религии, но не имеющая государственно-политического оформления. После достижения политической цели, – объединения страны в 1861–1870 гг., – создание итальянской нации превращается в большой проект, за реализацию которого предстоит серьезная борьба (“fare gli italiani”) с Римско-католической церковью, увидевшей в приходе к власти династии Савойя смертельную угрозу своему влиянию на итальянскую паству. В течение десятилетий итальянцы были вынуждены жить в ситуации идеологической раздвоенности, которая, безусловно, не способствовала процессу сплочения нации. Но это же породило и неожиданный результат: на итальянской почве на рубеже XX века сформировался итальянский католицизм, ставший одним из краеугольных факторов национального самосознания. В условиях несформировавшегося чувства общенациональной принадлежности общим знаменателем для итальянцев является их принадлежность конфессиональная. О влиянии конфессионального фактора на итальянскую идентичность я писала в книге «Между Москвой и Вероной» [Bakhmatova 2016].

В связи с этим возникает вопрос: является ли нация, и связанная с ней, – во всей семантической многогранности данного концепта, – национальная идентичность, продуктом всего диахронического процесса культурно-исторического развития итальянцев, или ее становление нужно рассматривать в синхронической связи с развитием территориального государства-нации? Эрнесто Галли делла Лоджа разводит понятия национальной и итальянской идентичности. По его мнению, при наличии сильной итальянской идентичности, национальная идентичность выражена очень слабо, т. к. она связана с запоздалым и слабым развитием национального государства. По этой причине ученый увязывает идею нации с идеей отечества (patria), «смерть» которого наступила для Италии 8 сентября 1943 г. Именно в этот день, по его мнению, пришел конец не только идее национального государства, но и ее реальному воплощению. Италия, которая хотела стать великой державой и с которой считались в Европе, потерпела крах, а вместе с ней разрушилась и ее национальная идентичность. С падением савойской монархии разрушилась и идея преданности нации правящей династии. Само по себе использование концепта «отечество», наряду с «нацией» весьма симптоматично. Ведь исторически сложилось так, что благие намерения по созданию итальянской нации и «деланию итальянцев» привели к огромному оттоку населения из Италии, своего рода «первородному греху» новорожденного государства, – приостановившемуся только в межвоенный период, и возобновившемуся после 1945 г. Во многом фашистский проект, направленный на конструирование, моделирование культурно-национальной идентичности [Белоусов 2000] провалился. С приходом «первой» республики произошла политизация как государства, так и идеи преданности своей нации при одновременном усилении влияния на политико-идеологические процессы Римско-католический церкви и наднациональных идеологических и геополитических факторов. Это сопровождалось кардинальным пересмотром идентификационных парадигм и кризисом системы моральных ценностей и ориентиров, вызвало небывалый всплеск конфликтности в обществе, переросший в некоторых регионах в самую настоящую гражданскую войну. В стремлении погасить противоречия и переформатировать культурные и социально-политические паттерны произошло табуирование ряда тем (гражданская война 1943–1945 гг. в Италии, репрессии левых и правых, «патриотизм», «национализм»). При этом мало было сделано для создания коллективной памяти и врачевания той коллективной травмы, которую нанесли неокрепшей нации коллизии «короткого» двадцатого века (Hobsbawm 1995). Проблемы изучения нациогенеза и национальной идентичности еще далеки от своего разрешения, потому что далек от завершения процесс складывания самой итальянской нации.

Литература:

Бахматова 2015 – Бахматова М. Н. У истоков формирования итальянской идентичности: Генуя, Венеция и Византия в XIII в. // Итальянская идентичность: единство в многообразии. Проблемы итальянистики. М., 2015. С. 9–27.

Белоусов 2000 – Белоусов Л. С. Режим Муссолини и массы. М.: изд-во МГУ, 2000.

Тишков 2013 – Тишков В. А., Шабаев Ю. П. Этнополитология. Политические функции этничности. М.: изд-во МГУ, 2013.

Шевлякова 2011 – Шевлякова Д. А. Доминанты национальной идентичности итальянцев. М.: изд-во Книжный дом Университет, 2011.

Ascheri 2006 – Ascheri M. Le città-Stato, il Mulino: Bologna 2006.

Bakhmatova 2016 – Bakhmatova M. Tra Mosca e Verona. Un dialogo controcorrente. Il Margine: Trento 2016.

Bettini 2016 – Bettini M. Radici. Tradizioni, identità, memoria, il Mulino: Bologna 2016.

Bevilaqua 2010 – Bevilaqua F. Genius loci. Il dio dei luoghi perduti, Rubbettino: Soveria Mannelli 2010.

Cossiga 2007 – Cossiga F. Italiani sono sempre gli altri. Controstoria d’Italia da Cavour a Berlusconi.

Del Boca 2008 – Del Boca F. Italiani, brava gente? Neri Pozza: Vicenza 2008.

Galli Della Loggia 2010 – Galli Della Loggia E. L’Identità italiana, il Mulino: Bologna 2010.

Hobsbawm 1995 – Hobsbawm E. J. Il Secolo breve, 1914–1991: l’era dei grandi cataclismi, traduzione di Brunello Lotti, Rizzoli: Milano 1995.

Lopez 1970 – Lopez R. S. Venise et Gênes: deux style, une réussite // Diogène, 71 (1970), pp. 39–47.

Martino de 2002 – Martino de E. La fine del mondo. Contributo all’analisi delle apocalissi culturali, Einaudi: Torino 2002.

Nicol 1989 – Nicol D. M. Byzantium and Venice: a study in diplomatic and cultural relations. University Press: Cambridge 1988 (1989).

Patriarca 2010 – Patriarca S. Italianità. La costruzione del carattere nazionale, Laterza: Bari 2010.

Pertusi 1964 – Pertusi A. Bisanzio e l’irradiazione della sua civiltà in Occidente nell’alto Medioevo // Centri di irradiazione della civiltà nell’alto Medioevo. Spoleto, 1964. N. 11. P. 121–124.

Raimondi 2002 – Raimondi E. Letteratura e identità nazionale, Mondadori 2002.

Roccucci 2012 – Roccucci A. La costruzione dello Stato-nazione in Italia / a cura di Adriano Roccucci, Viella: Roma 2012.

Romano 2011 – Romano S., et al. L’Italia disunita, Longanesi: Milano 2011.

Salvati 1997 – Salvati M. Cittadini e governanti. La leadership nella storia dell’Italia contemporanea, Laterza: Bari 1997.

Trifone 2010 – Trifone P. Storia linguistica dell’Italia disunita, il Mulino: Bologna 2010.

Губогло Михаил Николаевич

Нравственные основы социального самочувствия (из опыта этносоциологического обследования В Гагаузии в 2006 году)

Светлой памяти моего учителя, профессора Геннадия Евгеньевича Маркова, первому советскому этнографу, вырвавшему гагаузский народ из исторического небытия

ПОСВЯЩАЕТСЯ Аннотация. Авторский подход разработан в жанре антропологического исследования. «Социальное самочувствие» по самооценке опрашиваемого определяется как ресурс идентичностей. В известной мере концепция корреспондирует с идеями категоризации «советскости» и советского образа жизни, в изучение которых влиятельный, весомый вклад внёс выдающийся советский и российский этнограф, археолог, социальный антрополог, мой учитель, профессор Геннадий Евгеньевич Марков.

Ключевые слова: Г. Е. Марков, этносоциология, гагаузы, идентичность, социальное самочувствие.

Бесценный вклад профессора Г. Е Маркова в гуманитарное знание определяется его открытием «кочевого способа производства», в основу которого им положена концепция номадизма, как горизонтального кочевания. Стержнем этой концепции служит новаторская идея, кардинально отличающаяся от канонических, в том числе марксистских теорий о способах производства и соответствующих производительных силах.

Принципиальное ядро, корень открытия состоит в сочетании в кочевническом обществе частной собственности на скот и коллективной на пастбища как своеобразной синкретической основы производительных сил и производственных отношений.

Обширная эрудиция, глубина мысли и мастерство литературного стиля, наряду с систематическим освоением огромной отечественной и зарубежной литературы, позволили профессору Г. Е. Маркову вместе со своими учениками приумножить источниковую базу в изучении «кочевого мира» оригинальными полевыми материалами, собранными среди тюркских народов Западной Сибири и Алтая, Туркмении и Узбекистана. Так, например, во время экспедиции в 1962 г. к западносибирским татарам в их этногенезе были впервые обнаружены субстратные (от позднелатинского substratum – основа) финноугорские и адстратные тюркские элементы. В одной и той же татарской деревне Тобольского района, Тюменской области по программе, разработанной моим учителем, руководителем Западносибирской этнографической экспедиции кафедры этнографии МГУ, я заносил в полевой дневник этнографические данные, в том числе фамилии, имена и отчества местного населения, считающего себя на одной улице татарской деревни ясачными, на другой – юмашлы. Удалось установить, что в первом случае мы встретились с потомками местного финноугорского населения, предки которых в своё время, не позднее XIII века, были обложены ясаком, во втором – юмашлы, жители вели родословную от пришлого тюркоязычного населения, частично осевшего здесь, поработившего местное оседлое население и давшего ему тюркский язык. Первые получили микроэтноним по причине уплаты их предками ясака, вторые числились служивыми с кочевых времён, когда в своём движении на запад кочевники Азии завоёвывали земли, населённые племенами финно-угорского происхождения.

В книге Г. Е. Маркова «Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации» [Марков 1976] нашли отражение важнейшие страницы кочевой цивилизации от возникновения до упадка, мирные условия жизнедеятельности и оригинальные толкования войн, которые кочевники вели с оседлыми народами. В историографии номадизма, как одного из наиболее продвинутых направлений отечественного востоковедения и тюркологии, по достоинству оценён вклад Г. Е. Маркова в кочевниковедение в одном типологическом ряду с классическим научным наследием академиков В. В. Бартольда и В. А. Гордлевского. Сегодняшнему читателю хорошо видны, во-первых, исходные импульсы освоения кочевничества как мощного цивилизационного движения, эмоционально изложенного в свое время академиком Н. П. Дубининым в его книге «Вечное движение» (1975), во-вторых, как творчество Г. Е. Маркова стало катализатором возникновения нового научного направления, предтечей которого по праву можно считать монографию выпускника кафедры этнологии (бывшей кафедры этнографии) МГУ, члена-корреспондента РАН А. В. Головнёва «Антропология движения. Древности Северной Азии» [Головнёв 2009]. Такова связь времён и преемственность научной традиции.

Наряду с влиятельными трудами и учебными пособиями по истории хозяйства и материальной культуры в первобытном и раннеклассовом обществе, этнической истории северных туркмен, этнокультурным характеристикам народов Юго-Восточной Азии, Г. Е. Марковым написаны фундаментальные труды в области немецкой этнографической науки. В российском научном сообществе и в Германии хорошо известен его двухтомный фолиант «Очерки истории немецкой науки о народах» (часть I. Немецкая этнология, М., 1993; часть II. Немецкое народоведение, М., 1993).

Возглавленная Г. Е. Марковым первая советская этнографическая экспедиция в Гагаузии в 1950 г., изданные по её итогам материалы и подготовленные ученики вывели этот православный тюркоязычный народ из исторического небытия и стали, по сути, научной предтечей возникновения и развития современного гагаузоведения [Марков 1953]. Своеобразным итогом разработки этого направления стало издание двухтомного труда «Гагаузы в мире и мир гагаузов» [Губогло 2012]. Двухтомник общим объёмом почти в 2 тыс. страниц вместе с иллюстрациями был подготовлен и вручался делегатам III Всемирного конгресса гагаузов в 2012 году.

Более того, участник экспедиции 1950 г., в то время аспирант Института этнографии АН СССР – В.С. Зеленчук, стал основателем молдавской советской этнографической науки, считая себя продолжателем дела Г. Е. Маркова в исследовании истории и ментальности гагаузов.

Исключительно важную роль в понятийно-терминологической категоризации и в исследовании советского образа жизни сыграла серия статей Г. Е. Маркова о месте этой проблематики в предметной области советской этнографии [Марков 1975, 1976а, 1976б, 1977].

Можно сказать, что современное постижение феномена «советскости» с лёгкой руки Г. Е. Маркова вполне согласуется с идеей Маркса и Энгельса, высказанной в «Немецкой идеологии» в связи с истолкованием понятия «образ жизни». В предложенной ими формуле образ жизни – это определённый способ деятельности данных индивидов, определённый вид их деятельности [Маркс и Энгельс 1955: 19].

Включение этничности в смысловое поле концепта «советскости» открыло перспективы для понимания роли конструирования советского народа, как основы российской нации постсоветского времени, а также для понимания взаимосвязи конструктивизма и примордиализма. Такой подход вполне корреспондирует с научной позицией и взглядами Г. Е. Маркова, которого трудно однозначно отнести к радикальным сторонникам того, или иного направления.

К исследованию проблем «социального самочувствия» сотрудники Центра по изучению межэтнических отношений ИЭА РАН приступили практически с середины первого постсоветского десятилетия. Первоначально это была серия совместных российско-американских проектов, частично отражённая в трёхтомном издании ЦИМО, а также в трудах Джерри Хаффа, Дэвида Лейтина, других американских коллег, а также в публикациях российских учёных из академических центров и университетов ряда субъектов Российской Федерации.

1. Избранные индикаторы социального самочувствия

Генеральная гипотеза концепта «социальное самочувствие» состояла в понимании триады человеческого развития – умения (профессиональной квалификации), образованности (уровня образования) и деликатности (нравственности). Операционализация концепта исходила из его понимания как эмоционально-ценностной формы сознания личности, проявляющейся при самооценке человеком присущих ему качеств, чувств и ощущений. Совокупная характеристика «социального самочувствия» репрезентировалась серией разнородных концептов, в той или иной мере связанных с нравственной позицией, материальными и моральными устоями человека.

Базовые этнические нормы и принципы относительно устойчивы и вместе с тем изменчивы, без чего не было бы развития человека и самой этнической системы.

С учётом наработанного опыта, полученных данных и обобщений, сделанных российскими учёными и американскими коллегами, в 2006 году было проведено новое обследование социального самочувствия населения Гагаузии по исследовательскому проекту «Электрокардиограмма (ЭКГ) выживания. Этнорегиональный опыт» (автор программы и руководитель исследования М. Н. Губогло).

И поскольку в литературе на рубеже первого и второго постсоветских десятилетий не было предложено синтетического показателя социального самочувствия, постольку в наш проект была включена серия концептов, по которым можно было бы судить об уровне социальной адаптации населения Гагаузии к социально-экономическим и этнополитическим трансформациям. С помощью этих компонентов предполагалось выявить осознание жизненного успеха, опасностей и рисков для удовлетворительного жизнеобеспечения в сферах экономики, культуры и законности.

Исследование социального самочувствия на примере Гагаузии, во-первых, как одной из точек турбулентного состояния политической ситуации Республики Молдова, во-вторых, как русскоязычного анклава, ориентированного на Русский мир и Таможенный Союз, представляется чрезвычайно важным и актуальным, так как от его состояния и уровня в немалой степени зависит судьба суверенитета молдавской государственности и стратегия решения геополитических интересов Российской Федерации.

Поставленная цель решается посредством включения в программу и инструментарий семнадцати концептов в качестве переменных. Не отвлекаясь на детальное освещение сущности каждой из них, ограничимся рассмотрением их иерархического местоположения в структуре социального самочувствия. Перед тем как приступить к анализу полученных результатов по итогам опроса взрослого населения Гагаузии по репрезентативной выборке (n = 1088 человек), представим очень коротко каждую из переменных.

Концепт профессионал (работа): в арсенале потребностей человека самое важное значение имеет обеспечение жизнедеятельности. Каждый взрослый человек воспринимает необходимость обеспечивать своё существование как ценность и как средство продолжения жизни.

Концепт семья, как ментальная единица представляет собой важный показатель культуры человека и культуры народа, традиционной культуры, уклада жизни и транслятора нравственных и этических ценностей, например, воспитания уважительного отношения к старшим, к женщине как хранительнице домашнего очага, воспитание и обучение детей, подготовка к адаптации к коллизиям взрослой жизни.

Концепт образование представляет собой показатель документально подкреплённого систематизированного научного знания, необходимого для обеспечения карьеры с целью жизнеобеспечения. Рождение нового научного направления – этносоциологии – во многом обязано высокой миссии образования и труда, игравших в советское время решающую роль в деле формирования менталитета советских людей и социально-профессиональной структуры советского общества и советских народов.

Концепт справедливость не имеет точных эквивалентов перевода на западноевропейские языки. В них справедливость трактуется и толкуется скорее, как законность, честность, правдивость. В русской и гагаузской ментальности и языковой культуре справедливость воспринимается не только рационально, но эмоционально, например, как любовь к справедливости или как страсть справедливости. Слово и соответственно концепт справедливость в гагаузском языке одновременно означает и правдивость, и справедливость, и чаще всего корреспондирует с концептом адамлык – человечность.

Концепт совесть играет полифункциональную роль и трактуется как нравственная чувствительность, как внутреннее осознание добра и зла, как арбитр тех или иных постулатов, как ощущение ответственности за свои мысли, слова и деятельность.

Здоровье как ценность и как базовый, антропологически значимый концепт, представлено во многих культурах народов мира.

Оно занимает второе место в ментальности и в устном народном поэтическом творчестве русского народа, уступая ценностям семьи, но возвышаясь над материальными благами. Здоровье как ценность и средство выживания – понятие бесценное, его невозможно купить.

Концепт любовь, как до сих пор неопознанное явление, имеет широчайший спектр определений, наиболее существенными из которых представляются те, в которых любовь выступает как индивидуализированное, крайне сложное явление, окрашенное букетом эмоций, физическим влечением, бескорыстной заботой о любимом человеке и проявлением уважения к объекту любви, а также имеющее специфические особенности в разных национальных культурах.

Концепт обеспеченность в русской ментальности чаще всего обозначается через понятие богатство и нередко сопровождается негативными комментариями.

Концепт конформизм с негативной семантикой – соблазн, тактика и стратегия формирования и функционирования идентичности (идентичностей) в сложно структурированном обществе с целью приспособления к исповеданию нравственных норм данного социума ради достижения успеха или получения материальных и духовных благ. В условиях советской действительности – трагедия для людей творческих профессий, совершающих над собой акт ритуального самоубийства.

Концепт патриот страны: это нравственный принцип того, кто любит своё отечество, готов на жертвы во имя интересов родины, ставит интересы своей страны выше всего остального. По словам Президента России В. В. Путина «национальная идея России – это патриотизм».

Концепт патриот своего народа: этнический патриотизм – это нравственный принцип, гордость за свой народ, любовь к культуре и языку своего народа, желание процветания своему народу, уважение к героическому историческому прошлому, стремление служить его интересам, эмоциональное переживание своей принадлежности к своему народу, его языку и традициям, осознание долга перед ним.

В концепте дружба содержится нравственная позиция человека, согласно которой дружба основана на духовной близости и взаимной сердечной привязанности, благодаря которой человек последовательно проявляет себя добродетельно, доверительно, справедливо. В христианском контексте базовым концептообразующим семантическим признаком дружбы является любовь к ближнему.

В концепте религиозность отражено индивидуальное или групповое социальное качество, проявляющееся в вере и поклонении священному или сверхъестественному на уровне сознания, поведения и отношений как в религиозной, так и в нерелигиозной сферах. Религиозность включает в себя с одной стороны особенности личностного восприятия религиозных ценностей, норм морали и базовой религиозной доктрины, а с другой стороны – поведенческий аспект религии (посещение мест проведения богослужений, соучастие в ритуальных действиях).

Концепт предприимчивость в современных условиях представляет деятельное свойство и важный фактор успешной адаптации к изменениям и готовность отвечать на вызовы глобализации. Она находит своё выражение в инициативности человека, деловой активности, способности к инициированию и реализации проекта, порой не без риска, приносящего материальный успех или эмоциональное удовлетворение. Некоторые авторы акцентируют внимание на том, что предприимчивость представляет собой каркас американского характера.

2. Нравственные основы социального самочувствия

Важную составную часть проекта «Электрокардиограмма (ЭКГ) выживания. Этнорегиональный опыт» (2006) составляла гипотеза о конструктивной роли морали и нравственности в процессах выживания в экстремальных условиях переходного периода общества из одного состояния в другое. В подобной ситуации, думается, действия человека должны оцениваться не столько с этической точки зрения «хорошо-плохо», сколько с точки зрения выживания. Основанием для радикализированной гипотезы применительно к Гагаузии послужило ослабление механизма нравственного регулирования, что в целом было обусловлено особенностями культуры «смутного десятилетия» после развала Советского Союза.

Начавшись в годы горбачёвской перестройки и продолженные командой младореформаторов в ельцинский период, социально-экономические трансформации привели к разрушению одних и укреплению других духовных устоев, моральных норм и принципов. Возникла противоречивая ситуация, послужившая основой для нравственного нигилизма, в котором этические принципы подверглись разрушению, а ориентиры личности сместились в сторону деградации. Обесценивание норм коллективизма под влиянием технократического мышления и гедонистических устремлений привели к тому, что некоторые нравственные ориентиры оказались на втором плане.

Кризисные явления в макросреде и начавшаяся разруха в микросреде привели к тому, что через полтора десятилетия обретённой свободы наивысшими ценностями и соответственно этическими нормами являлись семья (49.4 %) и ощущение себя человеком с чистой совестью (36.9 %).

Весьма весомыми и значимыми ценностями в первой половине второго постсоветского десятилетия, судя по итогам опроса, были любовь (любить и быть любимым) – 25.8 % и доверие (надёжный друг) – 24.8 % (табл. 1). На фоне алармистских настроений именно эти ценности составляли важную часть социального капитала и личности, и общества.

Курс на индивидуализацию с ее законами конкуренции и незримо действующим слоганом «человек человеку волк», семья, чистая совесть, доверие означали тихую гавань в бушующем море несправедливости, подозрительности, неуверенности в себе и в людях. Возрастание анонимности в повседневной жизни под влиянием урбанизации и информатизации привело к ослаблению социального контроля и осуждения безнравственного поведения, утрате авторитета института общественного мнения, хорошо известного в Гагаузии и в менталитете гагаузов как института «инсанмаанабулмасын» – «чтобы народ не осудил». Ожидаемая замена этого института правовым регулированием отношений между людьми, в том числе в сфере межэтнических отношений, успеха не имела.

В этих условиях люди прониклись осознанием того, что выживание во многом зависит от них самих. Во втором «эшелоне» этических норм по данным нашего исследования по самооценке граждан оказались приверженность справедливости (16.8 %), профессионализм и сопутствующий ему трудоголизм (16.7 %), свобода (14.7 %) и конформизм (13.1 %). Оказавшись без привычного идеологического маяка, без чёткой правительственной программы, как «без руля и без ветрил», человек терялся в самооценке, сохраняя при этом надежду на образование (9.3 %) как базовую опору в социально-профессиональной жизни, на природный дар и умение восстанавливать силы в ходе отдыха (8.3 %), на свои религиозные чувства (7.7 %), а также на здоровье и патриотическое отношение к стране и своему народу (табл. 1).

В нижней части обширной шкалы, заданной инструментарием этносоциологического опроса, оказалась такая важнейшая ценность как человек пользующийся авторитетом (5.8 %). Подобная самоубийственная оценка респондентами такого качества как обладание авторитетом, проистекала из растерянности перед кризисными явлениями в социально-экономической сфере и неустойчивой политической ситуацией. Если исходить из того, что всякая нравственная система начинается с оценки человеком окружающей действительности и самого себя в ней, то нетрудно экстраполировать самооценку человека, пользующегося авторитетом на общество, которое таким образом авторитетом не пользуется. Низкая моральная самооценка, уловленная нашим исследованием, свидетельствовала о том, что в 2006 году степень готовности к диалогу и согласованию интересов человека с интересами других людей находилась на крайне низком уровне.

За этой саморазрушительно-противоречивой оценкой себя и общества, когда для человека высшей ценностью выступают, с одной стороны, семья и жизнь с чистой совестью, а с другой – наименее значимой ценностью – человек, пользующийся авторитетом и патриот своего народа, кроются различные вариации оценок этических норм и ценностей среди городского и сельского населения, мужчин и женщин, среди лиц разного возраста и разного образования. Так, например, семья как базовая ценность, важнее на селе, чем в городе, среди мужчин, чем среди женщин; чистая совесть и религиозность значимее среди сельчан и среди женщин; профессионализм, предприимчивость, авторитет – среди горожан и мужчин (табл. 1).

Таблица 1

Представления о самом себе (в % по итогам опроса, n = 1088)

Выдающуюся роль в социогенезе гагаузов, как самостоятельного и самобытного народа, вступившего в XXI век со своей государственностью, хотя и с урезанными полномочиями (автономно-территориального образования – Гагаузия), сыграл образовательный фактор и форсированное формирование корпуса специалистов высшей квалификации, политиков, лиц творческих профессий (поэтов, писателей, учёных, музыкантов), имеющих среднее специальное и высшее образование.

Напомню, что на протяжении всего послевоенного периода гагаузы отставали от представителей всех национальностей Молдавии по числу лиц, имеющих высшее образование в расчёте на каждые 1000 человек данной национальности в возрасте 10 лет и старше, в том числе в 4 раза от молдаван, в 16 раз от украинцев и в 46 раз от русских.

Однако за три десятилетия (1959–1989 гг.) доля гагаузов, получивших высшее образование, возросла в 32 раза, в то время как среди молдаван – в 13.5 раза, русских – в 3.5 раза. Эти данные свидетельствуют о том, что формирование корпуса лиц гагаузской национальности с высшим образованием происходило более ускоренными темпами, чем среди всех остальных национальностей Молдавской Республики (табл. 2).

Таблица 2

Рост уровня образования населения Молдавской ССР за 30 лет (1959–1989 гг.) по данным переписей населения СССР [Губогло 2006: 328]

В результате каждое десятилетие разрыв между гагаузами и представителями титульной национальности по данному показателю последовательно сокращался с 4.0 раз в 1959 году до 3.7 раз в 1970 году, с 2.1. раз в 1979 году и до 1.7 раз в 1989 году. Хотя накануне развала СССР гагаузы, как и три десятилетия тому назад, занимали последнее место по удельному весу лиц, имеющих высшее образование, динамика выглядела обнадёживающей. Отставание во многом определялось их слабой урбанизированностью, преобладанием сельского населения, оттоком специалистов высшей квалификации в межвоенный период в Румынию, Турцию, Венгрию и другие европейские страны.

Трудно переоценить гуманистическую роль образования в истории и культуре гагаузов. В арсенале ряда исследовательских проектов, реализованных ЦИМО ИЭА РАН в советские времена и в первые постсоветские десятилетия, неоднократно ставился программный вопрос о представлениях человека о себе и других, об условиях и факторах, определяющих личностную индивидуальность. Острая потребность докопаться до корней этнической истории, отражающей объективные и субъективные характеристики «взросления» духа народа, перенеслась со временем в познание «души» человека. Разработка методических основ и методического инструментария по изучению идентичности привела к мысли о более глубоком исследовании «души» человека и в первую очередь нравственных основ его реального и воображаемого бытия.

На долю концепта идентичности выпала малоисследованная в этнологии и антропологии миссия «концептуального синтеза всего комплекса оснований социальной деятельности – ценностных, определяемых духовными ориентирами и нравственными установками человека, эмоциональных, заданных его психическим складом, и рационально мотивированными интересами и потребностями, соединить индивидуальный и коллективный срезы социального опыта, зафиксировать состояние и одновременно оградить динамику представлений человека о своём месте в мире и о своём “я”» [Семененко 2017: 21].

В обширном, стремительно разрастающемся научном дискурсе, основанном на прикладных, в том числе полевых этносоциологических исследованиях, мотивации и последствия сохранения исконных и вновь приобретенных самоопределений, форм и механизмов их проявления, ответов и влияний на вызовы социальной реальности, достаточно хорошо изучены и сделаны весомые выводы о роли социально-экономических, идеологических, этнокультурных факторов в формировании этнической, гражданской, гендерной, региональной, религиозной, имущественной и других идентичностей.

Преувеличенное внимание, как правило, уделяется религиозному фактору, якобы выступающему, согласно заблуждениям некоторых исследователей, едва ли не «стержнем этнической идентификации гагаузского народа».

В основе этого заблуждения лежат, во-первых, преувеличение роли церкви и некоторых священнослужителей в духовном воспитании народа и в окультуривании народного менталитета, во-вторых, завышенная оценка уровня знаний народными массами основных догматов религиозного учения, в-третьих, недостаточная источниковая база (дорогостоящая по нынешним временам) религиозности населения и, в-четвёртых, слабая изученность и, как следствие, недооценка роли образования.

Среди жителей Гагаузии религиозность у горожан занимала последнее место (5.2 %) среди 17 номинантов по социологической шкале, у сельчан (9.2 %) – 9 место, среди мужчин (5.5 %) и женщин (10.0 %) (табл. 1).

В соответствии с одной из гипотез этносоциологического проекта 2006 года ставилась задача выявить степень влияния религиозности и уровня образования на становление и состояние социального самочувствия человека путём сопоставительного измерения «нагрузки» ряда его идентичностей. Цена и соответственно «вес» высшего образования по сравнению с начальным и незаконченным средним образованием оказалась выше в признании гагаузами себя профессионалами в своём деле (20.7 и 10.8 %), предприимчивыми и энергичными (15.9 и 5.7 %), образованными и духовно богатыми (17.8 и 3.8 %), относительно материально обеспеченными (8.0 и 3.8 %).

И, напротив, среди малограмотных и малообразованных слоёв населения более значимыми в социальном самочувствии, чем среди лиц с высшим образованием, оказались конформизм – такой как все (22.3 и 7.2 %), религиозность – глубоко религиозный (15.3 и 3.2 %) (табл. 3).

Таблица 3

Представления о самом себе среди лиц с различным уровнем образования (в % по итогам опроса 2006, n = 1088)

Едва ли можно говорить о религии как «стержне гагаузской идентичности» в ситуации, когда, обретя свободу, быстро отрекшись от советской идеологии, лишь без малого треть населения Гагаузии (29.6 %) в 2006 году считала себя полнокровными православными, верующими и соблюдающими религиозные обряды, в то время как почти каждый второй (48.5 %) номинировал себя усечённым верующим, т. е. верующим, но не соблюдающим религиозные обряды (табл. 4).

При этом удельный вес полнокровно верующих гагаузов (31.7 %) более чем в два раза превышал типологически сходную группу русского населения Гагаузии (14.4 %). Доля колеблющихся в оценке степени своей религиозности, составляла среди гагаузов 8.4 %, а ещё 8.2 % показали в ответах на вопрос анкеты, что они неверующие или атеисты.

Эти данные говорят о том, что за период между 1973 и 2006 гг. произошли гигантские сдвиги в масштабах религиозности гагаузов.

Таблица 4

Панорама виртуальной религиозности в Гагаузии в начале XXI века (в % по итогам опроса, n = 1088)

За три с лишним десятилетия гагаузы распростились с атеистическими убеждениями, но не стали ортодоксально верующими. В 2006 году лишь каждый десятый гагауз раз в неделю посещал церковь (10.8 %), т. е. более, чем в два раза чаще, чем русские и представители других национальностей Гагаузии. «По зову души» и только по большим праздникам в течение всего 2005 года церковь посещали соответственно 29.7 и 29.4 % якобы «верующих» гагаузов. С незначительными отклонениями такой же уровень «прилежности» религиозных чувств манифестировали проживающие в Гагаузии русские, болгары и представители других национальностей (табл. 5).

Не владея догматикой православной религии, быстро избавившись от навязанного в годы советской власти атеизма, гагаузы в своей религиозности больше всего манифестировали ритуальную сторону дела, особенно обычаи и обряды, связанные с сохранением традиционной культуры.

Таблица 5

Панорама реальной религиозности в Гагаузии в начале XXI века (в % по итогам опроса, n = 1088)[111]

Таблица 6

Представления о желательности заключения брака по религиозному обряду (в % по итогам опроса, n = 1088)[112]

Едва ли не каждые четверо из пяти гагаузов (71.2 %) в 2006 году хотели, чтобы в прошлом, настоящем и будущем их брак обязательно был заключён по религиозному обряду, среди русских и болгар – гораздо реже, соответственно 51.2 и 67.8 % (см. табл. 6).

К сожалению, интереснейшие наблюдения А. К. Папцовой о ХХ веке, как «веке, положившем конец монолитности религиозной традиции гагаузов», остались за пределами внимания профессиональных этнографов, неутомимо пропагандирующих ключевую роль религиозности в этнической идентификации народа.

Более того, стоило бы внимательнее прислушаться к выводу А. К. Папцовой о том, что «рост религиозного плюрализма – многообразие религий – достаточно устойчивая мировая тенденция эволюции религиозности» [Папцова 2007: 500], что вполне согласуется с сохраняющими влияние идеями Уильяма Джеймса, высказанными ещё на заре ХХ века в книге, впервые переведённой на русский язык в 1910 г. [Джеймс 1993: 423–424].

Религиозность гагаузов, определяемая в литературе как православно-языческий синкретизм, не позволяет безоговорочно представить православие в качестве основания их религиозной идентичности и гипертрофировать его роль в конструировании и функционировании этнической идентичности. Этносоциологические исследования за последние полвека дают обильный материал в концептуально-методической триаде – компетенция (осведомлённость верующих в ключевых догматах православия), поведение (следование религиозным ритуалам и посещение церкви) и отношение, в том числе чувственное (критическое отношение к религии по известным данным В. А. Мошкова «если кто-то прочитает всю Библию, в скором времени умрёт»).

Логично допустить, что, если религиозность и религиозный опыт теряют монопольное влияние на этническое сознание и этнополитические амбиции, то в этом случае на арену повседневной жизни и этнополитических процессов вступает энергия каких-то других факторов и сил.

Рост образовательного уровня гагаузов во второй половине ХХ века стал противовесом религиозности, поскольку способствовал не плюрализации этнокультурного опыта гагаузского социума, а его консолидации, значимым итогом чего стало рождение сверхмолодой государственности.

Итак, этносоциологические исследования не оставляют сомнений в том, что религиозность, как качество верующего человека, негативно корреспондирует с уровнем образования. Чем выше уровень образования, тем меньше вероятность, что человек окажется верующим. Вербальная, не всегда реальная, склонность некоторой части молодёжи к заключению брака по религиозному обряду, представляет скорее дань моде (чиновники посещают церковь и зажигают свечку), чем отражает реальное религиозное чувство.

В современном дискурсе религиозности населения России среди учёных и политиков нет единого мнения относительно роли – положительной или отрицательной – которую играет религиозность в формировании социального самочувствия и нравственных устоев личности. Согласно оценкам одних религиозность поощряет высокую нравственность и моральное поведение, благоприятствует экономическому процветанию общества и снижению криминала и коррупции. Согласно теориям других – рациональная государственная политика гораздо важнее для процветания, чем массовая религиозность населения. Сравнение трендов повышения грамотности и масштабов расширения религиозности позволяет обнаруживать возможное негативное влияние религиозности.

«Градус» социального самочувствия представляет собой сложное и многоуровневое понятие. Отсутствие его осознанного толкования обусловлено динамическим состоянием ментальности людей, отсутствием надёжных источников и методик его изучения, субъективное его толкование в различных научных направлениях. Совершенно очевидно, что на его формирование оказывают сильное влияние уровень образования и профессиональной квалификации, семья, любовь и дружба. Вопреки установившемуся мнению роль религии проявляется гораздо меньше, чем это принято считать в науке и в повседневной жизни.

В преувеличении роли православной религии в духовной жизни населения Гагаузии значительная часть вины лежит на той части этнографов, которые, не имея реальной источниковой базы, а опираясь главным образом на информацию церковного происхождения, незаконно экстраполируют интересы незначительной части священнослужителей и их истинных адептов на всё остальное население.

Стремление преувеличить роль церкви проявляется не только в неуёмной подготовке увесистых научных монографий о роли религии в этногенезе гагаузов, но и в ходе юбилейных конференций, посвящённых памяти выдающегося духовного символа гагаузского народа – протоирея Михаила Чакира.

Лишь немногие авторы, даже пребывая в эйфории юбилейных торжеств, сохраняют мудрость и объективный подход в адекватной оценке роли выдающихся служителей церкви. «Жизненный путь просветителя отца Михаила Чакира вдохновляет нас, – считает башкан Гагаузии Ирина Фёдоровна Влах, – продолжать кропотливую работу по изучению исторического пути гагаузского народа и сохранению добрых традиций духовно-нравственного воспитания молодого поколения» [Материалы 2016: 7].

Депутат парламента Республики Молдова, известный общественный деятель Ф.Н. Гагауз, отдавая должное просветительской деятельности протоирея М. Чакира на ниве укрепления православия среди гагаузов, всё же акцентирует внимание на необходимости расширения научной деятельности, в том числе деятельности научно-исследовательского центра им. М. В. Маруневич [Материалы 2016: 16].

Особого внимания заслуживает наряду с религиозной научная и творческая деятельность протоирея Дмитрия Киорогло, особенно его стремление оказывать содействие духовному самосознанию гагаузов как путём богослужения на родном языке, так и (в развитие идеи М. Чакира) путем повышения образования гагаузов с помощью русского языка [Материалы 2016: 16–20].

Форсированный рост образовательного уровня гагаузского народа, современная религиозность, и религиозная ситуация, лишенные радикализма, фундаментализма и эпатажности, вместе с убежденным сохранением приверженности русскому языку и русскоязычной цивилизации, при одновременном расширении функциональной нагрузки гагаузского языка и профессиональной культуры, представляют собой мощный социокультурный ресурс современной ментальности народа, в том числе его социального самочувствия и социокультурного портрета. Можно надеяться, что сбалансированное взаимодействие двух векторов – образования и религии – в поддержании нравственности и исторически сложившегося этоса, смогут обеспечить надежную основу в деле сохранения самобытности гагаузского народа и станут залогом его становления в качестве субъекта исторического процесса.

Литература:

Головнёв 2009 – Головнёв А. В. Антропология движения. Древности Северной Азии, Екатеринбург: УРО РАН, 2009. 496 с.

Губогло 2006 – Губогло М. Н. Именем языка: очерки этнокультурной и этнополитической истории гагаузов. М.: Наука, 2006.

Губогло 2012 – Губогло М. Н. Гагаузы в мире и мир гагаузов. Т. I. Гагаузы в мире («Гагаузство») / автор идеи, сост., отв. ред., автор ряда статей. Комрат-Кишинёв, 2012. 756 с.; Т. II. Мир гагаузов («Гагаузскость»). Комрат-Кишинёв, 2012, 1012 с.

Дубинин 1973 – Дубинин Н. П. Вечное движение. 2-е издание. М.: Политиздат, 1973. 431 с.

Ильин 2009 – Ильин Е. П. Психология творчества, креативности, одарённости. СПб.: Питер, 2009. 434 с.

Ильин 2011 – Ильин Е. П. Работа и личность. Трудоголизм, перфекционизм, лень. СПб.: Питер, 2011. 224 с., илл.

Ильин 2014 – Ильин Е. П. Психология зависти, враждебности, тщеславия. СПб.: Питер, 2014. 208 с.

Марков 1953 – Марков Г. Е. Материалы по этнографии гагаузов. КСИЭ. Вып.19. М.,1953.

Марков 1975 – Марков Г. Е. Категория «образ жизни» и характер советского образа жизни // Вопросы совершенствования распределительных отношений в условиях развитого социализма. М.: Институт экономики АН СССР, 1975.

Марков 1976а – Марков Г. Е. Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации. М.: изд-во МГУ, 1976. 320 с.

Марков 1976б – Марков Г. Е. Советский образ жизни и проблемы этнографии // Советская этнография. 1976. № 2.

Марков 1977 – Марков Г. Е. Этнос, этнические процессы и проблема образа жизни // Расы и народы. Современные этнические и расовые проблемы. Ежегодник. Т. 7. М.: Наука, 1977. С. 9–28.

Марков 1993 – Марков Г. Е. Очерки истории немецкой науки о народах. Часть I. Немецкая этнология. М.: ИЭА РАН, 1993. 253 с.; Часть II. Немецкое народоведение. М.: ИЭА РАН, 1993. 139 с.

Маркс и Энгельс – Маркс Карл, Энгельс Фридрих. Сочинения. Т. III. М.: Политиздат, 1955.

Материалы VII Международных 2016 – Материалы VII Международных православных общеобразовательных чакировских чтений / гл. ред. П. М. Пашалы. Вулканешны: НИЦ им. М.В. Маруневич, «TipografiaCentrala», 2016. 276 с.

Папцова 2007 – Папцова А. К. Феномен религиозности гагаузов // Курсом развивающейся Молдовы. Т. II. Адаптация культуры и культура адаптации / под общ. ред. М. Н. Губогло. М.: ИЭА РАН, 2007. С. 497–514.

Джеймс 1993 – Джеймс Уильям. Многообразие религиозного опыта. Пер. с англ. М.: Наука, 1993. 432 с.

Данилова Елена Николаевна, Заседателева Лидия Борисовна

Военно-бытовой уклад оренбургского и терского казачества в XIX веке: историко-психологические аспекты

Аннотация. В центре внимания авторов данной статьи две группы российского казачества – терское и оренбургское, расположенные в приблизительно одинаковых локальных зонах и имеющие общие черты в исторической судьбе. Хотя начало формирования этих двух групп относится к разным периодам, причины их появления и складывания военизированного образа жизни имеют много общего.

В статье рассматриваются история формирования особого образа жизни и менталитета казачьего сословия (поселений, жилища, одежды, традиций, праздников и пр.) и складывание особого архетипа воина – уральского и терского казака со своими историко-психологическими чертами. Разные факторы влияли на этот непростой и длительный процесс – исторические и природно-климатические условия, формы общественного устройства, отношения с государственной властью, особенности воспитания молодого поколения в семье и в казачьей общине, влияние соседних коренных народов региона, и, наконец, традиции.

Ключевые слова: Оренбургское казачество, Терское казачество, история казачества в XIX веке, казачья община, архетип казака-воина.

Российское казачество сыграло огромную роль в истории нашего Отечества. Оно имеет многовековую сложную историю. Казачество России состоит из целого ряда региональных групп. Всему российскому казачеству присущи важные общие особенности и вместе с тем каждая из этих групп обладает своими уникальными чертами.

Ныне идет активный процесс самовосстановления казачества, возрождения и укрепления его этнического самосознания, культурно-бытовых особенностей образа жизни. Возрождаются традиционные формы управления (институт атаманов, старшин, есаулов, казачьих кругов и пр.), образовательные учреждения с казачьими классами и кадетскими корпусами, военная подготовка молодежи, традиционная одежда, обычаи и праздники. Разрабатываются специальные программы по работе с молодежью.

Интерес к истории казачества со временем не ослабевает. Труды историков и знатоков казачьего быта дореволюционного, советского и постсоветского периодов[113] вызывают несомненный интерес не только профессионалов, но и рядового читателя.

Так называемый «казачий вопрос», сложные взаимоотношения казаков с Советской властью в начальный период ее существования в годы Гражданской и Второй мировой войны вызывают в обществе определенные разногласия и дискуссии. Эти вопросы остаются актуальными и сейчас. В значительной степени такая ситуация обусловлена тем, что многие годы в советское время практиковалось замалчивание или искажение отдельных сторон и периодов истории казачества, непризнание его как самостоятельной реальной сословно-этнической общности со своими специфическими чертами образа жизни и менталитета.

В центре внимания авторов данной статьи две группы российского казачества – терское и оренбургское, расположенные в приблизительно одинаковых локальных зонах и имеющие общие черты в исторической судьбе. Хотя начало формирования этих двух групп относится к разным периодам, причины их появления и складывания военизированного образа жизни имеют много общего. Обе эти группы создавались на протяжении нескольких веков (терцы с ХVI в., оренбуржцы с ХVIII в.) из разных социальных, этнических и конфессиональных групп: из беглых крестьян, казаков других регионов (донских, волжских, уральских), из принудительно перемещенных царским правительством казаков и крестьянских семей Центрального и других регионов России, ссыльных солдат, представителей местных или пришлых народов, перешедших в казачье сословие, православных, старообрядцев, мусульман, ламаистов, иудеев и пр.

После присоединения Башкирии к России во второй половине ХVI в. вдоль реки Яик возникло несколько городков – крепостей (Яик, Уфимское укрепление, Бирск, Мензелинск, Самара, Самарка и др.). Мало освоенный край заселялся русскими крестьянами и беглыми инородцами (татарами, калмыками, ногайцами и др.) [Казачество 2003: 289]. С этого времени ведет свою историю Яицкое (позже Уральское) казачество, которое участвовало во всех азиатских походах Царской России, отражало набеги кочевников. В сентябре 1773 г. яицкое казачество получило царскую Жалованную грамоту «О пожаловании его рекою, землею, денежным жалованием и хлебным провиантом» [Собрание 1830]. Казакам была пожалована река Яик и земли вдоль нее. После подавления пугачевского восстания в 1775 г. Екатерина II переименовала яицкое казачество в уральское, а город Яицк – в Уральск.

В 30-е годы ХVIII в. на южном Урале создается Оренбургская кордонная линия, вдоль которой было заложено до 70 крепостей. Российское правительство учредило Оренбургское нерегулярное казачье войско во главе с наказным атаманом, в которое в том числе вошли некоторые северные крепости и по реке Урал (Яик).

В 1803 г. (8 июня) было утверждено «Положение об Оренбургском казачьем войске» в составе 5 кантонов и Оренбургского казачьего тысячного полка. Была установлена форма обмундирования. В декабре 1840 г. издается новое «Положение», в котором за Оренбургским казачьим войском закреплялись определенные земли вдоль всей линии. В середине ХIХ в. в состав Оренбургского войска влились калмыки упраздненного в 1842 г. Ставропольского калмыцкого войска, переселенные вместе с семьями на Оренбургскую кордонную линию [Семенов, Косянов 2003: 290]. В течение второй половины ХIХ в. не раз принимались Законодательные акты, касающиеся положения служилого сословия на Урале и в Оренбуржье (1866, 1867, 1876, 1884, 1892 гг.). Крепость (позже город) Оренбург, заложенная в 1735 г. в южном Предуралье на реке Урал близ впадения в нее реки Орь, в течение XVIII в. несколько раз переносилась[114]. Со временем Оренбург превратился в важный торговый центр края и, что не менее значимо, в крупный административный центр, место пребывания генерал-губернатора. Царское правительство привлекало казаков не только для охраны границ, но и для хозяйственно-военной колонизации присоединенных земель. Освоение Уральского региона открывало большие перспективы для усиления посреднической роли России между Европой и Азией и для возрастания своего влияния в регионах Центральной Азии.

Определенные исторические аналогии с Оренбургским казачеством прослеживаются в истоках и складывании Терского казачества. На Северном Кавказе самой старой группой Терского войска считается гребенское казачество, начало формирования которого относят к середине XVI в. [Заседателева 1974: 187]. Казаки «ставили» на Тереке свои городки, крепости и слободы. В XVIII в. терские казаки, как и оренбургские, вошли в общий состав вооруженных сил России под названием Терское казачье войско. В конце ХVIII-ХIХ вв. усилилась военная колонизация Северо-Кавказского края, и самодержавие было заинтересованно в увеличении здесь, так же как и на Урале, военного казачьего сословия и усилении своего влияния в Кавказском регионе.

К ХIХ веку оренбургские и терские казаки представляли собой замкнутое профессиональное военное сословие. Получив навечно в пользование землю от царя, жалование, казаки обязаны были исполнять воинскую службу и нести целый ряд государственных повинностей. Так же, как и другие группы казаков, оренбургские и терские к этому времени уже утратили большую часть бывших своих привилегий и вольностей. Они находились на государственной военной службе и под полным контролем царской администрации.

Казаки участвовали во всех войнах, которые вела Российская империя, защищали государственную власть. Особой славой пользовалась их конные полки. Царское самодержавие использовало казачество как верную и важную военную силу не только для обороны и охраны своих окраинных восточных и южных земель, но и в борьбе против местного населения. На Урале – против кочевого степного населения (в источниках их называют «степняками»), на Северном Кавказе – против горцев, отстаивавших свою независимость во время Кавказской войны (1817–1867), завершившей присоединение народов Северного Кавказа к России.

Кроме этого большую роль оренбургские и терские казаки сыграли в хозяйственном освоении восточных и южных окраинных земель. Семьи казаков получали из общинной земли довольно большие земельные наделы – паи (у терцев, например, от 15 десятин для низших чинов до 250 десятин для офицерского состава) [Караулов 1912: 269–270]. Не меньшие участки получали казаки Оренбуржья. Казаки вели самостоятельное хозяйство, занимались хлебопашеством, садоводством, бахчеводством, животноводством, кустарными промыслами, торговлей. У оренбургских и терских казаков в их хозяйственных занятиях важное место занимали рыболовные промыслы. В водах Терека и Каспия терцы добывали осетровых рыб, получая существенные суммы от продажи рыбы и черной икры. Казачьи семьи, как правило, жили зажиточнее своих соседей – иногородних (славянское население, не приписанное к казачьему сословию) и инородцев – представителей других этнических групп.

В процессе формирования Оренбургского и Терского казачьего войска, создания на южном Урале и на Северном Кавказе казачьих кордонных линий, казаки возводили там свои населенные пункты – крепости, городки, станицы, слободы, хутора, заселяясь рядом с местными народами, с которыми они имели постоянные контакты. По данным на начало ХХ в. на территории Терского войска проживало около 188 тысяч человек служилого сословия и более 30 тысяч иногородних [Денискин 1972: 87]. На территории Оренбургского войска к 1 января 1895 г. насчитывалось 173,6 тыс. мужчин войскового сословия и около 8,6 тыс. иногородних (вдвое меньше, чем у терцев) [Семенов, Косянов 2003: 291].

В течение нескольких веков формировался особый образ жизни и менталитет казачьего сословия (поселения, жилище, одежда, традиции, праздники и пр.) и складывался особый архетип воина – уральского и терского казака со своими историко-психологическими чертами. Разные факторы влияли на этот непростой и длительный процесс – исторические и природно-климатические условия жизни данной группы населения, формы общественного устройства, отношения с государственной властью, особенности воспитания молодого поколения в семье и в казачьей общине, влияние соседних коренных народов региона, и, наконец, традиции.

Как упоминалось выше, становление изучаемых групп казачества прошло несколько сложных этапов. Оно формировалось из разных социальных и этнических слоев населения России. При этом важно понимать, что основу их культурного кода составило восточнославянское население. Хотя и другие этнические группы внесли свой определенный вклад в их историко-психологический облик.

Есть данные по национальному составу Оренбургского казачьего войска на 1891 год. Русские и украинцы составляли в казачьем войске 87 %, остальные национальности – 13 % (в том числе татары – 6 %, нагайбаки – 3 %, мордва – 2 %, башкиры – 1 %, калмыки – 0,5 %, остальные – чуваши, поляки, немцы и др. – 0,5 %) [Семенов, Косянов 2003: 294]. Таким же многонациональным был состав Терского казачества. Помимо преобладающих славянских групп – русских и украинцев, в него входили представители кавказских народов – осетин, кабардинцев, грузин, чеченцев, аварцев, кумыков и др. Особый интерес представляют казачьи станицы с преимущественно инородческим составом жителей. Например, станицы Луковская и Моздокская были заселены казаками осетинского происхождения; станица Александроневская – грузинскими казаками; много казаков – кумыков проживало в Кизлярской станице [Материалы 1968–1978].

Конфессиональный состав был более разнообразным у терцев. По данным на 1894 г. православные казаки у них составляли 57,8 %, старообрядцы – 9 %, католики и протестанты – 4,4 %, мусульмане – 28,7 %. У Оренбургских казаков православных числилось 87,9 %, старообрядцев – 4,1 %, мусульман – 8 %, иудеев – 0,1 % [Дубовиков 2004: 288, табл. № 30]. Как видим, в терском казачестве довольно значительно были представлены мусульмане, составляя почти треть от общего числа казаков.

Исследователи не отмечают случаев резких и затяжных конфликтов на межнациональной или конфессиональной почве среди казачества. Мирно уживались представители разных национальностей и разного вероисповедания (православные, старообрядцы, мусульмане, католики, ламаисты и др.). Веротерпимость – одна из важных черт казачьего менталитета. Некоторые казаки – инородцы принимали крещение и переходили в православие (были крещеные калмыки, татары, нагайбаки, ногайцы, осетины, грузины, ингуши, кумыки и пр.) Вместе с тем, казаки достаточно неприязненно относились к иногородним. Их число по данным на 1880 г. у терцев и оренбургских казаков было сравнительно небольшим – по 5 % [Дубовиков 2004: 285]. Казаки не поощряли браков с иногородними и между представителями разных национальностей, старались не вступать с ними в родственные отношения. Браки, как правило, заключались внутри казачьего сословия.

Трудные, подчас суровые природные условия, в которых приходилось существовать и действовать казачьему социуму (терцам часто в гористой, пересеченной быстрыми реками безлюдной, бездорожной, с трудно проходимыми лесными массивами местности; уральцам – в степных безлюдных и безводных районах с отсутствием дорог), а также постоянная военная опасность вырабатывали в них волевые качества – неприхотливость, выносливость, ловкость, бесстрашие, смелость.

Тяготы переселенческой жизни легче преодолевались сообща. Основная общественно – экономическая структурная единица казачьего общества – станичная самоуправляющаяся община (курень). Она обладала всеми атрибутами демократической структуры (имела свой бюджет, станичный суд, станичное правление, выборных руководителей). В конце ХIХ в. было разработано «Положение об общественном управлении станиц казачьих войск», опубликованное в качестве Закона в 1908 г. [Положение 1908].

Формирование казака – профессионального воина и одновременно свободного сельского труженика с чувством полноправного хозяина, его психологических черт, определенных стандартов поведения проходило в рамках общинного станичного коллектива. Коллективизм, солидарность, общинная психология – одни из главных черт повседневного бытия казачьей общины. Казак ощущал себя частью коллектива, должен был беспрекословно подчиняться выработанным в нем нормам, порядкам и установлениям. Все важные вопросы жизни общины решались сообща, на станичных сходах (войсковых кругах), в которых право голоса имели исключительно мужчины. Вместе с тем высок был авторитет атаманов – выборных глав станиц и полковых старшин. Различного рода тяжбы (имущественного и финансового характера, семейные и соседские споры, земельные конфликты, дела о кражах, о нарушениях общественного порядка и пр.) разрешал станичный суд. Он же назначал наказания: денежное взыскание, арест, общественные работы.

В общине существовала круговая порука, которую, кстати, всецело поддерживала царская администрация, заинтересованная в благополучии казачьих семей, несущих государственную воинскую службу. Взаимная помощь оказывалась в разных жизненных ситуациях (при потере кормильца сиротам и вдовам, при строительстве дома, при организации похорон или свадьбы и пр.). Особенно существенной она была для беднейших казаков, которые не могли самостоятельно приобрести необходимую для воинской службы амуницию. С 30-х гг. ХIХ в. военная служба стала обязательной для всех казаков независимо от их имущественного положения. Социально-сословная дифференциация казачьего населения (наличие зажиточных и бедных, казаков и иногородних – не входивших в казачье сословие) усилилась после отмены крепостного права и стала характерным явлением для второй половины ХIХ века. Каждый казак должен был отбывать воинскую повинность со своим конем, оружием, обмундированием. Община выделяла часть средств на эти цели для беднейших своих членов, причем эти суммы, например, у терцев год от года возрастали [Заседателева 1974: 269]. Любой общинник отчетливо осознавал, что, в случае необходимости, получит поддержку своего коллектива, своей общины.

Каждая семья вносила определенные суммы в фонд станичных капиталов на общественные нужды (строительство школ, поддержание дорог, помощь нуждающимся и т. д.). Казаки безвозмездно принимали участие в несении внутренней охраны, в общественных работах по благоустройству своего поселения, в обязательном порядке несли другие повинности (дорожную, почтовую, квартирную, постойную, ремонтную и пр.) Необходимость соблюдения и выполнения требований, установленных в станичной общине, формировали такие черты характера как дисциплинированность, обязательность, ответственность перед коллективом. За несоблюдение установленных общинных порядков и норм поведения следовали публичные наказания, вплоть до физических. Оказание взаимопомощи в разных бытовых ситуациях и в разных формах («помочи», «складничество», «спрягачество» и др.), участие в общих работах, в общих праздниках (проводы и встречи казаков на службу и со службы, полковые праздники, свадьбы, гулянья, игры, конноспортивные состязания и т. д.) характеризуют склонность казаков к объединению, к совместному, артельному труду.

Многие исследователи отмечают, что цементирующим началом в казачьей среде являлись такие мотивы как любовь к России, верность престолу, императору и воинской присяге, подлинное воинское товарищество и братство, жертвенность.

Постоянная опасность вынуждала казаков не расставаться с оружием. «Верить – верь, а без ружья спать не ложись!», – говорит один из персонажей знаменитой повести Л. Н. Толстого «Казаки». Писатель служил на Кавказе в течение трех лет, хорошо был знаком с бытом и нормами жизни казаков, что нашло отражение в его литературных произведениях. В станице Гребенской существует музей, посвященный этому периоду жизни писателя. Генерал А. П. Ермолов, воевавший многие годы на Кавказе, командующий Кавказским корпусом в своих «Записках» отдавал должное патриотизму, мужеству, храбрости казаков, участвовавших в длительных войнах на Северном Кавказе. Известно следующее его высказывание: «Полное уважение мое приобрели линейные казаки. Прежде я видал их небольшими частями и не так близко, но теперь могу судить о храбрости их и о предприимчивости. Конечно, изо всех многоразличных казаков в России едва ли есть подобные им» [Записки 1991].

Главная обязанность казаков – воинская служба. Она подразделялась на полевую и внутреннюю. Общий срок службы составлял 25 лет, из них в строю 12 лет. При Александре II в 1866 г. срок службы был сокращен: полевой – до 15 лет, внутренней – до 7 лет [Повинность 1997: 97]. У терцев и оренбуржцев военная подготовка и служба включала 3 периода – приготовительный (с 18 лет до 21 года), строевой (с 21 года до 33 лет), запасной (с 33 лет). Когда казаку исполнялось 39 лет, его исключали из воинских списков.

Во время приготовительного периода казаки обучались военному делу в своих станицах. Они обязаны были пройти в конце обучения лагерные сборы в течение 4 недель. На втором – запасном – этапе первые 4 года казаки несли действительную строевую службу. Затем они находились дома в станице, но каждый год должны были являться на лагерные сборы. Их призыв на действительную службу в этот период осуществлялся только в военное время.

Колоссальное внимание в казачьих общинах уделялось предвоенной подготовке подрастающего поколения, их физическому здоровью. Формирование первых военных навыков и умений происходило еще в детском возрасте. Казаки начальную военную подготовку получали в станичных школах, о которых более подробно речь пойдет ниже.

Не меньшую роль, чем община, в складывании психологических черт оренбургского и терского казака играла семья, семейное воспитание. В XIX в. у них существовали большие и малые семьи с тенденцией к преобладанию двух-трех поколенных семей. Существовавшие традиции обладали большей устойчивостью в больших патриархальных семьях. Они особенно долго сохранялись у оренбургских и терских казаков – выходцев из старообрядческой среды, численность семей которых порой превышала 25–30 человек. Старообрядцев по данным на 1 января 1894 г. в Терском войске числилось 28, 8 тыс. человек, в Оренбургском казачьем войске – 16,6 тыс. человек [Словарь 1895: 890, 892]. Семьи старообрядцев отличались большей закрытостью.

Своеобразие бытового уклада казачества выражалось и в положении женщины-казачки в семье и в станичной общине. Оно определялось в значительной степени спецификой образа жизни казачества. Главой семьи, как правило, был мужчина с очень широкими правами. Но мужчина – казак – воин часто отсутствовал, находясь на линейной военной службе или в походе, и многие ежедневные бытовые проблемы ложились на плечи женщин. Они были более самостоятельными, чем женщины в семьях степняков или горцев, в принятии важных хозяйственных и семейных решений. В отсутствие мужа казачки заменяли его в качестве главы семейства (распределяли работы между домочадцами, определяли их очередность, хранили и распоряжались общесемейными финансами, разрешали внутрисемейные конфликты и т. д.).

Известны случаи, когда женщины возглавляли оборону станиц во время нападений врага и в отсутствие мужчин-казаков. В одной из наших этнографических полевых экспедиций старожилы рассказали нам следующую легенду. Во время осады Кизляра и в отсутствие основной части казаков, которые находились в это время в походе, женщины – казачки, вооружившись, выступили на защиту своих домов и отогнали неприятеля от станицы [Материалы 1968–1978]. Многие казачки умели обращаться с оружием, умели ездить верхом. В литературе приводится интересный факт, свидетельствующий о мужестве казачек, об их выносливости. Вдова оренбургского казачьего полковника А. Г. Кудашева в одиночку в 1910 г. проскакала от Харбина до Петербурга и подарила своего коня Цесаревичу Алексею [Семенов, Косянов 2003: 293]. Частые набеги на населенные казачьи пункты степняков на Урале или горцев на Кавказе заставляли казачек брать с собой оружие в поле или при работе в огородах, при поездках в соседние станицы. Иногда, в случае необходимости, для самообороны они использовали такие мирные хозяйственные предметы как вилы, серпы, косы и т. д. Девочки в казачьих семьях принимали участие в детских военных играх, где получали первые навыки поведения во время возможных военных столкновений казаков со своими врагами. А одним из непременных и важных достоинств невесты – казачки считалось умение ездить верхом и обращаться с конем.

Интересная проблема связана с вопросами этнокультурных контактов между казачеством и местным населением.

У терцев длительное соседское проживание и взаимодействие казаков и коренных северокавказских народов (ингушей, кабардинцев, осетин, чеченцев, аварцев, кумыков и др.) вело к взаимному проникновению ряда обычаев и черт материальной и духовной культуры в их повседневную жизнь. Не только мужской костюм терского казака был полностью заимствован у горцев (черкеска, башлык, бурка, бешмет, головной убор – папаха, обувь). Но и сугубо традиционные для кавказских народов обычаи – куначество, аталычество, гостеприимство со временем стали неотъемлемыми чертами и семейного быта терских казаков [Данилова, Заседателева 2016]. Такие общекавказские традиции как уважение старших, подчиненное положение младших мужчин и женщин в семье, сдержанность в проявлении чувств отца и мужа по отношению к своим детям и супруге наблюдались и в горской, и в казачьей среде. Мужчина-казак, как и мужчина-горец, стеснялся в присутствии посторонних брать на руки своих детей, проявлять излишнее внимание к своей жене.

Оренбургское казачество также испытывало влияние соседних степных народов. Казаки носили халат, широкие шаровары, чекпень, бешмет, малахай, ичиги – мягкую обувь, заимствованную у татар и башкир (позже так называли кожаные чулки с галошами), теплую обувь – байбаки. Определенные элементы одежды они переняли у ногайцев, например, практику оторачивать головные уборы мехом. В 30–40-е годы ХIХ в. после зимней Хивинской экспедиции оренбургские казаки все чаще стали использовать удобную и практичную кавказскую черкеску. Но во второй половине века эти заимствования прослеживаются в большей степени в повседневной одежде. В это время все более характерным для всех групп казачества становятся предметы фабричного производства: сапоги, фуражки, мундиры, тужурки и др. Специальные государственные Постановления предписывали казачьему населению ношение обязательной унифицированной «казачьей» форменной (праздничной и повседневной) одежды. Принадлежность к определенному войску определялась цветом лампасов на штанах и лацканов на околыше папахи.

Военизированный быт казачьего населения, готовность в любой момент в случае необходимости встать под ружье требовали от казачьей семьи достаточно сурового воспитания подрастающего поколения, особенно мальчиков. Существовало раздельное воспитание мальчиков и девочек. Детей последовательно приучали к участию в трудовой жизни семьи: мальчиков к уходу за домашними животными, за посевами, огородами; девочек учили рукоделию и домашнему хозяйству, приготовлению пищи. Мальчиков с раннего детства приучали ездить верхом, владеть оружием, серьезно готовили к будущей казачьей службе. Регулярные традиционные общинные праздники, как правило, включали джигитовку, скачки, различного рода соревнования в ловкости, стрельбе и т. д. У терцев в этом в определенной степени можно видеть влияние соседей-горцев, у которых воспитание мальчиков было достаточно строгим, а приобщение их к оружию начиналось довольно рано. Таким образом, с детства девочек готовили к роли будущей жены и матери. А мальчиков приучали к будущей военной службе, развивая в них необходимые для этой нелегкой жизни навыки, формируя психологию их поведения.

Образовательная политика в казачьих станицах оказывала свое воздействие на формирование характера и психологического облика молодых казаков. Практически во всех казачьих станицах разных региональных групп казачества существовали начальные церковно-приходские школы и начальные училища. По сравнению с основной частью российского населения казаки в целом отличались большей грамотностью. Дело в том, что согласно государственному положению, казаки призывного возраста должны были уметь читать, писать и считать.

Уделим несколько большее внимание школьному и начальному военному образованию в Оренбургском казачьем войске. Казаки этого войска, по признанию большей части исследователей российского казачества, были самыми грамотными среди других казачьих групп. Уже к концу ХVIII в. у них существовали гарнизонные школы (военно-кантональные, преобразованные позже в военно-сиротские), а с начала ХIХ в. – станичные и поселковые, в которых учащиеся получали первоначальную военную подготовку. В Оренбургском войске открывали и начальные военные училища – продолжение начальных школ, где обучались не только казаки Оренбургского войска, но и уральские, у которых не было своих военных учебных заведений. Большое внимание уделялось строевой и физической подготовке, владению оружием.

Во второй половине ХIХ в. практически в каждой станице Оренбургского казачьего войска существовала своя школа. Казаки на сходах принимали решения о строительстве школы в их станице и обращались за разрешением в административные органы власти. Школы строились «всем миром» на средства казачьей общины. Обучение в школах было платное – от 10 до 15 руб. в год с ученика (в 30-е годы ХIХ в.). Эти средства поступали в фонд станичных капиталов. Примечательно, что еще в 70-х годах было введено обязательное обучение всех детей в начальной школе [Казачество 2003: 290]. Преобладали русскоязычные школы, но организовывались школы и для представителей других национальностей, проживавших на территории Оренбургского казачьего войска (татар, нагайбаков, калмыков и др.). По данным на 1902 г. в Оренбургском казачьем войске работали 520 станичных и поселковых школ. При этом 92 % из них размещались в специально выстроенных на средства общинных станичных коллективов помещениях, остальные располагались в арендованных зданиях – «наемных квартирах» [Абрамовский, Кобзев 1994: 51].

Занятия в школе начинались в 8 часов утра. До обеда проводилось 4 урока по 60 минут. После обеда – военные занятия, в том числе строевая подготовка. В школах существовал строгий распорядок и строжайшая дисциплина. Даже за небольшие провинности (невыученный урок, неправильно написанную букву, за опоздание, нарушение дисциплины и пр.) учеников наказывали розгами [Абрамовский, Кобзев 1994: 14]. Это происходило в конце недели публично на плацу в результате накопленных в учебные дни «штрафов». Казачат с детства приучали к соблюдению установленной дисциплины и применяли физическое воздействие к нарушителям. Публичная порка использовалась и в отношении взрослого, даже женского населения казачьей общины. «Бывало каждый день кого-нибудь порют, – свидетельствовала одна из жительниц казачьего поселения, – весь и суд тут был. Не только солдат били, а доставалось девкам, бабам и ребятам. Уж вечером после зари не выходи на улицу, а песни ночью петь – избави господь…» [Абрамовский, Кобзев 1994: 14].

Общественное порицание, устрашение, унижение, физическая боль применялись как методы воспитания для формирования таких черт характера у будущего казака как терпение, дисциплинированность, ответственность перед коллективом, умение выдерживать боль, испытывать чувство стыда за свое неправильное поведение.

Вместе с тем воспитанников старших классов (казаков 15–16 лет) в свободное от учебы время привлекали к несению военной службы совместно с линейными казаками: к участию в караульной службе, к отражению набегов степняков, в конных разъездах, в доставлении почты в соседние крепости и пр. Таким образом, молодежь постепенно, но последовательно на практике готовили к нелегкому казачьему ремеслу, учили владеть оружием. У казаков существовала стройная система начальной военной подготовки.

Много внимания в учебных заведениях уделялось патриотическому воспитанию подрастающего поколения. На уроках молодежи рассказывали об истории казачьих войск, об истории станиц, о боевом прошлом, о победах и поражениях, о походах и боях, о встречах с неприятелем, об известных своим мужеством героях – казаках. В школах ученики разучивали боевые песни. Все это в большой степени определяло поведенческие стереотипы молодежи, воспитывало волю и дух молодых казаков, чувство гордости за свою страну, за свою малую родину, за своих предков.

* * *

Итак, на примере оренбургского и терского казачества видно, что система психологических установок и поведенческих стереотипов формировались у них под воздействием разнообразных факторов. Специфические историко-психологические черты казачества, его своеобразный военно-бытовой уклад жизни складывались и сохранялись на протяжении нескольких веков. Исторические и политические условия, все социальные институты казачьего общества – община, семья, школа, образовательные традиции вносили свой вклад в создание особого этно– и социокультурного типа российского казака. Изучение истории, современного состояния казачества, отдельных сторон его жизни, психологического склада не теряют своей актуальности и в наше время.

Литература:

Абрамовский, Кобзев 1994 – Абрамовский А. П., Кобзев В. С. Во славу государства Российского (Начальное образование и военная подготовка в Оренбургском казачьем войске). Челябинск, 1994.

Абрамовский, Кобзев 1999 – Абрамовский А. П., Кобзев В. С. Оренбургское казачье войско в трех веках. Челябинск, 1999.

Войско 1997 – Оренбургское казачье войско: Воинская служба и общественная жизнь. Сб. науч. трудов (под ред. А. П. Абрамовского). Челяб. гос. ун-т. Челябинск, 1997.

Города 1994 – Города России. Энциклопедия. Изд-во БРЭ. М., 1994.

Гриценко 1972 – Гриценко Н. П. Горский аул и казачья станица Терека накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Грозный, 1972.

Данилова, Заседателева 2016 – Данилова Е. Н., Заседателева Л. Б. Влияние традиций северокавказских народов на семью и семейный быт славянского населения Северного Кавказа // Априори. Краснодар. Сер. Гуманитарные науки. 2016. № 2 (98).

Денискин 1972 – Денискин В. И. О землепользовании в Терском казачьем войске во второй половине ХIХ в. // Известия Чечено-Ингушского научно-исследовательского института. Т. I. Ч. IХ. Вып.1. Грозный, 1972.

Дубовиков 2004 – Дубовиков А. М. Уральское казачье войско как старинное казачество дореволюционной России. Ч.II. (Середина XIX – начало ХХ века). Тольятти: ОАО «Современник», 2004.

Дубровин 1871 – Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. I. СПб., 1871.

Записки 1991 – Записки А. П. Ермолова. 1798–1826. М.: Высшая школа, 1991.

Заседателева 1974 – Заседателева Л. Б. Терские казаки. (Середина ХVI – начало ХХ в). Историко-этнографические очерки. М., 1974.

Казачество 2003 – Российское казачество. Научно-справочное издание / Отв. ред. Т. В. Таболина. М., 2003.

Караулов 1912 – Караулов М. А. Терское казачество в прошлом и настоящем. Владикавказ, 1912.

Материалы 1968–1978 – Полевые материалы Терской этнографической экспедиции МГУ. 1968–1978.

Повинность 1997 – Воинская повинность Оренбургских казаков во второй половине XIX – начале ХХ века // Оренбургское казачье войско: Воинская служба и общественная жизнь. Сб. науч. трудов (под ред. А.П.Абрамовского). Челябинск, 1997.

Положение 1908 – Положение об общественном управлении станиц казачьих войск. Екатеринодар, 1908.

Попко 1880 – Попко И. Д. Терские казаки со стародавних времен. СПб., 1880.

Ратушняк 2012 – Ратушняк В. Н. Российское казачество: исторические проблемы возрождения и перспективы развития. Краснодар: Традиция, 2012.

Семенов, Косянов 2003 – Семенов В. Г., Косянов В. И. Оренбургское войсковое казачье войско // Российское казачество. Научно-справочное издание (отв. ред. Т. В. Таболина). М., 2003.

Словарь 1895 – Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Эфрона. СПб., 1895. Т. 13.

Собрание 1830 – Полное собрание Законов Российской империи. Собрание первое: с 1649 по 12.12.1825. СПб., 1830. Т. XIX (1770–1774).

Сопов 2012 – Сопов А. В. Динамика социально-политического и этнокультурного статуса казачества. Дисс. на соискание ученой степени докт. ист. наук. М.: МГУ, 2012.

Стариков 1891 – Стариков Ф. М. Историко-статистический очерк Оренбургского казачьего войска. Оренбург, 1891.

Казьмина Ольга Евгеньевна

Протестантизм: разделения и объединения в христианстве, миссионерство и социальное служение[115]

Аннотация. В статье рассматриваются революционные последствия Реформации и возникновения протестантизма, анализируются разделительные и объединительные тенденции, вызванные протестантизмом, показывается влияние протестантизма на миссионерскую деятельность, дискурс о миссионерстве и прозелитизме и активизацию социального служения.

Ключевые слова: революция, Реформация, протестантизм, разделения, объединения, миссионерство, социальное служение.

Как правило, революции, и религиозные, и светские, и научные, начинаются с частного и в общем-то незначительного события, последствия же их выходят далеко за пределы первоначальных задач. Там случилось и с самой масштабной религиозной революцией. 31 октября 1517 г. католический священник и доктор теологии Мартин Лютер вывесил на дверях церкви в Виттенберге, где он служил священником, доску с девяноста пятью тезисами, критикующими католицизм[116]. Этому предшествовал долгий период сомнений и религиозных исканий Мартина Лютера, результатом чего стало его убеждение, что оправдание приходит через веру, что спасение – это священный дар Божией милости и что душа, освобожденная от бремени вины, будет с радостью служить и повиноваться Богу. Девяносто пять тезисов отражали предварительное мнение Лютера, в некоторых из них он в тот момент не был до конца уверен, и тем более он в тот момент не планировал отделяться от Римско-католической церкви. Тезисы предназначались для диспута. Копии тезисов Лютер послал архиепископу Майнцкому и своему епископу. 26 апреля 1518 г. состоялся-таки Гейдельбергский диспут и открылся канонический судебный процесс над Лютером. Одновременно тезисы Мартина Лютера стали катализатором Реформации, приведшей к возникновению нового направления христианства – протестантизма. Как следует из самого названия, Реформация началась с попыток реформировать перегибы римского католицизма, найти новые формы благочестия и преобразовать Церковь в духе евангельских идеалов. Последствия же оказались гораздо шире. Движение Реформации и становление протестантизма, безусловно, можно считать религиозной революцией. Революции начинаются с малого, а по результатам и последствиям выходят далеко за ставившиеся изначально цели. Так произошло и с протестантизмом. Да, это, не первый раскол в христианстве. Гораздо раньше от христианской церкви отпали несторианство (названо по имени своего основателя Нестория, занимавшего в 428–431 гг. престол Константинопольского патриарха) и монофизитство, возникшие в V в. Отличие несторианства заключается в том, что его последователи придерживаются учения о том, что Иисус Христос не был Сыном Божиим, а был человеком, в которого вселился Бог. Поэтому, по мнению несториан, божественное и человеческое естества Иисуса Христа отделимы друг от друга. В связи с этим Дева Мария считается у несториан не Богородицей, а Христородицей и не пользуется особым почитанием. На Третьем Вселенском (Эфесском) соборе в 431 г. несторианство было осуждено как ересь. В 433 г. на Ближнем Востоке появилось еще одно направление христианства – монофизитство. Основателем этого направления был архимандрит Евтихий, игумен одного из константинопольских монастырей. Решая вопрос о природе Иисуса Христа, Евтихий утверждал, что первоначально раздельно существовали два естества: божественное и человеческое, однако при боговоплощении осталась лишь одна – божественная – природа Иисуса Христа (отсюда и название «монофизиты», противоположное названию «диофизиты», т. е. признающие два естества Иисуса Христа в одном лице; сами последователи этого направления, впрочем, отрицательно относятся к закрепившемуся за ними термину и называют себя либо православными, либо последователями апостольской церкви). На Четвертом Вселенском (Халкидонском) соборе в 451 г. монофизитство было осуждено как ересь. Халкидонский собор подтвердил и осуждение несториан.

В 1054 г. в христианстве произошло более крупное и трагическое разделение – великая схизма. Тогда восточная и западная церкви предали друг друга анафеме, которая по достигнутой взаимной договоренности была снята лишь в 1965 г. После произошедшего раскола за западной церковью закрепилось название «католическая», что в переводе с греческого означает «вселенская», «универсальная», а за восточной церковью – православная, «ортодоксальная», т. е. имеющая правильное учение, не внесшая изменений в Символ веры. Католики, так же как и православные, признают Никео-Константинопольский символ веры, принятый на двух первых Вселенских соборах: Первом Никейском (325 г.) и Первом Константинопольском (381 г.). Однако они внесли в него одно добавление, касающееся вопроса об исхождении Святого Духа. В то время как православные в соответствии с постановлениями двух первых Вселенских соборов верят, что Святой Дух исходит только от Бога Отца, католики добавили в Символ веры положение о том, что Святой Дух исходит и от Бога Отца, и от Бога Сына. Именно это нововведение, учение о филиокве (лат. filioque – и от Сына), стало одной из главных причин раскола христианства на западную и восточную церкви и до сих пор остается главным догматическим различием между католицизмом и православием. Великая схизма стала великой трагедией для христианства, нарушением Богозаповеданного единства. Это разделение не ограничилось лишь религиозным отчуждением, но привело и к многочисленным социально-политическим потрясениям и противостояниям (Подробнее об этом см. [Казьмина 2016: 80-103]). Но тем не менее, вряд ли это разделение можно считать революцией.

Последствия Реформации и возникновения протестантизма в определенном смысле гораздо более драматичные. И дело не только в том, что религиозные споры привели к десятилетиям кровопролитной войны в Германии, закончившейся лишь в 1555 г. Аугсбургским религиозным миром, завершившим военное противостояние между немецкими католиками и протестантами и утвердившим принцип «чья земля, того и вера» (оставив несогласным право на переселение). Дело в том, что Реформация «запустила» механизм постоянно возобновляющегося «религиозного творчества». Ведь протестантизм никогда не был монолитным направлением, это собирательное название для течений, сложившихся в ходе движения Реформации и после него. Связанное с протестантизмом конфессиональное разнообразие не ограничилось так называемыми исходными течениями протестантизма: англиканством, лютеранством, кальвинизмом и меннонитством. В результате отделений от этих исходных течений и своеобразного синтеза их элементов позже возникли многочисленные «дочерние» протестантские конфессии: баптизм, методизм, адвентизм, квакерство, реставрационизм, пятидесятничество и многие другие. Протестантизм был и остается не единой конфессией, а совокупностью течений и отдельных деноминаций, порой существенно отличающихся друг от друга.

Религиозные организации, образовавшиеся в эпоху Реформации и позже от них отпочковавшиеся, имеют ряд общих черт, которые не сводятся лишь к тому, что все исходные протестантские течения вышли из подчинения папе Римскому. Главная общая черта всех протестантских конфессий – то, что все они признают верховенство Священного Писания – Библии как фундамента веры и единственного источника вероучения. Священное Предание (постановления вселенских соборов и учения Отцов церкви) протестанты либо не признают, либо отводят ему второстепенную роль, считая его необходимым лишь постольку, поскольку оно служит лучшему пониманию Священного Писания.

Протестанты считают, что спасение возможно исключительно Божией милостью, благодаря искупительной жертве Иисуса Христа и достигается через личную веру в крестный подвиг Иисуса Христа. Для протестантизма характерен упор на личный опыт. Христианин, по представлению протестантов, не нуждается в посредничестве между собой и Богом и сам напрямую обращается к Богу. Резких различий между священнослужителями и мирянами в протестантизме нет, и различия эти носят скорее функциональный, чем духовный характер. Соответственно каждый верующий как бы получает право личной трактовки положений, содержащихся в Библии. Такое религиозное творчество привело к большой дробности протестантизма: возникшие в период Реформации «исходные» протестантские течения стали дробиться, из них выделялись многочисленные дочерние течения, появлялись новые деноминации. Такая дробность порождала конкуренцию. В отличие от прошлых разделений теперь была конкуренция не только между разными христианскими направлениями, но и конкуренция внутри протестантизма. Явная и активная миссионерская направленность многих протестантских деноминаций еще больше усиливала конкуренцию. Миссионерская направленность протестантских конфессий усилила и еще одну имманентно присущую христианству особенность. Это социальное служение. Социальное служение и евангелизация, миссионерство во многих протестантских конфессиях неразрывно связаны между собой.

Характерно и то, что несмотря на большую дробность, протестанты всегда осознавали свою общность и издавна имели определенное стремление к объединению. Эта тенденция, в частности, в какой-то степени начала реализовываться в XIX и ХХ вв., когда в некоторых странах возникли объединенные протестантские церкви, в которые вошли представители разных протестантских конфессий, иногда заметно отличающихся друг от друга по вероучению. Например, в 1810 г. в независимом в те годы ганзейском городе Бремене местные лютеране и реформаты образовали объединенную Бременскую евангелическую церковь. В 1945 г. было образовано, а с 1948 г. начало реально действовать гораздо более широкое церковное формирование – Евангелическая церковь в Германии, охватившая подавляющее большинство земельных церквей страны: объединенных, лютеранских, реформатских. Объединительные процессы затронули и североамериканские церкви. В 1925 г. возникла Объединенная церковь Канады, включившая в себя канадских методистов, конгрегационалистов и около двух третей пресвитериан и ставшая самой крупной протестантской организацией этой страны. Можно привести большое число и других объединений подобного типа (подробнее об этом см.: [Казьмина 2016: 178–180]). В протестантизме появились также межденоминационные, или меж-вероисповедные церкви, которые тоже можно рассматривать как проявление объединительных тенденций в протестантизме. Это церковные организации, которые с момента своего возникновения не были связаны с какой-либо конкретной протестантской деноминацией. Часто это были миссионерские общества, от которых впоследствии отпочковывались самостоятельные церкви, наследовавшие их межденоминационный характер. В качестве примера можно привести Африканскую внутреннюю церковь, отделившуюся от Африканской внутренней миссии. Однако и объединенные, и межденоминационные церкви по остальным характеристикам (не считая своей непосредственной связи с разными конфессиональными традициями) не сильно отличаются от других протестантских общин. Объединительные тенденции оказались еще сильнее и проявились по-особому в возникновении мегацерквей, приобретших надденоминационный характер и объединивших выходцев из разных протестантских (и не только протестантских) конфессий. Это иное явление, очень своеобразное и многофакторное, мега-церкви сильно отличаются от других современных протестантских церквей. Здесь дело не только в приставке «мега», отражающей численность, и не только в объединении выходцев из разных церквей. Мегацеркви присущ целый ряд качественных характеристик, отличающих ее от традиционной церковной организации. Но одновременно в мегацеркви можно увидеть и типичные черты протестантских конфессий, однако в высшей степени приспособленные к условиям современного мегаполиса. Для протестантов исторически было присуще стремление «оживить» церковь, приблизить ее к верующим, сделать более понятной. Мегацерковь пытается приблизить религиозную жизнь к повседневной общественной и культурной жизни жителей мегаполиса, учесть их культурные запросы и привычки, сделать церковь удобной для не очень религиозных людей, фактически конструируя новые формы религиозной культуры. Многим протестантским конфессиям свойственна активная миссионерская деятельность, и мегацерковь здесь не исключение, но она предлагает новые миссионерские практики, обращенные к жителям мегаполиса (подробнее см.: [Казьмина 2014: 96–101]).

Отражением объединительной тенденции в протестантизме можно считать и возникновение экуменического движения и создание в 1948 г. Всемирного Совета Церквей (в который затем вошли и другие христианские конфессии, в частности православные церкви). В итоге сильно приумноженная протестантизмом дробность христианства, ставшая благодаря протестантизму более явной миссионерская направленность заставили искать пределы допустимого в проповеднической деятельности, границы зон ответственности и сфер влияния. Так возник дискурс о миссионерстве и прозелитизме. Сама трактовка понятия «прозелитизм» поднимает многие вопросы: пределы допустимого в проповеднической деятельности, отношение в обществе к смене человеком своей религиозной или конфессиональной принадлежности. Возникает также вопрос о границе между понятиями «миссионерство» и «прозелитизм».

На протяжении второй половины ХХ в. христианские организации не раз обсуждали тему совместного свидетельства о Христе в ситуации, когда христианство утратило богозаповеданное единство и разделено на разные церкви, и пытались ответить на вопрос, как в такой ситуации избежать проявлений прозелитизма. Один из появившихся в результате подобных обсуждений документов – «Совместное свидетельство и прозелитизм», принятый в 1970 г. [Common Witness 1971: 11–25]. Документ был разработан специальной Совместной теологической комиссией Римско-Католической Церкви (РКЦ) и Всемирного Совета Церквей (ВСЦ) на ее двух первых заседаниях в 1968 г. «Христиане не могут оставаться разделенными в своем свидетельстве», – говорится в документе [Common Witness 1971: 12]. Однако эта задача, понятная в теории, оказывается совсем не простой на практике. В этом документе прозелитизм определяется весьма расплывчато как «непозволительное отношение и поведение в практике христианского свидетельства» [Common Witness 1971: 11]. Далее, правда, несколько уточняется, что прозелитизм включает все, что нарушает право человека, христианина или нехристианина, быть свободным от внешнего принуждения в религиозных вопросах [Common Witness 1971: 11]. В то же время документ призывал христиан, принадлежащих к разным церквам, объединять усилия во многих областях социального служения. Одновременно содержалось и предупреждение о том, что церкви должны осознавать не только свою общность в понимании Евангелия, но и свои различия. Все христианские церкви верят, что Иисусом Христом была основана одна единая церковь, которая получила Евангелие, обращенное ко всем людям. В то же время многие церкви зачастую только себя считают истинными носительницами учения Христова [Common Witness 1971: 12–13]. Подобные представления церквей делают весьма вероятной озабоченность по поводу прозелитизма со стороны одной церкви, когда другая церковь ведет миссионерскую деятельность среди ее последователей.

Экуменические организации не могли проигнорировать обсуждение прозелитизма в его противопоставлении миссионерству. Миссионерство присуще самой природе Церкви и всегда составляло главнейшую обязанность христиан. В ситуации, когда христианская церковь разделена, но одновременно существует экуменическое движение, неизбежно встает вопрос о том, кого в наше время можно считать допустимыми объектами миссионерской деятельности христианских религиозных организаций: всех, атеистов и агностиков, нехристиан, всех номинальных христиан или номинальных христиан той же конфессиональной традиции, что и миссионеры.

В частности, в уже упоминавшемся документе «Совместное свидетельство и прозелитизм» говорилось: «Миссионерское действо должно проводиться в экуменическом духе, предполагающем приоритетность несения Евангелия нехристианам. Миссионерское старание одной церкви на территории или в среде, где другая церковь уже работает, зависит от честного ответа на вопрос: Каково качество христианского послания, провозглашенного уже действующей церковью, и в каком духе оно провозглашено и живет? Здесь в высшей степени желательна откровенная дискуссия между вовлеченными церквами с целью достижения ясного понимания миссионерских и экуменических убеждений друг друга» [Common Witness 1971: 17–18]. Но именно такая откровенная дискуссия и не всегда получается, не было ее, например, в начале 1990-х годов, когда Русская православная церковь очень опасалась появившихся многочисленных миссионеров в стране, хотя и тогда делались попытки обсуждения прозелитизма путем межконфессионального диалога. В 1992 г. Совместная рабочая группа между ВСЦ и РКЦ пришла к тревожному выводу, что прозелитизм стал реальностью, которая заставляет церкви искать решение, и начала работу над выработкой нового документа о прозелитизме, который появился в 1995 г.: «Вызов прозелитизма и призыв к совместному свидетельству» [The Challenge 1996: 212–221]. Документ призывал к диалогу с теми религиозными организациями, которые обвинялись в прозелитизме для того, чтобы ликвидировать недоверие, подозрение, непонимание и способствовать более тесному сотрудничеству в деле евангелизации. Еще одной целью этого документа было избежать соперничества в миссии [The Challenge 1996: 212–213]. Впрочем, дебаты о допустимых параметрах миссионерства часто осложняются тем, что вовлеченные в них религиозные организации используют разные критерии для разграничения приемлемой миссионерской деятельности и неприемлемого прозелитизма. По мнению евангелических протестантов, любой человек, являвшийся лишь номинальным христианином, даже если был ранее крещен, может рассматриваться в качестве законного объекта евангелизации в любом регионе мира независимо от того, действует ли там другая христианская церковь. Католики, определяя рамки миссионерской деятельности, делают упор на представление о вселенском характере своей церкви. Русская Православная Церковь подчеркивает, что она ответственна за духовное окормление людей, живущих на ее канонической территории. В условиях, когда христианские конфессии разделены, но одновременно активно вовлечены в миссионерство, весьма трудно выработать само понятие «прозелитизм». В большинстве дефиниций подчеркивается, что одно из главных различий между миссионерством и прозелитизмом заключается в том, что миссионерство основывается на убеждении, а прозелитизм обычно не обходится без психологического давления [Főldesi 1996: 151]. ВСЦ еще в 1961 г. определил прозелитизм как деятельность, искажающую христианское свидетельство и использующую в скрытой или явной форме обман, подкуп, чрезмерное давление или унижение с целью обращения в свою конфессию [Koshy 1992: 79]. В 1980 г. в документе «Совместное свидетельство» прозелитизм квалифицировался как «недостойный способ свидетельства» [Common Witness 1971: 24]. Там подчеркивалось, что прозелитизм нарушает «право человека, христианина или нехристианина, быть свободным от любого типа физического принуждения, морального стеснения или психологического давления, которые могут лишить человека или общину свободы суждения и ответственного выбора» [Common Witness 1971: 24–25]. В Концепции миссионерской деятельности Русской Православной Церкви, принятой в 2007 г., прозелитизм определялся так: «Под прозелитизмом принято подразумевать любую прямую или косвенную попытку воздействовать на религиозность человека другого вероисповедания с целью склонения к вероотступничеству через какую-либо “приманку”, путем обмана или утаивания правды, использование неопытности и незнания личности, нужды и т. п. Прозелитизм отличается от миссионерства нарушением духовно-нравственных законов и норм, в том числе свободы человеческой воли» [Концепция 2007]. Определение прозелитизма (хотя бы конвенциональное, а все определения до некоторой степени конвенциональны) в условиях разделения христианства и миссионерской деятельности разных конфессий совершенно необходимо. В большинстве определений подчеркивается, что в случае прозелитизма смена религиозной принадлежности происходит не в результате свободного выбора, а путем неких ухищрений. Таким образом, во всех определениях говорится о неприемлемых методах обращения, которые превращают миссионерство в прозелитизм. Сложнее обстоит дело с определением того, кого можно считать допустимым объектом миссионерства той или иной церкви. На деле же обвинения в прозелитизме часто возникают именно тогда, когда церковь стремится оградить свою реальную, номинальную или потенциальную паству от миссионерства другой церкви.

Характерной особенностью последнего десятилетия стало то, что в межхристианских отношениях первостепенное внимание обращается не на расхождения по проблеме прозелитизма, а на позиции в деле миротворчества, необходимость разрешения социальных проблем, солидарность в отстаивании традиционных христианских ценностей в условиях секулярного мира, сохранении христианской морали и духовности. Интересно, что точки зрения зачастую совпадают или различаются не в зависимости конфессиональной близости, а от либеральности или консервативности конфессий в теологических и социальных вопросах. Что же касается экуменического движения, которое многими христианскими организациями воспринимается как детище протестантизма, то отношение к нему весьма неодинаково. Экуменизм представляется болезненной темой, например, для ряда православных церквей.

Таким образом, выходит, что основной критерий для отделения допустимого от недопустимого – это методы евангелизации. Впрочем, и провести четкое разграничение методов не всегда просто. Например, когда миссионеры проводят социальное служение (а вместе с этим свидетельствуют о Христе) среди наименее защищенных групп людей (например, среди беженцев), это благотворительность или использование бедственного положения, т. е. миссионерство или прозелитизм? Весьма трудно определить рамки, за которыми начинается недопустимое, о чем неоднократно писали и юристы, и религиоведы: «право вести миссионерскую деятельность – возможно, самый противоречивый компонент религиозной свободы» [Vander Vyver 1999: 128]. Чрезвычайно трудно «найти правильный баланс между свободой прозелитировать и множественными правами, обязанностями и интересами религиозных групп, отдельных людей и государства, которые могут входить в конфликт с этой свободой» [Stankhe 1999: 252]. Впрочем, и сама разработка принципов религиозной свободы – во многом продукт деятельности протестантских конфессий. Абсолютного критерия, который бы отличал миссионерство от прозелитизма, нет. Сесил Робек совершенно справедливо отмечает: «… то, что для одной группы евангелизация, для другой группы прозелитизм» [Robeck 1996: 2]. По его мнению, различие между двумя концептами будет зависеть от того, является данная группа субъектом или объектом подобной деятельности [Robeck 1996: 2]. Проблема прозелитизма требует поддержания постоянного и непредвзятого межконфессионального и межрелигиозного диалога. Также очень важно учитывать контекст, в котором ведется миссионерская работа. От этого, в частности, зависит успешность социального служения христианских организаций. Непременно ли религиозные организации приносят конфессиональную специфику в социальное служение? Есть ли миссионерская составляющая в социальной работе религиозных организаций? Не перерастает ли она в недопустимый прозелитизм? Рассмотрим это на примере социального служения протестантских организаций США среди беженцев.

Введенная в рамках Нового курса президента США Ф. Д. Рузвельта и достигшая своего максимума в 1960-е годы система социального обеспечения [welfare], осуществление которой возлагалось на федеральное правительство, в 1980-е годы стала пересматриваться. Основной тенденцией этого было смещение ответственности из центра в штаты, определенное разгосударствление системы социального обеспечения и переход от непосредственного оказания социальной помощи государством к участию в программах по ее оказанию, т. е. государство стало предоставлять гранты организациям, занимающимся социальной работой. При этом особо подчеркивалась необходимость баланса между правами и ответственностью человека, получающего помощь, что должно было обеспечить эффективность социальных программ. Такая концепция делала церкви и созданные ими благотворительные организации очень подходящими проводниками программ социального обеспечения, поскольку они в своей деятельности по оказанию социальной помощи как раз способны сочетать мотивацию и поддержку личной ответственности получателей помощи с персонифицированной заботой о них и сочувствием к ним со стороны тех, кто помощь оказывает [Bretherton 2010: 33–34].

Использование религиозными организациями государственных денег для программ социального служения особенно упростилось в США с принятием в 1996 г. Акта о согласовании личной ответственности с возможностью трудовой деятельности [1996 Personal Responsibility and Work Opportunity Reconciliation Act] и включением в него положения о «благотворительном выборе»[Charitable Choiceprovision]. Это положение означало возможность выбора государством проводников реализации социальных программ с использованием государственных грантов. Этот выбор включал и религиозные организации. Ранее у связанных с религией организаций возможностей заключения с государством контрактов для реализации социальных программ было гораздо меньше и требования к таким контрактам были намного более жесткими [Bretherton 2010: 36].

Государство тесно сотрудничает с религиозными организациями в программах помощи беженцам. Для многих местных протестантских церквей и созданных ими религиозных НГО социальное служение, в том числе помощь беженцам – неотъемлемая часть их деятельности. С другой стороны, чтобы облегчить и ускорить адаптацию и интеграцию беженцев, государство нуждается в помощи неправительственных организаций, вовлеченных в социальную работу, привлекая к такому сотрудничеству в том числе и религиозные НГО. Те, в свою очередь, осуществляют социальные проекты в тесном взаимодействии с местными церквами. Сотрудничество государства и религиозных организаций в социальных проектах не воспринимается нарушением принципа отделения церкви и государства до тех пор, пока такое сотрудничество не относится к собственно вероисповедной сфере, а социальное служение церквей защищено положением о свободном исповедании. Это позволяет религиозным организациям получать государственные гранты, но тратить их они должны только на цели, не связанные с религиозной жизнью беженцев, и государство следит за соблюдением этого условия. Одним из рычагов выполнения установленных правил служит конкуренция между религиозными организациями за получение государственных грантов: если соблюдение условий не очевидно, следующий грант может получить другая организация.

Церкви в отличие от религиозных НГО не связаны непосредственно с государственными деньгами и могут более открыто привносить религиозный компонент в дела благотворительности. Зачастую религиозные организации оказываются успешнее государства в делах социального служения, адресованного беженцам, поскольку государство оказывает лишь обезличенную материальную поддержку, а церковь кроме материальной помощи через своих волонтеров оказывает сочувствие и проявляет человеческое участие, так необходимые людям в трудном положении. Миссионерская составляющая, конечно же, присутствует в социальной работе христианских организаций, по крайней мере, миссионерство присутствия, а иногда и больше, ведь свидетельство о Христе – одно из проявлений религиозного долга христиан, и евангелическим церквам в Библейском поясе это весьма свойственно. Непременно ли в этой миссионерской составляющей есть прозелитизм? На мой взгляд, нет, хотя занимающиеся социальной работой религиозные организации должны постоянно помнить о недопущении перерастания социального служения и миссионерства в прозелитизм. Это тем более важно, когда получатели помощи – в большинстве своем приверженцы нехристианских религий, а среди участвующих в благотворительности наиболее активны члены протестантских евангелических церквей. Недопустимы запугивание, давление, выдвижение условий помощи и т. п. Недопустимо обусловливать добрые дела, благотворительность, социальное служение религиозным участием тех, кому оказывается помощь. Именно такой подход заявляют протестантские церкви, работающие с беженцами в США, и особенно строго следят за соблюдением такого подхода религиозные НГО, получающие государственные гранты. Получается, что государство, сотрудничая с религиозными организациями, выступает определенным гарантом недопущения прозелитизма.

Подводя итог всему сказанному, можно сделать вывод, что религиозная революция, связанная с Реформацией и возникновением протестантизма, сильно изменила структуру христианства, привнесла новые подходы и принципы в межконфессиональные отношения, усилила конкуренцию на миссионерском поле и придала новый импульс социальному служению.

* * *

Данный сборник посвящен памяти выдающегося российского этнолога Г. Е. Маркова. Сфера его научных интересов была чрезвычайно многообразной. Среди многого другого она включала и вопросы, связанные с происхождением религии и религиозных верований. Долгие годы Г. Е. Марков читал на кафедре этнологии исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова курс, посвященный религиям мира. Я очень горда, что когда-то получила чтение этого курса непосредственно из рук Геннадия Евгеньевича и с его напутствием. Одновременно я неизменно чувствую, что это накладывает на меня большую ответственность как при чтении этого курса, так и при моих научных изысканиях в области религии.

Литература:

Казьмина 2014 – Казьмина О. Е. Объединительные тенденции в протестантизме и мегацерковь как этнокультурное явление городской среды США // Традиционная культура. Научный альманах. 2014. № 1. С. 96–101.

Казьмина 2016 – Казьмина О. Е. Христианство в современном мире. М.: ИНФРА-М, 2016.

Концепция 2007 – Концепция миссионерской деятельности Русской Православной Церкви. 2007 (http://www.patriarchia.ru/db/text/220902. html).

Bretherton 2010 – Bretherton Luke. Christianity and Contemporary Politics: the Conditions and Possibilities of Faithful Witness. Chichister (UK), Malden (USA): John Wiley & Sons Ltd., 2010.

The Challenge 1996 – The Challenge of Proselytism and the Calling to Common Witness. A Study Document of the Joint Working Group // The Ecumenical Review. 1996. Vol. 48. Issue 2. Р. 212–221.

Common Witness 1971 – Common Witness and Proselytism. A Study Document // The Ecumenical Review. 1971. Vol. 23. Issue 1. Р. 11–25.

Főldesi 1996 – Főldesi Tamas. The Main Problems of Religious Freedom in Eastern Europe // Religious Human Rights in Global Perspective. Legal Perspectives / Ed. by J.D. van der Vyver and J. Witte, Jr. The Hague, Boston, L.: Martinus Nijhoff Publishers, 1996. Р. 242–263.

Koshy 1992 – Koshy Nina. Religions Freedom in a Changing World. Geneva: WCC Publications, 1992.

Prodromou 2008 – Prodromou ElizabethH. International Religious Freedom and the Challenge of Proselytism // Thinking Through Faith: New Perspectives from Orthodox Christian Scholars. Edited by Aristotle Papanikolaou, Elizabeth H. Prodromou. Crestwood (NY), 2008. Р. 269–278.

Robeck 1996 – Robeck Cecil M. Jr. Mission and the Issue of Proselytism // International Bulletin of Missionary Research. 1996. № 20. Р. 2–19.

Stankhe 1999 – Stankhe Tad. Proselytism and the Freedom to Change Religion in International Human Rights Law // Brigham Young University Law Review. 1999. Р. 121–134.

Vassiliadis 1998 – Vassiliadis Petros. Mission and Proselytism: An Orthodox Understanding // Eucharist and Witness: Orthodox Perspectives on the Unity and Mission of the Church. Geneva, 1998.

Van der Vyver 1999 – Van der Vyver Johan D. Religious Freedom in African Constitutions // Proselytization and Communal Self-Determination in Africa. Edited by Abdullahi An-Na’im. Maryknoll, N.Y.: Orbis Books, 1999.

Попов Владимир Александрович

Этнология, этнография, народоведение или антропология этничности?

(Номинативный аспект науки как отражение «революционных» перемен)

Аннотация. Современное состояние российской этнографии / антропологии характеризуется как аморфное, амбивалентное и гетерогенное. Произвольное использование названий наук и их субдисциплин, возникших в разных странах, без учета их объема понятий в отечественной научной традиции, создает ситуацию хаоса, а само определение «антрополог» девальвируется. Наглядной иллюстрацией к характеристике неблагополучия является конфигурация секций на конгрессах российских этнографов и антропологов. Хаос с номенклатурой субдисциплин, как следствие игнорирования номинативной функции науки и попыток соединить несоединимое, привел не только к размыванию дисциплинарных границ, но и к катастрофическому падению профессионализма. Продуктивности исследований препятствует и почти полное исчезновение научной критики, которая перестала быть неотъемлемой частью научной жизни.

Ключевые слова: этнология, этнография, антропология, этнос, этничность, Ассоциация антропологов и этнологов России, научная критика, номинативная функция науки.

Современное состояние российской этнографии / антропологии можно оценить как аморфное, амбивалентное и гетерогенное. Такая характеристика обусловлена, прежде всего, тем, что само название нашей науки стало писаться как этнография / антропология, или этнография (этнология, антропология [часто с вариациями: культурная антропология, социальная антропология, социально-культурная антропология, социокультурная антропология, социальная и культурная антропология, культурная / социальная антропология]), или через запятые (этнография, этнология, антропология), как название специальности 07.00.07, по которой защищаются диссертации. При этом совершенно не ясно, что же имеется ввиду под антропологией, равно как, на что указывает второй компонент в названии академического Института этнологии и антропологии – на антропологию в отечественном понимании, т. е. на физическую (биологическую) антропологию в зарубежной классификации наук (как, например, в названии кафедры этнографии и антропологии Санкт-Петербургского государственного университета), или же на комплексную науку о человеке и его деятельности.

Когда-то высказывалось суждение, что «этнография (этнология)», «культурная антропология» и «социальная антропология» – совсем не синонимы, а науки-аналоги, поскольку различаются объектами изучения. Нынешнее же их отождествление и фиксирует состояние аморфности предмета, амбивалентности объекта и гетерогенности структуры. Совершенно очевидно, что произвольное использование названий наук и их субдисциплин, возникших в разных странах, без учета их объема понятий в отечественной научной традиции, создает ситуацию хаоса, а само определение «антрополог» девальвируется, становится синонимом гуманитария или обществоведа, как в советское время произошло с инженерами[117], каковыми стали называть всех, кто получил образование в техническом вузе и не только (вспоминается, например, инженер по социалистическому соревнованию). Более того, оказывается, можно вообще обойтись без слова «антропология», как это продемонстрировали организаторы международной конференции «Российская наука о человеке: вчера, сегодня, завтра», состоявшейся в петербургском Музее антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН в 2003 г.

Непосредственным поводом для изложенной оценки и соответствующего ракурса рассмотрения проблемы стала конфигурация секций на конгрессах российских этнографов и антропологов, которая может послужить весьма наглядной иллюстрацией к характеристике неблагополучия. Достаточно вчитаться в названия подсекций, объединенных рубриками «Политическая антропология» и «Антропология религиозности» или попытаться понять, почему в одну секцию включены этническая история и системы родства, при этом секции «Социальная антропология» почему-то нет вовсе, а название «Антропология уралоязычных народов» вне контекста может означать все что угодно. Почему, кстати, антропология религиозности, а не религиозная антропология, или этнорелигиоведение? Ведь есть же и этномузыковедение, и этноэкология, и этноэтика, правда, привычное этномузееведение названо музейной этнологией. Странно, что без ставшего уже обычным «антропологического» оформления фигурируют такие секции, как «Традиционные системы питания», «Норма, обычай, право» и «Народная медицина».

Для меня этнография – это этнология плюс набор «стыковых» субдисциплин, в названиях которых имеется формант «этно» – сокращение прилагательного «этническая» (этногеография, этносоциология, этнолингвистика, этнополитология, этнопсихология и т. д.), предметом изучения которых является этнический аспект функционирования любого феномена, выступающего в роли объекта другой, смежной, науки, этнология же – это базовая субдисциплина, изучающая этносы (этнические общности) и этнофоры, а также этнические процессы (или феномен этничности, если угодно). Аналогичным образом членится и антропология в зарубежной традиции, только названия субдисциплин создаются по другой модели: прилагательное, указывающее на объект изучения, плюс «антропология». Но синонимического ряда по схеме «этнопсихология = психологическая антропология», «этнолингвистика = лингвистическая антропология», «этнокультурология = культурная антропология» не получается. Ведь и указанные дисциплины, или, например, этносоциология и социальная антропология, этнополитология и политическая антропология – дисциплины не тождественные. Так, обе последние связаны с миром политики (власти / управления) / сферой политического и миром этноса / сферой этнического. В то же время, этнополитология ассоциируется прежде всего с управлением этническими (межэтническими) процессами (и национальной политикой) и имеет дело с политизированной этничностью или этнизированной политикой, тогда как политическая антропология ориентируется на этнополитические культуры и потестарно-политическую организацию этнических общностей в исторической динамике, хотя и делает акцент – в отличие от политологии и политической истории – на механизмах функционирования и развития традиционных (архаических) и посттрадиционных этнополитических организмов.

По этой модели, этнография / этнология должна бы называться этнической антропологией, но в отечественной традиции так принято называть расоведение. Тогда, наверное, можно использовать еще одну модель номинации антропологических субдисциплин: «антропология» плюс существительное, указывающее на объект изучения (антропология родства, антропология войны, антропология города, антропология охоты и т. д., вплоть до антропологии спасения или антропологии смеха), т. е. этнография / этнология – это антропология этноса, или, может быть, антропология этничности, как недавно было предложено [Белков 2004: 21]. В общем, та же история, что и с названиями «возрастная антропология» и «антропология возраста». И совсем, наверное, неслучайно англоязычная версия журнала «Антропологический форум» названа «Forum for Anthropology and Culture».

Казалось бы, что тут обсуждать, всем давно все ясно, зачем это делалось, какие благие намерения были, и почему все получилось как всегда. В конце концов, наука уже давно развивается по проблемному принципу, что неизбежно приводит к междисциплинарным подходам и сотрудничеству представителей разных наук и не столь уж важно, кто как себя называет. Но этот хаос с номенклатурой субдисциплин, как следствие игнорирования номинативной функции любой науки и попыток соединить несоединимое[118], привел не только к размыванию дисциплинарных границ, но и (в том числе) к катастрофическому падению профессионализма [ср. с точкой зрения Г. Е. Маркова (Интервью 2013: 30–31)]. Самое время петь реквием по профессионализму. Сейчас чуть ли не все гуманитарии и обществоведы стали антропологами, без бренда «антропология» уже невозможно представить себе названия гуманитарной книги или обществоведческой темы исследования. Недавно наткнулся на «Педагогическую антропологию», которая оказалась обычным учебником по педагогике. Эта игра в названия явно затянулась. Но ведь о терминах, как известно, не спорят, а договариваются. Не пора ли приступить? И, может быть, это и есть та тема, которой надо бы посвятить очередной конгресс этнографов и антропологов России? По сути, речь идет о систематизации предметной области нашей науки, об уточнении ее границ, поскольку фрагментация, или «превращение антропологии в совокупность все более локальных и частных исследовательских программ разрушает ее как целостную дисциплину» [Березкин 2004: 30].

Тем более что никакого профессионального сообщества антропологов (как социальных или культурных антропологов [и звучит то как-то не по-русски]) в России нет. В то же время вполне существуют неформальные сообщества и этнографов, и антропологов (в отечественном понимании), что, возможно, объясняется и их базовым профессиональным образованием. Что касается Ассоциации антропологов и этнологов России (до 2013 г. – Ассоциация этнографов и антропологов России), то все попытки превратить ее в реально работающую профессиональную организацию с информационными и координационными функциями не увенчались успехом. Это по-прежнему номинальная структура, косвенно связанная с организацией конгрессов антропологов и этнологов России.

Нельзя также не заметить, что упомянутые конгрессы превратились в многочисленные сборища, в которых собственно этнографы (этнологи) и антропологи (в отечественном понимании) составляют незначительное меньшинство. А чтобы они стали в полной мере дискуссионным пространством, их надо бы проводить по принципу круглых столов и проблемных симпозиумов, а не субдисциплинарных секций. И общие (сквозные) темы конгрессов не должны быть ни региональными и узколокальными, как тема VI Конгресса в Санкт-Петербурге («Этнокультурные взаимодействия в Евразии»), ни такими фундаментальными, как «время» и «пространство» («Время в этнологии и этнология времени», «Пространство и культура» – темы двух предыдущих конгрессов в Москве и Омске). Что касается конкретных научных проблем, которые в первую очередь должны обсуждаться, то я бы отнес к ним теорию этноса и этничности – вечную проблему нашей науки, а также специфику этнографического / антропологического образования, что приобретает особую актуальность в связи с переходом на двухступенчатую систему профессионального образования (бакалавриат, магистратура) и фактическим разделением обучения этнографов (этнологов) и социальных антропологов на исторических и социологических факультетах соответственно. Давно назрела необходимость и всестороннего обсуждения всякого рода научного китча и прежде всего различных теорий Л. Н. Гумилева.

К наиболее значимым и перспективным следует также отнести и разработку проблем соотношения этногенеза, социогенеза и политогенеза. Нетривиальные результаты можно ожидать, например, в политической антропологии (при выявлении истоков традиционных сетевых сообществ, при изучении цивилизационных альтернатив государству, равно как и при анализе альтернативных путей к ранней государственности) и в антропологии родства: при дальнейшей разработке иденетической парадигмы родства, исследовании феномена имён родства, искусственного (фиктивного) родства (включая ритуальное), прежде всего таких его форм, как побратимство, «братства по кораблю», подшучивание («шуточное родство»), а также реконструкции древнейшего (доклассификационного) типа систем родства – так называемого локального (тотемического, мифологического, или ойкуменического [экологического]) родства.

К значимым, но бесперспективным я бы отнес этнопсихологию, в отличие от исторической (культурно-исторической) психологии, объектом изучения которой является не психология этнических общностей, а ментальность различных цивилизаций и разных исторических эпох. Нетривиальные результаты в этой сфере могут быть получены при дальнейшем изучении архаического синдрома – феномена возрождения архаического сознания в экстремальных ситуациях и в закрытых культурных средах[119].

И в заключение еще одно наблюдение. Как мне представляется, продуктивности исследований и преодолению хаоса препятствует, как ни странно, практически полное исчезновение научной критики, которая перестала быть неотъемлемой частью научной жизни. Как уже справедливо отмечалось, «наша научная жизнь почти полностью лишилась традиции обстоятельной и взыскательной критики, а также ее достойного восприятия. Развернутые и содержательные теоретические дискуссии – большая редкость. Привлечь к ним коллег чрезвычайно трудно (если только не задеты их личные или корпоративные амбиции). Количество печатных рецензий и тематических обзоров новых публикаций ничтожно мало в сравнении с объемом этих последних. К тому же, в большинстве своем наши современные рецензии или носят сугубо информативный, а не аналитический характер, или – того хуже – пишутся по настоятельным просьбам авторов, что заведомо предполагает положительную оценку, а подчас и согласование “дежурных” замечаний с самим “заказчиком”. И даже научные заседания, посвященные обсуждению подготовленных к изданию или только что опубликованных работ, в основном остались в “доперестроечном” прошлом. А они несли не одну лишь идеологическую нагрузку <…> Не удивительно также, что если все-таки неожиданно появляется в печати резко отрицательная рецензия на чью-либо книгу или резко критический анализ чьих-либо взглядов, возникают подозрения в личной недоброжелательности, идеологической подоплеке или каких-то иных посторонних мотивах» [Артемова 1999: 184–185]. Вполне закономерно, что в таких условиях качество многих публикаций очень низкое, приходится впустую тратить время и усилия на чтение неграмотных текстов некомпетентных авторов. Не способствует научной продуктивности и специфический характер корпоративности, носящей в последнее время особый, я бы сказал, «тусовочный» характер. Научные же школы уходят в прошлое.

Литература:

Артемова 1999 – Артемова О. Ю. Отклик второй степени // Алгебра родства. Вып. 3. СПб.: МАЭ РАН, 1999.

Белков 2004 – Белков П. Л. Структура предмета этнографии (оппозиция письменная – бесписьменная культура) // Антропологический форум. 2004. № 1.

Березкин 2004 – Березкин Ю. Е. Современные тенденции в антропологических исследованиях // Антропологический форум. 2004. № 1.

Интервью 2013 – Интервью Н. В. Аникина и Т. Д. Соловей с доктором исторических наук, профессором Г. Е. Марковым // Проблемно-тематическое пространство и теоретические границы современной этнологии. К юбилею доктора исторических наук, профессора Геннадия Евгеньевича Маркова: Сб. науч. ст. (Труды исторического факультета МГУ; вып. 62. Сер. 2 «Исторические исследования»; 25). М.: МГУ, 2013.

Пространство и время 1992 – Пространство и время в архаических культурах (материалы коллоквиума). М.: Институт Африки РАН, 1992.

Ситнянский Георгий Юрьевич

«Евразийская реформация»: будет ли новый шанс?

Аннотация. Период Реформации в Западной Европе хронологически совпал с попыткой реформации православия в России усилиями «нестяжателей». Попытка оказалась неудачной и была пресечена опричным переворотом Ивана Грозного. Есть основания полагать, что эта неудача сорвала третью волну христианизации тюркских кочевников Великой Степи, как раз тогда начавших присоединяться (по большей части добровольно) к России. Между тем, первые две волны христианизации степных кочевников (V–VII и XI–XIII вв.) хронологически совпадают с созданием государственных образований, объединяющих Евразийское пространство (восточнославянские территории и Великая Степь), но при этом не выходящих за его пределы и не являющихся империями. Создание же завоевательных евразийских империй (например, державы Чингизидов), напротив, совпадает с периодами дехристианизации степняков.

После распада СССР началась третья волна христианизации тюркской Степи, но теперь её осуществляют в основном новопротестантские церкви, РПЦ же ведёт себя пассивно. Представляется, что для успеха миссионерской работы среди этих народов (что стало бы одним из важных условий как новой евразийской интеграции, так и модернизации евразийских государств) РПЦ должна пройти через серьёзное реформирование, в том числе в плане восстановления своей независимости от государства.

Ключевые слова: Реформация, евразийское пространство, Иван IV Грозный, держава Чингизидов, христианизация кочевников, «нестяжатели», Русская Православная церковь.

В настоящее время Евразийские степи переживают третью волну христианизации. Первая волна имела место в раннем средневековье, когда тюрки-степняки принимали в основном несторианство [Гумилев 1994 «В поисках…»: 93]. Уже в VI в. эта вера распространялась по Великой Степи с «космической» скоростью, к 635 г. дойдя до границ Китая [Феофилакт 1957: 130–131; Pelliot 1914]. Вторая волна христианизации Степи пришлась на XI–XIII вв. Преобладало вновь несторианство. Так, в 1009 г. крестились кереиты [Grousset 1960: 245], примерно в это же время – онгуты [Гумилев 1994 «В поисках…»: 380–382], гузы, отчасти чигили (последние жили на территории современного Киргизстана), возможно, часть киданей [Гумилев 1994 «В поисках…»: 115]; примерно в это же время христианство вытеснило манихейство у уйгуров [Бартольд 1893: 25].

Для нас, однако, гораздо важнее процесс христианизации кипчаков, в X–XI вв. составивших основу населения Великой Степи: к 1054 г. они с берегов Иртыша и гор Алтая подошли к границам Киевского государства [Кляшторный, Савинов 1994: 41–49]. Первые полвека русско-кипчакские отношения были очень неоднозначными. На Руси уже начиналась феодальная раздробленность, поэтому князья стали приглашать их для военных кампаний против соперников; со своей стороны, русские князья также вмешивались в междуханские войны. Но имели место и войны кипчаков просто против Руси – до начала XII в., когда Владимир Мономах повёл сначала борьбу за объединение русских князей, а потом провёл несколько военных кампаний против кипчакских ханов.

Но, победив кипчаков, Мономах не стал их захватывать и унижать (хотя и приказал казнить нескольких особо одиозных ханов вроде Тугоркана или Бельдюза – но ведь не менее «круто» он расправлялся и с недостойными русскими князьями), а предложил отношения партнёрства и симбиоза. В результате серии войн 1093–1116 гг. была создана фактически русско-кипчакская конфедерация, полицентрическое государство [Гумилев 1993: 327]. Это государство было основано на симбиозе славян и степняков, леса и степи, которые имели место и до прихода кипчаков [Гумилев 1993: 314–315].

О распространении в Степи в эти века несторианства уже говорилось. Кипчаки же прилегавших к Руси районов целыми родами крестились в православие [Плетнёва 1966: 461]. В русских летописях того времени то и дело упоминаются половецкие ханы Глеб Тириевич, Юрий Кончакович (сын хана из «Слова о полку Игореве»), Роман Кзич, Данило Кобякович и т. д. Дочь Кончака вышла замуж за сына того же князя Игоря. Крещёной половчанкой, по некоторым данным, была и мать Александра Невского (его отец Ярослав Всеволодович был женат дважды, но точными сведениями о том, от какой жены родился Александр, я не располагаю).

Есть основания полагать, что государство Мономаха представляло собой демократическую альтернативу тому имперскому пути развития, на который Евразия встала после Чингизидов. Разумеется, нельзя называть раннефеодальное государство «демократическим» в современном понимании этого слова, однако ведь и Запад шёл к демократии и гражданскому обществу долго, трудно и разными путями. Важно то, что евразийская общность в это время находилась на историческом пути, ведущем в том же самом направлении.

Возникает, однако, вопрос: почему же христианство не удержало свои позиции в Великой Степи? Помимо всего прочего, создаётся впечатление, что христианизация кочевников Степи хронологически совпадает с крушением агрессивных евразийских империй и сменой их сравнительно миролюбивыми государствами, не выходящими далеко за пределы естественных Евразийских границ. О том, каковы эти естественные границы (включающие, кроме нынешней России, территории Украины без Галичины, Белоруссии, Казахстана и Северной Киргизии) и почему они именно таковы, мне уже не раз приходилось писать [Ситнянский 2001: 240–253; Ситнянский 2012; Ситнянский 1996 № 2: 161–170].

Так, первая волна христианизации Степи совпала с крушением Гуннского каганата и заменой его Тюркским каганатом. Период второй волны – как раз период создания русско-кипчакского единства. Ну, а период дехристианизации степняков (XIII–XIV вв.) – это эпоха империи Чингизидов.

Евразийское русско-кипчакское образование сохранилось и после Батыева завоевания в виде определённого единства Руси и Золотой Орды: последняя стала фактически таким же кипчакским государством – пришельцы очень быстро смешались с кипчаками и стали «как бы одного с ними рода» [Тизенгаузен 1884: 325].

Сейчас идут споры о том, были ли отношения Руси и Золотой Орды «игом» (как гласит традиционная точка зрения) или «симбиозом» (по Л. Н. Гумилёву). На мой взгляд, верно и то, и другое. Однако симбиоз достался Евразии в наследство от предшествующей эпохи и сохранился после распада Золотой Орды, он не Ордой начался и не ею кончился, а вот иго было принесено Чингизидами.

Социально-политическая же система этого нового Евразийского образования изменилась коренным образом. Широкомасштабные захватнические войны империи Чингис-хана и его преемников вызвали возникновение тех самых силовых структур (постоянное войско, репрессивный аппарат), на отсутствии которых держалась традиционная степная демократия (о ней мне тоже приходилось писать) [Ситнянский 1996 № 3: 14–19]. «Народ, угнетающий другие народы, не может быть свободным: военная сила, которую он создаёт для их подавления, с неизбежностью оборачивается против него самого», – это ставшее хрестоматийным выражение Ф. Энгельса [Энгельс: 509], пожалуй, подходит к евразийским кочевникам больше, чем к кому-либо ещё.

Э. Хара-Даван отмечает различия между изречениями тюркских каганов, оставшихся в виде надписей на камнях, и изречениями, приписываемыми Чингис-хану. Если первые делают акцент на том, что накормили голодных, сделали бедных богатыми, а малочисленный народ – многочисленным, то есть, говоря современным языком, решили социальные и демографические проблемы, то второй подчёркивает, что до него в степи не было порядка, а он «указал каждому его место». И Чингис-хан никогда не обращается к народу, а говорит только с царевичами, нойонами и багатурами [Хара-Даван 1996: 131–132]. Вот и разница между традиционной евразийской степной демократией и созданной Чингизидами степной деспотией.

Современный казахский автор С. Акимбеков отмечает сравнительную редкость перехода кипчаков на сторону Чингизидов при завоевании последними Хорезма, в тех же случаях, когда такое случалось, перебежчиков в ряде случаев убивали. Почему? Как представляется, Чингис-хан и его полководцы не могли допустить существования организованных на прежних (степной демократии) принципах кочевых племён, тем более крупных. Снова и снова С. Акимбеков подчёркивает: монголы не могли мириться с существованием где-либо в Великой Степи независимых от них образований кочевников [Акимбеков 2011: 209–212, 220].Очевидно, «степная демократия» была соблазном для своих подданных, и Чингис-хан стремится уничтожить её, чтобы «свои» не соблазнились и не вспомнили, что и они раньше такими были. Лишь позже, после разрушения племенной структуры кипчаков («раскашивания», то есть расформирования их племён и включения в состав других, лояльных племён), Чингизиды стали и их использовать для комплектования армии [Акимбеков 2011: 224–225]. Однако и в 1238–1239 гг. главной задачей татаро-монголов оставалось истребление оставшихся непокорными кипчаков, теперь на Волге и в Причерноморье. Судя по тому, какие силы были брошены против кочевого объединения Бачмана на Волге, это объединение было достаточно опасной альтернативой «чингисхановской» организации степного государства [Акимбеков 2011: 252–253].

В то же время на захваченных Чингизидами китайских территориях традиционные государственные институты функционировали практически без изменений, более того, усиленно Чингизидами перенимались [Акимбеков 2011: 238–239]. И вот это самое интересное. И самое худшее. Л. Н. Гумилёв много писал о так называемых этнических химерах, которые возникают от соединения принципиально разных цивилизаций в одном государстве. На примере Северного Китая IV–VI вв. он доказывает, что евразийско-восточные химеры, соединяя в себе худшие черты обоих «родителей», были крайне деспотическими, далеко превосходили по жестокости Восток, не говоря уже о Евразийских степях [Гумилев 1994 «Хунны…»]. Но разве империя Чингис-хана не была такой же химерой? Разве она по жестокости не превзошла всё, что до этого было на Востоке, не говоря уже о евразийских степях? Л. Н. Гумилёв всячески старается реабилитировать чингизидов – неужели для него всё дело в том, что центр созданной ими империи находился не на берегах Хуанхэ, а в степях?

И вот эта химера привела к тому, что в Степи установилась ханская тирания, а на Руси был постепенно подавлен вечевой строй: ведь с одними князьями, без народного веча и боярства, ордынским ханам было легче договариваться, да и сами князья вскоре усвоили привычку грозить «позвать татар» при малейшем неповиновении со стороны народа. К середине XIV в. вече осталось только во Пскове и в Новгороде [Костомаров 1995: 116–118, 134–136]. Правда, тогда Орде не удалось изменить политический строй Руси, ничего подобного собственной государственной системе на Руси, вопреки достаточно распространённому мнению среди историков, Орда не создала. Это удалось Ивану Грозному три века спустя; об этом ниже.

Почему же государство, созданное Мономахом, не устояло перед нашествием Батыя? Ответ прост: во второй половине XII в. оно переживало период феодальной раздробленности, которая в те века поразила всю Европу. С преодолением этого исторического этапа государство Мономаха вполне могло организоваться как централизованное, на европейских началах. Что могло этому помешать? Разный этнический состав? Или конфессиональный – с учётом того, что лишь часть кипчаков приняла православие, тогда как другие – католичество (у венгерских границ), несторианство или остались язычниками? Но ведь многие европейские государства с разным национальным и/или религиозным составом оказались вполне устойчивыми – например, Швейцария, Бельгия или Нидерланды. В Нидерландах при национальной однородности отсутствует религиозная, поскольку католики, кальвинисты и атеисты составляют примерно по трети населения. В общем, есть основания думать, что такому же развитию событий в России-Евразии помешало Батыево нашествие.

Однако по мере распада империи Чингизидов степное общество постепенно возвращалось к традиционной системе государственного устройства – степной демократии; можно назвать этот процесс «расчингисханиванием». Киргизы, по мнению С. М. Абрам-зона, в XVI в. вновь окончательно воспроизвели её [Абрамзон 1990: 38–41]. Казахи, по мнению С. Акимбекова, проделали это во второй половине XVI в. или на рубеже XVI–XVII вв. [Акимбеков 2011: 511, 549]. Но есть основания думать, что это произошло гораздо раньше, хотя, конечно, в любом случае не одномоментно.

На западных рубежах Орды тенденции к «расчингисханиванию» наметились уже в конце XIII в. Но это и понятно: если Центр Империи Чингизидов в Каракоруме находился под влиянием китайской государственной традиции, то другие чингизидские государства находились под влиянием также и местных сообществ, строились «по образу и подобию … Империи, но с учётом местных традиций… государственного устройства» [Акимбеков 2011: 267, 283, 286, 307].

То есть, Золотая Орда, находившаяся территориально на месте степной составляющей Мономахова полицентрического государства, должна была в первую очередь испытывать влияние Руси, а также некоторых стран Восточной Европы. На Руси имела место попытка создать аналог центральной бюрократии китайского типа в виде баскаков; однако с распадом единой Империи дань стали собирать сами русские князья, а баскаки исчезли [Акимбеков 2011: 268–269].

С другой стороны, Орда находилась также и под влиянием некоторых восточных территорий, например, подвластного ей Хорезма, а кроме того, ханы, вероятно, осознавая опасность «наследия Мономаха» и в противовес евразийскому началу, практиковали завоз в Орду большого числа, как ремесленников, так и чиновников из Средней Азии.

Но процесс «расчингисханивания» шёл. Уже в последней четверти XIII в. имеет место борьба Ногая, опиравшегося на ресурсы оседлых Болгарии (находилась под властью Орды с 1242 по 1301 гг.), Сербии (была в зависимости от Ногая в 1292–1299 гг.) [Хара-Даван 1996: 248–250], Галицко-Волынской Руси, возможно, и Венгрии. Есть основания думать, что войска Чингизидов ушли из Венгрии не в 1242, как принято считать, а только в 1301 г., хотя подробностями этого я тут заниматься не буду, это отдельная тема.

Государство Ногая, которое в силу этого раньше других начало «расчингисханиваться», вступило в борьбу с Золотой Ордой за влияние на Русские земли. Опирался Ногай и на сохранивших остатки степной демократии «недораскошенных» кипчаков [Сафаргалиев 1996: 328]. В 1291 г. Ногаю удалось посадить на ордынский трон своего ставленника Тохту, правда, ненадолго. Некоторые русские князья, например, первый Московский князь Даниил Александрович (1276–1303), тоже поддержали Ногая. После того, как с властью Ногаева ставленника в самой Орде было покончено, было организовано и карательное нашествие на Северо-Восточную Русь с целью наказать её за союз с Ногаем, а главное, вывести из-под его влияния («Дюденева рать» 1293 г., по масштабам напоминавшая Батыево нашествие) [Горский 2016: 13–16]. Тем не менее, именно между 1285 и 1293 гг. московский, тверской и переяславский князья сами получили право собирать дань для отправки в Орду, их княжества избавлены были от разорительных походов ханских баскаков [Насонов 1940: 77–78].

Таким образом, процесс «расчингисханивания» в Орде – явно не последняя причина того, что Орда не смогла навязать восточную форму правления Руси.

Во второй половине 1340-х гг. временно отпало «левое крыло улуса Джучи» («Синяя Орда», включало в себя современные Казахстан и Южную Сибирь), но оседло-мусульманский Хорезм контролировало правое крыло, а оседлая основа левого крыла – это бассейн Сырдарьи с городами Сыгнак (столица левого крыла), Отрар, Сауран, Дженд [Акимбеков 2011: 423, 428], т. е. территория, промежуточная между Евразией и Востоком сейчас, а тем более тогда. Возможно, отпадение произошло именно на почве противостояния начавших «расчингисханиваться» степняков ордынскому центру; тогда это движение было подавлено [Тизенгаузен 1941: 130], но ненадолго. В принадлежавшем Чагатайскому улусу Могулистане (Семиречье) уже в XIV в. шли те же процессы [Акимбеков 2011: 343], и в тех же 1340-х гг. в Чагатайском улусе имело место противостояние по принципу: степные районы против оседлых (Мавераннахр) [Акимбеков 2011: 296–302, 348].

Как мы уже видим, и в «ордынские» времена евразийская сущность славянско-степного образования сохранялась. В 1376–1380 гг. Русь вела войну против Мамая, которого поддерживали оседлые мусульмане – волжские булгары, хорезмийцы, черкесы, переселённые в Поволжье среднеазиаты. Л. Н. Гумилёв называет государство Мамая «химерой», поскольку были в его составе и степняки [Гумилев 1993: 621–622]. Дмитрий Донской же действовал в союзе с Тохтамышем, который опирался на степняков-евразийцев. Большинство сторонников Тохтамыша были не мусульманами, а язычниками, и как минимум спорно, был ли мусульманином он сам [Гумилев 1993: 635–637, 641–643]. Интересно, что в личном письме к Тохтамышу (1395) Тимур называет его «ханом кипчакским» [Грумм-Гржимайло].

При этом Тохтамыш готов был пойти с Тимуром на компромисс, но «эмиры его вследствие крайнего невежества (очевидно, в силу того, что они по инерции, оставшейся от XIII в., считали себя – воинов хана-Чингизида – непобедимыми – Г. С.) и упорства оказали сопротивление», и Тохтамыш не осмелился им перечить [Тизенгаузен 1941: 174]. Таким образом, нет речи о деспотической власти хана, который вынужден слушать народ, хотевший войны с мусульманским правителем. Это косвенно подтверждает, что на восточной периферии Золотой Орды, процесс «расчингисханивания» уже был близок к завершению или, во всяком случае, продвинулся дальше, чем полагает С. Акимбеков.

При этом, несмотря на «Тохтамышево разорение» 1382 г. (вызванное опасениями нового правителя Орды, что Москва может перехватить гегемонию на всём Евразийском пространстве), на Руси с большим сочувствием следили за борьбой Тохтамыша с Тимуром, ибо, «спасая себя, татары Золотой Орды ограждали Русь от такой участи, о которой и подумать-то страшно» [Гумилев 1993: 655] и которую уже испытали на тот момент Хорезм, Иран, Грузия, а в перспективе – Индия, Сирия, Ирак, Турция… Может быть, государство Тимура – тюркизированного монгола из рода барлас – тоже было евразийско-мусульманской химерой?

И с Литвой, на тот момент уже католической, Тохтамыш добивается союза против Тимура, причём советский татарский историк полагает, что «ответ едва ли был отрицательным», иначе Тохтамыш не решился бы выступить против Тимура [Сафаргалиев 1996: 418]. Литовская помощь, правда, запоздала, только в 1399 г. Витовт выступил (неудачно) против ставленника Тимура, хана Едигея, в союзе с Тохтамышем (битва на Ворскле). Но важно, что даже в условиях власти Чингизидов сработал не только принцип «степной демократии» (хан делает то, чего хочет народ), но и исконный евразийский принцип «Европа ближе, чем Восток».

В свете всего сказанного ясно: органически выросшая из Мономахова славяно-кипчакского единства Россия до 1560 г. (опричнина), вполне могла оказаться «вовсе не наследницей Чингис-хановой орды, но обыкновенным европейским государством, мало чем отличавшимся от Дании или Швеции, а в политическом отношении куда более прогрессивным, чем Литва или Пруссия» [Янов 2009: 45 и др.], и в то же время – государством евразийским, органическим синтезом исконно славянского и исконно степного, дочингисхановского начала.

Тем более что в «либеральный» (здесь и далее я беру это слово в кавычки, поскольку к тому времени подобное определение может быть применено лишь с сильной натяжкой) период правления Ивана Грозного была проделана большая работа по созданию предпосылок для перехода от средневекового феодального к современному по тем временам европейскому государству. Изложим здесь очень кратко наиболее важные из реформ этого времени [Янов 2009: 45 и др.]. С 1549 г. стали созываться всероссийские сословно-представительные органы – Земские Соборы. На местах создавались выборные сословные местные самоуправления – «сходбища уездные».

По Судебнику 1550 г. в уездах, кроме наместников и «волостелей», существовали и выборные, народные органы власти, которые осуществляли полицейские и судебные функции, ведали раскладкой денежных и натуральных налогов и повинностей, вели «разметные» книги (записи всех жителей с дворами и имуществом). Наместникам вообще запрещалось творить суд без участия старост и присяжных («целовальников»). Важные уголовные дела («разбои») вели губные старосты, выбиравшиеся всем уездом из числа детей боярских. Лишь служилые государевы люди подлежали суду только со стороны наместников. В России, таким образом, была несамодержавная монархия с Боярской Думой и сословно-представительными учреждениями [Шапиро 1968: 71].

И в то же время Иван Грозный вполне мог завершить объединение России-Евразии в естественных границах, если бы не отказался от «либеральных» реформ Адашева – Сильвестра. В 1552 г. была завоёвана Казань, в 1553–1557 гг. добровольно присоединились башкиры, в 1555 г. зависимость от Москвы тоже добровольно признало Сибирское ханство, в 1556 г. была взята Астрахань. Но всего этого было ещё недостаточно.

В первую очередь, необходимо было ликвидировать Крымское ханство – самое опасное из «постордынских» государств. Ханство как раз в тот момент переживало тяжёлый кризис: эпидемии, засухи, падёж скота следовали друг за другом несколько лет подряд; достаточно сказать, что на всё ханство оставалось не более 10 тысяч лошадей, при том, что крымское войско было почти полностью конным.

Кроме того, в случае победы над ханством появилась возможность воссоединиться с западнорусскими землями в Литовском княжестве. Дело в том, что ко двору Ивана Грозного явился богатейший литовский православный пан, рассорившийся со своим государем – Дмитрий Вишневецкий – и предложил совместный поход на Крым; с учётом того, что в прямом и косвенном подчинении Вишневецкого находились большие силы украинских казаков [Костомаров 1995: 353–354], помощь его имела огромное значение.

Если бы удалось уничтожить Крымское ханство, оказалось бы реалистичным избрание Ивана IV на литовский престол, тем более, что 90 % населения Великого Княжества Литовского составляли западные русские – предки украинцев и белорусов, русский язык был государственным, многие члены княжеского дома были крещены в православие, а династические браки литовских и русских князей были обычным делом. Соединив влияние Вишневецких и Глинских (родственников царя по матери), добиться литовского великокняжеского трона для Ивана IV было вполне реально. «Либеральные» преобразования 1547–1560 гг. также не могли не способствовать росту авторитета молодого Московского государства у православных подданных Литвы.

Если бы воссоединение России, Литвы, казахских степей (казахи в 1550-х гг. тоже начали проситься «под государеву руку») [Басин 1971: 86], Крыма состоялось, то фактически Россия уже в то время достигла бы тех естественных евразийских границ, которых она реально достигла лишь к концу XVIII в. При этом такое воссоединённое Евразийское единство было бы куда ближе к неимперскому варианту Владимира Мономаха, чем то государство, которое возникло на самом деле. Тогда Россия-Евразия прочно вошла бы в Европу. Что же случилось после 1560 г.?

Иван Грозный осуществил «самодержавную революцию» (термин А. Л. Янова), в значительной мере с помощью «очингис-ханенных» ордынцев (опираясь на присоединённое им к России Поволжье, центр Золотой Орды). В. Куковенко на основе анализа разрядных книг того периода достаточно убедительно доказывает, что примерно 90 % первоначального состава опричников приходилось на выходцев из бывшей Золотой Орды [Куковенко 1996: 191–231].

Вот для примера писцовая книга Коломенского уезда за 1575 год. Из 300 дворян – 105 (!) служилых татар, т. е. более трети [Цветков 2005: 353]. Но это через десять лет после начала опричнины. А как обстояли дела в середине 1560-х гг.? В. Куковенко приводит список помещиков, получивших уделы в Бежецкой и Вотской пятинах в 1565–1566 гг. (109 имен), среди которых подавляюще преобладают мусульманские фамилии и имена, и ни про одного нельзя сказать с уверенностью, что он русский! Собственно, вся статья В. Куковенко – статистический анализ состава опричников с констатацией факта преобладания тюркского этнического элемента.

В итоге Ивану Грозному удалось то, что не удалось Батыю тремя веками ранее – свернуть страну с европейского пути развития, на полвека, до Смутного времени, превратив её в подобие Золотой Орды. Но если правители Золотой Орды ограничивались данью, не вмешиваясь во внутренние дела Руси, то в царствование Ивана Грозного в форме опричнины фактически имела место попытка создания новой Орды со столицей в Москве вместо Сарая. И то, что в 1574 г. Иван Грозный временно, на два года передаст престол крещёному татарскому хану Чингизиду Симеону Бекбулатовичу, выглядит, по меньшей мере, странно. Если не знать, из кого набиралась опричная гвардия. Правда, Симеон занимал трон недолго – даже раздавленная опричниной страна глухо, но единодушно возроптала, и через два года Иван Грозный сумел вернуть трон.

Переселение кипчаков на Русь началось ещё при Владимире Мономахе, постепенно нарастая, особенно после покорения Казани и Астрахани. Н. Пронина говорит о том, что царь сразу получил себе в войско 30 тысяч бойцов-татар [Пронина 2005: 173]. С началом Ливонской войны ордынцы изрядно потеснили русских бояр в высшем командном составе российской армии, что опять же отражено в разрядных книгах [Куковенко 1996: 194–197; Мадариага 2007: 220]. Однако до первой половины 1560-х гг. ни о каких «опричнинах» на Руси и речи не было. Что же случилось теперь?

Если золотоордынские окраины к тому времени уже вернулись к традиционному евразийскому степному устройству, то центр бывшей Орды (Поволжье), вошедший в середине XVI века в состав России, все еще оставался «чингисхановским». Но процесс расчингисханивания шёл и там. В Казанском ханстве периодически собирались курултаи для решения важнейших вопросов (например, о дальнейших отношениях с Московским царством в 1551 г.). Курултай был собранием трёх сословий – духовенства, воинов и земледельцев, причём собранием не представительным, т. к. все три сословия присутствовали на нём в полном составе. То есть это был аналог не Земских Соборов, а скорее древнерусского веча.

Правда, М. Г. Худяков подчёркивает, что реально в ханстве существовала военная монархия, с неограниченным повелителем, без малейших признаков демократизма [Худяков 1996: 676]. Однако кто мог поручиться, что процесс расчингисханивания не приведёт к тому, что курултай превратится в реальный инструмент демократии? Словом, Ивану Грозному надо было спешить с завоеванием Поволжья, иначе ему не на кого было бы опереться при создании опричнины.

Таким образом, есть основания утверждать, что причина успеха «самодержавной революции» (определение, данное опричному перевороту А. Л. Яновым [Янов 2009]) заключалась в том, что этот регион вошёл в состав России, ещё будучи «очингисханенным». И именно там Грозный набрал бо́льшую часть опричников для «очингисханивания» самой Руси.

Интересно, что после взятия Казани «все разумные люди» советовали царю на время остаться в покорённом городе, но он принял, по словам князя Курбского, «иное решение» [Валишевский 1989: 251]. Зачем «все разумные люди» (включая, очевидно, и самого Курбского) советовали царю остаться? Не для того ли, чтобы побыстрее «расчингисханить» остатки Орды? После пяти веков отношений Руси со Степью многие русские бояре (истеблишмент, современным слогом), несомненно, понимали опасность включения в состав страны «очингисханенной» Степи. Однако царь решил иначе.

«Либеральным» реформам Адашева – Сильвестра сопутствовала как попытка церковной реформации, так и попытка третьей волны христианизации Степи.

К 1490-м гг. церковь стала крупным землевладельцем, ростовщиком и перестала быть «пастырем народным» [Валишевский 1989: 174]. Против этого выступили русские «православные протестанты», сторонники «дешёвой Церкви» – «нестяжатели» [Павлов 1871: 113]. Они требовали освободить Церковь от «любостяжания» для исполнения функции духовного водителя нации. Именно это и было основным требованием, которое выдвигали западноевропейские сторонники Реформации. А секуляризация церковно-монастырских земель положила начало буржуазному развитию стран Северной Европы. А католическая церковь капитализм долго не принимала – до XIX, отчасти и до ХХ в. [Фукуяма 2008: 77] Но если подставить вместо «католичества» «официальное православие», а вместо «протестантизма» – «нестяжательство», то мы увидим очень похожую картину и в Московии периода 1462–1560 гг.

Понятно, что имела место и поддержка нестяжателями «либеральных» реформ Адашева – Сильвестра [Валишевский 1989: 104; Павлов 1871: 113]. О связи этих реформ, способствовавших развитию России как современного по тем временам государства, с «православной реформацией» нестяжателей много пишет А. Л. Янов [Янов 2009: 149–214].

Опричнина и неудача церковной реформы нестяжателей имели следствием бегство за границу первопечатника Ивана Фёдорова (книгопечатание поддерживали именно нестяжатели) [Немировский 1985: 116]. В. Куковенко приходит к выводу, что, поскольку печатались тогда в основном церковные книги, предназначенные для христианизации мусульманских и языческих народов, то после прихода представителей Орды к власти этот процесс необходимо было пресечь [Куковенко 1996: 212–213].

Завершение процесса «расчингисханивания» и тенденция к формированию миролюбивого и вполне демократического государства в естественных евразийских границах создавали хорошие предпосылки для третьей волны христианизации Степи.

Известно, что казахи Среднего Жуза в XVIII в. обращались к Екатерине II с призывом «оградить их от пропаганды ислама и обратить в православие». В дальнейшем просьбы неоднократно повторялись, например, в 1837 г. казахи Букеевской Орды просили Николая I «мечетей у них не заводить, ахунов и указных мулл не определять». На необходимость христианизации киргизов и казахов указывали многие представители российской научной общественности [Валиханов 1961: 524–529; Венюков 1868: 158–160; Венюков 1877: 415–430; Красовский 1868: 454; Krader 1963: 127 и др.]. Однако ничего этого не было сделано. Почему? Вероятно в силу зависимости церкви от государственной власти.

Независимость Церкви – важный признак европейского государства. Православная Церковь с киевских времён и до середины XVI в. «служила … противовесом всемогуществу государства» [Валишевский 1989: 21, 39–41]. А. Л. Янов упоминает про идеологический плюрализм, выразившийся в церковных и связанных с ними политических дискуссиях, при Иване III [Янов 2009: 180–187]. Церковь не останавливалась перед борьбой против государства, против великокняжеской власти [Янов 2009: 97]. В период опричнины Русская церковь потеряла независимость от государства (окончательно – при Петре I). Между тем, независимость церкви важное условие миссионерской деятельности, что подтверждается успешностью миссионерства РПЦ до опричнины (включая работу среди степняков-кипчаков) и провалом этой деятельности после.

«Третья волна христианизации» евразийцев относится к последним 25–30 годам. Автору уже неоднократно приходилось писать на тему распространения евангельского христианства среди титульного населения Киргизстана, частично – Казахстана [Алишева, Табышалиева, Ситнянский 1996: 101–106; Ситнянский 1998; Ситнянский 1997: 73–79 и др.]. В указанных работах, основанных на материалах поездок 1995–2007 гг., делались выводы о достаточно широком распространении различных новопротестантских церквей – Церкви Иисуса Христа (мормоны), свидетелей Иеговы, баптистов, адвентистов седьмого дня, в меньшей степени – Объединенной церкви христиан веры евангельской («пятидесятников»), пресвитериан, в меньшей степени православия среди титульного населения Киргизстана.

В целом по Киргизии приняли христианство, по разным данным, от 20 до 30 тыс. этнических киргизов. Однако эти данные (чуть более 0,5 % населения) явно занижены. Даже на Юге, где влияние христианства менее заметно, чем на Севере, баптистов активно поддерживает 1,5 %, одобряет 3,8 % киргизской молодежи. На Севере этот показатель намного выше. Впрочем, возможно, что когда говорят о 30 тыс., то речь идет только об активных членах церкви.

Что касается православия, то степень его влияния невысока. Так, в Бишкеке крещёных киргизов примерно десять человек, несколько человек – в Караколе, примерно 12–13 человек в Балыкчы. В Чолпон-Ате в православие крещены только представители нескольких смешанных русско-киргизских семей (данные 2004 г.) и т. д.

Причина сравнительно слабого влияния православия – недостаточная миссионерская работа. Вот распространённые аргументы: «Мы же не можем, как сектанты, ходить из дома в дом и проповедовать» (что же этому мешает? – Г. С.). Или: «Баптисты раздают литературу, которую им бесплатно поставляют». Но ведь РПЦ – организация не бедная; она вполне могла бы найти средства на распространение бесплатной литературы среди киргизов.

Скорее всего, дело в ином: сами православные священники зачастую отвергают приходящих к ним киргизов, возможно, «не желая портить отношения с исламским духовенством». Лично мне не раз приходилось выслушивать жалобы киргизов, приходивших в православные храмы и получавших «от ворот поворот» примерно в такой форме: «Ты зачем сюда пришел? Твоя вера – ислам!» Кончалось такое зачастую тем, что киргизы уходили к «нетрадиционным» христианам. Разумеется, так бывает не всегда, но весьма часто.

Между тем, даже в более исламизированной южной Киргизии православие уже в 2000 г. пользовалось активной поддержкой 1,5 % молодежи и одобрением целых 19,2 %, тогда как все остальные отрасли христианства, вместе взятые, располагали активной поддержкой 3,8 % молодежи и одобрением еще 4,6 % [Жоробекова 2000: 179–180].

Проблему межэтнических отношений также следует рассматривать под конфессиональным углом зрения. Активизация исламских радикалов на Юге Киргизии привела к тому, что после внушительного снижения во второй половине 1990-х гг. с 1999–2000 гг. снова вырос отток «русскоязычного» населения из Киргизии. Так, если в 1997 г. отрицательный баланс (превышение числа уехавших над числом вернувшихся) сократился до 5100 чел., а в 1998 – до 3460 чел., став ниже уровня 1989 г. (3600 чел.), то за 1999 г., по данным Славянского фонда Киргизстана, он достиг 7–8 тыс. В первой половине 2000 г. по сравнению с первой половиной 1999 г. отток увеличился в полтора-два раза. И это при том, что в мае-июне 2000 г. он резко снизился в связи с тем, что наконец-то получил статус официального русский язык (обычно летом уезжает больше людей, чем зимой) [Дело 2000]. Одновременно русские – приверженцы «нетрадиционного» христианства менее склонны к выезду, возможно, потому, что в христианских общинах практически отсутствуют трения по национальному признаку.

Обратимся к социально-экономическому аспекту проблемы. Существует точка зрения, что сосуществование в одном государстве славян-христиан и тюрков-мусульман возможно только в докапиталистическом обществе. После 1917 г. единое государство сохранилось только потому, что большевики уничтожили все ростки капитализма и фактически осуществили традиционалистскую реставрацию [Умнов 1997: 156–159]. Но вечно оставаться традиционным обществом Киргизстан не сможет, рано или поздно переход к капитализму придется осуществлять. Так что сценарий христианизации киргизов и казахов как идеологического оформления перехода к капитализму отнюдь не исключен. К тому же, слабость ислама – важный критерий принадлежности к евразийскому миру.

Отметим, что крах атеистических видов тоталитаризма ознаменовал рост популярности религиозных его разновидностей – например, радикального ислама, возникновение которого хронологически совпало с упадком и крахом коммунистической идеологии (1970–1990-е гг.). При этом адепты атеистического тоталитаризма, теряя влияние, всё больше обращаются к союзу с радикальным исламом. Так, «коллективистскими приоритетами» ислама в противовес «западному индивидуализму» восхищался Г. А. Зюганов [Зюганов 1997]. Будущее России в союзе с исламом в разное время видели, например, А. П. Баркашов, Э. В. Лимонов [Малашенко 1998: 19–21; Общая 1999]. Даже А. С. Ципко одно время полагал, что законы шариата «в сто раз прогрессивнее» западных либеральных ценностей [Независимая 1997].

Ещё один аспект, толкающий эти силы в объятия друг друга – энергетический. Именно рост доходов стран ислама от экспорта нефти с 1970-х гг. вызвал рост исламского экстремизма. В это же время началась и «сырьевизация» экономики России (тогда – СССР).

«Будущее тюркского мира» (в том числе и немусульманского? – Г. С.) все чаще связывают с глобальной исламской революцией. XXI век – это не век Интернета и полетов на Марс, а век «жесточайшей борьбы за истощающиеся энергоресурсы планеты», войн с десятками и сотнями миллионов убитых, с применением ядерного и термоядерного оружия» и прочими апокалиптическими ужасами [Султанов 1998: 8–9].

В подтверждение возможности европейской модернизации евразийских государств (включая тюркские) необходимо упомянуть о соотношении евразийской, европейской и восточной политической культуры. На Востоке, в отсутствие аристократии, имеет место «равенство без свободы». Вот что пишет Гегель по этому поводу: «В Китае мы имеем область абсолютного равенства: все существующие различия возможны лишь в отношениях с властью <…> Поскольку равенство преобладает в Китае, но без следа свободы, формой правления по необходимости является деспотизм <…> Различие между рабством и свободой невелико, поскольку все равны перед императором, т. е. все одинаково унижены <…> И хотя там нет никакого различия по рождению и каждый может достичь высших почестей, само равенство свидетельствует не о торжествующем утверждении внутреннего достоинства в человеке, но о рабском сознании» [Gegel 1861: 130–145].

А вот что пишет Ю. Крижанич про Османскую Империю XVII в.: «Турки не обращают никакого внимания на родовитость (поскольку наследного боярства там нет), но говорят, что они смотрят на искусство, ум и храбрость <…> Так одним махом из самых низших становятся наивысшими, а из наивысших – наинизшими». На самом деле, однако, «такое дело лишает людей всякой храбрости и порождает ничтожество и отчаяние. Ибо никто не бывает уверен в своём положении, богатстве и безопасности для жизни» [Крижанич 1968: 438]. На Востоке сформировались деспотические государства, не гарантировавшие общество и личность от произвола. Однако и сама власть не была застрахована ни от чего. В системе, которая не гарантировала никому ничего стабильного, деспота заботила не столько безопасность государства, сколько его собственная, и поэтому он отдавал предпочтение людям, его охранявшим, становясь марионеткой в их руках [Янов 2009: 378–379].

И вновь слово Ю. Крижаничу: «У французов и испанцев (и у всей Европы – Г. С.) бояре имеют пристойные, по роду преходящие привилегии. И потому там ни простой народ, ни воинство не чинят королям никакого бесчестия. А у турок, где никаких привилегий благородным людям, король зависит от глуподерзия простых пеших стрельцов. Ибо что захочет янычар, то должен делать король» [Крижанич 1968: 599].

Таким образом, на Западе аристократия, борясь с монаршей властью за свои права, сама того не желая, расчищала дорогу демократии. Наличие определённых (пусть и неравных) прав у разных сословий должно было рано или поздно поставить перед простыми людьми вопрос: если мы все произошли от Адама и Евы, то почему мы не равны в правах? «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?» Этот средневековый афоризм, приписываемый английскому священнику XIV в. Джону Боллу, со временем трансформировался в положение «Декларации прав человека и гражданина» 1789 г.: «Все люди рождаются свободными и равными в правах».

На Востоке никто не боролся за свои права и никому дорогу не расчищал. Равенство на Востоке было всегда, но равенство в бесправии. Исключение составляла Индия с ее кастовой системой, а также Япония, феодальная система которой была близка европейской. Неслучайно именно в Индии и Японии относительно легко прижился «посев» парламентской демократии, осуществленный британцами и американцами? А вот там, где в условиях восточного деспотизма внедрялось равенство, демократия приживается куда труднее.

Вернёмся в Россию-Евразию. У степных кочевников в древнетюркские времена (I тыс. н. э.) имело место неравенство в правах (наследственная родовая знать и простолюдины, «чернь» или «букара») [У истоков 1996: 85]. При Чингизидах фактически было установлено восточное «равенство в бесправии». А далее уничтожение старой, имеющей «по роду преходящие привилегии» знати, сделало золотоордынских ханов, говоря словами Ю. Крижанича, зависимыми «от глуподерзия простых … стрельцов». Пиком этой зависимости стало то, что творилось в годы «Великой замятни» в Орде в 1350–1370-х гг., когда ханы свергались чуть ли не ежегодно. А потом власть была узурпирована Мамаем, правившим от имени подставных ханов, которых он менял как перчатки.

Деятельность Ивана Грозного для Руси имела примерно такое же значение, как деятельность Чингис-хана и его ближайших преемников для степной составляющей Евразии. Интересно, что Иван Грозный своё намерение бежать в Англию в 1567 г. и позднее объяснял так: «Верное предвидение нами чрезвычайного и опасного положения государей и того, что они наравне с нижайшими подвержены переворотам» [Толстой 1875: 181].

Однако процесс «очингисханивания» Евразии оказался обратимым. Так казахская судебная система (суд биев) середины XIX в. имела ряд чисто европейских черт: практически неограниченную адвокатуру, процедуру обжалования и т. д. [Валиханов 1952: 207].

На Востоке, в отличие от Европы, политическая мысль не искала путей политической, социальной и иной модернизации общества и не шла дальше того, чтобы устранить «плохого» правителя, заменив его «хорошим»: «Критики гидравлического общества (государства восточного типа – Г. С.) … ставили себе … целью лишь оздоровление тотальной власти, принципиальную желательность которой они не оспаривали» [Wittfogel 1957: 134].

Ч. Валиханов приводит интересный пример: однажды было принято решение назначить четырёх главных биев, «биев над биями», с целью «пристроить» судей, удалённых со своих постов под давлением общественного мнения за лихоимство. Однако массовые протесты заставили отменить это решение [Валиханов 1952: 210–211]. Подчеркнём: речь шла не о замене «плохих» биев «хорошими» (подход, характерный для Востока), но о принципиальном неприятии изменения, которое представляется гражданам неправильным (вполне европейский подход).

В самой России суд до реформы 1864 г. был куда как дальше от европейских стандартов, чем казахский суд биев (например, отсутствие адвокатов). И многие проживавшие в казахских областях русские предпочитали суд биев, и, напротив, казахи, «заклеймённые народом за прегрешения вполне безнравственные» (например, конокрад, укравший в общей сложности сотни лошадей), требовали русского суда [Валиханов 1952: 214]. Можно добавить, что в начале ХХ в., когда суд в России стал вполне европейским, киргизы, напротив, просили, чтобы их дела слушал русский суд, а не суд биев [Усенбаев 1967: 38].

Как всё это соотносится с проблемами евразийской интеграции? Против последней имеется немало возражений. Так, весьма распространены утверждения о том, что любая интеграция с Россией будет способствовать стагнации новых постсоветских государств и торможению процессов качественных преобразований [Яковенко 1999: 110].

Однако в странах Среднеазиатско-Казахстанского региона действует обратная закономерность: чем глубже внешняя политика настроена на интеграцию с Россией, а внутренняя – на гармонизацию межнациональных отношений с «русскоязычным» населением, тем более заметны демократические тенденции во внутренней политике.

В пределах европейской части бывшего СССР в общем действует схожая закономерность.

Общие выводы следующие. В очередной раз распад империи, вышедшей далеко за пределы естественных евразийских границ (на сей раз СССР), породил третью волну христианизации тюркского евразийского населения (вторая была подавлена опричниной). Вопрос стоит так: поддержит ли РПЦ новую волну христианизации, перехватив её у евангелистов? Пока она бездействует. А христианизация народов евразийского пространства сыграла бы важную роль, как в социально-экономической модернизации этих народов, так и в процессе евразийской интеграции.

Литература:

Абрамзон 1990 – Абрамзон С. М. Киргизы и их этногенетические и историко-культурные связи. Фрунзе, 1990.

Акимбеков 2011 – Акимбеков С. История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии. Алматы, 2011.

Алишева, Табышалиева, Ситнянский 1996 – Алишева А. Р., Табышалиева А. С., Ситнянский Г. Ю. Новые протестанты // Ренессанс или регресс. Бишкек, 1996.

Бартольд 1893 – Бартольд В. В. О христианстве в Туркестане в домонгольский период. СПб., 1893.

Басин 1971 – Басин В. Я. Россия и казахские ханства в XVI–XVIII вв. Алма-Ата, 1971.

Валиханов 1952 – Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе // Избранные произведения. Алма-Ата, 1952.

Валиханов 1961 – Валиханов Ч.Ч. О мусульманстве в степи // Сочинения. Т.I. Алма-Ата, 1961.

Валишевский 1989 – Валишевский К. Иван Грозный. Репринтное издание 1912 г. М., 1989.

Венюков 1868 – Венюков М. И. Путешествия по окраинам Русской Азии и записки о них. СПб., 1868.

Венюков 1877 – Венюков М. И. Россия и Восток. СПб., 1877.

Горский 2016 – Горский А. Москва и Орда. М., 2016.

Грумм-Гржимайло – Грумм-Гржимайло Г. Е. Джучиды (рукопись) // Архив ГО.

Гумилев 1994 «В поисках…» – Гумилёв Л. Н. В поисках вымышленного царства. СПб., 1994.

Гумилев 1993 – Гумилёв Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. М., 1993.

Гумилев 1994 «Хунны…» – Гумилёв Л. Н. Хунны в Китае. СПб., 1994.

Дело 2000 – Дело. 2000. 1 ноября.

Жоробекова 2000 – Жоробекова Э. Ж. Основные тенденции в религиозной ориентации современной молодежи южного региона Кыргызской Республики // Центральная Азия и культура мира. 2000. № 1–2 (8–9).

Зюганов 1997 – Зюганов Г. А. Наука побеждать. М., 1997.

Кляшторный, Савинов 1994 – Кляшторный С. Г., Савинов Д. Г. Степные Империи Евразии. СПб., 1994.

Костомаров 1995 – Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1995. Т. 1.

Красовский 1868 – Красовский Н. А. Материалы для географии и статистики России. Область сибирских киргизов. Т. 2. СПб., 1868.

Крижанич 1968 – Крижанич Ю. Политика. М., 1968.

Куковенко 1996 – Куковенко В. Инородцы у трона // Московский вестник. 1996. № 5–6.

Мадариага 2007 – Мадариага И. де. Иван Грозный. Первый русский царь. М., 2007.

Малашенко 1998 – Малашенко А. В. Россия и ислам // Тюрк дуньясы. 1998. № 2.

Насонов 1940 – Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.-Л., 1940. Независимая 1997 – Независимая газета. 1997. 13 февраля.

Немировский 1985 – Немировский Е. П. Иван Фёдоров. М., 1985. Общая 1999 – Общая газета. 1999. 14–20 января.

Павлов 1871 – Павлов А. С. Исторический очерк секуляризации церковных земель в России. Одесса, 1871.

Плетнёва 1966 – Плетнёва С. А. Степные народы в VII–XIII вв.// История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1966. Т.1.

Пронина 2005 – Пронина Н. Иван Грозный – «мучитель» или мученик? М., 2005.

Сафаргалиев 1996 – Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды // На стыке континентов и цивилизаций. М., 1996.

Ситнянский 2001 – Ситнянский Г. Ю. Интеграционные тенденции на постсоветском пространстве и противодействие им (на примере Киргизии) // Расы и народы. 2001. Вып. 27.

Ситнянский 1998 – Ситнянский Г. Ю. Крест или полумесяц? Киргизия перед выбором веры // Этнос и религия. М., 1998.

Ситнянский 2012 – Ситнянский Г. Ю. Либеральное евразийство – оксюморон или национальная идея для России? // Центр Востока и Запада. 2012. 14 апреля. Сайт http://www.mesoeurasia.org/archives/8630.

Ситнянский 1996 № 3 – Ситнянский Г. Ю. Мировой демократический процесс и степная традиция // Азия и Африка сегодня. 1996. № 3.

Ситнянский 1996 № 2 – Ситнянский Г. Ю. Проблемы реинтеграции бывшего СССР в свете исторических судеб Евразийской цивилизации // Вестник Евразии. 1996. № 2.

Ситнянский 1997 – Ситнянский Г. Ю. Этноконфессиональная ситуация в Казахстане и Киргизии и национальная безопасность России // Центральная Азия. 1997. № 6.

Султанов 1998 – Султанов Ш. Будущее тюркского мира и ислам // Тюрк дуньясы. 1998. № 2.

Тизенгаузен 1884 – Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М., 1884. Т. I.

Тизенгаузен 1941 – Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II. М.-Л., 1941.

Толстой 1875 – Толстой И. Ю. Первые сорок лет отношений между Россиею и Англиею. 1553–1593. СПб., 1875.

У истоков 1996 – У истоков кыргызской национальной государственности. Бишкек, 1996.

Умнов 1997 – Умнов А. Ю. Среднеазиатский “социализм”: плоды монокультурности // Международная экономика и международные отношения. 1997. № 11.

Усенбаев 1967 – Усенбаев К. У. Восстание 1916 года в Киргизии. Фрунзе, 1967.

Феофилакт 1957 – Феофилакт Симокатта. История. М., 1957.

Фукуяма 2008 – Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. М., 2008.

Хара-Даван 1996 – Хара-Даван Э. Чингис-хан как полководец и его наследие // На стыке континентов и цивилизаций. М., 1996.

Худяков 1996 – Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства // На стыке континентов и цивилизаций. М., 1996.

Цветков 2005 – Цветков С. Э. Иван Грозный. М., 2005.

Шапиро 1968 – Шапиро А. Л. Об абсолютизме в России // История СССР. 1968. № 5.

Энгельс – Энгельс Ф. Польская эмиграция // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 18.

Яковенко 1999 – Яковенко И. Г. Российское государство: национальные интересы, границы, перспективы. Новосибирск, 1999.

Янов 2009 – Янов А. Л. Европейское столетие России (1462–1560). М., 2009.

Gegel 1861 – Gegel G. W. F. Lectures on the Philosophy of History. L., 1861.

Grousset 1960 – Grousset R. L’Empire des Steppes. Paris, 1960.

Krader 1963 – Krader L. Peoples of Central Asia. Bloomington-Hague, 1963.

Pelliot 1914 – Pelliot P. Chretiens d’Asie Centrale et d’Extreme-Orient// T’oung Paj. 1914. V.15.

Wittfogel 1957 – Wittfogel K. Oriental Despotism. New Haven, 1957.

Соловей Татьяна Дмитриевна

Профессиональная коммуникация в отечественной этнологии в первой трети XX века: основные тенденции, динамика

Аннотация. В статье исследуется динамика профессиональной коммуникации в отечественной этнологии в первой трети XX века. Отправная точка анализа – уровень развития внутридисциплинарного диалога, достигнутый к началу XX века и степень его соответствия институциональному состоянию этнографии. Проблемный стержень статьи – кардинальная перестройка системы профессиональной коммуникации в постреволюционный период (1920-е гг.): налаживание диалога различных возрастных и социальных генераций ученых на новых ценностных основаниях, выработка нового научного языка, его адаптация к политико-идеологической рамке.

Ключевые слова: отечественная этнология, советская этнография, профессиональная коммуникация, этнографическое совещание 1929 г., пропаганда, манипуляции.

Заметную тенденцию первой трети XX века составило формирование массового общества, что было неразрывно связано с выстраиванием системы массовых коммуникаций и резким ростом значения коммуникации вообще. В имперской России с ее элитарным образованием, геттоизированной профессиональной культурой и социокультурным отчуждением масс от правящего слоя и интеллигенции проблема диалога с обществом никогда не стояла в широком масштабе.

Ответ Российской империи на революционные сдвиги в области развития массовых коммуникаций трудно назвать артикулированным: диалог с обществом оставался исключительной прерогативой власти (государства) и носил однонаправленный характер. Задачей научной и образовательной интеллигенции, в том числе этнографов, в меняющихся условиях было наладить коммуникацию внутри научного сообщества.

Предметом анализа станут, во-первых, уровень развития профессиональной коммуникации в этнографии, достигнутый к рубежу веков и его соответствие институциональному состоянию данной дисциплины, во-вторых, динамика профессиональной коммуникации в послереволюционные 1920-е годы. В изменившихся условиях (новый социальный статус этнографии, участие в государственном целеполагании, качественное изменение институционального состояния) научное сообщество оказалось перед необходимостью кардинальной перестройки системы коммуникации. Предстояло решить ряд вопросов: обеспечить диалог различных возрастных и социальных генераций ученых на новых основаниях, выработать новый научный язык, адаптировать его к политико-идеологической рамке. Тот, кто владел искусством убеждения и коммуникации, получал неоспоримое преимущество в формировании дисциплинарной рамки и контуров «советской этнографии», а также в определении ее роли и места в советском обществе.

Русская этнография к началу XX века: профессиональная коммуникация как «искусство возможного»

В огромной континентальной империи с ее ярко выраженной многоплеменностью и поликонфессиональностью, отчетливыми геополитическими приоритетами, казалось, этнография должна была выдвинуться в центр государственного интереса. Однако социальный статус, финансирование и институциональное состояние российской этнографии были мизерабельными, что радикально отличало ее положение от этнографии, скажем, в Германии и Великобритании. Почему?

История становления и бытования этнографии в имперской России представляет собой блестящую иллюстрацию к тезису о том, что самым влиятельным субъектом российской действительности являлось государство (власть). Без участия власти и ее заинтересованности никакая низовая общественная и/или интеллектуальная инициатива не могла быть реализована.

Решающим фактором экспедиционной этнографической активности было имперское государство, задававшее целеполагание, обеспечивавшее финансовую и материально-техническую сторону.

Направление и масштаб активности зависели от государственной политики [Соловей 2004: 58–65].

Неоспорима заслуга государства в формировании научных институций, которые включали, в том числе, этнографию. Хотя инициативу создания Императорского Русского Географического Общества (с отделением этнографии и статистики) в 1845 г. и Императорского Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете (с этнографическим отделом) в 1864 г. можно отнести за счет усилий русской общественности, они никогда не появились бы без разрешения государя. А для успеха деятельности новых институций первостепенную важность представлял государственный статус обществ, вскоре после своего учреждения получивших наименование «императорских», государственное финансирование и патронаж великих князей.

Самодержавная власть (институт эпохи до-Модерна) – ключевой субъект активности – критически недопонимала важность науки как фактора модернизации. Отсюда низкий социальный статус этнографии и ее невостребованность (кроме отдельных военно-стратегических и геополитических тем и сюжетов) государством. Слабое протогражданское общество не могло заменить государство в качестве источника легитимации, финансирования и административной поддержки науки.

Именно поэтому даже в начале XX в. формирование русской этнографии еще не было полностью завершено, ряд элементов системы науки характеризовался незрелостью, в кадровом и институциональном отношениях она напоминала недостроенное здание.

Вот какую сжатую, но содержательную характеристику этнографии в России дал в 1909 г. известный этнограф и фольклорист В. Ф. Миллер: «В то время как в Америке <…> этнография преподается в 33 университетах <…>, в то время как в Берлине имеются 4 кафедры этнографии, у нас самостоятельной кафедры этнографии в университетах еще не существует, хотя курсы по этой науке и предлагаются в некоторых из них» [Миллер 1909: 5]. И еще: «Едва ли в другой европейской стране этнография так мало обременяет государственный бюджет, как в нашем отечестве» [Миллер 1909: 6].

Уровень развития профессиональной коммуникации решающим образом зависел от социального статуса и институционального состояния этнографии в России. Сама возможность коммуникации обеспечивается наличием трех компонентов. Во-первых, через что говорить (каналы коммуникации). Во-вторых, как говорить (наличие конвенционального научного языка). Вопрос, о чем говорить (повестка), определялся контекстом (политическим, социокультурным, интеллектуальным).

Основными каналами коммуникации в имперской России рубежа XIX–XX вв. были печатные издания, в первую очередь, профессиональные журналы – «Этнографическое обозрение» (1889–1916) и «Живая старина» (1890–1916). Они играли немаловажную роль в формулировании научных приоритетов, освещении научной проблематики, налаживании профессионального диалога. Хотя жили они исключительно безвозмездным трудом своих сотрудников, их периодичность (четыре номера в год, пусть и «в необязательные (!) сроки») и объемы (около 10 листов) были вполне достаточными для поддержания коммуникации.

Площадками устной коммуникации являлись этнографические институции (упоминавшиеся выше научные общества, а также музеи – Этнографический отдел Русского музея и МАЭ). Относительное многообразие типов учреждений не могло компенсировать их организационной, кадровой и финансовой слабости. Например, в 1917 г. в ОЛЕАЭ (19 научных подразделений) числилось всего около 2 тыс. постоянных членов [Соловей 2010: 517].

Вместе с тем на базе этих институций сформировались устойчивые коммуникативные узлы. В случае с ИРГО – это была целая коммуникационная сеть в форме провинциальных отделений и подотделов общества: «Работа по этнографии ведется в отделах Туркестанском, Красноярском, Троицко-Савском, Кяхтинском, Читинском, Алтайском, Приамурском, Семипалатинском, не говоря уже о таких старых культурных сибирских центрах каковы Омск, Томск и Иркутск» [Миллер 1909: 1–2]. Об интенсивности коммуникации свидетельствовал, например, тот факт, что за первое десятилетие XX века на заседаниях этнографического отдела ОЛЕАЭ было сделано более 200 (!) сообщений [Миллер 1909: 3].

Посещали эти заседания ученые самых разных специальностей («чистых» этнографов попросту не существовало), причем для них это нередко было хобби или побочным научным интересом. Справедливой представляется характеристика этих институций скорее как клубов российских интеллектуалов, нежели научных учреждений в полном смысле слова. (В большинстве российских университетов этнография как отдельная дисциплина не преподавалась, а в составе Академии наук отсутствовали учреждения этнографического или близкого к этнографии профиля).

Тем не менее, российская этнография имела довольно разветвленную сеть каналов коммуникации, что вполне соответствовало институциональному состоянию самой дисциплины, все еще пребывающей в статусе любительского увлечения.

Однако этнографическое сообщество испытывало серьезные трудности в отношении ответа на вопросы как говорить и о чем говорить.

Выработка научного языка тормозилась отсутствием ясного представления о дисциплинарных рамках (предмете) и нарастающей теоретической неадекватностью отечественной этнографии.

В начале XX в. этнография подошла к рубежному состоянию перехода от любительского увлечения к науке как системе. В этой ситуации отсутствие ясной профессиональной самоидентификации и профессионального языка делало движение вперед затруднительным.

Если институциональную «недоразвитость» этнографии и государственное пренебрежение ею можно счесть специфической российской характеристикой науки, то переживавшееся ею состояние острого теоретико-методологического кризиса было родовой чертой европейской этнографии начала прошлого века. Содержание кризиса составило разочарование в эволюционизме как метатеории.

Теоретическая недостаточность эволюционистской парадигмы осознавалась частью российского этнографического сообщества, о чем свидетельствуют попытки развернуть дискуссию о предмете этнографии, ее задачах и о содержании самих понятий «этнография» и «этнология». Дважды – на заседании подсекции этнографии 12-го съезда естествоиспытателей и врачей (1909/10) и на заседании отделения этнографии ИРГО (1916) – дело доходило до специально организованных диспутов.

Теоретические аспекты (определение дисциплинарных рамок и выработка научного языка) в ходе диспутов оказались неразрывно переплетены с практической стороной (преодоление институциональной неполноценности). Последняя (практическая сторона) составила повестку 12-го съезда. Его итогом стало принятие плана широкого круга мероприятий, который включал создание кафедр этнографии в университетах, учреждение в университетских городах музеев общей этнографии, создание специального фонда для обработки этнографических материалов и др. [Соловей 2004: 150–151].

Теоретико-методологические сюжеты оказались в центре дискуссии, развернувшейся в 1916 г. по докладу действительного члена ИРГО Н. М. Могилянского «Предмет и задачи этнографии». Ученый предложил самую радикальную и потенциально наиболее плодотворную альтернативу эволюционистскому пониманию предмета этнографии. Он исходил из необходимости поставить в центр внимания этнографии не вопросы культуры, а проблему установления «этнических групп, рас, народов, как этнических индивидуумов» [Могилянский 1916: 9]. Могилянский считал, что именно «этнос» составляет подлинную базу научной этнографии и позволит сохранить ее в качестве науки в будущем [Могилянский 1916:11].

Радикально новый взгляд Могилянского на предметную область науки, когда вместо «человечества и его культуры» во главу угла ставился «этнос», потенциально вел к полному пересмотру прежних концептуальных оснований этнографии и выработке нового научного языка. Но сила инерции, научные традиции и корпоративные интересы привели к тому, что профессиональное сообщество оказалось неспособно отказаться от прежней этнологии.

В целом теоретические и практические результаты почти шестилетней дискуссии оказались ничтожными. Ни одно из решений съезда 1909/10 г., магистральной идеей которого было ведение профессионального этнографического образования, не было реализовано. Никто из участников дискуссии 1916 г. не разделил экстраординарную новизну концептуализации Могилянского (кажется, она даже не была понята), предпочитая трактовать предмет этнографии в эволюционистском духе.

Положительным итогом дискуссий можно считать то обстоятельство, что в вопросе, о чем говорить, появилась ясность. Профессиональное сообщество осознавало ключевые проблемы этнографии: недостроенность институциональной структуры, государственную невостребованность, нараставшую теоретическую неадекватность. Однако это осознание соседствовало с драматической неспособностью научной корпорации кардинально переломить ситуацию – для этого у нее отсутствовали ресурсы. В то же время государство не проявляло интереса к этнографии, а в более широком плане – к науке вообще, за исключением ее прикладных и военно-технических аспектов.

Диспуты 1909/10 и 1916 г. свидетельствовали о расширении коммуникативного пространства российской этнографии и интенсификации коммуникации. В ходе обсуждений вырабатывались профессиональный язык и модели внутридисциплинарного взаимодействия. Но не только. Ученые пытались апеллировать к широким кругам «прогрессивной» российской общественности, т. е. опосредованно, к власти. Однако в рамках старой социальной системы шанс быть услышанными властью оказался исчезающе малым, а проблемы и противоречия российской этнографии оставались принципиально неразрешимыми.

Профессиональная коммуникация и формирование контуров «советской этнографии»

Советское государство одной из своих ипостасей выступало как государство модерна. Ему предстояло решать масштабные задачи социально-политической и экономической модернизации, что предопределяло востребованность и высокий статус научного знания в новой России.

Развитие отечественной этнологии в 1920-е годы полностью подтверждает справедливость этих теоретических выкладок. Это время характеризуют беспрецедентное повышение социального статуса науки, форсированное развертывание институциональной структуры этнографии, начало масштабной подготовки профессиональных кадров, кардинальное расширение и актуализация этнографической проблематики. В 1920-е годы было достроено здание этнографии, завершилось ее превращение в самостоятельную и полноценную науку (подробнее об этом см.: [Соловей 1998; Соловей 2004]).

Если верна аксиома о соответствии уровня развития профессиональной коммуникации институциональному состоянию научной дисциплины, то система коммуникации в раннесоветской этнологии вплотную подошла к революционным изменениям.

Стремительное развертывание институциональной структуры этнографии вкупе с повышением ее социального статуса после 1917 г. потенциально резко расширяли ее коммуникативные возможности. Во-первых, увеличилось число каналов и площадок коммуникации за счет создания новых учебных и научных этнологических центров (в системе Академии наук и за ее пределами), в том числе правительственных учреждений этнологического профиля, а также появления новой научной и общественно-научной периодики [Соловей 1998: 36–71]. Во-вторых, произошел выход за рамки профессиональной коммуникации.

Последнее связано с тем, что этнографическая наука оказалась в авангарде решения задач модернизации («вовлечения в социалистическое строительство») ранее «отсталых народов». Более того, поскольку устремления власти и интеллектуалов ситуативно совпадали, а отношения их можно описать как «неравноправное партнерство», именно этнологическому знанию нередко принадлежала решающая роль в выборе конкретных приоритетов, определении форм и методов советской этнополитической стратегии. То есть этнографы получили уникальный шанс повлиять на государственное целеполагание, а этнографическое знание использовалось как экспертное (увы! этот успех не будет повторен в «среднюю» и «позднюю» советские эпохи).

Участие этнографов в осуществлении национальной политики осуществлялось различными способами. Профессиональные ученые вошли в состав ряда правительственных учреждений (Комитет Севера при ВЦИК, Центральное этнографическое бюро при отделе нацменьшинств Наркомпроса, комиссия «Человек» при Госплане и др.). С середины 1920-х по инициативе ученых этнологов учреждались различные комиссии (Подкомиссия по изучению окраинных народностей при КИПС, Комиссия экспедиционных исследований АН), занимавшиеся научной разработкой программ и планов экспедиционного изучения окраинных народов. В журнальной прессе («Новый Восток», «Северная Азия») множилось число публикаций, содержавших практические рекомендации профессионалов по обустройству национальных окраин (подробнее об этом см.: [Соловей 1998]).

Если вернуться к профессиональной коммуникации, то проблема, через что говорить, была решена с размахом. Вот далеко не полный перечень научных периодических изданий, где этнологическая проблематика занимала центральное или весомое место: «Записки коллегии востоковедов при Азиатском музее РАН» (под редакцией академика В. В. Бартольда), «Известия Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК)» и «Сообщения ГАИМК» (оба журнала под редакцией Н. Я. Марра), «Труды этнографо-археологического музея МГУ» (под редакцией А. И. Некрасова), «Ученые записки Института этнических и национальных культур народов Востока», «Этнограф-исследователь» (орган этнографического отделения географического факультета ЛГУ, под редакцией В. Г. Богораза).

Ключевая роль в формулировании научных приоритетов, освещении научной проблематики и налаживании профессионального диалога принадлежала возобновившему в 1926 г. свое издание журналу «Этнография». Он унаследовал от дореволюционного «Этнографического обозрения» не только подчеркнутую аполитичность названия, но и преемственность в отношении целей и задач, о чем публично заявила редколлегия нового издания во главе с академиком С. Ф. Ольденбургом. Журнал печатался одновременно в Москве и в Ленинграде, т. е. наследовал и «Живой старине». Такая рефлексия значительной части профессионального сообщества показывала, что она рассматривала этнологию как ту же самую науку, что существовала до революции, вне учета социального контекста.

Преемственность в отношении профессионального языка обеспечивалась тем, что главенствующие позиции в науке и в образовании занимали ученые старой школы – этнографы, чей профессиональный этос сформировался в дореволюционный период. Более того, большевистский мироустроительный проект с его пафосом титанического созидания смог реактуализовать ценности модерна и восстановить целостность мировоззрения русской интеллигенции. Приверженность идее прогресса и социальный оптимизм мотивировали групповое поведение и форматировали научный язык.

Что касается профессиональной повестки, то, несмотря на явные приметы менявшегося политико-идеологического контекста, вплоть до конца 1920-х годов партийно-государственные инстанции не вмешивались в профессиональные дела этнологической корпорации, ограничиваясь декларациями самого общего характера. Формирование научных приоритетов оставалось делом самих ученых. Сохранялся массив традиционной (дореволюционной) научной проблематики. Даже актуализация исследований («связь с практикой социалистического строительства») была не только обусловлена внешними причинами, но органично вытекала из внутренней логики развития науки, расширявшей свой диапазон и тематическое поле.

Хотя в тематически-проблемном, теоретическом и кадровом отношениях этнология до и после октября 1917 г. была во многом одной и той же наукой, новая социополитическая и культурная рамка неизбежно вела к ее трансформации, включая коренную перестройку сферы профессиональной коммуникации.

В раннесоветскую действительность уже прочно вошла пропаганда. Пропагандистский язык и агитационно-пропагандистские стратегии убеждения тематизировали культурное и интеллектуальное пространство, зачастую в гротескных формах.

Драматическое расширение масштабов подготовки кадров означало вступление в науку поколения, прошедшего бытовую и политическую социализацию в новую историческую эпоху, которая выковала амбиции этого поколения и сформировала новый профессиональный этос, включая новый полемический стиль и язык. В свою очередь, демографическая и внутрикорпоративная динамика радикально стимулировали борьбу за власть в науке, что послужило основополагающей причиной роста напряженности в отечественной этнологии в конце 1920-х годов.

В то же время первый номер возобновленного журнала «Этнография» открывался статьей Л. Я. Штернберга о предмете этнографии и ее месте в системе наук – и это означало, что кардинальные теоретические вопросы этнографии не были решены, а дискуссия, начатая за полтора десятка лет до этого, продолжалась.

Надо признать, что теоретико-методологическое состояние этнологии в 1920-х годах предоставляло достаточно материала для критики. Безбрежное расширение предмета этнологии, грозившее утратой дисциплинарной специфики, терминологическая невнятность, теоретическое и методологическое многоцветье (при парадоксальном отсутствии марксистского направления), создание спекулятивных теорий (вроде яфетической теории Н. Я. Марра) оставляли раздражающее впечатление теоретического хаоса и были чреваты интеллектуальной дезориентацией – особенно для профессионально слабо подготовленных специалистов. В этом смысле отечественная этнография вступала в качественно новое состояние, отличительным признаком которого стала перманентная методологическая ревизия и высокая динамика системы профессиональной коммуникации.

Рубеж 1920–1930-х годов стал переломным в жизни СССР, советского общества и социогуманитарного знания. Наступление марксистско-ленинской ортодоксии на немарксистские подходы и теории с целью утверждения марксизма как «единственно верного метода», превращение партийно-государственных инстанций в арбитра истины в научной сфере, подчинение академического сообщества новым правилам игры («дисциплинарное воздействие» по Фуко) и тем самым формирование нового социального качества общественных наук – вот что составило существо «коренного перелома» в советской науке.

Конец первой трети XX в. стал критическим рубежом развития этнологической науки, ознаменовав завершение генезиса советской этнографии и положив начало советской этнографии как относительно завершенной и целостной системе науки.

Коренным образом менялся смысл и содержание профессиональной коммуникации: слово из инструмента и(или) искусства убеждения превращалось в смертоносное оружие.

На рубеже 1920–1930-х годов проходила череда научных совещаний по всем отраслям знания, где дискутировались наиболее острые вопросы каждой из наук. Эти совещания и дискуссии – своеобразный жанр советской науки – в сталинское время «были способом как установления консенсуса внутри дисциплин, так и встраивания их в постоянно меняющийся политико-идеологический ландшафт» [Алымов, Арзютов 2014: 22].

Моделью марксистского продвижения в этнографии стало Совещание этнографов Москвы и Ленинграда 5–11 апреля 1929 г., где развернулась дискуссия по широкому спектру профессиональной проблематики, но, прежде всего, о понимании самого предмета этнографической науки.

Совещание было обширным пространством коммуникации, поэтому язык как инструмент коммуникации и влияния оправданно привлекает внимание исследователей. Изучение вербальной составляющей этого форума оказалось возможным благодаря тому, что стенограмма совещания сохранилась в архиве МАЭ РАН практически в полном объеме. В 2014 г. стенограмма совещания была издана в серии «Кунсткамера – Архив VII» огромным томом объемом более 500 страниц (включая вводную аналитическую статью) с названием «От классиков к марксизму: совещание этнографов Москвы и Ленинграда (5–11 апреля 1929 г.)» под редакцией Д. В. Арзютова, С. С. Алымова, Д. Дж. Андерсона.

Взгляд на этнографическое совещание как коммуникативное пространство не вызывает сомнения. Но не менее важно его определение как полигона бескомпромиссной информационно-психологической войны. Цели совещания, предполагавшие продвижение марксистской линии в этнологии и создание на этой основе ценностного консенсуса, достигались методами пропагандистскими (манипулятивными). Именно пропагандистские приемы обеспечили через формирование «спирали молчания» массовую поддержку драматических по последствиям резолюций совещания, успешно дискредитировали альтернативные взгляды и парализовали волю немногочисленных противников «минимизации» этнологии.

Совещание отличали высокий динамизм (подвижность) научного языка и широкое разнообразие моделей профессиональной коммуникации. Попытаемся оценить эффективность опробованных в ходе совещания коммуникативных и пропагандистских стратегий, вынеся за скобки морально-этическую сторону дела. Критерии эффективности очевидны: способность мобилизовать сторонников вокруг продвигаемой повестки, деморализовать противников и переубедить неопределившихся.

Изучение опубликованных стенограмм совещания позволило выделить три ключевые фигуры – Петра Федоровича Преображенского, Николая Михайловича Маторина и Валериана Борисовича Аптекаря. Все трое относились к числу лидеров этнографии того времени, и им было предоставлено право выступить с докладами, а следовательно повлиять на содержание и ход дискуссии. Всех троих отличала высокая коммуникативная активность [Алымов, Арзютов 2014: 37]. Именно они ярко воплотили три разные модели коммуникации и убеждения, три варианта управления мнением и процессом принятия решений: интеллектуальную (академическую) норму (Преображенский), прямолинейную пропаганду (Маторин), манипуляцию (Аптекарь).

Выбор модели коммуникации нельзя однозначно вывести из биографии и политической социализации. Преображенский (35 лет), Маторин (31 год), Аптекарь (30 лет) были практически ровесниками, имевшими различное социальное происхождение: Преображенский из семьи священнослужителей, Маторин – дворянин, Аптекарь – из еврейского местечка. Все трое получили историко-филологическое образование (Преображенский его завершил, Маторин и Аптекарь – нет) и активно преподавали, а Маторин и Аптекарь, кроме того, подвизались в области пропаганды. (Маторин читал курс теории агитации и пропаганды в Коммунистическом университете, т. е. может быть квалифицирован как профессиональный пропагандист). Все трое пришли в этнологию «со стороны»: Преображенский – историк античности, Маторин – специалист в области изучения религиозного синкретизма и антирелигиозной пропаганды, Аптекарь – «агент» академика Н. Я. Марра, популяризатор идей его яфетической теории. Маторин и Аптекарь, члены партии, выступали активными проводниками марксизма в общественных науках. Беспартийный Преображенский не только не был антимарксистом, но, судя по его книге «Курс этнологии» (1929), может быть охарактеризован его как «творческий марксист».

При известной схожести внешних обстоятельств их профессиональные стратегии радикально разошлись. Преображенский состоялся как ученый академического типа, исходящий из самоценности науки (будь то история античности или этнология, неважно). Отношение Маторина и Аптекаря к этнологии было скорее функциональным, как к полигону для реализации групповых и/или личных карьерных амбиций. Кардинально различались и избранные ими модели коммуникации.

П. Ф. Преображенский. Совещание, по крайней мере в начальной его фазе, представлялось сугубо научным мероприятием, лишь декорированным неизбежными отсылками к официальной идеологии и актуальной политике. В этом смысле оно выглядело своеобразной резервацией нормальности в стране, быстро скатывающейся в разрушительное безумие аутогрессии, доносительства, поиска «чужих». Олицетворением нормы и модельным воплощением академического начала в сообществе, уже готовом к тому, чтобы научных оппонентов превратить во «врагов», выступил Преображенский. Разумеется, не только он. Но в его случае эта позиция была выражена выпукло и последовательно.

Преображенский попытался придать обсуждению сугубо научный характер. Текст его доклада «Этнология и её методы» [Стенограмма 2014: 97-107] практически не содержал образцов советского «новояза» или идеологических штампов. Между тем соответствующая терминология уже захватила культурное и интеллектуальное пространство. Отдавая дань такому приему убеждения как «ссылка на авторитеты», Преображенский ограничил круг этих «авторитетов» упоминанием Гегеля и классиков этнографической науки – Моргана, Тэйлора, Риверса [Стенограмма 2014: 97, 99, 106]. Требовалось немалое мужество, чтобы на рубеже 1920–1930-х годов не ссылаться на «пророков марксистского откровения» Маркса – Энгельса – Ленина.

В отношении содержания, актуального положения и перспектив этнологии докладчик занял сугубо прагматичную и конструктивную позицию. Преображенский подчеркивал несовершенство и ограниченность современных этнологических концепций, а также условность, конвенциональный характер большинства научных терминов; предложил к обсуждению новый концепт «технически-хозяйственного ареала» [Стенограмма 2014: 104–105] вместо неплодотворного понятия «культурный круг». Вместе с тем он был убежден в научном характере этнологии и определял её как «ту же историю» или «часть истории, которая базируется на специфическом материале» [Стенограмма 2014: 99]. В будущем Преображенский отводил этнологии роль не только инструмента национально-государственного строительства, но и важной науки, имеющей прочные теоретико-методологические основания.

Аптекарь с самого начала попытался разрушить возможность позитивной повестки в отношении перспектив этнологии и пресечь принципиальную возможность интеллектуального обсуждения дисциплинарных проблем. Выступая в прениях, он обрушил на докладчика лавину вопросов «что такое вообще культура в понимании П.Ф.?», «что такое этнос?», «как определить этнологию и её предмет?» [Стенограмма 2014: 108], на которые невозможно было ответить выигрышным образом, уже потому, что их решение и составляло повестку совещания. (Отмечу, что конвенционального определения понятий «этнос»/«этничность» не существует по сей день).

Психологическая уловка (манипулятивный прием «раздражения оппонента») не сработала. Преображенский ответил на провокацию не встречной манипуляцией и не конфронтацией, а уклонением. Повторил основные тезисы доклада и разумно ушел от определения «этноса», отметив попутно, что не склонен его абсолютизировать как «сущность метафизическую» [Стенограмма 2014: 139].

Казалось, этот «раунд» противостояния Преображенский vs. Аптекарь остался за Преображенским, констатировавшим в заключительном слове, что «раскачать логические основы» [Стенограмма 2014: 130] его доклада не удалось. Беда в том, что на логику никто и не покушался – Аптекарь воздействовал на эмоции и предрассудки участников дискуссии. И вполне в этом преуспел.

Во-первых, им была вброшена разрушительная идея об опасной неопределенности дисциплинарных рамок этнологии. А некоторые добросовестные (без кавычек) участники прений по докладу Преображенского невольно подбросили «хворост» в костер формируемого Аптекарем мифа о «хаосе» в этнологии. Например, В. Г. Богораз, рискованно рассуждавший о «биологических и зоологических элементах», на которые опирается этнография, составляющая «стык между науками общественными и естественными» [Стенограмма 2014: 113]. Понимая опасность таких «вбросов», в заключительном слове Преображенский, настаивал на том, что этнология есть наука социальная и категорически возражал против попыток В. Г. Богораза и В. В. Бунака «протащить в этнологию биологизм» [Стенограмма 2014: 131]. Но «осадок», как говорится, остался.

Во-вторых, Аптекарю (не без помощи других товарищей) удалось заронить сомнения в компетентности московского профессора, как чисто «кабинетного работника» [Стенограмма 2014: 133]. Так подрывалось «доверие к коммуникатору», составляющее одно из важнейших условий успешного убеждения [Аронсон, Пратканис 2003: 145–146].

Избранная Преображенским коммуникативная стратегия строилась на следующих основаниях: научная (рациональная) аргументация, безэмоциональный полемический стиль, отказ от манипулятивных приемов убеждения, табу на идеологическую и ценностную «стигматизацию» оппонентов. Именно такой коммуникативный стиль составлял интеллектуальную норму прежней этнографии, ныне получившей ярлык «буржуазной».

Эта модель коммуникации (назовем ее академической) была бы уместна в нормальной фазе развития страны и общества, но в воспаленном политико-идеологическом контексте конца 1920-х годов стала заведомо проигрышной.

Н. М. Маторин. Доклад Н. М. Маторина «Этнография и советское строительство» [Стенограмма 2014: 134–146] представлял собой своеобразную антимодель выступления Преображенского и по форме, и по содержанию. Идеологические штампы, обильное цитирование Маркса – Энгельса – Ленина, антизападная риторика диссонировали с подчеркнуто академическим и идеологически нейтральным тоном, который был задан Преображенским. Речевые конструкты вроде «тоска по марксизму чувствуется во всех общественных науках» [Стенограмма 2014: 134], «классовое использование науки в буржуазном обществе» [Стенограмма 2014: 141] выдавали политико-идеологическую ангажированность выступления Маторина и должны были компенсировать неубедительную содержательную часть доклада. С той же целью Маторин использовал технику превентивной постановки риторических вопросов, которые структурируют проблему «правильным» образом и должны подтолкнуть слушателей к определенным выводам [Соловей В. 2015: 148]. Так, на вопрос «Разве мы хотим отставать от общего движения социалистического строительства в стране?» [Стенограмма 2014: 143] возможен был лишь один ответ.

Содержательно доклад Маторина представлял собой классический пример пропагандистских «общих мест». Его стержень составило разоблачение западного империализма, где «этнография в значительной степени становилась на службу буржуазной идеологии» [Стенограмма 2014: 140], а также внутренних врагов в лице «открытых идеалистов» или полудрузей-полуврагов, которые пытаются «под личиной марксизма протаскивать совершенно идеалистический товар» [Стенограмма 2014: 134], то есть негативная повестка.

Позитивная повестка в докладе выглядела неубедительно. Определение этнографии как одной из общественных наук, как науки о культуре, «которая не изолирует свой материал от всех явлений общественной жизни, взятой в целом, и которая не вполне созрела для того, чтобы применить к ней материалистический метод» [Стенограмма 2014: 134] носило декларативный характер. Как и контуры «марксистского продвижения» в этнографии, которые докладчик свел к демагогическим указаниям на необходимость «применения методов исторического материализма в этнографии» [Стенограмма 2014: 134] или призывов дать отпор «биологизму» [Стенограмма 2014: 136].

Аптекарь атаковал Маторина в неожиданно жесткой манере, что на первый взгляд кажется странным, ведь речь шла об однопартийце, носителе тех же ценностных презумпций и даже того же полемического стиля. Но именно в противостоянии со «своими» решался ключевой вопрос о том, кто именно монополизирует право на выражение марксистской линии в этнографии/этнологии. Здесь работал принцип «бей своих, чтобы чужие боялись».

Аптекарь использовал классические манипулятивные приемы: «навешивание ярлыков» (обвинения в «антимарксизме» и «ползучем эмпиризме») [Стенограмма 2014: 171] и «метод ассоциаций» (неслучайное «сравнение ВЦИК с парламентом» в докладе Маторина, якобы, вызывало «монархические реминисценции»; неслучайное утверждение о «чрезвычайно тонкой грани между половым и религиозным экстазом» – стойкую ассоциацию с Фрейдом) [Стенограмма 2014: 171]. Психологические уловки сработали. Аптекарь смог вывести оппонента из равновесия. Тот вынужден был оправдываться, но, пытаясь отмежеваться от обвинений в «антимарксизме», «ползучем эмпиризме» и «фрейдизме», достиг обратного эффекта – эти ярлыки стали лишь прочнее ассоциироваться с ним. Встречная конфронтация – попытка обвинить Аптекаря в «талмудизме» [Стенограмма 2014: 187] – тоже не принесла необходимого результата. Более того, ярлык «марксисты-талмудисты» был перехвачен Аптекарем и использован для продвижения собственной линии [Стенограмма 2014: 196, 197, 206 и др.].

Коммуникативная стратегия Маторина, основание которой составила прямолинейная пропаганда, грубо и в гротескном виде навязывающая представления о «справедливом» и «несправедливом», «сущем» и «должном», оказалась малоуспешной. В военное время или в ситуации гражданского противостояния такой пропагандистский стиль, вероятно, не имеет альтернативы. Безальтернативным он станет позже, в 1930-х гг., когда будет окончательно сформирован пропагандистский миф о «врагах народа». Но в ситуации квазиакадемической дискуссии рубежа 20–30-х годов прошлого века подобная топорная пропаганда ещё не была эффективной.

Маторин пренебрег одним из важнейших условий успеха влияния – созданием у аудитории иллюзии добровольного принятия пропагандистского послания [Аронсон, Пратканис 2003: 28]. Вот заключительный пассаж его доклада: «Кто не примет этой платформы (методов исторического материализма. – Т. С.) органически, не на словах только, а так, чтобы из каждой строчки был виден материалистический подход, кто так не примет этой платформы, для того, мне кажется, солнце науки уже закатилось, а кто стоит на этой платформе твердо, за тем будущее» [Стенограмма 2014: 146]. Столь назидательный и безапелляционный тон вряд ли вызывал желание к нему прислушаться.

В целом, полемика Аптекаря с Преображенским и Маториным прекрасно вписывается в фазу «формирования предубеждения» – одного из слагающих успешного манипулирования [Аронсон, Пратканис 2003: 67]. Апеллируя к эмоциям и предрассудкам, Аптекарь методично готовил сцену и выстраивал декорации пропагандистского спектакля. Ему удалось создать иллюзию опасного «хаоса» в этнологии, якобы не имеющей ни отчетливых дисциплинарных рамок, ни методологического фундамента, ни категориального аппарата. Удалось также породить сумятицу в стане марксистов, умножив их сомнения в профессиональной компетенции и марксистской последовательности. Кроме того, Аптекарь небезуспешно продуцировал недоверие к Преображенскому и Маторину как лидерам этнографии, формирующим её дисциплинарную рамку.

В. Б. Аптекарь. Доклад В. Б. Аптекаря «Марксизм и этнология» [Стенограмма 2014: 194–207] может быть охарактеризован как практическое пособие для начинающего пропагандиста, а также любого, кто желает овладеть искусством влияния и убеждения. Здесь был использован широкий арсенал речевых тактик, динамично и органично меняющихся, плавно перетекающих одна в другую. Некоторые приемы были примитивными, но от этого они не потеряли эффективности. Полное ощущение, что Аптекарь был первоклассным демагогом.

Уже в самом начале выступления Аптекарь использовал серию приемов, подчеркивающих особый статус – собственный и своего доклада. Потребовал к 40 минутам регламента добавить еще 20 – «имитация важности» и «накачивание репутации» [Соловей В. 2015: 153–154]. Процитировал работу Н. Я. Марра «Карфаген и Рим»: «Долой хотя бы в науке все эти стратегическо-политическо-дипломатические приемы. Без всяких формальных осторожностей» [Стенограмма 2014: 195], демонстрируя тем самым, что идет против течения и «режет правду-матку» [Соловей В. 2015: 160–161]. Своим откровенно провокативным заявлением, что постижение марксистской методологии возможно и «не читая марксистских книжек (курсив мой. – Т. С.), а путем действительной творческой работы над материалом» [Стенограмма 2014: 204–205], подтвердил готовность атаковать бесспорные авторитеты и устоявшиеся истины. Эдакий «рыцарь без страха и упрека», один против целого мира.

Если рассматривать доклад Аптекаря как «пропагандистское послание», то каково было содержание этого послания и в чем заключалась его манипулятивная природа?

Предельно упрощая, смысловое ядро послания составил призыв к уничтожению этнологии. Обоснование этой идеи строилось следующим образом: констатация теоретико-методологической «слабости» этнологии в прошлом и настоящем при одновременном признании невозможности этнографии как чисто описательной науки, а также неудачные попытки адаптации к ней марксизма и, одновременно, её опасные претензиина подмену марксистской социологии вели к заключению, будто «всякая попытка построить этнологию как марксистскую науку, будет обречена на неудачу» [Стенограмма 2014: 207]. О немарксистской этнологии в советском контексте не могло быть и речи.

Эта аргументация была откровенно манипулятивной: комбинируя правду, полуправду и ложь, Аптекарь подводил слушателей к принятию псевдологических выводов [Meyerhoff 1965: 105]. Из констатации актуальной «слабости» этнологии никак не следовал вывод о том, что эта слабость есть и будет «перманентным явлением», а преодоление хаоса и возведение позитивного здания этнологической науки неосуществимы ни при каких обстоятельствах. Как не вытекал вывод о её принципиальной несовместимости с марксизмом из того обстоятельства, что этнология, в отличие от истории, имела дело не с «классами», а с «этносом» и «культурой».

(Будущее показало, что адаптация марксизма к изучению этнических феноменов возможна, хотя вопрос о глубине и адекватности этой адаптации лучше вынести за скобки.)

В конечном счете, этнология подлежала уничтожению не по причине её несовместимости с марксизмом. Этнография и этнографы вольно или невольно, добровольно или не очень, но шли по пути адаптации к нему. Главная претензия Аптекаря к этнологии как науке, к её предмету состояла в тесной связи этноса с расой, открывающей возможность биологического понимания феномена этничности – как «неделимой, первичной и одновременно не общественной, взятой в разрезе естественно-научном субстанции» [Алымов, Арзютов 2014: 31].

Полагая социобиологическую трактовку этничности политически и идеологически опасной, Аптекарь предлагал уничтожить само это понятие, но при этом он прекрасно отдавал отчет в том, что «с уничтожением понятия “этнос” ликвидируется самая наука этнология» [Стенограмма 2014: 205]. Фактически, для Аптекаря любая этнология – даже марксизованная и мобилизованная на службу социалистическому строительству, – оказывалась принципиально неприемлемой, ибо в явном или имплицитном виде признавала связь этноса и расы. Чтобы разорвать эту роковую связь, надо было уничтожить саму науку этнологию.

Пропагандистское послание важно не само по себе, а как возможность вызвать «контролируемые эмоции» [Соловей В. 2015: 179]. Какие? Описывая ситуацию в этнологии метафорой «рушащегося дома» [Стенограмма 2014: 247], а мировоззрение этнологов как «первобытный теоретический хаос» [Стенограмма 2014: 296], Аптекарь апеллировал к бессознательному, пытаясь пробудить древнюю мифологему «Хаоса» как тотального беспорядка и иноназвания «Ужаса». Бесцеремонно атакуя участников совещания, невзирая на возраст, социальный статус, административную позицию и партийную принадлежность, он стремился посеять страх и недоверие всех ко всем. Его реплику в адрес В.К. Никольского, Я.П. Кошкина (Алькора) и даже коммунистического бонзы, председателя Главнауки (!) М. Н. Лядова (Мандельштама) «у меня есть несколько листов записей; почти у каждого товарища можно найти такие возмутительные вещи» [Стенограмма 2014: 247] было трудно квалифицировать иначе, чем прямую угрозу. Выпады против «товарищей-марксистов», несущих персональную и групповую ответственность за нарушение порядка («Космоса») в этнологии и неспособных справиться с ситуацией, должны были спровоцировать у них чувство вины.

«Торговля страхом» и «эксплуатация чувства вины» представляют собой эффективные пропагандистские тактики, поскольку вызываемые ими эмоции можно конвертировать в поддержку необходимых манипулятору решений и действий [Аронсон, Пратканис 2003: 228].

Здесь необходимо подчеркнуть важность контроля вызванных манипуляцией эмоций. Люди не могут долго находиться в ситуации раздрая и хаоса. Они нуждаются в определенности. В противном случае неконтролируемая эмоция страха может обернуться против самого манипулятора. Именно поэтому за «объявлением» угрозы неизбежно должно следовать предложение рецептов её предотвращения или преодоления [Соловей В. 2015: 191]. Аптекарь «зашивает» в свое послание мысль, что выход существует, и он готов его указать. Только он, Аптекарь, может дать уставшим от внутридисциплинарного хаоса коллегам столь чаемую ими определённость, называя врагов и друзей, определяя «правильное» и «дурное». Надо лишь поддержать его вариант резолюции, где путь к преодолению хаоса лежит через минимизацию этнологии – «буржуазного суррогата обществоведения» [Стенограмма 2014: 252].

* * *

Специфика ситуации в этнологии на исходе 1920-х годов заключалась в сохранении определенной теоретической и ценностной полифонии. Отчетливая конфигурация «свой – чужой» еще не сложилась, поэтому прямолинейные формы убеждения образца 1930-х годов с превалировавшим мифом о «врагах народа» оказались малоэффективными, что и показал пример незадачливого пропагандиста Маторина.

Вместе с тем, возможность политико-идеологического и интеллектуального компромисса сокращалась подобно шагреневой коже. Академический стиль научной полемики, коммуникации и убеждения был близок к исчерпанию. По ходу совещания носители этого стиля (П. Ф. Преображенский, В. Г. Богораз, Б. А. Куфтин, В. В. Бунак) фактически оказались в интеллектуальной резервации. Рациональная аргументация все заметнее обесценивалась по мере формирования «спирали молчания» и фактического отключения логико-дискурсивного уровня дискуссии.

В идеологически разогревающемся контексте не оставалось места для ценностно-нейтрального знания, научной объективности и даже для личной невовлеченности в процесс формирования нового социального качества науки – «советской этнографии». Неопределившихся попросту не могло быть. Им, как и определившимся «неправильно», грозила социальная смерть.

Но именно цеховое самоопределение составило серьезную проблему для конформистского большинства. Партийная линия в этнографии еще не была выработана, дисциплинарные рамки «советской этнографии» – не определены. В ситуации высокой неопределенности, а также усиливающейся психоэмоциональной нестабильности объективно востребованными оказались манипулятивные формы убеждения.

На подмостках этнографического совещания разыгрывался пропагандистский спектакль. Его модератором стал Аптекарь. Апелляция к эмоциям и дорассудочному знанию, игра на человеческих заблуждениях и когнитивистских стереотипах и основанная на них коммуникативная стратегия оказались самым эффективным ресурсом влияния. Аптекарь успешно разыграл четырехчастную манипулятивную схему: формирование предубеждения – доверие к коммуникатору – пропагандистское послание – контроль эмоций. Это позволило ему консолидировать молчаливое большинство вокруг собственного варианта резолюции по общим вопросам. Линия на минимизацию этнологии была обозначена, хотя и не в радикальном варианте (ликвидация её как дисциплины откладывалась), а в мягкой версии – её предметные рамки сузились до изучения доклассовых и раннеклассовых обществ.

Легко угадывалась логика «революционной» перестройки профессиональной коммуникации: от «оружия критики» к «критике оружием».

Литература:

Алымов, Арзютов 2014 – Алымов С. С., Арзютов Д. В. Марксистская этнография за семь дней: совещание этнографов Москвы и Ленинграда и дискуссии в советских социальных науках в 1920–1930-е годы // От классиков к марксизму: совещание этнографов Москвы и Ленинграда (5–11 апреля 1929 г.) / под ред. Д. В. Арзютова, С. С. Алымова, Д. Дж. Андерсона. СПб.: МАЭ РАН, 2014. (Серия “Кунсткамера – Архив” VII). С. 21–90.

Аронсон, Пратканис 2003 – Аронсон Э., Пратканис Э. Р. Эпоха пропаганды: Механизмы убеждения, повседневное использование и злоупотребление. СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2003.

Миллер 1910 – Миллер В. Ф. Вступительное слово при открытии подсекции этнографии на XII съезде естествоиспытателей и врачей // Этнографическое обозрение. 1909. № 4. Кн. LXXXIII. М., 1910. С. 1–8.

Могилянский 1916 – Могилянский Н. М. Предмет и задачи этнографии // Живая старина. Отд. оттиск. Год XXV. Петроград, 1916. С. 1–22.

Соловей В. 2015 – Соловей В. Д. Абсолютное оружие. Основы психологической войны и медиаманипулирования. М.: Издательство “Э”, 2015.

Соловей 2004 – Соловей Т. Д. Власть и наука в России. Очерки университетской этнографии в дисциплинарном контексте (XIX – начало XXI вв.) М.: Прометей, 2004.

Соловей 2010 – Соловей Т. Д. ОЛЕАЭ // Императорский Московский университет: 1755–1917: энциклопедический словарь / сост. А. Ю. Андреев, Д. А. Цыганков. М.: РОССПЭН, 2010. С. 517–518.

Стенограмма 2014 – Стенограмма совещания этнографов Москвы и Ленинграда (5–11 апреля 1929 г.) // От классиков к марксизму: совещание этнографов Москвы и Ленинграда (5–11 апреля 1929 г.) / под ред. Д. В. Арзютова, С. С. Алымова, Д. Дж. Андерсона. СПб.: МАЭ РАН, 2014. (Серия “Кунсткамера – Архив” VII). С. 91–496.

Meyergoff 1965 – Meyergoff A. The Strategy of Persuasion. The Use of Advertising Skills in Fighting Cold War. N.Y.: Coward. McCann, 1965.

Турьинская Христина Михалойвна

Африканские этнографические коллекции в музеях Швейцарии

Аннотация. Статья содержит обзор африканских этнографических коллекций в музеях Швейцарии. Автор специально останавливается на камерунских собраниях, в которых получили отражение стилевые комплексы двух основных ареалов традиционного искусства страны – культуры племен западнокамерунской саванны и культуры круга эджагам/экои камерунско-нигерийского пограничья. В практике работы современных музеев – на примере Базельского музея культур, музея Ритберг в Цюрихе, Женевского этнографического музея, музея Барбье-Мюллер в Женеве – предметы африканского искусства приобретают статус полноправных художественных произведений, оказываются в одном ряду с перворазрядными образцами высокой мировой культуры.

Ключевые слова: Швейцария, этнографические музеи, музеи искусства, африканские коллекции.

В музеях Швейцарии собраны уникальные, ценные коллекции по культуре народов мира, населяющих различные уголки нашей планеты, включая Африку. Страна, за всю историю не имевшая зависимых территорий, обладает превосходными собраниями, представляющими «экзотические» регионы, а швейцарские музеи соперничают с лучшими музеями тех европейских государств, которые до середины ХХ века являлись ведущими колониальными державами. Находящаяся буквально в центре культурной и научной жизни Европы, располагающая внушительными финансовыми и интеллектуальными ресурсами, Швейцария может похвастаться богатством и разнообразием «зарубежных» этнографических коллекций.

Африканские собрания занимают достойное место в музеях Швейцарии. Ведь любой крупный музей народоведения, претендующий на охват всего многообразия проявлений человеческой культуры на земном шаре, для полноты картины не может обойтись без коллекций из Африки – региона, который дает ценнейший материал для ответов на самые разные вопросы теории этнографии и истории культуры. Швейцарские коллекции по Африке, с другой стороны, представляют собой частный результат общей «музейной революции», которая происходила в течение ХХ века в глобальном масштабе и в целом коснулась этнографического собирательства и публичной презентации коллекций: предметы африканского искусства постепенно приобрели статус полноправных художественных произведений, оказались в одном ряду с перворазрядными образцами высокой мировой культуры.

Известный африканист и музеевед С. Я. Берзина отмечала, что ситуация в отношении к африканскому изобразительному и прикладному искусству в музеях Старого и Нового Света весьма показательна. «Во-первых, преодолены временные рамки. Ныне совершенно очевидно, что искусство Тропической Африки не может быть ограничено памятниками традиционного характера. В колониальный и постколониальный периоды искусство африканских стран продолжает развиваться в соответствии с новыми условиями жизни и возможностями творчества. Во-вторых, преодолен “этнографический барьер”. Африканское искусство воспринимается как полноценная и неотделимая часть цивилизации ойкумены». К настоящему времени можно наблюдать беспрецедентный рост количества африканских галерей, появление профильных государственных музеев африканского искусства и, главное, налицо направленная политика главных музеев мира [Берзина 2000]. Эти замечания вполне справедливы и для швейцарских музеев, которые хранят коллекции, ведут пропаганду африканского культурного наследия, приобретают и исследуют предметы не только традиционного, но и современного искусства. В частности, весьма представительны камерунские собрания музеев Швейцарии. В них получили отражение стилевые комплексы обоих основных ареалов традиционного искусства – культуры круга эджагам/экои на южном участке границы с Нигерией и культуры племен западнокамерунской саванны.

Замечательные африканские коллекции можно увидеть в музеях немецкой (Базель, Цюрих) и французской (Женева) Швейцарии. Уже с XIX века швейцарцы занялись формированием вещевых собраний по Африке. В коллекционировании, пополнении музеев участвовали как общественные учреждения и организации, так и частные лица – любители и профессиональные ученые-исследователи. Один из старейших и крупнейших этнографических музеев Швейцарии и Европы – отмечающий в текущем году свое 125-летие и в 2011 г. открытый после реновации Базельский музей культур (Museum der Kulturen Basel) располагает весьма представительным собранием по культуре народов Африки. Африканский фонд – лишь часть 300-тысячного собрания артефактов со всего света (Европа, Азия, Америка, Океания). Помимо этнографических предметов в музее собрано около 50 тыс. исторических фотографий.

Значительную часть этих коллекций составляют материалы Базельской миссии. Эта христианская протестантская организация (1815–2001) первоначально была известна как Немецкое, затем как Базельское евангелическое миссионерское общество. В настоящее время ее воспреемница – «Mission 21». Одной из главных площадок деятельности Базельской миссии в Африке был Камерун – в конце XIX – начале ХХ в. колония Германии. Административное, военное, коммерческое присутствие здесь немцев – «белых собратьев» германошвейцарцев по языку и религии – облегчало работу сотрудников Базельской миссии.

В первые годы ХХ в. миссионеры обосновались на землях бамум во владениях мфона Нджойи. Мфон – титул правителя у племен саванны, или англ. Grassfield, нем. Grasland в этнографической литературе. Сотрудники миссий не только «несли свет христианства» «непросвещенным туземцам», не только выступали в качестве культуртрегеров, но и проводили обширные исследования религиозных воззрений и материального быта африканцев. Что и воплотилось в вещевых коллекциях и иллюстративных материалах, пополнивших затем собрания европейских музеев. Вообще, миссионеры оказали значительное влияние и внесли заметный вклад в изучение туземного населения, в собирание этнографических коллекций и формирование музеев в Европе. Профессор Г. Е. Марков как историк материальной культуры, историк науки и музеевед одно из своих последних исследований посвятил деятельности европейских миссионеров в сфере музейной этнографии [Марков 2013].

200-летний юбилей миссии был отмечен в Базельском этнографическом музее в 2015 г. специальной выставкой под названием «Миссия выполнима? Коллекция Базельской миссии – Отражая культурные контакты». Выставка рассказывала о деятельности миссионеров «в поле». В собирательстве они видели возможность при помощи этнографических предметов дать подлинную картину религиозной жизни зарубежных народов.

Памятники культуры африканцев по разным тематическим поводам, но всегда оказываются «вплетены» в выставочное пространство музея. Так, камерунские коллекции базельского собрания представлены на экспозиции ритуальным сосудом из региона саванн. Это фигура человека в почтительной позе и с чашей на голове, выполненная в технике перлажа, т. е. полностью покрытая бисером, что говорит о престижном статусе предмета. Вообще, в искусстве Тропической Африки бисер и раковины служат указанием на особое символическое значение вещи, которую они украшают. Такие экспонаты – статусные предметы – как правило, занимают видное место в музейных экспозициях, поскольку являются весьма ценными в зрелищном плане, оказывают сильное эмоциональное воздействие на посетителей.

Представительным набором предметов африканского искусства располагает также музей Ритберг в Цюрихе (Museum Rietberg Zürich), открытый для публики с 1952 г. У истоков музея – увлечения и деятельность художника Эдуарда фон дер Хейдта, в соответствии со своими вкусовыми предпочтениями и творческим чутьем подбиравшего образцы африканской пластики в личную коллекцию, переданную затем городу для организации общедоступного музея. История цюрихского музея не выбивалась из общемирового культурного контекста: на волне интереса к африканскому искусству в артистических кругах Европы и Северной Америки в первой половине ХХ в. активизировалась собирательская и исследовательская работа. Результатом стало формирование новых коллекций произведений традиционного искусства Западной и Центральной Тропической Африки, которое когда-то считали и называли «примитивным». В действительности же африканское искусство обладает необычной на взгляд «западного человека» красотой и выразительностью, приобретающей особое, непреходящее значение в бесписьменных культурах.

Среди наиболее ценных и высокохудожественных образцов, представленных в фондах музея Ритберг – скульптура догонов (Мали), фигуры и маски сенуфо, гуро, дан, бауле (Кот-д`Ивуар), бенинские бронзы, маски из камерунского Грасланда, скульптура фанг (Габон), фигуры и маски балуба, басонге, бавили (Демократическая Республика Конго). Обращают на себя внимание антропоморфные маски – типичный элемент обрядовой атрибутики в культуре племен, населяющих бассейн реки Кросс на камерунско-нигерийской границе. Это наголовники в виде головы человека, на подставке. Подобные маски-наголовники изготовлялись, как правило, из дерева и обтягивались кожей антилопы. Экспрессии добавляли деревянные или костяные «зубы» и изображение скарификации на «лице». Для усиления натуралистичного эффекта в антропоморфных масках Кросс-Ривер человеческие черты воспроизводятся с анатомической точностью. Предполагают, что подобный натурализм имеет связь с традициями ассоциаций «охотников за головами», существовавших в регионе.

С точки зрения техники музейного дела Цюрих также на передовых позициях – в музее Ритберг коллекции размещены не только на постоянной экспозиции в систематическом порядке, но и выставляются по принципу открытого хранения, что является актуальной и набирающей силу музейной тенденцией по всему миру. Из состава камерунского собрания экспонируются, например, престижный деревянный табурет с фигурой леопарда в основании; бисерный футляр с изображениями паука, двойного гонга и двухголовой змеи; бисерные маски-наголовники, одна из которых – в виде головы быка, другая – головы слона. И сами предметы, и «сопровождающие» их символические изображения – леопарда, быка, слона, двуглавого питона – ассоциируются с могуществом «короля», вождя. Общим в культуре Грасланда является использование образов человека и животных для воплощения идеи власти в ее тесной связи с символикой плодородия. Популярный в прикладном искусстве западного Камеруна персонаж – паук выступает в качестве символа и плодородия, и власти правителя, а также как знак мудрости.

В открытом хранении музея Ритберг экспонируется двойной гонг – два металлических колокола, соединенных дугой из ротанга. Колокол или гонг является символом власти и правосудия в западном Камеруне, как и в других регионах Африки. Двойные гонги в Камеруне служили атрибутом судопроизводства. В искусстве камерунской саванны изображения двойных гонгов широко распространены. Они украшали дворцовые комплексы вождей и общественные здания, являлись важной частью символики тайных союзов, служили мотивом орнамента вышивки на костюме вождя или представителей знати. Двойной гонг мог выступать в качестве атрибута власти вождя и правителя, а также как музыкальный инструмент в обрядах и церемониях.

Французская Швейцария, а именно Женева, также дает примеры частных и общественных учреждений, в которых организовано собирание, хранение и репрезентация этнографических предметов, и африканские материалы занимают в них достойное место. Из 68 тыс. ед. хр. в Женевском этнографическом музее (Musée d’ethnographie de Genève, 1901) 16700 ед. представляют Африку. На постоянной экспозиции под названием «Архивы человеческого разнообразия» показаны предметы традиционной культуры из Эфиопии, Мадагаскара, Габона, Нигерии, Бенина, отдельных стран Западной, Центральной, Восточной, Южной Африки. И обязательная часть музейных собраний по Африке – произведения мастеров камерунской саванны, в том числе придворное искусство, символы власти и социальной статусности – маски, скульптура, престижный табурет, гонг, курительные трубки.

Курительные трубки – глиняные, металлические литые – являются не только утилитарными предметами, но и атрибутами магии и показателями статуса их владельца, отражая социальную стратификацию в обществе. Среди наиболее престижных образцов следует выделить трубки больших размеров с орнаментом, изображениями людей и животных. Курение в традиционной культуре – магический ритуал, связанный с символикой плодородия и аграрными культами, направленными на повышение урожайности сельскохозяйственных культур. Массивные и богато украшенные трубки входили в число инсигний правителей и вождей в Граслан-де, напоминая об одной из важнейших функций лидера – обеспечении плодородия и благосостояния страны и народа.

Терракотовая чашка курительной трубки, находящаяся на экспозиции Женевского музея, относится к началу ХХ в. и происходит из Фумбана, т. е. с территории бамум, либо из деревни Бамессинг, известного центра керамического производства в западном Камеруне, где развернули свою деятельность швейцарские миссионеры. Трубка высотой 29,5 см. представляет собой фигуру получеловека-полуживотного с головой летучей мыши. Подобный предмет – образчик престижных трубок больших размеров, которыми пользовались вожди и знать.

Музей Барбье-Мюллер (Musée Barbier-Mueller) в Женеве – детище семьи известных швейцарских частных коллекционеров. Собрание насчитывает свыше 7 тыс. единиц хранения и включает памятники искусства древности, произведения искусства Северной Америки, «Южных морей» – Океании, Индонезии. А также – скульптуру, украшения, престижные сидения, керамику и ценную коллекцию масок, в т. ч. бамбара, малинке, догон, сенуфо, бидього, бага, менде, лоома, дан, гуро, бауле, йоруба, огони, ибибио, боки, игбо, мамбила, бангва, фанг, баквеле, баяка, басуку, бапенде, баку-ба, басонге, лега, чокве, маконде и других племен Тропической Африки. При изготовлении одной из масок, предположительно, эджагам использован человеческий череп [Das zweite Gesicht 1997: 264], что прямо отсылает к традициям «охоты за головами» в бассейне р. Кросс (ср. маски из региона Кросс-Ривер в музее Ритберг).

При сравнительно небольших экспозиционных площадях, музей Барбье-Мюллер ведет активную публикационную – африканским коллекциям музея посвящено несколько специальных роскошных изданий – и выездную выставочную деятельность. И, как и другие швейцарские музеи, поддерживает собственный весьма информативный веб-сайт, дающий возможность дистанционно составить представление о музейных сокровищах: коллекционные предметы «выложены» онлайн с указанием места происхождения и сопровождаются фотографиями высочайшего качества.

Формы работы с гостями музеев в Швейцарии весьма разнообразны: фестивали, кружки, лектории, интерактив и др. Ночи музеев, концерты проводятся в Базельском музее культур. Лидером же по перформансу среди швейцарских музеев является, пожалуй, Женевский этнографический музей, где регулярно проходят фестивали, концерты, театрализованные представления, демонстрации традиционных танцев и прослушивание аудиозаписей традиционной музыки, творческие мастерские, кинопоказы-дискуссии, спектакли, в том числе, на африканские темы. Музейные события расчитаны как на взрослую, так и на детскую аудиторию. Подобный размах этномузыкально-театральной деятельности музея объясняется наличием в его фондах богатейшего собрания музыкальных инструментов и фонотеки традиционной музыки со всех континентов. В 2017 г. Женевский этнографический музей стал лауреатом премии «Музей года» в Европе (European Museum of the Year Award).

Музейные мероприятия не только помогают дополнительно «оживлять» этнографические коллекции посредством театрализации, но и привлекают в музей новых посетителей-зрителей-слушателей-дискутантов, пробуждают креативность, способствуют осмыслению и обмену мнениями о феномене культурного многообразия. Музей становится для людей местом встреч, взаимодействий и вдохновения. Популяризация же коллекций и образов африканского искусства, распространение знаний о «Черном континенте» среди европейцев приобретает тем большую актуальность в связи с увеличением количества африканцев-мигрантов, прибывающих в Швейцарию. Музейная политика плюс широкие финансовые возможности, которыми обладает государство и отдельные его граждане, – и «на выходе» замечательные коллекции и музеи, привлекающие массы посетителей, приумножающие авторитет Швейцарии как одного из центров культурной и научной жизни Европы.

Литература:

Берзина 2000 – Берзина С. Я. Африканское искусство в музеях США и Европы. Ситуация, тенденции и перспективы единого культурного пространства на рубеже XXI века – http://www.africana.ru/biblio/afrocentrism/05_Berzina.htm.

Марков 2013 – Марков Г. Е. Сокровища Моравских братьев // Проблемно-тематическое пространство и теоретические границы современной этнологии: К юбилею доктора исторических наук, профессора Геннадия Евгеньевича Маркова: Сборник научных статей. М.: Издательство Московского университета, 2013. С. 37–51.

Das zweite Gesicht 1997 – Das zweite Gesicht – Afrikanische Masken aus der Sammlung Barbier-Mueller, Genf. München: Prestel-Verlag, 1997.

Фролова Александра Викторовна

Революция и трансформация праздничной культуры русских архангельского севера в первой трети ХХ века[120]

Аннотация. В основе исследования лежат полевые материалы, собранные автором в деревнях Холмогорского, Пинежского, Мезенского, Лешуконского р-в Архангельской обл., в городах Архангельске, Северодвинске, Котласе, Мезени и др. в 2003–2008 гг., также привлечены материалы, содержащие фактические данные, местные периодические издания, архивные документы ГААО (Государственного архива Архангельской области), АДДК Фонда мезенского краеведа Е. Поднебесниковой. В статье рассматривается один из самых важных переломных моментов в истории страны при смене политического строя, экономической и культурной жизни. Для автора представляется интересным исследование процесса становления советской праздничной культуры, периода, когда происходил поиск новых социальных и художественных форм в революционных праздниках, формировались новые обрядовые действия, обновлялись или вытеснялись из быта традиционные календарные праздники русских Архангельского Севера.

Ключевые слова: революционные преобразования, трансформации, праздники, город, деревня, Архангельский Север.

Праздники и обряды как этнокультурное явление представляют собой одну из форм жизни этноса. Истоки традиционных праздников и обрядов необходимо искать в глубокой древности, в сложном переплетении элементов аграрно-магических представлений и языческих культов. На протяжении столетий этнокультура русских, пронизанная архаическими верованиями народа, передаваясь из поколения в поколение, постоянно трансформировалась, дополняясь новыми элементами, и с течением времени всё более сливалась с православной верой. Многовековое существование традиционно-культурных форм, празднично-обрядовых, досуговых в том числе, наполнялось различными напластованиями и трансформациями.

Социальная система каждого исторического этапа использовала праздник в собственных интересах. В России при экономических, социальных и структурных преобразованиях происходило огосударствление праздника, превращение его в официально-парадное торжество. Изменения в праздниках становятся тем заметнее, чем резче происходит перемена обстановки, а при переходе общества от одной социально-экономической формации к другой праздничный календарь подвергается особенно сильным смешениям. Так, Октябрьская революция 1917 года изменила сложившиеся комплексы праздничной культуры и открыла возможности для создания новых.

Территория Архангельского Севера выбрана неслучайно, это одна из немногих историко-культурных зон Европейского (Русского) Севера, стабильный интерес к которой со стороны исследователей наблюдается в течение последних столетий. Это всегда был моноэтничный регион – 94 % русских. Здесь не было крепостного права, этой территории не коснулись глобальные разрушения, связанные с Первой мировой войной. Среди прочих факторов это способствовало сохранению историко-культурного наследия края, а в социокультурном плане определило относительно высокую степень стабильности общественной ситуации. Все это сформировало определенный тип мировоззрения северных русских.

Официальный календарь Российской империи в конце XIX в. включал 94 праздничных дня, а в некоторых областях Русского Севера от 120 до 150 [Андреевский 1911: 4; Бернштам 1988: 213]. К церковным праздникам, «царским» дням (празднование дней рождений и тезоименитств императора и императрицы, дней восшествия на престол и т. д.) следует прибавить местные праздники: обетные, престольные, съезжие, дни памяти чтимых местных святых и др.

Архангельск занимал особое место среди городов северного региона по своей величине и значимости в его экономической жизни, к началу ХХ века он был одним из самых крупных городов Русского Севера. В 1914 году в городе проживало 45 614 человек [Справочник 1997: 28]. В течение нескольких столетий на Архангельск была ориентирована миграционная активность населения из северо-западных, западных и других губерний: Олонецкой, Виленской, Витебской, Новгородской и Вологодской. Севернорусские крестьяне воспринимали его как единственный и уникальный город. Пинежанин, мезенец говорил – «схожу в Город», не называя его, и каждому посвященному было ясно, что речь идет об Архангельске [Теребихин 1993: 46].

Особенностью Архангельска было наличие порта и сочетание в городской пространственной структуре двух частей: собственно городской территории и акватории – освоенного водного пространства, где в гавани находились корабли. Портовому назначению подчинялась и архитектурно-планировочная структура Архангельска. Специфика портового города накладывала свой отпечаток и на городской быт. Среди профессий горожан выделялась большая группа занятий, связанных с обслуживанием порта. Развитие со второй половины ХIХ века экспорта леса на Севере привело к появлению лесопромышленности в городе и формированию самой большой и активной части архангельского пролетариата – рабочих лесозаводов.

К концу ХIХ века в Архангельске, как и в других крупных городах Российской империи, сложился особый ритуал празднования торжественных дат и гражданских праздников, который традиционно включали в себя обязательную церковную и светскую части церемониала, порой занимавшую два – три дня: богослужение и литургию с шествием или крестным ходом, торжественные заседания и балы в Благородном собрании, грандиозные маскарады, «обеды для крестьян из нескольких блюд с подчеванием водкой» [АГВ 19: 209; АГВ 21: 340], народные гуляния, фейерверки и т. п.

Архангельские праздники имели в своей основе общий для всей России церемониал. Они были не просто «двухслойными – разными для представителей образованных слоев городского населения и простонародья» [Полищук 1997: 579], можно говорить о существовании в начале ХХ века двух комплексов праздничной культуры: привилегированных слоев общества и народной.

Народный праздничный календарь русских Архангельского Севера, общерусский в своей основе, складывался из нескольких циклов, достаточно подвижных в различных регионах. В основе календарных комплексов лежала природно-аграрная последовательность годовых периодов, на которую накладывался христианский (юлианский) календарь, включающий целый комплекс больших праздников, также привязанных к сезонам: зимний – циклы святочно-рождественский и масленичный, весенний – недели Великого поста, Пасха; летний – троицко-купальский период, Иванов, Петров, Ильин дни, Успение; осенний – Рождество Богородицы, Покров. В Архангельском крае весенний и осенний циклы были значительно усечены по сравнению с праздничными комплексами Центральной России [Дранникова 2001: 24–26]. Праздничный календарь был также связан с церковными святцами. За века существования православия святые переосмыслялись крестьянами сообразно их «положению» в календаре, а их имена соподчинялись с трудом и бытом крестьянина. Список особо чтимых святых был достаточно компактным и устойчивым на всем пространстве Русского Севера. Первенство занимали Николай Чудотворец, Николай Угодник и Параскева Пятница, число их именных часовен и храмов в 2–3 раза превышали количество остальных, а культ святого Николая пронизывал и все стороны севернорусской морской культуры. Затем по значимости следовали вмч. Георгий, Флор и Лавр, Илья Пророк, Иоанн Креститель. Также среди праздников особо выделяли Егорьев и Петров дни [Теребихин 1993: 83].

Огромное значение для северянина имело и почитание святых мест. В процессе векового духовного освоения края появилась многоуровневая иерархическая система, в которой культурные и природные сакральные места, и объекты выполняли различные религиозно-обрядовые функции и имели разные ареалы почитания. По своим силе и значимости поднимаясь от природных объектов рощ, деревьев, камней, озер, источников, ручьев к культурным – крестам часовням, церквям и монастырям. В околке (пространство вокруг деревне, разные ее концы) святое место обычно представлялось обетным (оветным) крестом, в деревне часовней или крестом, в кусте деревень – приходской церковью, завершалась, как правило, в бассейне реки – монастырем. Это во многом и объясняет большое распространение на Русском Севере явления обетных крестов, обетных праздников, практически вытеснившее собой ранее существовавшие ритуальные формы контакта со святым местом. Если крестные ходы и молебны предполагали регулярность и календарную упорядоченность посещения святынь, а именно приуроченность к церковным праздникам, то обет возникал в чрезвычайных обстоятельствах, когда была необходимость в преодолении кризисной ситуации – неурожаи, эпидемии среди людей, эпизоотии, падеж скота. И все это соответствовало скрытому характеру народной религиозности севернорусского крестьянина.

В таком виде традиционный праздничный календарь столкнулся с Октябрьской революцией 1917 года, изменившей впоследствии сложившийся комплекс. В процессе «приобщения» к новому образу жизни устанавливались новые революционные праздники, обновлялись или вытеснялись из быта праздники народного календаря, формировались новые обрядовые действия, освящающие «переходное состояние» в жизни человека (рождение, свадьба, похороны и т. д.). Внедрение советской общественностью праздников революционного «красного» календаря, попытки замены традиционных народных праздников, составлявших «скелет», основу традиционной праздничной культуры, свидетельствовали о стремлении радикально перестроить духовный мир человека.

Преобразование и переустройство общественного быта началось с первых дней Советской власти, хотя для первого послеоктябрьского десятилетия было характерно сосуществование старых (церковных и календарных) и новых революционных праздников, так называемых дней «красного календаря», который начал складываться в 1918 году. Значимыми вехами в этом процессе стали декреты СНК о новом календаре и отделении церкви от государства. В соответствии с ними были установлены новые государственные праздники Советской Российской республики, «посвященные воспоминаниям об исторических и общественных событиях»: 22 января – день 9-го января 1905 г., 12 марта – день низвержения самодержавия, 18 марта – день Парижской коммуны, 1 Мая – день Интернационала и 7 ноября – день пролетарской революции, а также 1 января – Новый год [Декреты 1968: 190]. 2 января 1919 года постановлением Пленарного заседания Совета Профессиональных Союзов были объявлены нерабочими (но не праздничными) и дни пяти наиболее почитаемых праздников православной церкви: 6 января (все даты даются по старому стилю – А. Ф.) – Крещение, 25 марта – Благовещение, 15 августа – Успение, 25 и 26 декабря – Рождество, а также пятница и суббота Страстной, понедельник и вторник Пасхальной недель [Полищук 1987: 7].

К середине 1920-х годов было декретировано 9 революционных праздников и особых дней отдыха: 1 января – Новый год, 21 января – день траура (смерти В.И. Ленина), 22 января – день памяти революции 9 января 1905 года, 12 марта – день низвержения самодержавия, 18 марта – день Парижской коммуны, 1 мая – день Интернационала, 7 ноября – день пролетарской революции, 6 июля – день Конституции СССР, 8 марта – Международный день работниц. Количество революционных праздников постепенно увеличивалось и к десятой годовщине Октября их число достигло 13. Среди них было три международных и четыре советских [Полищук 1997: 586]. Иногда их празднование совмещали. Так, 5 июля 1925 г. происходило празднование Международного дня кооперации и 3-й годовщины Конституции СССР [Известия 1925].

Смысл праздников «красного» календаря определил сам В. И. Ленин. Он видел в создаваемой социалистической революцией праздничной культуре эффективнейшее средство этой же революции [Мазаев 1978: 229]. В. И. Ленина интересовали, прежде всего, массовые революционные праздники, предпосылкой и основанием для которых стала маевка – дореволюционный пролетарский праздник. «Митингование, это и есть настоящий демократизм трудящихся, их пробуждение к новой жизни» [Ленин 1958: 201–202], – считал вождь. В раннем советском массовом празднике центральное место, помимо митинга, занимало шествие, демонстрация, движущаяся под маршевую музыку духовых оркестров. В столицах и губернских городах в создании и оформлении подобных праздников участвовали в основном профессиональные художники, а затем и театральные деятели, их творческими мастерскими становились целые города. В целом же это было искусственное детище интеллектуалов, принявших революцию.

По мнению современников, отношение народа (в первую очередь крестьян) к первым революционным праздникам было неоднозначным, поскольку идеи, в них заложенные, и оформление их было модернистским, непонятным. Площади и улицы городов, по которым шествовали демонстранты, декорировали красными, черными и зелеными парусами, оранжевыми кубами, фантастическими искаженными фигурами с молотами и винтовками, расписывались стены домов, заборы [Коротаев 1998]. В Архангельске «все здания, в которых помещаются государственные учреждения и хозорганы, кооперативные клубы, витрины кооперативных магазинов празднично убраны зеленью, красной материей и флагами. Особенно выделяется витрина Церабкоопского магазина № 18. Женщина-крестьянка в русском сарафане и мужчина-рабочий пожимают друг другу руку, между ними портрет Владимира Ильича на красном фоне» [Волна 1924: 2].

В начале 1920-х годов основное место в оформлении празднеств занимали театральные представления карнавального характера: сатирически-гротесковые инсценировки, скетчи, декламации, цирковые номера. К этому же времени относится и всплеск деятельности кружков художественной самодеятельности. В Архангельске уже существовали самодеятельные кружки народного театра на лесопильнях Маймаксы (рабочий лесопильный поселок в пригороде – А. Ф.). Выступления рассказчиков и куплетистов из заводских рабочих проходили в городских садах и скверах [АГВ 47: 7].

В истории зарождения советской праздничной культуры отправным событием можно считать 1 мая 1918 года, когда впервые после победы Октябрьской Революции в ряде городов – Москве, Петрограде, Киеве, Саратове, Архангельске, Воронеже и других – были проведены праздничные церемонии. Об этом событии в Архангельске вспоминал Иван Боговой: «1 мая 1918 – настоящий рабочий праздник» [Боговой 1924: 55]. В разные годы Первомай в Архангельске, как и других крупных городах России, отмечался по-разному, в зависимости от политической обстановки в стране и накопленного рабочими арсенала форм политической борьбы [Полищук 1997: 580].

Первое празднование Первомая в Архангельске, организованное политссыльными рабочими и уже существовавшим рабочим марксистским кружком, состоялось в 1899 году. «В этот год Маевку праздновали на большом карбасе, прячась в бесконечных извивах Северной Двины, напеваем “Смело, товарищи, в ногу“. Марсельеза не клеится, не умеем, лишь подтягиваем в припеве» [Боговой 1924: 12]. В 1905 году митинг проходил вместе с гулянием в Маймаксе и на «Быку» (набережная Северной Двины) [Боговой 1924: 19–20], следующие годы отмечались забастовками, митингами, демонстрациями.

С 1920-го года 1 Мая часто соединяли с субботником. На первый всероссийский субботник-маевку, состоявшийся в этом году, в Архангельске, по словам современника, «все трудовое население вышло как на работу. На площади возле Летнего театра организовали чай и раздачу белого хлеба. Большая партия – 12 тысяч человек работала на прорытии канала. Работа закончилась в конце 2-го часа, участвующим роздали продовольственный паек. Вечером, после субботника – на заводах шли митинги, спектакли, концерты, представления под открытым небом» [Боговой 1924: 70–73].

В годы нэпа праздничная церемония в городе обогатилась массовыми уличными развлечениями, концертами, спортивными выступлениями, демонстрацией производственных достижений, возникновением «политкарнавала». Со второй половины 1920-х годов праздники делились на 2 части: на демонстрацию, которой предшествовал военный парад, и вечернее народное гулянье в день демонстрации или на следующий день [Волна 1924: 3–4].

В конце 1920-х годов на смену «политкарнавалу» пришло «индустриальное зрелище» (отчеты заводов о пятилетках), включавшее коллективное хоровое пение, игры, танцы, спортивные соревнования, многотысячное принятие присяги, отдачу рапортов. В дальнейшем эти мероприятия стали проходить на городских стадионах.

В городах Архангельского Севера стремительный приход новой власти был подготовлен длительной деятельностью большевиков, в сельской местности всё происходило иначе. Во время первой мировой войны нарушились её традиционные связи с городом, в период гражданской войны и послевоенной разрухи положение крестьян стало просто катастрофическим, что заставило их вернуться к наиболее надежной форме хозяйства – натуральной, и, как следствие этого, произошло возрождение традиционной народной культуры – материальной и духовной.

В связи с реанимацией традиционных форм хозяйственной жизни возросла и роль большой неразделенной крестьянской семьи – отсюда строительство в Архангельском крае в 1920-е годы больших двухэтажных домов для таких семей [Трошина 2000: 112]. Вслед за изменением «базиса» изменилась и «надстройка»: в это же время в деревне наблюдалось возрождение многих форм традиционной праздничной культуры, исследователи отмечали ренессанс православных крестьянских праздников на Русском Севере [Колпакова 1975; Крестьянское искусство. Т.2. 1928], что шло вразрез с проводимой в стране политикой в области праздничной культуры.

Идеологи и практики Главполитпросвета (ГПП) в сотрудничестве с Агитпропом ЦК РКП-ВКП(б) и ЦК РЛКСМ-ВЛКСМ предпринимали попытки использовать православные праздники в своих интересах. Сценарии «старых» праздников изучали, переделывали, подгоняя под революционные, и затем старались распространять в крестьянской среде. С этой целью было создано несколько новых журналов, среди которых наиболее рьяно антирелигиозной пропагандой занимались «Красный Ворон» и «Антирелигиозник». Традиционные праздники и обряды пытались трансформировать, наполнив их иным содержанием, создать на их основе новые праздники и советскую обрядность.

Любимыми в России были главные православные праздники Рождество и Пасха. Поэтому была предпринята попытка вложить антирелигиозное содержание в традицию святочных и пасхальных гуляний. Тем более, что, по мнению идеологов, молодежь в подобных торжествах интересовали только развлечения. Итогом было появление так называемых «комсомольского Рождества» и «комсомольской Пасхи».

В Архангельске первое «комсомольское Рождество» состоялось 13 января 1923 года. В основе нового праздника был политический карнавал: по улицам с трубами и плакатами «Беспощадная война религии!» двигалось шествие ряженных комсомольцев, изображавших попов, могильщиков старого режима, непманов, патриарха Тихона и др. Впереди процессии несли красную звезду – символ антиколядования. Участники мероприятия проводили небольшие митинги около всех крупных городских культовых зданий: кафедрального собора, синагоги, у молельного дома евангелистов, собирая вокруг себя множество зрителей и демонстрируя свой протест дружным чиханием в сторону культовых зданий [ГААО 1: 1-1об.]. Кроме этого в течение нескольких дней вечерами в Архангельске устраивалось колядование по-комсомольски, «славенье Комсомольского Рождества с красной звездой». Ряженные заходили в разные учреждения, причем в театре, кафе, ресторанах намеренно приветствовали присутствующих, а «хозяевам ресторанов и посетителям комсомольцы после славенья чихали» [ГААО 1: 1-1об.].

Второй «атакой на богов» стала «комсомольская Пасха». В апрельские дни 1923 года в городе прошли вечера Коперника, выступления живой газеты, концерты, всевозможные инсценировки, а также пикеты около городских церквей [ГААО 286: 238]. Подобные мероприятия проходили и в уездных городах. В Пинеге, например, в ночь с 26 на 27 апреля 1924 года «комсомольская Пасха» включала в себя доклад «Происхождение Пасхи», инсценировки, декламации и анекдоты на антирелигиозные темы, показательно, что комсомольцы собрались в спортзале школы, занимавшей здание церкви [ГААО 1: 52]. Естественно, что подобные агрессивные действия не находили понимания среди многих городских жителей. Даже театральные постановки антирелигиозного содержания вызывали у людей раздражение. В д. Цигломень на лесозаводе № 1 по ходу спектакля «Бог отец, бог сын и К°» зрительный зал разделился: заводские рабочие хорошо воспринимали действие, а крестьяне остались недовольны характером пьесы и угрожали актерам [Волна 1923: 3–4].

Авторы докладной записки в Агитпропотдел ЦК РКП признавали, что первый опыт карнавалов и демонстраций 1923 года лишь обострил взаимоотношения комсомольцев с населением, особенно в деревне [Михайлов 1998: 136].

Для прекращения святочных ряжений в 1923 г. Архангельский городской исполнительный комитет (АрхГИК) издал постановление «О воспрещении хождения по городу в масках». В целях охраны общественного порядка в дни святок было запрещено ходить по улицам города в масках, париках, гриме и т. п. Желающие принять участие в маскарадах обязаны были следовать к месту увеселения в обычной верхней одежде, только после её сдачи на хранение допускалось надевание масок. Нарушители данного постановления могли подвергнуться штрафу до 300 руб. или принудительным работам на срок до 3-х месяцев [ГААО 352: 270].

В сельской местности ряжение пытались превратить едва ли не в образец антикультурного поведения «По домам теперь отложено ряжеными ходить <…> Сейчас считается это серость, некультурно». «В Усть-Цильме стали машкарованных разгонять, считали за хулиганство» [Ивлева 1994: 9].

Если в городах борьба против «старых праздников» велась с начала 1920-х годов, то до деревень она докатилась гораздо позже. С 1924 г. стали издаваться журналы ГПП «Изба-читальня», а вскоре и «Деревенский театр», определившие своей задачей «поднятие культурного уровня деревни посредством наглядных живых образов», т. е. советами, сценариями, текстами, инсценировками; журналы «Город и деревня», «Красная деревня», «Журнал крестьянской молодежи» также стремились перевоспитать крестьян на новый лад [Коротаев 1998: 101]. Помимо праздничных сценариев журналы предлагали инсценировки «комсомольских свадеб», «красных крестин» – «звездин», «октябрин». Претворяли в жизнь эти сценарии местные политпросветчики. В Архангельской вол. Онежского у. крестины стали заменяться «звездинами» [ГААО 5932/6: 2].

«Хулиганские гулянки» деревенской молодежи пытались заменить «красными гулянками», стремясь вложить в них политическое содержание [ГААО. 4687: 8]. Активными «проводниками» всего нового старались сделать, конечно же, молодежь. По воспоминаниям Ивана Петровича Попова, бывшего в 1919 году секретарем Устьпа-денгского сельсовета, а в 1924–1927 гг. председателем волостного исполкома: «…молодежи было много, веселая, голодная до всего нового, с ней мы и начали работать. Мы заменили хулиганские частушки хоровыми песнями Демьяна Бедного, «Комаринской», «Как родная меня мать провожала», на злобу дня «Ай да ребята, ай да комсомольцы» и др.» [ГААО.43: 9-10].

Вместе с тем многие святочные посиделки Ленского района, входившего в 1927 году в Северо-Двинскую губернию, сохраняли свои традиционные черты. Они проходили с пением и играми и лишь начинались с лекции или беседы на политические темы.

Мало-помалу верующих убавлялось. Старания комсомольцев, журналы, пьесы делали свое дело. А потом «пасху под гору бросали», так в с. Азаполье называли запрет священнослужителю на проведение служб в храме, ходить по деревне в праздники, поздравлять селян и «дань собирать» [Север 1978: 3].

Активисты в целях пропаганды и агитации старались использовать и народные праздничные гулянья. До конца 1920-х годов на деревенских игрищах сохранялся следующий обычай: девушки, здороваясь поклонами с парнями, приглашали на гулянья сначала юношей побогаче. Комсомольцы этот обычай отвергли. «И пошли в селе новые обычаи». Перед праздниками собиралась молодежь на спевки, а в праздники – на демонстрации, где пели: «Интернационал», «Варшавянку», «Смело товарищи в ногу» [Север 1978: 4].

В с. Азаполье Мезенского у., комсомольская ячейка появилась в начале 1920-х годов. Сельские комсомольцы, по словам первого азапольского комсомольца И. Н. Борисова, главной своей задачей в то время считали антирелигиозную пропаганду и постоянно собирались в избе-читальне, для совместных «читок» и обсуждений журнала «Безбожник». «…Потом расклеивали листовки на церкви на видном месте, ой и подняли верующие шум. Комсомольцы взбучку от родителей получили» [Север 1978: 3]. Затем организовали в селе театральный кружок и сообща купили граммофон. Азапольцам нравилось показывать свои театральные постановки землякам. Пьесы в основном были антирелигиозного и сатирического характера.

В с. Дорогорском Мезенского у. после революции дом купца Ружникова перешел в собственность народа. «Народный дом» – так называли первый очаг культуры на селе. Вокруг него сразу начала организовываться молодежь. Девушки-активистки, самые красивые и умные, на которых больше всего заглядывались женихи, вступали на путь борьбы за новую советскую жизнь. Появился первый драмкружок [АДДК: 8].

Постепенно руководство страны разочаровывалось в вяло текущей и казенно проводимой переделке народных праздников и стало переходить к более жесткой политике, отдавая предпочтение запретительным мерам. С середины 1920-х гг. власти стали убеждать народ отказываться от традиционных празднеств. Крестьяне, уступая натиску властей, вынуждены были принимать решения об упразднении, главным образом, своих местных праздников. В 1926 г. подобное решение приняли жители Шенкурского уезда: в д. Зенкинской отказались от празднования Рождества и Петрова дня; в Лососевской – от дня Ивана Богослова и Петрова дня [ГААО. 428: 82]. Отказывались от своих праздников крестьяне и в других деревнях Архангельского края. Эта кампания в 1927–1929 годах стала непрерывной и усиливающейся по всей стране. В 1927 году, по официальным данным, от религиозных праздников отказались крестьяне 113 архангельских деревень, а в 1928 г. – крестьяне 341-ой деревни [Коротаев 1998: 107].

На рубеже 1920–1930-х гг., несмотря на усиливающуюся антирелигиозную пропаганду, в быту продолжали мирно существовать как новые революционные праздники, так и старые – календарные. «Обязательно отмечали Паску, все летние праздники Иваньски дни, Петровки. Да и 1 мая очень хорошо отмечали, 8 марта – женский день тоже отмечали, 23 февраля. Все советские праздники с таким весельем отмечали. На демонстрацию ходили с флагами красными» [ПМА 1].

Это же время стало годами массового закрытия храмов и приходов. В Архангельской губернии этот процесс стал интенсивным в 1928 году, а первая его волна прошла еще в 1918–1922 годах. В 1929 г. закрыли Архангельский Троицкий кафедральный собор. В Сурской волости каменный собор Иоанна-Богословскго женского монастыря был использован под кинотеатр, колокольня стала пожарной каланчой, часовня в деревне Лавела – разобрана на дрова [Михайлов 1995: 203].

В сознании крестьян доминировали религиозно-нравственные нормы поведения и такое тяжелейшее преступление, как разрушение храма, естественно вызывало непонимание и негодование. По народному мнению, содеянное обязательно навлекало на разрушителей кару Божью, «за такой грех Бог долгой жизни не даст» [ПМА 2]. По воспоминаниям жителей д. Ваймуша Пинежского р-на, «колокольню и церковь в Ваймуше разобрали, когда, партийцы пошли, все разворотили. Да, сначала крест снимали, потом колокола сняли, а потом и всю разобрали. Иконы это ясно, что растащили. А партийцам потом худо было. Все и умерли. Народ говорит, умерли» [ПМА 3].

В городах создавались Дома культуры, клубы, по деревням и селам – избы-читальни. Формировалась среда, посредники, с помощью которых распространялась новая праздничная культура. Вводилась жесткая практика контроля и отчетов по проводимым мероприятиям, показателен отчет ДК в г. Шенкурске за 1938 год: «Работало 3 кружка – драмкружок, духовой, кружок по изучению положения о выборах в Верховный совет. Поставлено 10 спектаклей и постановок, прочитано 3 лекции – “История народов СССР”, “Остро заразные болезни и борьба с ними”, 4 доклада, присутствовало 1188 человек. Организовано 14 вечеров самодеятельности и танцы. Создана культбригада из 8 человек» [ГААО 5840/ 15: 27].

Вышестоящими инстанциями давались указания: «В избах-читальнях и красных уголках проводить читку газет и журналов с разъяснением выступлений тов. Сталина. Проводить вечера вопросов и ответов, вывешивать соответствующие лозунги, рекомендуемые списки литературы. На время сельскохозяйственных работ перенести работу политпросветучереждений в поле, на тока, гумно» [ГААО 5840/16: 40]. Кроме того, было указано проводить одни праздники и запрещать другие. В апреле 1938 г. было рекомендовано отмечать следующие даты. «Приезд В. И. Ленина в Петроград, день рождения В.И. Ленина, “Апрельские тезисы”; Ленский расстрел рабочих; День рождения А. Н. Островского, Эрнста Тельмана;

День смерти Владимира Маяковского, Годовщина битвы на Чудском озере; 375 лет со дня рождения В. Шекспира. Все эти события необходимо отмечать проведением бесед, лекций, громких читок, литературных вечеров, вечеров художественной самодеятельности, организацией выставок. Усилить антирелигиозную пропаганду, учитывая, что 9 апреля с.г. религиозники отмечают Пасху. Провести соответствующие беседы и лекции» [ГААО 5840/16: 51].

В период массовых политических процессов в СССР подвергались репрессиям и работники культуры Архангельской области [ГААО 5840/15: 51].

С середины 1930-х годов повсеместно стал внедряться в быт и праздник новогодней елки, символом которого наряду с Дедом Морозом и Снегурочкой становится нарядно украшенная советской символикой новогодняя елка, вычеркнутая ранее из календаря как пережиток прошлого, поскольку до революции елка была атрибутом Рождества. Лишь спустя 11 лет она обрела новую жизнь.

28 декабря 1935 года газета «Правда» опубликовала статью секретаря ЦК Коммунистической партии Украины П. П. Постышева «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку!». Автор писал: «В дореволюционное время буржуазия и чиновники всегда устраивали на Новый год своим детям елку <…> Комсомольцы, пионеры, работники должны под Новый год устроить коллективные елки для детей. В школах, детских домах, во дворцах пионеров, в детских клубах, в детских кино и театрах – везде должна быть детская елка. Не может быть ни одного колхоза, где бы правление вместе с комсомольцами не устроило накануне Нового года елку для своих ребятишек <…>» [Руднев 1979: 19] Уже в январе 1936 г. во многих детских садах, школах, домах пионеров, рабочих и армейских клубах проводились новогодние елки [Наши праздники 1977: 149]. Советский календарь обогатился новым праздником, истоки которого лежали в огромнейшей народной популярности рождественской елки.

За 30 лет советской власти в Архангельской области было построено 29 домов культуры, 34 сельских клуба, 498 изб-читален, 144 библиотеки, 11 музеев. При этом всего 11 % избачей имело среднее образование [ГААО 5790: 83].

К концу 1930-х годов можно говорить о появлении советской праздничной культуры в ее новой обрядовой форме. Новые советские праздники, созданные в период строительства социализма, особенно: годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, Первое мая – День международной солидарности трудящихся, Международный женский день, День Советской Армии и Флота, Дни Военно-морского и Воздушного флота СССР стали основой для дальнейшего развития советских праздничных традиций.

Народную же культуру постарались поставить на службу государству. Так, фольклор не только собирали и изучали, но и тщательно отбирали и редактировали, отдавая предпочтение сказкам, былинам, песням, частушкам, публиковали массовыми тиражами, экранизировали. Создавалась новая массовая культура советского типа. К этому времени относится возникновение традиции проведения тематических декад национального искусства, культуры и т. п. Каждое подобное мероприятие партийные и советские областные организации обязаны были провести как яркий, радостный и запоминающийся праздник [ГААО 5790: 1]. За годы первых предвоенных пятилеток выросло новое поколение, воспитанное в новом обществе и принявшее новую праздничную культуру. Образовался разрыв в пристрастиях, предпочтениях, репертуаре молодежи и людей старшего возраста, который только усиливался с годами. Этот разрыв, появившийся еще в послеоктябрьские десятилетия, выразился в столкновении разных идеологий, миров, а в последующие годы – как столкновение и взаимное непонимание разных поколений.

Однако многие люди были далеки от массовой советской культуры и не воспринимали ее в сложившихся праздничных формах. За несколько десятилетий советской власти в условиях гонений на религию, сокращения числа церквей и господства атеистических взглядов, появления новых революционных праздников, традиция празднования старых народных праздников не прерывалась. В 1930-е гг., когда в колхозы вошла почти половина северных крестьян, календарные и православные праздники отмечали по-прежнему, но теперь уже всем колхозом, но конечно же там, где это было возможно. В Несвойском сельсовете Кубиноозерского р-на Северного края (современный Кубиноозерский р-н. Вологодской обл.) праздновали Иванов день 9 из 11 колхозов, да и молодежь здесь «кой-где пошла обратно в церкви» [ГААО. 290: 6]. В Коношском р-не в 1932 г. в праздник Заговенья на работу колхозники не выходили, «занимались лишь пьянкой, ходили по деревням, пели песни, катали яйца». В 1938 г. в колхозе «Красный лесохимик» в разгар страды крестьяне отмечали свой престольный Спасов день. Три дня никто не работал в поле. То же происходило в Николин день, Рождество и Крещение [Козьмина 2005: 70].

Необходимо отметить, что в эти годы отмечается и перенос почитания общих святынь на обетные кресты. В советское время обетная традиция стала не просто повседневной, она помогла сохранить веру, поскольку ношение обетов по крестам и часовням по сути дела заменила регулярное посещение церкви [Фролова 2010: 110–114].

* * *

Большинство праздников недолговечно и отвечает запросам времени. Советский период изменил их состав, общественные функции, содержание, художественное оформление.

Приведенный материал наглядно свидетельствует о том, что праздничная культура русских Архангельского Севера, как и общерусская культура, – это одна из форм жизни этноса, его общественного быта. Её структура и содержание изменяются под влиянием политических, социально-экономических и культурных преобразований. На разных исторических этапах появляются новые праздники и обряды и только немногим из них суждено войти в праздничный календарь народа и сохраниться в его памяти.

За первые десятилетия советской власти прекратили свое существование большинство государственных и церковных праздников бывшей Российской империи. Однако, несмотря на гонения на религию, сокращение числа церквей и господство атеистических взглядов, появление и утверждение в быту новых советских праздников, традиция отмечать даты народного месяцеслова не прерывалась. Благодаря сохранению удивительной системы многоуровневой святости и скрытому характеру религиозности северяне продолжали почитать свои святыни.

Литература:

АГВ 19, 21, 47 – Архангельские губернские ведомости 1896. № 19, 21, 47. АДДК – Архив Дорогорского Дворца культуры. Фонд. Е. Поднебесниковой.

Андреевский 1911 – Андреевский. В. М. Материалы, статьи и отзывы печати по вопросу о сокращении праздничных дней. СПб., 1911.

Справочник 1997 – Административно-территориальное деление Архангельской губернии и области в Х – ХХ веках. Справочник. Архангельск, 1997.

Бернштам 1988 – Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины ХIХ – начала ХХ в. Л., 1988. С. 213.

Боговой 1924 – Боговой И. Как архангельские рабочие праздновали 1 Мая. Архангельск, 1924. Волна 1924 – Волна. 1924. 3 мая. 97(1241).

ГААО 1 – Государственный архив Архангельской области Ф. 1.Оп. 1. Д. 931, Д. 1146.

ГААО 43 – Государственный архив Архангельской области Ф. 43. Оп.1. Д. 1.

ГААО 286 – Государственный архив Архангельской области Ф. 286. Оп. 1. Д. 922.

ГААО 290 – Государственный архив Архангельской области. Ф. 290. Оп. 2. Д. 20.

ГААО 352 – Государственный архив Архангельской области Ф. 352. Оп. 1. Д. 305.

ГААО 428 – Государственный архив Архангельской области Ф. 428. Оп. 1. Д. 217.

ГААО 4687 – Государственный архив Архангельской области Ф. 4687. Оп. 1. Д. 440.

ГААО 5790 – Государственный архив Архангельской области Ф. 5790. Оп. 3. Д. 5, 29, 185.

ГААО 5840 – Государственный архив Архангельской области Ф. 5840. Оп. 1. Д. 15,16.

ГААО 5932 – Государственный архив Архангельской области Ф. 5932. Оп. 1. Д. 462, 459, 551.

Декреты Советской власти. 10 ноября 1918 г. – 31 марта 1919 г. М., 1968. Т. IV. С. 190.

Дранникова 2001 – Дранникова Н. В. Фольклор Архангельского края. Архангельск, 2001.

Ивлева 1994 – Ивлева Л. М. Ряженье в русской традиционной культуре. Петербург, 1994. Известия 1925 – Известия 1925 от 5 июля.

Козьмина 2005 – Козьмина Е. А. Коношский район в межгубернском культурном ландшафте в конце 1920-х – 1930-е гг. Коноша, 2005.

Колпакова 1975 – Колпакова Н. П. У золотых родников. Записки фольклориста. Л., 1975.

Коротаев 1998 – Коротаев В. И. Русский Север в конце ХIХ – первой трети ХХ века. Проблемы модернизации и социальной экологии. Архангельск, 1998.

Крестьянское 1928 – Крестьянское искусство СССР. Искусство Севера. Ч. 2. Л., 1928.

Ленин 1958 – Ленин В. И. Полн. собр. соч. М., 1977. Т. 36.

Мазаев 1978 – Мазаев А. И. Праздник как социально-художественное явление. М., 1978.

Михайлов 1995 – Михайлов С. В. К вопросу о массовом закрытии храмов 1928–1929 гг. // Экология человека. VII Международный Соловецкий форум. Вып.2. Архангельск, 1995.

Наши праздники. М., 1977. С.149.

Полищук 1997 – Полищук Н.С. Развитие русских праздников // Русские. М., 1997;

Полищук 1987 – Полищук Н.С. У истоков советских праздников // СЭ. 1987. № 6.

Пономарев 1928 – Пономарев Н. Красные посиделки и вечеринки (Из опыта работы Северодвинской губернии) // Коммунистическое просвещение. 1928. № 2–3.

ПМА 1 – Полевые материалы автора. Записано от Лысцева Е. С. 1925 г.р. с. Засурье, Пинежский р-н.

ПМА 2 – Полевые материалы экспедиции автора 2003–2007 г. Мезенский, Кенозерский, Пинежский, Холмогорский р-ны.

ПМА 3 – Полевые материалы автора. Записано от Конышеной М.П., 1920 г.р.д. Ваймуша, Пинежский р-н.

Руднев 1979 – Руднев В.А. Советские праздники, обряды, ритуалы. Л., 1979.

Север 1978 – Север. 1978. № 102.

Теребихин 1993 – Теребихин Н. М. Сакральная география Русского Севера. Архангельск, 1993.

Трошина 2000 – Трошина Т. И. Разрушение традиционной крестьянской культуры// Народная культура и музеи под открытым небом. Пути сохранения и возрождения традиционной культуры. Архангельск, 2000.

Фролова 2010 – Фролова А. В. Русский праздник. Традиции и инновации в праздниках Архангельского Севера ХХ – начала ХХI века. М., 2010.

Цеханская Кира Владимировна

Современные модели религиозного дискурса в методологии научного познания[121]

Аннотация. В статье рассматриваются методологические проблемы изучения религиозности православного социума в России. Автором предложена концепция научной модели исследования с широким привлечением религиозно-онтологических дискурсов. В работе обосновывается идея о необходимости создания «сочетательной» методологии, непротиворечиво соединяющей когнитивно-рациональные и религиозно-интуитивные формы научного мышления. Особое внимание уделено анализу связи субъективного мировоззрения учёного с объективной сущностью предмета исследования. Статья подводит некоторые концептуальные итоги в изучении современных методологических моделей научного познания.

Ключевые слова: сочетательная методология, онтологический аспект, архетип, культурное ядро, научная истина, метафизика, феноменология.

Постсоветская российская гуманитарная наука, освобождённая от привязки к научному атеизму и материализму, сегодня переживает особый, можно сказать, – инновационный период развития. Он связан с развитием новых методов научного исследования. Представляется, что лидером в разрастающейся системе методологий стали религиозно-онтологические модели познания.

Процесс религиозной корреляции логико-когнитивных систем научного мышления охватил все виды гуманитарного знания. История, философия, социология, политология, филология, этнография – все эти науки сегодня становятся своеобразным экспериментальным полем, на котором проводится испытание по взаимодействию феноменов науки и религии. Очевидно, подобная ситуация создаёт сильное идеологическое напряжение в академической среде. И дело здесь, на наш взгляд, даже не в том, что религия, вторгаясь в классическое поле гуманитарных наук, разрушает привычную монополию секулярно-позитивистских методов. Проблема заключается в личностных мировоззренческих установках учёных. Каждый исследователь-гуманитарий, обладающий своим эксклюзивным «кредо» и пребывающий в плену своих методик, сегодня неизбежно вступает в сферу как бы конкурирующих интересов науки и религии.

Подобное положение, подразумевающее наличие невидимого фронта враждующих идей, рождено самим временем. Это закономерный продукт стремительной либерализации сознания человечества, его неудержимого движения к всеобъемлющему постижению действительности. Современные научные тенденции к «всеохватности» не только гуманитарного, но и естественного знания не новы. Они стремительно развились ещё в начале XX века, сразу обнаружив общемировой характер. Действительно, наука новейшего и постмодернистского времени универсальна по своему духу. Всё происходящее в мире подвергается наблюдению, рассмотрению, анализу – будь то явления природы или мысли людей, их действия, творения, судьбы. Наука и религия так же превратились в объекты исследования. Не только видимый и невидимый мир, но и все духовно-интеллектуальные возможности человека становятся предметом изучения. Более того, наука пытается даже изучить такое невидимое и неощутимое явление как человеческая душа в контексте ее физических и духовно-сущностных потенций [Ясперс 1999: 9].

Известно, что в науке нет абсолютных авторитетов, потому что источником любого знания является бесконечно раскрывающаяся видимая и невидимая реальность. Можно допустить, что сам по себе процесс познания непредсказуем и в своей конечной цели и в своих теоретических мотивациях, так как он сопряжен с изменчивым интеллектуально-духовным состоянием субъекта познания, то есть с личностью исследователя. Г. Вейль полагал, что познание никогда не начинается с оснований науки или с ее философского обоснования, а начинается как бы с середины, и далее развивается не только по восходящей, но и по нисходящей линии, теряясь в неизвестности [Вейль 1968: 18]. Исходя из этого положения, можно допустить и третий исход познавательской деятельности, когда добытое знание становится ступенью, по которой человек восходит на высоту веры, и как скоро достигает оной, более уже не нуждается в нем [Преподобный Исаак Сирин 1993: 32]. При этом сам акт «добычи знания» даже в точных науках обнаруживает все более очевидный элемент иррационального. Речь идет о таком таинственном феномене человеческого мышления, как «неявное» знание. Многие выдающиеся ученые – физики, математики, химики, – являлись носителями этого «неявного», «неформализуемого» знания, а также так называемого «мышечного мышления», когда исследователь ощущает себя объектом исследования. Так, А. Эйнштейн говорил, что старался «почувствовать», как ощущает себя луч света, пронизывающий пространство и уже за тем искал способ формализовать изучаемое явление в физических понятиях [Кара-Мурза 2011: 90]. Английский писатель и философ XX века А. Кёстнер, специализировавшийся на проблемах научного творчества отмечал, что вопреки популярному мнению, согласно которому ученые приходят к открытию, размышляя в строгих, рациональных, точных терминах, многочисленные свидетельства указывают, что ничего подобного не происходит. Так, в 1945 году в Америке Жак Адамар организовал в национальном масштабе опрос выдающихся математиков по поводу их методов работы. Результаты показали, что все они, за исключением двух, не мыслят ни в словесных выражениях, ни в алгебраических символах, но ссылаются на визуальный, смутный, расплывчатый образ. Эйнштейн был в числе опрашиваемых, и отметил следующее – слова, написанные или произнесенные, не играют никакой роли в механизме мышления, который полагается на более или менее ясные визуальные образы и некоторые образы мускульного типа, а то, что принято называть полным сознанием – есть ограниченный в своих пределах случай, который никогда не может быть законченным до конца [Кара-Мурза 2011: 90]. Суммируя свои аналитические наблюдения за методами творческого мышления – как научного, так и художественного, А. Кёстлер подчеркивал, – вербализированное мышление и сознание в целом играет только подчиненную роль. Опрошенные Ж. Адамаром ученые фактически единодушно подчеркивали спонтанность интуиции и предчувствий, бессознательность их происхождений, которые они затруднялись объяснить [Кара-Мурза 2011: 91]. Таким образом, в сфере научного познания отчетливо выявляется значительный элемент иррационального, когда ученый, столкнувшись с трудной проблемой, отступает к дословесному уровню умственной активности, от конкретного вербализованного мышления к интуитивно ощущаемому, смутному образу.

С идеалистических позиций можно согласиться с тем, что иррациональная способность достигать предельных высот творческого озарения присутствует в нас потому, что мы, по словам св. Иоанна Кронштадтского, как в воздухе, находимся в Божественном разуме, который и дает нам способность мыслить, дает атмосферу для мыслей [Священник Даниил Сысоев 2010: 17]. А далее действует свободная воля человека – идти в своем познании вверх или спуститься вниз, теряясь в неизвестности. В любом случае конфронтационное разделение путей познания: естественно-эмпирического и интуитивно-религиозного обедняет обе сферы, не давая возможности проявиться истине во всей ее доступной человеческому разуму полноте. Очевидно, что одной из дерзновенных задач будущего и будет попытка создания таких системных моделей исследования, которые будут свободны от строго регламентированных секулярных установок познавательного процесса.

Несомненно, взаимоотношения науки и религии в наши дни вполне допустимо и справедливо рассматривать в качестве неантагонистических систем, продуктивно взаимодополняющих процессы познания. И в этом случае речь может идти не только о гуманитарном знании, но и о точных науках. Общеизвестно, что даже во многих научных открытиях Нового времени религиозное знание и мирочувствие имело основополагающее значение. Так, глубокая религиозность была присуща И. Ньютону, который в течение десятилетия вел собственные, настоящие богословские исследования. Ученый даже намеревался прекратить свои занятия оптикой и математикой и всецело посвятить себя научному изучению Священного Писания. Особое значение И. Ньютон придавал изучению текстов Книги пророка Даниила и Апокалипсиса св. Иоанна Богослова, считая, что без постижения этих книг всякие занятия наукой становятся бессмысленными. При этом великий ученый пытался постичь не сам феномен веры в Бога, вероятно, соприродный его душе, но ту систему знания, которая была создана, благодаря постулатам христианства [Кара-Мурза 2011: 96–97].

Представляется, континуум знания заключен между пределами – наукой и религией. Выдающийся швейцарский физик XX века В. Паули, один из основоположников квантовой механики, создатель квантовой природы поля, в свое время рассуждал о двух пограничных представлениях, которые оказались исключительно плодотворными в истории человеческой мысли. Один предел – представление об объективном мире, закономерно развертывающемся в пространстве и времени, независимо от какого бы то ни было наблюдающего субъекта. Другое – представление о субъекте, мистически сливающимся с мировым целым настолько, что ему не противостоит уже никакой объект, никакой объективный мир вещей. Где-то посередине между этими двумя пограничными представлениями и движется человеческая мысль, и наш долг, по убеждению В. Паули, – выдерживать напряжение, исходящее из этих противоположностей [Кара-Мурза 2011: 97].

Очевидно, сегодняшнее время настоятельно требует расширения границ научного знания, создания универсально-новаторских моделей исследования, сочетающих и онтологические и рационально-логические методы. В защиту права на существование подобной «сочетательной» методологии следует напомнить, что западноевропейская наука возникла и выросла на средневековом древе христианства, в кабинетах и кельях схоластиков. И это не случайная антиномия истории. В течение многих столетий средневековая религиозная мысль превращалась в систему знаний, сформированную неизбежной рационализацией веры. Рационализация религиозных представлений – это попытка теоретического обоснования христианского мировоззрения, то есть его доказательная защита. Отталкиваясь от церковных догм, монахи и ученые-схоласты действовали в сфере логических построений, создавая структуры теории. Более того, именно схоласты положили начало системе цитирования и ссылок, которая позднее была взята на вооружение наукой и составила ядро будущей информационной системы знания [Кара-Мурза 2011: 98]. И как бы ни казалось маловероятным, но такой институт католицизма как инквизиция стал мощным катализатором в развитии рационального мышления. Это подчеркивал М. Фуко, утверждавший – как математика в Греции родилась из процедур измерения и меры, так и науки о природе, во всяком случае, частично, родились из техники допроса в конце Средних веков, то есть великое эмпирическое знание имеет свою операционную модель во всеохватывающем изобретении инквизиции [Кара-Мурза 2011: 99].

Действительно, именно методологические исследования инквизиции, ее технологии допросов в поисках окончательной истины привели как к мягко-позитивистской перезагрузке католического вероучения, так и к развитию европейского рационализма. Так, на процессе 1610 г. в испанском городе Логроньо начинающий инквизитор-иезуит Алонсо де Салазар, юрист по университетскому образованию, убедительно доказал, что ни ведьм, ни демонов не существует. Сделал он это в полном соответствии с нормами позитивного научного метода, опередив свое время. Убедительные выводы Салазара об отсутствии бытия падших духов, а также их телесных проводников – ведьм, поддержали архиепископ Толедо Великий инквизитор де Сандоваль и затем Высший совет инквизиции. Данное решение носило сугубо рациональный и даже, можно сказать, – прагматически-прикладной характер. Ведь признание существования ведьм и колдунов создавало неопределенность в церковно-следственном процессе из-за «ненадежности» доказательной базы. Это было воистину революционный шаг, учитывая, что «охота на ведьм» в Европе в течение XV–XVII вв. породила разработанную юриспруденцию, когда неверие в ведьм объявлялось с церковной кафедры преступлением против Бога. Как видим, методологически-доказательное «аннулирование» бытия демонов, утвержденное богословской элитой католицизма, несколько вытеснило западных христиан, скажем так, – от «классической» христианской картины мироздания, населенного неисчислимыми легионами падших духов. Но прагматическое отступление от демонологии, то есть от одного из основополагающих учений христианства, создало решительный момент в дальнейшем развитии рационального мышления и науки, одновременно сбалансировав социально-этические взаимоотношения между католической церковью и пасомыми ею народами.

Несмотря на указанный выше феномен иррациональности научного мышления, развитие современного естественнонаучного знания идёт классическим рационально-позитивистским путём. То есть любое интуитивное озарение, посетившее астрофизика, математика или физика, должно не единожды подтвердиться в практических экспериментах, Безусловно, для верующих учёных всегда действенной остаётся аксиома – «Творец познается через рассматривание Его творения». И всё же, по закону методологии из естественных наук устраняется проблема поиска онтологических причин бытия, то есть проблема религиозной Истины. И это понятно. Ведь действия и проявления Того, Кого человечество именует Творцом Сущего, не может быть ни наблюдаемо, ни воспроизводимо ни в каком опыте.

Но эту дерзновенную попытку научно-эмпирического Богопознания в наши дни совершает гуманитарная наука. На наш взгляд, наиболее глубоко религиозно-онтологический инструмент познания сегодня укоренился в методологиях этнографических исследовании. И здесь необходимо особо выделить деятельность антропологов и этнографов, изучающих православные константы традиционной русской культуры. Пожалуй, этнография – это единственная наука, которая напрямую соприкасается с соборной душой народа, его этно-психотипом. Именно этнографы, «вживую» изучающие все оттенки традиционного быта и мирочувствия русских, сегодня пытаются объективизировать социо-религиозные универсалии русской цивилизации. При этом ученые стремятся реконструировать прошлое в его подлинных культурно-исторических контекстах со всеми его огрехами и достижениями. Одной из главных целей современной православной этнологии становится попытка создать идентификационную модель русской духовности. Модель, которая сможет и сейчас, и в будущем помочь русскому народу сохранить свой самобытный морально религиозный этнотип.

Очевидно, высокая планка целей православной этнографии предполагает наличие специфического научно-мировоззренческого инструмента познания. А если сказать более ясно и определённо – она требует личной включённости учёного в ортодоксально-церковную жизнь народа. Именно это требование создаёт напряжение в научном сообществе. Далеко не все учёные, особенно секулярно-материалистической закалки, считают возможным проникновение в методологию того или иного религиозного умонастроения. Их научная позиция – быть над схваткой, быть идеологически нейтральным, быть объективным, беспристрастным наблюдателем. И это честная и конструктивная позиция, и она дала в своё время весомые научные плоды.

Но само время, о чём говорилось выше, требует расширительных подходов к изучению духовных явлений действительности. Оно ждёт выработки сочетательной научной методологии, где бы гармонично соединились естественно-эмпирические, онтологические и логико-рациональные инструменты познания.

Выработка универсальных систем познания – цель и гуманитарных и естественных наук. Например, физика изучает процессы макро и микрокосмоса, оперируя двумя основными теориями: общей теорией относительности и законами квантовой механики. Общая теория относительности описывает гравитационное взаимодействие и крупномасштабную структуру Вселенной, то есть структуру в масштабе от нескольких километров до 1 с 24 нулями. Квантовая механика имеет дело с явлениями в крайне малых масштабах, таких как одна миллионная одной миллионной сантиметра. До последнего времени считалось, что эти две теории несовместимы, так как не могут быть одинаково применимы к разномасштабным явлениям макро и микрокосмоса. Но физики справедливо полагали, что существует некая единая теория, которая может примирить эти обе части знания. И в результате последних исследований выяснилось, что квантовая теория «работает» во всех масштабах. Более того, многие физики приходят к мнению, что теория относительности должна уступить место другой – более глубокой теории, в которой отсутствуют параметры пространства и времени. Развитие же квантовой механики, как оказалось, применимой ко всем объектам Вселенной, включая людей, – может привести к таким неожиданно-парадоксальным открытиям, что человечество окажется на пороге невиданного сверхтехнологического рывка. Не исключено, что эти открытия будут иметь, в числе, и религиозное измерение.

В гуманитарных науках, изучающих социогенные и антропогенные законы развития мировых цивилизаций, также есть свое загадочное «квантовое» явление, все более усложняющееся по мере его постижения – это невидимые духовно-смысловые, а по сути – религиозные импульсы, – направляющие историческую парадигму бытия пародов. Образно говоря, подобные духовные энергии представляют собой непрерывную, неубывающую эманацию культурного сгустка-ядра, лежащего в основании цивилизационной судьбы мировых этносов. Поэтому, чтобы понять и системно описать объективное содержание исторического процесса, например, – историю России, – необходимо исследовать, прежде всего, это ядро, одухотворяющее «плоть» национальной культуры. Но при этом недостаточно умозрительно проникнуть в метафизику культурообразующих идей, угадав или уяснив их специфическое содержание. Важнее увидеть то, как тот или иной этнос сублимировал эти метафизические смыслы в противоречивых процессах земного бытия. Вероятно, для того, чтобы достигнуть подобной остроты, точности научного «видения» русской истории, культуры, ментальности православного народа ученому необходимо не только быть религиозной личностью, но также стать сострадающей и понимающей частью этноса, превратиться в личностно-подвижнический элемент его традиции.

Представляется – православный ученый может и должен использовать важнейший принцип феноменологических подходов в изучении духовной реальности – признание феномена сверхъестественных и сверхразумных начал жизни[122]. Феноменологические установки познания отвергают секулярно-материалистические требования исключения трансцендентных аспектов процессов материальной действительности. Но чтобы осмыслить проявления трансцендентной сверхбытийности, открывающейся человечеству как Божественный «месседж», Откровение, ученый должен глубоко проникнуться этно-религиозной традицией его прочтения. Для православного исследователя такой традицией может быть только ортодоксально-церковный опыт Богообщения. И оценка подобного опыта должна совершаться в духе самой преданной и бескорыстной любви к истине. Именно верность истине обязывает любого христианского ученого – будь то историк, социолог, философ, антрополог и пр., – не быть ценностно или религиозно нейтральным. Верность своей духовной традиции дает определенные преимущества исследователю, потому что его личная вовлеченность в существо традиции дает ему тот опытный критерий, который позволяет постигать и оценивать религиозные архетипы и своих, и других конфессиональных этносов. А если сказать еще более определенно, – чтобы действительно увидеть «изнутри» уклад, традиции, ценности православных этносов, ученому самому необходимо мыслить и жить по-православному.

Известные западноевропейские ученые XX века настаивали, что осмысление духовной реальности не должно быть только научным. Так полагали даже экзистенциалист К. Ясперс, герменевт Г.-Г. Гадамер, избегавшие теологии. В этом были убеждены авторитетные западные социологи и историки религии, такие как И. Вах, Р. Зэнер. Например, Зэнер считал, что внутренне отчужденный от религиозной традиции наблюдатель и аналитик, регистрирующий и оценивающий лишь те факты, которые он заметил со своей дистанции, скорее всего создает ложный образ традиции. Внимательно относясь к тому, что сам предмет свидетельствует о себе, Зэнер отверг методологическое требование быть на дистанции от предмета и выбрал диспозицию к соучастию, открытость к объекту исследования [Василенко 2009: 73].

У древних Отцов Православной церкви было присловье, приписываемое св. Макарию Египетскому – «Иное дело рассуждать о трапезе, и иное – насытиться ею». Действительно, можно ли «отстраненно», «объективно», «беспристрастно», пренебрегая «духовным насыщением», рассматривать в академическом труде, например, феномены чудес о православных иконах, изменивших ход русской истории, как это было в случае с чудесами от икон Владимирской и Казанской Божией Матери? Возможно ли обнаружить посредством позитивистско-секулярных методов познания пассионарно-религиозный потенциал, скрытый в глубинах менталитета и духовных озарений русских, в откровениях их святых, писателей, поэтов, мыслителей? Ведь если ученый-гуманитарий, изучающий социо-религиозные константы российской цивилизации, в своем научном творчестве «уклоняется» от» духовно-интеллектуального сопереживания истинам Православия, (демонстрируя некую негласную этику научной беспристрастности), то в этом случае он сможет обнаружить лишь набор внешних признаков рассматриваемого явления, но не его коренную сущность. И даже если такой ученый скрупулезно соберет и систематизирует внешние признаки цивилизационной специфики русской истории и культуры, то у него не получится объективной научной картины. Он все равно останется за пределами изучаемых явлений, так как у такого секулярномыслящего исследователя будет отсутствовать основной метод постижения метафизических идей, вложенных в ядро русской культуры – личный опыт их переживания. Из подобных методологических подходов, непонимания, а возможно, органического неприятия религиозного культурного архетипа русских рождаются научные концепции, в которых утверждается несамостоятельность, размытость, деструктивная амбивалентность и даже маргинальность самого типа русской культуры [Лубский 2009: 383].

Перечисленные концепции даже в академических трудах носят характер априорных заявлений, ничем не подкреплённых постулатов[123]. И это закономерно. Ни один учёный, даже самый въедливый, не в силах фактологически или документально доказать «вторичность», а уж тем более «маргинальность» традиционной русской культуры.

Но, к сожалению, указанные концепции «вторичности» русской цивилизации ограничиваются нишей академического знания.

Подобно программному вирусу, они неудержимо кочуют в масс-медийное пространство, и далее внедряются в социо-культурные установки людей. Представляется, – эта цепочка аллогично-недоказуемых идей о псевдосамобытности и религиозной маргинальности русского этноса, неизбежно должна завершиться прямой хулой на нашу традиционную культуру. Что, впрочем, уже произошло. Так, журналистка «Новой газеты» некто Латынина в своей сентябрьской статье заявила буквально следующее: Русская культура – есть всего лишь заимствованный огрызок, и это и является нашей нормой. Более того, автор пафосно заклинает – только евреи, китайцы и индусы могут претендовать на автохтонность культур, все остальные, в том числе, и русская это привой, помесь и грязнокровки!!! [Латынина 2014: 19–20] Как близки подобные выражения к научной концепции авторитетного учёного М. Б. Плюхановой, которая в своей монографии «Сюжеты и символы Московского царства» утверждает примерно то же. Вот цитата: «… идеи автохтонности, оригинальности, национальной, религиозной и государственной индивидуальности… не могли быть близки христианам Древней Руси» [Плюханова 1995: 24].

Очевидно, что основные побудительные мотивы истории лежат в области духа, воплощением которого является культура. Согласимся с мнением Й. Хейзенги, полагавшего, что «события, которые мы хотели бы объяснить в их взаимосвязи, можно рассматривать в противоположных парадигмах добродетели и греха, глупости и мудрости, силы и права, интереса и идеи, да еще в масштабах, которые позволяют наши собственные образование и мировоззрение» [Нарочницкая 2003: 14]. Философ считал, что необходимо установить, с каких позиций исследователь имеет право судить и происхождение самих позиций. Он также утверждал, что только культура, понимаемая им в духе О. Шпенглера как порождение человеческого духа, позволяет выделить человеческие сообщества в пространстве и времени в качестве единых организмов в исторической жизни человечества.

В многопланово-обобщающем взгляде на историю заключается поиск ее побудительного мотива, а также представлений о том, что придает ей смысл и оправдание как с точки зрения переживающего и делающего ее человека, так и с позиций изучающего ее историка [Нарочницкая 2003: 14–15]. Русская история и культура базируются на ценностях православного мировоззрения. Поэтому для ученого, исследующего феномен российской цивилизации и культуры, важно во всей доступной для него полноте проникнуться – хотя бы интеллектуально! – православно-христианскими идеалами жизни, чтобы его личные профессиональные интересы по-настоящему совпали с духовными установками и системой ценностей изучаемой им исторической реальности. Только при этих условиях, когда «… стремление к исторической истине направлено на высшие цели, которые только в состоянии себе представить носитель культуры в соответствии со своими моральными и интеллектуальными способностями» [Цит. по: Нарочницкая 2003: 19] – православный исследователь может объективно-профессионально превосходить светского историка-материалиста.

Но следует отметить, что на практике иногда в трудах православных ученых-гуманитариев проявляется идеологическая «за-данность», заключающаяся в нежелании видеть явления русской истории и культуры во всей сложной совокупности их достоинств и недостатков. Также не вызывает одобрения и определенный стилистический флер «елейности», досадно снижающий научную планку исследования. Умилительно-елейный слог, трогательная церковная фразеология – еще не признак православного мирочувствия ученого, которое на самом деле выражается в твердости позиции, в многогранной выверенности и четкости научной аргументации, и, наконец, – в стремлении охватить всю совокупность явлений, а не ее отдельные сегменты.

Не секрет, что в академической среде бытует корректно выраженная, но твердая корпоративная нетерпимость к проявлению вероисповедных установок ученого, да еще отраженных в его научных текстах. Автор испытал на себе ситуацию, когда в ходе рецензирования одной из работ ему было предложено сгладить или устранить следы своего религиозного умонастроения. Почему-то подобное требование считается уместным по отношению к православным ученым. Невозможно представить, чтобы например ученому-мусульманину, изучающему религиозные матрицы самосознания мусульманских этносов, было бы рекомендовано удалить из научной работы авторские религиозные обертоны. Очевидно, – если исследователь, рассматривающий религиозные элементы сознания людей, сам исповедует реальное бытие Бога в границах той или иной конфессии, то его научное творчество будет закономерно отражать и его веру, как это происходит в среде православных ученых. И вот здесь в свои законные права вступает профессиональный долг православного исследователя, который просто обязан честно и конструктивно сочетать свою религиозную систему мышления с логико-когнитивными требованиями научного познания. Это тем более ответственно, если речь идет о доказательной стратегии исторического анализа, когда объектом исследования становится божественная метафизика русской жизни, которая воплощалась не только в самом ядре отечественной культуры, но и в земном, фактологически-событийном ходе истории. Объективно выявить подспудно действующий онтологически-религиозный камертон мышления и бытия русских и других православных этносов России можно при условии расширения религиозного дискурса исследования, а иногда и «нарушения» границ секулярно-позитивистского поля современных гуманитарных наук.

Вне всякого сомнения – феномен человеческой веры в Бога, и связанные с ним ценностные установки, нравственные мотивации поступков людей не могут просто так, «на вскидку» определяться субъектом, стоящим вне той или иной церковно-религиозной или духовной традиции и отстраненно наблюдающим за ними критическим «скользящим оком», например, «оком» материалиста-позитивиста. Представляется, что ученый, исповедующий принципы атеизма, материализма, дарвинизма при всем своем таланте никогда не сможет обнаружить подлинное цивилизационное ядро религиозной ментальности народов. Ведь по большому счету оно для него и не существует. Любой секулярно мыслящий исследователь-гуманитарий, исходя из своего мировоззренческого кредо, отрицает возможность бытия Творца и, как следствие, – отрицает наличие объективных религиозных переживаний идеи Бога в духовной практике человечества. Не тайна, что для такого ученого христианство является мифом, утешительной иллюзией жаждущего неких высших смыслов человечества. Для гуманитария-материалиста не только христианство, но и вся совокупность других, нехристианских вероисповедных систем воспринимается в качестве образцов фольклорно-магического творчества, которое логически укладывается в материалистическую концепцию происхождения культуры, цивилизаций, да и самой жизни. Но, рассматривая идею Творца исключительно в контексте общечеловеческого мифотворчества, ученые зачастую создают ответную систему мифологии, главное в которой – конструирование упрощенно детерминированных и просто ложно-вульгарных интерпретаций феномена религиозности.

Ученый может и должен использовать важнейший принцип феноменологических подходов в изучении духовных контекстов бытия – признание сверхъестественных и сверхразумных начал жизни. Такой исследователь имеет право отстаивать включение в систему академического знания понятие Творца как достоверно проявленной силы, формирующей реальную действительность. Научное моделирование процессов прошлого и настоящего не может дать целостного знания о них без учета фактора трансцендентного присутствия сверхразумной силы, явственно преломленной на цивилизационных путях человечества, в исторических судьбах и культурном созидании всех народов. Но вновь и вновь повторим, чтобы осмыслить проявления сверхбытийности, посылаемые человечеству как откровение, исследователь должен глубоко проникнуться религиозной традицией его прочтения. Для православного исследователя такой традицией может быть только ортодоксальный опыт в личной духовной жизни. Именно верность истине обязывает любого христианского ученого – будь то историк, социолог, философ, антрополог и пр., не быть религиозно-нейтральным. Интеллектуально-духовная верность коренной религиозной традиции дает очевидное преимущество исследователю, потому что его вовлеченность в существо традиции порождает бесценный опытный критерий, позволяющий постигать и оценивать религиозные архетипы самосознания и своих и других конфессиональных этносов.

Очевидно, проблема религиозных дискурсов научного познания не может наличествовать вне онтологических контекстов научного мышления. Но проявления открытого религиозного умонастроения того или иного учёного уже само по себе становится раздражающим фактором внутри позитивистски настроенного научного сообщества, – особенно сообщества гуманитариев. Поэтому идея научной синергии рациональных, образно-интуитивных и религиозно-онтологических методик исследования пока ещё остаётся недостижимым идеалом далёкого будущего. Сегодня противостояние методологий и систем научного познания представляется неискоренимой проблемой. Но необходимо хотя бы признать – искусственное разделение науки и религии, когнитивно-рационального и онтологически-религиозного инструментов гуманитарных исследований ослабляет творческий потенциал и науки, и человеческого разума. Уверена, что одной из первостепенных задач будущих поколений российских учёных будет создание универсальных систем познания, где гармонично соединятся горнее и дольнее, разум и вера.

Литература:

Василенко 2009 – Василенко Л. И. Введение в философию. М., 2009.

Вейль 1968 – Вейль Г. Симметрия. М., 1968.

Кара-Мурза 2011 – Кара-Мурза С. Г. Кризисное обществоведение. Ч. 1. М., 2011.

Латынина 2014 – Латынина Ю. Если мы не Запад, то кто мы? Новая газета. № 101. 10.09.14.

Лубский 2000 – Лубский А. В. Культура Российской цивилизации // Культурология. Ростов-на-Дону, 2000.

Нарочницкая 2003 – Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. М., 2003.

Плюханова 1995 – Плюханова М. Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб., 1995.

Сирин 1993 – Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. M., 1993.

Сысоев 2010 – Священник Даниил Сысоев. Пять огласительных бесед. М., 2010.

Цеханская 2013 – Цеханская К. В. Манипуляции когнитивными установками традиционного исторического самосознания российского социума // Глобальные тенденции развития мира. Конференция ИНИОН РАН, М., 2013.

Ясперс – Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994.

Шевцов Алексей Леонидович

История метисного населения Восточной Сибири: «карымы» / «ясачные»

(Проблемы этнической идентичности)

Аннотация. В статье исследуются история формирования, этнокультурные черты, особенности фенотипа и проблемы групповой идентичности этнической группы «карымов» («ясачных») Восточной Сибири. Методологическая сложность изучения данной метисной группы связана с тем, что она не отражалась в официальной статистике XVIII–XX веков. Автор полагает, что идентичность метисного населения Восточной Сибири носила характер конфессионально-этнический. Именно принятие христианства не только открывало для аборигенного населения возможность для полноправного вхождения в состав империи, но и устраняло целый ряд препятствий для массового распространения смешанных браков. Основной вывод статьи: «карымы» представляли собой субэтническую группу в составе бурятского этноса.

Ключевые слова: Восточная Сибирь, этническая идентичность, «ка-рымы» / «ясачные», метисация, ассимиляция, религиозное измерение ассимиляции.

Одним из результатов включения Сибири в состав Российского государства стало совместное проживание на одной территории автохтонного сибирского и пришлого населения. Ассимиляционные процессы имели религиозное, культурное, расовое, генетическое измерения, меняли и бурят, и русских. Такое соседство, в частности, бурятского и русского населения породило уникальный этнологический феномен – довольно устойчивую метисную этническую группу, получившую в Восточной Сибири наименование «карымы», или «ясачные».

В рамках исторической этнологии важным представляется вопрос этнической идентичности «карымов», критериев самоидентификации этнической группы, путей возникновения и воспроизводства исследуемого феномена. Методологическая сложность данного исследования продиктована тем, что «карымы» совершенно не отражались в официальных демографических исследованиях и статистических сводках XVIII–XX вв. С одной стороны, мы имеем данные по конфессиональному составу населения. С другой – по этническому. Причем последний чаще всего выражался в крайне упрощенной идентификации населения по принципу «русский – нерусский». Тогда как критерии самой «русскости» оставались неочевидными – актуализировались лингвистические, расовые, исторические, психологические, политические признаки: «Не было согласия и в отношении того, что есть «русскость», каковы критерии включения в формирующуюся русскую нацию, где проходят или должны проходить ее этнические и территориальные границы, в каком отношении стоит эта нация к империи. Дебаты по этим вопросам носили поистине ожесточенный характер вплоть до краха империи. В самом стандарте «русскости» одни отводили ключевую роль православию, другие – языку и культуре, третьи – расе или крови» [Миллер 2006: 69].

Еще более осложняет ситуацию то, что и собственно этнологических критериев «не русскости» также не существовало: фактически, согласно Уставу об управлении инородцев 1822 года, аборигенное население региона учитывалось в качестве кочевых и бродячих инородцев. А это категории скорее сословной, а не этнической идентификации. Сама логика Устава Сперанского делала этничность «карымов» «неуловимым явлением», поскольку «оседлые инородцы, Христианскую веру исповедующие, не отличаются от Россиян никаким особым названием» [Устав 1830: 395].

Очевидно, что идентичность метисного населения Восточной Сибири носила характер конфессионально-этнический. Именно принятие христианства не только открывало для аборигенного населения возможность для полноправного вхождения в состав империи, но и устраняло целый ряд препятствий для массового распространения смешанных браков. По замечанию А. И. Миллера, «власти и русский национализм не только не видели ничего дурного в смешанных браках, но воспринимали такое этническое смешение как неотъемлемую часть процесса формирования русской нации» [Миллер 2007: 332–350].

Особенности гендерных отношений между русскими и инородцами представляют большой интерес для исследователя. Потому что не только принятие православия, но и очевидная положительная комплиментарность[124] (в терминологии Л. Н. Гумилева) между русскими сибиряками и бурятами делала возможным и большое количество смешанных браков и возникновение «метисного слоя»: «Достойно замечания, что даже в половом подборе русско-сибирский вкус более или менее согласуется со вкусом бурятским и нередко пленяется бурятским идеалом женской красоты» [Ядринцев 2000: 35]. А. П. Щапов описывал этот процесс как носящий двунаправленный характер: с одной стороны, буряты «обрусевали» в результате браков с русскими, чем вносили свои национальные признаки в русскую народность, «точно так же и обратно, в силу брачного влечения русского населения к местному населению» [Щапов 1937: 119].

По Подгорбунскому, особый тип метисов начал образовываться в Прибайкалье с появлением русских и обуславливался «недостатком женщин у первых русских завоевателей и колонизаторов Сибири» [Подгорбунский 1903: 3]. Метисация такого типа стереотипно описывается и у современных исследователей: «Преобладание мужчин в общей массе переселенцев приводило к возникновению особого метисного слоя – «карымов» [Зандраева 2007: 30]. Но тот же Подгорбунский описывает и противоположное направление метисации: провоцируемую «стремлением крестившихся и начавших вести оседлую жизнь инородцев жениться на русских женщинах» [Подгорбунский 1903: 4].

Описывается и уникальное явление – «стремление бурят усыновлять детей не только своего племени, но и чужого, для чего они нередко и доныне покупают детей у русских, потому что русский ребенок, по их мнению, подвергается меньшим случайностям заболевания и в болезнях гораздо выносливее бурятского. Делается это обыкновенно так, что русские девушки, избегая позора, тайком родят детей за ничтожную плату, которая, впрочем, идет в пользу занимающихся этого рода торгом, уступают их бурятам, которые затем и усыновляют их» [Дуброва 1885: 22].

Все без исключения авторы этнографических описаний населения Сибири говорят о смене религиозной принадлежности как об очевидном толчке к ассимиляционным процессам. Но слишком очевидные морфологические различия смешивающихся рас заставляли уделять особое внимание именно внешности сибиряков: «Брацковатый, или бурятский, тип и обличие появляется постоянно в сибирских туземно-урожденных родах казачьих, мещанских, купеческих и чиновничьих. Все чаще и чаще русские женятся на крещеных бурятках, а новокрещеные буряты – на русских женщинах, и поколения их опять сливаются с русским населением, привнося с собою в народный склад его более или менее своеобразные особенности» [Ядринцев 2000: 35].

Перефразируя известную поговорку, можно сказать, что на востоке Сибири русского не нужно было «скрести», чтобы обнаружить бурята. Сибиряки Иркутской области уже отличались от русских старожилов других сибирских губерний: «Преобладание черных волос перед русыми, черные или карие с томным выражением глаза, значительно выдающиеся скулы, широкий нос – все эти признаки очень ясно указывают на примесь монгольской расы» [Ровинский 1872: 120].

В энциклопедической «Всеобщей географии» Э. Реклю находим довольно живую зарисовку: «На берегах Байкала, и особенно в соседстве Иркутска, буряты более или менее обрусели; тысячи из них крестились в христианскую веру; кое-где происходило смешение племен, и в то время, как буряты делались русскими, русские, в свою очередь, становились бурятами: во многих селениях трудно распознать истинное происхождение жителей, и все они, казаки и буряты, говорят двумя языками; в деревнях мужик хвастает своим уменьем говорить по-монгольски, подобно тому, как в городе цивилизованный русский щеголяет своим прекрасным французским диалектом» [Реклю 1898: 711].

В «Народоведении» Ф. Ратцеля рисуется похожая картина: «Смешение с тунгусами, монголами и бурятами, быть может, продвинулось всего далее в особенности в Байкальской области, на Амуре и вообще в Юго-Восточной Сибири. Крещеные буряты, женившиеся на русских, и живущие в деревнях, отделенных от бурятских поселений, а так же живущие рассеянно в русских поселках и деревнях вместе с русскими, составляют выдающийся элемент сельского населения Сибири и легко могут быть приняты за русских; однако, ближайшее исследование позволяет еще легко распознать монгольский элемент в этой смешанной расе, с темной кожей, мягкими волосами и узкими глазами, которую в общем нельзя назвать некрасивой и нельзя не признать очень крепкой» [Ратцель 1904: 816].

Оценка преобладания расовых черт зависела, зачастую, только от идеологической «ангажированности» взгляда наблюдателя: иногда за бурятскими чертами не хотели видеть русских, иногда за русскими – бурятских. Но описанию особого, довольно рано сформировавшегося, субэтноса – «ясачных», или «карымов» – уделяли внимание практически все этнографы, работавшие в Восточной Сибири.

Уже в «Дорожном журнале» С. П. Крашенинникова за апрель 1735 года указывается на распространенное употребление этнонима «карымы» в районе Селенгинска: «Здешние жители, как мужики, так и бабы, почти все мунгальской породы, лицо имеют широкое, волосы черные, и все по-братски говорить умеют. Их руские зовут карымами» [Крашенинников 1966: 71]. Данный этнографический феномен в 1772 году отметил и П. С. Паллас: «Как меж гражданами и сельскими жителями в Селенгинском уезде и в Даурии видна великая смесь с Мунгальцами, то зажиточнейшие Руские по селам, также и граждане будучи предупреждены, будто Татарская кровь горячее, за обыкновение себе приняли жениться на Буретках и Мунгалках; что тестям и не безприбыльно, и для того охотно дочерей своих отдают крестить в Российскую веру. – Есть также образцы около Селенгинска, что и Бурета, чтоб понравиться Руской девушке, сами крестятся, дабы на ней жениться. Из обоего роду свадеб родится сорт лошаков, кои всегда нечто Мунгальскаго на лице имеют, черные или очень темнорусые волосы, однако при этом весьма хорошо зделанныя и приятныя лица; их называют карымками. Однако Буретской род жития посредством таковаго смешения, так как Мунгальской язык в простом народе оных мест наиболее всего вкореняется» [Паллас 1788: 383].

П. А. Ровинский относил «ясачных» к русскому населению [Ровинский 1872: 122]. Вслед за ним к этому же склонялся и Н. М. Ядринцев: «Достаточно взглянуть на представителя этого ясачного, бурятско-русского населения Восточной Сибири и сравнить его с родоночально-русским типом <…>, чтобы увидеть, до какой степени видоизменился чистый славянский тип в этом восточносибирском ясачном населении, вошедшем в состав русской народности и год от года пополняющемся новыми поколениями, привходящими в состав его из бурятского и тунгузского племен» [Ядринцев 2000: 29]. Подгорбунский, сам происходивший из бурят, склонен был считать их особым типом бурятской народности («который можно было бы назвать бурятско-русским и который представляет нечто среднее» [Подгорбунский 1903: 3] между русским и бурятским): «Характеристические черты этого типа, к которому принадлежат главным образом так называемые ясачные, т. е. потомки во втором и третьем поколении бурят, принявших христианство, женившихся на русских женщинах и переменивших пастушеско-кочевой быт на оседло-земледельческий следующие: они имеют черные жесткие и прямые волосы на голове и почти совсем не имеют бороды и усов, но цвет кожи у них, особенно у женщин, уже значительно белее; скулы менее выдались; глаза более открыты и пр.» [Подгорбунский 1903: 3].

А. П. Щапов считал ясачных гибридным этнографическим типом, органичной частью складывающейся новой сибирской общности: «в Сибири, вследствие скрещивания славяно-русского племени и других разноплеменных выходцев из России с сибирско-азиатскими племенами, мало-помалу, слагается своеобразная однородная масса населения, не удерживающая в одинаковой степени признаков ни чисто славянско-русской расы, ни чисто азиатских племен» [Щапов 1937: 129]. Современные ученые, затрудняясь отнести их к русскому или бурятскому этносу, называют карымов «особым метисным слоем» [Зандраева 2007: 30].

И. А. Подгорбунский очень вдумчиво описывает формирование «метисного слоя». Сначала от смешанных браков получалось поколение, хотя и не вполне сходное с признаками родоначальных типов, т. е. ни чисто бурятское, ни чисто русское, но пока еще неустойчивое и не обладающее однородными характеристическими признаками. Поэтому, если эти первые потомки смешанных браков не подвергались дальнейшему смешению с русским элементом, то потомство их возвращалось к бурятскому типу» [Подгорбунский 1903: 4].

Подобным наблюдением о «реверсии», возвращении к бурятским расовым признакам делится и А. П. Щапов: «Цвет лица и кожи у обруселых потомков первоначальной русско-бурятской помеси становится иссмугла-белым или смугловатым; у женщин, при черных волосах и бровях, часто значительно более или менее ярче окрашен, чем у мужчин; волосы более мягкие, по большей части сохраняют черный цвет, но иногда бывают и темно-русые; узость глаз и выпуклость щек или верхней части скул, хотя и не вполне, но значительно уменьшается, у мужчин появляется даже борода, хотя большею частью и даже почти всегда небольшая, короткая, редкая. Все эти изменения окончательно или наиболее выразительно обозначаются во втором, но большею частью в третьем поколении. Но, с другой стороны, нередко в третьем, четвертом и дальнейших поколениях бывает хотя и неполная, но весьма заметная реверсия или довольно резко бросающееся в глаза возвращение к признакам бурятского прародительского типа. И вообще, во всех тех смешанных поколениях, которые первоначально произошли от смешения бурят с русскими женщинами и русских с женщинами бурятками или ясачными и потом время от времени подвергались повторному скрещиванию с бурятами или ясачными, образовался такой своеобразный тип, который представлял более или менее однородные характерные признаки, но не вполне или не во всех отношениях сходные с признаками родоначальных прародительских типов – славяно-русского и монголо-бурятского. Во всех этих поколениях более или менее сохранялся черный цвет волос на голове, свойственный бурятам, большая или меньшая суженность или как бы сшитость глазных век с правой и левой стороны лица, большая или меньшая выпуклость и массивность верхней части скуловой или челюстной кости, часто большая или меньшая кривоногость или выдающаяся в разные стороны изогнутость коленной части ног, походка с большим или меньшим покачиванием с боку на бок и часто довольно подвижная, живая. Наконец, борода большею частью бывала короткая и редкая или жидкая и нередко проявлялось даже стремление к безбородости» [Щапов 1937: 115–116].

П. Кропоткин однозначно относил «ясачных» к бурятам, правда, признавал, что метисация привела к изменениям в лучшую сторону в расовом типе и даже характере этих «оседлых бурят»: «Ясачные, оседлые буряты отличаются значительно от крестьян и казаков, они заимствовали от них лучшие их черты и от смеси с русским племенем из них вышла порода гораздо лучше и казаков, и крестьян, и бурят кочевых. В особенности поражали они меня на Талой своим удальством, бойкостью, развязностью, веселостью; в поле их трудолюбие, которое приходится обыкновенно наблюдать рядом с казачьею беспечностью, бросается в глаза. Например, в то время, когда живой души нет в поле на том основании, что нет полевых работ, вы видите ясачных, работающих над изгородями, и делают они их тщательно, не по-казачьи, т. е. не зигзагами, так как подобные изгороди валятся при первом порывистом ветре, а прямые между двух прочных подставок. Одежду они все носят смешаную, но большею частью стараются походить на русских, по-русски говорят очень бойко, беспрестанно стараясь употреблять выражение «ей Бог», «слава Бог» и тому подобное. Обычаи тоже изменились: ясачные живут частию в русских избах, променяли тарасун на водку, конечно, осталось только непомерное любопытство. Несмотря на то, что они преусердно работают в поле, а все-таки проезд постороннего лица заставляет их бросить работу и бежать на дорогу поглазеть. Наконец, и самый тип значительно изменился: между поколением ясачных вы не встретите тех безобразных лиц, которые часто попадаются между чисто бурятскими племенами, в особенности это заметно в глазах, которые стали заметно шире, открытее» [Кропоткин 1867: 18]. Примечательно, что Кропоткин осознанно противопоставляет этот тип населения Тункинской долины казакам, тоже подвергшимся метисации и культурной ассимиляции, но ассоциируемым им с русским этносом: «Казаки, потомки древних пограничных казаков, живут здесь с 1709 г. и уже успели смешаться с коренным бурятским населением, в типе много бурятского, наполовину можно встретить казаков и казачек с бурятскими лицами; говорят они тоже по-бурятски не хуже, чем по-русски, и выучиваются этому языку с самого раннего возраста» [Кропоткин 1867: 15].

Чаще всего этнографы рубежа XIX и XX веков пытаются объяснить это «историческими» – по сути религиозными и социальными – причинами двустороннего характера: «Таким образом, смешение и перерождение на Востоке совершалось двумя путями: при посредстве кровного родства и примеси к русской народности инородческого элемента, а также вследствие восприятия самими инородцами русского языка, образа жизни, смешения с русскими, а затем полного слития и исчезновения среди русской народности. Такое смешение происходит на Востоке с очень давнего времени, под влиянием различных исторических обстоятельств» [Ядринцев 2000: 23]. Таким образом, Н. М. Ядринцев фактически выделяет два типа ассимиляции по ее результатам: приводящая к «слитию и исчезновению» инородческой крови среди русской народности и приводящая к «смеси», появлению относительно устойчивых субэтносов с определенным набором типичных для него метисных черт. Несомненно, существовал и другой тип метисации, когда бурятский этнос вбирал в себя русский «элемент» и растворял его в себе.

Описываемая ситуация вполне соответствует современным представлениям антропологов и этнодемографов: метисы образовывали своего рода неустойчивую и в генном и в самоидентификационном смыслах «смешанную» периферию и в силу своей неустойчивости втягивались в этническое ядро [Соловей 2008: 50]. Уникальным представляется тот феномен, что метисы, продолжая смешиваться и с русскими и с бурятами, заключая браки с метисами же, образовали в Восточной Сибири «своеобразный народный тип, представляющий более или менее однородные характеристические признаки и довольно устойчивый» [Подгорбунский 1903: 4].

Подобные феномены в этнической истории человечества науке, конечно, известны. «Когда две или больше этнических групп долго варятся в одном котле (находятся в этноконтактной зоне), то они могут породить новый этнос. Потребуется немало времени, дабы он стал относительно гомогенным и устойчивым в генетическом и антропологическом отношениях, особенно если «материнские» этносы принадлежат к разным расам. Но и у «вторичного» этноса точно так же будет ядро и периферия, правда, признаки образовавших его «первичных» групп будут проявляться тем чаще и заметнее, чем больше между ними генетическая и антропологическая дистанция» [Соловей 2008: 50–51]. И в этой ситуации крайне интересны процессы выстраивания идентичности в таком новом метисном слое: кем его представители считали себя, и кем считали их окружающие.

То обстоятельство, что этимология этнонима «карым» традиционно возводится к общемонгольскому «харым» – чужой, инородный (или бурятскому «харим» – чуждый, отчужденный, отделившийся [Бураева 2005: 185]) – свидетельствует о том, что буряты карымов «своими» не считали.

Типичны описания отторжения бурятами-буддистами крещенных соплеменников – на том основании, что последние уже «русские по плоти и крови и потому совершенно чужды монгольщине, присутствуя в думе и стоя во главе родовых управлений, мешали бы планам ламаитов, что и принуждает заправил держать этих обрусевших единоплеменников вдали от дел управления» [Отчет 1885: 471].

В. И. Даль в своем словаре определяет «карыма» как крещеного бурята: «новокрещен; метис, болдырь от русского и бурятки» [Даль 1881: 95]. Обратим внимание, что кодифицированное в «Толковом словаре живого великорусского языка» значение отражает стереотипное для того времени представление о том, как появлялось описываемое метисное население: именно метис от русского (мужчины) и бурятки (женщины), но при этом воспринимаемый как бурят – пусть и крещеный.

Сами буряты напрямую увязывали процесс метисации с принятием «русской веры»: «Некоторые представители различных хоринских родов по собственному желанию стали носить кресты и приняли веру Христа. Они поселились в различных русских селениях: в 1795 г. на Хилке у ручья Тотхото возникло одно селение, в 1815 г. – на Курбе, на речках Унэгэтэе и Хасурте было основано по одному селению» [Дарбаев Доржо 1995: 171].

Именно принятие христианства начинало процесс сначала культурной, а затем и этнической ассимиляции: «Мы видели, как христиане (из бурят – А. Ш.) стремятся к оседлому водворению вопреки всем препятствиям со стороны язычников. Во всех учебных заведениях Иркутска мы видим воспитанников и воспитанниц из крещенных инородцев, тогда как язычников не видим ни одного. Стремясь к русскому образованию, они сами ищут слиться с русским племенем, так что всякий инородец за обиду почтет, если его назовут бурятом, а не русским, между тем как язычники упорно стоят за свою обособленность» [Вениамин 1884: 16]. Принятие христианства всегда увязывалось с «оседлым водворением», и, как следствие, радикальной сменой самоидентификации: «Буряты вместе с принятием христианства стремятся переменить свой кочевой быт на оседлый. Кочевой быт не допускает прогресса – он веки вечные держит человека на одной и той же степени духовного развития. Поэтому перемена кочевого быта на оседлый бурятами, принимающими христианство, есть уже само по себе значительный шаг вперед. Но эта перемена важнее еще потому, что она ведет бурят к полному слиянию с русскими. Буряты, принявшие христианство и поселившиеся оседло, не любят, когда их называют бурятами: сами себя они зовут русскими или ясашными» [Двадцатипятилетие 1888: 8].

Подгорбунский говорит о постепенном увеличении численности «ясачных» и приводит демографическую статистику: их количество в 1887–1888 г. в четырех округах Иркутской губернии: Балаганском, Иркутском, Нижнеудинском и Верхоленском «равнялось 11 984 д. обоего пола, т. е. считая всего в Иркутской губернии 119986 д. бурят обоего пола, составляло 11 % всего бурятского населения губернии. В Забайкальской области процентное отношение ясачных к общему числу бурятского населения значительно меньше. Именно, почти на 170 000 бурят там приходится около 5000 ясачных» [Подгорбунский 1903: 4–5]. Данные приводятся с отсылкой к «Материалам по исследованию землепользования и хозяйственного быта сельского населения Иркутской и Енисейской губерний», собранным в ходе хозяйственных переписей населения во второй половине 1880-х годов и изданным Н. М. Астыревым в Иркутске в 1889 году.

Контекст позволяет предположить, что «ясачные» («карымы»), относились русскими исследователями все-таки к особому типу внутри бурятского этноса – процентное сравнение их количества произведено не с русским населением территорий, а с бурятским[125]. Примечательный факт, уже в истории новой России, в ходе Всероссийской переписи 2002 года, 2 человека самоидентифицировали себя как «карымы» [Перепись 2002], но были включены в состав русских.

Литература:

Бураева 2005 – Бураева О. В. Этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона в XVII – начале XX в. Улан-Удэ: БНЦ СО РАН, 2005.

Вениамин 1884 – Архиепископ Вениамин. Положение христиан в бурятских обществах под начальством язычников / Извлечение из «Иркутских епархиальных ведомостей». Иркутск, 1884.

Даль 1881 – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб. – М.: 1881. Т.2.

Дарбаев Доржо 1995 – Дарбаев Доржо. Доклад о происхождении одиннадцати хоринских родов / Пер. Ц. Ванчиковой // Бурятские летописи / Сост. Ш. Б. Чимитдоржиев, Ц. П. Ванчикова. Улан-Удэ, 1995.

Двадцатипятилетие 1888 – Двадцатипятилетие епископского служения Высокопреосвященного Вениамина архиепископа Иркутского и Нерчинского. Иркутск, 1888.

Дуброва 1885 – Дуброва Я. П. Женщина у монголо-бурят. Особое приложение к газете «Сибирь» № 35. Иркутск, 1885.

Жамцарано 2001 – Жамцарано Ц. Путевые заметки 1903–1907 гг. / Отв. ред. Ц. П. Ванчикова; Сост. В. Ц. Лыксокова, Ц. П. Ванчикова, И.В.Кульганек. Улан-Удэ, 2001.

Зандраева 2007 – Зандраева А. Б. Этническая история бурят в свете этнодемографических процессов // Вестник Томского государственного университета. 2007. № 295.

Крашенинников 1966 – С. П. Крашенинников в Сибири. Неопубликованные материалы / подготовка текста, вступительная статья Н. Н. Степанова; Академия наук СССР, Сибирское отделение; [ответственный редактор А. П. Окладников]. М., Л.: Наука, 1966.

Кропоткин 1867 – Кропоткин П. Поездка в Окинский караул // Записки Сибирского отдела ИРГО. Кн. 9-10. Иркутск, 1867.

Миллер 2006 – Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: эссе по методологии исторического исследования. М., 2006.

Миллер 2007 – Миллер А. И. Русский национализм в империи Романовых // Национализм в мировой истории. М.: Наука, 2007.

Отчет 1885 – Отчет о состоянии и деятельности иркутской духовной миссии в 1884 году // Прибавления к Иркутским епархиальным ведомостям. Сентябрь 21. № 38. 1885 г.

Паллас 1788 – Паллас П. С. Путешествие по разным провинциям Российского государства/ Пер. В. Зуев. СПб., 1788. Ч.III, половина первая. 1772 и 1773 годов.

Перепись 2002 – Всероссийская перепись населения 2010 года. Том 4 «Национальный состав и владение языками, гражданство». Приложение 1: Перечень встретившихся в переписных листах вариантов самоопределения населения по вопросу «Ваша национальная принадлежность» / http://www.perepis2002.ru/ct/html/TOM_04_P1.htm.

Подгорбунский 1903 – Подгорбунский И. А. Буряты: Физический тип и духовная личность бурят. Иркутск, 1903.

Ратцель 1904 – Ратцель Ф. Народоведение. В 2 т. Т.2. СПб.: Типолитография Товарищества «Просвещение», 1904.

Реклю 1898 – Реклю Э. Земля и люди. Всеобщая география. Двенадцать томов в десяти книгах. Кн.4. Т.6. СПб., 1898.

Ровинский 1872 – Ровинский П. А. Этнографические исследования в Забайкальской области // Известия Сибирского Отдела – т. III, № 3, 1872.

Соловей 2008 – Соловей В. Д. Кровь и почва русской истории. М.: Рус. Миръ, 2008. 473 с.

Устав 1830 – Высочайше утвержденный Устав об управлении инородцев // Полное собрание законов Российской империи. Том 38. СПб., 1830.

Щапов 1937 – Щапов А. П. Историко-географические и этнологические заметки о сибирском населении // Собр. соч. Доп. том. Иркутск, 1937.

Ядринцев 2000 – Ядринцев Н. М. Сибирь как колония: Современное положение Сибири. Ее нужды и потребности. Ее прошлое и будущее. Тюмень, 2000.

Сведения об авторах

АНИКИН Никита Владимирович (Москва) – кандидат исторических наук, научный сотрудник кафедры этнологии Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

АРХИПОВА Марьяна Николаевна (Москва) – научный сотрудник кафедры этнологии Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

БАХМАТОВА Марина Николаевна (Москва) – кандидат исторических наук (Ph.D) (dottorediricerca), доцент кафедры этнологии Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

ГУБОГЛО Михаил Николаевич (Москва) – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник, заведующий Центром по изучению межэтнических отношений Института этнологии и антропологии РАН.

ДАНИЛОВА Елена Николаевна (Москва) – кандидат исторических наук, доцент кафедры Отечественной истории XX–XXI вв. Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

ЗАСЕДАТЕЛЕВА Лидия Борисовна (Москва) – доктор исторических наук, профессор, заведующая Центром прикладной этнологии кафедры этнологии Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

КАЗЬМИНА Ольга Евгеньевна (Москва) – доктор исторических наук, профессор кафедры этнологии, заместитель декана Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

КАЛИНОВСКАЯ Клара Петровна (Москва) – доктор исторических наук.

ПОПОВ Владимир Александрович (Санкт-Петербург) – доктор исторических наук, профессор кафедры этнографии и антропологии Института истории Санкт-Петербургского государственного университета.

СИТНЯНСКИЙ Георгий Юрьевич (Москва) – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центральноазиатской группы Центра азиатско-тихоокеанских исследований Института этнологии и антропологии РАН.

СОЛОВЕЙ Татьяна Дмитриевна (Москва) – доктор исторических наук, профессор кафедры этнологии Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

ТУРЬИНСКАЯ Христина Михайловна (Москва) – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Этнографического кабинета-музея Института этнологии и антропологии РАН; старший научный сотрудник Центра изучения стран Тропической Африки Института Африки РАН.

ТУТОРСКИЙ Андрей Владимирович (Москва) – кандидат исторических наук, доцент кафедры этнологии Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

ФРОЛОВА Александра Викторовна (Москва) – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Отдела русского народа Института этнологии и антропологии РАН.

ФУНК Дмитрий Анатольевич (Москва) – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой этнологии Исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

ЦЕХАНСКАЯ Кира Владимировна (Москва) – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела русского народа Института этнологии и антропологии РАН.

ШЕВЦОВ Алексей Леонидович (Улан-Удэ) – аспирант Общецерковной аспирантуры и докторантуры (Духовная образовательная организация высшего образования РПЦ).

Примечания

1

Ср. С. И. Р у д е н к о. К вопросу о формах скотоводческого хозяйства и о кочевниках. ГО СССР. МПЭ, в. I. Л., 1961, стр. 12; Г. Е. М а р к о в. Некоторые проблемы возникновения и ранних этапов кочевничества в Азии. СЭ, 1973, № 1.

2

Эта мысль в свое время была высказана В. Н. Чернецовым устно.

3

З о с и м. Новая история, кн. 4, 25, 3.

4

Аммиан М а р ц е л л и н. История, кн. XXXI, 2, 18.

5

М. П. Г р я з н о в. Некоторые вопросы истории сложения и развития ранних кочевых обществ Казахстана и Южной Сибири. КСИЭ, 24, 1955, стр. 21.

6

М. П. Г р я з н о в. Некоторые вопросы истории… КСИЭ, 24, 1955, стр. 21.

7

Ср. С. И. Р у д е н к о. К вопросу о формах… ГО СССР. МПЭ, в. I, 1961, стр. 3, 4.

8

Ср. С. И. Р у д е н к о. К вопросу о формах… ГО СССР. МПЭ, в. I, 1961, стр. 5, 6. Это обстоятельство отмечает также С. Е. Толыбеков (см. С. Е. Толы-беков. Кочевое общество казахов в XVII – начале XX века. Алма-Ата, 1971, стр. 5–7, 12 и др.).

9

«Архив Маркса и Энгельса», т. I (VI). М., 1932, стр. 262.

10

См. С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…

11

См. Там же, стр. 50–51.

12

Там же, стр. 316.

13

Там же, стр. 168.

14

Там же, стр. 317–320.

15

Там же, стр. 53.

16

Там же, стр. 220.

17

Там же, стр. 249.

18

Там же, стр. 607.

19

С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 170.

20

Там же, стр. 600.

21

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 20, стр. 90.

22

Подобные позиции, нашедшие отражение в работах Б. Я. Владимирцова, Л. П. Потапова, И. Я. Златкина и других исследователей, были подвергнуты серьезной критике С.Е. Толыбековым (см. С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество… стр. 116, 117, 213, 214, 305, 306, 328, 329).

23

См. В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. I, стр. 153, прим.

24

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 4, стр. 133.

25

Материалы научной сессии (далее – сокращенно МНС), посвященной истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период опубликованы в одноименном сб. (Ташкент, 1955); см. также: С. З. З и м а н о в. Политический строй Казахстана в конце XVIII и первой половине XIX в. Алма. Ата, 1960; е г о ж е. К вопросу о праве феодальной собственности в Казахстане. ВАН КазССР, 1932, № 4; е г о ж е. О патриархально-феодальных отношениях у кочевников-скотоводов. ВИ, 1955, № 12; З. А. Е р е н о в. К вопросам права феодальной собственности в дореволюционном Казахстане. ВАН КазССР, 1953. № 5; Л. П. П о т а п о в. О сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов Средней Азии и Казахстана. ВИ, 1954, № 6; е г о ж е. О сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов Средней Азии и Казахстана. МНС; И. Я. З л а т к и н. К вопросу о сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов. ВИ, 1955, № 4; С. Е. Т о л ы б е к о в. О патриархально– феодальных отношениях у кочевых народов. ВИ, 1955, № 1; е г о ж е. Общественно-экономический строй казахов в XVII–XIX вв. Алма-Ата, 1959; В. Ф. Ш а х м а т о в. К вопросу о сложении и специфике патриархально-феодальных отношений в Казахстане. ВАН КазССР, 1951, № 7; е г о же. О сущности патриархально-феодальных отношений у кочевых народов Казахстана. МНС.

26

См. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 24, стр. 181.

27

К. М а р к с. Формы, предшествующие капиталистическому производству, стр. 24.

28

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 21, стр. 58.

29

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 21, стр. 160.

30

См., например, W. K ö n i g. Die Achal-Teke. Berlin, 1962; L. S t e i n. Die Šammar Čerba.

31

К. М а р к с. Формы, предшествующие капиталистическому производству, стр. 24.

32

См. указанные выше работы С. З. Зиманова, З. А. Еренова, Л. П. Потапова и др.

33

См. указанные работы С. Е. Толыбекова, В. Ф. Шахматова.

34

См. С. И. Р у д е н к о. К вопросу о формах… ГО СССР. МПЭ, в. I, 1961; Г. Е. М а р к о в. Некоторые проблемы общественной организации кочевников Азии. СЭ, 1970, № 6; Е. М. З а л к и н д. Общественный строй бурят в XVIII – первой половине XIX в. М., 1970.

35

См. С. Е. Т о л ы б е к о в. Общественно-экономический строй…, стр. 205–207; е г о ж е. Кочевое общество…, стр. 385.

36

С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 385.

37

См. С. Е. Т о л ы б е к о в. Общественно-экономический строй…, стр. 354, 355.

38

См. С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 471.

39

См. там же, стр. 216.

40

См. там же, стр. 392, 393.

41

См. С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 469.

42

См. там же, стр. 96.

43

См. там же, стр. 92.

44

См. там же, стр. 326, 328, 329.

45

С. З. З и м а н о в. Политический строй…, стр. 44.

46

См. И. Я. З л а т к и н. К вопросу… ВИ, 1955, № 4, стр. 73.

47

См. Л. П. П о т а п о в. О сущности патриархально-феодальных отношений… ВИ, 1954, № 6, стр. 85.

48

См., например, С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 19, 42, 48 и др.

49

См. там же, стр. 19.

50

Л. П. П о т а п о в. О сущности патриархально-феодальных отношений… МНС, 1955, стр. 36.

51

«Горный Алтай и его население», т. I. «Кочевники Бийского уезда», Барнаул, 1900; вывод подтверждается и материалами Алтайской экспедиции кафедры этнографии МГУ, 1961 г. «Архив кафедры этнографии МГУ». [Рукопись].

52

«Горный Алтай…», т. I. «Кочевники Бийского уезда», стр. 129.

53

Там же, стр. 135.

54

Там же, стр. 137.

55

Там же, стр. 138.

56

Там же, стр. 141.

57

Об этом свидетельствуют и материалы Алтайской экспедиции…, стр. 19, 38.

58

Там же, стр. 22.

59

Материалы Алтайской экспедиции…, стр. 23.

60

Об этом свидетельствуют и материалы Алтайской экспедиции…, стр. 26.

61

См. Л. П. П о т а п о в. Очерки по истории алтайцев. М.-Л., 1953.

62

См. Ф. И. Л е о н т о в и ч. Древний монголо-калмыцкий или ойратский устав взыскания (уааджин-Бичик). Одесса, 1879; «Монголо-ойратские законы 1640 г.». текст, пер., прим. К. Ф. Голстунского. СПб., 1880.

63

Л. П. П о т а п о в. Очерки по истории алтайцев, стр. 267.

64

См. там же, стр. 267–269.

65

«Горный Алтай…», т. I. «Кочевники Бийского уезда», стр. 128, 129.

66

См. Ю. И. Ж у р а в л е в. Вопросы этнографии в современной китайской литературе о тибетцах. СЭ, 1958, № 2, стр. 197.

67

M. H e r m a n n s. Die Nomaden von Tibet. Wien, 1949. S. 200.

68

С. И. И л ь я с о в. К вопросу о вакуфах на территории Южной Киргизии. ИАН Кир. ССР, в. I, 1955, стр. 147.

69

См. С. И. И л ь я с о в. Земельные отношения в Киргизии в конце XIX – начале XX в. Фрунзе, 1963, стр. 158.

70

См. С. И. И л ь я с о в. К вопросу о вакуфах… ИАН КирССР, в. I, 1955, стр. 148.

71

См. К. У с е н б а е в. Общественно-экономические отношения киргизов в период господства Кокандского ханства. Фрунзе, 1961, стр. 89.

72

К. У с е н б а е в. Общественно-экономические отношения… Фрунзе, 1961, стр. 89.

73

«Положение об управлении Туркестанского края». Ташкент, 1903.

74

«Акты, собранные Кавказской археографической комиссией», т. 5. Тифлис, 1873; Л. К у ж е л е в а. Ногайцы. УЗ ИИЯЛ. Махачкала, 1964, стр. 218 и сл.; об этом же: Н. П. К а р н а у х. Хозяйство и общественная организация караногайцев в конце XIX – начале XX в. (дипломная работа). «Архив кафедры этнографии МГУ» [Рукопись].

75

Рассматривая это явление, нельзя не заметить некоторого сходства с процессом «огораживания» в Англии. Как известно, последний был связан с разложением феодальных отношений и первоначальным накоплением.

76

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 19, стр. 332.

77

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 3, стр. 23.

78

Там же, стр. 20.

79

См. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 21, стр. 164.

80

См., например, С. И. В а й н ш т е й н. Происхождение и историческая этнография тувинского народа. Автореф. докт. дисс. М., 1960, стр. 35.

81

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 25, ч. II, стр. 327.

82

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 35, стр. 112.

83

Ср. К. М а р к с. Формы, предшествующие капиталистическому производству, стр. 24.

84

См. также: С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 40.

85

Там же, стр. 49, 50 и др.

86

В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 15.

87

В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 6, стр. 311, прим.

88

Эту особенность С. Е.Толыбеков подчеркивает у казахов (см. С. Е. Толыбеков. Кочевое общество…, стр. 42).

89

К. М а р к с. Хронологические выписки. «Архив Маркса и Энгельса», т. V. М., 1938, стр. 220.

90

К. М а р к с. Конспект книги Льюиса Моргана «Древнее общество». «Архив Маркса и Энгельса», т. IX, стр. 49.

91

«КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК». Изд. 8, т. 2. М., 1970, стр. 252.

92

См. С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 2, 17, 28, 29, 30, 33, 34, 35, 69.

93

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 21, стр. 127.

94

К. М а р к с. Конспект книги Льюиса Моргана «Древнее общество». «Архив Маркса и Энгельса», т. IX, стр. 89, 90.

95

А. И. Н е у с ы х и н. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменного строя к раннефеодальному. ВИ, 1967, № 1, стр. 79.

96

Там же, стр. 86.

97

В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 43, стр. 158.

98

См. также: В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 279; «КПСС в резолюциях и решениях…», т. 2, стр. 252.

99

См. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 26, ч. I, стр. 279.

100

В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. I, стр. 167.

101

Там же, стр. 153.

102

См. там же, стр. 153, 154.

103

См. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 26, ч. I, стр. 279.

104

Ср. понятие «генеалогический род»: С. М. А б р а м з о н. Формы родоплеменной организации у кочевников Средней Азии. «Родовое общество». ТИЭ АН СССР, т. XIV. М., 1951

105

Об этом см., например: Н. А. А р и с т о в. Опыт выяснения этнического состава киргизов-казаков Большой орды и кара-киргизов на основании родословных сказаний и сведений о существующих родовых тамгах, а также исторических данных и начинающихся антропологических исследованиях. СПб., 1895, стр. 87 и др.

106

У некоторых туркменских групп населения дальнее «родство» – «даш гарындаш»; более близкое – «якын гарындаш». Родство по крови – «ган душер».

107

К. М а р к с. Формы, предшествующие капиталистическому производству, стр. 24.

108

Эту характерную особенность у монголов и казахов отмечает С. Е. Толы-беков (см. С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 232, 346, 351, 369).

109

Ср. В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 68.

110

Об отражении в биографии людей исторических событий и этнографических реалий см. [Туторский 2010].

111

Формулировка вопроса: «Как часто Вы посещали церковь в течение последних 12-ти месяцев?»

112

Формулировка вопроса: «Хотели бы Вы, чтобы Ваш брак был заключён по религиозному обряду?»

113

О терском казачестве см.: [Дубровин 1871]; [Попко 1880]; [Караулов 1912]; [Гриценко 1972]; [Заседателева 1974]; [Ратушняк 2012]; [Сопов 2012] и др. Об оренбургском казачестве см.: [Стариков 1891]; [Абрамовский, Кобзов 1999]; [Войско 1997]; [Семенов, Косянов 2003] и др.

114

Город Оренбург с 1938 по 1957 год назывался Чкаловском [Города 1994: 332–333].

115

Статья написана при финансовой поддержке РФФИ. Грант 16-01-50064-ОГН.

116

Некоторые исследователи, впрочем, подлинность факта вывешивания тезисов на дверях церкви опровергают.

117

Для справки: французское слово «ingénieur» буквально означает «изобретатель».

118

Особенно показательны такие гибриды, как «социальная этнография» – есть и такая дисциплина в учебных планах социологических специальностей, наряду с социальной антропологией. В свое время, аналогичным образом у нас появились потестарно-политическая этнография вместо «буржуазной» политической антропологии, этнография детства и т. д.

119

См., например, концепцию программы «Архаический синдром в бывшем Советском Союзе» [Пространство и время 1992: 78–89].

120

Работа выполнена в рамках плана НИР № 0177-2018-001 «Народы России в современном мире. Этнокультурное и этнодемографическое развитие».

121

Работа выполнена по программе НИР «Народы России в современном мире. Этнокультурное и этнодемографическое развитие» № 0177-2018-001.

122

Феноменология – буквально, учение о феноменах. Имеется в виду философское направление первой половины XX века, основанное Э. Гуссерлем (1859–1938), считавшим, что задачей философии является интуитивное познание идеальных сущностей-феноменов, непосредственно данных сознанию.

123

О проблеме ревизионистских и просто антирусских концепции в среде современного академического сообщества читайте подробнее в статье К. В. Цеханской «Манипуляции когнитивными установками традиционного исторического самосознания российского социума // Глобальные тенденции развития мира. Конференция ИНИОН РАН. М., 2013. С. 494–509 [Цеханская 2013: 494–509].

124

Примечательно, что наличие такой «комплиментарности» отмечали не только русские этнографы. Например, у Ц. Жамцарано читаем: «Бурят суров, себе на уме, но чрезвычайно серьезен и осторожен в своих выводах. Это обстоятельство заставило многих исследователей думать, что буряты – народ хитрый, лукавый. В этом отношении на бурят страшно похожи забайкальские русские казаки. Когда в дороге приходится встречаться казаку и буряту, между собой они чувствуют себя товарищами и всегда вооружены против остальных «российских», даже косятся против крестьян» [Жамцарано 2001: 278].

125

Ключ к пониманию этого феномена может лежать и в особенностях устройства местного самоуправления. Так, архиепископ Вениамин (Благонравов) считал, что «и западно-сибирское главное управление и иркутский и забайкальский губернаторы упустили из виду оседлых инородцев, совершенно обрусевших и однакож находящихся в ведении степных дум и инородных управ» [Вениамин 1884: 20].

Content

Революции светские, религиозные, научные
Динамика гуманитарного дискурса

От редколлегии

Аникин Никита Владимирович, Соловей Татьяна Дмитриевна, Функ Дмитрий Анатольевич Большой стиль в науке

Список основных печатных трудов Г. Е. Маркова

Калиновская Клара Петровна Научное открытие в контексте эпохи. О монографии Г. Е. Маркова «Кочевники Азии» (1976)

Архипова Марьяна Николаевна, Туторский Андрей Владимирович Советская повседневность и соционормативные практики через призму автобиографии

Бахматова Марина Николаевна Изучение проблем нациогенеза и национальной идентичности в Италии

Губогло Михаил Николаевич Нравственные основы социального самочувствия (из опыта этносоциологического обследования В Гагаузии в 2006 году)

Данилова Елена Николаевна, Заседателева Лидия Борисовна Военно-бытовой уклад оренбургского и терского казачества в XIX веке: историко-психологические аспекты

Казьмина Ольга Евгеньевна Протестантизм: разделения и объединения в христианстве, миссионерство и социальное служение

Попов Владимир Александрович Этнология, этнография, народоведение или антропология этничности? (Номинативный аспект науки как отражение «революционных» перемен)

Ситнянский Георгий Юрьевич «Евразийская реформация»: будет ли новый шанс?

Соловей Татьяна Дмитриевна Профессиональная коммуникация в отечественной этнологии в первой трети XX века: основные тенденции, динамика

Турьинская Христина Михалойвна Африканские этнографические коллекции в музеях Швейцарии

Фролова Александра Викторовна Революция и трансформация праздничной культуры русских архангельского севера в первой трети ХХ века

Цеханская Кира Владимировна Современные модели религиозного дискурса в методологии научного познания

Шевцов Алексей Леонидович История метисного населения Восточной Сибири: «карымы» / «ясачные» (Проблемы этнической идентичности)

Сведения об авторах

Примечания