Донато Карризи

Дом огней

Donato Carrisi

LA CASA DELLE LUCI

Copyright © Donato Carrisi, 2022

All rights reserved

Перевод с итальянского Анастасии Миролюбовой

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Маме, которая рассказывала мне истории

и научила рассказывать меня

Правила игры в восковых человечков, или в свечечки, или в живых (и неживых)

1. Восковой догоняет живых.

2. Тот, кого запятнал восковой, догоняет живых.

3. Восковым запрещено говорить. Они могут только свистеть.

4. Игра кончается, когда последний из живых говорит «Аримо».

5. Если последний из живых не говорит «Аримо», игра не кончается никогда.

Аримо

Пьетро Джербер умер в первый понедельник июля, жарким летним утром, около половины одиннадцатого.

Однако в конечном итоге это событие стало всего лишь эпизодом в его жизни. Со временем оно потеряло весомость и свелось к курьезному случаю, хранимому в памяти вместе со множеством других. Было бы даже неверно называть его «воспоминанием», поскольку об этом моменте Пьетро Джербер помнил очень мало.

Только детали, предшествовавшие роковому событию.

Лиловая комната на втором этаже виллы в Порто-Эрколе. Запах лаванды. Застеленная постель. Окно, распахнутое в сад, и кружевные занавески, словно призраки, летящие по синему небу. Жалобный визг старых теннисных тапок на керамических плитках, пока он бежит бегом, торопясь укрыться на балконе от орды ровесников, твердо решивших запятнать его и закончить игру. Пот струится из-под кромки волос на разгоряченные щеки. Соленые капли затекают в рот. Невольная улыбка озаряет лицо, когда он оборачивается посмотреть, далеко ли преследователи. Шортики. Выцветшая футболка с Пикачу. Ссадины на коленках от слишком частых падений с велосипеда. Бронзовый загар. Запах розмарина, разлитый в воздухе лета.

Его беззаботные одиннадцать лет, три месяца, шестнадцать дней, десять часов двадцать девять минут и горстка секунд.

Руки протянуты к чугунной ограде, которая, по его разумению, выполнит свою задачу и остановит бег. Решетка вроде бы отвечает своему назначению, когда Пьетро обрушивается на нее всей тяжестью, но потом вдруг изгибается, будто резиновая. И в довершение абсурда восстает против неподвижности, на которую была десятилетиями обречена, отрывается от стены старого дома и начинает путь в неизвестность, словно чувствует себя в силах преодолеть земное притяжение и взлететь. Обломок металла всем своим весом влечет его в бездну, ведь он так крепко вцепился в прутья. Счастливая улыбка меркнет, пока они вместе летят в пустоту. Глаза наполняются ужасом, когда стремительно приближается белый гравий садовой дорожки. Удар: ты ожидаешь услышать оглушительный взрыв, но раздается глухой и четкий звук, с которым разбивается тело, а потом наступает тьма.

Однако, ежели вернуться вспять, тот летний день 1997 года начался для юного Пьетро наилучшим образом.

Кузен Маурицио приехал к морю, чтобы побыть с ним, его отцом и домоправительницей Аделе, которая вела хозяйство. Пьетро остался без матери, еще не достигнув двухлетнего возраста, и отец так и не женился снова. Он был единственным ребенком в семье, поэтому Маурицио, которого все домашние называли Ишио, мог сойти за брата, хотя на самом деле они были ровесниками.

В тот год, вскоре после того, как закончились занятия в школе, дядя с тетей отправили кузена в Порто-Эрколе на все лето. Услышав об этом от отца, Пьетро был от радости сам не свой: два месяца с Ишио, с июля по сентябрь. Просто не верится – как будет здорово иметь его в ватаге.

Среди скопления загородных домов, расположенных на высокой части мыса, с видом на городок и на море, ватаги детишек сменяли друг друга от поколения к поколению. Замена одной группы на другую происходила на пороге отрочества, когда терялся интерес к детским забавам, и старшие ребята предпочитали ходить на пляж или кучковаться на площади, якобы чтобы поесть мороженого в баре «Рома»; по вечерам они толклись у казино «Кингз», а потом шли на танцы в «Стреге».

Ишио присоединился к небольшой компании ровесников, которая с начала девяностых во время летних каникул держала весь район под контролем. Кроме Пьетро и его кузена, в нее входили еще шестеро ребят, приезжавших из различных областей Тосканы.

Поскольку почти всем было по одиннадцать лет, над ними витало грустное предчувствие, что это лето 1997 года станет, возможно, одним из последних, если не последним летом детства. По этой причине все они с самого начала будто сговорились прожить его на полную катушку, насладиться всеми возможностями, какие предоставляет статус ребенка, позволить себе свободу, какой впредь никогда больше не смогут пользоваться. В сентябре они, как всегда, распрощаются и вернутся в свои города, пообещав друг другу в июле свидеться снова. Но, вернувшись в Порто-Эрколе, прежние товарищи по играм станут друг другу чужими. Дружба-то, наверное, и пройдет испытание временем, но одна только мысль о некоторых забавах заставит сгорать от стыда.

Но в то лето можно было расслабиться и бесноваться по-прежнему.

В ватаге была единственная девочка, Дебора из Сиены, хотя на ее пол никто не обращал особого внимания. Вот на следующее лето, когда эта самая Дебора расцветет, у мальчиков появится чувство неловкости и какие-то смутные желания неожиданно охватят их.

Этторе приезжал из Фьезоле и вечно спускался на велике по крутым склонам, в самый последний момент тормозя ногами.

Карлетто меньше всех бывал в компании, поскольку мать заставляла его подолгу заниматься даже в летние каникулы. Остаток года он жил в Гроссето, носил очки и постоянно умудрялся калечить себя.

Джованни из Эмполи, по прозванию Джованноне, «большой Джованни», был постоянно голодным, носил тот же размер, что и его шестнадцатилетний брат, и классно нырял «солдатиком».

Данте приезжал из Лукки и обожал все ломать. Говорил, что хочет посмотреть, как вещи устроены изнутри.

Еще был Пьетро Дзанусси, которого, как тезку Пьетро Джербера, всегда звали по имени и фамилии. Он, тринадцатилетний, был ветераном компании. Из-за надвигающихся гормональных метаморфоз он еще с прошлого лета постепенно отдалялся от ватаги и начинал дружить со старшими мальчиками. Летом 1997 года его место занял братишка, хотя тому едва исполнилось пять лет.

Дзено Дзанусси вошел в компанию не по праву наследства и не потому, что был очень уж развит для своих лет: так решила Дебора, взявшая малыша под свою защиту.

Дзено был ярым болельщиком «Фьорентины» и, если не считать тех случаев, когда мать отправляла ее в стирку, носил, не снимая, фиолетовую футболку с номером 9, номером его идола, Габриэля Батистуты, поэтому и получил прозвище Батигол.

Во время каникул в Арджентарио с детьми творились чудеса: они забывали о телевизоре, видеоиграх и прочих занятиях, какими заполняли вечера у себя в городских квартирах, и предавались тем же забавам, что и их родители в пору своего детства.

Пьетро, Ишио и вся маленькая ватага друзей в Порто-Эрколе проводила время, от рассвета до заката ныряя с утесов Треугольника, гоняя на велосипедах по крутым тропкам, бросаясь друг в друга водяными бомбами, ловя крабов, играя в футбол на пляже под палящим солнцем.

Но одна игра никогда не входила в число, если так можно выразиться, общепризнанных, хотя в нее играли чаще всего. Ею заполняли промежутки между одним и другим развлечением, в ожидании, пока кому-нибудь не придет в голову мысль оторваться как-нибудь еще, которая устроит всех остальных. Она подразумевала скрытую цель: не дать скуке просочиться в этот мертвый отрезок времени.

Скука – главный враг детей в летние каникулы.

Томительно ожидаешь, когда от мимолетной тучки небо помрачнеет хотя бы на миг, или ржавый гвоздь продырявит велосипедную шину, или морские волны унесут слишком лихо отбитый мяч.

Дети в Порто-Эрколе во все времена знали, что самым действенным способом отогнать скуку была игра в восковых человечков, или попросту в свечечки, или в живых и неживых.

Речь шла о тосканской версии забавы, распространенной во всех уголках планеты. Нечто среднее между пятнашками и прятками. Водящий – первый из восковых человечков – должен был отыскать других – живых – и превратить их в свечечки, попросту запятнав. Тем злополучным, кому не удавалось избежать роковой судьбы, предстояло включиться в охоту. Им было запрещено говорить, то есть указывать друг другу, где прячутся те, кого еще предстоит запятнать.

Свечечки могли только пересвистываться.

Того, кто нарушал правила, через три дня ожидала взаправдашняя жестокая смерть. И хотя никто из ребят не верил в это по-настоящему, все остерегались это правило нарушать.

Среди детей в Порто-Эрколе до сих пор ходила легенда о мальчике из Пизы, который не смог закончить игру, поскольку то был последний день каникул; он вернулся в город, неся на себе проклятие, и с тех пор, чтобы не умереть в мучениях, изъяснялся только свистками.

Теоретически побеждал последний оставшийся в живых. Но просто запятнать его было недостаточно, он должен был произнести определенное слово, чтобы избавить восковых от обета молчания.

Аримо.

Тайный пароль, дававший огромную власть: уничтожить противников и посмеяться над ними.

Никто не знал, откуда взялось это слово и что оно на самом деле значит. Возможно, пароль искажался с течением времени, переходя из уст в уста, из поколения в поколение, пока не утратил правильное произношение и первоначальный смысл. Но детей не интересовало, что это слово значит. Они знали одно: если произнести его, всякой вражде конец. И если последний оставшийся в живых отказывался говорить «Аримо», приятели брали его в тиски и щекотали до тех пор, пока он не сдавался.

Как часто случалось и раньше, в первый понедельник июля, день, когда умер Пьетро, никто не предложил играть в восковых человечков. Этого и не требовалось. Кто-то кого-то неожиданно запятнает – и начинается беготня. Может быть, первым был Ишио. Все случилось перед виллой Джерберов, на площадке, которая выходила на поросший лесом холм.

Пьетро был рад, что Ишио наконец-то приехал к нему на море. Дядя с тетей, однако, сказали, что кузен немного грустит, потому что весной умер его пуделек.

Так что перед Пьетро стояла задача: заставить друга забыть о Сатурно.

Неделя за неделей они могут вместе делать массу вещей. Некоторые летние привычки завелись у них с самого раннего детства. Например, до позднего вечера читать комиксы под простынями, подсвечивая себе фонариком, или ловить на чердаке пауков и подкладывать их в ящики бедняжке Аделе. Тем утром отец Пьетро обещал надуть резиновую лодку и сплавать на Лебединый остров, прихватив полдник в виде хлеба, колбасы и ледяной кока-колы.

Так, заполняя пустоту перед отплытием, они с Ишио встретились с друзьями, которые пришли поприветствовать вновь прибывшего.

На самом деле Пьетро не слишком-то хотелось играть в свечечки. Может быть, его томило предчувствие, а может, одолевала лень. Но день был такой ясный и солнечный, что он не устоял.

В такой день никому не придет в голову, что он умрет. Особенно мальчишке.

Сегодня я хочу последним остаться в живых, сказал себе Пьетро, когда началась беготня. Хочу завладеть «Аримо», а они пусть гоняются за мной, пока не собьется дыхание и не заноют икры. И приложил все силы, чтобы убежать от восковых человечков, которых становилось все больше.

Сад при вилле в Порто-Эрколе как нельзя лучше подходил для игры в свечечки: за живыми изгородями и в зарослях кустов можно было легко укрыться. На самом деле место подходило только для этой игры – его непроходимые дебри пользовались ужасной славой: они забирали себе любой мяч, мячик или мячище и никогда не возвращали добычу законному владельцу. Дети, часто приходящие домой с пустыми руками, нарекли его садом оставленных надежд.

Так или иначе, юный Пьетро в тот день чувствовал, что победа у него в руках.

Он прятался там и сям, но его замечали, и снова приходилось бежать. Пару раз его чуть не коснулись пальцы, которые в азарте игры действительно показались скользкими восковыми отростками. Но возможно, это ощущение вызвал ветерок, овевавший его на бегу, ведь никто не объявил, что Пьетро запятнан. В какой-то момент, спрятавшись под каменной скамьей в беседке, Пьетро понял, что он один остался в живых, поскольку никто из ребят больше не говорил: в саду оставленных надежд воцарилась зловещая тишина, только пересвистывались свечечки.

Знали, что остался только он, и искали его.

Тогда Пьетро взглянул на дом и обнаружил, что дверь, ведущая в кухню, всего лишь притворена. До того дня никто не решался покинуть сад, свечечки не забегали в дом и не устраивали там кавардак. Но может быть, настал момент нарушить неписаное правило. Такого хода точно никто не ожидает, сказал он себе.

Хочу, чтобы они гнались за мной до второго этажа. Хочу видеть, как они толкутся на крутой лестнице, хватаясь за перила: рты разинуты, глаза вылезают из орбит. Хочу, чтобы рухнули на ступеньки, хрипя от натуги.

Решил и сделал: выскочил из последнего укрытия и заорал, объявляя о себе. С криком понесся к дому. Свечечки повыскакивали отовсюду, рыча, как голодные звери, с дьявольским огнем в глазах. Вначале, как и предполагалось, они были застигнуты врасплох. Но потом, тесно сбившись в кучу, бросились в погоню.

Пьетро быстро проскользнул в кухонную дверь, наткнулся на Аделе – та от неожиданности сперва завизжала, а потом, забыв о хороших манерах, обругала его на чистом тосканском. Пьетро извинился, но останавливаться было нельзя. Лестница выросла прямо перед ним. Он перепрыгивал через две ступеньки, а в груди зарождалось чувство, известное только детям: жуть, смешанная с ликованием. Когда он обернулся в первый раз, перед ним предстала та самая сцена, которую он и воображал: преследователи, запыхавшись, карабкались следом.

Но Ишио, в тот момент возглавлявший неживых, не собирался отступать.

Пьетро не продумал, что станет делать, поднявшись наверх. Первоначальный замысел предполагал, что враги остановятся на лестнице. Теперь нужно было найти какой-то другой выход.

Так он заметил открытое окно в лиловой комнате, которую когда-то занимала мать.

Пьетро нечасто заходил туда. Хотя он не сохранил воспоминаний о матери, поскольку та умерла до того, как его детский ум был в состоянии их закрепить, было в этой спальне что-то для него священное. Например, на этажерке красовалась целая коллекция женских духов. Разноцветные флакончики изящных очертаний стояли тесным строем, в каком-то неведомом порядке. Иногда, тайком от отца, Пьетро пробирался в лиловую комнату и нюхал ту или иную эссенцию. С годами многие духи испарились или выдохлись, и в стеклянных флаконах осталась лишь капелька мутной, уже инертной жидкости. И все же Пьетро упорно искал подобие, остаточный след аромата в надежде вызвать в памяти хоть обрывок воспоминания о женщине, подарившей ему жизнь. Сейчас, в завершение игры в свечечки устремившись к балкону и пробегая мимо этажерки, он заметил, что солнце, проникая через хрустальные флакончики как через маленькие призмы, расцвечивает стены яркими пятнами.

Вид этого тайного чуда вызвал на миг чувство умиротворения.

Но Пьетро почти сразу забыл о нем, поскольку стремился к окну. Выскочив на балкон, он во все горло завопит: «Аримо», чтобы избежать пленения и пытки щекоткой. Этот вопль освободит восковых человечков, да и его тоже.

Но всему помешало столкновение с хрупкой чугунной решеткой. Он не почувствовал, что падает. Просто мир внезапно перестал его удерживать, все материальные предметы быстро удалялись, оставались за спиной, бросали на произвол обнимающей его пустоты.

Тихо и темно.

Когда он снова открыл глаза, было трудно дышать. Будто кто-то силой затолкал ему в горло горсть перегноя. В слепящем солнечном свете он узнал лица свечечек, которые его окружали. Ребята склонились над ним, опершись о коленки: разглядывали, как жабу, попавшую под автомобиль и распластанную по асфальту, но не решались подойти ближе и, главное, заговорить. Это молчание привело его в ужас.

– Аримо, – тоненько пропищал Пьетро, просто чтобы услышать их голоса.

Мальчики с облегчением разулыбались, и тогда он понял, что еще жив. Потом сдвинул голову ровно настолько, чтобы увидеть отца, который стоял на коленях рядом с ним, на гравии. Бледный от страха, он тяжело дышал, будто пробежал десять километров без остановки, и весь взмок. Его скрещенные ладони все еще давили Пьетро на грудь, ритмично и безостановочно, словно поршень.

Заметив, что сын пришел в себя, он остановился. Выбился из сил.

Что стряслось? Пьетро с трудом припомнил падение. Потом волна боли захлестнула его, тело будто рассыпалось на куски. Во рту ощущался металлический привкус крови, голову точно сдавило железным обручем, и Пьетро не мог пошевелить правой ногой.

Но теплый летний воздух снова наполнил его легкие.

Хотя взрослые – и в семье, и по соседству – говорили об инциденте как о чем-то, его касающемся, Пьетро всегда казалось, будто их речи относятся к кому-то другому. Он не мог вообразить собственную смерть, может быть, потому, что был еще ребенком.

Его сердце остановилось где-то на полминуты.

Но рядом с неумолимым приговором – провести остаток прекрасных летних дней в шезлонге с загипсованной ногой – мысль о том, что все обошлось, отнюдь не утешала. Видеть, как развлекаются приятели, было дополнительной, совершенно невыносимой пыткой.

Вначале друзей томило любопытство, и, делая вид, будто приходят расписаться на гипсе, они донимали Пьетро вопросами: что он почувствовал в те секунды, посетил ли потусторонний мир, встретил ли там Иисуса, Мадонну, дьявола или хотя бы каких-нибудь призраков.

Чтобы их не разочаровать, Пьетро сперва пытался отвечать уклончиво. Но потом пришлось признать, что во тьме, куда он провалился, не было ровным счетом ничего.

Таким образом, интерес к нему угас, и друзья занялись более легковесными делами, к примеру принялись наслаждаться летом, этим волшебным даром, какой Господь Бог от щедрот своих преподносит ребятишкам.

Но, судя по всему, Бог обошел вниманием бедного Пьетро: ведь что ему стоило приговорить мальчика к неподвижности в те месяцы, когда нужно ходить в школу.

Время от времени кузен Ишио отбивался от компании и снисходил до партии в карты или в «Cluedo»[1], но не по желанию, а скорее из сочувствия. Пьетро осточертели эти подачки, кроме того, нога под гипсом страшно чесалась и было унизительно просить Аделе провожать его в туалет.

Чтобы как-то скрасить сыну дни болезни, отец, который каждый день ездил во Флоренцию по работе и возвращался обратно, привез ему из дому игровую приставку. Но даже Супер-Марио и Луиджи, верные спутники зимних вечеров, не могли придать ему бодрости. За пару недель с Пьетро сошел весь загар и он стал таким же бледным, как в январе.

– Ну, как ты сегодня? – каждый день интересовался отец.

– Лучше, – отвечал Пьетро, сам не зная, так ли это.

Хотя отец по-прежнему был суховат, его отношение к сыну изменилось. Помимо дежурного вопроса, задаваемого каждый день, он начал как-то странно посматривать на Пьетро.

Многого в отце Пьетро не понимал. Синьор Б. всегда вел себя с сыном уклончиво. Зато рядом с другими людьми преображался. Становился веселым, дружелюбным. Особенно с детьми. Он был детским психологом, и его маленькие пациенты обращались к нему «синьор Б.».

Синьор Б. всегда ходил растрепанным. Зимой носил тренч, подобно комиссарам из детективных книжек, а летом – ужасные, потешные сандалии. Карманы его были битком набиты леденцами и карамельками. И с чужими он заливисто хохотал.

После инцидента, который мог стоить ему жизни, Пьетро обнаружил, что отец не только странно посматривает, но и ходит мимо него кругами. И никак не мог понять, что это с ним такое.

После того рокового понедельника, первого в июле, мальчик часто слышал, как отец бродит по коридору рядом с его комнатой. Считая про себя шаги, он понял, что синьор Б. останавливается на пороге. Но так и не осмеливается войти.

Пьетро пытался понять причину странного поведения отца. Может, и синьор Б., подобно друзьям юного Пьетро, хотел спросить, что он испытал за те тридцать секунд, когда лежал мертвый. Может, хотел услышать, что там, за пределом жизни, что-то есть, какая-то надежда для всех. Может, жаждал ответа, чтобы унять несказанную боль, терзавшую его с тех пор, как умерла жена. Трудно жить с таким страданием в душе и прилагать все усилия, чтобы казаться самым веселым человеком на свете, думал Пьетро. И говорил себе, что расскажет ему какую-нибудь байку, только чтобы он наконец примирился с жизнью. Но отец не задавал вопросов.

В последнее воскресенье июля после полудня настала удушающая жара, и взрослые дремали, затворившись в прохладных домах. Только дети оставались на солнцепеке, не позволяя зною поколебать дружеский союз.

Так что с четырнадцати до шестнадцати часов дети владели миром.

Как и все его сверстники, Пьетро не испытывал потребности спать в жаркие часы, но загипсованная нога обрекала его на принудительный покой. Сидя у окна в своей комнате, положив руки на подоконник и опершись о них подбородком, он с безутешным видом следил, как его друзья внизу, в нескольких метрах от него, гоняются друг за другом, силясь друг друга запятнать.

Сразу после инцидента родители всех детей в округе запретили игру в свечечки. Мол, это слишком опасно. Но по прошествии нескольких недель запрет позабылся. И беззаконная забава заняла свое место среди прочих летних развлечений – никто на это не пожаловался, никто не разозлился.

И, о жестокая судьба – сад Джерберов оставался идеальным местом для состязания между восковыми и живыми. После того что случилось с Пьетро, дом окончательно исключили из игры. Но и вне его можно было отлично спрятаться в зарослях бирючины, под скамейками и среди клумб.

Безразличные к мучениям, какие должен был испытывать их несчастный друг, глядя, как они веселятся, семеро оставшихся невредимыми погрузились в игру. Даже Карлетто в кои-то веки ускользнул от матери и от задачек по алгебре. Так что не участвовал один только Пьетро, которого пожирала зависть, смешанная с невыносимой скукой. Утешало только то, что, не участвуя в игре, он со своего поста мог прекрасно наблюдать за всеми ее перипетиями.

Первым восковым человечком выпало стать Данте, который сразу же запятнал Джованноне. Но этому плотному верзиле редко удавалось как следует спрятаться, он буквально подставлялся противнику, а вот Пьетро сверху видел всех участников игры. Теперь двое восковых пересвистывались, силясь догадаться, где прячутся живые.

Пьетро рассудил, что Дебора нашла хорошее укрытие за кучей сухих веток, которые собрал синьор Б., очищая лужайку. Ишио и Карлетто, в свою очередь, тоже неплохо спрятались. Зато Этторе точно запятнают следующим. Пятилетний Дзено, которому, по логике вещей, малый рост давал преимущество, никак не мог решить, куда деваться, и сновал туда-сюда в своей обычной, так бросающейся в глаза фиолетовой футболке Батигола.

Обычно вначале игра проходила довольно спокойно. Потом, в определенный момент, когда восковых становилось больше, чем живых, страсти разгорались, и могло случиться все что угодно.

Так и произошло, когда к команде восковых присоединились Этторе и Карлетто. Дебору обнаружили, она пустилась бежать, но ее окружили. Спасения не было. Разумеется, всякая поимка сопровождалась оглушительным хохотом. Именно раскаты смеха больнее всего ранили увечного Пьетро. Когда наконец и Ишио был пойман, все в изумлении переглянулись.

Похоже, последним оставшимся в живых оказался Дзено Дзанусси.

Самому маленькому в ватаге уже выпадала честь произносить «Аримо», но только потому, что остальные по доброте душевной дарили ему радость победы. И малыш, со своей стороны, даже не подозревал, что ему подыгрывали.

Но ни разу он не доходил до конца игры без посторонней помощи.

Шестеро друзей засвистели, не веря собственным глазам. Сразу же разделились и пошли искать последнего выжившего: понятное дело, его защекочут до слез, пока он не произнесет волшебное слово, которое положит конец спорам, снимет обет молчания и устранит угрозу ужасной смерти через три дня для того, кто хотя бы пикнет что-нибудь до команды «Аримо».

Даже Пьетро, исключенный из игры и наблюдавший за ней из окна, был рад за Дзено.

Хорошо же он спрятался, если восковые до сих пор не нашли его. Время шло, и шестеро в саду надеялись увидеть малыша с минуты на минуту: фиолетовая футболка чемпиона как нельзя лучше подходила к триумфу, который его ожидал.

Но в то душное июльское воскресенье они и заподозрить не могли, что Дзено Дзанусси никогда не появится, чтобы освободить их всех. И что в самом скором времени тихую курортную зону заполонят машины с мигалками и люди в форме станут задавать им миллион вопросов. Не могли себе представить, что в последующие дни и недели группы волонтеров будут неустанно прочесывать леса, окружающие Порто-Эрколе. Что фотографию их пятилетнего дружка покажут по телевизору. Не знали, что долгое время спустя в каждую годовщину исчезновения в городке будут служить мессу, чтобы Господь позволил родителям и старшему брату хотя бы узнать правду о судьбе малыша.

Дзено Дзанусси по прозвищу Батигол так и не вернулся, чтобы произнести «Аримо», ни в сад оставленных надежд, ни куда бы то ни было еще. И над его закадычными друзьями так и тяготеет проклятие игры в свечечки.

Навсегда. Над всеми. В том числе над Пьетро Джербером.

1

23 февраля

– Томми, расскажешь еще раз историю с рисунком?

– А нужно?

– Да, пожалуйста.

– Была перемена. Шел дождь, и нас не пустили во двор, мы остались в классе с учительницей.

– Там были все твои товарищи?

– Федерико и Гайя вышли в туалет, – уточнил мальчик.

Пьетро Джербер записал в блокнот эту деталь, на первый взгляд незначительную. Такие подробности в рассказе Томмазо показывали, что сцена ясно предстала перед ним на экране опущенных век.

Маленький пациент был полностью погружен в гипнотический транс. Описывал то, что видел глазами разума.

– И что было дальше? – подстегнул его терапевт, в то время как электронный метроном задавал размеренный, расслабляющий ритм.

– Джулио нарисовал на доске жирафу, потом обернулся и сказал: «Это Джиневра».

– Потому, что Джиневра очень высокая, верно?

– Самая высокая в классе, – подтвердил мальчик, продолжая раскачиваться в кресле-качалке. – Мы все засмеялись, ведь это правда. Учительница тоже смеялась.

– А Джиневра обиделась на то, что ее сравнили с жирафой? – спросил Джербер. Сидя в своем кресле, он внимательно следил за каждой реакцией Томмазо.

– Нет, она смеялась вместе с нами.

– А что было потом?

– Джулио продолжал рисовать: тигр – Лука, горилла – Мануэль, зебра – Вирджиния… – Томмазо вроде бы вполне спокойно перечислял одноклассников.

Детский психолог продолжал делать записи: чернильные закорючки мгновенно возникали на шершавом листке, элегантные, как выпады рапирой.

– А когда настала твоя очередь?

Мальчик на мгновение замешкался.

– Джулио нарисовал птичку и сказал, что это я.

– Почему птичку?

– Не знаю, – признался малыш с недовольной гримасой.

Джербер прервал писанину и рукой, в которой держал авторучку, вздернул очки на лоб.

– Совсем не плохо, когда тебя сравнивают с птичкой, – убежденно проговорил он. – Птички летают, – наверное, здорово увидеть мир с высоты, разве нет?

– Птички гадят на людей и на все подряд, – рассердился мальчик. – И вообще, я хотел, чтобы Джулио нарисовал льва, – заключил он, явно раздосадованный.

Для семилетнего такое поведение было вполне естественным, и Джербер не придавал бы такого значения реакциям ребенка, если бы не подозревал, что за ними таится нечто другое. Ибо последние слова Томмазо произнес совсем иным тоном: детское простодушие явно уступало место злобе и зависти.

Дети так не говорят.

Уже несколько сеансов назад психолог начал замечать признаки того, что в глубинах психики юного пациента вызревает какая-то сила.

Гнев, неестественный для ребенка его возраста.

Такой случай встречался ему не впервые. В прошлом он уже видел нечто подобное. И это ему совсем не нравилось.

Кабинет в мансарде старинного дворца в двух шагах от площади Синьории был как теплое, безопасное материнское лоно для детишек, что сменяли друг друга на кресле-качалке, где сейчас полулежал Томмазо. Зажженный камин, деревянные балки потолка, масса книг, красный ковер, усыпанный игрушками, листками бумаги и цветными карандашами: место, отлично подходящее для того, чтобы рассказать красивую сказку. Вот только в этой комнате звучали рассказы самих детей, и их истории зачастую были полны потаенных чудовищ и не всегда заканчивались хорошо.

Кроме Пьетро Джербера, там присутствовали и другие немые свидетели. За мягкими игрушками, куклами и action figures[2] скрывались зрачки видеокамер, записывавших сеансы.

Погрузив маленьких пациентов в их внутренний мир при помощи метронома или других расслабляющих техник, гипнотизер направляет их собственным голосом, тщательно выбирая слова, чтобы дети все время чувствовали себя под защитой, в безопасности.

– Ты бы хотел быть львом, – озвучил Джербер желание Томмазо.

– Да, хотел бы.

– И что ты почувствовал, когда тебя назвали птичкой?

– Разозлился, – выпалил пациент, нимало не задумываясь. Лицо его перекосилось от ярости, кулаки сжались.

– Разозлился на Джулио, на своего одноклассника? – продолжал допытываться Джербер.

– Да.

– Ты хотел бы, чтобы его наказали, чтобы учительница накричала на него?

– Джулио должен умереть, – без колебаний заявил ребенок.

Гипнотизер помедлил несколько секунд, прежде чем снова вступить в беседу.

– Тебе не кажется, что это чересчур? В конце концов, твой приятель не сделал ничего плохого.

На этот раз мальчик ничего не ответил.

Месяц назад его родители обратились к Пьетро Джерберу, потому что сын до сих пор мочился в постель. Обычно такая проблема устранялась за несколько сеансов. Но уже после первой встречи психолог понял, что дело не только в этом. Под гипнозом в мальчике неожиданно обнаружилась подавленная агрессия, все чаще проявлявшаяся во враждебных выпадах вроде того, который только что прозвучал в отношении одноклассника. Подоплекой служили пустяковые, чисто ребяческие обиды. Джербер спросил у его родных, не случались ли в окрестностях акты вандализма, непонятно кем совершенные, и не происходило ли у них дома каких-либо инцидентов. Отец Томмазо подтвердил, что вокруг домика в одном из пригородов Флоренции, где они жили, он находил следы маленьких костров: кто-то поджигал мусор или сухую траву. Потом добавил, что и в их гараже тоже вспыхнул пожар, который, к счастью, сразу же потушили. Мужчина не мог понять, как эти происшествия связаны с тем, что его семилетний сын до сих пор мочится в постель. Да и как он мог себе это объяснить?

Только специалист в силах истолковать такие сигналы. Ночное недержание и пиромания представляли собой симптомы.

Потом Джербер осведомился, есть ли у них домашние животные, и получил ответ, что у сестренки Томми был маленький аквариум с золотыми рыбками, но поскольку те, как правило, не выживали дольше недели, их перестали покупать.

Терапевт собрал эти данные и начал составлять клиническую картину, но еще не был уверен в диагнозе, поэтому спросил:

– Томми, это ты убиваешь рыбок твоей сестры?

– Да, – сразу же признался мальчик, находясь под гипнозом.

– И зачем ты это делаешь?

– Не знаю, – простодушно заявил тот.

Однако Джербер был уверен, что Томмазо лжет: ребенок прекрасно знал, зачем это делает, но даже в состоянии транса, когда тормозящие механизмы, как правило, ослабевают, его психика не выдавала истинных побуждений. Похоже, Томми все еще владел собой и был способен обманывать и притворяться.

– Расскажи, как ты убиваешь рыбок?

– Сую руку в воду и вытаскиваю их, – заявил мальчик самодовольно. – Они скользкие, но сжимать слишком крепко нельзя.

– Почему?

– Потому что иначе они заметят…

– Кто – они? Твои родители?

– Да, мама с папой не должны догадаться, что это я. Так что я держу рыбку в руке и смотрю, пока она не перестанет трепыхаться.

Джербер записал в блокноте: «Предумышленное действие: он тщательно просчитывает риски и находит способ скрыть улики и избежать возможных последствий».

– Что ты чувствуешь, когда рыбка умирает у тебя в руке?

Хотя мальчик и оставался неподвижным, его дыхание участилось, и глаза под опущенными веками бешено задвигались. Джербер знал, что означают такие реакции, язык тела недвусмыслен. Возбуждение.

– Тебе не было жалко бедных рыбок? – тотчас же задал Джербер еще один вопрос.

– Нет, – сказал Томмазо, сглотнув слюну, которой наполнился его рот. – Мне нравилось смотреть.

Психолог записал: «Отсутствие эмпатии, садизм».

Джербер закрыл блокнот в черной обложке и положил к себе на колени; скоро он займет свое место в особом архиве, рядом с другими, посвященными прочим пациентам. Психолог хранил даже самые старые блокноты, так же как раньше делал его отец.

Он огорченно взирал на маленького Томми. Порой в самом невинном создании потенциально таится зло. Никто из практикующих врачей пока не объяснил, как такое возможно, однако в этом ребенке ощущалось присутствие тьмы.

Иной Томми ждал лишь удобного случая, чтобы проявить себя.

– Ты не причинишь вреда своей сестренке, правда, Томмазо? – спросил доктор Джербер, прекрасно зная, что, какой бы ответ ни прозвучал, доверяться ему не следует.

– Я никогда не причиню вреда моей сестренке, – заверил мальчик. Но снисходительный тон указывал, что он попросту повторил то, что взрослый хотел услышать.

Гипнотизер стал решать, что делать дальше. Это было непросто. Следовало бы подвергнуть Томмазо процедуре, не вполне приемлемой с точки зрения профессиональной этики. Но только в таком случае он мог бы предложить мальчику хоть какой-то выход.

Новое начало, как называл это синьор Б.

– Я тебе верю, Томми, – сказал он, якобы соглашаясь с тем, что мальчик не причинит вреда сестре. Не важно, что на самом деле Джербер не был в этом уверен. Он просто хотел убедить мальчика, поскольку уже сделал свой выбор. – Но сейчас я тебе открою один секрет.

– Какой секрет? – заинтересовался ребенок.

– Ты не убивал золотых рыбок.

– Не убивал? – изумился Томмазо.

– На самом деле этого никогда и не было. Тебе это приснилось.

– Приснилось? – недоверчиво переспросил мальчик.

– Просто дурной сон, – подтвердил Джербер свою ложь. – Поэтому вот что мы сейчас сделаем: я помогу тебе его забыть.

Томми не шелохнулся.

Стирание памяти под гипнозом – запрещенная среди психологов практика, некоторые считают ее этически некорректной: гипнотизер манипулирует волей пациента, и это может привести к тяжелым последствиям.

Однако Джербер решил, что терять ему нечего. А при сложившемся положении вещей – и Томмазо тоже.

И поскольку эпизод с золотыми рыбками мог повлечь за собой и другие проявления насилия, правильно будет его исключить.

– Если ты хорошо понял, повтори то, что я сейчас сказал, – предложил мальчику Джербер.

– Я должен забыть о том, что вредил золотым рыбкам, – послушно проговорил Томми.

– Вот именно, молодец.

Можно было надеяться, что устранение этого единичного происшествия запустит в разуме Томми цепную реакцию, разрушающую логические связи, которые привели к убийству несчастных рыбок.

Гипнотизер не мог полностью подавить его инстинкты, но мог их обуздать, загнать в те бездны психики, где образуются худшие порывы, каким подвержен человек.

– Теперь давай вместе посчитаем от десяти до одного, – проговорил Джербер. – Потом все будет так, словно ты проснулся утром у себя в кроватке: откроешь глаза, и страшный сон исчезнет.

– Исчезнет, – повторил пациент.

Когда обратный отсчет закончился, мальчик открыл глаза и повернулся к доктору.

– Ну, как у меня получилось? – спросил ребенок: ему не терпелось узнать, справился ли он с испытанием. Обо всем, что говорилось под гипнозом, мальчик забыл.

– У тебя все отлично получилось, – заверил гипнотизер, и Томми широко улыбнулся чудесной щербатой улыбкой. Его разум еще податлив, сказал себе Джербер. Мы успели вовремя, убеждал он себя. Ведь Томмазо – симпатичный мальчуган, и то, что с ним происходит, просто бесчеловечно.

Юный пациент встал с кресла-качалки, прошел к двери и снял с вешалки мешок с физкультурной формой и спортивную куртку. Вид у него был беспечный.

За его спиной психолог снова спросил:

– Ты не причинишь вреда своей сестренке, правда, Томмазо?

Мальчик изумленно вытаращил глаза.

– Конечно нет, никогда, – убежденно заявил он.

2

На данный момент Томмазо был его единственным пациентом. Но не по воле Пьетро Джербера.

До недавнего времени психолог пользовался немалым уважением в профессиональной среде. Помимо частной практики, он давал консультации в суде по делам несовершеннолетних, и ему поручали самые щекотливые дела. Но теперь уже никто не стучался в его дверь. Никто больше не был расположен верить в него. О нем поползли слухи. Говорили, что он «выдохся» и уже не в состоянии практиковать. Хотя имя Джербера все еще имело определенный вес, его репутация была подпорчена: так что-то живое, растущее вдруг начинает гнить. Это случилось не в одночасье, а происходило мало-помалу.

После случая сказочника Джербер сильно изменился. И все это заметили.

Так называл он свою Немезиду, и все, что он знал об этом человеке, сводилось к трем жалким инициалам.

А. Д. В.

Разум мальчика, которого Джербер так и не смог спасти, он определил как «дом без воспоминаний». И мысль о самом крупном своем провале в качестве терапевта стала преследовать его.

По правде говоря, он не сразу обнаружил, что начинает опускаться. Все началось со шнурка на ботинке, который в один прекрасный день порвался. Джербер помнил то утро полгода назад: он зашнуровывал ботинки фирмы «Кларкс», собираясь выйти из дома, и обрывок остался у него в руке. Пьетро смотрел на кусок шнурка с невыразимым ощущением бессилия. Казалось бы, пустяк, но в тот момент проблема представала непреодолимой.

Конец света начинается со скрипа, любил повторять синьор Б.

В тот день Джербер зашнуровал ботинок, оставив пустыми две верхние дырочки, и вышел из дома, пообещав себе при первой же возможности заменить шнурок. Но так и не сделал этого.

Шли месяцы, а шнурок на левом ботинке по-прежнему оставался рваным.

С того времени Джербер перестал следить за собой. Все более растрепанная шевелюра, небритые, заросшие неухоженной бородой щеки. Картину дополняла потертая, вся в пятнах, одежда, дырки на локтях джемперов, обтрепанные манжеты и воротнички рубашек. Даже личная гигиена страдала. Он еще был красивым мужчиной, но личное обаяние, благодаря которому его не судили строго, казалось, больше не действовало. Хуже того: Джербер вроде бы даже и не замечал того, что с ним творится. Вокруг него как будто образовался непроницаемый упругий пузырь, не позволявший людям подойти ближе, буквально отталкивая их.

Истина заключалась в том, что, все глубже погружаясь в лень, он утратил желание быть психологом. Потеря интереса отразилась на внешнем виде. Он даже не отдавал себе отчета, насколько запустил себя. И уже ни в чем не был уверен. В эти месяцы без единого пациента ему хватало времени терзать себя из-за случая сказочника. Вслед за угрызениями явилась апатия.

Вот почему он без зазрения совести применил к Томмазо запрещенную процедуру стирания памяти.

Сеанс закончился после пяти вечера, а на чуть более поздний час у Джербера было назначено свидание, которым он ни в коем случае не хотел манкировать.

Он проводил Томмазо к выходу. Отец мальчика, увидев их, встал с креслица, на котором сидел около часа, и сразу попытался поймать взгляд психолога. В его глазах читался немой вопрос.

– Все хорошо, – соврал Джербер, предваряя его. – Лечение проходит успешно, – добавил доктор и погладил Томми по голове; тот вырвался и потянулся за бананом, который лежал в корзинке с фруктами, предназначенными для маленьких пациентов.

То, что Томмазо остался единственным его подопечным, не было для психолога веской причиной нарушить традицию.

– Увидимся через две недели, – сказал ему Джербер, полагаясь на то, что ярость, тайно вызревающая у мальчика внутри, надежно заперта в глубинах его юной психики.

Вскоре Томми и его родитель покинули мансарду.

Джербер вернулся в кабинет, посмотрел на часы. Прикинул, успеет ли он и можно ли немного опоздать на встречу, назначенную в кафе Пашковски. Человека, который будет его там ждать, Пьетро даже не знал в лицо. Договорились, что тот положит на столик карманные часы – это послужит опознавательным знаком.

Психологу не терпелось встретиться с ним.

Пока он торопливо гасил огонь в камине, выключал свет и закрывал ставни, красная лампочка на потолке, соединенная с кнопкой, расположенной на стене в приемной, пару раз загорелась и погасла.

Беззвучный сигнал всегда оповещал о чьем-то приходе, не прерывая сеанса.

Раздраженный внезапной помехой, намереваясь поскорее выпроводить нежданного гостя, Джербер выглянул за дверь.

Посреди коридора, в полутьме, кто-то стоял: посетитель прошел чуть дальше и остановился возле запертой двери бывшего кабинета синьора Б.

– Кто вы? – спросил психолог.

Посетитель стоял, не двигаясь, и вроде бы смотрел в его сторону.

– Меня зовут Майя Сало, – откликнулась женщина, судя по голосу, молодая. Она говорила с иностранным акцентом.

– Вы должны были предварительно записаться, – буркнул Джербер, видя, что девушка явилась одна. – И первая консультация всегда проводится в присутствии пациента или пациентки.

– Эва не моя дочь, – уточнила она, хотя Джербер ни о чем таком не спрашивал.

Потом сделала шаг вперед, и доктору удалось лучше ее разглядеть. На ней была синяя куртка с капюшоном, юбка в клетку, темные чулки и туфли на низком каблуке. Вокруг хрупкой шеи был обернут плотный шерстяной шарф, концы его свисали до колен. Волосы вьющиеся, рыжие, средней длины. Веснушки и зеленые глаза. На вид чуть больше двадцати лет. Лицо с чертами чистейшей и немилосердной красоты.

– Сегодня у меня нет времени, приходите завтра, – попытался спровадить ее Джербер, уже не так грубо.

– Пожалуйста! Я живу в пригороде, добиралась сюда на трех автобусах, – взмолилась девушка.

– Почему вы не позвонили? – упрекнул ее Джербер. – Не пришлось бы ехать зря.

Девушка замялась.

– Я боялась, что по телефону вы мне не поверите.

3

Джербер впустил ее в кабинет. Ему была знакома нотка отчаяния, скрытая в голосе Майи Сало: он много раз улавливал ее на протяжении своей карьеры. Доктор посмотрел на часы и предупредил без лишних слов:

– Я могу уделить вам всего несколько минут.

Давая понять, что торопится, он не стал садиться и ей не предложил сесть.

Девушка встала посередине комнаты, а психолог оперся о спинку черного кожаного кресла с палисандровой отделкой.

– Теперь расскажите подробнее о себе и объясните, кто такая Эва, – отрезал он.

– Я изучаю историю искусства, приехала из Хельсинки три месяца назад, писать диплом по Чимабуэ, – проговорила Майя.

Она застыла в неловкой позе и явно не знала, куда девать руки. От нее исходил тонкий аромат, очень ей подходящий, заметил Пьетро Джербер, обнаружив к тому же, что запах ему нравится. Розовая вода, определил он, поскольку с детства знал все эссенции, изучив коллекцию матери.

– Вы хорошо говорите по-итальянски, – похвалил он, но только потому, что ему показался странным легкий флорентийский акцент.

– Я взяла фамилию матери, но мой отец родом из Ареццо, в молодости он уехал искать удачи в Финляндию.

По тому, как она это сказала, психолог понял, что удачи отец не нашел.

– И где вы живете сейчас? Я так понял, что не в городе.

– В одном поместье, среди полей Сан-Джиминьяно, – подтвердила Майя. – Оно принадлежит семье Онельи Кателани.

Не обязательно быть знатоком ономастики, чтобы понять: двойная фамилия часто указывает на аристократию. Джербер знал, что в Тоскане есть располагающие несметным наследием семьи, чье происхождение уходит во глубины веков. Хотя громкие титулы этих привилегированных семейств, давно породнившихся друг с другом, уже ничего не значат, богатством они могут поспорить с промышленниками, олигархами, банкирами, звездами спорта и сцены. Но, в отличие от последних, эта золотая элита не трудилась ни единого дня своей безоблачной жизни. Они родились в достатке, такими и отправятся на тот свет. Они не знают, почему так вышло, а иногда и не задаются этим вопросом на протяжении всей жизни.

– Вы состоите в родстве с девочкой? – спросил он.

– Я забочусь о ней.

– Как няня?

– Au pair, – уточнила Майя Сало. – Устроилась по объявлению на сайте университета.

Зачастую именно так нанимаются за границу девушки или юноши «на условиях пансиона», подумал Джербер. Семьи предлагают им питание, проживание и небольшую оплату, а взамен получают помощь по хозяйству, иногда и уход за маленькими детьми. У студентов при этом появляется возможность путешествовать, познакомиться с другой страной.

Но одно Джерберу было неясно.

– Это родители Эвы послали вас ко мне? Почему они не приехали сами?

– Отец и мать Эвы в разводе. Думаю, у отца давно другая жизнь, и он не интересуется дочерью. – Девушка помолчала. – Что до синьоры Беатриче, она разъезжает по миру, мы общаемся только по телефону. Сейчас она в круизе, плывет на Барбадос.

Сведения о семье Эвы поразили Джербера.

– Вы сказали, что общаетесь с матерью Эвы только по телефону? – переспросил он: фраза как-то выпадала из контекста.

– Да, – подтвердила девушка. Потом, заметив его недоумение, добавила: – Я и раньше жила в таких семьях, со мной это не в первый раз: у некоторых родителей нет времени заниматься детьми, и они препоручают их посторонним вроде меня. Сначала такая отчужденность изумляла меня, но потом я научилась не судить их строго. Наверное, к ним в детстве относились точно так же. – Майя Сало склонила голову набок и слегка улыбнулась; зубы у нее были очень белые. – Должна сказать, что Беатриче гораздо больше интересуется дочерью, чем многие матери, которых я знавала в прошлом.

Пока что Джербер удовлетворился ответом, но все-таки не был убежден до конца.

– Это синьора Онельи Кателани направила вас ко мне?

– Я пришла сама, по собственной инициативе, – подчеркнула девушка. – Расспросила людей, все говорили, что вы лучший. – Она пристально взглянула на Джербера. – Улеститель детей, верно?

Психолог-гипнотизер хотел бы подтвердить, что все правильно, что восторженные отзывы полностью заслужены. Но не мог. Это было не так.

– Эве десять лет, – уточнила Майя Сало, может быть заметив, что ее собеседник помрачнел.

Джербер вспомнил, как девушка объяснила, почему явилась без звонка.

Я боялась, что по телефону вы мне не поверите…

Ему стало не по себе. Он не должен выказывать особой заинтересованности, поскольку, учитывая обстоятельства, не знал, возьмется ли за лечение.

– Какая у Эвы проблема? – спросил он.

– Она не желает выходить из дома, где родилась и выросла.

– Ей когда-нибудь ставили диагноз «детская агорафобия»?

– По словам ее матери, врачи, к которым она обращалась, так ничего и не поняли… Но я сама видела, как ведет себя Эва во время кризиса: если ее силой заставляют выходить, она впадает в панику, кричит и бьется.

– Поэтому Эва не ходит в школу и не общается с другими детьми.

Майя кивнула:

– Я даю ей уроки, для этого меня в основном и наняли.

– Почему вы решили, что я не поверю вам по телефону? – спросил доктор.

– Потому что появилась другая проблема. – Майя запнулась. – У Эвы завелся воображаемый друг, – выпалила она на одном дыхании. – Знаю, вы сейчас скажете, что это обычное дело, особенно в ее возрасте.

Ничего подобного. Наоборот, это указывает на нечто более серьезное. Но Джербер не стал озвучивать свою мысль.

– Продолжайте… – сказал он и снова посмотрел на часы, давая понять, что времени в обрез.

– Вначале я думала, что это просто игра, – рассказывала девушка. – Полагала, что такая фантазия возникла потому, что Эва не общается со сверстниками. Я ей подыгрывала, мне казалось, в этом нет ничего плохого.

Не следовало тебе этого делать, с содроганием подумал Джербер.

– Например, я готовила полдник для двоих, вечером оставляла на тумбочке два стакана с водой… Но Эва никогда не позволяла мне напрямую обращаться к мальчику, даже нервничала, когда я пыталась в шутку что-то ему сказать. Уверяла, что он не хочет иметь со мной дела и, если я стану настаивать, маленький дружок заставит меня дорого за это заплатить.

Тревожная подробность.

– Угрозы Эвы осуществились?

Девушка огорченно кивнула:

– Исчезло несколько моих личных вещей, не особо ценных: коралловые бусы, помада, одна теннисная туфля. Я не уверена, что тут замешана Эва, но совпадение слишком явное.

Джербер почувствовал, что на этом дело не закончилось и впереди ждут более пугающие подробности.

– Я надеялась, что ей надоест такая игра, поскольку не знала, как с этим справиться. Но теперь это превратилось в наваждение. – Было видно, что Майя Сало тревожится по-настоящему. – Я пыталась отвлечь ее, придумывала новые забавы, много времени проводила с ней, но Эва выпроваживала меня, чтобы побыть со своим воображаемым другом. Запиралась у себя в комнате и часами говорила сама с собой.

Психолог знал, что худшее впереди. Похоже, девушка была по-настоящему напугана.

– Иногда это случалось среди ночи. Эва просыпалась и играла с ним.

Воображаемые друзья детишек выходят на свет божий из колодца одиночества, подумал Пьетро Джербер. Заражают все вокруг своим тошнотворным присутствием. Они деспотичны, назойливы, претендуют на исключительное внимание к себе и, что хуже всего, раз явившись, больше не желают уходить.

– А неделю назад, ни с того ни с сего, Эва попросила прогнать маленького дружка, сказала, что больше не хочет с ним играть.

Вот оно, сказал себе Джербер.

– У меня ничего не вышло, – призналась девушка чуть ли не со стыдом. – Он все еще там.

– С того момента события стали развиваться все стремительнее, – догадался Джербер. – Эва начала наносить себе увечья, утверждая, будто это сделал ее дружок. Синяки и ссадины, особенно на ногах и руках.

Майя Сало широко раскрыла зеленые глаза и склонила голову влево, не веря тому, что услышала.

– Только синяки, – поправила она. – Но откуда вы знаете?

– Эва описывала, как выглядит мальчик? – продолжил Джербер, не отвечая.

Девушка смущалась все больше. Стала припоминать.

– Нет, – произнесла наконец.

– И готов биться об заклад, что у воображаемого друга нет имени.

– Эва отказывается говорить, как его зовут, – раздраженно проговорила Майя; ее досада объяснялась тем, что девушка не в силах была понять, в чем дело.

Майя Сало только что описала первые признаки детской шизофрении, но Джербер не хотел ей об этом говорить. Насколько он мог судить, Эва начала слышать несуществующие голоса. Без правильного, своевременного лечения спорадические проявления патологии выродятся в полное отторжение от реальности. Повреждения, которые она наносит себе, указывают, что девочка начинает вступать в конфликт со второй личностью, поселившейся в ней. Без соответствующих лекарств с возрастом появятся другие воображаемые друзья, гораздо более опасные для нее и для окружающих.

Улеститель детей ограничился тем, что заявил:

– Эве нужен не гипнотизер, а психиатр.

Последнее слово Майю глубоко потрясло.

Видя, как дрожат ее полные губы и слезы подступают к зеленым глазам, Джербер пожалел о своей прямоте. Он не ожидал такой реакции, но, по сути, у него не было другого выбора.

Девушка расплакалась. Не зная, как ее утешить, Джербер молчал.

– Боюсь, скоро случится что-то плохое; я уверена, что и Эва тоже напугана, – всхлипывала Майя. Потом взглянула сурово: – Известно ли вам, доктор, что значит быть ребенком и бояться смерти?

В одиннадцать лет я упал с балкона, и мое сердце остановилось на тридцать секунд, чуть было не сказал Пьетро Джербер, чтобы утешить ее. Но незачем делиться таким личным воспоминанием с незнакомкой. Или есть зачем? У Майи Сало прядка рыжих волос прилипла к щеке, и ему безумно хотелось эту прядку отвести.

– Мне жаль, но я ужасно опаздываю, – выпалил он, отгоняя от себя эту мысль и давая понять, что и так уделил девушке больше времени, чем предполагал. Но было действительно пора идти на встречу, назначенную в кафе Пашковски.

Человек с карманными часами дожидался его.

Майя не сдвинулась с места. Она по-детски смахнула слезы тыльной стороной ладони. Потом порылась в карманах куртки, вынула маленький конверт, аккуратно заклеенный, и протянула Пьетро:

– Когда я сказала Эве, что пойду к человеку, которого зовут улестителем детей, она вручила мне это.

Джербер уставился на письмо, которое Майя протягивала ему, прилагая все усилия, чтобы рука не дрожала.

– Это для вас, доктор Джербер. Но я не знаю, что там написано, Эва не захотела сказать.

Брать письмо у него не было ни малейшего намерения: по тому, как истрепался конверт, Пьетро догадался, что девушка таскает его в кармане бог знает сколько времени. И стало быть, она лжет. Послание Эвы предназначено не для него.

– Сколько моих коллег, детских психологов, отказались от вашего случая?

Девушка опустила руку с письмом и потупила взгляд:

– Только вы и остались.

По идее, он должен был обидеться. Но, имея в виду свою репутацию, в последнее время подпорченную, Пьетро Джербер сразу сообразил, что не его выбрали первым. Однако и последней надеждой для пациента ему быть не хотелось. Он глубоко сочувствовал Майе Сало, ведь было очевидно, что она очень любит девочку, за которой ухаживает, хотя та ей не родная и они знакомы всего несколько месяцев. Но это, увы, ничего не меняло.

– Мне жаль, но я не смогу заняться вашей проблемой.

4

Старый плащ «Бёрберри», когда-то принадлежавший синьору Б., был наилучшей защитой в этот ветреный вечер конца февраля. Зато коричневые ботинки «Кларкс» с изношенной подошвой на каждом шагу скользили по булыжникам мостовой. Дождь перестал, но воздух был пропитан влагой. Вокруг фонарей призрачной рекой струилась оранжеватая дымка, и дворцы исторического центра казались ее берегами.

В тумане, застилавшем глаза, кафе Пашковски с его яркими огнями и призывными звуками концертино показалось Пьетро Джерберу надежной и уютной гаванью.

Он пересек пустынную площадь Республики и переступил порог старинного заведения, оформленного в стиле ар-деко.

Как только он вошел, официанты и другие служители в униформе, выстроившиеся за стойкой из дерева и латуни, обернулись к нему, готовые услужить. Но едва они разглядели, какой у посетителя потрепанный вид, как их улыбки погасли.

Несколько клиентов, так же как Джербер, нашли приют среди ароматов старых вин и звуков классической музыки. Не обратив на него никакого внимания, они продолжали болтать, потягивая коктейли с вермутом из хрустальных бокалов и слушая скрипичный квартет, исполнявший «Зиму» Вивальди.

Пользуясь тем, что остается невидимым, Джербер погрузился в атмосферу места, застывшего во времени, и по черным и белым плиткам пола направился в зал с высоким потолком и белыми люстрами-полусферами, похожими на огромные глазные яблоки.

Переходя от столика к столику, он остановился перед тем, на котором лежали старинные карманные часы в золотом корпусе; они крепились к цепочке, что заканчивалась в руке элегантного господина семидесяти лет, катавшего во рту незажженную сигарету с анисовой отдушкой.

– Добрый вечер, доктор, – поздоровался тот, хотя они никогда раньше не встречались. – Прошу вас, – пригласил он, указывая на свободное место напротив.

Старик убрал часы со стола и положил их в карман. Джербер снял промокший плащ и повесил его на спинку кресла, потом уселся сам. Он продрог до костей.

– Калиндри, – представился старик, назвав только фамилию. – Выпьете что-нибудь? – поднял он руку, подзывая официанта. Себе он уже заказал негрони.

– Нет, благодарю, – остановил его психолог.

Тот не стал настаивать:

– Как вам будет угодно.

После исследования полного опасностей разума маленького Томми, встречи с грустной финской девушкой и ее рассказа об Эве и ее воображаемом дружке Джербер хотел только одного: поскорее покончить с делом и вернуться домой.

– Как я вам уже говорил по телефону, синьор Калиндри, ваш номер мне дали знакомые из суда по делам несовершеннолетних. – Детский психолог, которого туда больше не приглашали, все-таки сохранил кое-какие связи.

– Что именно вам сообщили обо мне?

– Что в прошлом вы работали в органах правопорядка, что вы достойны доверия и что у вас нет офиса, – заключил Джербер, обводя рукой зал.

Калиндри улыбнулся:

– Скажем так: я предпочитаю, чтобы мои дела всегда были… в движении.

– Поздравляю, у вас получается скрывать свое существование от посторонних глаз.

– Главное правило в моем ремесле, иначе я занялся бы чем-то другим.

– А что вы знаете обо мне? – решил Джербер испытать и его тоже. – Полагаю, вы собрали информацию, прежде чем встречаться со мной.

– Вы в разводе, ваша бывшая жена Сильвия живет в Ливорно с вашим общим сыном Марко и скоро снова выйдет замуж.

Джербер все это прекрасно знал, но скупые сведения, услышанные из чужих уст, причинили боль. Укол в самое сердце, необъяснимый с клинической точки зрения; только разведенные отцы могут это понять.

Калиндри продолжал:

– Вы унаследовали дело вашего отца, который умер семь лет назад. Мать вы потеряли в возрасте двух лет.

– Это общеизвестные факты, – сказал Джербер, желая подчеркнуть, что их нетрудно было добыть.

Даже не поморщившись, старик вынул сигарету изо рта и отхлебнул негрони. Потом снова поставил бокал на столик.

– Я редко беру новых клиентов, – уточнил он. – Работаю только с постоянными – компании или адвокатские конторы. – Казалось, он ищет предлог, чтобы отказаться от поручения. – По телефону вы намекнули на слежку. Дело деликатное, длительное. По опыту знаю: тот, кто просит о такого рода услуге, ожидает почти немедленных результатов. Вот почему я обычно предупреждаю – если у клиента мало времени или недостаточно денег, лучше сразу отступиться.

– Я не стану жаловаться, даже если результатов не будет, – пообещал психолог. – Знаю: вам сказали, что я человек терпеливый, потому-то вы и согласились на встречу. И наверняка поняли, что, раз я обращаюсь к вам, у меня нет иного выбора.

Старик пристально вгляделся в него, то ли изучая, то ли пытаясь понять, можно ли доверять такому клиенту.

– За кем я должен следить? – спросил он.

– За мной.

Быстрый ответ Джербера сбил сыщика с толку.

– За вами, – повторил он без тени вопроса, просто чтобы показать, насколько ошеломлен.

– Вот именно, – откликнулся Джербер. – Не обязательно все время ходить за мной следом, – уточнил он. – Я укажу вам места, где обычно бываю, и мы будем время от времени договариваться о встречах. Можете начать с наблюдения за моим кабинетом.

– Задание необычное, – отметил Калиндри, не теряя присутствия духа.

Но было видно, что он недоумевает, и это требовало адекватного объяснения.

– Около двух лет назад я проводил лечение женщины, – признался психолог.

– Разве вас не зовут «улестителем детей»? – удивился сыщик.

– Зовут, – подтвердил Джербер. – То был первый и последний раз, когда я лечил взрослую.

– Как так вышло, что вы взялись за этот случай?

– Хотел помочь девочке, которая обитала в ней, – попробовал Джербер упростить ситуацию, хотя в действительности все было гораздо сложнее. – Та девочка, запертая в ее разуме, проявляла себя только под гипнозом.

– Хорошо, продолжайте. – Сыщик помахал рукой, словно извиняясь за то, что прервал собеседника.

– Ее зовут Ханна Холл. – Это имя постоянно витало в его мыслях, но, произнеся его вслух, Джербер вдруг испугался, будто сказал что-то запретное. Он, однако, попытался преодолеть это ощущение. – Ханна прилетела во Флоренцию из Австралии, чтобы прояснить один эпизод из своего детства. Я был уверен, что у меня получится излечить ее, но, сам того не замечая, утратил контроль… А этого нельзя допускать, особенно в моей профессии.

– В моей это тоже довольно рискованно, – заметил Калиндри.

– Роли поменялись, – продолжал доктор. – Вдруг получилось так, что она стала изучать меня.

Старик поднял бровь, может быть задаваясь вопросом, как такое вообще могло случиться.

– Проблема в том, что пациентка исчезла до того, как мы закончили курс терапии. – И унесла с собой уйму секретов, подумал Джербер про себя.

– Простите, доктор, но как это связано с тем, что я должен следить за вами?

Джербер глубоко вздохнул.

– Я вижу Ханну повсюду, – признался он. – Ее отражение в витрине. Фигуру в группе туристов, переходящих улицу. Лицо в толпе. – (Первые проявления совпали с психической травмой, настоящим крушением, каким закончился случай сказочника.) – Я не успеваю хорошенько рассмотреть ее, и остаются сомнения: возможно, это игры разума, своего рода галлюцинации. – Джербер в смущении потупил взгляд.

– Стало быть, я должен следить за вами, чтобы выяснить, существует ли эта Ханна Холл в реальности, или она всего лишь плод вашего воображения.

Джербер кивнул. Он решил нанять частного сыщика, чтобы хоть как-то поправить свое бытие. Может, даже получится снова привлечь пациентов и вернуть себе прежнюю жизнь. Синьор Б. всегда говорил, что признать наличие проблемы – значит сделать первый шаг к ее разрешению. Но истина заключалась в том, что человек, сейчас сидевший напротив, заключал в себе единственную возможность выяснить, не сходит ли Джербер с ума.

– Не легче ли найти эту женщину? – спросил сыщик. – Если она иностранка и вернулась во Флоренцию, ее будет нетрудно обнаружить.

– Нет, – встревожился Джербер. – Я не хочу знать, в городе она или где-то еще. – Сама мысль была для доктора нестерпима, ибо это означало бы, что он хочет ее найти. – Мне просто нужно знать, не подвергся ли я наваждению. А чтобы вылечиться от наваждения, никогда не следует ему потворствовать.

Он не стал добавлять, что пациентка владеет информацией о его прошлом, а сам он не уверен, что хочет видеть, как выходят на поверхность давно погребенные тайны. И никогда не признался бы, что испытывает какие-то чувства к Ханне Холл. Не просто механизм переноса, возникший между лечащим врачом и пациенткой. И не влюбленность, которая со временем угасает сама собой.

Нездоровое влечение.

Единственный способ оградить себя – оставаться вдали друг от друга. Только так они с Ханной не причинят друг другу вреда.

– У вас есть фотография этой женщины? – спросил частный сыщик.

– К сожалению, нет, – отвечал Джербер. (Может, поэтому я вижу ее повсюду, сказал он про себя.) – Могу вам только ее описать: тридцать два года, блондинка, голубоглазая, чаще всего собирает волосы в хвост и всегда одета в черное. – (Не красавица, вспомнил он. Обворожительная и опасная. Одно с другим тесно связано.) – Когда мы общались, она курила. Но не могу сказать, было ли это действительно привычкой или частью роли, которую она разыгрывала передо мной. – (Я ведь до сих пор не знаю, кто такая Ханна Холл. Именно это и мучит меня.)

– И это все? – изумился Калиндри. – С такими куцыми данными будет не так-то просто.

– Вы всего лишь должны сообщить мне, не вращается ли женщина, которую я только что описал, в тех местах, где я обычно бываю. Мне этого достаточно, я больше ни о чем не прошу, – настаивал Джербер. – Мне нужен хороший наблюдатель или надежный свидетель, выбирайте сами, кем хотите быть. В общем, тот, кто сказал бы мне, что я еще не полностью потерял рассудок.

– А потом вы не захотите, часом, узнать что-нибудь еще? – осторожно осведомился Калиндри. – Уверены, что не станете допытываться, где живет эта Ханна Холл и как вступить с ней в контакт? Ибо в таком случае, доктор, я должен заранее знать ваши намерения. Если вы, например, питаете враждебные чувства по отношению к этой женщине или есть другие причины, по которым вам требуются мои услуги, должен предупредить, что не смогу удовлетворить ваш запрос. Мне уже приходилось иметь дело со многими ПП.

– С кем? – не понял Джербер.

– С Параноидальными Преследователями, – расшифровал Калиндри.

– Я не параноидальный, тем более не преследователь, – успокоил его Джербер. Если кому-то и подходило такое определение, то как раз Ханне. Сочтя встречу законченной, он встал и снял все еще мокрый плащ со спинки кресла. – И последнее… – сказал он перед уходом. – Не надо недооценивать Ханну.

Калиндри сунул в рот сигарету с анисовой отдушкой.

– Не думаю, что в этом смысле возникнут проблемы, – самоуверенно заявил он.

Ну да, сказал Пьетро Джербер про себя с некоторым сочувствием. Я тоже так думал. И тут он понял также, почему боится Майи Сало.

5

Боюсь, скоро случится что-то плохое; уверена, что и Эва напугана…

Примерно в половине восьмого вечера Пьетро Джербер шагал пешком по дороге к дому, и слова рыжеволосой девушки не шли у него из головы. Теперь он осознавал, что был с ней так резок из-за того, что его дожидался человек с карманными часами.

Но в основном из-за Ханны Холл.

Майя Сало явилась в кабинет без предварительной договоренности, мало того – проникла без разрешения вглубь мансарды, куда взрослым был путь закрыт, и даже добралась до двери синьора Б.

Существовала четкая граница между приемной и коридором, и только детям было дозволено пересекать ее.

Детям и Ханне Холл, поправил себя Джербер, вспоминая сеансы с этой странной женщиной, которая курила сигарету за сигаретой там, где, по очевидным причинам, всем остальным курить запрещалось. Только для Ханны было сделано исключение. И теперь доктор не хотел повторить ошибку.

Но, вспоминая прошедший день, он терзался угрызениями совести. Ускорил шаг, будто это каким-то абсурдным образом помогло бы избавиться от мыслей о рыжеволосой девушке, которая чуть ли не молила его о помощи. Но особо разогнаться не позволяла сломанная в детстве нога, дававшая о себе знать в дурную погоду.

Известно ли вам, доктор, что значит быть ребенком и бояться смерти?

Он до сих пор не мог поверить, что чуть было не поделился с Майей Сало, совершенно посторонней девушкой, одним из своих самых интимных и горестных воспоминаний: о том, как он в детстве умер на тридцать секунд.

Примерно до конца отрочества, когда Пьетро Джербера спрашивали, сколько ему лет, он мысленно вычитал из своего возраста эти полминуты. Став взрослым, прекратил производить такой расчет, сказав себе, что нет смысла придерживаться глупой детской привычки. По правде говоря, с годами он ощутил потребность выбросить из памяти лето 1997 года. Но не из-за падения с балкона. Из-за игры в восковых человечков, за которой он наблюдал несколько недель спустя, когда Дзено Дзанусси по прозвищу Батигол растворился в пустоте буквально у него на глазах.

Чем больше лет отделяло его от Дзено, тем больше Джербер считал себя вправе о нем забыть. А когда сам стал отцом, сделалось просто необходимым устранить эпизод, столь резко прервавший его детство. Ведь сама мысль о том, что нечто подобное может приключиться с маленьким Марко, была невыносима. Наверное, поэтому Джербер никогда не возил сына на виллу в Порто-Эрколе. Даже думать об этом не хотел.

Тьма забирает людей.

Таким было самое душераздирающее открытие его детства.

Пьетро и его маленькие друзья ради забавы становились восковыми человечками, не понимая жестокого смысла игры: тот, кого запятнали, навсегда лишался права говорить, а значит, существовать.

Но когда последний из оставшихся в живых произносил «Аримо», все вставало на свои места и мертвые возвращались из тьмы.

Однако то, что Дзено Дзанусси так и не произнес тайного слова, выпускающего на волю, открыло им всем печальную реальность. Тьма существует и меняет обличья. Жгучее разочарование – такое испытываешь, когда понимаешь, что никакого Деда Мороза нет. А главное – что нет никакого Бога, который не позволил бы пятилетнему малышу кануть в небытие.

До того проклятого июльского воскресенья Пьетро Джербер не подозревал, каким грузом нависало над существованием взрослых неизбежное свидание с тьмой. Хотя мог бы и догадаться, ведь тьма уже забрала его маму. Определенно, синьор Б. хотел бы узнать, какую тайну скрывают те тридцать секунд, когда сердце его единственного сына остановилось.

Но отцу не хватило смелости спросить, что он нашел там, во тьме.

Ведь Пьетро знал, что случилось с Дзено. Этот секрет вселял в него жуткое чувство вины, и этой тайной он никогда и ни с кем не делился. Исчезновение малыша лежало на его совести. Пьетро должен был за это ответить, потому что за несколько недель до исчезновения маленького Батигола избежал своей судьбы.

И вместо него тьма забрала Дзено.

Даже сейчас, в свои без тридцати секунд тридцать пять лет, Пьетро не мог отделаться от абсурдной мысли: да, он невольно определил несчастную судьбу своего товарища по играм.

Quid pro quo[3].

Ибо Дзено Дзанусси наверняка был мертв. Хотя ни у кого не хватило смелости объявить об этом открыто.

Даже по прошествии стольких лет психолог все еще терзался угрызениями совести. И пока он зимним вечером направлялся к себе домой, зябко кутаясь в плащ, потупив взгляд и мотая головой, словно пытаясь отогнать мучительные мысли, ему вновь довелось пройти мимо дома, где находился его кабинет.

Джербер сбавил шаг: ему показалось, будто под козырьком автобусной остановки он различает в клубах тумана знакомую фигуру.

Девушка тоже узнала его.

– Я опоздала на последний автобус, не знаю, как вернуться домой, – сказала Майя Сало, будто оправдываясь. Она держала руки в карманах куртки и дрожала от холода. Губы у нее посинели.

– Пойдемте поищем место, где можно выпить чего-нибудь горячего, – предложил Джербер. – Потом я вызову вам такси.

– Я не могу позволить себе такси до Сан-Джиминьяно, – призналась Майя, на мгновение потупив взгляд.

– Не беспокойтесь, я оплачу.

Девушка распахнула зеленые глаза и склонила голову влево, как делала раньше, – и Джербер это приметил. Они были едва знакомы, но доктор понял: такая реакция обычна для Майи Сало. Кто знает, сколько раз она повторяла это движение, сама того не замечая. Хотя его, разумеется, замечали те, кому повезло находиться с ней рядом. Вот и он, пока был мужем Сильвии, пользовался преимуществом наблюдать, как в предвкушении поцелуя у нее на лбу образуется тонкая морщинка.

– Дело в том, что Эва сейчас одна, – заявила Майя.

Это Джербера поразило.

– Как – одна?

– Я попросила домоправительницу побыть с ней, пока я не вернусь, но уже слишком поздно.

– И в чем проблема?

– Все сложнее, чем кажется, – робко попыталась объясниться девушка.

– Не понимаю, разве домоправительница не живет вместе с вами?

– Синьора Ваннини уходит до темноты.

– И в доме больше никого нет?

Должен же быть сторож, другие слуги, представлял себе Джербер.

Майя покачала головой.

Джербер был потрясен еще больше, представив себе, как девушка и ребенок остаются одни в доме среди полей, особенно ночью.

Майя снова потупила взгляд; ей, наверное, было неловко признаваться, что она не чувствует себя в безопасности.

– Дом старинный и очень большой, но мы занимаем только часть.

С тех пор как после развода жена и сын переехали в Ливорно, Джербер жил один в огромной квартире и теперь припомнил, каким беззащитным чувствуешь себя каждый вечер, когда засыпаешь в одиночестве, без близкого человека рядом. Поэтому задался вопросом, как могла девушка взять на себя такую ответственность.

– В случае необходимости синьора Ваннини всегда может прийти, – попыталась успокоить его Майя. – От поселка до имения несколько минут ходьбы.

Было ясно, что она прежде всего старается убедить себя. Но все это совсем не нормально. Что за люди эти Онельи Кателани? Как они могли допустить, чтобы десятилетняя девочка жила одна в глуши с какой-то незнакомкой? Но потом решил, что не станет выяснять как и почему: не его это дело. Вытащил сотовый из кармана плаща и стал вызывать такси.

– Через восемь минут, – сказал он девушке, едва голос в записи сообщил, когда приедет машина. Джербер надеялся, что такси прибудет раньше, – он боялся, что Майя снова станет просить его заняться случаем Эвы.

Девушка шагнула к нему: на рыжие волосы в капельках влаги падал свет фонаря, образуя вокруг лица сверкающий ореол.

– Доктор Джербер, по-вашему, за этим может стоять что-то, кроме шизофрении?

– Конечно, нельзя исключать, что Эва создала себе воображаемого друга потому, что отчаянно нуждается в обществе других детей.

– Я не об этом, – проговорила девушка, устремив на него пристальный взгляд.

Тогда что она имела в виду? В чем хотела его уверить? Что есть еще какое-то объяснение?

– Так или иначе, этот воображаемый безымянный мальчик сейчас ополчился на нее, – добавила Майя Сало неожиданно суровым тоном. – У вас, доктор Джербер, это не вызывает гнетущего чувства? Эва причиняет себе боль, потому что у нее нет выбора.

Такси приехало раньше обещанного, избавив Джербера от необходимости отвечать на каверзный вопрос. Психолог отошел от Майи и стал договариваться с таксистом насчет цены за проезд до Сан-Джиминьяно. Потом открыл Майе заднюю дверь.

– Вы будете дома через сорок минут, – объявил он.

Майя не поднимала глаз.

– Спасибо, завтра я постараюсь вернуть вам деньги.

– Изгонять воображаемых друзей – не моя специальность, – сказал Джербер, держась за все еще открытую дверцу. – Но завтра я заеду к вам, чтобы взглянуть на Эву.

Девушка сперва обрадовалась такому неожиданному повороту, но тотчас же помрачнела.

– Я должна вас предупредить, – начала она, – что воображаемый друг не любит новизны: если что-нибудь не по нем, он отыгрывается на Эве, и я вижу на ее теле новые синяки.

Будет нелегко, подумал психолог. Но успокоил Майю.

– В конце концов, он всего лишь ребенок, – сказал с улыбкой. – А дети – как раз моя специальность.

Прежде чем такси отъехало, они договорились встретиться назавтра во второй половине дня.

Майя порылась в карманах синей куртки и вытащила письмо Эвы, которое пыталась вручить доктору, выходя из его кабинета несколько часов назад.

– Хотя писалось оно не для вас, доктор Джербер, думаю, вы заслужили право его прочесть.

Забыв о выдумке, которой Майя пыталась его улестить, Джербер принял дар в виде потрепанного конверта. Долго глядел вслед удаляющемуся такси, надеясь, что сделал правильный выбор. Прежде чем продолжить путь домой, решил открыть конверт. Он ожидал увидеть рисунок или трогательное послание с грамматическими ошибками – письма такого рода он уже получал не раз.

Но на листке было написано одно-единственное слово, мгновенно затянувшее его в прошлое. Слово это дожидалось его двадцать пять лет.

Аримо.

6

Слово это пригвоздило его к месту, будто тяжкое обвинение. Маленький перст, указующий на него. Палец пятилетнего мальчика.

Абсурдное совпадение лишило его сна. Почти всю ночь Пьетро Джербер ворочался в постели. Хотя разумом он отрицал всякую возможную связь с драмой, пережитой им в одиннадцать лет, эмоциональное потрясение давало о себе знать. Всплыли на поверхность те же чувства, какие он испытал летом девяносто седьмого, когда вместе с беспечным неведением зла преждевременно прервалось и его детство.

Весь день он возвращался мыслями к безумной связи между запиской и его прошлым. Если бы у него не оказалось столько свободного времени, а приходилось бы заниматься пациентами, ему было бы трудно на них сосредоточиться. В голове вертелись только Ишио, Дебора, Этторе, Джованноне, Данте. Компания в Порто-Эрколе. За исключением кузена Ишио, с остальными Джербер давно потерял контакт. Что с ними сталось? Как они росли с грузом того, что могло случиться с Дзено? И главное, задумывались ли об этом до сих пор или изгнали произошедшее из памяти? И в случае, если не смогли забыть о трагедии, как она повлияла на их дальнейшую жизнь?

У Пьетро Джербера не было причин вспоминать о малыше Батиголе, разве что в сырые дни, когда немного ныла сломанная в детстве нога. И он отодвинул Дзено Дзанусси в дальний уголок памяти. Там и намеревался его оставить до тех пор, пока не придет его собственный час: может быть, на пороге смерти он разберется со своими угрызениями.

Но вот Майя Сало и десятилетняя девочка вынудили его заняться этим раньше.

Доктор Джербер, по-вашему, за этим может стоять что-то, кроме шизофрении?

Нет, не может.

Поэтому около трех часов зимнего дня Пьетро Джербер сидел в «дефендере», который синьор Б. содержал в идеальном порядке и оставил ему, и ехал в Сан-Джиминьяно. Пересекая поля Кьянти, убаюканный видом пологих холмов, размышлял над каверзным случаем, в который по глупости влип: наверное, стоило сразу решить вопрос и не тратить времени зря.

Но, несмотря на все усилия, отстраниться не удавалось.

Штука в том, что Эва писала записку не для него, ведь Майя ее предлагала всем терапевтам, к которым обращалась и которые отказались заниматься этим случаем. Невинная уловка, чтобы привлечь их, но никто не попался. Да и я тоже, сказал себе психолог. Возможно ли в таком случае, что послание на листочке адресовано лично мне? Конечно, это не более чем игра случая.

Карл Густав Юнг называл это «синхроничностью».

«В тот день, когда ты решишь сесть на диету, кто-нибудь обязательно подарит тебе коробку конфет, – говаривал синьор Б. – Жизнь полна неожиданных поворотов судьбы, но мы отдаем себе в этом отчет, только когда вынуждены обратить на них внимание».

Отец и Юнг были правы, а гадалки и прорицатели давно поняли, как использовать этот принцип в ущерб незадачливым простакам.

Рассуждения Пьетро Джербера шли по накатанной колее, и психолог на короткое время почувствовал облегчение, но потом логика начинала пробуксовывать, натыкаясь на одно и то же препятствие.

Аримо.

Гипнотизер задавался вопросом, как слово-анахронизм, которое, насколько ему было известно, уже исчезло из лексикона самых маленьких детей, попало к десятилетней девочке, рожденной в новом тысячелетии.

Было в этом нечто странное. Он твердил себе, что пустился в путь, дабы помочь Эве. Но на самом деле ехал на встречу с воображаемым другом девочки.

Большой белый дом возник между двух пологих холмов среди оливковых рощ и виноградников. Этот дом, окруженный кипарисами, суровыми и строгими, словно королевские стражи, можно было различить за несколько километров.

Имение Онельи Кателани простиралось на несколько гектаров, и его делила надвое грунтовая дорога. Джербер осознал, насколько обширна его площадь, по времени, которое потребовалось «дефендеру», чтобы достичь особняка, построенного в конце семнадцатого века.

Солнце едва начало клониться к горизонту, когда внедорожник въехал в массивные черные ворота и чуть позже, подняв тучу пыли, затормозил на площадке у фонтана из серо-голубого песчаника. Воду давно отключили, и в чаше скопилась зеленоватая каша.

Джербер вылез из машины и оттянул ворот свитера, который надел под плащ: небритый подбородок терся о шерсть и нестерпимо чесался. По правде говоря, все его раздражало. Он нервничал. И все же огляделся вокруг.

Поместье было великолепное, но запущенное.

Штукатурка на доме облупилась в нескольких местах. Лужайку заполонили сорняки, а кусты давно следовало подрезать. Рядом с домом находился фамильный склеп, который доктор не отказался бы осмотреть, но заметил, что крыша там и сям прохудилась от непогоды и небрежения: куски черепицы валялись у самых стен, и никто не озаботился их убрать.

Джербер услышал, как его окликают, и обернулся.

Майя Сало шла ему навстречу. На ней было серое шерстяное платье, плотно облегавшее бедра и доходившее почти до колен.

– Добро пожаловать, доктор, – протянув руку, сказала она с особенным, чарующим выговором, между финским и флорентийским. Казалось, она была искренне рада его видеть.

Джербер пожал ей руку, задаваясь вопросом, насколько придирчиво Майя выбирала платье для встречи с ним. И тут же выбранил себя за такие мысли.

– Здесь очень красиво, – заметил он, озираясь, только чтобы оторвать от нее взгляд.

– Да, красиво. Жаль, правда, что никто за этим не следит, – ответила девушка с огорчением. Потом указала на дом. – Пойдемте, синьора Ваннини сварит нам кофе.

Они прошли мимо целого ряда залов по длинным коридорам, отделанным старинной плиткой. Над их головами высились потолки, покрытые фресками и лепниной. Белые чехлы покрывали мебель прошлых веков. Лампы, картины, люстры и зеркала были обернуты в бумагу, чтобы не садилась пыль. Казалось, они шагают среди толпы призраков.

– В доме больше пятидесяти комнат, – пояснила Майя. – Но, как я вам уже говорила, мы занимаем лишь несколько, в восточном крыле.

В тишине обширных залов малейший звук отдавался эхом. Подходя к кухне, Джербер вдруг услышал непонятный звон.

Чуть позже они переступили порог большой комнаты, где стоял огромный дубовый стол. Колоссальных размеров вытяжка над глубоко утопленным в стене камином буквально нависала над ними.

– Я просто счастлива, что Майя убедила вас, – заявила синьора Ваннини, протягивая Джерберу руку.

Пожимая ее, Джербер понял, что из кухни звенел серебряный браслет с подвесками в форме дикобразов.

Женщина лет сорока пяти, приятной наружности: типичная тосканка, прямодушная и непосредственная. Волосы завязаны в хвост, глаза чуть подкрашены, белая блузка, джинсы, спортивные тапочки – совсем не так представляешь себе домоправительницу, подумал Джербер. Аделе на вилле в Порто-Эрколе скорее походила на старую деву, хотя в те времена была ненамного старше синьоры Ваннини.

Вскоре домоправительница налила им с Майей свежесваренного кофе.

– Наконец кто-то займется душевным здоровьем бедной девчушки, – заметила она.

– Я все еще не уверен, что смогу разобраться в случае Эвы, – уточнил психолог, беря чашечку.

Он не хотел пробуждать ликование прежде, чем познакомится с девочкой. До поры до времени лучше никого не обнадеживать.

– Синьора Ваннини знает, как обстоят дела, – вмешалась Майя. – Я ей все объяснила, – добавила она, испепеляя женщину взглядом.

– Что же, доктор: если вы не возьметесь за лечение Эвы, это будет настоящей катастрофой, – высказалась та, наплевав на молчаливые упреки Майи. – Бедному ангелочку и без того несладко живется: совсем одна, в доме, который разваливается на глазах. А мать шляется по всему миру бог знает зачем, и дочка для нее помеха.

– Прошу тебя… – попыталась Майя ее остановить.

– Нет уж, я расскажу. – Женщину буквально прорвало. – Знаете, сколько времени графиня Онельи Кателани не видела свою дочь? – осведомилась она с презрением.

Джербер не знал, но был уверен, что ему немедленно откроют возмутительную правду.

– Шесть месяцев! – в самом деле воскликнула Ваннини, показывая число на пальцах. – Даже на Рождество не приезжала. – Она бурно жестикулировала, и браслет с дикобразами позвякивал в такт ее речам.

– Пожалуйста… – тщетно просила Майя.

– У меня муж и трое сыновей, иногда и меня одолевает искушение взять да удрать от них, но я ни за что бы их не бросила, – упорно продолжала домоправительница. – А теперь, в довершение всего, Эва должна терпеть выходки воображаемого дружка.

Она разгневана и обижена по-настоящему, заметил Джербер. Как и Майя, она очень привязана к девочке. Насколько психолог понял, синьора Ваннини занималась уборкой и готовила еду. Каждый вечер возвращалась в городок Сан-Джиминьяно, к своей семье.

Домоправительница собиралась продолжить инвективу, когда Джербер увидел, как в дверном проеме на миг показалась белокурая головка. Она тут же исчезла, но Джербер кивком указал на дверь, открытую в коридор, и быстро приложил палец к губам, подавая Ваннини знак умолкнуть.

Он задавался вопросом, где все это время находилась девочка. Теперь он это знал.

Отставив пустую чашечку и вставая из-за стола, доктор проговорил:

– Теперь настала пора познакомить меня с Эвой.

7

Они немного помедлили, дав девочке время вернуться к себе в комнату. Услышав, как этажом выше хлопнула дверь, Джербер и Майя стали подниматься по лестнице.

– Я бы хотел остаться с ней наедине, – сказал он девушке, когда они подошли к порогу комнатки.

Та не возражала.

– Как скажете, доктор.

В зеленых глазах Джербер прочел надежду и тревогу. Не хотел бы он увидеть разочарование в этом взгляде.

Он постучал в дверь. Но потом решил войти, не дожидаясь приглашения.

Последний закатный свет багровым отливом медленно отступал к окну, открывая дорогу вечерним теням.

Мебель в комнате была и современная, и старинная. Кровать под балдахином, внушительный белый шкаф. У стены – секретер девятнадцатого века, на нем – компьютер с радужными наклейками: единороги. Обои с веселенькими маргаритками, явно относящиеся к более позднему времени, чем вся постройка. Много игр, целая полка плюшевых зверушек.

Эва сидела на персидском ковре, спиной к двери, ее согнутые в коленях ноги были вытянуты в сторону и походили на хвост маленькой русалки. На ней было темное платьице и красные бархатные тапки. Длинные золотистые волосы падали на спину. Она баюкала куклу, напевая колыбельную песенку.

– Можно? – спросил психолог, надеясь, что девочка обернется на голос.

Но Эва будто бы его не заметила.

Джербер не стал падать духом. Такое часто случалось с его пациентами: дело не в упрямстве и не во враждебности, они просто хотят сначала оценить, можно ли доверять пришельцу. Их внимание приходится завоевывать. И это справедливо. Не снимая плаща, Джербер тоже сел на пол и скрестил ноги. Поза довольно смешная, и он надеялся вызвать у девочки улыбку, когда та обернется и поглядит на него. Но все оставалось по-прежнему.

– Какая у тебя красивая комнатка, – похвалил доктор, чтобы сломать лед. – Теперь я понимаю, почему ты не хочешь выходить из дому.

Девочка промолчала; она по-прежнему качала куклу и напевала песенку.

– Думаю, кто-то предупредил тебя, что я сегодня приеду, – продолжал Джербер.

Эва всего лишь кивнула.

Джербер воспринял это как поощрение к дальнейшей беседе.

– Кто говорил с тобой обо мне – Майя? – спросил он в надежде, что беседа завяжется.

Никакой реакции.

– Значит, синьора Ваннини, – заключил доктор.

На этот раз Эва еле заметно покачала головой и резко прервала песенку. В комнате воцарилась тишина.

Хочешь заставить меня поверить, что это был твой невидимый дружок, подумал психолог. Хитрый ход: сразу заявить о его реальности, размышлял он. Следовало ей подыграть, но действовать нужно осмотрительно.

– Если ты ждала меня, то знаешь, зачем я пришел, – заявил доктор, давая понять, что ему безразлично, кто предупредил девочку.

Джербер решил не упоминать о воображаемом друге. Пусть Эва первая заговорит о нем.

– Ты ведь не будешь возражать, если во время разговора я буду делать записи, – сказал он с утвердительной интонацией, вынимая из кармана плаща чистый блокнот в черной обложке и неизменную авторучку.

На этот раз девочка обернулась и пристально взглянула на него. У нее была очень светлая кожа, только губы красные. Светлые брови и ресницы обрамляли глубоко запавшие глаза, будто подернутые тонким слоем льда.

Она словно явилась из прошлых веков.

– Он не хочет, – еле слышно проговорила девочка, сотканная из лунного света.

Ошеломленный тем, как она выглядит, Джербер не сразу понял, что речь идет о мальчике, созданном ее воображением. Спорить он не стал и положил ручку и блокнот на пол.

– Мне уйти? – спросил доктор, надеясь, что ответ будет отрицательный.

Эва покачала головой:

– Он говорит, ты можешь остаться.

Раз уж она сама заговорила о дружке, психолог решил попытаться.

– Он сейчас с нами?

Девочка с минуту помедлила. Потом подняла руку и указала на что-то за спиной Джербера.

Прекрасно зная, что все это выдумки, психолог все равно как-то оробел и не сразу обернулся, чтобы проверить.

У стены, подле большого белого шкафа, стояло кресло с подлокотниками. Погруженное в полутьму. Пустое.

– Ты просто знаешь, где он находится, или можешь его видеть? – спросил Джербер, глядя в том направлении. Майя что-то говорила о голосах.

– Я его слышу, и все, – отвечала девочка.

Очень удобно, подумал Джербер, не придется его описывать. Он отвел взгляд от кресла, решив его игнорировать. Снова повернулся к Эве.

– Почему ты его слышишь, а другие – нет? Ты об этом задумывалась?

– Если ты нам не веришь, он не будет говорить с тобой.

Реплика Эвы озадачила Джербера: его всегда поражала способность детей к манипуляциям.

– Когда ты услышала его в первый раз? Можешь вспомнить?

Эва ответила, не задумываясь:

– Как-то летом, но я тогда была еще маленькая.

– Расскажешь, как это было?

– Он открыл мне секрет.

– Что за секрет?

– Сказал, куда закатился мячик. А я его искала несколько дней.

Майя, вспомнил Джербер, говорила, что у нее пропали не особо ценные личные вещи: коралловые бусы, помада, как-то раз одна теннисная туфля.

– Думаешь, это он забрал твой мячик?

Похоже, девочка согласилась с таким предположением.

– Он такой противный.

Шизофреники – клептоманы, напомнил себе Джербер. Их ложные ипостаси склонны забирать то одно, то другое и возвращать на место, доказывая всем, что они реальны.

– И ты никому не сказала, что познакомилась с новым дружком?

Девочка покачала головой:

– Потому что он ушел. Но потом то и дело возвращался.

– Хочешь сказать, возвращался время от времени все эти годы?

Эва с готовностью кивнула: да, доктор не ошибся.

– Стало быть, время от времени появлялся его голос, потом ты вдруг переставала его слышать. Я правильно понял?

– Да… Но в этот раз он говорит, что хочет остаться.

Эва положила куклу, которую баюкала. В эту секунду Джербер разглядел синяк на ее запястье. Не следовало пока намекать на агрессивный характер воображаемого друга. Всему свое время: нужно двигаться вперед постепенно.

– Говорят, ты не знаешь, как его зовут.

– Я спрашивала, но он, наверное, не хочет мне говорить.

– Но ты зато можешь спросить, как он выглядит, – бросил Джербер пробный шар, пытаясь приблизиться к сути вопроса.

Эва устремила взгляд на что-то за его спиной. Психолог не стал оборачиваться: он знал, что девочка смотрит на кресло. По выражению ее лица можно было судить, что она внимательно слушает.

Будто получает от кого-то инструкции, подумал Джербер.

– Он не согласен, – сказала Эва, снова обращаясь к доктору. – Он говорит, что покажется, когда наступит нужный момент.

«Какой такой момент?» – спросил себя Джербер. Но решил не углубляться.

– Нельзя ли нам хотя бы узнать, сколько ему лет?

Та же сцена, что и прежде, но на этот раз Эва ответила:

– Он не такой, как другие дети. Он совсем не растет. – В голосе девочки слышалась нотка удивления. – Ему навсегда пять лет.

В голову Джербера снова закралась мысль о Дзено Дзанусси, хотя он и поклялся себе напрочь исключить его из беседы.

Снова синхроничность. Очередное проклятое совпадение.

– Хочу поблагодарить тебя за это, – заявил он, нашарив в кармане письмо, полученное от Майи. – Аримо, – прочел Джербер. – Где ты выучила это слово?

Девочка взглянула на него искоса, будто вопрос ее насторожил, и убежденно проговорила:

– Письмо писала не я.

Джербер не понимал, куда она клонит.

– Но Майя сказала, что ты дала ей письмо…

– Я только передала, – подтвердила Эва и умолкла.

Воображаемые дети не пишут настоящих писем, хотел бы он возразить: очередная выдумка вывела психолога из себя. Но нужно оставаться в игре – не он диктует правила, во всяком случае пока. Джербер положил письмо обратно в карман и задумался над следующим ходом. И вдруг задал совершенно несуразный вопрос:

– Может быть, твой друг скажет, как он одет?

На мгновение перед его глазами мелькнула картина того июльского воскресного дня. Последний раз, когда он видел юного Батигола в саду виллы в Порто-Эрколе, на нем была футболка цветов «Фьорентины», а на спине – номер его кумира, девятка.

Эва вновь стала советоваться с кем-то сидящим в кресле и через какое-то время, которое Джерберу показалось бесконечным, заявила:

– Он сказал, у него ее больше нет.

– Чего нет? – спросил психолог чуть дрогнувшим голосом.

Девочка пожала плечами:

– Не знаю. Он сказал только это.

Какая-то бессмыслица, но сердце у Пьетро Джербера бешено застучало, он был сражен наповал. Но ни в коем случае не мог допустить, чтобы Эва это заметила. Было бы непростительной ошибкой позволить девочке догадаться о том, как сильно может она затронуть его чувства. Он выждал несколько секунд, чтобы успокоиться, и наконец решился:

– Спроси, будет ли он говорить со мной.

Девочка передала просьбу.

– Да, он согласен.

– Хорошо, – кивнул Джербер, поднимаясь с пола, где сидел в неудобной позе со скрещенными ногами. – Завтра я вернусь, и мы поиграем в одну игру.

– В какую игру? – заинтересовалась Эва.

– Тебе понравится, – заверил ее гипнотизер. – В нее играют, пока спят.

8

К половине седьмого вечера синьора Ваннини уже вернулась в Сан-Джиминьяно, а Майя настояла на том, чтобы проводить доктора до машины, – надеялась узнать, как все прошло с Эвой.

– Это вы сообщили девочке о том, что я сегодня приеду? – спросил Джербер.

– Да, я.

– Как по-вашему, она удивилась?

– По правде говоря, никогда не угадаешь, что у нее на уме.

Именно так, он сам это испытал совсем недавно.

Он распрощался, а девушка осталась стоять на площадке, наблюдая, как «дефендер» удаляется от имения Онельи Кателани. Джербер разглядел ее в зеркале заднего вида: замерзшие руки сцеплены на животе, лицо напряженное. Захотелось вернуться, согреть ее в объятиях, успокоить.

В огромном доме за спиной Майи было темно. Ее ждала еще одна ночь наедине со странной девочкой, как будто спустившейся с Луны.

Джербер пока не понял, какова роль девушки в этой истории, а главное, не мог уразуметь, почему она соглашается здесь оставаться. Она Эве не родня и знакома с девочкой всего несколько месяцев; что мешает ей уехать, передав работу и связанные с ней неудобства другой au pair? Что ее связывает с этим местом и с этой девочкой?

Доктор Джербер, по-вашему, за этим может стоять что-то, кроме шизофрении?

Психолог намеренно не стал особо распространяться о своем разговоре с Эвой; Майя узнала только, что они снова встретятся завтра, опять же во второй половине дня. Джербер впрягся в эту работу бог знает на сколько сеансов, но был уверен, что дело того стоит: какая-то надежда есть. Диагноз «детская шизофрения» он до сих пор исключить не мог, хотя детский психиатр разобрался бы лучше. И все же Майя была права: данные, полученные при первом знакомстве, могли указывать на расстройство, вызванное вынужденной изоляцией, а это гораздо легче лечится. Хотя он и не был до конца уверен, что девушка хотела посеять в нем сомнения относительно диагноза.

Решено: он проведет с Эвой еще несколько сеансов. И обнаружит причину психоза.

Но дело это имело еще один немаловажный аспект. Впервые за долгое время Джербер почувствовал, что снова приносит пользу. Рассчитывая помочь девочке, он питал надежды и относительно себя самого. Может быть, он еще не совсем безнадежен. Может быть, получится вылезти из черной дыры, в которую он упал. Вдруг это можно считать новым началом.

Как давно он не чувствовал ничего подобного?

Он сможет что-то сделать для Эвы, и эта мысль так его будоражила, что не возникало ни малейшего желания возвращаться домой, где предстояло провести одинокий вечер, терзаясь воспоминаниями и сожалениями. Он решил использовать прилив сил, чтобы лучше подготовиться, и направился к себе в кабинет.

Припарковался на набережной Арно и пошел пешком к площади Синьории. Львиный колокол палаццо Веккьо пробил десять раз, удары разлетелись по историческому центру, простертому у подножия башни Арнольфо, а их отголоски, словно резвые дети, гонялись друг за дружкой по улочкам и переулкам.

Шагая по полупустынным улицам, Пьетро Джербер спросил себя, начал ли уже сыщик с карманными часами следить за ним, не занял ли сейчас наблюдательную позицию где-нибудь за углом. Проверять не хотелось. Вдруг, чего доброго, мелькнет где-нибудь Ханна Холл, и снова придется задаваться вопросом, реальность это или видение. Поэтому он давно уже предпочитал не глядеть по сторонам и всегда ходил, опустив голову.

В отличие от Эвы, он вовсе не был расположен к тому, чтобы его преследовали собственные галлюцинации.

На улице деи Нери он замедлил шаг, привлеченный манящим ароматом. Лепешка на оливковом масле. Он зашел в маленькую лавочку, где десятилетиями продавалось это тосканское лакомство, и купил изрядный кусок фокаччи с грудинкой и овечьим сыром.

С драгоценным пакетом, из которого еще поднимался пар, он укрылся в своей мансарде.

Повесил плащ на вешалку и развел огонь в камине. Комната красиво озарилась золотым светом, воздух стал быстро прогреваться. Джербер направился к книжному шкафу и стал сдвигать книги и игрушки, расставленные на полках. За пыльным пупсом, в котором на самом деле находилась одна из скрытых камер, он хранил бокал и бутылку «Нобиле ди Монтепульчано» 2009 года: вино подарил ему много лет назад дедушка одного маленького пациента. Вооружившись штопором, Джербер выпустил на волю букет вина, годами пребывавшего в заточении, и почувствовал себя на седьмом небе.

Джербер разложил свой скудный ужин на столике из вишневого дерева, где стоял электронный метроном, с помощью которого доктор вводил пациентов в транс. Включил радиоприемник, составлявший ему компанию, когда нужно было сосредоточиться или расслабиться, и настроил его на станцию, передающую только классическую музыку. Сразу узнал концерт для фортепьяно Мендельсона.

Идеально, сказал он себе.

Прежде чем садиться в кресло, решил забрать из карманов плаща черный блокнот и ручку. Эва не позволила делать записи во время предварительной беседы, значит нужно поторопиться и записать свои заключения, пока он их не забыл. Но, сунув руки в карманы плаща, Джербер нащупал только блокнот.

Авторучка, когда-то принадлежавшая синьору Б., исчезла.

Джербер вспомнил, что в комнатке Эвы положил ее на пол вместе с блокнотом, когда сидел, скрестив ноги, будто индус. Наверное, уходя, забыл ее прихватить. А может, и нет… Ручку забрала девчонка, сказал себе Джербер. Ведь во время их краткой беседы Эва нарочно сказала, что ее воображаемый друг похищает предметы, а потом они появляются снова.

Он такой противный.

Эва хочет доказать, что он реален: возможно, в следующий раз, когда я приду, ручка найдется. Похоже, она прекрасно выстроила мизансцену. Хитрость девчонки потрясла психолога до глубины души.

Удовольствовавшись простой шариковой ручкой, он удобно устроился в кресле и положил блокнот на колени. В янтарном свете от пылающего камина, убаюканный музыкой, он делал записи, время от времени откусывая от лепешки, лежащей рядом на столике, или смакуя вино. Закончив краткий отчет, перечел свои записи с бокалом «Нобиле» в руке.

После сегодняшнего визита он пришел к важному выводу.

Накануне Майя Сало, желая убедить его заняться этим случаем, произнесла такую фразу: «Неделю назад, ни с того ни с сего, Эва попросила прогнать маленького дружка, сказала, что больше не хочет с ним играть…»

Но Джерберу вовсе не показалось, будто Эва хочет избавиться от воображаемого приятеля. Она не готова от него отделаться по той причине, что сама создала его, преследуя собственные цели.

Она хочет, чтобы мы поверили, будто он приказывает, что делать. На самом деле это она пользуется воображаемым другом, чтобы манипулировать нами.

В этой необычной дружбе девочка вовсе не играла страдательную роль. Пытается уверить всех, будто она – жертва, не сомневался психолог, чтобы затем без помех продолжать свои мистификации. Но мотив такого поведения заключался не в том, чтобы заставить окружающих поволноваться: Эва действовала не из садизма, и не заботы Майи или синьоры Ваннини о ее здоровье служили ей наградой.

Ее цель абсолютно типична для ребенка: Эва всего лишь хочет обратить на себя внимание.

Джербер был уверен, что, воздействуя на тех, кто находится с ней рядом, девочка пыталась передать послание матери, находившейся далеко.

Агорафобия.

Психолог целиком и полностью разделял мнение домоправительницы. Синьора Ваннини выразилась ясно: графиня Онельи Кателани считала дочь для себя помехой, поэтому почти никогда не приезжала домой. Расстройство Эвы, по сути, было ей на руку: матери, не желавшие, чтобы их осуждали за безразличие или холодность, охотно исключали детей из своей жизни и прятали их подальше от окружающих.

Так девочка, которую никто не должен был видеть, создала невидимого мальчика, заключил Джербер.

Он говорит, что покажется, когда наступит момент.

Доктор, напротив, был уверен, что уже его видел.

Эва И ЕСТЬ мальчик, а мальчик И ЕСТЬ Эва.

Вот так, очень просто – и об этом не следует забывать. Тем не менее во время разговора Джербер пару раз чуть было не поверил, что в комнатке вместе с ними находится призрак Дзено Дзанусси.

Время реагирования.

Вот что вводило его в заблуждение. Каждый раз, когда Эва обращалась к пустому креслу за инструкциями, интервал молчания, достаточный, чтобы получить ответ, не выбивался из графика, как будто в самом деле происходил диалог.

Изумительно разыгранный фарс, подумал Джербер. Просто невероятно.

Но он снова признал себя глупцом, задавшись вопросом, почему безумная мысль о том, что он присутствует при паранормальном явлении, в какой-то момент завладела им, заставив внутренне содрогнуться.

Эва сконструировала воображаемого друга специально для меня, заключил Джербер.

Единственное объяснение всем синхроничностям в этом спектакле. Слово «Аримо» в письме. Пять лет, возраст маленького героя. Смутный намек на футболку «Фьорентины», которую Дзено носил не снимая.

Он сказал, что у него ее больше нет.

Отсюда психолог вывел, что Эве известна история Батигола и ее детали девочка использовала с большим мастерством. Ее юный возраст не должен вводить в заблуждение: в десять лет ребенок вполне способен сочинить такое. Ему приходилось лечить детей, которые разрабатывали куда более дьявольские планы в пику взрослым.

Леонардо, всего шести лет, требовал безраздельного внимания матери до такой степени, что убедил ее, будто отец тайком его избивает. Даже сам наносил себе синяки, чтобы отдалить родителей друг от друга.

Возможно, Эва и не замышляла ничего дурного, подумал Джербер. Девочка могла и не знать, как глубоко запечатлелись в нем отдельные детали истории Дзено. Возможно, она просто хотела его поразить, заставить поверить. Вывести его из равновесия и расстроить вовсе не входило в ее планы.

В ее комнатке на столе психолог заметил компьютер с единорогами на светящихся наклейках. Эва попросту выудила информацию из интернета. Там она и наткнулась на самое примечательное событие, связанное с личной жизнью улестителя детей: то, что произошло на его глазах, когда ему было одиннадцать лет.

Да, так оно все и было, убедил себя Пьетро Джербер.

Отложив блокнот с записями, он встал с кресла и вынул айпад, хранившийся в ящике книжного шкафа. Прислонившись к стене, стал просматривать онлайн старые выпуски местных газет.

Тем, кто придумывал заголовки в «Ла Нацьоне», всегда нравились пафосный тон и эффектные фразы, даже если то и другое никак не сочеталось с материалом статьи. «В Порто-Эрколе орудует монстр?», «Кто похитил малыша Батигола?» – такие кричащие заголовки не могли не привлечь десятилетнюю девочку.

«Но как Эва могла связать это со мной?» – задумался Джербер.

В статьях не упоминались ни он, ни другие ребята из компании в Порто-Эрколе: все они были в то время несовершеннолетними, и их личности нельзя было раскрывать. Но в скором времени Джербер наткнулся как раз на то, что надеялся найти.

Интервью, которое дал Пьетро Дзанусси в десятую годовщину исчезновения его младшего брата.

По такому случаю на кладбище Порте-Санте провели странную церемонию, которая привлекла внимание прессы. Мама Дзено предложила друзьям и знакомым положить в небольшой сундучок что-нибудь напоминавшее о ее сыне: какую-то вещь, письмо, фотографию. Потом сундучок поместили в семейном склепе, поставив плиту с именем ребенка.

Джербер вместе с синьором Б. тоже присутствовал; ему как раз исполнился двадцать один год.

На следующий день они узнали, что Пьетро Дзанусси, воспользовавшись случаем, излил перед журналистом все свои чувства и назвал имена свидетелей произошедшего, теперь уже «достаточно взрослых, чтобы публично взять на себя ответственность». С горечью отзывался он о старших товарищах Дзено, которые, по его словам, «должны были лучше присматривать за малышом», а кроме того, упомянул о знаменитой футболке «Фьорентины» с номером девять, благодаря которой братишка получил свое прозвище. И, хотя слово «Аримо» не прозвучало, в его словах содержался зловещий намек на игру в восковых человечков.

Именно эту статью, должно быть, и прочла Эва.

«Пьетро Дзанусси…» – повторил про себя Джербер. Как винить старшего брата за то, что он на них на всех ополчился. В то проклятое лето Дебора приняла Дзено в компанию, хотя ему было всего пять лет, но только потому, что старший брат их бросил, присоединившись к группе подростков. Дебора была влюблена в Пьетро Дзанусси, вспомнил Джербер. Все это знали. И, включив Дзено в компанию, надеялась привязать к себе его брата. Они всего один раз поцеловались, и для обоих то был первый поцелуй. Но все закончилось раз и навсегда из-за того, что случилось после.

Кто знает, как сложились бы отношения Деборы и Пьетро Дзанусси, если бы маленький Батигол не канул в небытие.

Джербер не стал строить фантастических предположений – зачем лишний раз растравлять себе душу. Хотя воспоминания нагнали на него тоску, он в принципе мог быть доволен собой и убрал айпад, ни на секунду не сомневаясь, что разоблачил воображаемого друга Эвы. Надо признаться, оставались кое-какие сомнения, но только потому, что исчезновение малыша его до сих пор глубоко затрагивало. Разум видит то, что хочет видеть, часто повторял синьор Б. И слышит тоже.

Если ты нам не веришь, он не будет с тобой говорить.

Фраза Эвы теперь обрела смысл.

Было чуть за полночь, и Пьетро Джербер ощущал приятную усталость. Завтра он найдет по возможности мягкий способ с помощью гипноза войти в психику девочки и поможет ей освободиться от обмана, который она сама создала и из которого не в силах выбраться. Он просто обязан ей помочь – ведь если все остальное придумано, синяк, который доктор заметил на ее запястье, настоящий. И раз Эва ради подкрепления собственной истории даже способна причинить себе боль, она в серьезной опасности.

Хорошая мысль пришла ему в голову – не возвращаться домой, а зайти сюда, в кабинет. Одного вечера хватило, чтобы расставить все по своим местам, истолковать с точки зрения здравого смысла и избавиться от глупых суеверий. Он устал, но поработал не зря. День выдался насыщенный, и теперь он хотел одного – вернуться к себе в квартиру и выспаться, вознаградив себя за бессонную ночь, которую провел накануне из-за письма Эвы. Тем временем по радио Эрик Сати сменил Мендельсона, зазвучали сладостные ноты «Гимнопедии № 1». Перед тем как погасить огонь в камине, Джербер решил дослушать эту вещь и налил вина еще на два пальца, чтобы вознаградить себя за отличную работу, проделанную этим вечером. Он это заслужил.

Поднося бокал к губам, он услышал свист.

И оцепенел. Первая мысль родилась невольно, нечто вроде безусловного рефлекса, связанного с воспоминаниями детства.

Восковой человечек ищет меня.

Такую несуразную мысль он тут же выкинул из головы, но спешно выключил приемник. Во внезапно наступившей тишине его беспокойство усилилось. Свист был коротким, но продлился достаточно, чтобы Джербер разволновался. И сделал то, что делают все, когда нечто необычное и, на первый взгляд, безобидное неожиданно вторгается в привычный ход вещей: прислушался, дожидаясь повторения. Но не дождался.

Поскольку свист мог доноситься только от входа в мансарду, Джербер, едва опомнившись, поставил бокал и выглянул в темный коридор. Он чувствовал себя дураком, но все же был уверен, что ему не послышалось. Набрался храбрости. До приемной было шагов десять, он прошел их вслепую, прислушиваясь к каждому постороннему звуку. Добравшись до цели, увидел, что все креслица пусты. Но комнату заливал неяркий лунный свет, проникавший через слуховое окно на лестнице.

Дверь в студию была неплотно прикрыта.

Не раздумывая, почему так вышло, Джербер вознамерился с силой захлопнуть ее, бросая вызов окружающей тьме.

Но что-то мешало.

Он опустил взгляд: на полу лежал какой-то предмет. Джербер наклонился, чтобы его подобрать. Когда разглядел, что это такое, все его построения обрушились. В лунном свете сверкала, словно в насмешку, его авторучка.

9

На следующий день Пьетро Джербер явился в имение Онельи Кателани с пакетом, перевязанным ленточкой.

К кофе синьора Ваннини подала песочный пирог с вишнями, который сама испекла. Одного ломтика не хватало: его домоправительница отнесла Эве на полдник.

– Я и витамины положила ей на тарелку, – сказала женщина. – Эта паршивка всегда находит способ не принимать их: надеюсь, на этот раз примет, иначе я ей покажу. – Ваннини размахивала руками, и браслет с дикобразами угрожающе звенел.

Перед тем как встретиться с девочкой, Джербер снова пообщался с Майей Сало, сидя за тем же дубовым столом на просторной кухне. В тот день девушка надела свитер с высоким воротом, подвязала рыжие волосы и немного подкрасила глаза. В другое время доктор спросил бы себя, не для него ли она старалась, но в тот день никак не получалось польстить своему самолюбию.

Они поболтали о том о сем: занятия в университете, диплом о Чимабуэ, разница в стиле жизни между Тосканой и Финляндией. Время от времени и синьора Ваннини вступала в разговор: жаловалась на троих своих сыновей, которые терпеть не могли ходить в школу.

В эти полчаса Джербер старался вести себя непринужденно, но думал совсем о другом. Твердил себе без конца, что ночью ничего не случилось. Что ручка, найденная на пороге центра, просто выпала из кармана плаща, когда он вынимал ключи, чтобы открыть дверь. Что свист, который предшествовал появлению ручки, был всего лишь звоном в ушах или радиопомехой во время передачи концерта классической музыки.

Неизвестно почему, хотя эти объяснения звучали убедительно, он не в силах был унять тревогу.

Перед тем как солнце начало клониться к горизонту, он распрощался с женщинами и, прихватив подарок, стал подниматься в комнату Эвы.

Хотелось понять, что происходит в этом доме. Единственный способ – сделать вид, что не происходит ничего.

Девочка сидела за секретером, перед включенным компьютером. На мониторе устаревшей модели Джербер узнал «Супер-Марио», одну из первых версий видеоигры.

– Привет, Эва, – поздоровался он, скинул плащ и повесил его на подлокотник кресла, где накануне как будто бы сидел воображаемый мальчик.

Эва, в том же темном платьице и красных бархатных тапках, была полностью поглощена игрой.

– Привет, – сказала она, не оборачиваясь.

– Я тоже в нее играл, когда был маленький, – проговорил Джербер, пытаясь пробудить в ней любопытство. – У меня даже здорово получалось, – добавил он. – Хочешь, потом попробуем загрузить последнюю версию?

– Интернет не работает, – сообщила Эва.

Неправда, мысленно возразил ей Джербер. Иначе откуда бы ты взяла сведения обо мне. Но психолога восхищало, как связно девочка вела свою роль, ни в чем себе не противореча.

До поры до времени, подумал он, будучи уверен, что рано или поздно ребенок запутается.

– Я тебе кое-что принес, – объявил он, показывая перевязанный ленточкой пакет.

Эва поставила игру на паузу и наконец посмотрела на доктора. У нее точно ледышки в глазах, подумал Джербер.

Маленькая пациентка встала из-за стола и подошла к нему. Взяла подарок обеими руками, осмотрела его и, даже не сказав спасибо, уселась на ковер, чтобы снять упаковку. Психолог наблюдал, как она вынимает из коробочки стеклянный шар.

– Нравится?

Девочка подняла выше сферу, наполненную водой, чтобы получше рассмотреть. Внутри был домик, а в окошках – маленькие зеркала, в которых отражался тот, кто заглядывал внутрь; если шар перевернуть, начинал идти снег.

– Знаешь, кто изобрел это чудо? – спросил Джербер, присаживаясь на корточки рядом с ней. – Его звали Эрвин Перци. Больше ста лет назад, в Вене, он хотел улучшить освещение в операционных больниц, и ему пришла в голову идея наполнить шар водой, смешанной с кусочками разных материалов, отражающих свет. Изобретение не сработало, но Перци заметил, что внутри сферы как будто идет снег. И он стал вкладывать туда маленькие пейзажи.

Эва слушала внимательно, однако Джербер не был уверен, что рассказ ее захватил. Другие пациенты восхищались, но на лице этой девочки нельзя было ничего прочесть.

Потом она встала с ковра и направилась к полке с мягкими игрушками. Поднялась на цыпочки и пристроила шар со снегом среди зверушек.

Вряд ли психолог подкупил ее этим подарком; оставалось надеяться, что хотя бы навел мосты.

– Теперь поиграем в игру, когда нужно спать? – спросила девочка.

– Именно, – подтвердил Джербер. Потом велел ей лечь на кровать под балдахином, лицом вверх.

Эва сделала, как он сказал. Положила голову на подушку, и волосы рассыпались золотистым ореолом.

– Я не устала, – предупредила она.

– Знаю, – ответил Джербер, складывая ей руки на груди. – Ты не просто… уснешь, – пояснил он. – Все будет совсем по-другому, вот увидишь. Ты станешь легкая-легкая, как перышко.

– Мне что-то приснится? – спросила девочка, наконец-то заинтересованная.

– Полагаю, да, – заверил он, сам на то уповая.

Потом Эва наморщила лоб.

– А страшно не будет?

– Я всегда буду рядом, не оставлю тебя одну, – пообещал доктор. – Теперь ты закроешь глаза и откроешь, когда я скажу, хорошо?

Девочка подчинилась.

– Теперь я хотел бы, чтобы ты дышала вместе со мной, – сказал Джербер и положил руку ей на грудь, чтобы задать ритм.

Когда ее дыхание выровнялось, гипнотизер отошел и снял с полки стеклянный шар. Повернул донышко, и зазвучала музыка.

Грустная мелодия: «Славянские танцы, опус 72, номер 2 в ми минор» Антонина Дворжака.

Джербер приготовился: вынул из карманов плаща черный блокнот и ручку, потом присел на кровать рядом с Эвой. Завод заканчивался, звуки замирали. Еще до того, как музыка стихла, Эва погрузилась в транс.

– Как тебя зовут?

– Эва, – ответила та совершенно спокойно.

– Сколько тебе лет?

– Десять.

– Что ты сегодня ела на полдник?

– Пирог с вишнями.

– Вкусный?

– Да, очень.

– Ты приняла витамины, которые синьора Ваннини положила тебе на тарелку?

– Они горькие, я их спустила в унитаз, – призналась девочка.

Предварительные вопросы нужны были Джерберу затем, чтобы проверить, искренне ли говорит пациент, и то, что Эва не солгала, было хорошим знаком. Он сделал запись в блокноте и продолжил:

– Это ты взяла коралловые бусы, помаду и теннисную туфлю Майи?

Эва ответила не сразу. Психолог пристально смотрел на нее, держа ручку наготове.

– Да.

Гипнотизер чуть было не вздохнул с облегчением: фарс, не только свидетелем, но и жертвой которого он стал, начинал трещать по швам. Но простого подтверждения было недостаточно.

– Зачем ты это сделала?

– Он сказал, чтобы я их стащила.

Такой ответ убил в Джербере зародившуюся было надежду. Похоже, в Эве действительно развилась вторая личность. Иначе она бы не проявилась под гипнозом. У психолога вновь укрепилось подозрение, что у девочки какая-то форма шизофрении. Но пока доктор решил эти ее слова проигнорировать.

– Откуда у тебя синяки на ногах и на руках?

Снова пауза.

– Он злится, когда я не хочу делать то, чего он просит.

Нанесение вреда себе – худшее из того, что творилось с Эвой: вторая личность уже стала доминирующей.

– Кто – он? – снова спросил психолог, ведь в их первую встречу этот вопрос остался без ответа.

На этот раз девочка как будто его и не слышала.

– Он говорит, что я – его единственная подруга.

– Чего он от тебя хочет? – подыграл Джербер, надеясь понять, что заставило Эву вызвать личность мальчика, который причиняет ей боль.

– Он ничего от меня не хочет, – ответила та. – Просто хочет, чтобы ему кто-нибудь поверил.

Если ты нам не веришь, он не будет с тобой говорить.

Именно это сказала Эва в прошлый раз.

– Поверил во что? – Психолог хотел посмотреть, как далеко зайдет пациентка.

На лице девочки появилась легкая гримаска. Эва склонила голову набок, будто вслушиваясь в чьи-то слова.

– Никто не знает, что он здесь, – сказала она наконец. – И он был один так долго, та-а-ак долго.

И снова Джербер заметил, что интервалы между фразами таинственного друга и словами, произносимыми Эвой, выдержаны идеально, будто она на самом деле слушает и передает его ответы. Гипнотизер решился.

– Я хотел бы спросить у него кое-что, но ты должна все передать слово в слово.

– Он говорит: хорошо, – сказала девочка. – О чем ты хочешь спросить?

– Пусть расскажет свою историю.

10

Я помню ветер. Ветер, вот что я помню. И солнце.

Помню, как ветер дует в открытое окошко. Воздух горячий, и мне это нравится. Как меня зовут, не помню, хватит об этом спрашивать.

Я уже не знаю как.

Все остальное тоже потихоньку уходит, нужно поторопиться и рассказать эту историю, пока она не исчезнет целиком. Не знаю, важные ли вещи я припоминаю. Иногда это просто вещи. Они маленькие, и я их ловлю на лету, пока они не унесутся прочь, как мошкара. Но я все равно расскажу о них.

Так вот… Ветер, который дует в открытое окошко, пахнет морем. А еще соснами, душицей, скошенной травой, бензином, кремом от солнца, пончиками, жареной рыбой. Вот бы высунуть голову наружу, как это делают собаки, но я знаю, что так нельзя, это опасно. И потом, мне немного не по себе. Я в шортах, и кожа прилипает к сиденью, тогда я подкладываю руки под вспотевшие ляжки, а ноги болтаются. Я в первый раз еду на переднем сиденье. Это неправильно, мне не хватает роста. Но может быть, я уже большой.

Ветер растрепал мне волосы. Они слишком отросли. Мама каждый день твердила, что нужно отправиться в парикмахерскую, прежде чем ехать на море, а потом стало поздно, и придется ходить так до сентября. Мама говорит, что могла бы и сама меня подстричь, но я ей не доверяю. Однажды она подстригла моего брата, он старше меня. Было похоже, как будто кто-то положил ему на голову дохлую кошку.

Машина синяя.

Так себе машина. Похожа на мусоросборник. Во-первых, жутко дымит. Приборная доска вся трясется, дребезжит так, что радио не слышно. Сейчас передают песню, которую часто ставят на пляже. Она веселая, под нее все танцуют.

…Ты как утро зо-о-олотое, ты как море го-о-олубое…

Папа часто поет ее маме, но всех слов не помнит, поэтому вставляет ля-ля-ля. От мамы пахнет марсельским мылом. От папы – кремом после бритья. От старшего брата воняет. От синьора, который ведет синюю машину, тоже плохо пахнет. Знаю, что так говорить нельзя, это невежливо. Но мне не нравятся его зубы. Такие желтые. И, я же говорю, от него воняет, табаком. Он курит сигарету за сигаретой. И не моется. На нем серая майка, вся в масляных пятнах. Широченная, а сам он – кожа да кости. Руки в волдырях. Наверное, комары искусали или слепни. То и дело он чешет голову. Ногти у него грязные.

Где, интересно, щенок, которого он хочет мне подарить.

Я думал, что где-то близко, можно пешком дойти. Поэтому согласился. Но когда он открыл дверцу машины, я просто не знал, что делать. Но наверное, нужно сказать, чтобы он отвез меня обратно, ведь друзья ждут меня, мы должны закончить игру.

Но потом представляю, как они удивятся, когда я вернусь со щенком. Уверен, папа разрешит его оставить. Он еще зимой обещал мне собаку. Но он все время занят на работе, и мы так и не съездили в питомник.

Мы подъезжаем к воротам, над ними – заржавевшая надпись. К-е-м-п-и-н-г. «Е» почти отвалилась, а «Г» висит вверх тормашками. Я не знаю, что такое «кемпинг». Синьор вылезает из синей машины, открывает ворота. Мы въезжаем внутрь на машине, он снова вылезает, чтобы закрыть ворота, потом опять садится за руль. Мы едем по дорожке, заросшей сорняками, они выше меня и царапают по стеклу.

– Где мы? – спрашиваю я: это не похоже на питомник.

Он не отвечает.

– Мы уже приехали?

– Сиди тихонько, ладно? – бурчит он, объезжая колдобины.

Мы паркуемся среди трейлеров без колес: они стоят на бетонных блоках. Из одного выходит синьора, у нее желтые волосы шипами, скрепленные заколкой с красным пластмассовым цветком. Она тоже очень худая, на ней длинная белая майка, довольно грязная. Под майкой только розовые трусы. Босая, на спине и на шее сплошные татуировки. Она что-то говорит и курит сигарету.

– Это еще что за сопляк?

Синьора с татуировками говорит обо мне, хотя на меня не смотрит и очень сердится на синьора с волдырями от комариных укусов на руках.

– Уймись, – говорит тот, выходя из синей машины. А я остаюсь на месте и наблюдаю за ними в зеркало заднего вида.

– Что это – одна из твоих гениальных идей? – нападает женщина, показывает на меня пальцем и, будто дракон, извергает изо рта клубы дыма.

– Сбавь обороты, я сейчас тебе все объясню.

Наверное, синьора не хочет отдавать щенка. Я ее понимаю, я бы тоже не захотел на ее месте.

Мне сказали ждать в трейлере, в спальне, которая похожа на коробку. Там галактический бардак, как говорит папа, когда входит в мою комнату или в комнату брата. Все вверх дном. Простыни и подушки раскиданы, будто ими дрались. На полу полно мусора. Окурки, банки из-под пива сплющены или катаются по заляпанному ковру. Рядом с дырявым носком – резинка вроде той, какие крепят на рогатках, шприц с иглой, гнутая ложка, зажигалка и кусок обгорелой оловянной фольги.

Озираясь, я слышу, как синьор и синьора продолжают ссориться. Голоса слышно и внутри трейлера, но они звучат смешно, так бывает, когда говоришь в стеклянную банку. На самом деле скандалит она, а он пытается ей что-то объяснить. Похоже на бабушку с дедушкой. Вот только эти двое все время говорят плохие слова. Думаю, синьора с татуировками и синьор с волдырями – муж и жена. Хотя отсюда мне их не видно, я пытаюсь понять, почему они ссорятся.

– Ты объяснишь наконец, что втемяшилось в твою тупую башку?

– Я ездил на машине, искал, чем поживиться, что толкнуть за пару монет… Думал так: день воскресный, жаркий, все на море или дрыхнут, можно залезть в какой-нибудь дом, и никто не заметит… Случайно заехал туда, где виллы с бассейнами, и решил: вот где живут богачи. Проезжал мимо домов, смотрел, что в садах делается, но, кроме купальников, полотенец да каких-то газонокосилок, ничего такого, ради чего стоило бы рисковать. И потом, как-то не подумал, что многие из проклятых жлобов держат сторожевых собак… Уже хотел отступиться, как вдруг из-за куста выходит этот малец.

– Растолкуй-ка мне, пожалуйста: ты что, мальца хотел стащить и потом толкнуть?

– Я сказал себе: повожу его немного в машине, куплю мороженое. Тем временем родители задергаются, станут его искать, а я к вечеру привезу его домой в целости и сохранности, и в знак благодарности мне что-нибудь да перепадет.

Не покупал он мне никакого мороженого, подумал я. А синьора с татуировками еще больше взбесилась:

– Дерьмовый план, тебе не кажется?

– Я все продумал: расскажу его родичам, что малец потерялся, а я ему помог. – Это он старался ее утихомирить.

– И ты не учел, что маленький говнюк расскажет, как было дело?

Тот умолк. Видно, и правда не учел.

– И как тебе пришло в голову привезти его сюда?

– Бензин кончался, – слышу я; он говорит тоненьким голоском, точно как мой брат, когда набедокурит. Наверно, еще и смотрит себе под ноги.

– Живо отвези его обратно, пока они там не забили тревогу и не вызвали полицию!

– Лучше сначала сам съезжу посмотрю, чтобы меня не застукали с сопляком в машине.

На этот раз синьора с татуировками согласилась:

– Поезжай давай, да поскорее.

– Ладно, только ширнусь сначала, не то начнутся вертолеты…

Эй, я хочу собаку: вертолет у меня и так есть!

Чуть позже я выглядываю в круглое окошко и вижу, как они делят между собой шприц с каким-то лекарством. По мне, так у них диабет, как у бабушки. Ложатся на пол, закрывают глаза, улыбаются. Такие счастливые.

Потом синьор с волдырями уходит. Со мной остается только синьора с татуировками. Я прошу у нее стакан воды, мне ужасно хочется пить, и она наливает из пластиковой канистры, потом велит лежать тихо-тихо на скамеечке, которая стоит в этой вроде бы как гостиной, там же и кухня, и туалет. Сама ложится на кровать, утыкается носом в подушку и начинает храпеть.

Не знаю почему, но они так и не спросили, как меня зовут. И я их имен не знаю. Знаю только, что синьор с волдырями от комариных укусов на руках болеет за «Фьорентину», как и я. Это первое, что он сказал, когда мы встретились. Я начинаю думать, что насчет щенка меня надули. Наверное, мне нужно вернуться домой. Но пока что мне просто скучно. Нечем заняться, в трейлере без колес даже телевизора нет.

Сам того не заметив, я тоже засыпаю на жесткой скамейке.

Когда я просыпаюсь, уже темно. Сперва не понимаю, где я. Меня разбудил шум мотора. Наверное, муж вернулся, а жена вышла ему навстречу. Я взбираюсь на скамейку, становлюсь на колени и выглядываю в окошко, наблюдаю за ними в просветы между планками жалюзи.

– Ты была права: всюду полно полицейских, – говорит синьор с волдырями. Он явно озабочен.

– Вот дерьмо! – ругается она. – Говорила тебе не влипать в неприятности!

– Пошло оно все в жопу! – Он дает пинка синей машине – она и так куча хлама.

– Влипли по самое не могу… – Синьора с татуировками закуривает.

Синьор с волдырями ходит взад и вперед, чешет голову и всхлипывает, как маленький.

– И что нам теперь делать?

Синьора встает у него на пути, обхватывает руками его лицо, заставляет смотреть ей в глаза.

– Я скажу тебе, что делать: соплячок останется здесь.

Муж пыхтит, поднимает глаза к небу.

– Хорошо, а дальше что?

Жена отвечает не сразу.

– Дальше будет видно… – наконец произносит она совершенно спокойно.

Я не могу здесь оставаться, думаю я. У меня ведь и пижамы нет.

– Что ты имеешь в виду?

Синьора с татуировками ухмыляется.

– Что идея попросить денег была не такой уж плохой… Подождем несколько дней, посмотрим, как повернется дело, и, может быть, позвоним…

Синьор с волдырями успокаивается, но не до конца.

– А если станут искать его здесь?

Синьора с татуировками снова пристально на него смотрит.

– А кто тебе сказал, что его найдут?

Авторучка Джербера застыла над страницей черного блокнота в ожидании продолжения. Рассказ Эвы внезапно прервался.

– И что случилось потом? – подстегнул ее доктор.

Дыхание пациентки стало учащенным. Она что-то пробормотала с досадой в голосе.

– Сегодня больше не хочу говорить, я устал, – проговорила она, продолжая играть роль мальчика.

Гипнотизер решил, что и в самом деле для первого сеанса достаточно. Вложил ручку в блокнот для записей, встал с кровати под балдахином и вернулся к полке, где стоял хрустальный шар, который он подарил Эве. Снова завел музыку: крохотный домик с зеркальными стеклами ожил вместе с мелодией Дворжака.

– Когда музыка закончится, ты откроешь глаза.

Он стоял и смотрел, как девочка выходит из состояния транса. Одновременно обдумывал услышанное.

Откуда она выкопала эту историю? Где-то прочла, несомненно. Или смотрела какой-то фильм, и ее богатая фантазия переработала сюжет. Надо проверить.

Появились другие точки соприкосновения с событиями, касавшимися Дзено Дзанусси. Летний воскресный день. Скопление вилл, напоминающее Порто-Эрколе. Неоконченная игра. Старший брат. Младший болеет за «Фьорентину».

Как меня зовут, не помню, хватит об этом спрашивать. Я уже не знаю как.

Вполне вероятно, что его маленького дружка заманили, пообещав, например, щенка, и он попал в руки безмозглого наркомана.

Вот почему история воображаемого друга Эвы казалась Джерберу ужасающе реальной.

Ряд самых обыкновенных событий, которые превращаются в темные факты полицейской хроники. Такие дела десятилетиями остаются нераскрытыми. Хотя истина зачастую гораздо банальнее, чем можно вообразить.

Мужчина с волдырями от комариных укусов. Женщина с татуировками.

Синьор Б. всегда говорил, что следует больше бояться дураков, чем монстров, ибо дураки сами не знают, насколько они опасны.

Музыка смолкла, и Эва распахнула глаза.

– Я вернулась, – провозгласила она, словно проделала долгий путь.

Джербер положил ей руку на плечо, поскольку девочка сразу хотела встать.

– Погоди, не сейчас, – остановил он ее. – Помнишь, где ты была?

Девочка на минуту задумалась.

– В кемпинге, – ответила она и умолкла.

– Хорошо; ты молодчина, – похвалил доктор и налил воды из кувшина, стоявшего на тумбочке. Помог ей сесть и протянул стакан.

– Спасибо, мне было очень жарко и страшно хотелось пить, – заявила девочка, осушив стакан.

– Я вернусь завтра, и мы еще раз сыграем в эту игру, согласна?

Задавая вопрос, Джербер надеялся, что Эва не заметит, насколько он взволнован. В действительности ему меньше всего хотелось возвращаться.

Эва хотела было ответить, но вдруг уставилась на что-то за спиной доктора, и он это заметил. Снова смотрит на кресло с подлокотниками рядом с белым шкафом, подумал он.

– Он говорит, было здорово поболтать с тобой, доктор Джербер. И если хочешь, завтра мы продолжим.

– Конечно, – заверил психолог, заодно забирая плащ и засовывая в карман черный блокнот и авторучку.

– Ты нашел свою красивую ручку, – удивилась девочка.

Джербер обернулся. Эва не сводила с него своих неподвижных глаз.

– Откуда ты знаешь, что я ее потерял?

Девочка не ответила.

11

– Доктор Джербер.

Он почти дошел до «дефендера», когда услышал, как его окликает Майя Сало. Она шла ему навстречу, в спешке натягивая кардиган: беспокоилась, что доктор уедет прежде, чем им удастся поговорить.

Солнце почти зашло, волосы девушки, казалось, притягивали последние оранжевые лучи.

– Если у вас нет других дел и есть желание, можете остаться на ужин, – сказала она.

Психолог не ожидал приглашения.

Майя заметила его удивление и, возможно, боясь, что зашла слишком далеко, прибавила:

– Синьора Ваннини приготовила очень вкусный зубчатый пирог, нам с Эвой вдвоем никак не справиться.

– Не прощу себе, если вкусный зубчатый пирог не будет съеден до последней крошки, – видя, что девушка стесняется, торжественно провозгласил Джербер.

Майя явно обрадовалась.

– Тогда решено, – заключила она, запахнула кардиган и направилась к темному дому. На мгновение Джербер даже вроде бы уловил на ее губах тень улыбки.

Вначале девушка занялась Эвой – отнесла ей ужин в комнату и сидела рядом, пока та не уснула.

Джербер ждал, сидя за дубовым столом перед огромным камином. Как всегда, домоправительница вернулась к своей семье перед заходом солнца, и ему даже не с кем было поболтать. Зубчатый пирог, прикрытый холстиной, источал многообещающий аромат. Психолог понял, что, если не считать спален Майи и девочки, кухня была единственным обжитым помещением во всем огромном доме.

Прочие залы покрыты пылью. И погружены в тишину.

Мало того что Эва была удалена от всего и от всех, – она жила практически в стенах своей комнаты, словно в заточении. Разве что вместо решеток – немыслимые обои с маргаритками.

Ты нашел свою красивую ручку.

Откуда она могла знать, что авторучка пропала? Сказала наугад? Психолог вспомнил свист, который услышал у себя в кабинете. Нет, это невозможно, сказал он себе.

Прошел почти час, и он услышал знакомые шаги на лестнице. И вот финская девушка возникла на пороге.

– Простите, что заставила вас так долго ждать, – извинилась Майя. – Сегодня Эва никак не могла уснуть.

– Ничего страшного. – Джербер хотел было объяснить, что бессонница – побочный эффект гипноза. Но потом одумался: это значит, что терапия сработала, а он не в силах разгадать смысл истории, которую девочка рассказала, будучи в трансе.

Майя не заметила запинки. Чуть ли не летая по кухне, вынула бокалы из буфета, извлекла бутылку красного вина, уже откупоренную и самым нелепым образом поставленную в холодильник. Джербер не возмутился при виде такого святотатства, поскольку глаза Майи блестели, когда она, прихватив все это, остановилась перед ним.

– Идемте со мной, – пригласила она; вручила ему вино и бокалы, а сама прихватила пирог.

Они уселись на каменных ступеньках, ведущих к дому, не замечая холода, под огромной белой луной, делающей излишним всякое другое освещение. Между ними – остатки ужина, который они ели просто так, без приборов, беря пирог с противня прямо руками.

– Синьора Ваннини рвется передать мне какие-то из своих рецептов, но это бесполезно: у меня ни за что не получится такая вкуснятина, – проговорила девушка с набитым ртом.

Джербер вспомнил зубчатый пирог Аделе, домоправительницы в Порто-Эрколе.

– Мука, сахар, яичные желтки и растопленное сливочное масло. Для начинки: свекольная ботва, кедровые орешки, изюм без косточек, черствый хлеб, щепотка корицы и, только никому об этом не говори, немного рома. – Невероятно: он до сих пор помнил рецепт. – А «зубчатый» он потому, что у него такие же края. – Джербер поднял руку и указал на тянувшийся вокруг всего дома карниз, чтобы Майя уловила сходство.

Это по-настоящему ее восхитило.

– И ты смог бы такой испечь?

– Однажды я провел целое лето с ногой в гипсе. Видя, что я смертельно скучаю, одна женщина, очень ко мне привязанная, научила меня готовить.

Девушка, заинтересованная, склонила голову набок. Перед ними среди холмов сверкали огни Сан-Джиминьяно.

Майя взяла бокал обеими руками, поднесла его к губам и сделала глоток, не отрывая взгляда от городка на горизонте. Она помрачнела, заметил Джербер.

– Знаешь, сколько раз я собиралась уехать из этого дома, – призналась Майя.

Действительно, он и сам задумывался, почему она до сих пор этого не сделала. Решение затвориться в огромном пустом доме с проблемной девочкой было нелегко понять. Кому в самом деле под силу вести такую жизнь?

– Но я уже почти отослала свой диплом в университет по электронной почте. Осталась заключительная часть, и потом я вернусь в Хельсинки, – добавила она, словно объясняя, почему медлит с отъездом.

Объяснение не совсем убедило психолога.

– Если у тебя складывается впечатление, будто ты бросаешь Эву, то это не так, – поддержал он девушку, поняв настоящую причину. – Ее уже бросили родители, особенно мать.

– Об отце я вообще практически ничего не знаю, дочь о нем не говорит, его как будто и не существует, – сменила тему Майя. – А мать меня наняла по телефону.

– Не пожелала даже с тобой встретиться?

Майя покачала головой:

– Я ее ни разу не видела.

Гипнотизер сначала не поверил, но быстро произвел подсчеты в уме: синьора Ваннини сказала, что хозяйка не приезжала даже на Рождество, а Майя прибыла в Тоскану писать диплом три месяца назад. Ему бы самому догадаться: как от него могла ускользнуть такая простая вещь?

– Значит, ты не знаешь, что за человек Беатриче Онельи Кателани…

– Если мне нужно с ней поговорить, я посылаю эсэмэс. Потом Беатриче перезванивает, когда ей удобно. Иногда через несколько дней, – добавила девушка.

Знаю, каково это – расти без матери, подумал психолог. Хотя сравнение верно лишь отчасти: ведь его мать умерла до того, как могла бы по-настоящему ему что-то дать. Так или иначе, не помогало делу и общество овдовевшего отца, такого как синьор Б.: он не только не был способен выразить нежные чувства, но даже не мог преодолеть свое горе. Грустный человек, слоняющийся по дому, – таким он виделся сыну.

– Ты называешь Беатриче по имени, – отметил Джербер. – Вот я и подумал, что у вас близкие отношения.

– Она попросила так себя называть. В самом деле, она открытая и непосредственная. Не то что другие работодательницы: те, как правило, относились ко мне свысока.

– Мне показалось, однако, что синьора Ваннини плохого мнения о матери Эвы. – Джербер вспомнил, как вспылила женщина при их первом знакомстве.

Майя пожала плечами:

– Она и отца Эвы последними словами честит.

– Не знаешь, как давно она здесь служит?

– Нет, но иногда Ваннини говорит о старых добрых временах, когда она командовала целым штатом прислуги и в доме всегда было полно народу. Кажется, Онельи Кателани обычно прибывали сюда летом и устраивали невероятные празднества, которые длились несколько дней, а гости съезжались со всего света.

– А десять лет назад все изменилось, – подытожил Джербер, вспомнив, сколько лет девочке.

Они помолчали.

– Как по-твоему, Эва действительно слышит голос своего воображаемого друга? – задала Майя более чем закономерный вопрос.

– Если у нее шизофрения, то, разумеется, слышит, – отвечал Джербер. – Но еще рано ставить диагноз. Однако, чтобы подкрепить свою историю, Эва развила в себе удивительную способность лгать.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, я заподозрил, что она выходила в сеть, чтобы найти информацию обо мне, а сегодня она, как будто случайно, пожаловалась, что интернет не работает. Но ты совсем недавно сказала, что посылаешь диплом по электронной почте.

– Интернет и в самом деле подвисает, – признала Майя, словно пытаясь оправдать девочку. – Но, как ты говоришь, это ничего не меняет: Эва действительно тебе солгала.

Джербер был рад, что обрел союзницу. Обычно люди, живущие рядом с хроническими лгунами, стремятся отрицать очевидное.

Ставя бокал на ступеньку, девушка коснулась его руки. Джербер инстинктивно обернулся и заглянул ей в лицо.

– Ты сегодня хорошо поработал с Эвой, – сказала та, не отводя взгляда. – Пока я укладывала ее спать, она только о тебе и говорила.

Джербер был бы и рад подтвердить, что так и есть, он хорошо поработал с Эвой. Но тревога не отпускала.

Ты нашел свою красивую ручку.

Хоть он и был убежден, что Эва – искусная лгунья, история с авторучкой заронила в нем сомнения.

Джербер вспомнил, как Майя спросила, можно ли из поведения девочки заключить, что ее странности объясняются чем-то еще, кроме шизофрении. Тон, каким был задан этот вопрос, ему не понравился – она будто хотела намекнуть, что есть некая причина, ускользающая от его понимания.

– Что случилось? – спросила девушка, выводя его из задумчивости. – Я что-то не то сказала?

Он хотел бы признаться, что, наверное, не в силах помочь Эве, ибо сначала Ханна Холл, а потом сказочник отняли у него уверенность в себе, а заодно и целые фрагменты его жизни. Сначала он потерял жену и сына, потом и все остальное. Остались какие-то крохи, и он боялся, что ему нечего больше предложить. Может быть, прежний Пьетро Джербер и оказался бы на высоте задачи, но опустившийся тип, в которого он превратился, – лишь тень улестителя детей.

– Во Флоренции бытует легенда о художнике, по творчеству которого ты пишешь диплом, – стал он рассказывать. – Однажды Чимабуэ увидел, как пастушок рисует на скале овечку. И решил стать его учителем, обнаружив талант, который все прочие не замечали.

– Я не знала этой истории, – заявила Майя. – При чем тут Эва?

– Дети часто проявляют из ряда вон выходящие дарования, – сказал доктор. – Но порой это не дарования, а проклятия. Великий мастер может распознать первые. Детский психолог должен уметь определить вторые, а я не знаю, способен ли я еще на это.

– Никто не знает, на что он способен, пока не попробует, – утешила его девушка. – Почему ты так уверен, что Чимабуэ оказался прав?

Джербер уставился на нее, остолбенев:

– Потому что тот пастушок был Джотто.

Открытие ее потрясло: складывалось впечатление, будто Майя понятия не имела, что Чимабуэ был учителем Джотто. Как такое возможно?

Она, наверное, прочла недоверие в его взгляде и отстранилась. Наступившее молчание мигом разрушило чары.

Джербер поднялся.

– Пора ехать, – объявил он, взял свой бокал и предложил помочь убрать со ступенек.

– Не надо, – отказалась Майя. – Я потом сама приберусь.

Казалось, ее несколько разочаровало завершение этого пикника под луной. Может, только у Джербера сложилось такое впечатление, но проверять настроения не было.

Они вместе направились к машине. Их дыхание застывало в воздухе. Никто из них не произносил ни слова. Но когда они подошли к внедорожнику, Майя задала вопрос:

– Как этому научиться?

– Чему? – рассеянно осведомился Джербер, открывая дверцу.

– Гипнотизировать детей.

Он задумался, как бы половчее ответить.

– Меня научил отец.

– Я так и думала, что у тебя, как и у Джотто, был хороший учитель, – сказала она, пытаясь загладить недавнюю оплошность.

– Я не сомневаюсь, что, будь он жив, дети предпочитали бы его… В моем кабинете всего лишь стоит кресло-качалка, а он воссоздал «Книгу джунглей» из папье-маше. Я включаю метроном, чтобы погрузить в транс, а он ставил старую пластинку с песенкой «Простые радости». Поэтому маленькие пациенты звали его синьор Б.

– Как медведь Балу, – сразу догадалась Майя.

Джербер был рад, что разделил с ней это воспоминание и получил в награду такой звонкий, сверкающий смех. Вечер, по крайней мере, завершился достойно.

Он забрался в «дефендер» и завел мотор.

Майя помедлила перед открытой дверцей.

– Но сегодня ты не использовал метроном. Эва рассказывала, что ты усыпил ее с помощью шара со снегом, который сам ей и подарил.

– Этот шар – что-то типа музыкальной шкатулки, – пояснил Джербер.

Но не сказал, что миниатюрный домик с зеркальными окнами не только воспроизводит мелодию: в него помещена скрытая камера, которая фиксирует все, что происходит в комнате Эвы в его отсутствие.

12

Около четырех часов следующего дня Пьетро Джербер сидел за рулем «дефендера», направляясь в Сан-Джиминьяно.

Время от времени он бросал взгляд на соседнее сиденье, куда положил смартфон. На дороге, которая вилась среди холмов Кьянти, сигнал пропадал, и психолог время от времени дотрагивался до дисплея, надеясь увидеть черточки, позволяющие сделать звонок.

Рядом с сотовым лежала старинная книжица в пурпурном переплете и с пожелтевшими страницами.

Перед тем как ехать в имение Онельи Кателани, Джербер выкроил время и зашел в букинистический магазин Гоннелли на улице Риказоли, основанный в 1875 году. Он обожал заходить в такие места, искал там прибежища в дождливые дни, бродил среди незнакомцев, которые, как и он, знали и любили те места во Флоренции, где еще можно было вкусить неких тайных радостей. Запах бумаги и клея, абсолютная тишина, прерываемая только шелестом страниц и шагами посетителей, послание, заключенное в драгоценных словах, копившихся столетиями…

В этой лавке он купил редкую и старинную книгу о Чимабуэ. Для Майи, в знак благодарности за вечер под луной, зубчатый пирог и беседу. И чтобы загладить неловкость: он рассказал об ученике художника, а она и не знала, что это Джотто.

Но он не был уверен, что в конце концов вручит ей книгу. По правде говоря, кроме этой несостыковки, его удерживало что-то еще. Причины, по которым Майя оставалась в том доме, не были для него до конца ясны. И потом, психолог боялся, что его дар будет не так понят. Но он думал о финской девушке. Уже давно Джербер не отвлекался на мысли о какой-либо женщине.

Наконец смартфон прицепился к ячейке ретранслятора, и на экране появилась черта. Продолжая вести машину, Джербер обратился к голосовому ассистенту и продиктовал номер. Потом включил громкую связь и стал дожидаться ответа.

– Меня уверяли, будто вы человек терпеливый, – сразу напустился на него Калиндри. – Еще и двух дней не прошло, мне нечего сообщить вам насчет ПДР. – Он тут же расшифровал. – Персоны для разъяснения.

Джербер забыл, что сыщик любит аббревиатуры.

– Я звоню не по поводу Ханны Холл, – перебил он собеседника. – И отвлекать вас не собирался, но мне нужно узнать одну вещь.

– Ладно, спрашивайте… – снизошел частный детектив, которому Джербер поручил следить за собой.

– Позавчера я вернулся во Флоренцию около десяти вечера, но пошел не домой, а в свой центр. Я хотел спросить, не находились ли вы где-то рядом. – Психолог помнил, что велел Калиндри начать наблюдение за зданием.

– Не знал, что вы и по ночам работаете, – обиделся сыщик.

Так что нет, его там не было, сказал себе Джербер.

– Хорошо, все нормально, я только спросил, – заторопился он.

Он ведь и на звонок решился, рассудив, что, если повезет, можно выяснить, кто принес авторучку.

– Что случилось, доктор? – обеспокоился Калиндри.

Джербер не хотел об этом говорить, но потом подумал, что детектив заслуживает хоть какого-то объяснения.

– Возможно, кто-то проник в мой кабинет.

– У вас что-то украли?

– Думаю, просто хотели запугать.

Или заставить усомниться в собственном душевном здоровье, подумал он про себя, вспомнив свист, предшествовавший находке.

– Вы были там, когда это случилось?

– Да, – подтвердил Джербер.

Сыщик что-то промычал.

– Что вы думаете делать, если это повторится снова?

– Ничего, – признался Джербер как на духу.

– У вас есть СИЗ?

– СИЗ?

– Система индивидуальной защиты… Одним словом, оружие есть у вас?

– Нет, – разозлился Джербер. Ему никогда не требовалось оружие.

– Обычно люди считают, что в состоянии защитить себя, но могу сказать по опыту: купить пистолет – не выход.

– Я и не собирался его покупать, – возразил психолог, немного задетый.

– Вот и хорошо.

Джербер никогда не чувствовал себя в опасности. Не было причин. Теперь слова сыщика вселили в него новый страх.

– Так или иначе, я буду настороже, – заверил его Калиндри, прежде чем прервать связь.

Джербер покачал головой, выдохнул и вновь сосредоточился на дороге. Через ветровое стекло уже можно было различить большой дом. Ему показалось, что на площадке рядом с неработающим фонтаном кто-то стоит. Он не был уверен, но, похоже, то была Майя Сало, и она смотрела на внедорожник, словно дожидалась его приезда.

Хотелось бы Джерберу верить, что девушке не терпится увидеть его, но он счел более вероятным другой вариант: в его отсутствие в доме что-то случилось.

– На этот раз я не сдержалась. – Майя Сало была явно рассержена, кроме того, потрясена. – Клянусь, я, как правило, проявляю понимание, стараюсь судить здраво. Но не думаю, что после сегодняшней ночи смогу смириться с таким положением вещей.

Джербер не мог уразуметь, о чем она.

– Мне пришлось ее отругать, – продолжала девушка. – Я никогда не повышала на нее голос, но как иначе, если она продолжает отрицать очевидное?

Все это, несомненно, касалось Эвы.

– И мне страшно! Да, страшно! – в гневе призналась Майя. – Эта девочка внушает мне страх, вот в чем дело. Я в ужасе, но бросить ее не хватает духу. Можно ли быть такой дурой?

Стараясь успокоить, психолог взял ее за руки. Майя закусила губу; казалось, она вот-вот расплачется.

– Сейчас ты мне все подробно расскажешь, хорошо? А потом мы вместе решим, как действовать дальше.

Девушка взглянула на него полными слез глазами и кивнула. Она в него верила.

– Пойдем, сам посмотришь, – сказала она и потянула его к дому.

Осколки шара со снегом лежали в железном совке, предназначенные на выброс. Синьора Ваннини смела их с пола в Эвиной комнатке, но Майя попросила не выкидывать их сразу. Хотела предоставить Джерберу доказательство того, что случилось.

– Она мне сказала, что шар упал с полки, – пояснила Майя. – Но невооруженным взглядом видно, что его расколотили об пол.

Джербер смотрел на осколки стекла, которые сверкали даже внутри темного чуланчика, расположенного рядом с кухней. Только миниатюрный домик с зеркальными окнами уцелел. Хотя без воды и поддельного снега он казался призрачным.

А Майя тем временем продолжала:

– Но не это самое главное: когда я спросила Эву, как такое могло случиться, та ответила с самым невинным видом, что она тут ни при чем. Если бы она призналась, что нечаянно разбила эту штуку, вопрос был бы на этом закрыт. Но она меня уверяла, что шар упал сам.

Психолог изумился:

– Она не стала винить воображаемого друга?

С точки зрения Эвы, это было бы проще и логичнее всего. Если в твоем распоряжении имеется невидимый мальчик, почему бы этим не воспользоваться?

– Нет, – отрезала Майя. – Даже не упомянула о нем.

– Я так понимаю, это случилось сегодня ночью, – начал Джербер: он хотел узнать все детали и выстроить последовательность событий.

– Около трех часов, – уточнила Майя. – Я спала у себя в комнате, а она напротив комнаты Эвы; грохот разбудил меня. Я скорее бросилась к ней: девочка сидела на кровати и показывала на что-то перед собой, в темноте. Я зажгла свет и увидела на полу разбитый шар и все мягкие игрушки.

Психолог представил себе эту сцену.

– Стало быть, Эва утверждает, что она тоже спала, когда это случилось.

Девушка кивнула, все еще расстроенная.

Очень хитрый ход, подумал Джербер. То, что Эва не приплела своего несносного дружка, теперь приобретало смысл. Не упоминая о нем, Эва на самом деле хотела, чтобы они сами вовлекли его в происходящее. Не хотите верить мне, так я вас заставлю. Безупречная логика.

– Могу я наконец выбросить эти стекляшки, пока никто не порезался? – спросила синьора Ваннини у них за спиной. Она тоже была разгневана. – Эта маленькая врунья заслуживает хорошей взбучки.

Джербер не был убежден, что наказание поможет. Наверное, полезнее было бы заставить ее взглянуть в глаза правде. Поэтому он нагнулся над осколками шара со снегом и, делая вид, что рассматривает их, вынул крохотную карту памяти из подставки с устройством, воспроизводящим музыку.

Карта содержала запись всего, что там происходило.

Он посмотрит видео этим же вечером.

– Теперь пора пойти к Эве, – объявил доктор.

– Ты опоздал, – тут же поставила ему на вид девочка своим обычным серьезным тоном.

Она никогда не улыбается, подумал Пьетро Джербер.

– Извини, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Несмотря на то что день был в разгаре, Эва, все еще в пижаме, сидела на разобранной постели. Последствия беспорядочного дня, подумал психолог. Он заметил пустое место на полке, куда, однако, вернулись зверушки. Но не стал упоминать о случившемся, главным образом чтобы не дать ей повод солгать и ему тоже.

– Не возражаешь, если мы снова сыграем во вчерашнюю игру? – спросил он.

Как всегда, девочка повернулась к креслу с подлокотниками в поисках ответа.

– Он говорит: хорошо, – сообщила она. – Но как же я засну без красивой музычки?

Упоминание о музыке, звучавшей из шара, было явной провокацией, но Джербер решил не поддаваться. Ты не заставишь меня говорить о том, что было ночью, подумал он.

– К счастью, я всегда ношу с собой одно устройство, – сказал он, вытаскивая из кармана плаща футлярчик чуть больше спичечного коробка. Открыв его, психолог начал собирать странную конструкцию с маленькой иголкой по центру.

Девочка с любопытством наблюдала за его действиями.

– Это метроном, – пояснил наконец Джербер. Потом продемонстрировал механизм в работе: легким нажатием большого пальца запустил стрелку, та стала раскачиваться, и раздался ритмичный стук. – Можно заставить его идти медленнее или быстрее, – добавил он и установил ритм 60 ударов в минуту.

– Вряд ли эта штуковина меня усыпит, – заявила девочка скептически.

Все так говорят, подумал Джербер. Хотя бы в этом Эва не отличается от своих сверстников.

Через пять минут она уже впала в транс.

– Ты меня слышишь? – начал гипнотизер.

– Да, – отвечала Эва.

– Не хочешь закончить вчерашнюю историю? – спросил он у воображаемого дружка.

Рассказ прервался в тот момент, когда двое проходимцев, осознав, что совершили серьезную ошибку, решили все-таки, что могут обернуть сложившуюся ситуацию себе на пользу, извлечь выгоду из импровизированного похищения. И главное, женщина с татуировками дала своему сообщнику понять, что, если полицейские придут искать маленького заложника, они его не найдут.

На этой скрытой угрозе Эва остановилась.

Сейчас девочка что-то проговорила вполголоса. Чтобы расслышать, Джерберу пришлось склониться к ней.

– Повтори, пожалуйста.

– Нужно сидеть тихо, иначе эти двое меня найдут…

13

Не знаю, сколько времени я прячусь в высокой траве между двумя кабинками, которые стоят у пустого бассейна. Плитка на дне бассейна раскололась, виден бетон, из трещин растет крапива. Кто знает, как он выглядел раньше, когда люди приходили сюда купаться.

Это место очень большое и совсем заброшенное.

Синьор с волдырями от комариных укусов на руках и синьора с татуировками ищут меня. То и дело окликают. Но я им не верю.

– Давай выходи: я ничего тебе не сделаю, честное слово, – клянется он. Но в руках у него ножницы.

Я здесь с ними почти целый день, и мне не нравится. Я спрашивал, когда меня отвезут домой, и они сказали – скоро. Но я должен быть послушным мальчиком. Это значит одно: командуют взрослые. Хреновая отмазка, чтобы раздавать приказы. Например: я должен слушаться брата, делать то, что он прикажет. Плохо, что я в семье родился последним. Почему, спрашивается, я не могу никому приказывать? Поэтому я и хотел щенка. Хоть кто-то был бы меньше меня.

– Куда ты подевался? Давай помиримся, ладно?

Я на это не куплюсь. Знаю, что он хочет со мной сделать. Слышал, о чем они говорили утром. Вы думали, я сплю, а я проснулся.

Ночь я провел на скамейке в трейлере без колес. Жара стояла у-бий-ствен-ная! Мне было никак не заснуть, я все время вертелся и пару раз чуть не грохнулся на пол. От вони было не продохнуть. Разило грязными ногами и волосатыми подмышками. Пивом и застарелой мочой. Иногда кто-то портил воздух. Не помню, когда я заснул и сколько времени проспал. Но в какой-то момент дневной свет проник сквозь сомкнутые веки. Я уже хотел открыть глаза, но услышал, как жена что-то говорит мужу:

– Черт возьми, сейчас, наверное, уже повсюду висят фотографии этого сопляка.

– Этот мелкий сукин сын нас спалит, если мы что-нибудь не предпримем.

Хотелось сказать им, что моя мама – совсем не это слово. Не люблю, когда ее обзывают. Как-то раз я даже подрался с одноклассником, который сказал о моей маме гадость.

– Надо как-то пересидеть до вечера…

Не знаю, что случится вечером. Может быть, меня наконец отвезут домой. Ждут, наверное, чтобы солнце село, будет не так жарко.

– Придумала, – говорит синьора с татуировками. Открывает ящик и что-то протягивает синьору с волдырями от комаров.

Приоткрываю один глаз и вижу, что это ножницы.

– Попробуем сделать так, чтобы его не узнали.

– Хорошая мысль, – говорит он. – Остригу его наголо.

Как я уже сказал, мама хотела отвести меня в парикмахерскую до поездки на море, но не успела. Это правда, волосы у меня длинноваты, но одна мысль о том, что меня остригут налысо, как старшего брата, когда тот подцепил в школе вшей, заставляет меня вскочить.

Тогда-то я и выпрыгнул из трейлера и пустился бежать. И с тех пор они за мной гоняются. Я хорошо спрятался. Главное – сидеть тихо. Очень хочется пи́сать.

Чувствую, как меня хватают за футболку, за шиворот, а потом поднимают: ноги уже не касаются земли, я взлетаю.

– Я его нашел! – ликует синьор с волдырями, поднимая меня. – Попался, сукин сын!

– Оставь меня в покое и не обзывай мою маму! – Я дрыгаю ногами, царапаюсь и кусаюсь.

– Не рыпайся, – говорит он мне и старается удержать. Но у него не выходит. – Сказал, не рыпайся.

Подходит и синьора с татуировками.

– Помоги мне! Держи за ноги!

Но и вдвоем они не могут меня одолеть. Я весь в поту и выскальзываю у них из рук. Как угорь.

– Ай! – вдруг вопит синьор с волдырями. – Твою налево! – кричит он и выпускает меня.

Я падаю на землю и получаю пинок, такой сильный, что прерывается дыхание. Синьора с татуировками хохочет.

– Разиня, – говорит она, но вроде на меня не сердится.

Чтобы схватить меня, синьор с волдырями положил ножницы в карман. Теперь кровь течет у него из бедра, пятно на джинсовых бермудах увеличивается. Он сам напоролся на острые концы.

– Ты чего хохочешь?

Но она все заливается, да еще и подшучивает:

– Тебя мальчишка одолел!

Он держится за бедро и стонет. Потом хватает ножницы, все в крови, и бросает далеко, в высокую траву.

– Молодчина, теперь мальчуган точно победил. – Синьора с татуировками смеется еще громче, не может остановиться.

Тогда синьор с волдырями поворачивается к ней, делает злобное лицо, я такое никогда не забуду, и со всей силы бьет ее по губам.

Синьора с татуировками перестает смеяться. Подносит руки ко рту. На зубах кровь. Смотрит на мужа, скривив лицо, и вполголоса посылает проклятия. Брат мне говорил, что, если произнесешь такое проклятие, нужно сто раз прочесть «Отче наш», иначе тебя отправят на сто лет в чистилище – это не ад, но и не рай тоже.

Синьор с волдырями смотрит на меня.

– Пошли! – рычит, клацая зубами, как сторожевые псы за запертой оградой.

Я делаю, как он сказал. Тем более что без ножниц он не сможет меня остричь.

Меня отводят обратно в трейлер. Синьора с татуировками перевязывает рану на бедре мужа какими-то тряпками и скрепляет упаковочным скотчем. То и дело сплевывает кровь. Они еще не разговаривают, даже не поцеловались ни разу, но, кажется, помирились.

Вчера на обед были булочки с начинкой. На ужин – кукурузные хлопья, но вместо молока я залил их водой, а они пивом. Сейчас уже почти полдень, я снова хочу есть, я ведь не завтракал. Когда я об этом говорю, синьора с татуировками велит синьору с волдырями от комаров пойти в магазин, потому что в трейлере никакой еды не осталось. Перед уходом он надевает что-то вроде армейской куртки, хотя такая жарища стоит, что и без того бросает в пот. Из супермаркета он принес только консервы из тунца, банки распиханы по всем карманам армейской куртки. Странно: когда мы с папой ходим в супермаркет, кассирша всегда нам дает пакет.

Молоко он тоже купил. Но синьора с татуировками говорит, что я должен выпить его вечером, перед сном.

– Сколько положить?

– Не знаю.

Пора спать, они налили молока в стакан, и теперь решают, сколько положить сахару. Надо сказать синьору с волдырями от комаров, чтобы положил весь, какой есть, иначе молоко невкусное. Но у них только один пакетик. Не такой, как в барах, а пластмассовый и прозрачный. И сахар коричневатый. Тростниковый, наверное.

– Уверена, что это сгодится? Вдруг ему станет плохо?

Не станет мне плохо. Дома я ем гора-а-аздо больше сахара.

– Смотри, какой он маленький, а доза лошадиная.

– И нам ничего не останется.

– Хочешь из-за мальчишки рискнуть своей задницей?

Он соглашается и высыпает весь пакетик, потом перемешивает ложечкой. В зубах у него какая-то кривая сигарета. Хорошо бы в молоко добавить какао.

– Завтра позвонишь. Попросишь денег, но не слишком много, иначе они станут тянуть, скажут, что нужно пойти в банк. А мы должны получить деньги сразу.

– Вдруг они потребуют доказательства?

– У нас же есть его одежда?

– И правда. Наверное, футболки достаточно.

Не знаю, о чем они говорят, меня это не интересует. Мама с папой тоже часто говорят о непонятных вещах. Взрослых. И притворяются, будто я невидимка. Закончив говорить между собой, синьор с волдырями и синьора с татуировками вспоминают, что я тоже здесь, и подходят ближе.

– Выпей все, – говорит синьора с татуировками, протягивая мне стакан молока.

Я его не беру. Скрещиваю руки на груди и делаю надутое лицо.

– Положи туда еще и какао.

– Это что за херня? – Теперь голос у синьора с волдырями визгливый, как у женщины. – Пей молоко, и дело с концом! – И он выплевывает окурок.

Синьора с татуировками пытается его успокоить:

– Он сейчас выпьет. Ты выпьешь, правда?

– Без какао не буду пить.

Синьор с волдырями пинает ногой дверь в туалет. Но он забыл, что поранил ногу ножницами, и ему опять больно.

Мне смешно, но я сдерживаюсь. Не хочу получить по губам.

– Я копал полдня, так что пей без фокусов!

Не знаю, что он там копал, и мне все равно. Жена ему делает знак умолкнуть. Потом встает передо мной на колени, улыбается. Я замечаю, что у нее не хватает зуба.

– Выпьешь молочка и крепко заснешь. А утром, когда проснешься, тебя будет ждать приятный сюрприз.

Я ей не верю.

– Какой сюрприз? – Снова вранье, как насчет щенка. Щен-ка-тут-нет.

Тогда синьора с татуировками ставит стакан на стол.

– Жаль, что ты мне не веришь, – говорит. – Значит, не будет никакого сюрприза.

Она встает, собирается уходить. Тогда я протягиваю руку и беру стакан. Молоко теплое, не то что дома, ведь в трейлере нет холодильника. Но все лучше, чем вода, которую мне тут дают. Те двое на меня не смотрят, но, конечно, только делают вид. Ждут, хотят увидеть, послушаюсь я или нет. Я подношу стакан к губам, собираюсь пить.

– Есть кто? – вопит какая-то женщина перед трейлером.

Те двое забывают обо мне и переглядываются в страхе.

Крик повторяется:

– Есть кто?

Тогда они смотрят в круглое окошко, и я тоже бросаю туда взгляд. Там, прямо посередине круга трейлеров без колес, стоят двое полицейских. Мужчина и именно женщина. Наверное, шли от ворот пешком, потому что их машины нигде не видно.

Синьора с татуировками тут же выхватывает у меня стакан. Потом говорит синьору с волдырями, но очень тихо:

– Пойди взгляни, чего им надо.

Он не знает, что делать, но потом все-таки кивает.

Она дергает меня за руку, заставляет встать на колени.

– Теперь молчи и не двигайся.

Синьор с волдырями выходит из трейлера и идет к полицейским. Они о чем-то говорят. Изнутри не разобрать о чем.

– Ты ходил сегодня за покупками? – спрашивает женщина-полицейская.

– А что? Я не помню, – говорит синьор с волдырями от комаров и как-то нервно хихикает. Я представляю себе его желтые зубы.

– Ах, ты не помнишь, – говорит полицейский-мужчина. – Стало быть, это не ты стащил консервы из тунца в супермаркете Орбетелло.

Не могу поверить, что синьор с волдырями – вор.

– Знать ничего не знаю, – клянется тот, хотя это неправда.

– С тобой есть кто-то еще? – спрашивает женщина-полицейская.

– Нет, я один.

Снова вранье. Он сегодня произнес столько скверных слов и проклятий, что ему светит тысяча лет чистилища, а то и больше.

– А твоя подружка куда подевалась? – спрашивает полицейский-мужчина.

Синьор с волдырями и синьора с татуировками не женаты. Вот это новость.

– Эта сука меня бросила, – говорит он с грустным лицом.

Я-то знаю, что и это неправда. А полицейским врать нельзя. Думаю, нужно сообщить им, что и я здесь. Я больше не хочу здесь оставаться.

Но синьора с татуировками читает это в моих глазах и знает, что я собираюсь сделать.

– Раззявишь рот, тебе же будет хуже.

– Почему это мне будет хуже? – Она ведь не серьезно.

– Потому, что полицейские арестуют тебя.

– Я не сделал ничего плохого.

– Нет, сделал… Вчера ты сел в машину, не спросив разрешения у родителей, вдобавок к незнакомому человеку.

Верно: папа и мама всегда твердили, что я не должен доверять тем, кого не знаю.

– Но он сказал, что подарит мне щенка.

– Какая разница? Ты не послушался, ты плохой мальчик.

Я умолкаю: наверное, она права. Хочется пла-кать.

– Можно нам заглянуть в трейлер? – спрашивает женщина-полицейская. – Вдруг там найдется банка-другая консервированного тунца…

– Прошу, заходите, – говорит синьор с волдырями от комаров на руках.

Синьора с татуировками берет стакан с молоком и выливает в раковину. Хотелось бы спросить зачем, а главное, будет ли меня утром ждать обещанный сюрприз. Но я молчу, потому что женщина-полицейская поднялась по ступенькам и теперь стоит прямо за дверью. Приоткрывает ее, но тут слышится хрип радиопередатчика. У них переносная рация, соображаю я, прямо как по телевизору.

– Драка у дверей кафе в Порто-Санто-Стефано, нас вызывают, – говорит мужчина-полицейский.

Тогда женщина-полицейская закрывает дверь трейлера и говорит синьору с волдырями:

– Будешь еще воровать в супермаркетах, окажешься за решеткой.

И они уходят.

Чуть позже синьора с татуировками выводит меня наружу. Синьор с волдырями от комаров садится на землю, вытянув ноги в пыли, ровно посередине круга трейлеров без колес. Она садится рядом. Обнимает его, и они принимаются плакать. Мне даже их немного жаль.

– Я уже не хочу никакого сюрприза утром, – говорю я им. – Как-нибудь обойдусь.

Захожу в трейлер, ложусь на скамейку. Очень хочется спать, глаза слипаются.

– Хорошо, хватит, – сказал Джербер. На этот раз он сам прервал повествование. Рассказ был настолько детальным, подробным, прочувствованным, что психологу стало тяжело.

Эва послушно умолкла.

Гипнотизер сидел на кровати рядом и смотрел на девочку. Был не в силах сдвинуться с места и не решался вернуть ее к реальности.

Я копал полдня, так что пей без фокусов!

Напоить ребенка молоком со смертельной дозой героина – обман жестокий, но, по сути, не лишенный сострадания. По крайней мере, мальчик не испытает боли. Но «синьора с татуировками» вылила молоко с наркотиком. Какой тогда способ избрали проходимцы, чтобы избавиться от маленького заложника? Гипнотизер не хотел знать.

Все это выдумки, твердил он себе. Но и сам в это не верил.

Что творилось вокруг него? Откуда взялась эта история? Почему мысль о том, что мальчик мог существовать в реальности, продолжала сверлить его мозг?

Синхроничности с исчезновением Дзено Дзанусси можно было признать совпадениями. Но Пьетро Джербер не мог игнорировать или отрицать тот факт, что сам тон изложения был ему поразительным образом знаком.

Голос повествователя казался голосом Дзено.

И только тот, кто был знаком с малышом Батиголом, пусть недолгое время, мог это заметить. Только тот, кто жил с ним рядом, мог ухватиться за тонкую связующую нить, ведущую от одного события к другому. Уловить некую постоянную фоновую ноту.

Или, может быть, это я схожу с ума.

Он как психолог не мог априори исключить того, что стал жертвой внушения. Но также пребывал в убеждении, что, будь эта девочка даже чрезвычайно одаренной актрисой, ей никогда не удалось бы пробудить в нем такое сильное ощущение сопричастности.

Попросту потому, что Эва ни за что и никогда не могла бы знать, что чувствует Джербер, разве что умела читать его мысли. Эти эмоции формировались годами, оседали в воспоминаниях и образах и закреплялись в памяти.

Как можно воспроизвести или симулировать столь личное чувство?

Вот почему гипнотизер еще не был готов дослушать до конца. Завтра, сказал он себе, отложим до завтра. Он глубоко вздохнул.

– Теперь посчитаем вместе до десяти, и ты откроешь глаза.

14

Он ушел из дома раньше синьоры Ваннини. Выйдя из комнатки Эвы, столкнулся с домоправительницей, которая встретила его недоуменным взглядом, возможно спрашивая себя, к чему такая спешка.

А может, просто взглянула мне в лицо, сказал себе Джербер, понимая, что вид у него удрученный.

Женщина сообщила, что Майя, воспользовавшись тем, что доктор проводит сеанс, пошла прогуляться.

Психолог едва обратил внимание на ее слова.

– Скажите ей, что я приеду завтра, – бросил он на ходу.

Ему вовсе не хотелось видеть Майю, не было настроения. И представить только, что по пути сюда он не думал ни о чем другом, только о том, с каким выражением лица примет девушка редкую книгу, приобретенную специально для нее. Он насладился бы, видя, как она ошеломлена, как на белоснежной коже щек проступает румянец.

На обратном пути во Флоренцию томик в пурпурной обложке так и лежал на сиденье «дефендера», бесполезный, как все, что в жизни легковесно, когда эту самую жизнь словно подавляет реальность. Ныне ничтожный дар казался ему неуместным. Ведь он ездит сюда не для Майи, а для Эвы. Как он мог так быстро об этом забыть?

На самом деле, ведя машину ясным вечером конца февраля, Джербер был прежде всего зол на самого себя и искал повод для самобичевания. Плененного мальчика из истории Эвы нельзя было освободить, доктор никак не мог помочь ему. Никто не мог.

Если предположить, что мальчик вообще существовал.

Но последнее соображение утрачивало смысл: истории, касающиеся детей, даже вымышленные, глубоко трогают душу.

Я копал полдня, так что пей без фокусов!

Фраза негодяя не выходила из головы. Поэтому психолог должен был все выяснить.

– Ну как ты? Сколько лет, сколько зим, – раздался пронзительный голос из смартфона, лежащего рядом с книгой для Майи.

– Хорошо, – отозвался Джербер, не отвлекаясь от дороги и всячески стараясь скрыть то, что его мучило. – А ты? Глория? Девочки?

– Спасибо, превосходно.

Уже долгие годы они с Ишио перезванивались редко и выходили на видеосвязь, только чтобы поздравить друг друга с Рождеством. В последний раз они лично встречались на похоронах синьора Б.

– Ты ни разу не приехал в Милан нас проведать, – упрекнул кузен. – Уж не помню, сколько раз я тебя приглашал.

Он работал в коммерческом банке и занимался биржевыми инвестициями. Такое и во сне не снилось, когда они были детьми. Но по сути, дело житейское, верно? Мальчиком Ишио хотел исследовать вулканы и твердил об этом так убежденно, что Пьетро был уверен: у него получится. Но сидячая работа добавила ему килограммов двадцать веса и отняла по меньшей мере десять лет жизни, поскольку он выглядел куда старше Джербера, хотя они были практически ровесниками.

– Я звоню тебе по причине, которая тебя удивит, – начал психолог. – Может, в том, о чем я хочу тебя спросить, мало смысла, но мне нужно знать…

– Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, Пьетро, – успокоил его собеседник. – Говори, что происходит?

– Ты никогда не вспоминаешь о лете девяносто седьмого? – выпалил Джербер. Он боялся, что передумает и сведет разговор к обычной болтовне: и сам не опозорится, и Ишио никогда не узнает о цели звонка. – Весной умер твой пес, и родители тебя отправили к нам, чтобы ты отвлекся.

– Пудель Сатурно, – вспомнил Ишио. – Я и забыл совсем.

– А о Дзено Дзанусси ты иногда вспоминаешь?

Прошло несколько секунд, прежде чем кузен заговорил.

– Вспоминаю каждый раз, когда мои дочери пропадают из поля зрения, – признался он, выдохнув весь воздух, скопившийся в легких, словно освобождаясь от страха, в который никогда никого не посвящал. – Даже сейчас, когда они подросли, – прибавил Ишио. – Когда я отвожу их в школу или на спортплощадку, стою столько, сколько могу, и гляжу им вслед. Или когда мы выезжаем куда-нибудь, сидим с друзьями в ресторане, я отвлекаюсь от беседы, от общего веселья и ищу взглядом Клаудию и Федерику. Никто этого не замечает. И когда я вижу, как они развлекаются с друзьями, чувствую себя самым счастливым человеком в мире.

Джербер был уверен, что кузен никогда бы не поделился с женой своими иррациональными страхами, тайным импульсом, заставляющим постоянно озираться, неизбывной тревогой, происходящей из далекого прошлого. Иллюзия контроля: ведь каждую секунду невозможно быть настороже. Может, психологу было проще раз за разом не представлять себе худшее, не воображать самые душераздирающие сцены, поскольку Марко жил с матерью в Ливорно.

– Тебе не интересно, почему я спрашиваю об этом после стольких лет?

– Верно, мы никогда об этом не говорили, – признал кузен. – Но мне не интересно, почему ты захотел сейчас к этому вернуться. У тебя есть, наверное, свои причины. Однако я рад, что хоть кто-то из нас упомянул имя Дзено. Похоже, до сих пор оно было чем-то вроде табу.

– Если ты об этом, то мы и о других никогда не говорили – о Деборе, Этторе, Карлетто, Джованноне или Данте, – возразил Джербер, перечисляя имена товарищей по играм в то проклятое лето. Назвал их, чтобы обрести присутствие духа или чтобы оправдаться: ведь он изгнал малыша Батигола из реальной жизни, заключил в пределы памяти, где хранятся воспоминания, которым лучше оставаться безгласными.

– После того что случилось с Дзено, мы несколько раз проделали тот фокус с приемником, – вспомнил Ишио.

– Точно! – воскликнул психолог.

Кузен имел в виду идею, пришедшую в голову одному из их компании: он заявил, будто слышал, что на некоторых волнах, на средних частотах можно услышать потусторонние голоса. Все семеро собрались в гостиной виллы Джерберов вокруг старого транзисторного приемника и долго вслушивались в серый шум, исходящий из динамика, ожидая послания, которое так и не пришло. Каждый из них, хоть и не признавался в этом, надеялся услышать голос маленького Батигола.

Пьетро не забыл этот странный опыт, но углубляться в тему не хотел.

Не сейчас, сказал он себе, вспомнив о голосе, который слышала только Эва.

– Занятно – что случилось с нашей старой компанией, – к счастью, заметил кузен, переводя разговор в другое русло. – Ты возвращался в Порто-Эрколе – наверное, встречал их.

– Я не бывал там уже много лет.

– Много лет? – изумился Ишио. – А что Аделе? Что сталось с нашей Аделе? Как мы ее доставали… Неужели она умерла?

– Насколько мне известно, она жива и здорова, наслаждается жизнью в прекрасном доме престарелых в Импрунете.

– Какие полдники она для нас готовила – ничего вкуснее не ел, – мечтательно проговорил кузен, припоминая былые радости.

– Хлеб, масло и джем, – подхватил Джербер.

– Но самый большой ломоть всегда отрезала для Дзено, – добавил Ишио, явно помрачнев. Самый младший из компании явно ходил у Аделе в любимчиках.

– Как думаешь, могли бы мы это предотвратить?

– Да, – не раздумывая, ответил Ишио.

– Особенно я, когда сидел со сломанной ногой и сверху наблюдал, как вы в саду играете в восковых человечков, – повинился Джербер. – Я мог увидеть из окна, что происходит с Дзено, но я только и смотрел, как вы развлекаетесь без меня, и глаза застилала глупая зависть.

– Тебе было одиннадцать лет, – напомнил кузен в его оправдание.

Какая разница, сказал себе Джербер. Только дети думают, что взрослые лучше их; что они, когда вырастут, станут мудрее и человечнее. С годами люди не меняются, всего лишь более умело скрывают свои недостатки.

Какая-то машина пошла на обгон, водитель нажал на клаксон.

– Ты где? В дороге? – спросил Ишио, расслышав гудок.

– Ездил в Сан-Джиминьяно, возвращаюсь домой. Уже почти приехал, – соврал Пьетро.

– Ну, тогда пока, – стал прощаться кузен. – Сто лет не был в Тоскане, – вдруг сказал ни с того ни с сего. – Спасибо, что позвонил.

– Спасибо, что поговорил со мной, – ответил Пьетро Джербер и прервал связь. Он задумался над последней фразой Ишио: в ней прозвучало желание вернуться в родные края. Но не только грусть и сожаление. Нет, что-то удерживало его вдалеке от этих мест.

Но вскоре психолог прервал свои размышления, узнав ржавый указатель у края дороги. Третий на пути в Порто-Эрколе.

Это означало, что он почти приехал. Кемпинг располагался в километре отсюда, по правую сторону от автострады.

15

Прежде чем явиться туда лично, он наскоро поискал в сети.

Мода на кемпинги быстро закатилась после золотой поры восьмидесятых. В следующее десятилетие уже можно было говорить о второстепенном направлении в туризме и об упадке инфраструктуры. По этой причине многие подобные заведения в зоне Арджентарио превратились в пляжные клубы или в бунгало.

Некоторые закрылись совсем.

Джербер не надеялся обнаружить остатки кемпинга, который, по идее, был заброшен уже в 1997 году. Он помнил один такой по дороге в Арджентарио. Сразу о нем подумал, когда Эва в своем рассказе, описывая, как «синьор с волдырями от комаров на руках» стащил в супермаркете консервы из тунца, упомянула название приморского городка.

На гугл-картах было видно, что въездные ворота в кемпинг все еще стоят на месте. На вывеске из слова «кемпинг» вывалилась буква «Е», а буква «Г» висела вверх ногами, точно так, как описывал мальчик в рассказе Эвы.

И теперь, оказавшись перед воротами, глядя через ветровое стекло на перекошенную надпись, освещенную фарами «дефендера», психолог задавался вопросом, разумно ли он поступает. За металлической решеткой плотная дикая поросль мешала разглядеть, что осталось от туристического комплекса.

Кроме того, Джербер даже не был уверен, что приехал в нужное место: воображаемый друг девочки не дал точных указаний, только детали общего характера, которые могут относиться к десяткам подобных мест.

Но что-то подталкивало его, заставляя выйти из внедорожника и проверить лично. В конце концов, он ведь уже приехал. Какой смысл останавливаться сейчас?

Любопытство пересилило.

Он выключил мотор и вооружился электрическим фонариком, который всегда возил с собой в бардачке. Перелез через ограду и стал пробираться сквозь чащу, оставив «дефендер» позади. А вместе с ним, возможно, последний шанс передумать.

Несколько минут он шел по едва различимым остаткам асфальта: все, что осталось от дорожки. Так добрался до площадки. Посветил вокруг фонарем и увидел, что стоит посередине круга, состоящего из старых трейлеров без колес, бамперы опирались на бетонные блоки.

Он решил проверить все, даже не зная, что ищет. Двадцатипятилетней давности доказательства того, что, возможно, и вовсе не происходило?

Внутри все трейлеры были одинаковые. Та же мебель из пластика, то же расположение комнат: спальня слева, тесный туалет и крохотная кухонька в центре. Он останавливался перед каждой скамейкой у складного обеденного стола. Они были такие узкие и неудобные, что спать там мог только совсем маленький ребенок.

Тот, кто привез сюда и поставил в круг эти жестяные коробки, думал, наверное, создать нечто вроде небольшой деревни. Джербер предположил, что из этого получилось прибежище для бродяг и бездельников, алкоголиков и наркоманов, которые селись здесь, чтобы спокойно предаваться своим порокам.

И это было обычно для такого рода заброшенных мест.

Осмотрев последний трейлер, Джербер стал изучать окрестности. Почти сразу наткнулся на то, что осталось от бассейна бобовидной формы: он был весь засыпан землей, только бортик кое-где торчал. Кабинки для переодевания попа́дали одна на другую, словно костяшки огромного домино.

Это напомнило Джерберу место, где мальчик прятался, чтобы его не остригли. Психолог не знал, влияет ли рассказ Эвы на его восприятие, или его собственный ум подгоняет историю под декорации, явившиеся перед ним. Возможно, и то и другое сразу.

Помоги мне! Держи за ноги!

Было бы ошеломительно, невероятно, если бы где-то поблизости нашлись проржавевшие ножницы с окислившимися следами крови похитителя.

Джербер решил, что с него довольно фантазий, и направился к выходу, пробиваясь сквозь сорные травы и освещая себе путь фонарем.

Два свистка, коротких, размеренных.

Он замер на месте, оглядываясь в страхе, направляя луч фонаря то в одну сторону, то в другую. Тот же звук он услышал у себя в кабинете ночью, когда нашел авторучку. Но сейчас свист прозвучал гораздо отчетливее.

Его уже не спутать с простым шумом в ушах.

И на этот раз свист не повторился, но доктору показалось, что звук исходит из купы деревьев справа.

Восковой человечек привлекает мое внимание, сказал он себе.

Эта ни с чем не сообразная мысль должна была бы заставить его развернуться и убраться прочь. Но что-то подвигало откликнуться на зов из темноты.

Любопытство ночных мотыльков, так называл это синьор Б.

Пьетро направился к рощице и заметил маленький холмик посередине поляны. Он располагался ровно на полпути между кругом из трейлеров и бассейном, доктор проходил мимо совсем недавно, но холмика не заметил. Похоже, землю в этом месте насыпали специально. Он решил обойти вокруг холмика.

И утратил почву под ногами. Сам не понимая, как такое возможно, Джербер ощутил, что его засасывает в глубину.

То же ощущение, что и в одиннадцать лет, когда он свалился с балкона виллы в Порто-Эрколе. Та же пустота внутри. Тот же страх. То же бессилие.

Когда подошвы ботинок «Кларкс» коснулись земли, колени у него подогнулись, и он чуть не расшиб лицо о выступающий камень. Инстинктивно вытянул руки вперед. Пальцы погрузились во влажную землю. Сильный толчок отозвался во всем теле, словно электрический разряд.

Из горла вырвался хриплый крик. Острый камень – в нескольких сантиметрах от его лица.

Он был в сознании и все еще живой. Сердце не остановилось: вот и хорошо, ведь на этот раз поблизости нет синьора Б., чтобы заново запустить его.

Были бы кости целы, взмолился про себя Джербер. Он знал по опыту, что боль, настоящая боль, приходит не сразу. Всплыло воспоминание о том лете, когда он лежал с ногой в гипсе: все что угодно, только бы не испытать еще раз такой скуки.

Он мог пошевелиться, это добрый знак.

Дыхание выровнялось, настала пора понять, куда он попал. Джербер огляделся вокруг, посмотрел вверх, с облегчением убедившись, что над головой по-прежнему звездное небо. Только тогда с гримасой боли схватился за безымянный палец левой руки: тот изогнулся неестественным образом, кость наверняка сломана. Решил об этом не думать и сосредоточился на стенах пропасти, поглотившей его: они уходили вверх почти на два метра. Слишком ровные – Джербер догадался, что земля не осела сама собой. Кто-то выкопал яму.

Я копал полдня, так что пей без фокусов!

С другой стороны, земляной холмик у ямы наводил на очевидную мысль. Кто-то вырыл могилу, но никого в ней не закопал.

Они не убили мальчика, сказал себе Джербер.

Придя к такому выводу, он снова поддался искушению поверить в реальность истории Эвы. Попытался урезонить себя, но все-таки сокрушался, что не пожелал дослушать до конца, отложив финал рассказа до следующего сеанса.

Трудно было определить, как давно вырыли яму. Может, стоит посмотреть, какого цвета земля, составляющая холмик: если копали недавно, она наверняка более темная.

Значит, нужно вылезти отсюда, а это не так легко. Есть ли точки опоры, чтобы вскарабкаться наверх, различить невозможно: при падении фонарик выскользнул у него из рук и покатился по земле.

Луч света пересекал яму сверху, по диагонали. Хвала небесам, фонарик еще работал.

Шаря в темноте, Джербер нащупал корни, выступающие из стенки с одной стороны. Здоровой рукой уцепился за тот, что казался крепче. Подергал его: не хотелось бы сверзиться обратно. Стал подниматься, надеясь, что ботинки не подведут; до сих пор ему везло, но не стоит искушать судьбу. Разыгралось воображение – он снова сломает ногу, воплей никто не услышит, и его ждет мучительная смерть. Но, отогнав видение, Джербер подтянулся и высунул голову из ямы.

В луче фонаря стремительно промелькнула какая-то тень.

Пьетро Джербер замер. Может, это кабан или какой-то другой зверь, но ни шороха, ни шелеста не было слышно в траве. Поспешно, бездумно, как всякий напуганный человек, он стал выбираться из ямы. Оперся обеими руками о край, вцепился в землю всеми пальцами, включая сломанный. О боли не думал. Подтянулся на локтях и перекатился на твердую землю. Быстро огляделся вокруг. Не заметил ничего необычного: ни зверя, ни другого живого существа. Неистовое желание поскорей уйти завладело им и определяло все его действия. Прихрамывая, он побежал к воротам. Перелезая через решетку, разбил колено.

Наконец сел в «дефендер» и завел мотор.

Фары снова высветили въезд в кемпинг и вывеску, на которой не хватало буквы «Е», а буква «Г» была перевернута. Джербер вспотел и тяжело дышал. Он взглянул на свое отражение в зеркале заднего вида: корка земли на лице – маска, и на ней прорезями вытаращенные глаза и разинутый рот.

Нужно было дать задний ход и поскорее уехать, но что-то принуждало его оставаться на месте.

Джербер сунул руку в карман изгвазданного плаща и вытащил карту памяти, которая изначально была вставлена в шар со снегом, подаренный Эве. Подержал ее немного на дрожащей ладони. Потом положил обратно в карман и поспешно тронулся в путь.

Настала пора просмотреть эту проклятую запись.

16

Дома было темно и холодно.

Он так вымотался, что, войдя в квартиру, не стал зажигать свет, даже не снял плащ, перепачканный в грязи. В потемках направился в кухню, шаркая подошвами «Кларксов» и оставляя за собой комья земли. Открыл холодильник, вынул бутылку воды, свинтил крышечку и выпил залпом все, до последней капли, чтобы очистить горло от пыли. Затем взял вторую бутылку, сделал еще пару глотков, но на этот раз закрыл дверцу холодильника и унес воду с собой в гостиную.

В ящике лежал рулон упаковочного скотча. Джербер зубами оторвал изрядный кусок и плотно замотал пальцы левой руки, чтобы зафиксировать безымянный, по всей вероятности сломанный.

Потом взял ноутбук с обеденного стола, сунул под мышку и направился к дивану. Рухнул туда. В темноте пристроил ноутбук на коленях, поднял крышку, включил. Вынул из кармана плаща карту памяти и вставил в разъем. В ожидании, пока она загрузится, еще раз глотнул воды из бутылки, глаз не сводя с монитора.

Вскоре пошла видеозапись из комнатки Эвы.

Длилась она всего несколько часов и прервалась, когда шар со снегом разбился вдребезги, но Джербер решил проиграть все с самого начала, с первого сеанса гипноза. Просмотреть его с той точки, где стояла скрытая камера. Он проделывал это и с сеансами, которые проводил у себя в кабинете, поскольку объектив иногда схватывал детали, от доктора ускользнувшие, а звукозапись подчеркивала оттенки слов, какие употреблял пациент, пребывая в трансе. На сей раз он не обнаружил никаких новых подробностей, все было так, как он сам видел и слышал, и рассказ воображаемого мальчика был точно таким, как он запомнил.

Но его больше интересовала следующая часть, та, где его самого уже не было, а Эва оставалась одна в своей комнатке, в окружении назойливых обоев, усеянных маргаритками.

После его визита девочка принялась играть с куклой как ни в чем не бывало. Солнце село, но она не стала включать в комнате свет. Это сделала Майя, когда вошла с подносом, неся ужин, приготовленный синьорой Ваннини. Поставила поднос на письменный стол, подле компьютера с наклеенными единорогами. Потом села рядом с Эвой, составляя ей компанию, пока девочка ела тот самый зубчатый пирог, которым чуть позже Джербер с Майей лакомились под луной.

За все это время девочка ни разу не обратилась к воображаемому другу. Красноречивая деталь. Зато она без конца говорила о Джербере, описывала то немногое, что помнила из первого сеанса гипноза: все было точно так, как впоследствии рассказала Майя.

После ужина обе вышли из кадра, и психолог решил, что Эва удалилась в ванную, почистить зубы и приготовиться ко сну. Когда они вернулись, на девочке была пижама.

Пока все это происходило, он сидел внизу, на кухне, вспомнил Пьетро.

На мониторе Майя и Эва вместе легли на кровать под балдахином, при свете ночника. Девочка положила голову Майе на грудь, та гладила ее золотистые волосы, а в другой руке держала книгу. Эва слушала сказку о принцессах и драконах. Она была возбуждена и уснула не сразу. Наконец глаза у нее закрылись, Майя это заметила и перестала читать. Отложила книгу, опустила голову девочки на подушку, разомкнула объятия и соскользнула с кровати. Перед тем как спуститься к доктору, чтобы поужинать вместе, поправила одеяло и погасила свет. Потом вышла, прикрыв за собой дверь.

Комнату заливал лунный свет, просачивающийся сквозь ставни.

Эва спала все в том же положении, изредка двигая головой на подушке. Видео длилось уже два часа. Джербер решил перемотать запись до того места, когда Эва проснется, подойдет к полке с плюшевыми зверушками и сбросит на пол стеклянный шар, который доктор ей подарил.

Майя упомянула три часа ночи.

Момент приближался, и тревога гипнотизера росла. Эва не стала обвинять воображаемого дружка, твердил он себе. Ведь именно этого все от нее ожидали. Зато, изображая неведение, она рассчитывала, что ее истории покажутся более вероятными.

Тем временем кадры на мониторе быстро сменяли друг друга, и Джербер спрашивал себя, когда же что-то произойдет. За минуту до того, как это случилось, его посетило предчувствие. Не может быть, сказал он себе, отказываясь верить, что Эва по-прежнему спит в своей постели.

Через десять секунд он снова выставил обычный режим просмотра. И стал ждать, производя в уме абсурдный обратный отсчет.

Потом это случилось, ни с того ни с сего. Раздался звук удара, сухой, хлесткий. Эва выпала из кадра, поскольку объектив скрытой камеры устремился вниз, как будто сила, пришедшая ниоткуда, с неистовой яростью швырнула на пол стеклянный шар.

Пьетро Джерберу показалось, будто он сам стремительно падает и разбивается на тысячу осколков, как тот шар со снегом внутри.

17

Если хочешь наверняка застать профессора Бенедетто Эллери, нужно между пятью и шестью утра отправиться в один из многих во Флоренции пунктов скорой помощи и ждать, когда профессор появится.

Ибо каждый божий день известный нейропсихиатр посещал все больницы, продолжая исследования, которые проводил почти всю свою жизнь. Поскольку он просто наблюдал и не хотел, чтобы его присутствие мешало нормальной деятельности пунктов скорой помощи, ученый приурочивал свои визиты к тому времени, когда врачи и медсестры сдают смену, чтобы как можно меньше досаждать им своими экспериментами.

В этот промежуток времени было меньше суеты, к тому же ему хватало нескольких минут.

Пьетро Джерберу повезло, ему даже не пришлось ждать: он застал профессора с первой попытки, в госпитале Санта-Мария-Нуова.

Сославшись на сломанный в кемпинге палец, он прошел через регистратуру, но вместо того, чтобы отправиться к травматологу, свернул с пути и просочился в один из залов сердечно-легочной реанимации, который на тот момент пустовал.

Эллери взгромоздился на стул и, рискуя упасть, поставил ногу на спинку в безуспешной попытке поместить на внешнюю поверхность одного из аппаратов жизнеобеспечения лист бумаги, на котором была нарисована зеленая звезда. Другие рисунки были разложены на пустой каталке под погашенной бестеневой лампой и дожидались своего часа: красный круг, желтая цифра 3, оранжевая буква Q, синий вопросительный знак. Эллери всегда носил их с собой в потрепанной пластиковой папке.

– Давайте я вам помогу, – предложил Джербер, видя его затруднение.

Эллери обернулся к незнакомцу, который поддержал его за ноги, не дав упасть, и благодарно улыбнулся.

– Обычно мне оставляют здесь маленькую стремянку, а сегодня забыли, – объяснил он и продолжил свое дело.

Общим у них обоих был неухоженный вид.

Эллери вовсе не походил на профессора: старик с пожелтевшей, вечно нечесаной бородой, отросшими до плеч волосами, в мятой, заношенной одежде, от которой обычно исходил едкий запах сигар и пота. Коллеги и студенты медицинского факультета насмехались над его неряшливым обликом. Но Джербер знал от синьора Б., что этот человек, над которым все глумились, обладал обширной эрудицией и, если бы захотел, разгромил бы любого педанта, а его познания в нейронауках были необычайно глубоки.

– Передайте мне еще один, – попросил он Джербера, указывая на другие листки.

– Который?

– Любой, без разницы. – Профессор передвинул стул и снова запрыгнул на него с ловкостью пожилого кота.

Убедившись, что старик стоит прочно, психолог выбрал оранжевую букву Q, которую Эллери поместил на металлический шкаф для медикаментов, метрах в двух от пола, опять-таки рисунком кверху.

– Вот и все, – заявил профессор, возвращаясь на твердую почву. Он обтер руки, испачканные в пыли, о коричневый твидовый пиджак, уставился на своего помощника и с подозрением спросил: – Мы знакомы?

– Меня зовут Пьетро Джербер, я детский психолог, – ответил тот и добавил: – Когда-то я прослушал несколько ваших лекций, поэтому и пришел сегодня.

Нейропсихиатр по-прежнему казался удивленным:

– Вы уверены, что вам нужен именно я?

Нечасто к нему обращаются, подумал гипнотизер. Наверное, потому, что специфический предмет его исследований был довольно спорным и скорее отталкивал людей, нежели вызывал любопытство.

– Уверен, профессор, – выпалил Джербер. – Именно с вами я хотел бы поговорить.

Предметом исследований Бенедетто Эллери была смерть.

Когда синьор Б. посоветовал сыну включить в программу обучения лекции Эллери, он не стал скрывать, что нейропсихиатр был до некоторой степени изгоем во флорентийском научном сообществе. Профессор мог рассчитывать на куда более блестящую карьеру, если бы только выбрал другую тему для исследований.

«Я – часовой на страже границы», – любил он говорить студентам, которые часто записывались на его курс смеха ради.

Его научная состоятельность ставилась под вопрос, так как он был безоглядно увлечен практически непроницаемой материей. Невозможно ни ставить опыты, ни собирать свидетельства. Ведь перейти границу, на страже которой стоял Эллери, можно только один раз. Причина проста: тот, кто переступал черту, не возвращался, чтобы рассказать.

– Вам известно, что это одна из самых старых больниц в Европе? – спросил пожилой профессор, направляясь во Дворик лечебных трав. – Ее возвели в тринадцатом веке, и Фолько Портинари, отец Беатриче, воспетой Данте, финансировал строительство. Он был банкиром и, как многие из тех, кто имеет дело с деньгами, в какой-то момент решил, что пора спасать свою душу, творя добро, – хихикнул Эллери.

Джербер, конечно же, знал историю старинного госпиталя Санта-Мария-Нуова, но не хотел прерывать разъяснения Эллери: ведь тому, наверное, редко выпадает случай с кем-нибудь поговорить. Дурная слава следовала за ним: говорили, будто профессор приносит несчастье.

– В пятнадцатом веке здесь практиковали самые многообещающие врачи континента, – заявил он, закуривая тосканскую сигару.

Решив, что они уже достаточно прониклись друг к другу доверием, Пьетро Джербер осмелился вставить словечко:

– Мой отец, который тоже был психологом, побудил меня записаться на ваши лекции. Он так и не объяснил почему, но думаю, причина кроется в том, что однажды, когда я был ребенком, мое сердце остановилось на тридцать секунд после падения с балкона.

Эллери замедлил шаг и смерил его пристальным взглядом, яростно расчесывая себе голову.

– Готов поспорить, что вы никогда не говорили с отцом об этих тридцати секундах…

– Я потерял мать еще в раннем детстве, и смерть была для нас запретной темой. Не то чтобы мы ее боялись – просто слишком больно говорить о смерти, не думая о ней.

– Понимаю, – проговорил Эллери с оттенком сомнения.

– Могу я спросить, чему служат эти рисунки, обращенные к потолку? – Джербер имел в виду странные изображения, которые он помог разместить в реанимационной палате.

– То место – ближайшее к потустороннему миру, – заявил профессор, присаживаясь на бортик возле колонны. Он снял башмак и как ни в чем не бывало начал растирать себе ступню. – Вся прелесть в том, что, когда врач, заново запуская механизм, возвращает из бездны пациентов, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, их сознание не успевает подвергнуться необратимым изменениям. То есть воспоминания о том, что с ними происходило, достаточно свежие.

Психолог с этим не был согласен. В одиннадцать лет те полминуты, когда он был мертв, не оставили никаких воспоминаний. Но он промолчал.

– Через несколько часов память пациентов тускнеет, хотя бы из-за пережитого шока, что вполне объяснимо, – продолжал ученый, снова надевая башмак. – Разумеется, я не могу их расспрашивать, пока длятся реанимационные процедуры. И я избрал такой способ: раскладываю листочки с фигурами, буквами, символами и числами разных цветов.

Но Джербер все еще не понимал.

– В чем цель эксперимента?

– Это невероятно, однако многие из тех, кого вырывают из лап смерти, описывают более или менее одно и то же, – объяснял Эллери. – Туннель, интенсивный свет, ощущение блаженства; вся жизнь проносится перед ними, словно фильм при ускоренном воспроизведении; им мнится, будто их окружают давно умершие родные; их встречает некая благосклонная сущность, и нет больше ни боли, ни страха, – все это мы не можем проверить эмпирически, зато могли бы найти научное объяснение. Светлый туннель, например, может быть реакцией угасающего глазного нерва. Ощущение блаженства связано с выбросом эндорфинов, которые являются природным обезболивающим, присутствующим в нашем мозгу. И так далее…

– Ничего, стало быть, сверхъестественного, – заключил Джербер.

Эллери закурил сигару.

– Но в подобных рассказах часто встречается элемент, единственно доступный для исследования: выход из собственного тела. Многие заявляют, что в те пороговые моменты способны были смотреть с высоты на самих себя. Не только видели, как лежат на каталке среди приборов, но даже могли достаточно подробно описать, как выглядели врачи и медсестры, им ранее незнакомые, и вдобавок все процедуры по реанимации. Конечно, и это вопрос дискуссионный, ведь глаза у пациента открыты, слух продолжает функционировать, так что и мозг, возможно, продолжает накапливать и обрабатывать информацию о том, что происходит вокруг. И потом, из-за недостатка кислорода пациент банально теряет ориентацию, и ему кажется, будто он парит под потолком.

Джербер догадался:

– Те листочки можно разглядеть только с высоты. И если один из таких пациентов сможет потом сказать, что там изображено, значит… – Он прервался, изумленный простотой метода, и затем жадно спросил: – Сколько раз это случалось?

– Ни единожды, – разочаровал его Эллери. – Теперь скажите, что я могу сделать для вас, доктор Джербер?

Хоть и огорченный, психолог посвятил Эллери во все, что происходило с Эвой.

Начал с клинической картины: описал агорафобию, выразил опасение, что вынужденная изоляция могла породить раздвоение личности. Перечислил все симптомы, которые, на его взгляд, могли указывать на детскую шизофрению. Только изложив все это, приступил к рассказу, прозвучавшему во время двух сеансов гипноза, подчеркивая странные совпадения между историей воображаемого друга и исчезновением Дзено Дзанусси, которое имело место двадцать пять лет назад и осталось нераскрытым.

Джербер решил не опускать самые несообразные и необъяснимые детали, касающиеся его самого: письмо со словом «Аримо»; тот факт, что Эва знала, как он потерял, а потом нашел свою авторучку; тень, которую он разглядел из ямы в заброшенном кемпинге, и, главное, видеозапись, подтверждающую, что девочка сказала правду: не она сбросила с полки шар со снегом.

– Стало быть, вы подозреваете, что этот невидимый мальчик может быть тем, который пропал во времена вашего детства, – заключил нейропсихиатр совершенно невозмутимо. – Это можно понять, – добавил он самым обыденным тоном, сделал глубокую затяжку и задумался, окутанный клубами сизого дыма.

Джербер надеялся, что профессор не принял его за сумасшедшего. Вдруг продолжительное молчание означает только, что Эллери ищет предлог, как бы поделикатнее от него отделаться. Но ученый снова заговорил.

– Существует два ответа и, соответственно, два возможных пути, – сказал он. – Первый касается профессионала, то есть вас, доктор Джербер: «Мы верим в то, во что нам нужно верить…» Согласно такой интерпретации, вы, друг мой, пали жертвой самовнушения, связанного с некоторыми совпадениями событий вашей личной жизни с оставшимися без разгадки событиями прошлого. Как терапевт вы слишком вовлечены и просто обязаны прервать все контакты с пациенткой.

Мы верим в то, во что нам нужно верить, повторил про себя психолог. Очень здравое рассуждение.

– Очень здравое рассуждение, – так и сказал он.

– Прекрасно, можете возвращаться домой, – согласился Эллери, окончательно сбивая его с толку. – Счастлив был вам помочь.

Он уже вставал, чтобы удалиться, но Джербер схватил его за локоть.

– Постойте. Вы сказали, что существует два ответа и два пути… Какой же второй?

На губах профессора появилась лукавая улыбка.

– Признать, что существует два пути и два ответа, не означает принять оба… Это как со смертью: она может быть концом всего или началом чего-то иного, но люди в большинстве своем стараются скорее избегать ее, чем узнать, что она собой представляет.

– Я готов принять иную истину, нет проблем, – заверил его Джербер. – Поэтому расскажите все, что знаете.

Эллери уселся снова и заговорил кротким, увещевающим тоном, словно старый отец:

– Второй ответ состоит в том, что вы переживаете единственный и неповторимый опыт, который заслуживает глубокого и пристального изучения.

– Вы так говорите потому, что занимаетесь этим каждый день? Глубоко изучаете то, о чем другие не желают знать?

– Мне неведомо, доктор Джербер, есть ли у нас душа. И я не охотник за привидениями, хотя такое определение мне бы очень понравилось, – развеселился он. – Но я убежден, что есть нечто неизведанное в существовании человека и на людей возложен тяжкий долг это обнаружить. Животные, к примеру, не ощущают такой потребности. Вы никогда не задавались вопросом почему?

– Может быть, это последствие эволюции, – простодушно предположил психолог.

– Или только людям дано нечто большее, – подхватил нейропсихиатр. – Подумайте хорошенько: что бы делал какой-нибудь зверь в потустороннем мире? Попросту продолжал бы делать то же, что и на земле. А для человека это означало бы высший уровень познания, возможность совершенствования или искупления.

– Любой желает следующей жизни, чтобы исправить ошибки предыдущей, – согласился гипнотизер.

Глаза Эллери загорелись так, будто он таил в себе бесценный секрет.

– Я убежден, что каждый из нас уже знает, что случится потом, доктор Джербер. Ведь каждый из нас уже побывал там.

– Что вы хотите сказать? Объясните подробнее, пожалуйста.

– Чтобы найти ответы относительно смерти, нам, возможно, следует вернуться к началу жизни…

Джербер по-прежнему не понимал:

– Что вы имеете в виду?

– У вас есть дети, доктор?

– Сын, – сообщил тот. – Его зовут Марко.

– Мы всегда думаем, что новорожденные или младенцы ничего не знают о мире и должны постигать все с начала, поэтому мы их обучаем и наблюдаем за их развитием… Но вы никогда не замечали, что маленькие дети обладают какими-то умениями, которые утрачивают, подрастая? Например, многие новорожденные умеют отлично плавать, а потом разучиваются.

– Верно, – согласился психолог, хоть и не знал, к чему Эллери клонит.

– У вас никогда не возникало впечатления, что ваш сын знает больше вас, обладает каким-то исконным знанием, которое остается без объяснения, поскольку Марко еще не владеет речью?

Пьетро Джербер припомнил визит к специалисту. Годовалый Марко, у которого обнаружились подозрительные шумы в сердце, лежал, опутанный электродами, и отчаянно ревел. Они с Сильвией, новоиспеченные родители, снедаемые тревогой, ласково уговаривали его, пытались успокоить. Внезапно сын перестал плакать, перевел взгляд на пустое место в палате и расхохотался, как будто кто-то строил ему смешные рожицы.

Точно так же Эва смотрела на пустой стул рядом с большим белым шкафом у себя в комнатке. Но до сих пор психологу не приходило в голову сравнить две эти сцены.

По выражению его лица Бенедетто Эллери понял, что Джербер догадался, о чем идет речь, сопоставив сказанное с каким-то особенным эпизодом из своей жизни.

– Если бы ваш сын тогда умел говорить, он, возможно, объяснил бы вам, что происходит. Он подрос и обрел дар речи, но, наверное, забыл, что́ мог бы вам рассказать… Ведь память любого человеческого существа оформляется примерно к трем годам: все, что происходит раньше, накапливается как опыт или простейшие навыки, не как воспоминания.

– И каким образом все это касается Эвы?

– Вы пытаетесь ее излечить, а это, возможно, ошибка: должно быть, вам следует поступить по-другому.

– А именно?

– Выслушать ее. – Улыбка, излучающая доброту, из тех, что вселяют надежду, показалась на лице старика. – В нашем мире живут люди, владеющие магией. Мы не видим их истинной природы, часто даже не замечаем их или считаем отсталыми. И тогда им поддакиваем из сострадания. А на самом деле должны быть благодарны за то, что они есть среди нас… Чаще всего это дети.

18

После встречи с нейропсихиатром Джербер тотчас же отправился в имение Онельи Кателани, желая как можно скорее применить советы Эллери на практике.

К тому же ему в голову пришла идея по поводу нового подхода к терапии Эвы.

Пока Джербер проходил по коридорам огромного особняка, его внимание привлекло позвякивание дикобразов на браслете синьоры Ваннини: звук, который ни с чем невозможно спутать. Будто колокольчик, привязанный к шее кота.

Одетая строго и со вкусом, в неизменные джинсы, белую блузку и спортивные тапочки, вооружившись хлопчатобумажными перчатками и чистящими средствами, она занималась тем, что полировала серебряные статуэтки в одной из гостиных. Какая нелепица, подумал психолог, защищать от воздействия времени никому не нужные предметы.

– Что вы здесь делаете в такой час и что у вас с рукой? – гневно вскричала она, указывая на ладонь, кое-как стянутую скотчем.

– Ничего страшного, несчастный случай, – поспешил доктор ее успокоить. – И знаю, следовало вас предупредить, – извинился он. – Но я решил приехать пораньше, чтобы не возвращаться во Флоренцию в темноте.

– Ладно уж, – снизошла домоправительница. – Я слышала прогноз погоды: похоже, вечером будет просто конец света.

Пока что стояло великолепное утро конца зимы.

– Не скажете, где Майя? – спросил Джербер.

– Недавно говорила по сотовому со своим парнем, – сообщила Ваннини. – У него странное имя, должно быть финское.

Джербер постарался взять себя в руки.

– Они со вчерашнего вечера ссорятся, – лукаво добавила домоправительница.

Психолог вспомнил, что накануне, выскочив из дома после сеанса с Эвой, он решил не прощаться с Майей, тем более что она, по словам той же Ваннини, вышла прогуляться. Наверное, хотела найти укромное место, чтобы поговорить по телефону.

Наличие парня вызывало еще больше недоумения: почему все-таки студентка остается здесь?

Прежде чем Ваннини успела что-либо добавить, они услышали позади себя шаги девушки по коридору. На ней было белое платье и бордовые лаковые туфли.

– Здравствуйте, доктор, – сказала она с холодком.

Джербер поздоровался тоже.

– Извините, что приехал без предупреждения.

– Никаких проблем, Эва будет счастлива видеть вас. – Сказав это, Майя отвернулась и стала обсуждать с Ваннини, какие блюда лучше приготовить на этот день.

Джербер стоял рядом. Похоже, при домоправительнице Майя снова держит себя с ним официально. Наверное, чтобы избежать сплетен, подумал доктор; вроде бы он ничем ее не обидел. Поведение Сильвии тоже порой нельзя было разгадать: разве поймешь, когда она обижена, а когда просто в плохом настроении. Но почему он сравнивает бывшую жену с этой девушкой? С последней их связывают чисто профессиональные отношения, напомнил он себе.

– Идемте, доктор, я провожу вас к Эве, – пригласила Майя, закончив разговор с Ваннини.

Улыбка скупая, отметил Джербер. Наверное, ссора с финским парнем оставила след – но, спрашивается, почему Майя ни разу не упомянула о нем тем вечером?

Они направились на верхний этаж.

– Вчера я уехал рано, – повинился Джербер, ведь он покинул дом, не попрощавшись. Психолог хотел проверить, будет ли Майя вести себя так же отстраненно, как при Ваннини.

– Есть что-то новое, о чем мне следует узнать? – По ее холодному тону Джербер догадался, что Майя действительно на него зла.

– Нет, ничего, – ответил он.

Она заметила импровизированную повязку на руке, но ничего не сказала, не спросила, как он поранился. Такое равнодушие его немного уязвило.

– Эва наказана за то, что разбила стеклянный шар, – сообщила Майя, пока они поднимались.

Джербер не знал, как сказать ей, что девочка говорила правду, что она тут ни при чем. Но, прежде чем описывать ирреальную сцену, как шар сам собой падает с полки, он должен признаться, откуда взялся видеофайл. Слишком сложно объяснять, почему он не поставил ее в известность о скрытой камере. Майя восприняла бы это как знак недоверия. Он попытался оправдать Эву:

– Дети иногда лгут ради самозащиты.

Они подошли к комнатке и остановились у двери.

Перед тем как войти, девушка резко обернулась, будто не в силах больше сдерживаться:

– Почему ты не отдал мне книгу?

Он на мгновение опешил, но потом увидел воочию томик в пурпурной обложке, который до сих пор лежал на сиденье внедорожника. Джербер не знал, что сказать.

– Книга о Чимабуэ, поэтому полагаю, что она для меня, – подстрекнула его Майя.

Наверное, заглянула в окошко «дефендера».

– Я так и не решил, дарить ли ее тебе, – признался Джербер, надеясь, что чистосердечное признание ему зачтется. – То был знак благодарности за вечер с зубчатым пирогом, но я боялся, что ты меня неправильно поймешь.

Теперь девушка обиделась по-настоящему, это читалось на ее лице.

– Что я могла понять неправильно?

– Ничего, – увильнул он. – Я не хотел, чтобы показалось… – Доктор никак не мог подобрать нужных слов. Неловкая попытка все уладить оборачивалась против него.

– Тогда зачем рассказывать об этом Эве?

Вопрос Майи заставил его похолодеть. Но он решил слушать дальше.

– Зачем говорить ей, что ты купил мне книгу, если в конечном итоге не собирался ее отдавать?

Майя продолжала изливать чувства, а Джербер уже думал совсем о другом. Откуда девочка узнала о старинной книге? Сунуть нос в «дефендер» она не могла, поскольку никогда не выходит из дому. И потом, они все время были вместе.

– Эва так и сказала, что я об этом говорил? Именно такими словами?

– Она только сказала, что ты привез для меня книгу, – отвечала Майя. – Но какая разница?

Разница в том, что не я ей об этом сказал, подумал Джербер, но не раскрыл рта.

– Ты права, я поступил нехорошо, – извинился он, покривив душой.

Девушка вроде бы успокоилась. Зато психолог разволновался.

– Мне нужно связаться с матерью Эвы, помоги, пожалуйста, – попросил он, вспомнив, что единственный способ вступить в контакт с Беатриче Онельи Кателани – послать эсэмэс и дождаться ответного звонка. – Я всегда провожу предварительные беседы с родителями, хочу понять, могут ли они предоставить сведения, полезные для терапии, – объяснил он свою просьбу.

Хочешь узнать ребенка – хорошенько изучи его семью. Такой совет часто звучал из уст синьора Б.

– Понимаю; отец Эвы не хочет ничего знать о дочери, – продолжал Джербер. – Но то, что я до сих пор не смог поговорить с матерью, ненормально. – Он поймал себя на том, что старается не задеть чувства единственного, наверное, человека, не считая его самого и синьоры Ваннини, который действительно переживает за Эву.

– Хорошо, – рассудила Майя. – Я отправлю ей сообщение с твоим номером телефона, – заверила она уже почти сердечно.

Джербер переступил порог комнатки с каким-то беспокойным чувством. Дурное это место, снова повторил он про себя. Веселенькие маргаритки на обоях по-прежнему резали глаз.

Эва рисовала за секретером, рядом – стакан молока и те же самые витамины.

– Спорим, ты меня не ждала, – начал он, пытаясь вымученно улыбнуться. Он приехал раньше еще и затем, чтобы нарушить Эвины планы.

На девочке опять было черное платьице и красные бархатные тапки; она едва обернулась, но ничего не сказала. Перед ней был лист бумаги и жестяная коробка, из которой она время от времени выуживала цветные карандаши.

Джербер подошел ближе.

– Можно? – спросил он и склонился над рисунком.

Эва кивнула.

Доктор сделал еще шаг и оказался совсем рядом. На рисунке он увидел себя и Майю: они держались за руки. Интересно, как девочка додумалась до такого: они с Майей никогда так близко не соприкасались. Буйная фантазия, решил Джербер. Естественно, что она так нас видит: пока что мы – ее семья. Пациенты, чьи родители разведены, делают то же самое: рисуют маму и папу так, будто они по-прежнему вместе. Но больше всего гипнотизера поразило вот что: и он, и Майя вышли невероятно похожими. Тут не только изобразительный талант, но и редкая наблюдательность.

Джербер снял плащ, потом вытащил из кармана футляр с метрономом и колоду карт.

– Готова еще раз хорошенько вздремнуть? – спросил он.

Эва заметила карты у него в руке.

– А это зачем?

– Скоро узнаешь, – отвечал он таинственным, сулящим волшебство шепотом.

19

Через пятнадцать минут шторы на окне были задернуты. Эва, растянувшись на кровати под балдахином, глубоко погрузилась в состояние покоя.

Джербер не стал садиться рядом. Он расхаживал по комнате, стараясь не шуметь и не нарушать своими шагами ритм, заданный метрономом.

– Привет, – сказал он, когда почувствовал, что готов к разговору. – Ты ведь тут, правда?

– Привет, – ответил воображаемый друг, голосом Эвы заявляя о своем присутствии. – Ты вчера ушел, а я не закончил рассказывать свою историю.

– Знаю, – покаялся доктор. – Но мне как-то трудно поверить, что ты на самом деле существуешь. Мне кажется, ты всего лишь выдумка Эвы.

Ответа не последовало.

– Мне нужно доказательство, понимаешь?

– У меня их сколько угодно, – возмутился мальчик.

– Верно, – согласился гипнотизер, вспомнив слово «Аримо», авторучку, а теперь еще и книгу, которую он купил Майе в подарок. – Но ты всегда сам решаешь, какие доказательства предоставить. Не хочешь, чтобы тебя описали или нарисовали. И не называешь своего имени.

– Я больше не знаю, как меня зовут, – злобно огрызнулся Эвин дружок.

Никак не отреагировав на этот выпад, Джербер взял колоду карт, которую принес с собой.

– Это особые карты, – пояснил он.

Психолог Карл Зенер создал такую колоду в тридцатых годах. В ней двадцать пять карт, по пять каждой разновидности.

Гипнотизер перечислил их, доставая одну за другой:

– Круг, Крест, Квадрат, Звезда и Волна.

Зенер использовал их, чтобы тестировать людей, которые утверждали, будто они обладают особыми способностями к телепатии и ясновидению: выбирал карту и спрашивал субъекта, что на ней изображено. Испытуемый имел один шанс из пяти, чтобы угадать. Однако по мере того, как испытание продвигалось, его шансы на успех падали. То был со всех точек зрения научный эксперимент, основанный на статистических выкладках. Плакаты Эллери подкинули Джерберу мысль применить эту методику к Эве. Следовало только упростить ее применительно к десятилетней девочке.

– Ну как, сыграешь со мной? – спросил он и начал тасовать колоду.

Ответа не последовало, но Эва заметалась в постели.

Невзирая на ее молчание, Джербер вытащил карту наугад и показал ее пустому стулу возле большого белого шкафа.

– Что тут нарисовано?

Глаза маленькой пациентки были закрыты, и в любом случае с того места, где она лежала, девочка не смогла бы различить изображение волны. Тем временем напряжение нарастало.

Психолог держал карту на виду, не собираясь сдаваться. В его намерения как раз и входило разозлить воображаемого мальчика. Если тот в сердцах причинит Эве боль, значит так или иначе обнаружит свое присутствие.

– Ай! – Девочка отдернула левую руку, будто от удара.

Психолог отложил карту и подошел. Закатал ей рукав. Красная отметина на белоснежной коже. Он полагал, что увидит акт членовредительства, но реальность намного превзошла все его ожидания.

Немедленная психосоматическая реакция, сказал он себе.

Такая бывает, когда сдерживаемая эмоция проявляется на теле пациента. Чаще всего это боли или затрудненное дыхание. Иногда – псориаз или, как в случае Эвы, рефлекторная эритема.

В психиатрии карты Зенера используются, чтобы разоблачить фиктивные личности шизофреников. Но Джербера по-прежнему одолевали сомнения. Бенедетто Эллери говорил о двух путях исследования случая с девочкой. Разумный путь пройден, без особого успеха. Остается второй.

Выслушать.

– Не знаю, хочу ли я дальше слушать твою историю, – проговорил Джербер сурово.

– Я снова сделаю ей больно, – пригрозил воображаемый мальчик устами Эвы.

– Не то чтобы мне было неинтересно, – поправился Джербер. – Я не знаю, выдержу ли все до конца. Поэтому вчера и сбежал.

Девочка в недоумении наморщила лоб:

– Чего ты боишься?

– Не хочу знать, что сделали с тобой синьор с волдырями от комаров на руках и синьора с татуировками, – признался он, не покривив душой. – Ведь ты умер, правда? Иначе не оказался бы здесь…

Мальчик ответил не сразу. На эту тему разговоров еще не было. На первый взгляд, Эва попросту хотела заставить окружающих поверить в то, что она способна общаться с мальчиком, которого никто другой не может слышать. Джербер сам пришел к выводу, что воображаемый друг мертв, и только потому, что Дзено Дзанусси так и не нашли.

Но Эва никогда не упоминала о призраках.

Именно это и заставляло психолога колебаться. Множественные личности шизофреников всегда живые.

– Можешь уходить, если хочешь, – спокойно разрешил мальчик.

То, что он пошел на попятную, изумило Джербера.

– Почему ты передумал? – спросил он.

– Раз ты не хочешь знать, я не хочу рассказывать. Но ты ошибаешься… – прибавил мальчик чуть позже, однако не закончил фразу.

– В чем ошибаюсь? – спросил гипнотизер.

– Это не из-за них я умер.

20

– Ты была права, я накосячил.

– Ага, только теперь поздно хныкать: надо как-то выпутываться.

Слышу, как они шепчутся. Сижу тихо-тихо в трейлере, на полу, в темноте. Синьор с волдырями и синьора с татуировками стоят снаружи, пьют пиво из банок и курят.

Меня для них как будто и нет. Они даже за мной не присматривают.

– Как?

– Не знаю; но если полицейские вернутся, мало не покажется.

– Представь: с моими приводами мне дадут двадцать лет, не меньше.

– Может, адвоката нанять?

– Ой, скажешь тоже! Он перво-наперво спросит, есть ли у меня деньги. А где я их возьму? Да он и ввязываться не станет: как услышит, что я натворил, так и прогонит пинком под зад.

– Но мы ведь ничего не сделали мальчишке, даже волоска у него на голове не тронули. Он сам пошел с тобой, по своей воле, сам сел к тебе в машину, не так ли? Не могут они нас в чем-то обвинить…

– Мы даже есть ему давали.

Одни консервы из тунца. Ни разу – спагетти с соусом.

– Но факт остается фактом: если мы его отпустим, он все им расскажет, и мы влипнем.

– Хорошо еще, что ты не сделал проклятущий звонок и не попросил с родителей денег.

– Но всегда могут сказать, что мы извращенцы, что забрали ребенка, чтобы с ним позабавиться.

Вчера я хотел позабавиться, поиграть в прятки, но они ни в какую. У них даже мяча нет. Как это – не иметь мяча?

– Нужно что-то придумать, иначе нас возьмут с поличным.

– Погоди, кажется, я придумала… – говорит синьора с татуировками.

– Что ты придумала? – спрашивает синьор с волдырями от комаров на руках.

Но потом она что-то шепчет ему на ухо.

Утром я просыпаюсь на своей привычной скамейке и чувствую: что-то не так. Протираю глаза: эти двое сидят за столом, смотрят на меня и как-то странно улыбаются.

Синьора с татуировками приветствует меня:

– Доброе утро. Как поспал?

Она еще никогда не вела себя так воспитанно.

На завтрак мне обычно предлагают все того же тунца. Вчера в меня уже не лезло, я попросил молока и печенья, и синьора с татуировками дала мне крекеров и стакан воды.

Но сегодня – знакомый запах.

На столе – круассан, а рядом пластиковый стаканчик: похоже на какао с молоком. Синьор с волдырями на руках специально ходил в бар, чтобы мне это принести.

Рот у меня наполняется слюной, в животе бурчит. Я очень голодный, но им не доверяю. Что они задумали? Эти двое ведут себя как мама и папа, когда хотят отвезти меня к врачу. Папа покупает фигурки футболистов, а мама печет лазанью.

– В чем дело? Тебе не нравится? – спрашивает синьор с волдырями. – Тогда я сам съем.

Я хватаю круассан, прежде чем его у меня украдут, и сразу откусываю.

– Молодец, – улыбается синьор с волдырями, выставляя напоказ все свои желтые зубы. Наверное, стоило бы их хоть изредка чистить.

Пока я ем, они со мной разговаривают.

– Сегодня особый день, – говорит синьора с татуировками. – Будет карнавал.

– Летом? – удивляюсь я.

– Да, летом, – подтверждает синьор с волдырями. – Ты ведь любишь карнавал, правда?

Я киваю. Дурацкий вопрос. Конечно люблю. Зимой папа всегда возит нас на карнавал в Виареджо.

– Когда я ходил за твоим завтраком, мне на глаза попалось вот это. – Он показывает разноцветное объявление, которое, скорее всего, откуда-то сорвал. Там изображена большая золотая маска и дождь конфетти.

– И повозки будут? – спрашиваю я, отхлебывая какао с молоком.

– Конечно, из папье-маше, со всего края, целая процессия. Они проедут по набережной, – расписывает синьора с татуировками. – Одна огромная, из Виареджо.

– Да-да, из Виареджо, – поддакивает синьор с волдырями.

Мне нравятся повозки с большущими фигурами, которые двигаются. Кажется, будто у них и глаза двигаются – это даже немного жутко. Нравится, когда играет музыка, а люди танцуют и бросают конфетти. «Мега-фанта-супер-вау!» Черт, как мне хочется пойти.

– И мы туда пойдем? – спрашиваю я. Надеюсь, что они скажут «да».

– Конечно, – говорит синьор с волдырями.

– Сейчас?

– Днем слишком жарко, карнавал будет вечером.

Я немного расстроен: не знаю, как дождаться вечера.

– А в полночь будет фейерверк над морем, – расписывает синьора с татуировками. – И ты угостишься пончиками с сахарной пудрой и рисовыми блинчиками.

– А сливочного мороженого можно? – спрашиваю я.

– Ну разумеется, – говорит синьор с волдырями.

– Всего, чего захочешь, – обещает синьора с татуировками. – Но с одним условием…

Вот, я так и знал, что тут какой-то подвох.

– Сегодня ты должен нас слушаться и вечером делать все, что мы скажем.

– Все, – повторяет человек с волдырями от комаров и протягивает мне руку. Я должен ее пожать, как делают взрослые.

Я раздумываю. Не знаю, чего они от меня хотят, но здесь мне до смерти скучно. Я вытираю ладонью усы от какао и пожимаю его руку, влажную от пота.

– Ладно, обещаю.

…Не кричать, не бить в ладоши,

Обещаю быть хорошим.

Я не буду капризулей,

Драчунишкой и грязнулей,

Или пляшущий чертенок

Заберет меня спросонок,

Затолкает в жерло ада,

Затанцует до упада…

– Я это не надену.

– Ты обещал делать все, что мы скажем.

– Ни-за-что. – Мама говорит, что я упрямый как осел, если вобью что-то себе в голову.

– У нас уговор.

– Плевать.

– Уговор есть уговор. Мы даже руки друг другу пожали.

– Я не надену девчоночье платье. Нет-нет-и-нет! – Они хотят, чтобы я вырядился принцессой. В серебристой юбочке. Не подумаю даже!

– Выбирай: не наденешь платье – никакого карнавала.

– Никакого карнавала, – говорю я.

Эти двое отходят подальше, говорят вполголоса.

– Как тебе такое в голову пришло? Не мог взять костюм для мальчишки?

– Я что, выбирал, по-твоему? Схватил в магазине первый попавшийся и дал деру. А если подумать, то так даже лучше: его точно никто не узнает, у него даже волосы длинные, может за девчонку сойти.

Остальное я не расслышал, но когда они закончили, то вернулись ко мне.

– Мы вот что подумали… – говорит синьора с татуировками. – Дадим тебе надеть масочку, никто и не поймет, мальчик ты или девочка.

– Что это меняет? – не понимаю я.

Синьор с волдырями шумно вздыхает:

– Над тобой хотя бы никто не будет смеяться.

Я раздумываю. Не хочу снимать мою любимую футболку.

– Не хочу снимать мою любимую футболку, – говорю.

– Только на этот вечер, мы ее постираем, и завтра она будет красивая и чистая, – уговаривает синьора с татуировками.

Ладно, так и быть.

– Так и быть.

Маска – это кусок красного картона, в котором синьора с татуировками провертела ножом две дырки. Вышло не особо красиво, но все лучше, чем ничего.

Когда темнеет, мы садимся в синюю раздолбанную машину. На этот раз я сижу позади. Приезжаем на набережную, и – они были правы – там полно народу. Многие в масках, а кто-то в купальниках. Парад начался, проезжают повозки из папье-маше. Громко играет музыка, люди танцуют, пахнет пончиками и рисовыми блинчиками.

Все веселятся, кроме синьора с волдырями от комаров на руках и синьоры с татуировками. Они не смеются и все время оглядываются.

– Пошли отсюда, – орет синьор с волдырями: музыка слишком громкая, и ничего не слышно. Хватает меня за руку и тащит к площадке над морем. Синьора с татуировками идет следом.

Мы останавливаемся у скамейки.

– Видишь там киоск с мороженым? – спрашивает искусанный комарами синьор, указывая на фургончик: над ним навес в зеленую и желтую полоску, а рядом – столики. – Купи себе рожок сливочного. – Он шарит в карманах джинсовых шортов и дает мне тысячу лир.

– А вы не хотите мороженого? – спрашиваю я: папа говорит, что нужно всегда быть вежливым.

– Мы не любим мороженое, – заявляет синьора с татуировками.

По-моему, она ненормальная, эта синьора.

– Мы тебя здесь подождем. – Она подталкивает меня вперед и садится на скамейку.

Я никогда сам не ходил за мороженым. Хотя до киоска всего несколько метров, я себя чувствую взрослым. За тысячу лир мне дадут всего один шарик сливочного, я рассчитывал хотя бы на два. Жара такая, что, пока я жду, когда мне дадут салфетку, рожок размокает и мороженое капает на руку.

Когда я оборачиваюсь к скамейке, там вместо синьора с волдырями и синьоры с татуировками сидят жених и невеста и целуются открытым ртом.

Куда подевались эти двое? Не верится, что они оставили меня одного.

Мама всегда говорит, что, если я потеряюсь в толпе, нужно оставаться на месте и никуда не уходить. По правде говоря, это не я потерялся. Потерялись они. Но я все равно сажусь на краешек скамейки, решив подождать, пока они вернутся и заберут меня.

Люди рядом со мной все время меняются, а этих двоих нет как нет. Никто меня не замечает. Никто ни о чем не спрашивает. Будто я невидимка.

На жаре платье принцессы колется, а картонная маска вся мокрая от пота. Лучше снять по крайней мере ее, не важно, если даже и увидят, что я мальчик в девчачьем платье. Я отхожу, только чтобы попить воды из фонтанчика.

Пока пью, поднимаю голову и вижу синьора, который смотрит прямо на меня.

Он причесан на косой пробор. На нем рубашка в синюю и зеленую клетку, с короткими рукавами. Очки и сандалии. Он одет, как мой папа. Он тоже папа двух дочек, ведет их за руку, купил им серпантин. С ними синьора со светлыми волосами, наверное мама.

Синьор в очках увидел меня, он единственный, кто меня заметил за целый вечер. Но он ничего не говорит, просто смотрит на меня, и все. Кажется, я его не знаю. Может быть, он знает меня. Но потом он уходит прочь вместе со светловолосой синьорой и двумя девчонками.

Время проходит, а я по-прежнему один. Что будет, когда праздник кончится? Куда я пойду ночевать? Мне страшно.

Люди начинают расходиться по домам. Музыка становится тише, с тротуаров перед барами убирают столики. На земле много мусора, мальчишки пинают жестянку. Киоск с мороженым тоже сейчас закроется. Я не знаю, куда мне идти.

Но вот замечаю, что синьор в очках возвращается. Идет прямо ко мне, на этот раз один.

Подходит, берет меня за руку. Озирается, прежде чем идти дальше. Я ни о чем не спрашиваю, просто иду с ним.

Мы проходим по набережной к полупустой парковке. Он достает из кармана маленький пульт, нажимает на кнопку, у машины загораются все четыре поворотника. Он открывает заднюю дверцу, помогает мне залезть. На сиденье до сих пор мотки серпантина, а еще кукла.

Синьор в очках садится за руль, но мотор не включает. Протягивает руку и что-то берет из бардачка. Какой-то листок. Смотрит на него. Мне тоже видно: там мое лицо, не знаю, когда сделали эту фотографию. Я улыбаюсь, двух зубов не хватает, как и сейчас, но волосы подстрижены. Синьор в очках поворачивается ко мне. Снова смотрит в листок, потом снова на меня. Когда убеждается, что это именно я, откладывает листок и включает мотор.

Под моей фотографией – номер телефона.

Мы останавливаемся у телефона-автомата. По черному небу молнии. Синьор в очках выходит, не заглушая мотора, берет с собой листок с моим лицом. Вижу, как он в кабинке нажимает на кнопки, чтобы позвонить.

По-моему, ему никто не ответил: он все время молчит, потом вешает трубку.

Возвращается в машину. Закрывает дверцу, на меня не глядит. Смотрит вперед, положив руки на руль. И не двигается, только дышит. Не знаю, почему он так делает. Так мы сидим довольно долго, мотор по-прежнему работает. Начинается дождь.

Наконец синьор в очках жмет на педаль газа, и мы трогаемся, медленно-медленно. Он включает дворники. Не знаю, куда он меня везет. Может, к себе домой, где синьора со светлыми волосами и красивые дочки. Здорово было бы с ними познакомиться, поиграть. Надеюсь, они не станут надо мной смеяться из-за платья принцессы.

Но синьор в очках по-прежнему со мной не разговаривает. Ничего не говорит мне. Совсем ничего.

21

И снова Джербер сам прервал сеанс с Эвой. Он заметил, что девочка в состоянии транса испытывает нестерпимую боль. Будто кто-то или что-то внутри нее пытается ее подавить, а она сопротивляется.

Вторая личность?

И снова он уехал, не попрощавшись с Майей. Правда, оставил для нее томик о Чимабуэ, положил на самом виду, на кухонный стол. Поскольку писать на старинных книгах – святотатство, он не сделал никакой надписи, даже записку не вложил. Был уверен к тому же, что синьора Ваннини прочла бы первая, и не хотел ставить девушку в неловкое положение.

Опять за рулем «дефендера» он ехал по полям Кьянти под небом, затянутым черными тучами, и пытался осмыслить то, что выяснилось во время едва завершившегося сеанса гипноза.

Воображаемый друг Эвы ввел нового персонажа в свой рассказ. Синьор в очках выглядит безобидно, этаким добродушным отцом семейства. И это Джербера потрясло. Еще и потому, что дети, описывая источник своих страхов, скорее вообразят монстра, нежели обычного человека.

Этот человек вызывал беспокойство именно потому, что казался безобидным. Хотя пока он не совершил никакого насилия, в его действиях уже угадывалось недоброе намерение.

Психолог был убежден, что Эва, как и маленький герой ее рассказа, не в состоянии уловить угрожающую двусмысленность, которая кроется порой в самом обычном поведении. В том, что синьор в очках узнал мальчика во время летнего карнавала и, никому ничего не сказав, отвез домой семью и вернулся, чтобы забрать его, было нечто извращенное, непостижимое для ребенка.

Психологу снова пришлось задаться вопросом – откуда взялся такой подробный отчет о событиях. Ведь, хотя рассказ и не был доподлинным, он казался правдоподобным настолько, что Джербер снова колебался.

Поэтому, подъезжая к Флоренции, он уже знал, куда направится на поиски совпадений. Хотя визит, который он собирался нанести, не будет легким.

На улицу Чиматори можно попасть только пешком. Если заходить со стороны палаццо Ринуччини, по дороге встретится продавец требухи и в ноздри ударит запах бульона для лампредотто[4]. Хотя в данный момент на город обрушился ливень, скрадывающий все ароматы.

Эта улица была известна магазинами с давней историей. Джербер остановился перед одним из них, пытаясь укрыться в подворотне. Спастись от дождя не удавалось: вода струилась по лицу, по плащу «Бёрберри». Сквозь плотную завесу капель едва можно было разглядеть магазин тканей, семейное предприятие, основанное в пятидесятые годы и не менявшееся с течением времени.

Неоновая вывеска: имя владельца и год основания. Витрины с латунными рамами, освещенные маленькими бра. За одной из витрин можно было различить мужчину в темном пиджаке и красном галстуке, он стоял за длинным деревянным прилавком. Уложенные стопками за его спиной отрезы тканей разной выделки и расцветки составляли гармоничную мозаику.

Последняя клиентка ушла около семи. Вывеска погасла, за ней и свет внутри магазина. Прежде чем владелец вышел, чтобы опустить рольставни, Джербер покинул свое убежище и направился ко входу.

Когда он вошел, над дверью зазвонил колокольчик. Мужчина в темном пиджаке и красном галстуке сворачивал остаток шерстяной ткани и хотел было уже заявить, что магазин закрыт, как вдруг осекся.

Пьетро Дзанусси почти мгновенно узнал тезку, товарища по детским играм, с которого капало на пол его магазина и которого он, Пьетро Дзанусси, не видел долгие годы. Лицо его тотчас же окаменело.

– Как поживаешь? – спросил Джербер, сразу давая понять, что он пришел как друг.

– Что тебе здесь нужно? – огрызнулся хозяин.

Если не считать преждевременно поседевших висков и нескольких лишних килограммов, тот все еще был похож на мальчишку, с которым Пьетро делил неизбывные, полные забав дни бесконечного, казалось бы, лета.

– Это нормально, что ты все еще злишься на меня, – поспешил он сказать в знак примирения. – И я был бы в ярости, если бы у меня был младший брат, и с ним приключилось бы то же, что с Дзено.

– В том-то все и дело, – отозвался Дзанусси. – Мы не знаем, что с ним приключилось.

– Я не думал, что все так обернется. По правде говоря, полагал, что рано или поздно дело раскроют.

– Если бы он умер, мы бы со временем свыклись с этим, обрели душевный покой, – согласился Пьетро Дзанусси. – Вместо того мне пришлось наблюдать, как мои родители день за днем изводят себя в надежде хоть что-нибудь разузнать.

– Это было нелегко, – заметил Джербер.

– Еще бы, – сказал Дзанусси ледяным тоном и огляделся вокруг. – Этот магазин кормил семью два поколения – деда и отца. После случившегося в Порто-Эрколе клиенты перестали приходить. Никто не отваживался взглянуть в глаза моим родным, люди не знали, что сказать. Об умерших имеются обиходные фразы, можно выйти из положения, сказав какую-то банальность из множества тех, что приходят на память в подобных случаях, а в конечном итоге обозначают одно: «к счастью, это случилось с тобой, не со мной». Но нет никакого списка фраз о пятилетнем ребенке, который исчез.

– И правда, нет, – согласился психолог.

– Через десять лет вопреки воле отца мама потребовала через суд признания Дзено умершим. Папа решил, что она смирилась, но ей всего лишь нужна была могила, над которой можно молиться.

Имелись в виду символические похороны Дзено на кладбище Порте-Санте, когда вместо тела был погребен небольшой сундучок, полный воспоминаний.

Джербер, по идее, должен был бы до сих пор злиться на Пьетро Дзанусси за интервью, которое тот дал тогда газете «Ла Нацьоне» и в котором назвал имена всех членов ватаги из Порто-Эрколе, указав на них как на виновников случившегося. Но его первоначальная враждебность сменилась болью и грустью, и у психолога не хватило духу его упрекать.

– Когда наша ватага собиралась для игр, Дзено нам завидовал, поскольку был слишком мал и мы его с собой не брали, – вспомнил Пьетро Дзанусси. – Но когда я покинул компанию, а он в нее вошел, вам следовало бы учитывать, что Дзено гораздо младше вас.

– Дебора не давала нам об этом забыть, – заверил Джербер: ему пришло на память, как единственная девочка в их маленьком кружке опекала Дзено.

– И все же вы все были там в тот день, когда он пропал. Играли в дурацких восковых человечков, и вас было семеро. – Глаза Пьетро Дзанусси снова блеснули гневом. – Ты, Ишио, Дебора, Этторе, Карлетто, Джованноне, Данте, – перечислил он, давая понять, что никого не забыл. – Как вы могли ничего не заметить?

– Я не играл в восковых человечков. – Пьетро оправдывался, будто ему до сих пор одиннадцать лет.

Дзанусси презрительно рассмеялся:

– Ну да, ты сидел наверху, перед окном, с ногой в гипсе… Возможно ли, что ты оттуда ничего не видел, ничего не слышал?

Нелепо было обсуждать, кто как себя вел в одиннадцать лет, придавая тогдашним поступкам то же значение и смысл, как если бы они совершались взрослыми. Тем не менее выбор, сделанный в тот проклятый день конца июля, – спрятаться ли от преследования восковых человечков в кустах или в сарайчике для садовых инструментов – имел тяжелые последствия и отразился на будущем.

Так или иначе, Джербер пришел сюда не затем, чтобы копаться в ошибках прошлого.

– Мне нужно кое-что узнать, – сказал он. – После того как Дзено исчез, твои родители отпечатали листовки с его фотографией и номером телефона, да?

– Мы специально установили в доме горячую линию, – подтвердил Дзанусси. – И что с того?

Не обращая внимания на грубость, психолог продолжал:

– Кто отвечал по этому телефону?

– Автоответчик, – пожал плечами Пьетро Дзанусси. – Папа записал текст: пусть любой, у кого есть информация, оставит сообщение.

Джербер представил себе мужчину в очках в кабинке телефона-автомата: его безгласный звонок привел доктора сюда.

– Эти сообщения на автоответчик все еще сохранились?

– Почему ты спрашиваешь?

Вопрос ожидаемый, даже очевидный. Джербер долго размышлял на эту тему, прежде чем переступить порог магазина, но так и не придумал убедительного ответа.

– Я не могу об этом говорить, – бросил он в надежде, что этого довольно. Можно было сослаться на врачебную тайну, но что толку?

Перед лицом такой наглости старый приятель покачал головой:

– Это уже слишком: ты приходишь бередить старые раны, даже не удосужившись изобрести хороший предлог.

– Ты прав, но я не хотел тебе лгать.

– Ты очень любезен, спасибо, – произнес Дзанусси с сарказмом.

– Не хотел подавать ложные надежды, – защищался Джербер. – Если я скажу, что данная информация может помочь одной девочке, этого хватит?

Дзанусси промолчал.

Уверившись, что ему удалось хотя бы поколебать его упрямство, Джербер продолжал:

– Моя маленькая пациентка создала себе воображаемого друга. Чтобы я поверил в его существование, придумала историю о нем на основании того, что вычитала в сети о Дзено… И ей никак не удалось бы связать меня с событиями двадцатипятилетней давности, если бы ты в том интервью не назвал мое имя. – Джербер понимал: это звучит как обвинение. Но упорное сопротивление приятеля не оставило ему выбора.

Пьетро Дзанусси напрягся, но потом изобразил гаденькую улыбочку:

– Я слышал, дела твои плохи, доктор Джербер.

Тот снова не поддался на провокацию и взмолился:

– Пожалуйста, помоги…

– Убирайся, – отчеканил Дзанусси. – Я не хочу ничего с тобой обсуждать.

Джербер боялся, что все так и закончится. Но попытаться стоило.

– Извини, что явился без спросу и вытащил на свет божий эту историю, – сказал он, прощаясь. – Знаю, это ничего не меняет, но я не забыл Дзено.

– В самом деле, это ничего не меняет, – отрезал Дзанусси.

Джербер направился к выходу; мокрые подошвы ботинок «Кларкс» скрипели при каждом шаге. Потом он все-таки остановился у двери. Стоя спиной к прилавку, забормотал:

– …Не кричать, не бить в ладоши, обещаю быть хорошим. Я не буду капризулей, драчунишкой и грязнулей. – Сделал паузу: со своего места у двери он не мог распознать реакцию Пьетро Дзанусси. Поэтому решил продолжать: – Или пляшущий чертенок заберет меня спросонок…

– …затолкает в жерло ада, затанцует до упада, – закончил старший брат Дзено. – Это была наша считалочка.

По какой-то непостижимой причине ее знала и Эва тоже, хотя в ее рассказе под гипнозом стишок продекламировал воображаемый друг. Считалочка, листовка с фотографией и номером телефона – очередные синхроничности с историей малыша Батигола.

– Я храню все с тех времен, – признался Пьетро Дзанусси. – Включая записи с проклятого автоответчика.

22

Хозяин опустил рольставни, и они, войдя в соседний подъезд, вдвоем поднялись в квартирку над магазином.

Едва переступив порог, Джербер огляделся. Одного взгляда хватило, чтобы понять: Пьетро Дзанусси живет один. Нелегко было догадаться, есть ли у него где-то еще жена или дети, жил ли он здесь всегда или обосновался после семейной размолвки. И уж конечно, Джербер не стал бы спрашивать.

Односпальная кровать, аккуратно, без единой складки, застеленная; спартанская кухонька и маленькая ванная без окна. Старое кресло стояло перед телевизором, точно напротив экрана. Компьютер на металлическом столе. Наверху – полка с рядом пронумерованных папок с документами.

Джербер повернул голову и замер.

Перед ним предстала стена, полностью покрытая вырезками из газет, расположенными вокруг карты мыса Арджентарио; к карте были прикреплены флажки, по-видимому обозначающие места, где производились поиски Дзено.

– Хочешь кофе? – спросил приятель.

– Да, спасибо, – проговорил Джербер, глаз не сводя с тщательно выполненной работы.

В углу он заметил пару заляпанных грязью тяжелых ботинок и палку. Только это и нарушало порядок, царивший в доме.

– В расследовании, проводившемся летом девяносто седьмого, было немало изъянов, – крикнул Пьетро Дзанусси из кухоньки. – Начать с того, что полицию вызвали только через три часа после исчезновения Дзено. Не глупо ли, а?

В самом деле, нелепо, подумал Джербер.

– Я хорошо помню: мы, дети, сразу увидели, что Дзено пропал, но взрослые вначале были уверены: он просто не хочет выходить из укрытия, чтобы победить в игре… Через пару часов начали что-то подозревать, но и тогда не сразу набрали этот благословенный номер сто тринадцать. Невероятно.

Джербер до сих пор помнил нереальную сцену того воскресенья: когда их пробудили от послеполуденного сна, взрослые со всей округи бродили повсюду в купальных костюмах и шлепанцах и звали Дзено на разные голоса, без особого пыла. Кто знает, по какой непонятной причине они вели себя так. Были уверены, что все завершится благополучно в самом скором времени. Может быть, потому, что дети уже терялись среди полей или на пляже, но всегда находились. Или потому, что в районе, застроенном виллами, все друг друга знали и ничего плохого никогда не случалось с детьми. Или люди просто были на отдыхе.

– Даже папа с мамой не понимали, что пора поднимать тревогу, – говорил Пьетро Дзанусси, ложечкой насыпая молотый кофе в фильтр кофеварки. – Были какие-то заторможенные. В то время как я недоумевал, почему они так себя ведут, и сам был до смерти перепуган.

В подобных случаях разум либо поддается панике, либо отказывается признавать саму возможность несчастья. Как психолог Джербер часто имел дело с родителями, без всяких причин не желавшими признавать поставленный их детям диагноз.

То, что к помощи сил правопорядка обратились с запозданием, возможно, дорого стоило малышу Батиголу.

– Я помню, что твой отец беспокоился больше всех, – заявил приятель, зажигая газовую плитку и ставя кофеварку на огонь.

Действительно, синьор Б. раньше других понял, что положение серьезное. Он пытался поделиться своими опасениями, но его никто не слушал.

Поставив кофе, Пьетро Дзанусси вернулся в комнату и снял с полки одну из папок.

– Кстати, об автоответчике, – проговорил он. – Вот сообщения за многие годы.

Внутри сшивателя из синего пластика помещался десяток аудиокассет, в идеальном порядке.

– Разумеется, я сохранил только самые значимые звонки, – предупредил Дзанусси. – Идея распечатать листовку с фотографией Дзено и номером телефона пришла в голову папе: он хотел чувствовать себя полезным, может быть, чтобы искупить первоначальное бездействие. В первые недели каждый день поступали сотни сообщений: мы передавали их полиции, но проверить все было невозможно. Много звонков от мифоманов или от тех, кто просто хотел подшутить.

У Джербера в голове не укладывалось, как можно забавляться исчезновением пятилетнего ребенка.

– И имей в виду, что тогда сообщения о том, что где-то видели мальчика в футболке «Фьорентины» с номером девять, сыпались дождем.

Как же иначе, при такой-то популярности Батистуты, подумал Джербер, вспоминая, что именно тогда аргентинский нападающий стал легендой.

– Полиция выезжала на место, и по большей части оказывалось, что очередной ребенок не соответствует описанию Дзено, часто даже и возраст не тот.

– Порой, наверное, с вас требовали деньги, – предположил психолог.

– Охотники за вознаграждением, утверждавшие, будто что-то видели или знают о чем-то и желают продать информацию, – чего только они не выдумывали, чтобы вымогать из нас деньги. Некоторые ради правдоподобия посылали эти проклятые футболки: нам пришло по почте штук пятьдесят. – Пьетро Дзанусси помрачнел. – Иногда папа платил, – признался он. – Яснее ясного, что речь шла о чистом надувательстве, но это было сильнее его: он не мог сидеть сложа руки. И потом, заплатив выкуп, покупаешь маленькую надежду, пусть ложную. Или немного покоя, краткую передышку посреди мучительной тревоги, которая никогда не оставляла его.

Драму этого отца Джербер мог пережить только в воображении. Оба родителя Дзено умерли до срока.

– Полагаю, что многие звонили на автоответчик, а потом вешали трубку, ничего не сказав, – выпалил он, держа в памяти очкастого синьора в телефонной кабинке.

– Странно, что ты об этом заговорил, – изумился Пьетро Дзанусси. Он показал на полочку со стационарным телефоном, бело-голубым, с клавишами, какие часто встречались в квартирах девяностых годов. Телефон был подключен к автоответчику старой модели: в аппарат до сих пор была вставлена маленькая аудиокассета.

Психологу стало любопытно, что именно даст ему прослушать приятель. Но тот медлил.

– На протяжении лет накопилось немало версий того, что случилось с моим братом, – продолжал Пьетро Дзанусси. – Вначале газеты продвигали историю о монстре и убедили всех. Полиция пошла по этому следу, просто чтобы не раздражать общественное мнение, хотя со временем появились другие версии, не столь привлекательные для СМИ, но вполне вероятные. Например, Дзено мог упасть в море: поскользнуться где-нибудь на склоне и разбиться о скалы. Или погибнуть, заблудившись в лесах Арджентарио, где его труп сожрали кабаны.

Взгляд Джербера снова устремился в тот угол, где стояли заляпанные грязью башмаки и палка. Он продолжает искать брата, подумал психолог про себя. Вообразил, как в свободные дни Пьетро Дзанусси бродит по дебрям в одиночку, надеясь найти обрывок ткани, шлепанец или, в самом кошмарном случае, человеческие останки.

Все версии, изложенные приятелем, предполагали смерть. И это было естественно.

– И все-таки после стольких лет самой приемлемой версией мне кажется похищение.

– Почему? – спросил психолог; ему не терпелось узнать причину такой уверенности.

– У меня нет никаких доказательств, подтверждающих мои слова, – сразу предупредил его Дзанусси. – Просто ощущение, которое с годами только усиливается, – заключил он, глядя на магнитофон. – В тот день кто-то забрал Дзено.

Психолог вспомнил синьора с волдырями на руках и его сообщницу, покрытую татуировками. Но вряд ли Пьетро Дзанусси имел в виду этих двух проходимцев. Что он знал или думал, что знает?

– Кто-то что-то сделал с моим братом, что-то очень плохое, – продолжал тот. – Потому что Дзено умер, в этом я тоже уверен.

Джербер подумал о синьоре в очках.

– Я уверен, что виновник все еще на свободе, где-то там, – заявил старый приятель.

Психолог отметил, что, стоило Пьетро Дзанусси заговорить об этом воображаемом человеке, как речь его замедлялась и взгляд тускнел.

– Двадцать пять лет он уживается со своей ужасной тайной. Продолжает жить дальше как ни в чем не бывало. Но я уверен, что время от времени его одолевает любопытство: не изменилось ли что-нибудь, нет ли каких-нибудь новостей… И тогда он подходит ко мне. Наблюдает за мной. Да, он тайком за мной следит.

Пьетро Дзанусси перевел взгляд на Джербера, и тот вдруг понял, что к нему это относится тоже. Ведь и он сегодня наблюдал за старым приятелем через витрину.

– Может, в один прекрасный день он отважится предстать передо мной…

Психолог не знал, что отвечать.

Дзанусси расхохотался:

– Нет, я не тебя имею в виду… Ты был слишком мал, и потом, у тебя есть алиби: нога в гипсе.

На какой-то миг Джербер испугался, что под подозрением именно он. С другой стороны, он не мог поклясться, что бывший товарищ по играм полностью в своем уме. Он с облегчением вздохнул и снова устремил взгляд на кассету, вставленную в автоответчик.

– Если наличие похитителя – всего лишь твое ощущение, что такое я должен услышать?

Приятель заглянул ему в глаза.

– Я называю его молчуном.

Но синьор в очках по-прежнему со мной не разговаривает. Ничего не говорит мне. Совсем ничего.

У Джербера мурашки побежали по коже.

Когда Дзанусси уже собирался нажать на клавишу, чтобы прослушать запись, в кофеварке, поставленной на огонь, забулькало.

Приятель повернулся к кухоньке.

– Погоди-ка, кофе готов, – объявил он и удалился без дальнейших объяснений.

23

На столешнице две грязные чашки. Снаружи, за окном, дождь прошел, но вечернее небо затянуто облаками.

Джербер стоял посреди комнаты. Пьетро Дзанусси прислонился к стене.

– Ты был прав: все эти годы на автоответчик поступало много бессловесных звонков, – говорил этот последний. – Некоторые из любопытства набирали номер, напечатанный на листовке, и, прослушав обращение папы, вешали трубку… Но происходила одна странная вещь: каждое лето, в годовщину исчезновения брата, кто-то звонил и молчал. Иногда несколько секунд, иногда целую минуту: это можно слышать на записи.

Пьетро Дзанусси включил автоответчик. Как он и сказал, на пленке записалась тишина. В действительности – слитые вместе, неразличимые фоновые шумы, дающие, однако, представление об окружающем. Хотя отследить происхождение звонка было невозможно, даже трудно определить, находится звонивший на открытом воздухе или в четырех стенах.

Но, если хорошенько вслушаться, можно уловить дыхание молчуна. Неторопливое, размеренное, без сбоев. Дыхание человека, который держит под контролем себя самого и ситуацию. Доказательство силы, включающее угрозу.

Не ищите меня.

Запись прервалась. Пьетро Дзанусси повернулся к Джерберу.

– Каждый год одно и то же, – пояснил он. – Мы это заметили лишь потому, что со временем люди забыли о Дзено и перестали оставлять сообщения. Но только не этот таинственный абонент: он один помнил о нас и соблюдал традицию. – Последнее слово Дзанусси произнес с горьким сарказмом. – И, хотя с какого-то момента не было уже смысла поддерживать автоответчик в рабочем состоянии, я решил не разрывать договор с телефонной компанией. – Он поднял трубку старого аппарата с клавишами, продемонстрировав, что линия активна. – Но вот уже семь лет он больше не звонит.

– И ты до сих пор ждешь звонка? – изумился Джербер.

– Вдруг к нему однажды вернется желание попытаться снова, кто знает, – пожал плечами приятель. – Так или иначе, то, что ты слышал, – его последний звонок.

– Как ты думаешь, зачем он это делал и почему перестал?

– По-моему, в его намерения входило дать нам понять, что он существует во плоти, а не только в наших худших кошмарах… Думаю, он насыщается чужой болью, она каким-то образом доставляет ему наслаждение.

Как специалист Джербер знал, что Пьетро Дзанусси не ошибается: тот постиг самую суть вопроса. Если похититель существует, речь, возможно, идет о садисте, которому нравится повторять в воображении опыт, пережитый с Дзено. Снова проникнуться ощущением опасности, почувствовать себя непобедимым, испытать прежнее возбуждение. Лучший способ – лишний раз помучить семью, и без того сломленную горем.

– Так и есть, но почему он перестал? – Джербер не мог себе этого объяснить.

– Может быть, ежегодный звонок был своего рода тестом, попыткой установить, не станет ли кто-то снова искать его. Видя, что никто этого не делает, он в какой-то момент почувствовал себя в безопасности, убедился в том, что невидим и останется безнаказанным. И тогда прекратил звонить, раз навсегда. – Помолчав, Дзанусси добавил: – Или этот ублюдок сдох.

– Но ты ведь не думаешь, что он и в самом деле умер? – подстегнул его Джербер: внутреннее чутье подсказывало ему, что это еще не все.

Вместо ответа Пьетро Дзанусси оставил телефон с автоответчиком и включил компьютер, стоящий на столе.

– Я создал сайт в интернете, – объявил он, двигая мышью. – На первый взгляд он посвящен памяти Дзено: кроме подробного описания того, что с ним случилось, там размещены его фотографии, любимые песенки, рассказ о «Фьорентине» девяностых годов, – короче, все, что ему нравилось, включая рецепт маминого томатного супа, от которого братик был без ума.

– Ты сказал – «на первый взгляд», – заметил Джербер, пока приятель листал страницы сайта. – А для чего на самом деле он создан?

Пьетро Дзанусси открыл подраздел в меню, на который мог набрести только тот, кто скрупулезно обшарит весь сайт.

– Вот для чего, – объявил он.

Джербер нагнулся к экрану. Там перечислялись все, кто видел Дзено перед тем, как он пропал, имена и фамилии свидетелей. Эти сведения относились, разумеется, к последнему воскресенью июля девяносто седьмого года. С того момента, как мальчика разбудила мама; потом завтрак в семейном кругу, поход на пляж, потом в магазин, где он купил хлеба к обеду и комикс для себя. Перечисление заканчивалось садом при вилле в Порто-Эрколе и игрой в восковых человечков.

Свидетелем значился Пьетро Джербер.

– Я счел само собой разумеющимся, что ты из окна мог последним видеть Дзено перед тем, как он пропал, – пояснил приятель.

Возможно, так оно и было. Джербер никогда об этом не задумывался. Констатация факта его ошеломила. Последним, повторил он про себя, все еще не веря.

Но приятель не стал развивать эту тему, его интересовало другое.

– Сейчас уже мало кто заходит на этот сайт, – сказал он. – Я это знаю, ведь количество посещений отмечается. Я не могу выяснить, кто эти люди, но для меня достаточно и того, что такие есть… И я убежден, что среди тех, кто регулярно посещает сайт, есть и наш похититель: он периодически проверяет эту страницу – вдруг вынырнут на свет божий какие-то новые показания, вдруг кто-то двадцать пять лет назад заметил что-то подозрительное и вспомнил только сейчас… Может, он это делает из суеверия, а может, осознает, что похищение ребенка среди бела дня не остается незамеченным.

Запоздалые свидетели преступлений – явление не столь уж редкое, подумал Джербер. Только по прошествии времени им удается связать некую странность или аномалию, с которой они столкнулись в прошлом, и дело из полицейской хроники, оставшееся нераскрытым. Их подсознанию требовались годы, чтобы прийти к очевидному, даже самому банальному выводу.

Ведь человек по своей природе большей частью не верит в зло, говаривал синьор Б., вспоминая случай с одной женщиной: она со спутниками ехала в автомобиле на собственное бракосочетание и в машине, которая остановилась перед светофором, заметила мужчину, испачканного в крови. Сама не своя от чувств, переполнявших ее в такой особый день, она не придала этому значения. И вспомнила только в годовщину, на «хрустальную свадьбу», листая альбом с фотографиями. Благодаря ей поймали убийцу, пятнадцать лет избегавшего правосудия.

– Может, получится его выманить, – сказал Джербер. Если, конечно, подумал он, похититель в самом деле существует и постоянно просматривает сайт в интернете, как полагает Пьетро Дзанусси. – Но ты должен довериться мне и не задавать вопросов.

Всего лишь попытка, основанная на том, что рассказала вторая личность десятилетней девочки. Но, как дал понять профессор Эллери, нужно иногда прислушаться к неизведанному.

– Что я должен сделать? – спросил приятель, соглашаясь на все условия.

– Обновить перечень свидетельств и добавить еще одно.

Джербер проверял – действительно, через несколько дней после исчезновения Дзено в 1997 году на набережной Пизанского взморья устроили летний вариант карнавала: повозки собрались со всего региона. В последующие годы праздник не повторялся и остался единственным в своем роде.

Преисполнившись доверия, не задавая лишних вопросов, Пьетро Дзанусси вбил анонимное свидетельство в две строки, поставив вечернее время.

– Если почувствует угрозу, он так или иначе обнаружит себя, – заключил Джербер, взглядом указав на телефон с автоответчиком.

– Как только он объявится, я дам тебе знать, – пообещал Дзанусси.

24

– Пока никаких следов вашей бывшей пациентки.

– Я вам звоню не по поводу Ханны Холл, – тут же прояснил Джербер. – Мне нужно связаться с другими людьми.

– С какой целью? – подозрительно осведомился Калиндри.

– Встреча старых друзей.

– Разве не для этого существуют социальные сети? – буркнул детектив.

– Мне нужны номера мобильных телефонов, – сказал Джербер, будучи уверен, что у частного сыщика есть свои люди в телефонных компаниях и ему несложно получить такого рода информацию.

Тот помолчал, что-то прикидывая в уме, и наконец заявил:

– Это вам обойдется в дополнительную сумму.

На мгновение Джербер испугался, что Калиндри выдаст очередную аббревиатуру.

– Согласен. Отправлю вам эсэмэс со списком имен.

Человек с карманными часами прервал связь, даже не попрощавшись.

– Надеюсь, еще не слишком поздно.

– Вовсе нет, я только что уложила Эву.

– Хотел тебя предупредить, что завтра сеанса не будет.

– Как так?

– Давняя договоренность, – соврал Джербер.

Майя Сало помолчала, должно быть пытаясь понять, уловка это или чистая правда.

– Спасибо за книгу, – сказала она наконец. – Хотя я надеялась, что ты мне лично ее вручишь.

– Я не дока в таких делах. – Тут Джербер говорил искренне. – Хочу тебя кое о чем предупредить… Думаю, синьора Ваннини подслушивает твои разговоры по телефону.

– Буду иметь в виду, спасибо, – только и сказала девушка, ни словом не обмолвившись о своем парне.

Лучше бы обмолвилась, подумал Джербер, тогда бы он раз навсегда выбросил Майю из головы.

– Как Эва? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Весь день была взволнована. Я услышала, как она с кем-то громко спорит, и вошла в ее комнату: девчонка препиралась с этим проклятым пустым креслом.

У нас мало времени, подумал психолог. Ситуация стремительно ухудшается.

– Тебе удалось связаться с ее матерью?

– Как мы договаривались, я отправила сообщение, где указала твой номер телефона, – заверила Майя.

– Она еще не перезвонила.

– Перезвонит обязательно.

– Созвонимся завтра, обменяемся новостями, – пообещал психолог.

– Хорошо, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Разговор продлился меньше, чем рассчитывал Джербер. Но времени хватило, чтобы ощутить возникшую между ними дистанцию.

– Я не могу уехать из Милана посреди недели.

– Всего на один день, пожалуйста.

– А работа? Не могу же я вот так вдруг взять и все бросить, у меня обязательства.

– Я думал, ты большая шишка, – поддразнил его Джербер.

– Большущая, – отозвался Ишио, тоже с иронией. – И потом, что я скажу Глории?

– Скажешь жене, что твой двоюродный брат просит тебя приехать во Флоренцию. Или вот что: скажи, что я при смерти, тогда она тебя точно отпустит.

– Идиот.

– Что есть, то есть, ты мне нужен.

Ишио еще немного подумал.

– Ну, не знаю…

– Если ты не приедешь, ничего не получится.

– А остальные?

– Они приедут, – заверил его Джербер.

– Ты так уверен? – Тон был скептический.

– Мы должны это сделать ради него, – добавил Пьетро: излишне было уточнять, перед кем они все в долгу.

На другом конце линии кузен глубоко вздохнул.

– Да, – проговорил он наконец. – Не знаю, что ты там задумал, но постараюсь приехать.

Лучшего и желать было нельзя.

Совершив несколько звонков, Пьетро Джербер так и остался сидеть на диване у себя дома. В руках – черный блокнот с записями о случае Эвы, и авторучка. Он открыл страницу, где записывал синхроничности между исчезновением Дзено и рассказом воображаемого друга, и добавил еще одну:

Молчун.

Определение Пьетро Дзанусси совпадало с основной характеристикой синьора в очках, который увез мальчика во время летнего карнавала.

И то обстоятельство, что оба молчуна звонили по телефону, указанному в листовке, тоже было весьма красноречивым совпадением.

Один из них в реальности продолжал звонить каждую годовщину исчезновения мальчика.

Семь лет назад прекратил.

Психолог записал эту дату, снова задаваясь вопросом, почему таинственный абонент вдруг перестал звонить. Интересно, будет ли достаточно последнего добавления к списку тех, кто видел малыша Батигола, чтобы разрешить дилемму между реальностью и вымыслом?

Если молчун снова появится, даже если через семь лет просто позвонит на автоответчик, значит эпизод с карнавалом реален и рассказу Эвы можно верить.

«Или этот ублюдок сдох», – сказал Пьетро Дзанусси. Тогда никакого подтверждения не будет.

Джербер осознавал, насколько опасно поддаваться самовнушению. Кроме того, поиск доказательств, позволяющих опровергнуть или подтвердить истинность рассказа Эвы, – не лучший способ ей помочь.

Но он был слишком вовлечен в личном плане. Сложившаяся ситуация порождала сомнения, разрешить которые оказывалось очень трудно. Ведь, как ни тяжело было в этом признаваться, какая-то его часть страстно желала, чтобы все подтвердилось. По крайней мере, найдется ответ на мучительный вопрос, не дававший покоя двадцать пять лет.

Что случилось с Дзено Дзанусси?

Как прекрасно было бы явиться к старшему брату пропавшего малыша и преподнести ему, пусть с опозданием, истину, освобождающую от сомнений. Но Джербер отдавал себе отчет в том, что делает это также и ради синьора Б.: отец гордился бы сыном, если бы тот разрешил загадку, причинившую столько боли.

Синьора Б. больше нет, напомнил он себе. Пусть память об отце невыносима из-за того, что случилось после его смерти, Пьетро не мог не соразмерять свои поступки с тем, что сказал бы или подумал старший Джербер, будь он еще жив.

Но была еще и скрытая причина, по которой психолог надеялся, что Эва говорит правду.

Я счел само собой разумеющимся, что ты из окна мог последним видеть Дзено перед тем, как он пропал.

То, что сказал Пьетро Дзанусси, утяжеляло чувство вины. Парадоксальным образом Джербер утратит это первенство, если десятилетняя девочка в самом деле вступила в контакт с малышом Батиголом.

Эту последнюю, абсурдную мысль он выбросил из головы, кляня себя за то, что вообще до такого додумался. А еще психолог.

В эту минуту мобильник завибрировал, оповещая о том, что пришла эсэмэс. Калиндри справился меньше чем за час.

Джербер открыл сообщение, и перед ним предстал перечень имен и телефонов.

Он посмотрел на часы. Десять вечера – не лучшее время, чтобы объявиться, да еще и рассчитывать на хороший прием. Но у него не было выбора. Ишио пообещал приехать, но нелегко будет уломать других членов ватаги из Порто-Эрколе, чтобы и они согласились на встречу старых друзей.

Во-первых, он не видел никого из них со дня символических похорон Дзено, которые состоялись в десятую годовщину исчезновения мальчика. Тогда каждый из них положил что-то в сундучок.

Во-вторых, чтобы добиться нужного результата, Джерберу придется их обмануть.

25

Он заказал столик на семерых в «Пелликано», на крытой террасе. Договорился, чтобы в этом отсеке ресторана они были единственными клиентами. Очень надеялся, что вид на зимнее море, прекрасный выбор рыбных блюд и хорошее вино как-то сгладят ощущение, будто он всех заманил сюда уловками.

Ради такого случая он привел себя в порядок. Подстриг бороду, как следует перевязал палец.

Первым на встречу явился Этторе. В детстве он любил спускаться по крутым склонам на велосипеде и, по-прежнему отчаянный, несмотря на плохую погоду, приехал на мотоцикле. Уговорить его было нетрудно, но, как и все остальные, он думал, что Пьетро пригласил только его одного.

– Кого мы ждем? – спросил Этторе, кладя перчатки и шлем на стул рядом с собой.

В этот момент вошел Карлетто. Официально – профессор Карло Бонини, доцент факультета самолетостроения в Пизе. Заслуга матери, которая с младых ногтей заставляла его учиться даже в летние каникулы.

Друзья тотчас же узнали друг друга. На уловку Джербера пока что никто не сетовал.

По телефону Джованноне говорил так же весело и так же звонко смеялся. Через двадцать пять лет он стал чуть ли не вдвое толще, но благодаря изрядному росту походил на этакого симпатичного великана. Он занимался подержанными машинами, и приглашение в «Пелликано» сразу пришлось ему по сердцу.

Данте стал адвокатом и работал в основном со страховками. Интересно, знают ли его клиенты, что в детстве у него была мания ломать любую вещь, какая только попадала ему в руки, просто чтобы посмотреть, как она устроена внутри.

Эти двое тоже не были против неожиданной встречи. Все еще думали, что это славная мысль – собрать ватагу после стольких лет.

Никто не догадывался об истинной причине приглашения.

Ишио сдержал слово и приехал на машине из Милана к половине первого. Сразу крепко обнял Пьетро Джербера, и тот насладился моментом: после долгих лет, когда они просто перезванивались или в лучшем случае общались по скайпу, было прекрасно снова обрести кузена, который до отрочества был ему почти как брат.

Дебора последней присоединилась к компании. Но она единственная, по-видимому, заподозрила что-то, поскольку, то ли в шутку, то ли всерьез, произнесла, входя:

– Я надеялась никогда больше не видеть ваших гнусных рож – они навевают только скверные воспоминания.

Она расцеловала каждого, красивая как никогда. Джербер вспомнил, как в четырнадцать лет она позволила дотронуться до своих грудей и это длилось целую минуту. Теперь она владела агентством недвижимости вместе с мужем, и у них было трое детей.

За обедом они припоминали летние приключения в Порто-Эрколе, и каждый рассказал о том, как складывалась его жизнь за прошедшие годы. Кроме Карлетто, все были женаты по меньшей мере однажды. И произвели на свет наследников. Исключая Этторе, который, однако, мог предположить, что наплодил изрядное количество незаконных отпрысков.

За белым вином, смехом и воспоминаниями время летело незаметно. Никто ни разу не упомянул Дзено Дзанусси. Но его призрак витал между ними, поскольку все тщательно избегали историй, относящихся к 1997 году.

Как будто в тот год лета вообще не было.

Пьетро Джербер прикинул, что счет за обед будет заоблачный. И, если предпосылки таковы, этот вклад не окупится.

Заказав кофе, он встал и постучал ложечкой по бокалу, чтобы привлечь внимание. Только Ишио знал, что он сейчас скажет, и обещал оказать поддержку в случае необходимости.

– Спасибо вам, что приехали и наелись за мой счет, – произнес он под дружный взрыв хохота. – Но я вас пригласил не только затем, чтобы обнять после стольких лет и убедиться, насколько мы все постарели. – Снова раздался смех. Джербер сделал паузу. – Основная причина в том, что этим летом исполнится двадцать пять… Двадцать пять лет, – выпалил он.

– Я бы на этом остановилась, – прервала его Дебора напряженным тоном. – Не стала бы портить прекрасный день.

Похоже, и остальным выпад Джербера не пришелся по душе. Но он упорно продолжал:

– Мне тоже нелегко, поверьте. Не знаю, как вы шли по жизни, но я всегда чувствовал, что надо мной нависает какая-то тень.

– В чем именно ты нас упрекаешь? – тут же набросился на него Данте. – Думаешь, ты лучше меня, раз я сумел оставить позади то, что никак от меня не зависело?

– Тут ты ошибаешься, – возразил психолог. – Так или иначе, мы все к этому причастны.

– Если бы я знал, что ты собираешься нам навязать сеанс групповой терапии, ни за что бы не приехал, – покачал головой адвокат.

– Данте прав, – поддержал Этторе.

– Погоди, ты не понимаешь… – пытался объяснить Джербер.

– Что тут понимать? – вскинулась Дебора.

– Вчера я навестил Пьетро Дзанусси, – начал рассказывать Джербер. – Он живет один в квартирке над магазином родителей и продолжает искать брата в лесах Арджентарио. Трагическое событие совершенно разрушило его жизнь.

– То, что он не смирился, – его выбор, – цинично заметил Джованноне. – Никто не заставлял его вечно тосковать по младшему брату.

Чтобы сгладить впечатление, вмешался Карлетто:

– Думаю, Джованноне хотел сказать, что мы все пережили утраты, но при этом не замкнулись в себе и не удалились от мира.

– Ты прав, но Дзено не умер. – Одно только имя, вслух произнесенное, поразило присутствующих. Джербер прочел это на их испуганных лицах.

– Пьетро, ты серьезно полагаешь, что он до сих пор жив? – Карлетто уставился на него с упреком и состраданием одновременно.

– Нет, я не думаю, что он до сих пор жив, – уточнил Джербер. – Знаю, что в это нельзя поверить. Но неужели вы не хотите знать, был ли то несчастный случай, или роковое стечение обстоятельств, или кто-то приложил к этому руку? Неужели вам не станет легче, если выяснится правда?

– То есть обнаружится, что он стал жертвой маньяка? – фыркнула Дебора с досадой. – Спасибо, не надо.

– Что бы с ним ни случилось, Дзено был один, – хмуро продолжил Джербер. – Мы должны были за ним присматривать.

– С чего это? – вскинулся Данте.

– С того, что его родители знали, что мальчик с нами.

– Мы сами были почти что детьми, – возразил Этторе.

– Мы отвечали за его безопасность, – отчеканил Джербер. – И не только потому, что он был самым маленьким. То же можно сказать о любом из присутствующих, – заявил он, поочередно указав на каждого. – Если кто-то из нас в то время нуждался в поддержке остальных, он знал, что может на нее рассчитывать… Или я ошибаюсь?

– Пьетро прав, – вмешался Ишио. – Если бы я или кто-то из вас оказался в опасности, на кого бы он мог положиться?

– На кого угодно, – сказала Дебора. – На того, кто поблизости, – уточнила она, коснувшись самой сердцевины спора.

– Не на родителей – на друзей, – согласился с ней Джованноне.

Все вдруг почувствовали свою вину, Джербер понял это по растерянным взглядам: никто уже не осмеливался возражать.

– И что ты предлагаешь предпринять через двадцать пять лет? – подколол его Данте. – Как думаешь все это исправить?

– Исправить ничего нельзя, – быстро согласился Джербер. – К сожалению, никто из нас не в силах ничего исправить. – Он вздохнул. – Но мы можем сложить вместе наши воспоминания и удостовериться, что при воссоздании случившегося летом девяносто седьмого ничего не было упущено.

– Полиция допрашивала нас одного за другим, – забормотал Карлетто, припоминая. – Это продолжалось день за днем.

Он был самым нестойким, самым уязвимым из группы, подумал Джербер. Но полицейское расследование нанесло им всем травму, которая ощущалась на протяжении лет.

– В полиции нас выжали досуха, – вскипел Этторе. – Им плевать было на то, что мы дети, и на наши чувства, только потому, что расследование не двигалось с места. Так с чего бы сейчас нам все вспомнить яснее, чем тогда? Бессмыслица…

– С нами обращались так, будто это мы его куда-то дели, – заявила Дебора. – Да и люди поглядывали на нас искоса, будто нам есть чего стыдиться, забыли?

– Такое забудешь, – скривился Данте. – Родители со мной почти не разговаривали, считали, что я их опозорил.

– Хотя все вокруг твердили о монстре, нам, по сути, тоже уже никто не верил, – заметил Джованноне.

– А раз обвинить было некого, в монстра превратились все мы, – заключил Джербер.

– Только не ты, – озлился Данте. – Ты был вне подозрений, поскольку сидел с загипсованной ногой у проклятущего окна.

За две недели до этого я умер на тридцать секунд, хотел бы возразить Джербер. То есть заслужил алиби и тем не менее был здесь, чтобы разделить с ними всеми чувство вины. Но приводить такой довод было бы ребячеством, и Пьетро предпочел промолчать.

Тем временем поднялся ропот, не предвещавший ничего хорошего.

– Ладно, ладно, давайте успокоимся. – Ишио встал и раскинул руки чуть ли не экуменическим жестом, призванным примирить конфессии. – Думаю, мы должны по крайней мере выслушать, что у Пьетро на уме…

– Да, что ты предлагаешь? – опять ринулся в атаку Данте. – Давай выкладывай, что ты задумал, как собираешься облегчить нашу совесть?

Джербер набрал воздуха в грудь.

– Все верно: двадцать пять лет назад в полиции выслушали наши показания, но никто не попросил нас сделать самую естественную вещь…

– Какую? – спросила Дебора.

Теперь наступало самое трудное.

– Сыграть в игру, – заключил Джербер.

Все уставились на него, остолбенев.

Но Пьетро держался крепко.

– Я предлагаю вернуться в сад при вилле и повторить игру в восковых человечков.

26

Ему тоже было нелегко возвращаться туда после стольких лет.

Снова открыть старый дом. Погрузиться в воспоминания детства, которые как будто ждали его, притаившись в полумгле комнат с запертыми ставнями, вместе с пылью и запахом гнили. Пройти через кухню, которую Аделе заполняла ароматами своих лакомых блюд. Подняться на верхний этаж. Миновать запертую дверь комнаты синьора Б. и дверь в лиловую комнату, где стоит этажерка с коллекцией флакончиков его матери, источающих призрачные ароматы.

Кроме этажерки, там был балкон, откуда он рухнул в пустоту и умер на тридцать секунд.

Но труднее всего оказалось войти в собственную детскую комнатку, ибо в тот момент прошлое явилось во всей полноте. До этого порога прожитые годы были всего лишь отснятой пленкой, ностальгической чередой воспоминаний. За ним, за этим пределом, все как-то выцвело, даже уменьшилось в размерах. Хотя вся обстановка, все вещи, которые сейчас казались другими, вовсе таковыми не были. Ведь на самом деле ничего не изменилось. Только он сам.

Незнакомец, который сейчас ходил по комнате, наверное, не понравился бы одиннадцатилетнему Пьетро. Призрак ребенка, каким он был, все еще присутствовал здесь и осуждал взрослого за то, что он сделал или не сделал со своей жизнью.

Джербер не стал его слушать и раскрыл ставни, выглянув на маленькую террасу, где он большей частью сидел со сломанной ногой, выздоравливая после падения.

Под ним порывистый ветер с моря хлестал оголенный сад, принося с собой соленую влагу.

– Как я мог поддаться на уговоры? – ныл адвокат Данте, кутаясь в двубортное пальто. Костюм, приличный для суда, мало соответствовал холодному дню конца зимы.

Пьетро Джерберу до сих пор не верилось, что ему удалось притащить их всех сюда.

– Сколько времени это займет? – сетовал Этторе. – У меня назначена деловая встреча.

Никто, однако, так и не понял, какие дела он ведет; возникло подозрение, что не слишком чистые.

– А мне нужно в университет к шести вечера, – вставил профессор Карлетто, поправляя очочки, усеянные каплями влаги.

Джованноне курил сигарету за сигаретой, молча. Но качал головой с недовольным видом.

– Жаловаться бесполезно, – одернула их Дебора с высоты своих каблуков. – Ишио добираться аж до Милана, а он ни слова не говорит. – Потом добавила: – И я не в восторге от того, как повернулось дело, но раз уж мы здесь, пусть это хоть чему-нибудь послужит.

Они продрогли и разозлились, заметил психолог.

– Ладно, смотрите, что мы сейчас сделаем… – начал он. – Припомнив все, что было в то июльское воскресенье, в точности повторим каждое наше действие.

– Черт, столько времени прошло, – возмутился Этторе.

– Мы будем помогать друг другу, – успокоил его Джербер. – Данте стал первым восковым человечком и тотчас же запятнал Джованноне. Дебора пряталась за кучей сухих веток, где-то вот тут, – показал он. – Этторе – за живой изгородью, – припомнил он и махнул рукой в сторону голых кустов.

– Я залез под каменную скамью, – включился Карлетто.

Наконец хоть кто-то проявил интерес к эксперименту, подумал Джербер.

– А я где был? – почесал голову Ишио.

– За сараем с садовыми инструментами, как обычно, – напомнила Дебора.

– Ты уверена?

– Да, – подтвердил Джербер.

– Повтори-ка еще раз, зачем мы это делаем, – буркнул Данте, самый строптивый.

– Затем, что взрослые отмахнулись от нас, когда мы подняли тревогу, и вызвали полицию только через три часа, – в очередной раз повторил Джербер. – Затем, что судьбе дали фору в сто восемьдесят минут и ей удалось сделать с Дзено все, что ей было угодно. И если сегодня мы сможем припомнить хотя бы одну подробность, тогда от нас ускользнувшую, наш Батигол получит шанс вернуться из тьмы, которая его поглотила. Ведь исчезнуть в небытии куда хуже смерти. – Помолчав, он добавил: – Каждый имеет право на какой-то финал.

Его слова, казалось, произвели впечатление, и все принялись за дело, рассыпавшись по лабиринту из кустов бирючины. Непросто было восстановить перипетии игры в восковых человечков, проходившей двадцать пять лет назад. Но, помогая друг другу, они припоминали свои передвижения по саду. В какой-то момент напряжение спало, кое-кто даже заулыбался, повторяя привычные жесты, казалось давно забытые. Например, Джованноне, став восковым человечком, наваливался на живых всем своим весом. Дебора сняла туфли на каблуках, чтобы было легче бегать. Этторе откопал где-то старый свисток, которым оповещал, что пора нападать. Карлетто, как всегда, суетился без толку. Даже Данте немного расслабился, заметил Джербер. Все веселились, как малые дети.

На несколько минут снова стали ватагой из Порто-Эрколе.

Но психолог не мог отвлекаться на ностальгические чувства. Со своего места он пытался выстроить траекторию передвижений Дзено. Тем более что очень скоро настроение у всех испортилось.

Ишио не знал, куда идти, где встать, и без конца жаловался на скверную память. Данте все быстро наскучило, и он начал пререкаться с Деборой. Этторе стал отпускать идиотские шутки и действовать всем на нервы. Карлетто не переставая твердил, что у него дела. Джованноне прервал игру, уселся на камень и закурил.

Видя, что ничего не выходит, Джербер решил положить игре конец.

– Хорошо, – объявил он с балкона. – Этого достаточно.

– Говорил я тебе, что не будет проку, – упрекнул его Данте, как всегда пораженчески настроенный.

– Бедняга Дзено, – проронил Этторе. – Вряд ли он заслужил такую клоунаду, – заключил он с презрением.

Никто ему не возразил.

Пьетро Джербер был разочарован. Но еще хуже стало, когда старые друзья один за другим стали молча расходиться. В их взглядах читалось недовольство, а может, даже обида.

Проходя мимо, Дебора единственная ласково прикоснулась к Пьетро:

– Ты совсем не изменился.

Но было трудно понять, хотела Дебора обидеть его или похвалить.

Все расселись по машинам, Этторе взгромоздился на мотоцикл. Потом разъехались в предвечерних сумерках, каждый своей дорогой.

Пьетро Джербер был уверен, что больше их не увидит.

– Это моя вина, – произнес Ишио за его спи-ной.

Пьетро обернулся: кузен смотрел на носки своих ботинок, точно как в детстве. Мальчиком он имел обыкновение брать на себя ответственность за чужие промахи, даже когда не был ни в чем виноват. Делал это, чтобы понравиться остальным: может, боялся, что недостаточно хорош для них и не заслуживает их дружбы.

– Я не знал, что делать, куда идти.

– Ты, по крайней мере, попытался, – утешил его Джербер. Он даже, наверное, завидовал кузену, которому удалось стереть из памяти все следы того сквернейшего дня. – Зря я притащил тебя сюда, прости.

– Но причина была достойная, – пытался подбодрить его Ишио.

– Меня иногда заносит, – признался Пьетро. И это была правда.

– Не знаю, с чего это я все забыл, – снова стал оправдываться кузен. – К примеру, по телефону ты упомянул Сатурно, моего старого пуделя. Я никак не мог припомнить пса. А ведь был к нему очень привязан…

– Летом девяносто седьмого твои родители отправили тебя к нам, чтобы я помог тебе развеяться: ты очень переживал из-за смерти твоей собаки. Значит, я преуспел, – улыбнулся Пьетро.

– Именно. – Кузен задумался. – Ты, случайно, не помнишь, как умер пес?

– Нет, – сказал Джербер. – Но, может быть, мне лучше этого и не знать, ты не находишь?

Ишио вздохнул и устремил взгляд на густые заросли бирючины.

– Но одно я запомнил крепко, – заявил он. – Мы называли это место «сад оставленных надежд».

– Да, если мяч попадал в кусты, не было никакой возможности его найти, – припомнил Пьетро.

– Бог знает, сколько их тут, навсегда пропавших. – Кузен помрачнел при мысли об этих мячах, с которыми уже не сможет играть ни один ребенок.

При ближайшем рассмотрении сад оставленных надежд – идеальное место для исчезновения Дзено. Поэтому после случившегося его перестали так называть.

Они распрощались. На этот раз обнялись наспех, и Пьетро Джербер не стал дожидаться, пока Ишио поедет вдоль скопления особнячков, все еще по-зимнему необитаемых. Он отвернулся и пошел закрывать дом.

Он хотел справиться побыстрее, не желая, чтобы в этом пустынном месте его застигла темнота. Детский смех застрял в этих комнатах, звенел в тишине, притворяясь сквозняком. Шелестели шаги синьора Б., отпечаток, оставленный его неупокоенной душой. Витал дух матери, которой Пьетро никогда не знал, разлитый по множеству флакончиков с духами. В углу гостиной стоял старый транзисторный приемник, с помощью которого он и его дружки пытались вступить в контакт с Дзено, вслушивались в помехи на средних частотах, пытаясь уловить послание из потустороннего мира.

Джербер отогнал от себя это зловещее воспоминание. Но именно когда он смотрел на радиоприемник, кто-то засвистел.

Восковой человечек вернулся.

Я схожу с ума, сказал себе Пьетро, теряю контроль над собой. Свист слышится из мира мертвых. Джербер огляделся в растерянности, ожидая нового сигнала из другого измерения. В кармане завизжал сотовый. Ничего необычного не было в телефонном звонке, но все-таки он застал Пьетро врасплох.

И был реален.

Джербер вынул смартфон, попытался успокоиться, прежде чем отвечать. На дисплее высветился неизвестный номер.

27

– Я – Беатриче Онельи Кателани, – представилась женщина: похоже, она звонила издалека.

Джербер вспомнил, что мать Эвы в круизе, по пути на Барбадос.

– Добрый вечер, – проговорил он неуверенно: кто знает, ночь там у нее или день.

– Я получила сообщение от Майи, она пишет, что вы хотели со мной поговорить, – заявила женщина безупречно вежливым тоном.

– Меня беспокоит ваша дочь, – тут же выпалил Джербер.

– Я вас не слышу, – пожаловалась собеседница.

В этой зоне Порто-Эрколе связь часто прерывалась. Джербер, однако, не хотел откладывать разговор. Он перешел в другую комнату в надежде, что смартфон будет лучше ловить.

– Я говорю, что ваша дочь мне внушает тревогу: в десять лет у нее уже наблюдается опасный отрыв от окружающего, и положение может ухудшиться.

– Эва всегда была такой, – возразила Беатриче. – Никогда не выказывала особой эмпатии. Не припомню, чтобы она была к кому-то привязана.

– Вы не задумывались о причине?

– Миллионы раз. Но и со мной у нее никогда не возникало настоящей эмоциональной связи.

– С отцом тоже?

Женщина не ответила.

– Не хочу встревать не в свое дело, но мне важно знать, заметила ли Эва угасание любви, которое привело к вашему разводу.

– Мы с отцом Эвы никогда не любили друг друга по-настоящему, – уточнила Беатриче. – Между нами никогда не было ни привязанности, ни взаимопонимания. Поэтому не знаю, каким образом наш разрыв мог расстроить Эву.

Грубо, по-деловому, отметил психолог. Хочешь узнать ребенка – узнай хорошенько его семью. Прав был синьор Б.

– Мне жаль, доктор, но если вы представили себе модель образцовой семьи, нам до такого идеала очень и очень далеко, – добавила женщина.

– То, что вы оба исчезли из жизни Эвы, – ненормально, – высказался Джербер. Он не хотел, чтобы это прозвучало упреком – просто констатировал факт. – И то, что она растет в загородном доме, в полной изоляции, делу не поможет.

Беатриче издала короткий смешок:

– Вы действительно думаете, что оставить ее одну было моим решением?

На самом деле так он и полагал.

– Отец Эвы в один прекрасный день исчез без следа, но я была рядом столько, сколько смогла, – заверила его мать девочки. – Однако моя дочь по своей воле удалила меня.

Ваннини утверждала обратное. Но Джербер не стал озвучивать мнение домоправительницы.

– Как такое возможно, чтобы Эва исключила вас из своей жизни? – спросил он; доводы матери ему казались невероятными.

– Вы считаете, что проблема Эвы только в агорафобии? – спросила та вместо ответа. – Годовалая, она просыпалась каждую ночь, кричала, плакала, и ее было никак не утешить.

– Pavor nocturnes, или ночной страх, подобная разновидность сомнамбулизма часто встречается у детей такого возраста, – возразил Джербер, не вдаваясь в подробности по поводу данного типа парасомнии.

– Вот и врачи нас тоже уверяли, но они говорили также, что приступы длятся самое большее тридцать минут: те, при которых присутствовала я, не заканчивались до самой зари, когда Эва, обессиленная, засыпала в моих объятиях… Что-то пугало ее во сне.

По тону Беатриче Джербер догадался, что это только начало.

– Эва не говорила до пяти лет, но в четыре года уже умела писать. Представляете? Исписывала лист за листом именами и фамилиями. Незнакомые женщины и мужчины, которых она нигде не могла встретить. Даже нет уверенности, что они существуют. Но откуда она брала все эти списки?

Психолог тоже не мог себе этого объяснить, ему и верилось с трудом. Но не мог отрицать, что тревога его возрастает.

– Возможно, вы заметили, как искусно Эва рисует портреты.

– Заметил, – признал Джербер, вспомнив рисунок, на котором они с Майей держались за руки.

– Однажды Эва нарисовала портрет и показала нам с отцом. Вот почему мой бывший муж больше не хотел и слышать о дочери.

– Не понимаю, – сказал Джербер.

– Это был портрет сестренки, которую муж потерял, когда был маленьким. Только вот Эва ее никогда не видела, даже на фотографии.

Психолог не был расположен верить в такую чудовищную небылицу.

Беатриче Онельи Кателани по его молчанию догадалась об этом.

– Если вернуться к вашему вопросу – как возможно такое, чтобы моя дочь по собственной воле удалила меня, я могу вам сказать с чистой совестью, что Эва прекрасно обходится без меня и без своего отца. Да и в вас не нуждается, доктор Джербер. Поскольку с самого своего появления на свет она окружена совсем другими персонами.

Слово «персоны» чуть не рассмешило доктора, но он сдержался.

– Стало быть, я должен сделать вывод, что и эта история с воображаемым другом…

– Да, – перебила его женщина. – Поэтому, доктор, я не вернусь в Сан-Джиминьяно, пока все не закончится.

Он говорит, что покажется, когда настанет нужный момент.

– Это смешно, – вырвалось у Джербера. Тем временем тени завладели домом в Порто-Эрколе, и ветер с моря сотрясал ставни. Вилла его детства была наихудшим местом, чтобы выслушивать подобные речи. Но он не позволит себя переубедить. – Простите, но я не готов вам верить, – резко отозвался он.

– Тогда спросите у Майи…

При чем тут финская девушка?

– С какой стати студентка, изучающая искусство, заставит меня изменить мнение?

– Боюсь, наша юная гостья из Финляндии не сказала вам всей правды о том, почему я наняла ее для ухода за Эвой.

Пьетро Джербер занервничал:

– И почему же?

– Майя Сало изучает парапсихологию.

28

Яростная гроза с ливнем обрушилась на Флоренцию, затопив половину города, и всю ночь не давала Джерберу сомкнуть глаз. Над зоной Кьянти все еще нависали низкие тучи.

– Почему ты сразу не сказала?

– Я не хотела тебя обманывать, но пришлось.

– «Эта девочка внушает мне страх», – ты сама говорила. Именно такими словами – после того, как ночью шар со снегом упал с полки.

– Я помню…

– А на самом деле ты притворялась.

Приехав в имение, он отвел Майю в сторону. Теперь они стояли у подножия лестницы на верхний этаж. Чтобы никто не подслушал, говорили, понизив голос. Но некоторые слова звучали четче и эхом отдавались в огромном доме, смешиваясь с шумом дождя.

– Уму непостижимо, как я мог купиться. – Он подозревал, что девушка что-то скрывает, но отказался прислушаться к голосу здравого смысла.

– Сам подумай: как бы ты отреагировал, если бы я сразу сказала, чем занимаюсь?

Он много раз задавался вопросом, почему Майя соглашается жить рядом с Эвой в таком уединенном месте. Теперь он знал – то был ее собственный выбор.

Девочка была для нее объектом изучения.

По-вашему, за этим может стоять что-то, кроме шизофрении?

– Сейчас ты объяснишь мне, как оказалась здесь, – велел он, больше не желая, чтобы его кормили сказками насчет объявления на сайте университета, в котором предлагалась работа за границей.

Майя, похоже, запаслась терпением.

– Беатриче связалась с кафедрой парапсихологии по электронной почте и оставила запрос: не согласится ли какой-нибудь студент приехать в Тоскану, чтобы глубже изучить некоторые странные явления, в которые с младенческих лет вовлечена ее дочь. Кафедра обратилась ко мне, поскольку итальянский – мой второй язык. Я переговорила с Беатриче и приняла ее предложение, вот и все.

– Значит, воображаемый друг Эвы появился до твоего приезда, – проворчал Джербер, вспомнив, что она излагала другую версию событий.

– Он уже был в наличии, – подтвердила Майя. – Но какая разница?

И правда, нет никакой разницы, подумал Джербер. Но страдал он не столько от обмана, сколько от уязвленного самолюбия. Психолог боялся, что его использовали, и даже флирт, которому они оба предались, был для нее лишь тактикой, направленной на то, чтобы получить желаемое. Принимать все так близко к сердцу – ребячество, он отдавал себе в этом отчет, но ничего не мог с собой поделать.

– Так или иначе, ты не сказала мне всей правды.

– Теперь ты ее знаешь. Как будем действовать? – приступила девушка без обиняков.

К некоторым не совсем традиционным подходам Джербер всегда относился скорее скептически. Он знал, что парапсихология выросла из философии. Именно философ предложил этот термин в конце XIX века. Джербер принадлежал к тем, кто считал, что этому предмету надлежит оставаться там, где он зародился. Но через сорок лет он покинул теоретическое русло и превратился в поле исследований для целого ряда ученых, которые бросились применять научные методы к таким явлениям, как телепатия, телекинез, ясновидение, экстрасенсорный опыт или общение с призраками, одическая сила и другие энергии, на которых зиждется месмеризм, не говоря уже о психических аспектах спиритизма.

С тридцатых и до конца семидесятых годов, в период, который получил название Рейнской эры, в честь американского ученого, осуществившего первые эмпирические исследования телепатии, во многих престижных университетах по всему миру работали кафедры и лаборатории, где ставили рискованные опыты, предполагавшие существование темной стороны как в человеческом разуме, так и в реальности, его окружающей.

– Гипноз тоже входил в число методов парапсихологических исследований, – напомнила Майя Сало.

Пьетро Джербер вынужден был признать, что даже его любимый Карл Густав Юнг исследовал возможности транса, привлекая к своим опытам пятнадцатилетнюю кузину-медиума. Да он и сам принес в этот дом колоду карт Зенера.

– Долгое время гипнотизеров чуть ли не обвиняли в шарлатанстве, – продолжала девушка. – Вы избавились от этого клейма только потому, что в какой-то момент решили пойти своим путем, отрицая всякую связь с парапсихологией.

– Я не собираюсь обсуждать с тобой эти темы, – решительно объявил Джербер. – Я хочу знать, шпионила ли ты за мной, когда я проводил сеансы с Эвой.

– Оставим это для синьоры Ваннини, – вспылила Майя. – Я знаю только то, что ты мне рассказывал. Я никогда ни о чем тебя не спрашивала, ты сам решал, чем со мной поделиться, и я этим довольствовалась.

– Верится с трудом, – рассмеялся он.

– Думаешь, я не заметила карту памяти среди осколков хрустального шара?

Снаружи прогремел гром. Джербер не знал, что ответить.

– Вот почему на следующий день я соврала, сказав, что Эва внушает мне страх… Разве я стала спрашивать, зачем ты поставил видеокамеру или что было на той записи?

– Нет, не стала, – вынужден был признать он, но тут же спросил: – Ты ведь не просматривала ее?

– По-твоему, я взяла карту, просмотрела запись, а потом положила на место? – обиделась Майя.

Он вспомнил, что в тот его приезд Майя была вне себя, поскольку Эва упорно отрицала, что ночью разбила стеклянный шар. Реакция девушки, на его взгляд, была спонтанной.

– Девочка сказала правду, – объявил он и рассказал, что увидел на записи. – Дверь была закрыта, Эва спала, а стеклянный шар сам рухнул с полки.

Майя пристально поглядела на него:

– Я тоже так думаю.

– Но ты все равно ее наказала.

– Субъект должен по-прежнему считать, что мы ему не верим, только так мы сможем оценивать его реакции.

Девочка вдруг превратилась в «субъект», и Майя заговорила отвлеченно, как исследователь.

– То, как разбился стеклянный шар, – загадка, которую мне не разрешить, – признался Джербер.

Если все синхроничности могли происходить из рассказа Эвы в сочетании с тем, что сам терапевт был предрасположен к внушению, то этот эпизод никакому объяснению не поддавался.

После такого признания Майя взглянула Джерберу в лицо, стараясь понять его намерения:

– Ты это сказал потому, что снова мне доверяешь?

Он не стал отрицать, но и соглашаться не спешил.

– Похоже, настал момент рассказать тебе историю Дзено.

Он попытался обобщить события последних дней, вернувшись на двадцать пять лет назад и стараясь ничего не упустить.

– Ты пережил опыт предсмертия, – заметила девушка, услышав о том, как он упал с балкона в Порто-Эрколе и его сердце остановилось почти на полминуты.

– Я бы не стал так это определять, – возразил Джербер. – Ведь из этих тридцати секунд я помню только тьму, – уточнил он.

Но для Майи это была важная деталь.

– Как думаешь, если бы это не случилось за пару недель до исчезновения твоего маленького друга, ты бы по-другому описывал пережитый опыт?

– Конечно, ведь я не сломал бы ногу и тоже принял участие в игре, во время которой Дзено исчез без следа.

– Я не это имела в виду, – уточнила Майя. – Я хочу сказать, что без опыта соприкосновения со смертью ты бы не был сегодня столь чувствителен к сигналам из потустороннего мира.

– Я не видел никакого потустороннего мира, – возразил психолог.

– Тот факт, что ты пересек границу, пусть на самое короткое время, уже выделяет тебя из всех человеческих существ.

– Мозговая деятельность не прекратилась окончательно, так что это нельзя определенно назвать смертью, – заметил он и стал размышлять вслух: – Но в самом деле, не будь того эпизода, я не допустил бы ни малейшей возможности прислушаться к истории Эвы. – Я сразу отмел бы все сомнения, подумал Джербер. И занимался бы этим случаем более трезво и отстраненно.

Тьма отвергла меня, но потом забрала Дзено. Джербер вспомнил, как долго он пребывал в убеждении, что все именно так. Quid pro quo.

– Рассказывай дальше, – поторопила его Майя.

Изложение событий закончилось, равно как и дождь за окном, полчаса спустя, эпизодом, услышанным во время последнего сеанса, когда синьор в очках забрал воображаемого друга Эвы с летнего карнавала и отвез неизвестно куда.

– Он был одет принцессой…

– Да, – подтвердил Джербер. – Двое проходимцев нарядили его в карнавальный костюм и оставили в толпе.

– А теперь он не помнит своего имени и злится, если кто-то продолжает спрашивать, – задумчиво проговорила девушка.

– Удобно, правда? Эта часть истории наиболее уязвима.

– Я не об этом… Я думаю, что ребенок-призрак, теряющий память, – самая грустная история из всех, какие я когда-либо слышала.

Джербер застыл.

– Стало быть, ты ей веришь… Ты, как и ее мать, думаешь, что Эва – особенная.

– Я не должна ей верить. Я должна ее изучать, – возразила Майя, вновь прикрываясь своим научным подходом к предмету.

– Но ты наверняка уже составила какое-то представление.

– Эва может быть мостом.

– Мостом?

– Она может связывать нас с чем-то неизведанным.

– И где доказательства?

– Ты говорил, что видел покраснение на коже, когда воображаемый друг причинил ей боль…

– Разум имеет власть над телом, – возразил психолог. – Я уже видел, как такое происходит с другими маленькими пациентами.

– Таким же образом? – скептически осведомилась Майя.

– Не совсем, – признался он. – Такое я наблюдал впервые.

Девушка взяла его за руки.

– Я верю, что нас окружают запертые двери. Вот только наш мозг отвергает знаки и предостережения. Ведь мы обитаем в мире материи и энергии и не знаем, как иначе его рассматривать… Но если мы откроем дверь и позволим нашему разуму видеть, эта дверь уже не закроется никогда.

Майя едва закончила фразу. Что-то заставило ее обернуться.

– В чем дело? – спросил Джербер: он ничего не заметил.

Сделав ему знак прислушаться, она показала на темный коридор за их спинами, который терялся в череде зал и гостиных с запертыми окнами.

Хрустальный звон снова вклинился в пустоту, которую оставила после себя отгремевшая гроза.

Там, в темноте, прячется Эва, испугался Джербер. Если девочка слышала каждое их слово, это нанесет ей непоправимый вред. Он обругал себя за неосторожность.

– Эва у себя в комнате, – прошептала девушка, угадав его мысли. Потом двинулась по направлению к звуку.

Джербер пошел следом.

Переступив порог первой же комнаты, они столкнулись с синьорой Ваннини. Домоправительница стояла неподвижно, сжимая в руках корзину с выстиранным бельем. Из-за перезвона дикобразов на браслете застигнутая врасплох, она закусила губу.

Майя едва не взорвалась. Джербер опередил ее.

– Вы все слышали, верно? – вопросил он обвиняющим тоном.

Та кивнула.

Психолог обычно не выносил людей, всюду сующих свой нос, и обошелся бы с женщиной еще жестче, но смятение Ваннини было настолько очевидным, что это остановило его.

– Если вы любите девочку, никому не рассказывайте о том, что сейчас услышали, – велел он, показывая на верхний этаж. – Даже вашему мужу.

Но по выражению лица домоправительницы, по восковой бледности, покрывшей его, Джербер понял, что речь не о том.

– Вы еще не видели Эву сегодня утром, правда? – спросила женщина, чуть ли не заикаясь.

– Мы вместе позавтракали, потом я отправила ее переодеться и собиралась подняться сейчас, чтобы позаниматься с ней математикой, – ответила Майя, уже начав волноваться. – А в чем дело?

Речь шла о том, что прозвучало в их разговоре с девушкой, предположил Джербер. Очевидно, перед тем как подслушивать, Ваннини случайно увидела нечто такое, что в свете ими сказанного теперь ее ужасало.

29

Эва сидела, скрестив ноги, на персидском ковре и расчесывала волосы кукле. Невозмутимая, как всегда.

Взглянув на нее, Майя застыла: с губ ее готов был сорваться вопрос. Поэтому Джербер поспешил опередить ее.

Ибо в данный момент было не важно, откуда Эва взяла платье принцессы, в которое была одета.

Наоборот, они не должны были придавать этому значения. И девочка должна была почувствовать их безразличие, иначе они позволили бы ей приобрести над собой новую власть.

Когда дети пытаются привлечь внимание взрослых, те всегда остаются в проигрыше, учил синьор Б.

Тем не менее при взгляде на это платье перехватывало дыхание. Пожелтевшая кисейная юбочка, обрывки атласа, пуговички на корсаже, тронутые ржавчиной. Казалось, это платьице явилось из могилы.

– Добрый день, – поздоровался психолог как ни в чем не бывало. – Вчера мы с тобой не виделись, попробуем сегодня наверстать.

Девочка не шелохнулась, как будто его и не было в комнате.

Джербер повернулся к Майе, делая вид, будто хочет проводить ее до двери.

– Ты видел? – спросила та вполголоса, потрясенная.

Психолог успокоил ее:

– Платье не могло таинственным образом возникнуть из истории Эвы. Девчонка нарочно его туда вставила.

– Но я никогда не видела его в доме, – возразила Майя.

– Это означает одно: Эва отлично умеет прятать вещи, – воззвал Джербер к здравому смыслу студентки. – А теперь ступай, я сам разберусь.

Закусив губу, Майя бросила на девочку прощальный взгляд и вышла из комнаты.

Пьетро Джербер снял плащ и вернулся к маленькой пациентке.

– Что ты делаешь? – спросил он будто невзначай: никогда нельзя допытываться, во что дети играют. Синьор Б. говорил, что для детей игра и реальность – одно и то же и никогда не следует их разграничивать.

– Мы готовимся к большому балу, – объяснила Эва, продолжая причесывать куклу. – Нам надо быть красивыми.

– Прекрасный повод, – заметил он.

– Да, – тут же отозвалась девочка.

– Жаль, у меня неподходящий костюм, – посетовал Джербер, указывая на свой джемпер.

– Все равно можешь прийти, если хочешь.

– Спасибо, но я не получал приглашения.

– Я принцесса, кого хочу, того и приглашаю.

Принцесса-призрак, подумал он. Но если Эва стремилась вызвать какую-то его реакцию на то, как она одета, ему следовало по-прежнему не обращать внимания на платье.

– Ты не принцесса, – заявил он.

Девочка растерялась.

Но Джербер продолжал:

– Ты королева.

Эва расстроилась, взгляд затуманился.

А он-то думал, что делает комплимент.

– Что-то не так? – спросил он робко и покаянно.

– Он говорил, что я – его королева.

Психолог не понял, кого она имеет в виду.

– Кто тебе это говорил?

– Мой папа, – призналась Эва. – Но он больше не приходит меня навещать.

До этой минуты Эва ни разу не упоминала об отце.

– Ты скучаешь?

Девочка кивнула и убежденно проговорила:

– Он на небесах.

Этого Джербер не ожидал. Сама Эва никак не могла сделать такой вывод. Кто-то ей это внушил. Мать, чтобы скрыть тот факт, что отец решил исчезнуть из жизни дочери? Но почему не придумать что-то менее категоричное? Под такой ложью кроется обида, это очевидно. Но Эва наконец-то раскрылась перед ним. И Джербер не хотел упустить случай, боясь, что другого не представится.

– Кроме того, что он звал тебя королевой, что еще ты помнишь о папе? – спросил он.

– От него хорошо пахло, – вспомнила девочка. – И он мне много всего рассказывал. Мне нравилось его слушать.

– Что он тебе рассказывал?

– Истории о королях, рыцарях и замках. Старые истории.

– И что еще ты о нем знаешь?

– Он любил сладости, особенно карамельки: просто не мог устоять… Он меня научил считать до десяти, а еще читать некоторые слова… А еще я сидела у него на коленях, и мы вместе слушали оперу по радио, и он подпевал…

Откровения Эвы опровергали версию Беатриче, согласно которой муж оставил семью, когда девочка еще не умела разговаривать.

А ее было не остановить. Казалось, будто в ее памяти открылась брешь и воспоминания хлынули, как чистая вода из родника.

– И вы никогда не выходили из дому, чтобы вместе сделать что-то особенное? – спросил Джербер наудачу, уверенный, что ответ может таить в себе неожиданность.

Девочка застыла. Потом, будто кто-то велел ей умолкнуть, повернулась к креслу с подлокотниками, стоящему возле белого шкафа.

– Он хочет с тобой говорить, – сказала она. И голос ее, и настроение внезапно изменились.

– А я, наоборот, хочу поболтать с тобой, – заявил Джербер, давая понять, что ему не нравится вторжение воображаемого друга.

– Он говорит, что ты должен меня усыпить, как в те разы, – настаивала Эва.

– С чего это? – не сдавался психолог. – А если сегодня мы с тобой не захотим?

Но девочка не слушала возражений:

– Он говорит, что осталось мало времени.

– Мне не интересно то, что он собирается сказать, ты для меня важнее.

Но Эва по-прежнему не сводила глаз с кресла.

– Он говорит, что скоро все кончится.

Это прозвучало и как угроза, и как тревожное предсказание.

Что бы там ни должно было кончиться, неясное предупреждение сработало.

– Хорошо, – уступил Джербер. – Послушаем, что на этот раз расскажет нам твой дружок.

30

Я заснул на заднем сиденье.

Когда снова открываю глаза, пытаюсь понять, где нахожусь. Я проснулся, потому что машина синьора в очках подпрыгивает на ходу. Приподнимаюсь, смотрю в окошко: все еще темно, вокруг деревья и поля. На дороге полно ям. За нами город, но он далеко.

Перед нами большой дом без огней.

Перед большим домом – фонтан из серого камня. Рядом с большим домом – церковь. Если синьор в очках здесь живет, сейчас его жена и две его девочки наверняка спят.

Мы останавливаемся перед входной дверью. Но она забита досками. Окна тоже заколочены.

Мы выходим из машины, и синьор в очках включает фонарик. Я смотрю, как он идет к двери, но, вместо того чтобы открыть ее ключом, бьет ногой по доскам, еще и еще раз, пока они не ломаются.

Дверь распахивается, и внутри темнота.

Синьор в очках возвращается, прихватывает с сиденья пакет, какие дают в магазине. Потом берет меня за руку. Мне это нравится, так он похож на моего папу. Мы входим в дом, и, хотя там темно, я знаю, что рядом с ним мне не нужно бояться.

Столько комнат в этом доме без огней. Они никак не кончаются. И мы проходим их все. Мебель накрыта белыми простынями. Картины и люстры завернуты в бумагу. Пахнет ветошью. За лучом фонарика мы поднимаемся на второй этаж.

Где синьора со светлыми волосами и две девочки? Здесь никого нет.

Синьор в очках приводит меня в комнату со странной кроватью. Это кровать под крышей. Я такую видел в книжке сказок, которую мама читает мне на ночь. Кровать короля. А я до сих пор одет принцессой.

– Я мальчик, – говорю синьору в очках, вдруг он до сих пор не понял.

Он ничего не отвечает. Ему все равно. Он берет меня под мышки, поднимает, сажает на кровать. Открывает пластиковый пакет, достает бутылочку воды. Прежде чем дать мне попить, сильно встряхивает. Я не знаю зачем. Бутылочка уже открыта, достаточно отвинтить крышку.

Я глотаю, очень хочется пить. Вода горьковатая.

Потом он кладет мою голову на подушку и садится на пол, возле белого шкафа. Мне вдруг очень хочется спать. Ужасно хочется.

Когда я просыпаюсь, синьор в очках все еще тут. Но я быстро засыпаю снова. Открываю глаза, а он все время тут. Иногда дает мне попить. Есть я не хочу. Я все время вялый. Чтобы дать мне напиться из бутылочки, ему приходится приподнимать мне голову. Я писаюсь в постель, но мне все равно. Никто не ругается на меня. Мама, та всегда ругалась, и старший брат поднимал на смех. До туалета мне не дойти, простите.

Однажды я просыпаюсь, а синьор в очках что-то пишет на серой стене синей ручкой. Какое-то слово. Но прочесть не получается, слово слишком мелкое, а веки такие тяжелые. Он и пишет, и плачет. Не знаю, почему он плачет. Потом я снова закрываю глаза.

И сплю. Все время сплю.

Рассказ прервался. Джербер заметил, что Эва заснула тоже. По всей видимости, в том же платье, в той же кровати, в том же доме, что и мальчик из истории.

Иногда бывало, что маленькие пациенты из транса проваливались в сон. Обычно доктор их не будил. Они просыпались сами, и от гипноза тоже.

Так он поступил и в этом случае. Пальцем остановил стрелку портативного метронома.

И огляделся.

Ему не хотелось, но только что услышанное заставляло его это сделать. Многие его действия в последнее время были продиктованы десятилетней девочкой.

Где-то на стенах, обклеенных веселенькими обоями с маргаритками, которые с самого начала его раздражали, возможно, скрывалось тайное слово.

А может, и нет.

То, что рассказ Эвы завершился в этом доме, уже не слишком его удивляло. Наконец прояснилась связь между невидимым другом и девочкой. До сих пор гипнотизер задавался вопросом, что между ними общего и почему предполагаемый призрак малыша Батигола выбрал именно ее, чтобы заявить о своем присутствии. Теперь он это знал.

Их объединяло место. Нет, поправил он себя: Эва захотела, чтобы место объединило их.

В отличие от людей, жилища переживают циклы. Умирают и возрождаются. Сейчас дом, в котором находился Джербер, снова вступил в фазу упадка. Нужно проверить, в самом ли деле в 1997 году имение Онельи Кателани было настолько заброшенным. Ваннини определенно могла бы предоставить такую информацию. Но психологу не требовалось расспрашивать домоправительницу. Он и так уже все знал.

Скорее всего, этот поворот истории был правдой.

В рассказе Эвы часто встречались слишком живые подробности, слишком реальные ситуации. Они должны были подчеркнуть достоверность истории, но также и запутать слушателя.

Таким утонченным умением девочка никак не могла обладать.

Джербера поразил последний, краткий фрагмент истории воображаемого дружка. В очередной раз реализм повествования ставит под вопрос убежденность в том, что это плод Эвиной фантазии. Показалось бы невероятным, если бы ей удалось в совершенстве описать действие наркотика, растворенного в воде, которой синьор в очках поил маленького узника, – но Эва проделала это неосмысленно и наивно, как сам ребенок поведал бы о своих ощущениях. Ни словом не обмолвившись о наркотике.

Только взрослый мог бы постичь двойной смысл ее речей.

Но Джербер уже привык мучиться сомнениями.

…Он говорит, что осталось мало времени. Он говорит, что скоро все кончится…

Рассказ воображаемого мальчика не прояснил смысла такого пророчества. Оставалось непонятным, кончается ли время для героя истории или для тех, кто через Эву постигает ее.

До того как их прервали, девочка впервые заговорила об отце. Ей вроде было приятно вспоминать о родителе.

…Он говорил, что я – его королева…

Но потом открылась новая, ужасная глава.

…синьор в очках что-то пишет на серой стене синей ручкой. Какое-то слово…

Джербер был уверен: он близок к открытию. Очень близок. Откуда явилось такое ощущение, он сам не знал. Тем временем перед ним вставала непростая дилемма: единственное доказательство того, что Эва лжет, скрыто под мириадами издевательски ухмыляющихся белых цветочков.

Когда поклеили эти проклятые обои? После рождения Эвы? Обои с маргаритками настолько вытерлись и пожелтели, что им, похоже, гораздо больше десяти лет.

Знать, что разгадка кроется под несколькими миллиметрами бумаги, было нестерпимо.

Если Эва до сих пор говорила правду, где-то на стенах этой комнаты осталось слово, которого она наверняка не знает. Знает только ее дружок.

Пока Пьетро Джербер бился над очередной загадкой, сотовый телефон в его кармане завибрировал, оповещая о том, что пришло сообщение.

Психолог вынул телефон и прочел на дисплее:

Ты был прав. Он объявился снова.

Сообщение пришло от старшего брата Дзено Дзанусси.

31

Тот принял Джербера в своей крошечной квартирке. День был в самом разгаре, а Пьетро Дзанусси все еще не снял пижаму.

Кроме того, был взбудоражен.

– Проходи, извини за беспорядок, – пригласил он.

Джербер огляделся. Никакого беспорядка, не за что извиняться – разве только неприбранная постель. Но воздух был спертый. Приятель поспешил открыть ставни, впуская матовый дневной свет и немного свежего ветерка.

– И прости, что так поздно сообщил тебе, – добавил Дзанусси, оправдываясь. – Я так всполошился, что не мог заснуть до зари, а потом отрубился напрочь. Но, как только проснулся, сразу написал тебе эсэмэс.

– Так что же стряслось? – спросил Джербер, сразу приступая к делу.

Пьетро Дзанусси усадил его на стул перед письменным столом.

– Похоже, твоя идея сработала. – Он указал на монитор компьютера, где была уже открыта страница сайта, посвященного Дзено, с перечнем лиц, видевших мальчика. – Когда мы добавили карнавал, проходивший двадцать пять лет назад, что-то сдвинулось с места. – Он был взволнован, даже потрясен случившимся.

– Молчун оставил послание на автоответчике? – Джербер был уверен, что новость пришла по телефону.

– На этот раз он сделал гораздо больше, – ответил Дзанусси. Он отошел от стола, уселся на кровать, положив руки на колени, ссутулившись и устремив взгляд в пустоту. – Ночью в магазине сработала сигнализация. Такое бывает, если отключают электричество.

На город, вспомнил Джербер, обрушилась такая сильная гроза, что он и сам глаз не мог сомкнуть.

– Хоть я и знал, что волноваться незачем, все-таки спустился проверить. Но, поскольку сигнал автоматически поступает в частное охранное предприятие, пришлось дожидаться ночного дежурного, потом писать заявление о том, что имела место ложная тревога… Все вместе заняло по меньшей мере полчаса.

Психолог понял, что Пьетро Дзанусси понесло. Оставалось надеяться, что невнятный поток информации истощится и приятель перейдет к делу.

– Когда я поднялся в квартиру, входная дверь была открыта.

– Ты уверен?

Дзанусси кивнул.

– На косяке я видел следы, дверь взломали отверткой или другим заостренным инструментом.

Вот что так его потрясло, подумал Джербер.

– А еще остались мокрые следы на полу, – продолжал Дзанусси, указывая на отпечатки: те еще были заметны, хотя дождевая вода и высохла.

– Почему ты решил, что это не был вор?

– Это не был вор, – с полной уверенностью подтвердил Дзанусси. – Он ничего не взял, я проверил.

– Так-таки ничего? – переспросил психолог с некоторым скептицизмом.

– Кошелек лежал на тумбочке. – Дзанусси показал где: тот так и лежал на своем месте. – Там было сто евро, он их не тронул. И на папины золотые часы не польстился.

Старый «лонжин» на кожаном ремешке лежал на коленях маленькой гипсовой Мадонны.

– Хотя у него было полно времени, чтобы осмотреться, открыть ящики, порыться в вещах, – гнул свое Дзанусси.

– И ничего не пропало? – Джербер по-прежнему не верил до конца в эту историю.

– Тот, кто вошел сюда ночью, только хотел предупредить.

Если входил кто-то, замешанный в исчезновении Дзено, странно, что он не просмотрел лежащие на письменном столе папки, в которых Пьетро Дзанусси хранил материалы по делу пропавшего брата. Непрошеный гость наверняка видел на стене карту Арджентарио с флажками, отмечающими зоны поиска: возможно ли, чтобы он устоял перед искушением разузнать, не появились ли в деле какие-то факты, его касающиеся?

Пьетро Дзанусси мог ошибаться. В конце концов, у него были все признаки субъекта, подверженного паранойе. Он одинок, одержим тем, что случилось двадцать пять лет назад, полон злости. Но Джербера сейчас волновала другая проблема.

Если старый приятель прав, какой вывод для него лично следует из этого эпизода? Что Эва, описывая приключения Дзено во время летнего карнавала, говорила правду? Или что было достаточно добавить фиктивное показание к перечню на сайте интернета, чтобы пробудить чей-то интерес?

Хотя мысль о призраке все еще носилась в воздухе, гипотеза о реальном похитителе становилась все конкретнее. Десятилетняя девочка, подумал Джербер, невольно привела в действие механизм, застопорившийся двадцать пять лет назад.

– Как прошла игра в свечечки? – спросил Пьетро Дзанусси, которого Джербер посвятил в план собрать старых друзей в Порто-Эрколе.

Тот огорченно покачал головой, не уточняя, что задумка провалилась из-за слабой памяти кузена Ишио, несговорчивости Данте, упрямства Этторе, нетерпимости Карлетто, вызывающего поведения Деборы и безответственности Джованноне.

– Жаль, – отметил старший брат Дзено.

Они немного помолчали, потом приятель вдруг будто очнулся.

– И вот еще что, – сказал он. – Чуть не забыл…

Джербер увидел, как он берет отцовский «лонжин» с колен Мадонны.

– Каждый вечер перед сном я завожу часы. Сегодня утром хотел надеть их на руку, но сразу заметил странную вещь. – Он показал Джерберу циферблат, чтобы тот убедился сам.

– Часы остановились в три часа двадцать три минуты.

– Следующих суток, – уточнил Дзанусси, показывая на маленький кружок, где обозначалась дата.

– Может быть, ты вчера вечером неверно установил дату и время?

– Исключено, – заверил он. – Кто-то намеренно изменил день и час.

Можно было найти тысячу объяснений этой небольшой аномалии. Но без какой-то особой причины Джерберу пришли на ум слова, сказанные Эвой перед последним сеансом.

Эти две фразы девочка произнесла от лица воображаемого друга.

…Он говорит, что осталось мало времени. Он говорит, что скоро все кончится…

Стрелки указывали на будущее, что пробудило в Джербере иррациональный страх. Он почувствовал, что должен срочно вернуться в имение близ Сан-Джиминьяно и выслушать конец истории о синьоре в очках.

32

Он снова оказался в имении чуть позже четырех часов дня. Когда он поднялся в комнату Эвы, девочка рисовала, одетая все в то же абсурдное платье принцессы. Перед ней лежал еще один портрет Джербера. На этот раз черты проступили резче, словно он в единый миг постарел на двадцать лет. Может быть, он и в самом деле сейчас так выглядит, после треволнений и бессонных ночей, спросил себя психолог.

– Я проснулась, а тебя нет, – пожаловалась маленькая пациентка, ведь в конце последнего сеанса она крепко заснула, как и герой истории, которую она рассказывала под гипнозом, а доктор ее не разбудил.

– Ты так хорошо спала, я не хотел тебя беспокоить, – соврал тот.

Девочка взглянула на него с обидой: не поверила в байку.

Джербер вдруг почувствовал себя виноватым.

– Ты тоже меня покинешь, да? – спросила Эва, снова уставившись на рисунок.

Доктор подошел к ней.

– Нет, не покину, – пообещал он. На этот раз искренне.

– Я злая? – спросила девочка еле слышно.

– Ты не злая.

– Но ты все равно боишься меня.

Он не знал, что ответить. И сказал:

– Твой дружок пугает меня.

Эва глубоко вздохнула:

– Иногда я тоже его боюсь…

– Я не хочу, чтобы он причинял тебе боль, понимаешь?

– Он злой, потому что грустный.

Лучше не скажешь, подумал Джербер. И осознал: если сделать так, чтобы воображаемый друг перестал грустить, это поможет и Эве.

– Сейчас мы продолжим с того места, где прервались. Хорошо?

Девочка снова повернулась к тому же самому креслу с подлокотниками возле белого шкафа, ища одобрения у своего дружка. Потом кивнула гипнотизеру.

Джербер закрыл дверь. Установил маленький портативный метроном, запустил стрелку. Мерный стук наполнил собой тишину.

Эва уже знала, что делать. Она сложила руки на груди, закрыла глаза и стала дышать в определенном ритме, как Джербер ее учил.

Чуть позже глаза под веками перестали двигаться, мышцы тела расслабились. Это значило, что девочка впала в транс.

Гипнотизер ждал. Рассчитывал на то, что воображаемый друг вот-вот проявит себя. Но ничего не происходило.

– Знаю, ты меня слышишь, – сказал он фальшивой сущности, скрытой в психике девочки. – Я хочу знать, чем закончилась история.

Дыхание пациентки участилось.

– Расскажешь мне, как ты умер? – И психолог добавил: – Это синьор в очках, да?

33

Я не знаю.

Знаю только, что однажды я открываю глаза и больше не хочу спать. Совсем-совсем проснулся. Встаю с кровати, и вокруг никого. Темнота. Ночь. Слышу внизу какой-то шум, выглядываю в окно.

Странное дело.

Синьор в очках несет меня на руках к машине. Кладет в багажник, захлопывает крышку. Как это возможно, если я все еще здесь, в комнате? Понимаю, что могу последовать за ним и увидеть, куда он меня везет. Но я не хочу знать, куда он едет.

Остаюсь здесь.

Теперь я знаю, что написано синей ручкой на серой стене.

34

– И тут вдруг я узнаю о нем так много, – продолжал мальчик голосом Эвы. – Не знаю, как так получилось. Просто узнаю, и все. Будто залез к нему в голову. Слышу все его мысли. Все-все-все… К примеру, знаю теперь, что он давно искал такого мальчика, как я. И когда увидел меня на летнем карнавале, понял, что не может упустить случай… И обнаруживаю также, что эта мысль в нем жила еще с детских лет. Что-то вроде тайного каприза щекотало его изнутри. Он хотел знать, что почувствует, бросив вызов Богу. Но теперь я знаю, что Богу безразлично, когда умирают дети. А синьор в очках хотел хоть раз ощутить себя Богом, прежде чем состариться и умереть… Потому что его жизнь ему не нравится, вся его жизнь – сплошной обман. И ему нужна моя жизнь, чтобы излечиться от скуки, которая медленно-медленно убивает его. Иначе он поедет на своей машине по автостраде, остановится на мосту, а потом бросится вниз. Он мог бы это сделать, я знаю: он думал об этом миллион раз… Но теперь у синьора в очках нет причин бросаться с моста на автостраде. И всякий раз, когда ему в голову придет мысль о смерти, он вспомнит обо мне и прогонит ее прочь… И сможет жить дальше в своем красивом доме с женой-блондинкой и двумя красивыми дочками. Они никогда обо мне ничего не узнают, но это не важно… Мне здесь хорошо, хотя порой одиноко. Не хватает папы и старшего брата. Не хватает жаркого солнца на щеках. Объятий, поцелуев и хлеба с джемом. Не хватает мамы.

Эва запнулась на последней фразе.

Рассказ душераздирающий, но Пьетро Джербер не должен был поддаваться эмоциям.

– Ты недавно сказал, будто знаешь, что написано на стене… И какое это слово?

– Синьор в очках написал на стене «прощаю», – прозвучал ответ.

– Кого, за что? Не понимаю…

Это невыносимо, подумал Джербер. Осточертели засады и подвохи.

– Тебя зовут Дзено? – вдруг спросил он, впервые упоминая малыша из своего детства. – Твое имя Дзено Дзанусси?

То был единственный способ наконец разрушить обман. Настал момент выяснить, правда ли раздвоенная личность Эвы, идентифицируя себя с мальчиком из полицейской хроники, сохранившейся в сети, выстроила вокруг него целую историю. Гипнотизер хотел доказать, что он не ошибся, что в основе такой постановки лежит патология.

Детская шизофрения.

Но Эва в очередной раз нарушила его планы и привела в замешательство.

– Он знает, что ты знаешь, – вдруг проговорила она совсем другим, полным тревоги голосом. – Синьор в очках знает, что ты его ищешь. И сейчас едет сюда.

35

Сначала – время на исходе. Потом – предупреждение о том, что скоро всему конец. И наконец, вот это.

Пьетро Джербер принял решение и сообщил Майе:

– Сегодня ночью я останусь здесь, с вами.

– Ты действительно веришь, что кто-то придет?

– Сам не знаю, – вынужден был признаться он.

Он пересказал девушке душераздирающий эпилог последнего сеанса. События уже захватили доктора целиком, и десятилетняя пациентка полностью завладела его волей. Даже подтолкнула к убеждению, что на свете могут существовать неведомые силы и непроницаемые тайны, выходящие за пределы разума.

Перед заходом солнца синьора Ваннини, как всегда, распрощалась, чтобы вернуться в Сан-Джиминьяно. Джербер и Майя не посвятили ее в то, что произошло и, возможно, еще произойдет. Психолог задержался якобы для того, чтобы посоветоваться с девушкой и в случае чего вместе позвонить Беатриче Онельи Кателани.

– Я приготовила макаронную запеканку, – сообщила домоправительница.

У них обоих не было аппетита.

Весь вечер психолог ждал, когда девушка закончит заниматься Эвой. Майя помогла девочке принять ванну, принесла ей ужин, прочитала сказку на сон грядущий. Потом вернулась к нему.

– Еле удалось заставить ее снять перед сном это проклятое платье принцессы, – призналась она в изнеможении.

Зато ум Пьетро Джербера был трезв и ясен, психолог владел собой, как никогда. Так было нужно.

Он заново перечел записи, сделанные в черном блокноте, посвященном этому случаю. Заметки то и дело вступали друг с другом в противоречие. Впервые за всю свою карьеру он не знал, каким путем пойти, какую стратегию избрать. Обескураженный, отложил блокнот.

Синьор Б. был бы недоволен.

Майя глаз не сводила с французского окна на кухне: поля погрузились во тьму; переваливая через окружающие холмы, туман проникал в маленькую долину, где было расположено имение, и огней селения, обычно мерцавших вдали, было не различить.

– Думаешь, что-то произойдет?

Не раньше, чем ночью, в три часа двадцать три минуты, подумал про себя психолог, вспомнив время и дату на «лонжине» Пьетро Дзанусси. Похоже, и я превращаюсь в параноика.

Майя закуталась в кардиган, который Пьетро уже видел на ней: теплая кофта, наверное, заменяла объятие, в котором она нуждалась. Майя отошла от окна и вернулась к нему. Взяла за руку, на которой был сломан безымянный палец, осмотрела повязку, уже заскорузлую.

– Ты так и не сказал мне, как это случилось.

Я упал в могилу, чуть не признался он. Но передумал.

– Поскользнулся дома.

Девушка взглянула на него испытующе, ей хотелось понять, правду ли говорит доктор. Потом заявила:

– Повязку надо поменять.

Они уселись друг против друга под сенью колпака над огромным неразожженным камином. Майя, держа его ладонь в своих, бережно разматывала бинты. Джербер сидел покорно, полностью предавшись ее воле. Ощущал ее теплое дыхание, вдыхал аромат рыжих волос.

Желал одного: чтобы это совершенное молчание не прерывалось.

– Почему гипноз и почему с детьми? – все-таки спросила девушка. – Только из-за отца?

– Я всегда полагал, что в разуме, еще не развившемся, остается нечто первозданное, подлинное, еще не подвергшееся порче: драгоценное пространство свободы. – Он помолчал, потом добавил: – Ответы, которые находят дети, приводят взрослых в замешательство. Думаешь, это единичный случай? Мы улыбаемся каждый раз, когда они нас просвещают своей мудростью, когда говорят что-то, выбивающее нас из колеи. Мы к ним относимся снисходительно, как к щенкам, когда те вдруг выкинут что-то неожиданное, трогательное; считаем детишек забавными, и только. На самом деле все гораздо глубже.

– Ты прав, – согласилась Майя.

– А ты почему выбрала парапсихологию? – спросил Джербер, подозревая, что под этим кроется не простой научный интерес к исследованию непонятных явлений.

– Я уже говорила тебе, что моя мать финка, а отец итальянец. Я потеряла обоих, когда была еще очень маленькой. В автокатастрофе.

– Прости, я не знал, – сказал доктор. Ему и в голову не приходило, что у Майи мог быть настолько личный мотив.

– Меня вырастили дядя и тетя, родня по матери, и я не была обделена любовью… Но все равно тосковала, это чувство меня преследовало всю жизнь. Словами его не выразить. Если уж приходится выбирать слова, это похоже на неистощимое любопытство, настоятельную необходимость не довольствоваться объяснениями, всегда искать альтернативный ответ, бестрепетный, рискованный, хотя бы и на уровне подсознания.

– Думаешь, если бы твои родители не погибли, ты бы на это не сподвиглась?

Майя вздохнула:

– Я, бедная сиротка, была помечена смертью. Она сопровождала меня в детстве и отрочестве. Без моего ведома и желания эта грустная история прилепилась ко мне. Люди видели в моих улыбках печаль: просто не знаю, как они умудрялись. Сочувствовали мне, даже когда я казалась счастливой, не верили, что это счастье подлинное, и все из-за того, что случилось с отцом и матерью. – Она запнулась. – Я возненавидела своих родителей. Не потому, что они оставили меня одну. Я злилась на них, потому что не могла избавиться от ауры несчастья.

Джербер пережил подобный опыт, оставшись без матери в возрасте двух лет.

– Значит, вот в чем причина твоего выбора…

– В отличие от всех остальных, у меня были веские основания исследовать потусторонний мир. Настолько веские, что, стоило мне упомянуть автокатастрофу, в которой погибли мои родители, как ты именно это и счел причиной. – Глаза ее заблестели.

Джербер понял, что она имеет в виду.

– Гибель твоих родителей тут ни при чем, это идеальное алиби. – Он был потрясен до глубины души.

Майя пожала плечами:

– Я сказала себе: почему бы не воспользоваться обстоятельствами и не покопаться немного в том, чего другие ученые сторонятся, смущаясь или боясь, что их не воспримут всерьез?

– Хитро, – согласился Джербер. – Мой отец так не лукавил: на людях играл роль великолепного синьора Б., а дома был безутешным вдовцом. Но разумеется, истинное лицо, скрытое под маской, открывалось только сыну, – признался он с горечью. – До конца дней его мучил вопрос, почему жену так скоро вырвали из его объятий. И когда я упал с балкона и мое сердце остановилось на полминуты, он не воспользовался случаем и не спросил о том единственном, что по-настоящему жаждал узнать. Хотя до смерти этого хотел, я уверен.

– То есть о том, что ты видел там, внизу, – догадалась Майя. – И готова поспорить – тебе тоже не терпелось ответить, что там нет ничего.

– Вот что объединяет нас, – заявил Пьетро с улыбочкой. – Мы оба ненавидели наших родителей.

– И так было всегда? Или ты хоть когда-нибудь, в какой-то миг, все-таки любил его?

Джербер замер – вопрос застал его врасплох.

– После того лета, когда я на короткое время умер, я начал думать, что тьма забрала Дзено вместо меня… Quid pro quo… Знаю, мысль сумасбродная. Но может быть, та же самая мысль заставляла страдать отца. Потому что с тех пор он окончательно от меня отстранился.

– Полагаешь, из страха тебя потерять? Обычно так действует механизм самозащиты: держать на расстоянии тех, кого больше всего любишь.

– Я бы это определил попросту как эгоизм: он не хотел мучиться так же, как после смерти матери, – возразил Джербер. – Помню, на похоронах Дзено…

– На каких таких похоронах? – Майя, разумеется, не могла знать о том, что погребение было фиктивным.

– Через десять лет после исчезновения родные устроили скромную церемонию на кладбище Порте-Санте, – объяснил психолог. – Каждый из присутствующих положил в сундучок что-то в память о Дзено.

Сцена так и стояла у Пьетро перед глазами. Ему исполнился двадцать один год, но в тот день он снова чувствовал себя одиннадцатилетним.

Ишио принес пакетик с фигурками футболистов. Карлетто – деталь из лего. Джованноне – шоколадный батончик «Сольдино». Этторе – пачку жевательной резинки «Тарджет», в форме сигареты. Данте – машинку «Ббураго». Дебора – фотографию всей их компании на пляже.

– Я положил в сундучок вымпел «Фьорентины».

– Зачем ты мне рассказываешь эту историю? – мягко воспротивилась девушка. – Я спросила, помнишь ли ты какой-нибудь момент, когда любил отца. При чем тут похороны Дзено?

Джербер посмотрел ей в глаза:

– Синьор Б. пришел туда вместе со мной и положил в сундучок аудиокассету. Когда я обернулся, чтобы спросить, почему именно аудиозапись, он, глядя в сторону, положил мне руку на плечо. – Пьетро глубоко вздохнул. – То был последний знак отцовской любви. Я уже вырос и не ожидал ничего подобного. Так и стоял неподвижно, будто окаменел. Сердце сильно билось, я боялся, что он заметит и уберет руку. А я не хотел, чтобы эта связь, такая тесная, прервалась… Вот он, момент, когда я любил его больше всего на свете. Через несколько лет он умер.

Воспоминание глубоко взволновало Джербера. Майю оно тоже растрогало; девушка без всякой преамбулы перегнулась через стол, чтобы поцеловать Пьетро. Но тот отстранился.

Молчание, наступившее вслед за тем, казалось нескончаемым. Девушка застыла, не выпуская из рук его кисть со сломанным пальцем.

Джербер решил, что обязан хотя бы частично объяснить такую свою реакцию:

– Несколько лет назад я лечил женщину, единственную взрослую среди моих пациентов. С тех пор я предпочитаю избегать эмоций в отношениях с людьми, так или иначе связанными с моей профессией или со случаями, которыми я занимаюсь. – Он отметил, что одно упоминание о Ханне Холл воспламенило его. – Я отдаю себе отчет, что все произошло потому, что мы оба этого хотели, – продолжил он, имея в виду несостоявшийся поцелуй. – Я сам дал к этому повод, прости меня.

Майя выглядела глубоко разочарованной. Он же чувствовал себя совершенно раздавленным.

– Не переживай, я все понимаю. – Она опустила глаза и снова занялась повязкой.

Впрочем, Джерберу было недосуг углубляться в эту тему. Ночь приближалась, его тревога росла.

36

К полуночи Майя Сало заснула, положив голову на дубовый стол. А Джербер изнывал от нетерпения. Ожидание изнуряло его.

Он поднялся на верхний этаж посмотреть, как там Эва: та спала в своей кровати спокойно и безмятежно, как в ту ночь, когда стеклянный шар сам упал с полки. У белокурой девочки сильная аура, сказал себе гипнотизер. Она обладает загадочной силой, которая делает ее единственной в своем роде.

Как Ханну Холл.

Мысль явилась нежданно-негаданно. Но по зрелом размышлении он решил, что сравнение не такое уж и рискованное. Обе производили на Джербера странное впечатление. Джербер должен был признать, что опасается Эвы, как раньше – Ханны, хотя и уверял девочку в обратном. Единственная разница заключалась в том, что к взрослой пациентке он испытывал влечение. Нечто, не связанное ни с сексом, ни с телесной прелестью. Скорее, темный магнетизм, присущий тем, кто явился из другого измерения, чтобы завлекать смертных.

Несколько лет у доктора не было вестей от Ханны, но женщина до сих пор сохранила над ним власть.

Поэтому Джербер по-прежнему то и дело видел ее и даже нанял частного сыщика – подтвердить, что клиент не сошел с ума. Смешно признаться, но доктор был убежден: если бы он поцеловал Майю, то, открыв глаза, увидел бы в кухне Ханну.

Оставив спящую Эву, он закрыл дверь и обернулся к темноте, подстерегавшей за плечами. Я никогда не бывал здесь ночью, подумал Пьетро.

Некий зов исходил из глубин дома. Невидимый сигнал, внятный только разуму. Трудно сказать, в самом ли деле его посылал призрачный мальчик, или психолог вновь стал жертвой внушения.

Но что-то тут явно было.

Он решил исследовать старинное здание. Его шаги гулко отдавались в комнатах, в нетопленом доме дыхание застывало облачками пара. Белые простыни, покрывавшие мебель, походили на саваны. Все, казалось, дремлет в этой полумгле.

Унылые следы угасшего мира.

Прислушавшись, можно было уловить голоса людей, собиравшихся в этих стенах на протяжении веков. Музыка, праздники, смех. Но также крики и плач. Однако осталась одна тишина, и она опускалась на все, словно пыль.

Джербер остановился посреди коридора: что-то блеснуло на плиточном полу и привлекло его внимание. Он наклонился и увидел браслет с дикобразами – синьора Ваннини, наверное, обронила. Доктор поднял его и встряхнул; подвески зазвенели. Идеальная вещь для вызывания духов, подумал он. Потом положил вещицу в карман: надо будет наутро отдать домоправительнице.

Если только солнце встанет, пришла в голову мысль. Он не знал, чего еще ждать, и не был ни в чем уверен.

Синьор в очках знает, что ты его ищешь. И сейчас едет сюда.

Джербер глубоко вздохнул. Ночной обход дома, полного невидимых воспоминаний, успокоил его. Что бы ни случилось в три двадцать три, он был ко всему готов.

Чуть раньше назначенного часа Джербер снова спустился в кухню и встал перед французским окном, из которого была видна вся долина.

Он взывал к здравому смыслу, надеялся, что Эва ошиблась, предвестив, что кто-то чужой непременно явится в дом. Всем своим существом взмолился, чтобы способность к логическому мышлению не оставила его перед лицом столь тяжелого испытания.

Но когда два луча прорезали туман и стали приближаться, все рухнуло.

Фары автомобиля. Пробив брешь в белой стене, вскоре показалась машина; она остановилась перед воротами, где начиналась дорога, ведущая к площадке. Казалось, целую вечность стояла с включенным мотором. Не было видно, кто за рулем, и разобрать номер тоже не удавалось. Даже модель машины нельзя было различить с такого расстояния и в такой темноте.

Но Пьетро Джербер был уверен, что не только слепящие лучи фар направлены на него.

Еще и безмолвный взгляд через тонкую преграду ветрового стекла.

Психолог застыл в ожидании. Потом произошло нечто необъяснимое. Автомобиль прямо перед воротами дал задний ход и приготовился к развороту.

Потом поехал назад по проселочной дороге, возвращаясь туда, откуда явился. Через несколько секунд брешь заделалась, и машину снова поглотила молочная пелена.

Улеститель детей вдруг осознал, что его вовсе не интересует лицо человека за рулем. Довольно было бы знать, носит ли он очки.

37

Джербер дожидался зари, сидя на стуле в кухне. Видел, как пробудилась Майя Сало, всю ночь проспавшая за столом. Сам он так и не смог расслабиться.

– Что тут было? – спросила девушка, проснувшись. – Кто-нибудь приходил?

Джербер сидел, устремив взгляд в пустоту, и думал, что бы такое сказать. Чтобы оно имело смысл, особенно для него самого.

– Вы не можете здесь оставаться, – проговорил он наконец каким-то чужим голосом. – Сегодня вы с Эвой поедете во Флоренцию, ко мне домой.

– Она не может никуда ехать, – возразила девушка, хотя Джербер и так это знал.

Он взглянул на Майю.

– Нужно найти какой-то способ, – настаивал на своем психолог. – Может быть, вечером, после заката. – Страдающим агорафобией внушает страх не только открытое пространство, но и дневной свет. – Здесь становится опасно. – Не хотелось ее встревожить, но, что бы ни происходило внутри дома и вне его, он чувствовал свою ответственность.

Прежде чем Майя успела ответить, белокурая девочка появилась на пороге. Еще сонная, она терла глаза. По выражению ее лица можно было догадаться: Эва пытается проникнуть в смысл необычной сцены – доктор и Майя вместе, в такой час.

– Доброе утро, – поздоровалась девушка, выдавливая из себя улыбку и делая вид, что все как всегда. – Еще рано. Не хочешь вернуться в кроватку и еще немного поспать?

– Хочу позавтракать, – заявила Эва. – Вчера синьора Ваннини говорила, что принесет кекс.

– Синьора Ваннини еще не пришла, – сообщила Майя.

Эва призадумалась.

– Ладно, пусть будет печенье, – решила она и уселась за дубовый стол.

Джербер проследил за ней взглядом. Проходя мимо, девочка тоже пристально взглянула на него, но ничего не сказала. В этом немом диалоге таился секрет того, что произошло ночью. Они оба знали. Оба решили при Майе Сало не подавать виду.

Психолог силился уловить нечто, от него ускользавшее. Было что-то неправильное в этой кухне. И вовсе не Эва. Это я здесь по ошибке, сказал он себе. Нервы не выдерживали. Он разваливался на куски.

Внезапно его осенило.

Он вскочил со стула и бросился в маленькую каморку рядом с кухней, где пару дней назад разглядывал осколки стеклянного шара. Принялся шарить на полках. Нужную вещь он нашел в ящике для инструментов, который стоял среди моющих средств.

Металлический шпатель как нельзя лучше подходил для того, что задумал доктор.

Он поднялся на второй этаж и решительно зашагал к комнатке Эвы. Распахнул дверь и вновь оказался в окружении невыносимых маргариток. Огляделся, выбирая, с которой стены начать.

Он присмотрел ту, у которой стоял белый шкаф с полочкой, откуда свалился стеклянный шар. Подошел, сжимая в руке шпатель, нацелил его на обои, готовясь их сорвать. Ярость переполняла его.

Прощаю.

Нет там, под обоями, никакого слова, твердил он себе. Никакого. И синьора в очках не существует. Он никогда не входил в этот дом. И в этой комнате никогда не было пятилетнего мальчика, тем более Дзено Дзанусси.

Он тяжело дышал. Тело вдруг стало неподъемным, навалилась усталость. Взгляд скользнул по отражению в оконном стекле. Глаза, налитые кровью, лицо безумца.

Если я это сделаю, все будет кончено, подумал он. Если посмотрю, что там, под проклятыми обоями, назад уже не вернуться. Есть там надпись или нет, не важно. Ведь стоит только хотя бы признать возможность того, что все это правда, и я проиграю.

А главное, больше ничем не смогу помочь Эве. И никому из детей. Никогда.

Но потом он повернулся к пустому креслу, будто показывая себя. И нанес первый удар шпателем.

Едва инструмент вонзился в стену, как та задрожала с гулким звуком.

Этого Джербер не ожидал. Открытие ошеломило его. Он выронил шпатель и через пару секунд ударил в стену кулаком, и та вновь затряслась, а звук был таким же гулким: так и есть, эта стена не из камня, как остальные в старинном особняке. Тонкая перегородка из гипсокартона. Вероятно, Эвину комнату выгородили из более обширного помещения.

Психолог невольно повернулся к полке с плюшевыми зверушками.

Потом вышел в коридор, встал перед входом в комнату девочки. Справа он увидел дверь. Подошел и открыл ее.

Ставни были затворены, но он все равно разглядел односпальную кровать, тумбочку рядом. Возможно, гостевая комната, сейчас заброшенная. Джербера не интересовало ее назначение, он сразу направился к общей со спальней Эвы стене.

Ощупал ее, выбрал нужное место. Сжал кулаки, с силой вдавил их в гипсокартон. Потом быстро вернулся в соседнюю комнату.

Плюшевые зверушки валялись на полу.

Все прояснилось нежданно-негаданно. Теперь он знал, как стеклянный шар свалился с полки. Прием простейший, до смешного. Он позволил себя обмануть потому, что такой трюк предполагал чье-то присутствие в гостевой комнате. Кто-то ударил в перегородку, как только что сделал он сам, и стенка задрожала. Если принять такую гипотезу, следует также признать тот факт, что кто-то догадался о скрытой камере.

Думаешь, я не заметила карту памяти среди осколков хрустального шара?

– Майя…

Имя девушки пришло ему на ум, но произнес он его одними губами. Вспомнил, что она сказала после той ночи, когда это случилось.

Около трех часов. Я спала у себя в комнате, она напротив комнаты Эвы, и грохот разбудил меня. Я скорее бросилась к ней: она сидела на кровати и показывала на что-то перед собой, в темноте. Я зажгла свет и увидела на полу разбитый шар и все мягкие игрушки.

Этого вопроса Джербер постоянно избегал, и все-таки пришлось задать его себе. Можно ли еще доверять Майе?

38

Ему нужно было куда-то убежать из этого дома. Он закрылся в машине. Но мотор заводить не стал, а наблюдал за домом с пустынной площадки.

Гнетущая тишина, заполнявшая комнаты, последовала за ним и сюда. Эта тишина обволакивала, прилипала к коже. Джербер протянул руку, включил радио. Звуки фортепьяно обратили тишину в бегство, та скрылась неизвестно где, точно крыса под лучом фонаря. Джербер закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, отдаваясь нежной мелодии Шопена.

«В чем я ошибаюсь?» – спрашивал он себя. Если было достаточно стены из гипсокартона, чтобы обмануть его, значит он упустил что-то с самого начала.

Он понимал, что причины его просчетов многообразны. Сначала разные синхроничности с историей Дзено, потом сопутствующие им необъяснимые явления. Когда разбился стеклянный шар, он окончательно заплутал. И не мог простить себе, что так поверхностно оценил людей, замешанных в этом деле.

Начиная с Майи Сало.

Ошибка вкралась с самого начала: решив заняться случаем Эвы, он пренебрег важным уроком синьора Б.

Хочешь узнать ребенка – хорошенько изучи его семью.

Обычно перед тем, как принять пациента, он следовал правилу и наводил справки о членах семьи, ведь очень часто причины тех или иных расстройств следовало искать в стенах дома. На этот раз он упустил такой важный аспект терапии, поскольку родители Эвы отсутствовали.

Это не оправдание, сказал он себе с упреком.

Истина в том, что он сделал исключение для Майи. Удовольствовался тем, что девушка заменяет Эве родителей. И теперь понимал, насколько с его стороны это было непростительно. По сути, что он знал о молодой финке, кроме того, что она сама ему рассказала?

К тому же Беатриче Онельи Кателани разоблачила выдумку насчет университета. Тот факт, что девушка выдавала себя за студентку, изучающую искусство, в то время как она писала диплом по парапсихологии, должен был его насторожить.

Тот, кто знает определенные явления в теории, может запросто их воспроизвести.

Почему он раньше об этом не подумал? Что помешало ему быть беспристрастным? Подпал под чары, влюбился? Курам на смех, подумал Джербер, ощущая свою вину.

Но, кроме Майи, на заднем плане маячили две таинственные фигуры. Родители Эвы.

Мать, отдыхавшая на Барбадосе, представляла собой загадку. Выслушав нелицеприятное мнение синьоры Ваннини и единственный раз переговорив с Беатриче по телефону, Джербер не стал углубляться в тему, не удосужился выяснить, какую роль играла она в жизни дочери и почему решила препоручить ее заботам совершенно постороннего человека, студентки, с которой ни разу не встречалась лично.

А еще где-то, неизвестно где, имелся безликий отец.

Именно когда возникла эта мысль, музыку Шопена по радио заглушили помехи. Джербер распахнул глаза и, раздраженный треском, тут же прикрутил звук, но не до самого конца, ибо в этот момент его взгляд случайно упал на второй этаж огромного особняка.

Эва смотрела на него из окна своей комнаты.

На мгновение ему показалось, что отвратительный скрежет, прервавший мелодию Шопена, устроила она. Но потом кое-что отвлекло его от такой абсурдной мысли: он заметил, что взгляд девочки направлен на него, но губы шевелятся, будто она разговаривает с кем-то другим.

Но никого больше в комнате не было видно.

И тут Джерберу показалось, будто он слышит что-то в непрекращающемся шуме радиопомех. Он снова увеличил звук и прислушался. Шорох становился то громче, то тише, словно волны поднимались одна за другой, а потом исчезали. Он повернул рукоятку до упора. И тогда услышал. Это продлилось недолго, всего секунду.

Шепот.

Ему на память пришел старый транзисторный приемник в гостиной на вилле в Порто-Эрколе, тот самый, который они с друзьями из ватаги включали, чтобы перехватить послание от Дзено. В детстве эксперимент не удался, но теперь сравнение с тем, что происходило тогда, вогнало его в дрожь.

Однако шелест не повторился, помехи прекратились, и вернулись ноты Шопена. Джербер заметил, что и Эва отошла от окна.

Как будто этой нереальной сцены никогда и не было.

Ничего странного не происходит, сказал он себе, вспомнив перегородку из гипсокартона. Наверняка всему найдется логическое объяснение.

Необъяснимой оставалась только эта девочка.

Если бы удалось понять, что в ней подлинно, а что рассчитано на то, чтобы привлечь его внимание, возможно, получилось бы ей помочь.

…Он говорил, что я – его королева…

Когда эти слова пришли ему на ум, Джербера осенило. Эва обнаружила искреннюю эмоцию единственный раз: вспоминая отца.

…Он на небесах…

Именно ложь, которую внушили девочке, исключив этого человека из ее жизни, подсказала Джерберу, что он должен делать. Следуя уроку синьора Б., он взял мобильник и набрал номер Калиндри.

– Мне нужна от вас еще одна услуга, – заявил доктор. – Никак не связанная с поручением, которое я вам дал.

– Найти еще одного товарища по играм? – спросил частный сыщик с присущим ему безжалостным сарказмом.

– На этот раз задание будет посложнее, – предупредил Джербер.

39

Он ошибался. Выполнить такое поручение для Калиндри оказалось гораздо проще. Через час у Джербера уже был адрес. Улеститель детей упрекнул себя за то, что раньше об этом не подумал.

Арно, разбухший после недавних гроз, несся галопом между берегов, вставая на дыбы под Понте-Веккьо. Пьетро Джербер оставил реку за спиной и углубился в исторический центр. Пройдя палаццо Питти, оказался на улице Маджио, известной постройками эпохи Ренессанса, а еще тем, что эту улицу облюбовали флорентийские антиквары.

В витринах выставлялось роскошное собрание золоченых украшений, мебели, драгоценной керамики, рам, картин, люстр, изделий из редких камней.

Магазинчик, который интересовал психолога, располагался на самом углу и был не слишком заметен. Чтобы войти, следовало спуститься на пять ступенек вниз.

Джербер двинулся туда с проблеском надежды.

Внутри магазинчик представлял собой настоящий лабиринт. Джербер проходил под целым рядом арок, разделявших залы со сводчатыми потолками, битком набитые предметами интерьера и декора. Из глубины доносилось тиканье часов с маятником.

Владелец показался из-за пьедестала розового мрамора, на котором стоял женский бюст из песчаника.

– Добрый день, – поздоровался он. – Чем я могу вам помочь?

Лет восьмидесяти, очень элегантный. Серый костюм с рисунком «гусиные лапки», карман с ненавязчивой белой строчкой и красный галстук. Очки в черепаховой оправе покоятся на белоснежной гриве волос. На мизинце перстень с маленьким рубином. В руках он держал коробочку с шеллаком и тряпку для полировки дерева.

Перед Джербером стоял человек, который рассказывал Эве истории о королях, рыцарях и замках. Который любил сладости, особенно карамельки. Который научил ее считать до десяти, а также читать некоторые слова. Который усаживал ее к себе на колени и пел для нее, когда они вместе слушали оперу по радио.

Человек, которого дочь считала умершим.

– Меня зовут Пьетро Джербер, – представился доктор. – Я детский психолог и сейчас занимаюсь вашей дочерью Эвой.

Владелец магазина ответил не сразу. Он поджал губы, выпрямился. Явная озабоченность во взгляде.

– Мою дочь зовут Клара, – поправил он.

Джербер подумал сперва, что произошла ошибка, это не тот человек.

Но антиквар добавил:

– Мать постоянно меняет ей имена.

Они устроились за красной ширмой, где у антиквара был личный кабинет. Уголок с двумя креслицами voyеuse[5], обитыми зеленой парчовой тканью и поставленными у игорного стола с инкрустациями, который теперь служил письменным. На стене Мадонна с Младенцем, работа мастера семнадцатого века. В глубине маленький буфет в неоклассическом стиле, на нем электрический чайник.

– Как там Клара? – первым делом спросил Гульельмо Онельи Кателани, включая лампу Тиффани из латуни и стекла.

Джербер хотел бы говорить откровенно, но боялся его расстроить.

– Я стараюсь ей помочь, – только и сказал он.

Очевидно, отец был в курсе проблем девочки.

– Я тоже пытался, – проговорил он с тоской. – Все усилия были тщетными.

– Почему вы отдалились от нее? – спросил психолог.

Тот уставился на него с оскорбленным видом:

– Вам так сказали?

Он был зол на Беатриче, это бросалось в глаза.

– Ваша бывшая жена говорила о ряде недоразумений, в частности о рисунке, – объяснил Джербер, имея в виду эпизод, когда Эва нарисовала портрет сестренки, которую ее отец потерял в раннем детстве; девочка ничего не знала о ней и никогда ее не видела.

– Опять эта история, – посетовал антиквар. – Не знаю, чего вам наговорила эта женщина, но я тогда не сбежал. Просто не поверил, что портрет нарисовала Клара.

– Я тоже, – поддержал его психолог. – Но Беатриче, похоже, уверена, что у вашей дочери особый дар.

– Мне известны все ее россказни, – сухо отметил Онельи Кателани. Он открыл дверцы буфета и вынул бутылку аквавита и два хрустальных бокала. – Меня исключили из жизни Клары, – пожаловался он.

Примерно то же самое Беатриче утверждала относительно себя, но приписывала решение самой девочке. Стало быть, один из родителей лжет. Однако этот человек, казалось, искренне переживает.

Гульельмо Онельи Кателани разлил спиртное по бокалам и продолжал:

– Беатриче было двадцать семь лет, когда мы познакомились, а мне почти семьдесят. Молодая, очень красивая; я и вообразить не мог, что она заинтересуется мною, тем более не думал, что в мои годы стану отцом. Но мы поженились, и через два года родилась Клара.

Еще не пришло время спрашивать, почему Беатриче поменяла дочери имя. Джербер хотел, чтобы собеседник сначала излил душу. Поэтому принял бокал с аквавитом, но пить не стал.

– Я позволил себя обмануть. И она забрала у меня все.

Согласно сведениям, предоставленным Калиндри, Онельи Кателани стал антикваром по необходимости. Но психолог не стал пока допытываться, о каком обмане он говорит.

– Беатриче растратила целое состояние, – продолжал граф. – Осталось только имение в Сан-Джиминьяно. Я умолял ее передать его Кларе. Если выставить дом и земли на продажу, от покупателей отбоя не будет: объект ценный. Разумеется, вырученные деньги должны перейти к девочке, обеспечить ее будущее. Но Беатриче воспротивилась: чтобы я не мог вмешаться, через суд потребовала лишить меня родительских прав и выиграла процесс. – Он залпом осушил свой бокал.

– Суд лишил вас родительских прав? – переспросил Джербер; ему интересно было узнать причину такого сурового приговора.

Онельи Кателани опустил глаза.

– Ни ее, ни девочку я и пальцем не тронул, – стал защищаться он.

Но судьи были уверены, что Беатриче и ее дочь стали жертвами домашнего насилия. Психолог никак не мог установить, ошибались ли они и был ли человек, сидящий перед ним, действительно невиновен. Поскольку имущественные распри его тоже не занимали, он попробовал перевести разговор на другую тему:

– Ваша бывшая жена настаивает на паранормальных способностях девочки: она поручила вашу дочь заботам студентки, изучающей парапсихологию.

– А вы что об этом думаете? – спросил граф; ему не терпелось услышать мнение эксперта.

– Думаю, это чересчур для десятилетнего ребенка.

Онельи Кателани горестно усмехнулся:

– Кларе тринадцать.

Джербер был изумлен:

– Тринадцать?

– Очередная выдумка Беатриче. Готов поспорить, что девочка и сама не знает, сколько ей на самом деле лет.

К тому же изоляция и невозможность общаться со сверстниками подрывают ее психику, рассудил Джербер.

– И насчет агорафобии тоже – ни один специалист не ставил ей такой диагноз, – с вызовом проговорил граф.

О подозрении на шизофрению психолог даже не обмолвился.

– Какой смысл в том, чтобы лгать об имени и возрасте?

– Вы в самом деле еще не поняли, доктор? – искренне удивился антиквар, наливая себе еще аквавита. – Вы не первый специалист, которого эта ведьма пытается вовлечь. Поэтому меняет имя девочки: так в вашей среде не распространятся слухи о пациентке, которая переходит от одного психолога к другому.

– Согласен, но с какой целью все это делается?

– Мать Клары ищет того, кто подтвердит, что все это правда. Насколько мне известно, пару раз ей это почти удалось.

– Эгоцентризм? – Гипнотизер задумался: а нельзя ли предположить здесь какой-то случай делегированного синдрома Мюнгхаузена. – Да-да, именно так: если ты мать особенной девочки, ты и сама особенная.

– Но Беатриче не сумасшедшая, доктор, – уточнил собеседник. – План сложился у нее в голове с самого начала… – Гульельмо Онельи Кателани встал, не выпуская бокала из рук. Подошел к Мадонне с Младенцем и принялся пристально вглядываться в картину, будто стремясь затеряться в ней. Одновременно продолжал говорить: – Когда мы познакомились, Беатриче ни намеком не дала понять, что увлекается оккультизмом. Я обнаружил это, когда она забеременела. Жена настаивала, что в Кларе уже есть нечто необычайное, она это чувствует, – заключил он с нотой превосходства.

– Беатриче видит вещи, которых не существует, и со временем убедила девочку, – заключил психолог. – Вы это пытаетесь мне сказать?

– Я не хотел ей потворствовать, но когда попытался все это прекратить, она меня выгнала вон, – подтвердил антиквар, резко поворачиваясь к гостю. – Но боюсь, это далеко не все… – Он помрачнел.

От Джербера не укрылось его волнение.

– Что вы имеете в виду?

– Группу фанатиков, – презрительно бросил антиквар. – Тех, кто интересуется спиритизмом и другими эзотерическими практиками, – пояснил он, все более распаляясь. – Беатриче сблизилась с ними, или ее заманили, этого я так и не выяснил до конца. Факт тот, что потом она пыталась втянуть и меня. Но я упорно отказывался, и она отступилась. Я думал, что мы всего лишь расходимся во мнениях, и даже не представлял, насколько это угрожает нашему браку.

– Вы когда-нибудь встречались с этими людьми?

– Всего один раз. Беатриче затащила меня на спиритический сеанс. Чудовищный фарс, – прибавил он. – Я просто понять не мог, откуда такое маниакальное стремление к потустороннему. – Он успокоился, помолчал. – Думаю, Беатриче выбрала меня не только ради богатства: ее привлекала мысль, что я настолько старше; мне повезло, говорила она, ведь я так близок к пределу жизни и способен лучше ощущать сигналы из иного мира. И бесилась, когда я отвечал, что явственно ощущаю только старческие недуги.

– Что за люди эти фанатики, о которых вы говорите?

– Они вне подозрений, – заметил тот. – Проблема в том, что они оказывали на Беатриче невероятное влияние, она полностью им подчинялась, – думаю, подчиняется и сейчас.

– В чем выражалось это влияние?

– Беатриче больше ничем не распоряжалась, была вынуждена советоваться с ними по любому поводу, даже по мелочам… Кларе еще года не было, когда однажды они вместе ушли. Вскоре Беатриче принесла ее домой, чтобы сменить желтое платьице. Я подумал, что оно испачкалось или порвалось. Но нет: кто-то сказал ей, что этот цвет не подходит, и с тех пор из гардероба девочки исчезло все желтое. – Он покачал головой. – Эти мерзавцы могущественны, у них обширные связи. Не удивлюсь, если они стоят за судьями, которые вынесли мне приговор… Они контролируют Беатриче, и та им покоряется; они следят за каждым ее шагом.

– Мне показалось, ваша бывшая жена редко видится с дочерью потому, что много путешествует, – сообщил Джербер, ставя под сомнение мысль о том, что женщину где-то держат в заточении. – Сейчас она в круизе у Барбадоса.

Антиквар наморщил лоб:

– В круизе?

– Вам это кажется странным?

– Не думал, что такое возможно… Но наверное, для Клары это благо.

У Джербера было недостаточно данных, он ни в чем не мог быть уверенным: вдруг все, что рассказывал этот человек, – всего лишь плод многолетней обиды. Такую информацию надо тщательно просеивать.

– Если вы и правда хотите помочь моей дочери, заберите ее от матери, – настаивал Онельи Кателани. – Полагаю, я сказал даже слишком много. Остальное вам лучше узнать самому. – И он добавил вполголоса: – Только будьте осторожны, задавая вопросы…

Джербер понимал его скрытность. Возможно, антиквар вообще не стал бы с ним откровенничать, если бы доктор заговорил о странных феноменах, свидетелем которых он был, или о синхроничностях, отмеченных между рассказом воображаемого друга Эвы и его собственным прошлым. Онельи Кателани не стал бы ему доверять, если бы заметил, насколько доктор вовлечен психологически и эмоционально.

– Вы можете подсказать, где найти этих людей?

Взяв блокнотик и ручку, антиквар принялся писать.

– Не знаю, поможет ли вам это, но они собирались вот тут.

Джербер ждал. Может, он и правда напал на след и наконец выяснит, что происходит. Чуть позже Гульельмо Онельи Кателани вырвал страничку из блокнота и протянул ему. Адрес и три латинских слова.

Audire Discere Videre

«Слушать, постигать, видеть», – перевел психолог.

40

Пьетро Джербер с робкой надеждой взглядывал на темные тучи, которые этим холодным утром собрались над его головой. Черное небо нависало так низко, давило так сильно, что дождь принес бы облегчение.

Адресу на листочке, который он сжимал в руке, соответствовало строение четырнадцатого века, строгое и элегантное, расположенное на улице Торнабуони, одной из центральных.

Он стоял на противоположном тротуаре и не только вглядывался в небо, но и по меньшей мере полчаса наблюдал за домом, изучая тех, кто входил и выходил под надзором бдительного привратника. Заодно задавался вопросом, зачем отец Эвы отправил его сюда. Ведь это оказался роскошный многоквартирный дом, где также обосновались пара адвокатских контор и агентство по недвижимости.

Ничто не указывало на то, что здание используется для других целей.

И потом, Джербер всегда воображал, что определенного рода общины собираются в уединенных местах, вдали от нескромных взоров. Что их члены всячески стремятся сохранять анонимность. Зачем тогда выбирать такую известную, многолюдную улицу, по которой толпами ходят туристы? Что-то не вязалось, не складывалось. И он, стоя на улице под пасмурным небом, уже начинал чувствовать себя смешным.

На нос ему опустилась капля, потом другая. Они падали все чаще и чаще.

Дождь, который он призывал всеми силами души, наконец припустил.

Едва привратник из дома напротив поспешно убрал красную дорожку, ведущую к входу, заменив ее немалых размеров ковриком, Джербер решил, что ждать больше нечего, и направился к дверям. Воспользовавшись тем, что швейцар отвлекся, психолог, как и рассчитывал, беспрепятственно прошел через привратницкую, проник в холл, откуда начинались лестничные пролеты, и сразу стал подниматься на четвертый этаж.

На широкую лестничную площадку выходили три двустворчатых двери, на немалом расстоянии друг от друга. Снова заглянув в записку антиквара, Джербер стал искать латунную табличку с надписью «Audire Discere Videre».

И нашел.

Стоя под дверью, он должен был решить, что делать дальше. Он пока не выработал никакой стратегии, даже не задумывался над этим. Можно было развернуться, уйти и где-то еще поискать сведения об этой квартире, начав, например, с того или той, кто ею владеет. Или попросту постучаться и посмотреть, что будет.

Он выбрал второй вариант и нашел звонок. Но, нажав на кнопку, не услышал ни звука. Попробовал еще раз, приложив ухо к двери, пытаясь расслышать, не раздается ли где-нибудь в доме хотя бы слабая трель. Ничего.

Отключено электричество, догадался он. И только сейчас заметил, что дверь отличается от тех, что ведут в другие апартаменты. Древесина не так блестит, много царапин. Он схватился за одну из круглых ручек на створках двери и потряс ее, проверяя прочность замка. По звуку заподозрил, что там всего одна пластина с небольшим металлическим стержнем, который запирается снаружи простым зубчатым ключом.

Такие детали наводили на мысль, что в квартире никто не живет.

Имелся только один способ проверить это. Лишь бы антиквар не обманул его. Любопытство возобладало над здравым смыслом: воспользовавшись тем, что шелест дождя грохотом отдавался в пролете лестницы, психолог ударил по косяку плечом.

С третьей попытки дверь распахнулась.

Перед ним открылся длинный-предлинный коридор, куда выходило множество комнат. В мглистом воздухе витала легкая пыль, почти что туман. Джербер вошел в квартиру, тотчас закрыв за собой дверь. Помедлил несколько секунд, прислушался, не раздастся ли какой-нибудь звук, обнаруживающий присутствие жильца. Но, кроме шума дождя, слышался только скрип старого паркета под его ногами. Этот размеренный скрежет сопровождал психолога все время, пока он углублялся в нескончаемую квартиру.

Когда глаза привыкли к темноте, он заметил вызывающую беспокойство деталь. Стены были обклеены обоями с маргаритками. Мебель отсутствовала совершенно. Джербер проходил через анфилады пустых комнат; ставни на окнах не открывались, наверное, десятилетиями.

«Что я здесь делаю?» – спросил он себя.

Гульельмо Онельи Кателани указал ему это место, не будучи уверен, что его все еще используют. К тому же антиквар был здесь один-единственный раз, много лет назад. Или, может быть, он приукрасил собственную историю, окутав ее тайной, не имеющей никакой связи с реальностью.

Дойдя почти до конца квартиры, Джербер готов был уже отступиться и вернуться назад. Но звук, уже ставший привычным, остановил его.

На этот раз свист, который он уже слышал неоднократно, раздался не только у него в голове: он, казалось, доносился из тьмы, скопившейся за углом.

Джербер решил последовать за призывом воскового человечка. Свернул за угол и попал во второй коридор. В глубине виднелась открытая дверь. В центре комнаты без окон стоял круглый столик на одной ножке. На столике – семь свечей.

Зажженных.

41

Джербер находился на полпути между входной дверью и комнатой с круглым столом. Наверное, самым разумным было бы повернуться и уйти.

Он набрался храбрости, хотя не сразу, и двинулся вперед.

Семь зажженных свечей. Это не случайно. Семь восковых человечков, как тем летним днем в Арджентарио двадцать пять лет назад. Оставалось дождаться, когда кто-нибудь скажет «Аримо».

С одной стороны, увиденное по-настоящему напугало его. С другой стороны, раздразнило. Какую бы цель ни преследовал этот спектакль, Пьетро Джербер призвал на помощь весь свой скептицизм, чтобы не поддаться. Очередное представление, твердил он себе. Кто-то хочет заставить меня во что-то поверить. Пришла пора поднять занавес и посмотреть, что кроется за ним.

Поэтому было необходимо убедиться лично.

Едва переступив порог, он обвел комнату взглядом. Разумеется, там не было никого. Только семь свечей источали сладковатый аромат, тяжелый и удушливый.

Джербер пошел вокруг старинного стола, представляя себе участников спиритического сеанса. Стульев не было, поэтому он решил, что спириты проводили обряд стоя. Интересно почему. Он всегда воображал, что во время таких сеансов люди сидят и держатся за руки. Именно это он читал в романах и видел в кино. Он вдруг почувствовал себя глупым и совершенно неуместным в такой обстановке. Кто знает, чего ждут от него творцы этой мизансцены. Хотят вселить в него страх? Запугать окончательно? Нужно понимать это как угрозу – или как-то иначе? Дабы показать, что он не боится, Джербер склонился к свечам с тошнотворным запахом и задул один за другим все семь огоньков.

Едва психолог начал выпрямляться, как у него закружилась голова. Выступил холодный пот. Он оперся о стол, надеясь, что накатившая тошнота скоро пройдет. Все закружилось перед глазами. Локти соскользнули со столешницы, и Джербер стал падать. Не успев вытянуть вперед руки, приложился к полу левой стороной лица. Боль отдалась от виска к скуле, дошла до самого подбородка.

В глазах потемнело. Но все-таки удалось разглядеть, как кто-то входит в комнату. Тень маленького роста плясала вокруг него, вокруг стола с погашенными свечами. Словно издалека, из тумана чувств послышался звонкий, хрустальный детский смех.

Он говорит, что покажется, когда настанет нужный момент.

Кем бы ни был гость, в какой-то момент он остановился перед Джербером. Встал на колени, уставил на него лукавые, любопытные глазенки. Прядки волос прилипли к потному лбу. На носу веснушки, на щеках летний загар. Одет в футболку «Фьорентины». Губы раздвинулись в щербатой улыбке.

– Привет, Пьетро, – сказал Дзено Дзанусси, узнавая его.

Джерберу хотелось спросить, что он тут делает. Но пока что он просто был счастлив, что пропавший товарищ по играм не умер. Хотя и спрашивал себя, как вышло, что за столько лет он ничуть не изменился.

«Он не такой, как другие дети. Он совсем не растет, – сказала Эва, впервые заговорив с ним о своем воображаемом друге. – Ему навсегда пять лет».

42

– Доктор Джербер.

Кто бы ни хлопнул его по щеке, этот человек теперь окликал его по имени:

– Доктор Джербер!

Он почувствовал, как кто-то подхватил его под мышки и поволок по полу. Он был целиком во власти незнакомца.

– Нужно уходить отсюда, пока кто-нибудь не сообщил о взломе.

Прищурившись, он разглядел, что человек, тащивший его из комнаты, чем-то ему знаком. Через несколько секунд он понял, что знает его.

– Калиндри, – прохрипел психолог: ему все еще было трудно говорить.

Частный сыщик усадил его в коридоре, прислонив спиной к стене.

– Выкладывайте, какого черта вы тут затеяли?

Джербер плохо соображал.

Детектив продолжал ему выговаривать:

– Когда вы попросили меня разыскать этого Гульельмо Онельи Кателани, я сразу понял, что вы собираетесь вляпаться в какую-то историю. И решил присмотреть за вами.

– Вы следили за мной? – спросил психолог, все еще не понимая, что произошло.

– Да, следил, – подтвердил Калиндри. – И, как видно, правильно делал. Теперь отдышитесь по-быстрому, и уходим отсюда: от этого места мурашки по коже.

Джербер глубоко вдохнул и выдохнул. Тошнота проходила.

Тем временем Калиндри продолжал его тормошить.

– Можете объяснить, зачем вы проникли в квартиру?

Джербер повернулся к комнате со столиком и свечами. В голове у него еще звучал веселый смех малыша Батигола. Интересно, как отнесся бы сыщик с карманными часами к известию о его недавнем свидании с призраком? Психолог расхохотался.

– Это еще что? – осведомился Калиндри. – Чему вы смеетесь?

Но Джербер смеялся нервным смехом.

– НС, – сказал он, используя аббревиатуру, которые так нравились частному детективу. – Ничего серьезного, – расшифровал он.

Калиндри исследовал его зрачки.

– Мне кажется, вы ПДН.

– Что? – спросил Джербер сквозь слезы.

– Под действием наркотиков.

Это замечание вызвало очередной приступ веселья. Потом Джербер стал понемногу успокаиваться. Последнее наблюдение Калиндри заронило ему в голову некую мысль. Смешливость, которая на него накатила, могла быть остаточным эффектом. Он с трудом поднялся.

– И куда вы теперь?

Игнорируя вопрос, Джербер снова направился в конец коридора. Пошатываясь, взял свечу с круглого столика, понюхал всего мгновение: тот самый сладковатый запах.

И сунул свечу в карман.

А Калиндри пытался прикинуть, насколько серьезна передряга, в которую он впутался.

– Мне следует волноваться?

– Нет, все хорошо, – заверил его Джербер, возвращаясь.

– Когда мы с вами познакомились, у вас уже был ужасный вид. Но сейчас вы выглядите еще хуже. И дело не только в синяке на пол-лица, и не в перевязанном пальце, и не в том, что вы шатаетесь, будто вылезли из центрифуги.

Джербер попытался прийти в себя.

– Я ожидал найти ответ. И думаю, получил его. – Он всеми силами старался изображать спокойствие, но Калиндри, ясное дело, ему не верил.

– Значит, я могу предположить, что вы не ввяжетесь в другие неприятности?

– Можете, – заверил его Джербер.

Калиндри пришел на помощь, и психолог был и впрямь ему благодарен. Кто бы ни приготовил мизансцену с семью зажженными свечами, он мог вернуться и воспользоваться тем, что Джербер потерял сознание.

Театрик духов специально для меня, сказал он себе. Но не мог уловить, с какой целью разыгрывалось представление. И боялся эту цель обнаружить.

Ему нужны были дальнейшие объяснения. И искать их можно было только в одном месте. Необходимо созвать то, что осталось от Братства гипнотизеров Флоренции.

43

Пьетро Джербер все еще помнил, как в первый раз услышал от синьора Б. о Братстве гипнотизеров Флоренции.

Ему едва исполнилось двадцать лет, и он выразил желание заняться тем же, чем занимался отец. Тот повел его в старинную аптеку Мюнстерманна на площади Гольдони.

За складскими помещениями имелась лесенка, по которой поднимались на верхний этаж. Там по четвергам, вечерами, после закрытия аптеки, проходили тайные собрания гипнотизеров, предававшихся темной игре в «Обливио».

Молодой Джербер никогда не забудет, как проходил мимо шкафов, пропитанных ароматами, и разноцветных колб. И как разволновался, услышав, что его примут в круг посвященных.

Помнил также, как удивился, даже испытал неловкость, обнаружив, что пресловутое братство – не более чем компания четырех друзей, которые из года в год в назначенный день собирались, чтобы сыграть в карты.

Владелец аптеки предоставил им комнатку, где старые приятели по университету под благородным предлогом продлить существование азартной игры, исчезнувшей несколько веков назад, проводили вечера, куря сигары и попивая доброе вино.

Даже название «Братство гипнотизеров Флоренции» было изобретено, чтобы подшутить над юнцом. И сам синьор Б. пустил его в ход.

С тех пор, однако, Пьетро Джербер стал полноправным членом компании. И усвоил, что при необходимости может всегда положиться на отцовских друзей.

Хотя день был не четверг и утром аптека была открыта для покупателей, Джерберу удалось их созвать. Он поднялся по лесенке, и перед ним предстали все члены братства, какие еще оставались.

Синьор Ф., штатный профессор клинической психиатрии и лечебного гипноза, и синьор Р., специалист по регрессивному гипнозу. Джербер обращался к ним точно так же, как когда-то его отец.

Они расселись вокруг стола, за которым обычно играли в «Обливио», но при утреннем свете это место утратило свое очарование и вновь превратилось в тесную комнатенку. Двое старых гипнотизеров еще не сняли пальто: стало быть, пришли недавно.

– Как поживает синьор З.? – сразу спросил Джербер. После смерти синьора Б. из их рядов выпал еще один член.

– Не так чтобы очень, – сообщил синьор Ф., как всегда самый элегантный.

– Закрылся в часовой комнате и больше не выходит из дома, – добавил синьор Р., снимая шляпу.

То была цена, которую знаток парасомнии заплатил за помощь, оказанную им при расследовании случая сказочника; Джербер так и не смог избавиться от чувства вины – ведь это он, намереваясь выяснить, кто скрывается за инициалами А. Д. В., спросил у бедняги совета.

– Ты тоже ужасно выглядишь, – заметил синьор Ф.

– Спасибо, мне сегодня об этом уже второй раз говорят, – отшутился Джербер.

– Что за спешка на этот раз? – спросил синьор Р.

– Расскажите мне все, что знаете, о введении в транс.

Всякий гипнотизер в самом начале практики выбирает наводящий предмет, это может быть «случайный артефакт» или «постоянный фетиш». Через избранный предмет терапевт устанавливает тесный контакт с пациентом. Метроном Джербера, или маятник, спираль, маленький электрический фонарик, либо заезженная пластинка синьора Б.: можно выбирать из тысячи разных инструментов, чтобы добраться до подсознания.

Самые сильные гипнотизеры предпочитают прикосновения или голос. Джербер знал, что лучшим из них достаточно прикоснуться к субъекту или заговорить с ним в определенной тональности, чтобы тот оказался в подвешенном состоянии. Он еще не достиг такого уровня и, вероятнее всего, никогда не достигнет.

Кроме методов, предполагающих согласие пациента и его сотрудничество, есть способы добиться того же результата без его ведома.

– Существуют сублиминальные фильмы, – стал рассказывать синьор Ф. – Очень быстро сменяющие друг друга образы, на первый взгляд между собой не связанные, обладают невероятной силой внушения.

– Или особые комбинации света и звука, – добавил синьор Р.

– А что-нибудь не столь явное? – спросил Джербер.

Гипнотизеры не поняли, что он имеет в виду.

Тогда Джербер сунул руку в карман плаща и вынул свечу, взятую со стола в той пустой комнате. Подбросил ее, и синьор Ф., более ловкий, поймал на лету.

– Что это такое? – спросил синьор Р.

Синьор Ф. повертел свечу в руках, понюхал. Как и Джербер, ощутил сладковатый запах.

– Ибогаин, – сразу определил он.

– Ибо-что? – переспросил Джербер.

– Вещество с галлюциногенным эффектом. Добывается из африканского растения ибога.

– Ты это принял, Пьетро? – осведомился синьор Р.

– Я это вдохнул, – уточнил Джербер.

По крайней мере, его подозрения насчет того, как на самом деле проводились спиритические сеансы в доме на улице Торнабуони, подтвердились. Ничего сверхъестественного. Участники просто подражали колдунам из какого-то конголезского племени, а то и немногочисленным гипнотизерам начала двадцатого века, которые не гнушались подобными средствами, чтобы погружать человека в транс.

Наркотик, конечно, содержался в воске. Вот почему вокруг стола не было стульев. Чтобы вдыхать испарения, предпочтительнее было не садиться, а стоять над свечами.

У Джербера сложилось представление, что люди, устроившие ловушку, в которую он попался, свободно владеют техниками манипуляции сознанием. И использовали их, манипулируя Эвой.

– Где ты это взял? – спросил синьор Ф., бросая свечу обратно.

Но Джербер, памятуя о том, что случилось с синьором З., на этот раз решил как можно меньше впутывать своих друзей в это дело. Поэтому промолчал.

– Я знаю, откуда это, – снова вступил в беседу синьор Ф.

– Знаешь? – удивился синьор Р. – Так чего ты ждешь – рассказывай!

– Во Флоренции есть кафедральный собор, девять базилик и неисчислимое количество церквей. Но всегда существовали и существуют в огромном множестве разного рода параллельные культы, секты и тайные общества: улицы, памятники и дворцы исторического центра богаты эзотерическими символами, которые соседствуют с чисто христианскими.

Пьетро Джербер это прекрасно знал, но не стал перебивать.

– Даже и в наши дни некоторые люди испытывают потребность вступить в контакт с оккультными силами. То и дело проносится слух о группах, исповедующих какие-либо верования, о магических ритуалах и таинственных личностях посвященных.

У Джербера сложилось отчетливое впечатление, что синьор Ф. в прошлом имел дело с людьми, занимавшимися спиритизмом в доме на улице Торнабуони.

– Ты поможешь мне докопаться до истины?

– К сожалению, мне известно немногое. Могу сказать только, что эти люди опасны, Пьетро. Они обожествляют детей.

Последнее замечание сразило его. Ухватившись за эту реплику, психолог признался друзьям:

– У меня проходит лечение девочка, утверждающая, будто она общается с воображаемым другом. Думаю, ей внушают, что говорить и как вести себя, даже когда она под гипнозом.

– Это невозможно, – тотчас же возразил синьор Р. – Раз она лжет, значит, не погружается в транс.

– Погружается, – настаивал Джербер. – Я проверял и перепроверял, у меня нет на этот счет сомнений. Но боюсь, не я ее контролирую, вот в чем дело. Я вроде бы как всего лишь пассивный наблюдатель.

– Ты описываешь случай индоктринации, – вмешался синьор Ф. – Индоктринация предполагает лишение собственной воли, – объяснил он. – Так животных в цирке учат выполнять трюки, весьма далекие от их природных инстинктов.

Психолог тотчас же подумал, что дом, в котором девочка жила, будто в заточении, можно сравнить с клеткой.

– Необходим умелый инструктор и предрасположенный, особо ранимый субъект.

– Например, несовершеннолетний. – Синьор Р. начинал понимать, что имеет в виду коллега.

– Необязательно заучивать сценарий наизусть, – уточнил тот. – Разве что основную канву сюжета. Нужного эффекта добиваются, прибегая к психотропным веществам, создающим ложные воспоминания.

То, что Эва находилась под воздействием каких-либо наркотиков, Джербер исключал.

– Это невозможно, я бы заметил признаки. – Он покачал головой, отметая гипотезу об индоктринации. – Дело в том, что девочка точно знает, что и когда сказать, – продолжал он, вспомнив четкое время реагирования. – Будто кто-то действительно общается с ней, – добавил он, понимая, насколько абсурдно это звучит.

Друзья прилагали все усилия, чтобы скрыть свой скепсис, – это читалось на их лицах.

Джербер их не винил: ведь то, что он утверждал, было попросту безумно.

– Как девочка описывает своего воображаемого друга? – спросил синьор Ф., может быть, просто чтобы прервать неловкое молчание.

– Она его не видит, только слышит его голос, – сообщил Джербер, уже решив распрощаться.

– Голос, говоришь? – Синьор Р. задал этот вопрос неспроста.

– Да, – подтвердил Джербер.

– Тогда это возможно через генератор частот.

Джербер догадался, что речь идет об электронном устройстве. По непонятной причине он снова вспомнил, как они, ватага из Порто-Эрколе, пытались связаться с Дзено через транзисторный приемник.

– Это аппарат, транслирующий всю звуковую гамму, – уточнил синьор Р.

– Ученые уже много лет исследуют влияние звуков на психику, – добавил синьор Ф. – Броуновский, или «коричневый», шум, который называется так потому, что соответствует броуновскому движению, или «случайным блужданиям», обладает мощным лечебным эффектом и помогает справиться с некоторыми патологиями. То же самое – фиолетовый шум, ему зеркально противоположный.

– Белый шум помогает от бессонницы, – продолжал синьор Р. – Синий применяется при тревожных состояниях, серый лечит от клаустрофобии и головокружений, зеленый создает эйфорию. Но это хорошие цвета.

– А что, бывают звуки плохого цвета? – спросил Джербер.

– Да, и они могут пробивать нашу защиту и проникать туда, где формируется сознание, – отвечал синьор Р.

– О них мало говорят, эта тема – практически табу, – подхватил синьор Ф. – Но с шестидесятых годов проводятся опыты с разными видами тиннитуса: шумом, звоном, свистом в ушах – они способны влиять на человека, внушать ему определенное поведение и слова.

При слове «тиннитус» Джербер припомнил свист, который он неоднократно слышал. Тайный язык восковых человечков. Вначале он думал, что это галлюцинация, но теперь осознал, что слышал свист перед каким-то важным поворотом событий.

Свист будто что-то предвещал.

Находку авторучки. Яму в кемпинге. Звонок Беатриче Онельи Кателани. Стол с семью свечами.

Но ему все еще не верилось, что Эвой управляли извне при помощи какого-то аппарата.

– Я бы заметил посторонние звуки во время сеанса с девочкой, – возразил он друзьям.

– Я не был бы так уверен, – заметил синьор Р. – Человеческий слух воспринимает звуки в интервале от двадцати герц до двадцати килогерц. Но с возрастом некоторые частоты выпадают из нашего слухового спектра. Например, звуки выше семнадцати килогерц воспринимают только субъекты моложе двадцати лет.

Синьор Ф. вновь включился в беседу:

– Недавно я застукал студентов, которые обменивались эсэмэсками во время лекций: они заменили сигнал в смартфоне свистком на частоте свыше восьми килогерц, и мой старческий слух уже не мог его уловить… И мне известен один крупный отель в центре, где установили прибор, по ночам испускающий душераздирающий скрежет на частоте в двенадцать килогерц, чтобы компании молодежи не собирались на соседних улицах и не мешали постояльцам спать.

Синьор Р. не удивился.

– Припоминаю случай одного так называемого мага – он утверждал, будто с помощью телепатии может сообщать десятилетней девочке числа, которые наугад называли зрители: на самом деле у него в кармане был передатчик, и он отправлял девочке сигналы, которые могла различить только она.

Не далее как этим утром, припомнил Джербер, музыку Шопена в салоне его автомобиля прервали раздражающие помехи.

Эва стояла у окна и вроде бы говорила с кем-то. Но в комнате никого не было видно.

Пораженный совпадением, психолог решил все же не спешить с выводами и осторожно спросил:

– Этот искусственный звук, о котором вы говорите, мог бы, например, быть преобразован… в голос?

Друзья переглянулись.

– О чем мы тебе и толкуем, – подтвердил синьор Ф. Синьор Р. кивнул.

– Вы хотите сказать, что девочка может общаться с подсказчиком и получать инструкции, будто по радиосвязи, которую больше никто не слышит? И это работает, даже когда она в трансе?

Синьор Р. развел руками:

– Если сеансы проходят в твоем кабинете, тебе будет нетрудно обнаружить источник электронного сигнала, исходящего от генератора частот.

Но он встречался с Эвой только в имении. Вот почему Майя так настаивала на том, чтобы сеансы проходили у них дома. Агорафобия – просто отговорка. Это открытие бросило новую тень на девушку и ее роль в происходящем. Но Пьетро Джербер наконец получил приемлемое объяснение особому дару Эвы.

– Спасибо, именно это я и надеялся узнать.

– Но есть и другое вероятное объяснение, – придержал его синьор Ф. и уточнил: – Патология.

– Какая именно? – спросил Джербер, полагая, что уже получил исчерпывающий ответ и может с чистой совестью уходить.

– Шизофреники способны врать даже под гипнозом, – продолжал психиатр. – Ведь небылицы, которые они рассказывают, глубоко укоренены в их психике.

– Ты уверен, что девочка, которую ты лечишь, не такая? – спросил в свою очередь синьор Р.

Нет, Джербер не был уверен.

44

– Ну как, вы нашли то, что искали? – сразу спросил Гульельмо Онелли Кателани.

– По-видимому, кто-то знал, что я приду к вам. И что вы меня направите в пустую квартиру на улице Торнабуони, – рассказывал Джербер на ходу, прижав телефон к уху. Ему до сих пор было нелегко открыто признать существование секты. – Но опять-таки, я вынужден задать вопрос: кому это выгодно. – Он не знал, насколько антиквару можно доверять. Во время визита складывалось впечатление, будто тот намеренно что-то недоговаривает. – И сейчас вы должны мне выложить все, что вам известно, – настаивал Джербер. – Иначе я прерываю звонок и немедленно связываюсь с вашей бывшей женой, чтобы выслушать ее версию событий.

– Эти ублюдки положили глаз на мою Клару еще до того, как она появилась на свет, – взорвался граф.

– Я не собираюсь подтверждать, что ваша дочь действительно медиум, – успокоил его психолог: именно такие опасения высказал Онельи Кателани при встрече. Ведь Беатриче водила Эву от одного детского психолога к другому, чтобы хоть кто-нибудь написал черным по белому, что ее дочь обладает даром.

– Вы не поняли самого главного, – заметил антиквар. – Они завладели вами в тот самый момент, когда вы взялись за этот случай.

Джербер вспомнил, как Майя Сало явилась в его центр. Вспомнил письмо со словом «Аримо». И то, как девушка призналась, что он для Эвы – последняя надежда, поскольку все психологи Флоренции отказались ее лечить.

– После вашего визита я навел о вас справки.

– И что?

– Вам есть что терять.

– Мне? – невольно развеселился Джербер.

– Подумайте хорошенько, доктор, – продолжал антиквар. – Предполагается, что у девочки есть способности медиума; профессионал с именем не знает, как их объяснить, и пребывает в недоумении. Этим фанатикам не нужен официальный документ, им достаточно признания в бессилии, подписанного вашей рукой.

– Моя репутация как психолога сильно подмочена, – с сарказмом проговорил Джербер.

– Но имя, которое вы носите, еще имеет вес, доктор Джербер. Разве вас не называют улестителем детей, как вашего отца?

Эти слова укором отдались у него в мозгу. Горло перехватило, он тотчас же подумал о синьоре Б. Если доверие к Пьетро Джерберу как детскому психологу было почти совсем подорвано, слава отца и его авторитет сохранились. Одна мысль о том, что он выставит на посмешище фамилию, которую унаследовал от отца вместе с профессией, ввергла его в отчаяние. Он устыдился себя и того, что так глупо влип. Наверное, синьор Б., будь он жив, разделил бы эти чувства.

– Какую цель они преследуют? – вознегодовал он.

– Я знаю людей, которые отдали бы все, чем владеют, лишь бы узнать, ждет ли нас что-нибудь в ином мире. Мне восемьдесят лет, я знаю, о чем говорю.

Вот зачем устраивались спиритические сеансы и зажигались свечи с ибогаином. Новые приверженцы, новые вложения.

– Все это… ради денег?

– Ради этого в основном и существуют секты. Неужели вы думаете, что они действительно верят в свои измышления? Они и Беатриче использовали, чтобы та отобрала у меня все.

Джербер замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Люди проходили мимо, а он стоял неподвижно с телефоном в руке.

– Они владеют ценной недвижимостью по всей Тоскане, – продолжал Гульельмо Онельи Кателани. – Заманивают бедных глупцов вроде моей бывшей жены, обещая им связь со сверхъестественным, и понемногу забирают все их имущество.

Беатриче – жертва, но в то же время и соучастница, подумал про себя Джербер.

– И вы, дорогой доктор, попались по полной.

Что есть, то есть.

– Готов поспорить, что вас обманули, обратившись к какому-нибудь мучительному эпизоду из вашего прошлого, – заключил антиквар. – Чтобы обработать меня, они использовали смерть моей сестренки, но у них ничего не вышло.

Совпадения с реальностью в рассказах Эвы были фальшивыми. Все синхроничности с исчезновением Дзено оказались частью продуманного плана, направленного на то, чтобы запутать его, а потом воспользоваться состоянием наведенной паранойи, которое неизбежно последует.

За каждым таинственным явлением все время стояли они.

Свист воскового человечка. Появление авторучки. Падение шара со снегом. Тень, мелькнувшая в кемпинге, когда Джербер был в яме. Чужак, проникший в квартиру Пьетро Дзанусси. Автомобиль, подъехавший ночью к воротам имения, чтобы потом развернуться и скрыться в тумане.

Они уже могли действовать в открытую, не стесняясь. Джербер был им нужен и, позволив себя завлечь, сыграл им на руку.

– Клару можно еще спасти, как вы думаете?

Отец девочки добивался ответа, но в данный момент Джербер был слишком ошеломлен.

– Доктор, прошу вас, скажите что-нибудь…

Он пытался собраться с мыслями. Девочку будут использовать как феномен из балагана, надувать других простофиль, сказал он себе. А его профессиональное поражение докажет, что все это правда.

– Вначале я полагал, что передо мной случай детской шизофрении, – признался Джербер. – Но сейчас, я считаю, вашу дочь, чтобы она как можно лучше играла роль медиума, специально натаскивает некий подсказчик.

Даже когда Эва в трансе, подумал Джербер. Когда она уверяла, будто слышит голос мальчика, девочка не лгала. Она в это верила. Джербер пожалел, что сомневался в ее искренности. Он должен был раньше понять: Эва настолько уверена в истинности происходящего, что это вызывает психосоматические реакции вроде синяков на руках и ногах. Он сам видел, как появляются красные пятна, – почему же тогда решил, что ребенок лжет?

– Как такое возможно? – всполошился отец.

– И да, я еще смогу что-то сделать для вашей дочери, – убежденно заявил Джербер.

– Правда? – В голосе антиквара зазвучала нотка неподдельной надежды.

– Если заставить ее противоречить себе, можно доказать, что она повторяет чужие слова. Но главное – я смогу пробудить ее разум и освободить от присутствия воображаемого друга.

45

Поговорив с антикваром, Джербер получил подтверждение, что Эва не более чем орудие в чьих-то руках. За всем замыслом стоит чей-то изощренный ум, может быть, даже не один.

Из этой новоприобретенной уверенности следовал и второй вывод. Девочка в своих рассказах нажимала на нужные клавиши. Истории воображаемого друга и судьба малыша Батигола были настолько похожи, что это сбивало психолога с толку.

Но, если хорошенько подумать, он пал жертвой незамысловатых трюков, которые несложно разгадать. Большинство ему уже удалось разоблачить. Падение шара со снегом обеспечила простая гипсокартонная перегородка. Действиями сообщника объяснялась и тень, мелькнувшая в кемпинге у ямы, и вторжение в дом Пьетро Дзанусси. Звуки, которые сам он слышал, звон и свист в ушах, спокойно могли производиться искусственным путем. А синхроничности с исчезновением Дзено были намеренно почерпнуты из материалов, размещенных в сети.

Почему же он раньше не мог предположить, что Эвой руководил подсказчик?

Синьор Ф. и синьор Р. объяснили, что простое электронное устройство могло генерировать что-то вроде голоса, а одинокая девочка спокойно могла бы приписать его воображаемому другу. Но оба гипнотизера были слишком щепетильны и не коснулись другого аспекта этой ситуации. А именно: чтобы обмануть опытного врача таким дешевым трюком, нужно, чтобы жертва была к этому предрасположена.

Точнее, вовлечена. Или легко внушаема.

Он оказался не на высоте, и до сего момента противники его переигрывали.

Дождь лил целый день, и дороги Кьянти стали непроезжими. «Дефендер» еле двигался среди обломков, сорванных веток и потоков грязной воды, стекавших с холмов.

Вдобавок вечерняя мгла не давала разглядеть дорогу.

Джербер навис над рулем, высматривая возможные препятствия. После заката резко похолодало. Как следствие, от тепла его дыхания ветровое стекло запотело, аэраторы на бардачке не справлялись с патиной пара. Джербер полез в карман за платком, чтобы протереть стекло. Неожиданно вытащил браслет с дикобразами, который нашел на полу прошлой ночью, когда бродил по огромному дому. Снова подумал, что надо вернуть его синьоре Ваннини при первой встрече. Но пришедшая в голову мысль заставила его осознать: это случилось недавно, всего несколько часов назад, но с тех пор события сменяли друг друга с головокружительной скоростью. Интересно, удалось ли домоправительнице в такую погоду вернуться к себе домой в Сан-Джиминьяно. Пьетро Джербер втайне надеялся, что гроза ее задержала и она теперь рядом с Эвой.

Он больше не доверял Майе Сало.

Разумеется, студентка знала, что настоящее имя девочки – Клара и ей на самом деле тринадцать лет. Несмотря на то что дорога требовала внимания, мысли наплывали одна за другой, и смятение росло. Джербер пытался привести их в порядок, принять решение. Теперь, когда абсурдные теории о сверхъестественном отвергнуты и поле расчищено, остается понять, как студентке из Финляндии удавалось манипулировать девочкой.

Он истерзался.

Чем больше усилий прикладывал доктор, чтобы найти логическое объяснение, которое позволило бы обвинить Майю, тем сильнее надеялся, что таковое никогда не найдется. Однако, и кроме этого, на кон было поставлено очень многое. Что случится, если он не сумеет рационально объяснить странные феномены, происходящие в этом доме, а главное, опровергнуть убеждение, будто Эва обладает неким неизъяснимым даром? Новая неудача вроде той, что постигла его со сказочником, будет означать для него конец карьеры. После второй катастрофы ему уже не подняться. Таинственный А. Д. В. дорого ему обошелся. И хуже всего, что на этот раз придется навсегда распрощаться с маленькими пациентами.

Тем временем на горизонте появился силуэт огромного здания. Джербер сразу заметил неладное. В доме не светилось ни одно окно.

– Молния ударила в крышу, свет отключился, – сообщила Майя, как только он вошел. – Где-то час тому назад. – Ей не удавалось скрыть тревогу. Или не хотелось.

Домоправительница ушла незадолго до блэкаута. Эва, напуганная, съежилась в углу на кухне.

Джербер примостился рядом.

– Это всего лишь темнота, – сказал, чтобы ее успокоить. А ты – всего лишь девочка, подумал, вновь ощутив вину за то, что усомнился в ней. В знак раскаяния приготовил сюрприз. – Перед тем как ехать сюда, я зашел в «Виволи» и купил кошма-а-арно много мороженого, целую уйму – поведал он, скорчив жуткую гримасу. – А поскольку холодильник без электричества не работает, нам, кажется, придется съесть все, пока не растаяло.

Это вызвало у девочки слабую улыбку. Такого еще не было никогда.

Появление психолога стало манной небесной.

– У меня фонарик в машине, – сообщил он Майе.

Чуть позже он подсвечивал, пока та рылась в кладовке на полках.

– Я уверена, что у синьоры Ваннини целые залежи свечей, – твердила она. И наконец достала коробку, где их было полно: разных размеров и цветов, хотя встречались и огарки. Они с Джербером под молчаливым надзором Эвы прошлись по всему дому, чтобы поставить свечи на каждый подоконник. Прежде всего в кухне, но также и в ванной, на лестнице и, естественно, в спальнях.

Пока они занимались этим, психолог взглядом указал на девочку.

– Увезти ее сегодня вечером никак не получится, – сказал он Майе. – По дорогам не проехать.

– Может, так даже лучше, – согласилась Майя. – Не знаю, что бы мы делали, если бы с ней случился ее обычный припадок.

Джербер сделал вид, будто все еще верит в агорафобию: на эту ночь он разработал четкий план. А пока наблюдал за девочкой. С тех пор как переступил порог, психолог не слышал, чтобы она произнесла хоть слово. Где теперь блуждает ее разум, спрашивал себя он. Когда они проходили по одному из коридоров, он заметил, что Эва то и дело оборачивается, будто на что-то глядит. Все это время воображаемый дружок оставался на удивление молчаливым. Джербер вспомнил, что тот всегда появлялся, когда Майи Сало с ними не было.

– Тебе удалось немного отдохнуть? – спросила студентка, напоминая ему о прошлой бессонной ночи.

– Чуть-чуть, – соврал он.

– Сегодня я попросила синьору Ваннини приготовить тебе гостевую комнату, – заботливо сообщила она.

– Спасибо, – только и ответил Джербер. Он не знал, как относиться к ее заботам. Не мог определить, идут ли они от чистого сердца, или девушка просто следует сценарию, разработанному людьми, которые диктуют Эве ее речи.

Когда они закончили расставлять свечи, было уже восемь вечера. Как он и обещал девочке, психолог вынул три коробки с мороженым ручной работы. Он выбрал разное, чтобы все остались довольны. Майя хотела достать креманки, но Джербер остановил ее.

– Не нужно. – Он подмигнул Эве и снял целлофан с трех ложечек, прилагавшихся к коробкам.

И они принялись за необычный ужин, рассевшись вокруг большого дубового стола.

Этим вечером Джербер был в ударе. Несмотря на то что последние события изнурили его, он болтал без устали и сыпал шутками, на радость сотрапезницам. Расшевелить Эву по-прежнему не удавалось, но она внимательно слушала.

Рассказал он и о том, как синьор Б. в детстве водил его в «Виволи» по воскресеньям, перед тем как идти в кино: то был их излюбленный ритуал. Он умолчал, что мороженое, как ни парадоксально, оказалось единственным средством, которое отец избрал, чтобы передать сыну немного тепла.

И все же это была хорошая мысль. Джербер поздравил себя с тем, что ему удалось разрядить атмосферу.

Этот вечер должен запомниться. Ведь ночь, которая их ждала впереди, будет очень долгой.

В какой-то момент Джербер оставил хозяек.

– Сейчас мы проведем сеанс гипноза, – объявил он с умиротворяющей улыбкой. Потом поднялся один в комнатку девочки.

46

Когда Эва с Майей пришли наверх, Джербер встретил их на пороге. Он все приготовил.

Письменный стол был уставлен свечами, на нем лежали листы бумаги и новехонькие пастельные карандаши. Там же – переносной метроном. На стул, который стоял перед столом, гипнотизер положил несколько подушек, чтобы было удобнее сидеть.

Закрыв дверь, он обратился к девочке:

– Раз уж ты любишь рисовать, мы сейчас проведем один эксперимент. Хорошо?

Эва кивнула, явно заинтересованная. Джербер провел ее к столу, а Майе жестом велел сесть на кровать под балдахином.

– Ты правда хочешь, чтобы я осталась? – удивилась та.

На этот раз он намеревался не спускать с нее глаз.

– Да, останься, пожалуйста.

Джербер проследил, чтобы маленькая пациентка уселась поудобнее, выпрямив спину. Он положил ее левую руку на стол и вручил черный карандаш. Взял запястье девочки и установил ее правую руку посередине белого листа.

– Теперь закрой глаза, – скомандовал он.

Но вместо того Эва на него посмотрела.

– Как же мне рисовать с закрытыми глазами? – задала она разумный вопрос.

– Это такая магия, – заверил ее Джербер. – Доверься мне.

Эва доверилась. Тогда он включил метроном: ритм замедленный, навевающий сон.

– Сосредоточься, – велел гипнотизер девочке. – Дыши, как я тебя учил.

Она послушалась, стала ритмично вдыхать и выдыхать. Через пару минут впала в глубокий транс. Закачалась на стуле, словно вот-вот упадет. Джербер подхватил ее за плечи и усадил прямо. Держал, пока ее разум не запомнил позу, потом отпустил. Эва восстановила равновесие и сидела, как надо.

– Я хочу, чтобы ты нарисовала цветок для Майи, – сказал Джербер.

Несколько секунд девочка сидела неподвижно. Потом рука с карандашом стала набрасывать линии на листе бумаги.

Майя, сидевшая на кровати под балдахином, тоже придвинулась, чтобы посмотреть.

Эва как будто следовала некоему замыслу, заложенному в уме: как игла проигрывателя, двигаясь по бороздкам виниловой пластинки, извлекает неожиданные звуки, так и она изображала розу на длинном стебле, с листиками и маленькими шипами. Линии получались корявыми, Джербер был уверен, что с открытыми глазами она нарисовала бы гораздо лучше. Но ее природные способности все равно позволяли изобразить подобие цветка.

Когда она закончила, психолог взял листок в руки, вгляделся в него и похвалил:

– Отличная работа. Теперь нарисуешь дом?

За домом последовали лошадь, дерево и велосипед. Эва послушно исполняла все просьбы Пьетро Джербера. Такой метод, автоматическое письмо под гипнозом, он часто использовал в работе с маленькими пациентами. Это обычно происходило в «игровой комнате», особом помещении, оборудованном при суде по делам несовершеннолетних, и дети там выступали свидетелями преступления или жестокого обращения, которому подвергались сами. Чтобы не волновать их, психологи, сотрудничавшие с прокуратурой, создали защищенное пространство, полное подобие обычной комнатки, где было полно всяких игр и плюшевых зверушек. Разве что за стеной с фальшивым зеркалом скрывались судьи, присяжные и адвокаты. Джербер мастерски проводил такие сеансы гипноза: ему бывало достаточно положить перед ребенком бумагу и карандаши, и тот, разговаривая совсем о другом, сам воспроизводил драматическую сцену, при которой присутствовал, или набрасывал черты своего мучителя. Психолог никогда не просил нарисовать что-то конкретное, просто ждал, пока на бумаге возникнет нечто, скрытое в глубине подсознания.

Но нынче ночью с Эвой все было по-другому.

Так что после нескольких тестов, удостоверившись, что девочка готова, Джербер подошел к креслу с подлокотниками, стоявшему подле белого шкафа: это место он до сих пор намеренно игнорировал.

– Теперь я хочу, чтобы ты нарисовала твоего воображаемого друга.

Целью было заставить его обнаружить себя.

Он говорит, что покажется, когда настанет нужный момент.

Но Джербер был уверен: Эва знает, кто говорил с ней. Или, по крайней мере, ее подсознание в курсе.

Наш разум видит лучше, чем мы: одно из любимых изречений синьора Б.

Вот почему гипнотизер обратился к ней с такой просьбой, пока девочка находилась в трансе. А главное, сделал это перед Майей Сало. Если она – подсказчица, ей не остановить руку Эвы. Оставалось надеяться, что на коже юной пациентки, ослушавшейся приказа, не появятся синяки. А если на листе бумаги возникнет лицо студентки из Финляндии, доктор получит искомое доказательство.

Секунды длились бесконечно. Потом Эва повела себя неожиданно, даже странно. По-прежнему с закрытыми глазами повернулась к пустому креслу рядом с шкафом. Так и сидела, не двигаясь, словно ожидая чего-то.

Через несколько мгновений она открыла глаза.

Джербер этого не ожидал. Майя пыталась поймать его взгляд, но он сосредоточился на Эве. Девочка дышала размеренно, и психолог понял, что она все еще под гипнозом.

Тогда к нему пришло озарение: прием был рискованный, и Джербер не знал, сработает ли это. С вызывающим видом он уселся в кресло с подлокотниками.

С этого места он увидел то, чего никогда прежде не замечал. От такого открытия у него перехватило горло и засосало под ложечкой.

Эва искала взглядом вовсе не кресло. Она глядела на белый шкаф.

47

Джербер открыл обе створки белого шкафа и заглянул внутрь. Перед ним – только платьица, развешенные в ряд.

– Там ничего нет, – вполголоса подтвердила Майя из-за его спины. – Я все время достаю оттуда одежду Эвы и вешаю обратно, если бы там было что-то необычное, я бы заметила.

Но Джербер не верил ей. Девочка продолжала смотреть именно в этом направлении.

Тогда он сдвинул вешалки и, держа в руке свечу, осмотрел шкаф изнутри. Прощупал все поверхности, даже в верхней части. Потом опустил взгляд. Из нижнего угла торчал кусок черного кабеля. Джербер встал на колени, нагнулся, чтобы лучше его разглядеть. Кабель обрезали: наружу торчали медные проволочки.

– Для чего это? – спросила Майя.

Уверенный, что она знает ответ, психолог вопрос проигнорировал. Наверное, до недавнего времени в глубине шкафа скрывали маленький усилитель звука, соединенный с генератором частот. Скорее всего, металлическую или деревянную коробочку, почти незаметную. Джербер не сомневался – голос, подсказывавший Эве, что говорить или делать, исходил из прибора, подсоединенного к этому черному кабелю. И он звучал на частотах, которые ухо взрослого не воспринимает, точно как ему объясняли синьор Ф. и синьор Р.

Вот почему, общаясь с воображаемым другом, девочка всегда поворачивалась в одну и ту же сторону.

Но кто-то, возможно заметив, что он вот-вот обнаружит истину, озаботился убрать аппарат.

Проследив, куда ведут провода из шкафа, доктор убедился, что они попросту исчезают в стене.

Между тем Майя не отставала:

– Ты так и не скажешь мне, что происходит?

Джербер развернулся, положил ей руки на плечи, вроде бы беря под защиту, но в то же время удерживая на месте.

– Давай начистоту: придя ко мне, ты сказала, что ни один детский психолог не захотел заниматься случаем Эвы. Ты определила меня как «улестителя детей», то есть прекрасно знала, кто я такой.

– Да, – подтвердила девушка, оробев.

– Кто говорил с тобой обо мне?

Майя опустила глаза.

– Странно, но я этого не помню.

– Это прозвание, «улеститель детей», – информация конкретная, четко выраженная: как ты можешь не помнить, от кого ее услышала?

– Клянусь тебе, я не знаю.

– Что еще тебе известно обо мне?

Она задумалась.

– Что у тебя есть бывшая жена по имени Сильвия и сын Марко. Оба живут в Ливорно.

– Я никогда не упоминал о них при тебе, – покачал головой Джербер. Не дожидаясь, пока она заговорит, выпалил: – Расскажи про твоего парня.

– Какого парня?

– Того, с которым, по словам синьоры Ваннини, ты позавчера ссорилась по телефону.

– Это неправда.

– Тогда с кем ты говорила?

Майя совсем растерялась.

– Ты готова подвергнуться гипнозу? – внезапно спросил он.

– С какой стати?

Так он установит, что до сих пор девушка просто-напросто ему лгала. Доктору хотелось верить, что и ею тоже манипулировали, каким-то образом подсказывая чужие речи. Хотя сейчас Майя Сало вроде бы говорила искренне, ему требовалось доказательство.

– Если это ради Эвы и поможет ей, я согласна.

Джербера охватило безумное желание обнять ее, но обоих отвлек короткий глухой стук. Что-то упало прямо над их головами. Оба подняли глаза к потолку.

– Что это было? – спросила Майя.

Гипнотизер двинулся к двери.

– Жди меня здесь.

Он вышел из комнаты и тут же ринулся к лестнице, ведущей наверх. В коридорах огромного дома его встретила тьма. Но он, как никогда раньше, был настроен обнаружить источник только что услышанного шума. Что угодно могло послужить его причиной: какой-то предмет опрокинуло сквозняком, либо дикий зверек проник через открытое окно или чердак. Либо какая-то безделушка, годами стоявшая на краю, выбрала именно этот момент, чтобы упасть.

Либо это призрак.

Но, поскольку Джербер извлек урок из истории со стеклянным шаром, ему казалось наиболее вероятным, что этот звук произвел человек из плоти и крови. Передатчик, которым пользовался подсказчик, вряд ли находился далеко. Может быть, следуя по направлению звука, получится его найти.

Он дошел до лестничной площадки и собирался уже подниматься, но услышал, как ему показалось, чьи-то торопливые шаги. Теперь звук исходил снизу.

Предчувствие опасности овладело им, по спине побежали мурашки. Он ощутил настоятельную потребность вернуться и быстро побежал обратно к комнате девочки.

– Ну что? – с тревогой спросила рыжеволосая Майя.

Джербер сделал ей знак умолкнуть. Потом прошептал на ухо:

– Я не уверен, но мне кажется, будто в доме есть кто-то еще.

Майя поднесла руку ко рту, сдерживая крик. Потом оба обернулись к Эве, которая по-прежнему вперяла в пустоту остекленелый взгляд.

Майя не понимала, что происходит. Джербер знаком велел ей снова сесть на кровать под балдахином. А сам опять направился к девочке.

– Ладно, забудь, о чем я просил тебя раньше, – приказал он, освобождая девочку от наложенных прежде уз: просьбы нарисовать портрет воображаемого друга.

Пациентка медленно повернулась к столу, словно заводная кукла.

Психолог поменял листок, лежащий перед Эвой, и снова расположил на нем ее руку с карандашом.

– Теперь я хочу, чтобы ты нарисовала твою маму.

Эва ничего не делала, наверное, не знала, как поступить. Джербер догадался, что девочка должна была сначала решить, не противоречит ли это распоряжениям, до сих пор поступавшим от подсказчика. Он не стал ее торопить.

Потом дело пошло. Маленькая пациентка начала что-то набрасывать на листке.

В доме могла прятаться только Беатриче Онельи Кателани, Джербер был в этом убежден. Какой там круиз на Барбадос: женщина даже не покидала имения. И скоро доктор узнает, как она выглядит.

В то время как на белом листе начинали возникать черты, ночную тишину нарушил целый хор сирен.

Джербер бросился к окну, Майя – за ним. Кортеж из трех автомобилей на полной скорости мчался к дому. Впереди многоцилиндровый «мерседес» темного цвета, за ним – две полицейские машины.

Не успел психолог даже предположить, в чем причина столь неожиданного визита, как все три автомобиля миновали ворота и остановились на площадке у неработающего фонтана – заскрежетали шины, захлопали дверцы.

Весь этот шум потряс Эву, рука с пастельным карандашом задрожала, стала выводить на листке каракули. Гипнотизер понял: все кончено. Он обратился к Майе:

– Спускайся вниз и постарайся их задержать.

Девушка смотрела на него, не понимая.

– Что ты собираешься делать?

– Мне хватит нескольких минут, – только и сказал он.

Майя не стала задавать вопросов и пошла навстречу гостям, явно не миролюбиво настроенным.

Джербер снова занялся девочкой. Забрал листок с каракулями, лежащий перед ней, скомкал его и положил в карман. Потом склонился к самому ее уху.

– Теперь я открою тебе один секрет, – прошептал он еле слышно.

48

– Вы подвергаете несовершеннолетнюю несанкционированным медицинским процедурам, – заявил седеющий мужчина в темном костюме, когда Майя стала спрашивать, чем вызвано такое вторжение. А когда Джербер присоединился к ней на нижней площадке, тот человек, очевидно адвокат, уже размахивал срочным предписанием суда по делам несовершеннолетних.

Темный холл огромного дома заполонили люди в форме, фонарики агентов рассеивали мрак. Четыре женщины средних лет следовали за юристом. Пока что они держались в сторонке и молчали.

Психолог никогда не видел такой мобилизации сил правопорядка ради одного ребенка. Кто-то явно раздул инцидент. Кто-то очень влиятельный, подумал Джербер, вспомнив то, что говорил Гульельмо Онельи Кателани о людях, находившихся в сговоре с его бывшей женой.

– Я доктор Джербер, и я не подвергал Эву никаким медицинским процедурам, – тут же выступил он в свою защиту. – Вечером я приехал помочь моим знакомым, поскольку думал, что из-за погоды они могут оказаться без связи. И действительно – у них отключилось электричество. – Он надеялся, что эту ложь не разоблачат.

Майя Сало его поддержала:

– Я попросила доктора Джербера остаться с нами на ночь.

– У нас есть заявление от матери девочки, – внес свою лепту инспектор.

Майя хотела было что-то ответить, но психолог остановил ее, бережно взяв за руку. Незачем говорить полицейскому, что Беатриче, возможно, сейчас где-то здесь, прячется в каком-то крыле необозримого дома.

– Мать была полностью в курсе моих визитов, – возразил он. – Можете спросить домоправительницу, синьору Ваннини, которая живет в Сан-Джиминьяно, она подтвердит.

Инспектор промолчал; возможно, у него не было достаточных оснований, чтобы их задержать.

– После того как мы установим ваши личности, вы сможете отсюда уехать, – снизошел он.

– А девочка? – яростно взвилась Майя. Глаза у нее засверкали.

Джербер понял, что был не прав, сомневаясь в ней, считая ее соучастницей в этих махинациях.

– У нее агорафобия, – сообщил он, имея в виду Эву, хотя и считал, что на самом деле расстройство является наведенным. – Она не может покинуть дом и, разумеется, не может оставаться одна.

– Одна она не останется, – отчеканил седеющий адвокат, больше ничего не прибавив. Потом сделал знак четырем женщинам, которые тут же стали подниматься на верхний этаж.

Даже не имея никаких улик, в эту секунду Джербер окончательно убедился, что перед ним люди, подстроившие ловушку, в которую он попал. Он чуть было не произнес в знак приветствия их девиз.

Audire Discere Videre.

Чуть позже Майе позволили в сопровождении двух полицейских подняться в ее комнату, чтобы собрать одежду и личные вещи: все это она как попало побросала в сумку. Ей даже не разрешили попрощаться с Эвой.

Джербер ждал ее внизу, стоял на холоде рядом с «дефендером». Он был взбешен завершением этой ночи и огорчен тем, что не смог помочь маленькой пациентке, освободить ее от забравшего над ней власть призрачного ребенка.

Этот призрак был искусственно внедрен в ее разум и подпитывался поддельными воспоминаниями и откровенным враньем.

Если бы только Эва успела под гипнозом завершить портрет матери, она бы собственными глазами увидела подлинные черты воображаемого друга. Такое откровение развеяло бы чары, опутавшие ее разум и подавляющие волю.

Раздумывая над этим, Джербер на миг поднял голову и устремил взгляд на огромное здание. Свечи на подоконниках превратили угасший дом в дом огней. Огонек плясал и за окном Эвиной комнатки. Рядом со свечой в руках стояла и сама девочка. Стояла молча, неподвижно, светлые волосы рассыпались по плечам. Их взгляды встретились. Психолог вспомнил, как в самом начале эти глаза показались ему ледяными. Теперь в них читалась немая мольба о помощи. Но он не мог ответить на этот призыв. Он больше ничего не мог для нее сделать.

И тут Эва приникла лицом к стеклу. Приоткрыла рот и подышала на прозрачную поверхность, выпустив облачко пара. Потом стала рисовать, пальцем. Послание Пьетро Джерберу. Последнее перед тем, как расстаться навсегда.

Психолог разглядел мордочку маленького зверька. Потом Эва нарисовала спинку, а на ней – иголки.

Дикобраз обрел форму, потом быстро исчез, когда облачко испарилось. Но этого гипнотизеру хватило, чтобы понять, как выглядит мать девочки.

49

Он открыл входную дверь и прежде Майи вошел в квартиру, неся сумку с ее одеждой. Девушка следом за ним шагнула в темноту, не говоря ни слова. Она явно до сих пор была выбита из колеи. Джербер не хотел ехать с ней в гостиницу, оставить ее одну тоже не мог, поэтому предложил остановиться у него.

Только на одну ночь, завтра он поможет ей найти другое пристанище.

Он включил свет во всех комнатах, чего никогда не делал. С тех пор как Сильвия с Марко уехали, он завел привычку пробираться в темноте, по-кошачьи. Но сейчас ему хотелось, чтобы квартира ожила. Не была бы похожа на гробницу одинокого, раздавленного, негодного психолога в свободном падении.

– Мне нравится у тебя, – сказала рыжеволосая девушка.

Может быть, из вежливости. Хотя квартира и вправду была красивая, располагалась в историческом здании в центре Флоренции, и Джербер вместе с бывшей женой со вкусом ее обставили. Джерберу с трудом верилось, будто Майя не заметила беспорядка во всех комнатах и царящего повсюду уныния.

Джербер уступил ей свою спальню. Выдав ей банный халат и чистые полотенца, улучил время, пока Майя принимала душ, и сменил простыни на супружеской постели. Пожелав ей спокойной ночи, хотя было уже три часа утра, сам пошел помыться.

Почти двадцать минут неподвижно стоял под горячими струями, смывая с себя давно копившееся смятение. Закончив, посмотрелся в зеркало, висевшее над раковиной. Сквозь патину пара проступило исхудалое лицо ветерана, вернувшегося с поля битвы, выжившего среди ужасов войны, но потерпевшего поражение.

Он протянул руку и пальцем нарисовал дикобраза на влажной поверхности.

Пока они возвращались в город на «дефендере», он всю дорогу думал, как рассказать Майе о последнем откровении Эвы. Но он уже не был так уверен, что рисунок на оконном стекле имел отношение к браслету с дикобразами, который носила синьора Ваннини. И даже не мог утверждать, что голос, который он слышал во время единственного телефонного разговора с матерью девочки, был на самом деле искусно измененным голосом домоправительницы.

Я – Беатриче Онельи Кателани… Я вас не слышу…

Да ведь и Майя Сало не узнала голос, хотя и чаще разговаривала с ней по телефону.

Как это вообще возможно?

Достаточно было бы отправиться в Сан-Джиминьяно, поискать пресловутого мужа и троих детей. Или попросить Гульельмо Онельи Кателани описать бывшую жену и получить доказательство, что она и домоправительница – одно и то же лицо. Но правда заключалась в том, что Пьетро Джербер предпочел пребывать в сомнении. Даже если узнать наверняка, это ничего бы не изменило. И он принял решение, которое казалось ему наиболее мудрым и безопасным.

Ничего не говорить Майе.

Он показал ей рисунок Эвы, где из-под каракулей еле выступало неопознаваемое лицо, и огорчился, что девочке не хватило времени закончить портрет. Но он принял наилучшее решение. Даже получи он нужную информацию, пришлось бы ее утаить, и тоскливое чувство бессилия обрушилось бы на него и только на него, добавляясь ко всему тому, что и так его мучило. Грузом больше, грузом меньше – какая разница. Он научился игнорировать и куда худшие переживания. Жить дальше, несмотря ни на что. Ведь стоит только позволить этой идее укорениться в мозгу, как возникнет тысяча новых вопросов.

Когда ночью в имение явились нежданные гости, он попросил Майю выиграть время. И Майя, конечно, подумала, что он собирается позволить девочке закончить портрет. Но на самом деле он просто хотел остаться с Эвой наедине.

…Теперь я открою тебе один секрет…

Джербер полагал, что истории никогда не должны оставаться незавершенными. Иные развязки даже и не нуждаются в словах, их можно отлично постичь и в молчании.

Но бывают исключения. И той ночью психолог должен был сделать выбор.

Заставить Эву закончить рисунок, чтобы положить конец истории, в которую он ввязался, или дать ей надежду самой освободиться от навязанного ей затворничества.

«Теперь я открою тебе один секрет… В твой восемнадцатый день рождения, когда ты станешь достаточно взрослой, в твоем разуме откроется маленькая дверца. И ты вспомнишь обо мне. И снова переживешь то, что происходит сейчас. И станешь искать меня».

Да, он поступил правильно.

Выйдя из ванной в трусах-боксерах и футболке, с мокрыми, зачесанными назад волосами, Джербер расположился на диване в гостиной, где валялся старый плед. Улегся в темноте, натянул его на себя. Заложив руки за голову, устремил взгляд в потолок, которого не мог видеть.

Холодный рассудок ему подсказывал – у него нет доказательств того, что Эвой кто-то манипулировал. Всего лишь нить счастливых, блестящих, но в конечном итоге бесполезных умозаключений. И, насмешка из насмешек, он даже не мог окончательно вынести за скобки неизвестную величину: а вдруг девочка и в самом деле обладает каким-то особым даром? Хотя Джербер и не хотел в это верить, неисполненный долг перед Дзено Дзанусси мешал ему раз и навсегда отринуть вероятность того, что существуют явления, выходящие за пределы логики и человеческого рассудка.

Но сейчас, в тишине своей квартиры, он хотел только, чтобы дающий забвение покой снизошел на него из окружающей тьмы, подарив короткую передышку, хотя бы на одну ночь. Надеялся на глубокий сон без скверных сновидений, которые таились в подсознании, дожидаясь своего часа, готовые нагрянуть, едва он задремлет.

Услышав, как босые ноги шлепают по полу, приближаясь к дивану, он закрыл глаза.

Он почувствовал ее тело и позволил ей действовать. Раздеть себя. Ласкать повсюду. Позволил поцеловать себя и ощутил ее горячее дыхание. Излишне говорить, как он этого желал, как это было ему необходимо. Он сам не знал, какие чувства испытывает к Майе Сало: в данный момент то была прежде всего благодарность. Возможно, они потянулись друг к другу по разным причинам. Это было не важно. Впервые за долгое время Пьетро Джербер позволил кому-то облегчить свою ношу.

Потом усталость одолела их, и они уснули, обнявшись.

Истошно заверещал смартфон.

Джербер проснулся и увидел его на столике перед диваном: аппарат настоятельно требовал к себе внимания. Майя погрузилась в ласковые глубины сна. Прежде чем настырный звук заставит ее вынырнуть, Джербер выскользнул из ее объятий, чтобы ответить, спрашивая себя, кто бы это мог звонить посреди ночи.

Взял телефон, взглянул на экран.

Кем бы ни был звонивший, он озаботился скрыть свой номер. На экране высветилась надпись: «номер не определен».

Джербер похолодел. Что-то подсказывало ему, что этот звонок – особенный. В кромешной тьме свет от экрана создавал вокруг него и Майи некий грозный ореол. Он снова повернулся к девушке, которая спала, ни о чем не ведая. Он позавидовал ей. И вдруг понял, что боится отвечать.

– Алло? – все-таки произнес он вполголоса.

Чье-то дыхание. Неторопливое, размеренное, без сбоев. Как то, что он слышал на автоответчике Пьетро Дзанусси.

Мы это заметили только потому, что со временем люди забыли о Дзено и перестали оставлять сообщения. Но только не этот таинственный абонент: он один помнил о нас и соблюдал традицию.

– Алло? Кто это? Алло? – Джербер почти уже перешел на крик.

А звонивший продолжал молчать.

Но вот уже семь лет он больше не звонит…

Человека в очках не существует, твердил себе Джербер. Это вымысел, силой внедренный в разум девочки. Тогда кто же стоит за этим молчанием?

Через несколько секунд звонок внезапно прервался. Майя спала как ни в чем не бывало.

50

Они назначили встречу после полудня, на так называемом углу Дьяволенка, там, где на торце палаццо Веккьетти, выходящем на улицу Строцци, сидит бронзовый демон и ухмыляется, насмехаясь над прохожими. Статуя напоминает об одном темном эпизоде флорентийской истории, когда в 1245 году монах Пьетро да Верона увидел, как сбросивший узду вороной конь выскочил на рыночную площадь, где клирик проповедовал Евангелие. И святой человек узнал в этом коне дьявола. Чтобы изгнать его, монаху достаточно было рукой начертить в воздухе крест: конь исчез именно за этим углом в облаке дыма, издававшего запах серы.

Вспоминая легенду, которую синьор Б. рассказывал ему в детстве, Джербер подумал, что ничуть не удивился бы, появись человек с карманными часами точно таким же образом.

И к великому своему изумлению, заметил, как тот приближается, с привычной черной сигаретой в зубах, тоже окутанный серым облаком дыма, но табачного, с анисовой отдушкой.

– Вы на диво хорошо выглядите, – поприветствовал его Калиндри довольно фамильярным тоном.

Я это заслужил, подумал Джербер. Ведь с тех пор, как они встретились в первый раз, психолог демонстрировал лишь самые депрессивные свои черты. Пытаюсь изо всех сил, хотел бы ответить он. И добавить, что это нелегко. Но уже почти месяц причину того, что он носит чистую одежду и следит за собой, звали Майя Сало.

– Пойдемте, я угощу вас обедом, – предложил частный сыщик.

Говорят, что «Бука Лапи» – самый древний ресторан во Флоренции. Он расположен в старых подвалах палаццо Антинори, а название его – «дыра», или «отверстие», – происходит от окошек на уровне тротуара: через них зажиточные владельцы виноградников продавали вино в разлив по ценам ниже, чем в остериях, и тем самым пополняли свои сундуки, не слишком выставляя торговлю напоказ и отмежевываясь от тех, кто получал доход от такого порока, как пьянство. Единственным предписанием для таких погребков было предлагать на закуску исключительно хлеб без соли, чтобы не пробуждать у пьяниц жажду. Именно поэтому во Флоренции и во всей Тоскане подавали только пресный хлеб.

После закуски из ветчины и гренок сотрапезники набросились на сочный флорентийский бифштекс на гриле с гарниром из фасоли с оливковым маслом. Все это они запивали вином «Брунелло» 2015 года.

– Вы так и не спросили, что я делал в той пустой квартире, – заметил Джербер, припомнив, как сыщик вытащил его, полубесчувственного, из комнаты для спиритических сеансов в доме на улице Торнабуони.

– И не собираюсь, – пожал плечами тот, вонзаясь зубами в кусок мяса с кровью.

Но Джербер не сдавался.

– Вы слышали когда-нибудь латинский девиз Audire Discere Videre?

Калиндри на мгновение задумался.

– А. Д. В., – пробормотал он с набитым ртом.

– Что? – не расслышал Джербер.

Но сыщик не стал повторять аббревиатуру, а, проглотив кусок, спросил насмешливо:

– Не хотите ли дать мне еще одно поручение?

– Нет, – сразу ответил психолог, улыбнувшись в ответ. – Не могу себе этого позволить.

Правда, иногда он не мог отделаться от мыслей об Эве. Где она? Как она? Хорошо ли с ней обращаются?

– Наконец-то вы едите как следует, – заметил частный детектив в конце роскошного пира.

В самом деле, Джербер снова начал регулярно питаться. В этом тоже была заслуга Майи: она, хоть и не блистала кулинарными талантами, но прилежно изучала рецепты и каждый вечер готовила. Вбила себе в голову, что он должен поправиться, набрать вес.

– Это женщина, моя подруга, – неожиданно признался Джербер.

До сих пор они болтали о пустяках, но теперь настал момент приступить к истинной цели назначенной встречи. И разговор о кардинальных изменениях в его личной жизни казался необходимым вступлением к тому, что Калиндри собирался ему сообщить.

– Стало быть, я должен предположить, что вы больше не встречали особу, разыскать которую мне поручили, – действительно приступил к делу Калиндри, определенно имея в виду Ханну Холл.

– Я не поручал вам разыскать ее, – в который раз уточнил Джербер. – Только проверить, в самом ли деле она преследует меня.

Калиндри взвесил его слова.

– Вы уверены, что хотите это знать?

– Почему нет?

– Потому что в вашей жизни появилось новое чувство и вам больше не нужна навязчивая идея о другой женщине.

Он хотел вежливо намекнуть, что благодаря присутствию Майи Ханна Холл перестала являться Джерберу в видениях. Что, наверное, эти видения возникли из неудовлетворенной потребности, которая преобразилась в темную страсть, в одержимость. И теперь он, похоже, выздоравливает.

– Зачем вам сейчас, именно сейчас, снова мучить себя? – спросил человек с карманными часами. – Какая в этом нужда?

Джербер не хотел признаваться, что после того, как сыщик позвонил и назначил встречу, он не мог думать ни о чем другом. Мгновенно вернулись тревога и дурные предчувствия. Одна мысль о том, что расследование, которое он затеял, принесло плоды, заставляла его трепетать.

Нет, он не мог отступиться, иначе не вернуть то умиротворенное состояние, в котором психолог пребывал с тех пор, как Майя перебралась к нему.

– Мне нужно знать, – только и сказал он.

Калиндри поднял руки, будто сдаваясь, вытер лицо салфеткой и расчистил перед собой стол, сдвинув в сторону тарелку и прибор и тем самым дав понять, что приятная часть встречи уступает место более прозаической.

Джербер вдруг заметил, что нетерпение снедает его и правая нога под скатертью мелко подрагивает.

– Я выполнил все, что вы просили, – начал частный детектив. – Неделями ходил по местам, где вы бываете чаще всего, и не раз следил за вами без вашего ведома. Кроме прекрасной синьорины с рыжими волосами, с которой вы любите проводить время, я не заметил рядом с вами никаких подозрительных женщин.

Джербер вдруг ощутил невероятное облегчение. Именно это он надеялся услышать. Может быть, он и впрямь избавился от проклятия. Пусть прежние явления бывшей пациентки и были плодом безумия, теперь он мог считать себя свободным от призрака Ханны Холл и от темных чувств, какие эта женщина пробуждала.

Как было принято в заведении, официант принес на их столик счет в маленьком ларчике. Джербер завладел им, намереваясь расплатиться.

– Но ведь это я вас пригласил, – пытался протестовать частный детектив.

Но Джербер сразу отмел все возражения.

– И слышать ничего не хочу.

Чуть позже они вышли из ресторана, пожали друг другу руки, и Калиндри спокойно пошел своей дорогой. Джербер вдруг осознал, что благодарен сыщику. И ему будет не хватать карманных часов Калиндри, его сигарет с анисовой отдушкой, изысканных манер и даже аббревиатур.

51

Поход в кино по четвергам уже превратился в традицию.

Что идти смотреть, они решали по очереди. Предпочитали последний сеанс, потому что заметили: поздние зрители смотрят фильм внимательнее. Возвращались домой пешком, подробно обсуждали фильм, делились соображениями и впечатлениями.

Обычно, вернувшись в квартиру, они тут же предавались любви. На самом деле, любой предлог был хорош, чтобы содрать с себя одежду и слиться воедино, забыв обо всем.

Джербер уже отвык от такого рода контактов, рядом с ним давно не было близкого человека. Но мало-помалу примирялся с той частью своего существа, которая до сих пор стремилась к кому-нибудь привязаться.

Разумеется, кино по четвергам было одной из инициатив Майи, направленных на то, чтобы вытащить Джербера из его скорлупы. Такой энтузиазм его радовал, психолог охотно в него вовлекался. Благодаря Майе он постепенно возвращался к жизни.

Может быть, скоро снова начнет работать с детьми.

Но этим свежим вечером в середине апреля он после сеанса вдруг почувствовал странную грусть. Наутро Майя улетает в Хельсинки, чтобы наконец защитить свой университетский диплом. Джербер хотел ее сопровождать, но потом они подумали и вместе решили, что еще не настало время придать их связи официальный характер. Не столько в глазах других, сколько с их собственной точки зрения. Никто из двоих не знал, как определить чувство, соединявшее их, и они не спешили возлагать на будущее особые надежды. Предпочитали пока не вмешиваться в ту область жизни друг друга, которая касалась их социального статуса.

Джербер согласился с таким простым и разумным решением. Еще и потому, что до сих пор ничего не сказал Марко об их связи и сомневался, что Майя готова познакомиться с его сыном.

Уважая достигнутое соглашение, тем вечером Джербер ни словом не упомянул завтрашний отъезд. После великолепного корейского триллера они минут сорок самозабвенно предавались сексу на диване в гостиной. Потом, не одеваясь, уселись на ковре и съели по тарелке спагетти с помидорами. Но когда эйфория, вызванная сочетанием гормонов и углеводов, прошла, осознание неизбежной разлуки накрыло их, словно темным плащом.

– Меня не будет до следующего вторника, максимум до среды, – крикнула Майя из спальни, где заканчивала собирать чемодан.

Джербер, который тем временем мыл посуду, что-то промычал в ответ. Он и вообразить не мог, как тяжко ему будет расстаться с Майей почти на неделю. Он хоть и не говорил ни слова, но хмурился, и девушка сразу поняла его настроение.

– И потом, мне нужны летние вещи, ведь я брала с собой только зимний гардероб.

Он понятия не имел, насколько жарко летом в Финляндии. Но, представляя себе, какое пекло бывает во Флоренции, подозревал, что по возвращении Майе все равно придется совершить рейд по магазинам. Впрочем, ради мира и покоя он ничего не сказал. Джербер потерял счет дням, проведенным вместе, но твердо знал, что за все это время они ни разу не поссорились. Он обнаружил, что разговоры о некоторых вещах раздражают Майю, и старался о них не упоминать. Они никогда не говорили о парапсихологии, поскольку их взгляды на сей предмет были диаметрально противоположными. Соответственно, истории Эвы они также не касались.

Через пару недель они перестали упоминать о девочке еще и по другой причине: Джербер мог уступить своей внутренней потребности и рассказать Майе то, что он от нее скрыл. Это означало бы конец их связи: Майя наверняка не поняла бы причин, побудивших психолога утаить от нее добытые сведения ради того, чтобы ее защитить.

Но, пролистывая первые страницы ее диплома, Джербер обнаружил посвящение Эве. Он мог бы сказать по крайней мере, что ее настоящее имя – Клара, но и на этот раз воздержался.

– Что тебе привезти из Хельсинки? – спросила Майя, на мгновение показываясь в дверях кухни.

Джербер в задумчивости стоял перед раковиной с вымытой тарелкой в руках. Он понятия не имел что и не знал, как об этом сказать.

Майя прищелкнула пальцами.

– Гриллимаккара[6], вот что, – заявила она и исчезла в соседней комнате.

Чем бы оно ни было, Джербер сразу понял, что произнести это название не сможет никогда.

Чуть позже девушка вернулась с бокалами, из которых они пили вино, и вручила Джерберу, чтобы тот их тоже помыл.

– Надо нам куда-нибудь съездить вместе, – внезапно предложил он.

– Да, отличная мысль. – Но, видя, что Джербер не реагирует, уставившись на струю воды, вытекающую из крана, подошла ближе и провела рукой по его волосам. – Не делай все еще хуже, мне и так тяжело, – сказала она чуть ли не с мольбой.

Не глядя на нее, Джербер вытер мокрые руки какой-то тряпицей.

– Жди тут, – велел он и удалился. Вскоре вернулся с фотоаппаратом. – Это мой старый «Рефлекс», хочу, чтобы ты его взяла с собой.

Майя осмотрела подарок со всех сторон.

– Какое чудо, – восхитилась она, вертя фотоаппарат в руках. – Правда, настоящее чудо.

– Я тут подумал: ты можешь запечатлеть твои любимые виды Хельсинки или места, где ты выросла. А когда вернешься, я увижу фотографии, и получится так, будто я тоже там был с тобой.

Они долго молчали.

Девушка кусала губы. Могло показаться, что она вот-вот разразится слезами, но Майя едва сдерживала смех.

– Как-то чересчур слащаво, ты не находишь? – наконец проговорила она с насмешкой.

– Не-е-ет, – возразил Джербер в том же тоне. – Вовсе не слащаво.

Майя схватила его за рубашку и притянула к себе.

– Что мы всегда говорим о слащавом?

– Что нас от него тошнит.

– Что нас от него тошнит, – повторила Майя. Потом запечатлела на его губах поцелуй. – Но «Рефлекс» мне нравится; пожалуй, я его все-таки засуну в чемодан, – заключила девушка и унесла фотоаппарат в спальню.

Джербер улыбнулся, поняв, что растрогал ее. Но его глаза были грустными, как никогда.

Навязчивый звук, разбудивший его, происходил из глубин квартиры. Где-то вдали надрывался смартфон. Джербер открыл глаза, пытаясь припомнить, где его оставил. Он повернулся к Майе, которая продолжала спокойно спать на своей стороне постели. Уже испытанное ощущение. Дежавю: то же самое произошло в первую ночь, после того как девушка пришла к нему и они занялись любовью на диване в гостиной.

Потом, поскольку смартфон продолжал звонить, Джербер решил подняться.

Он бродил босиком по темной квартире, во власти необычного любопытства, смешанного со страхом перед тем, что его ожидает.

Смартфон лежал на кухонном столе. Экран отбрасывал на потолок конус зеленого света, будто портал в другое измерение.

Сигнал звучал как-то странно. Прерывисто. Джербер подошел маленькими шажками и нагнулся к экрану.

Неизвестный номер.

И снова на память пришел молчун, звонивший на автоответчик Пьетро Дзанусси.

Чего ты от меня хочешь?

Джербер был убежден: если он ответит на звонок, его встретит та же тишина, сопровождаемая легким шелестом человеческого дыхания.

Все еще колеблясь, отвечать или нет, он почувствовал, что за его спиной кто-то стоит.

– В чем дело? – Майя застыла на пороге и спросонья терла глаза.

– Все, как месяц назад, – ответил он, непонятно зачем понижая голос, как будто через смартфон его могли услышать. – В первый раз я почти поверил, что мне это приснилось.

Девушка недоуменно подняла брови.

– Как это – «приснилось»?

– За семь лет ни одного звонка, – продолжал Джербер, глаз не сводя с аппарата на столе. – А теперь снова.

Майя покачала головой, даже не пытаясь понять. Потом зевнула и повернулась.

– Пойду пописаю, и ляжем обратно в постель.

– Я отвечать не собираюсь. – Джербер указал на смартфон.

Девушка остановилась, перевела взгляд на стол, где лежал аппарат.

– Отвечать на что? – изумилась она.

Из ее тона Джербер уловил, что Майя не слышит того, что слышит он. И тогда все понял.

Телефон звонил только у него в голове.

В самом деле, как только эта мысль возникла, звуки прекратились.

Девушка, обеспокоенная, подошла к нему:

– Что происходит?

Джербер стал подбирать правдоподобный ответ, который успокоил бы ее.

– Дурной сон приснился, – только и придумал он.

Майя пристально на него поглядела, но объяснение приняла. Взяла его за руку, намереваясь отвести в постель. Джербер позволил оттащить себя от стола, но бросил последний взгляд на смартфон.

Если только он окончательно не сошел с ума, лишь один человек мог вложить этот звонок ему в голову.

52

Ранним утром он проводил Майю в аэропорт. По дороге никто из двоих не упомянул о том, что произошло ночью. Складывалось впечатление, будто Майя вообще обо всем забыла, только тревожилась, положила ли она в чемодан все нужное для поездки.

Когда Майя стояла в очереди на посадку, Джербер торопливо поцеловал ее и уселся за руль «дефендера», чтобы поскорей вернуться во Флоренцию. Он направился прямиком в свой кабинет на мансардном этаже. Он должен был проверить одну теорию, и для этого существовал единственный способ: вызвать духи восковых человечков и вернуться туда, куда ему вовсе не хотелось возвращаться.

В прошлое.

Он открыл дверь в мансарду, где не бывал уже много дней. Обстановка, такая привычная после стольких лет, вдруг показалась чужой. Вопрос поразил его сразу же, стоило переступить порог.

Что я здесь делаю?

Движимый новым порывом, он прошел по коридору, не зажигая света, довольствуясь дневным, который просачивался сквозь закрытые ставни. Миновал дверь в кабинет синьора Б., даже не повернув головы. Переступив порог собственной комнаты, направился к креслу.

Прежде чем расположиться в нем, вытащил из кармана принесенный с собой черный блокнот с записями по случаю Эвы.

Джербер не поместил его в архив, как обычно делал. Может быть, потому, что продолжал держать этот случай в голове и в нем оставалось много неясного. Дело было не в девочке, для нее, к сожалению, он уже ничего не мог сделать. Во всяком случае, до той поры, как она повзрослеет и станет искать его.

Он уселся на свое место, надеясь, что объятия родного кресла укрепят его дух. Кресло в самом деле обладало властью его успокаивать. В воздухе, кроме пыли, носился сладковатый запах погашенного камина.

Джербер включил лампу рядом с собой, поправил очки и принялся листать блокнот.

Если опустить части, касающиеся воображаемого рассказа Эвы, останется то, что он записал после встреч с Пьетро Дзанусси.

В самом деле, он стал искать страницы, содержащие отчет о том, как брат Дзено пустил его в свою квартиру над магазином тканей и показал результаты расследования, которое вел в одиночку все эти двадцать пять лет. Особенно Джербера интересовало то место, где говорилось о молчуне: кто-то каждую годовщину исчезновения маленького Батигола чувствовал потребность позвонить по номеру, который родители указали на листовках с фотографией мальчика, надеясь получить какую-нибудь полезную информацию. Садистская традиция надоедливого незнакомца сохранялась долгие годы.

Вот уже семь лет он больше не звонит.

Джербер перечел последнюю запись, вспомнив также, как Пьетро Дзанусси объяснял тот факт, что таинственный абонент вдруг прервал ту единственную связь.

Может быть, ежегодный звонок был своего рода тестом, попыткой установить, не станет ли кто-то снова искать его. Видя, что никто этого не делает, он в какой-то момент почувствовал себя в безопасности, убедился в том, что невидим и останется безнаказанным. И тогда прекратил звонить, раз навсегда.

Но старый приятель закончил свою речь так:

Или этот ублюдок сдох.

После того, что случилось этой ночью, после призрачного звонка, последние слова приобретали новый смысл и совершенно иное значение. Пьетро Дзанусси был уверен, что похититель продолжал звонить, чтобы держать ситуацию под контролем. Может быть, так оно и было.

А может быть, все было не так.

Может быть, под молчанием скрывалась не угроза, а стыд. Невыносимое чувство вины.

Может быть, звонил восковой человечек, сказал себе Джербер, вспомнив правило детской игры: кого запятнали, тот больше не вправе говорить. Может быть, он умирает от желания рассказать, но не в силах это сделать. Чтобы объявить о том, что ему известно, он ждет, пока кто-нибудь скажет: «Аримо».

В какой-то миг Джерберу показалось, что он вот-вот раскроет тайну исчезновения Дзено. Но всякий раз, стоило приблизиться к ней, она отдалялась снова. Будто какая-то часть его существа отвергала правду. Ведь, по сути, достаточно было простого подсчета, чтобы ее обнаружить. Но это потребовало бы от него огромной жертвы и невыразимых страданий.

Ведь вложить Джерберу в голову телефонный звонок мог только его отец. И к слову сказать, синьор Б. умер семь лет назад.

53

Импрунета – маленький городок в окрестностях Флоренции, на холмах за долиной Греве, где протекает одноименная река. Название его происходит от слова pineta, сосновый лес: в Средние века леса покрывали всю эту местность. Жители Флоренции по привычке добавили к этому слову артикль – так и возник топоним.

Дом престарелых располагался в белом здании неподалеку от храма Святой Марии.

Джербер давно собирался туда, но каждый раз находил предлог, чтобы отложить поездку. Дабы оправдаться в том, что ранее манкировал посещениями, он купил нарциссы и специально зашел в кондитерскую Робильо за подносиком молочного печенья.

У входа в заведение он перехватил одну из работавших там монахинь и спросил, можно ли навестить постоялицу. На вопрос, является ли он родственником, Джербер чуть было не ответил утвердительно: ведь женщина, которую он искал, играла в его жизни роль, наиболее приближенную к материнской.

Было немного за полдень, и в доме престарелых только что закончился обед. Джербера провели в общий зал, в данный момент пустой.

Чуть позже сестра привела Аделе.

По его подсчетам, бывшей домоправительнице на вилле в Порто-Эрколе чуть перевалило за семьдесят. Но она казалась меньше ростом, нежели ему помнилось. Или это я тогда был маленький, сказал себе Джербер.

Женщина узнала его, заулыбалась, распахнула объятия. Джербер не отстранился, и его сразу же окутал запах туалетной воды, который ни с чем не спутаешь: в мальчишеские годы он действовал как бальзам, осушающий слезы из-за разбитых локтей и коленок, шишек и синяков. Объятия Аделе были надежным прибежищем в ту пору жизни, когда детские игры похожи на сражение, и вечерами каждый ребенок возвращается домой в лохмотьях и покрытый ранами, точно солдат, прошедший войну.

– Пьетро, милый, сколько лет, сколько зим. Пойдем, присядем здесь. – Аделе взяла его за руки и повела к диванам перед выключенным телевизором.

– Знаю-знаю: мне следовало приехать раньше, – повинился тот, протягивая ей цветы и угощение.

– Главное, что сейчас ты здесь.

В последнее время Пьетро часто думал о ней, особенно в связи с Дзено.

– Как ты? Как жена, сынишка?

У него не хватило духу рассказать о разводе, тем более о том, что Сильвия и Марко давно живут в Ливорно.

– Отлично, – только и сказал он.

– А Ишио? Ты с ним часто видишься?

– Он живет в Милане, мы с ним перезваниваемся время от времени.

– И он меня вспоминает?

В последний раз кузен упомянул об Аделе, спросив, неужели она умерла.

– Все время, – соврал Пьетро.

Но и сам он раскаялся в том, что сравнил свою старую няню с синьорой Ваннини, отметив, что последняя, в белой блузке, джинсах и спортивных тапках, – более современная версия домоправительницы, в то время как она всего лишь прикидывалась таковой.

Тем временем Аделе положила к себе на колени подносик с печеньем, сняла упаковку и тут же угостила Пьетро.

– Твои любимые, правда? – спросил Джербер, желая показать, что он не забыл.

– Твой отец всегда привозил мне их, когда возвращался на море из города, – подтвердила Аделе, намекая на то, что синьор Б. работал во Флоренции, а в Порто-Эрколе возвращался по вечерам.

При упоминании об отце Джербер помрачнел. Мысль о том, что он может быть как-то связан с судьбой пятилетнего ребенка, ввергала его в самое глухое отчаяние. Было нелегко приехать сюда, купив сладости и цветы, и все время скрывать сердечную муку.

Женщина поняла – что-то не так; она протянула руку и погладила его по щеке.

– Пьетро, что с тобой?

С самого детства Аделе умела проникнуть в тайные причины его горестей и даже умудрялась читать его мысли, точно они были написаны на лице.

– Я приехал, чтобы спросить тебя кое о чем, – с усилием признался он. – Этот вопрос уже двадцать пять лет не дает мне покоя.

– С того лета, когда ты упал с балкона, – тут же вспомнила Аделе. – И когда пропал тот бедный мальчик, – добавила она, и не было нужды разъяснять, о ком идет речь. – Я молюсь за него каждый вечер.

Возможно, она – одна из немногих, кто не забыл о Дзено. То, что Аделе до сих пор препоручает малыша своим святым в раю, утешало Джербера.

– Помню, отец в те дни вел себя очень странно.

– Дома молчал, на людях был общительным, – заметила Аделе. – Но он всегда был таким.

Никто лучше Аделе не знал о таком противоречии и о том, что это значило для живущих рядом с синьором Б., поскольку все происходило у нее на глазах. Никто из знакомых никогда не поверил бы, что человек способен так преображаться, переступая порог своего дома в том или ином направлении.

– Ты права, – согласился Джербер. – Но после моего падения он изменился еще больше.

Пьетро помнил странное беспокойство во взгляде отца. Сначала он думал, что старший Джербер боится после жены потерять и единственного сына. В самом деле, казалось, что синьору Б. трудно вернуться к прежней жизни и доверяться неведомому, которое таит в себе каждый новый день. Но может, было что-то еще, гораздо серьезнее.

– Ночами я слышал, как он бродит по коридору: дойдет до моей двери и вернется назад, будто ему не хватает духу войти.

Аделе наморщила лоб.

– Зачем бы ему это делать? Ума не приложу.

– Может быть, собирался сказать мне что-то, но потом передумывал…

Действительно, годами Джербер думал, будто отец хотел спросить, что он видел или чувствовал в те тридцать секунд, когда сердце его остановилось после падения с балкона. Но теперь уже не был так в этом уверен.

– Твой отец был хорошим человеком, – сказала Аделе, вытаскивая на свет божий припев, который Пьетро слышал годами, всякий раз желая возразить, крикнуть, что это неправда, что никто не знает этого человека лучше, чем его сын. – Если он ничего не сказал тебе, у него была веская причина, и я уверена: прежде всего он не хотел тебя огорчать.

Кажущийся альтруизм отца Джербер не мог принять ни сердцем, ни памятью. Он прекрасно знал, из какого теста был вылеплен синьор Б. Но сейчас он пропустил недели, последовавшие за инцидентом, и вернулся в то июльское воскресенье, когда пропал Дзено:

– Прошло немало времени, прежде чем жители района, включая семью Дзанусси, решили вызвать полицию.

– Так часто случалось: детишки, играя, забирались далеко и долго не возвращались, – выступила в защиту взрослых Аделе. – Обычно все заканчивалось выговором и хорошей трепкой. Никто не думал, что на этот раз все обернется иначе.

– Но прошло три часа, – мягко настаивал Джербер. – Что в эти три часа делал мой отец?

– Только он один и твердил все время, что нужно немедленно сообщить в полицию, – вспомнила домоправительница, подтверждая то, что говорил по этому поводу Пьетро Дзанусси: ведь и старший брат малыша Батигола хотел того же. – Но никто его не слушал.

Никто и никогда не думает о худшем, размышлял психолог. А в том случае все слишком заботились о том, чтобы не испортить себе каникулы. Так спасатели вытаскивают на берег труп утопленника, а люди на пляже продолжают загорать или развлекаться как ни в чем не бывало.

Но воспоминание о том, как синьору Б. не терпелось предупредить силы правопорядка, вступало в противоречие с образом молчащего абонента, терзаемого запоздалым чувством вины. Или отец играл на публику, создавая себе алиби на всякий случай.

– В то лето отец изменился, – сказал Пьетро. – Те события обрушились на него тяжким грузом, но, думаю, этого недостаточно, чтобы объяснить такие перемены.

– Сын, побывавший на пороге смерти, и пятилетний ребенок, пропавший в его саду, – разве этого мало? – возразила бывшая домоправительница.

Да, верно, но она не знала всего. Телефонный звонок, который Джербер слышал в своем уме, толкал его на поиски правды. Ведь таково было и желание синьора Б.

– Наверняка случилось что-то еще, – стоял на своем он.

Аделе покачала головой:

– Я слишком старая, память меня подводит… Может, тебе стоит спросить у Ишио: ведь и он в тот день был со всеми.

Несколько недель назад, когда ватага из Порто-Эрколе пыталась восстановить ход игры в восковых человечков, Джербер наблюдал, как кузен оторопело метался по саду.

– Ишио помнит только, что мы в детстве называли это место садом оставленных надежд: если мяч попадал в заросли бирючины, было просто невозможно его отыскать.

Женщина улыбнулась.

– Хотя… – начала она, но не закончила фразу.

– Хотя – что? – спросил Пьетро, понимая, что Аделе пытается что-то припомнить.

– Через неделю или две после того, как пропал мальчик, я ездила в Прато на день рождения сестры. Обед с племянниками закончился раньше, чем предполагалось, и я сразу вернулась на виллу. Когда я приехала, где-то в пять часов вечера, в доме было тихо. Я пошла наверх и в открытую дверь твоей комнаты увидела, как твой отец сидит у кровати и смотрит на тебя, пока ты спишь… Заметив меня, он удивился. Сказал, что уже собирался тебя будить, но потом закрыл дверь.

Джербер вдруг ощутил пустоту под ногами, пустоту внутри себя. Будто пол разверзся и он проваливается в глубину. Но не подал виду. Сама того не ведая, эта женщина только что предоставила ему очередной кусочек истории. Он чуть было не сказал, что сам синьор Б. и усыпил его в тот день. Но Пьетро, разумеется, не помнил, что тем летом отец провел с ним сеанс гипноза.

Вот откуда взялся телефонный звонок, прозвучавший в его голове.

54

Джербер подозревал, что летом 1997 года синьор Б. тайком, исподтишка провел с ним сеанс гипноза, и теперь он в этой мысли укрепился окончательно.

Именно так оно и было, убеждал себя Пьетро. Вдобавок ко всему призрачная трель телефона, вложенная в его подсознание в то время, когда все происходило, доказывала со всей очевидностью: отец хотел, чтобы в определенный момент своей жизни сын вспомнил прошлое. Иногда достаточно сильной эмоции, чтобы пробудить информацию, погруженную в сон. Вот почему этого не случилось прежде. События последних лет ввергли его в шок. А явившееся из небытия исчезновение Дзено Дзанусси довершило дело.

Джербер гнал машину к центру, преследуя свое отчаяние. «Что ты натворил? – продолжал он допытываться у синьора Б. – Что ты сделал с тем бедным малышом? И что спрятал в моей голове?»

Только в одном месте мог сохраниться след пресловутого сеанса на вилле в Порто-Эрколе. Поскольку синьор Б. всегда записывал разговоры с пациентами, искать следовало в личном архиве отца.

Бегом вбежав в свой кабинет, Джербер тотчас же бросился в комнату, где среди джунглей из папье-маше отец гипнотизировал детишек, погружая их в атмосферу сказки. Пьетро включил свод со звездным небом и все цветные огоньки. Торопливо шагая по паласу, изображающему лужайку, направился к баобабу.

Внутри огромного дерева хранился магнитофон и досье пациентов, помеченные одними инициалами, ради сохранения врачебной тайны. Они располагались в алфавитном порядке, но конкретный сеанс можно было найти и по хронологическому принципу. Поэтому Пьетро тут же принялся искать аудиокассеты, посвященные случаям, которыми отец занимался с июля по август девяносто седьмого года.

Охваченный внезапным, неудержимым порывом, он бросал на ковер кассеты, которые его не интересовали. Он запыхался, дыхание прерывалось. Джербер знал, что ответ уже где-то рядом, но предчувствовал, что этот ответ не принесет облегчения. Возможно, даже затянет в новый водоворот. К счастью, Майи не было рядом и она всего этого не видела.

Проглядывая записи за каждый день, он ожидал, что вот-вот наткнется на собственные инициалы.

П. Дж.

Ничего подобного. Наконец, одна аномалия вызвала недоумение. В папке без инициалов, датированной девятым августа, лежала пластиковая коробка, пустая. Кассеты не было.

Синьор Б. никогда бы не допустил такой промашки. Разумеется, он это сделал намеренно.

Пьетро упал на колени, сгорбился. Расплакался, опираясь на кулаки. Рыдания раздирали грудь, крупные горячие слезы капали на палас. Он ненавидел это место, но после смерти синьора Б. так и не собрался с духом, чтобы освободить комнату. И вот наказание за малодушие: его окружает ложь, которой отец опутывал детишек, чтобы проникнуть к ним в голову.

Эта последняя мысль утешила его на мгновение. Осознав, какая фальшь его окружает, Джербер испытал нечто вроде озарения.

В грустной истории Дзено Дзанусси был момент, когда фикция подменила собой реальность.

Похороны, догадался Джербер.

Когда друзья и знакомые что-нибудь клали в сундучок в память о мальчике, синьор Б. оставил там аудиокассету.

55

Порте-Санте – монументальное кладбище во Флоренции. Его основали в середине XIX века. Оно расположено внутри монастырских стен, построенных Микеланджело вокруг базилики Сан-Миниато. С такой высоты можно любоваться одним из самых впечатляющих видов старинного города.

Даже ночью.

Когда Джербер, стараясь не попасть на камеру видеонаблюдения, перелез через боковую калитку, он на мгновение остановился посмотреть на лучи прожекторов, освещающих башню палаццо Веккьо и купол Брунеллески. Панорама вселила в него присутствие духа: нелегко сознавать себя единственным живым в таком безлюдном месте.

Он принялся бродить между надгробных памятников, пытаясь припомнить, где находится склеп семьи Дзанусси.

Слишком много лет прошло с тех пор, как он был здесь вместе с синьором Б. Недавно он рассказывал Майе, как отец, стоя перед сундучком Дзено, неожиданно положил руку ему, Пьетро, на плечо.

Непосредственно перед этим Пьетро спросил, почему синьор Б. выбрал аудиокассету.

Может быть, этот импульсивный жест был вызван невозможностью ответить. А может, отец просто хотел заставить его замолчать. Или то была отчаянная, немая мольба о помощи человека, совершившего нечто ужасное.

Скоро он это узнает.

Для такой цели Джербер прихватил с собой ломик, спрятав его под плащом. Он наконец нашел гробницу, которую искал. Там было четыре плиты. Родители Дзено покоились рядом друг с другом. Ниже – места, предназначенные для сыновей. На одной плите значилось имя Пьетро Дзанусси, но только с датой рождения. Старый друг уже смирился с тем, что умрет одиноким, подумал Джербер и ощутил бесконечную грусть.

При виде мраморной плиты с фотографией малыша Батигола у него сжалось сердце.

Строго говоря, то, что психолог собирался сделать, не являлось осквернением могилы, но он все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Он выхватил ломик, подсунул его под угол плиты и налег на этот рычаг что было сил. Плита сдвинулась лишь на несколько миллиметров. Он попробовал снова, с другого угла. Наконец ему удалось сдвинуть ее в сторону почти целиком.

Он выдохся, одежда промокла от пота. Но отдыхать не время. Если вдруг появится сторож, другого шанса не будет. Поэтому, подсвечивая себе смартфоном, он заглянул в гробницу.

Сундучок стоял там, целый и невредимый.

Джербер встал на колени, опустил обе руки в отверстие, вытащил сундучок и поставил на землю. Печати не было, только маленький висячий замок. Взломать его не составило труда. Джербер заглянул внутрь.

Среди множества вещей и фотографий он сразу узнал то, что положили друзья из Порто-Эрколе.

Пакетик с фигурками футболистов от Ишио. Кирпичик из лего, принесенный Карлетто. От шоколадного батончика Джованноне осталась только обертка. Зато жевательная резинка «Тарджет» в форме сигареты, которую положил Этторе, выдержала испытание временем. На месте была и машинка «Ббураго» от Данте. Фотография всей их компании на пляже, выбранная Деборой, выцвела, словно источенная печалью. Рядом с вымпелом «Фьорентины», который он сам опустил в сундучок, лежала аудиокассета синьора Б.

Джербер забрал ее, понятия не имея, что его ожидает.

Сунул кассету в карман и огляделся, прикидывая, как поскорее отсюда выбраться. Оставалось сделать последнее. Прослушать запись.

56

Он специально захватил с собой плеер, на котором синьор Б. прослушивал записи сеансов с пациентами. Забравшись в «дефендер», Джербер никак не мог решить, остаться ли на парковке у кладбища или быстренько убраться подальше.

Но жажда поскорей все узнать пересилила.

Итак, под защитой фонаря, в конусе исходящего от него света, перед безмолвной панорамой спящего города, Пьетро вложил кассету в плеер, надел наушники и нажал на воспроизведение.

«Ладно, Пьетро, давай начнем». Голос отца возник из прошлого, сильный и звучный: Джербер содрогнулся.

«Зачем это?» – спросил маленький Пьетро.

«Ты сам говоришь, что у тебя все время болит нога, так? Даже уснуть не дает. Поверь мне: после этого боль поутихнет».

Такого разговора Джербер не помнил. На самом деле он вообще не помнил того дня. Его не удивил обман, к которому прибег синьор Б., чтобы убедить ребенка подвергнуться гипнозу: обещание уменьшить боль в сломанной ноге – подлая уловка.

«Дашь мне послушать песенку?» – спросил мальчик Пьетро, имея в виду пластинку с «Простыми радостями», которую отец обычно использовал, вводя в транс.

«На этот раз нет. Ты должен вслушаться в то, как тикают мои часы».

Пару минут ничего не происходило. Потом дыхание Пьетро изменилось. Мальчик стал дышать размеренно; это означало, что он впал в транс. Интересно, подумал Джербер, с чего начнет синьор Б., ведь до сих пор неясно, с какой целью он затеял сеанс гипноза. Если совесть отца отягощала судьба бедного Батигола, разве нельзя было просто записать на кассету чистосердечное признание? Зачем нужно было вовлекать и сына тоже?

Психолог был убежден, что синьор Б. вложил в его разум какой-то секрет.

«Хорошо, Пьетро, теперь я хочу, чтобы ты вернулся в тот день, когда пропал твой маленький дружок Дзено… Где ты сейчас?»

«Перед окном в моей комнате», – отвечал Пьетро, точно автомат.

«Рассказывай, каково тебе?»

«Очень жарко. Я сижу в шезлонге. Нога под гипсом чешется, а почесать нельзя. Скука смертная».

«Кто там с тобой?»

«Ишио, Дебора, Данте, Этторе, Джованноне, Дзено… Даже Карлетто удрал от матушки, которая хотела засадить его за уроки, хотя сегодня воскресенье…»

«Твои друзья пришли тебя навестить?»

«Они пришли не ради меня. Они пришли, чтобы поиграть в восковых человечков. В нашем саду играть интереснее, там полно мест, где можно спрятаться».

«И тебе не нравится, что ты не у дел, правда?»

«Совсем не нравится».

«Но все-таки сидишь и смотришь, как они играют…»

«Да».

«И что именно ты видишь?»

«Считаются, чтобы определить, кто будет первым восковым… Когда уже ясно, что водить будет Данте, все бросаются врассыпную… Данте в эту игру всегда играл хорошо».

«Расскажи мне о других: где они?»

«Джованноне не знает, куда деваться. Мы давно поняли, что он не любит оставаться в живых, живые должны все время бегать, а он ленивый. Так что он первый позволяет себя запятнать, становится восковым и может охотиться за другими… Вот и на этот раз Данте быстро его догоняет. Потом они уже не могут говорить и пересвистываются, указывая направление…»

«Кого еще ты видишь?»

«Дебора отлично спряталась за кучей сухих веток и палой листвы… Карлетто растянулся под каменной скамьей, Ишио притаился за сараем с инструментами: оба готовы припустить прочь, если будет надо… Дзено пока не решил, где спрятаться: футболка „Фьорентины“ видна отовсюду, но снимать ее он отказывается наотрез… Этторе выбрал неважное укрытие: голова торчит из-за куста. Данте замечает его и дает знак Джованноне. Они разбегаются в стороны, чтобы его окружить. Этторе видит, как приближается Данте, и пытается сбежать, но путь ему преграждает Джованноне… Теперь восковых трое, живых четверо».

Джерберу будто бы вновь было одиннадцать лет, настолько он погрузился в игру. Прошедшие годы исчезли, он даже чувствовал тяжесть гипса на сломанной ноге.

«Заметили Карлетто, пытаются поймать его. Он удирает, но у него сползают шорты, приходится их придерживать рукой. Задницу видно».

«А где Дзено?»

«Выглядывает из-за дерева, со смеху помирает».

«А Ишио все еще стоит за сараем?»

«Я не знаю».

Джербер тут же вспомнил эксперимент, проведенный несколько недель назад, когда старые друзья, выражая протест и недоверие, нехотя попытались воспроизвести тот же ход событий. Кузен без пререканий пошел на сотрудничество, вот только память его подвела.

«Карлетто запятнали! – возгласил Пьетро из прошлого. – Теперь восковых больше, чем живых!»

Он до сих пор помнил, что самое интересное начинается, когда преимущество на стороне восковых. Так было и тогда.

«Данте, Этторе, Карлетто и Джованноне молча переглядываются: нужно поймать Дебору, а она бегает быстрее всех, недаром самая высокая. Замечают ее за кучей веток и листьев, и она выпрыгивает, словно пума. Мальчишки бегут за ней, но запятнать не могут. Бегают как сумасшедшие, спотыкаются, устали уже. А она смеется, дразнится. Слабаки, говорит, так вам и надо, и все время меняет направление, а мальчишки бесятся. Пока не окружают ее вчетвером, и Джованноне прыгает на нее, будто ныряет в море, солдатиком».

«Дзено все еще с вами?»

«Нет… Я больше не вижу его…» – говорит одиннадцатилетний Пьетро с легким смятением в голосе.

«Но ты знаешь, где он, правда?»

«Нет, не знаю», – повторяет Пьетро, уже раздраженно.

«А я вот уверен, что знаешь».

«Нет!» – Пьетро стоит на своем.

«Этого не может быть. Ты непременно должен видеть его».

Того же мнения придерживался Пьетро Дзанусси.

Ты сидел наверху, перед окном, с ногой в гипсе… Возможно ли, что ты оттуда ничего не видел, ничего не слышал?

Тем временем отец сделал паузу. «Знаешь, Пьетро, иногда мы что-то видим и сами того не осознаем. Наш разум осознает. У разума глаза более зоркие». Примерно такими словами сам Джербер уговаривал Эву нарисовать портрет воображаемого друга. «Но разум нам не повинуется, – продолжает синьор Б. – Он прячет информацию в дальний угол, куда трудно добраться. И мы с тобой сейчас должны сделать усилие, чтобы ее добыть».

На записи послышался детский плач. «Я не знаю… Честное слово, не знаю…»

«Ну же, Пьетро, сделай усилие: вернись в тот момент, когда восковые человечки гоняются за Деборой… Ты увлечен игрой, но, если хорошенько сосредоточишься, наверняка получится различить, где посреди этой сутолоки находится Дзено…»

Прошло несколько секунд. «Вижу, – сказал Пьетро. – Да, я вижу его, – повторил он, почти ликуя. – Но зачем он туда идет? – спросил он, недоумевая, а потом вскрикнул предостерегающим тоном: – Погоди, постой… Куда ты?»

«Куда он идет?» – не отставал синьор Б.

«К кустам в глубине сада».

Сидя в своем внедорожнике, Джербер вдруг ощутил полное бессилие. Будто черная дыра в памяти.

«Дзено идет один?» – спросил отец.

«Нет. – (Ответ мальчика Пьетро стал для взрослого Джербера ударом ниже пояса.) – Кто-то ведет его под руку…»

И синьор Б. казался взволнованным, когда спросил: «Кто?»

«Ишио».

Джербера затошнило. Он привалился к рулю «дефендера». Он почувствовал инстинктивное желание немедленно содрать наушники, но, как бы ни хотелось закончить пытку, запись продолжалась.

Довольно долго никто ничего не говорил. Слышалась только невыносимая тишина. Джербер ожидал какой-то реакции от отца, но ее не последовало.

Почему он так себя повел?

И тут Джербера озарило. Он уже знал, вот в чем дело. Ему лишь было нужно, чтобы я подтвердил. Но откуда ему было знать?

Чуть позже отец сам ответил на этот вопрос:

«Твой кузен нуждается в помощи, Пьетро. Дядя с тетей поэтому отправили его к нам на все лето. Я занимался им, но сейчас уже слишком поздно».

Если бы только синьор Б. произнес это с состраданием. Но нет – в его речах звучала обычная отстраненность.

В какой же помощи нуждался кузен? В чем заключалась его проблема? Синьор Б. не стал уточнять.

«Ты знаешь, что у Ишио был пудель?»

Сатурно, припомнил Джербер. Пес умер весной, перед тем проклятым летом. Что хотел сказать отец, упомянув о собаке?

Но Джербер-старший не стал продолжать разговор. «Ты забудешь все, о чем мы сейчас говорили, – сказал он вкрадчиво. – Когда настанет нужный момент, твой разум пошлет тебе сигнал, – добавил он. – Это случится через много лет».

Вот откуда призрачный звонок в моей голове, подумал Джербер.

«Когда это случится, тебе, возможно, захочется узнать правду, а возможно, и нет… Ты сам решишь, что делать…»

Пьетро хотел бы возразить, выяснить, за что на него взваливают такую ответственность. Накричать на отца – однако и это уже было невозможно. Но хотя бы пытка, судя по всему, подходила к концу.

«Сейчас ты заснешь и будешь долго спать без сновидений. Когда проснешься, не будешь помнить даже, что я был здесь с тобой».

57

Утром, в половине восьмого, дождь лил в три ручья.

В такие серые будни мужчина, прикрываясь собственным дипломатом, спешил между многоквартирных домов к своей малолитражке на пустую парковку.

Едва узнав его, Джербер пошел навстречу.

– Пьетро, – удивился кузен, увидев, как тот возник, словно из-под земли. – Что ты делаешь в Милане?

Он мог бы ответить, что ехал всю ночь, отчаянно пытаясь решить, как вести себя по приезде. Пару раз подумывал даже оставить все, как есть, и вернуться. Но теперь произнес только одно слово:

– Аримо.

– Что?

– Аримо, – повторил он на полном серьезе.

– Что на тебя нашло? Поиграть захотелось? – заулыбался Ишио, обращая все в шутку. – Ладно, не дури, пойдем в машину, иначе до нитки вымокнем.

Но Джербер не сдвинулся с места.

– Когда в феврале я позвонил тебе и спросил, вспоминаешь ли ты о Дзено Дзанусси, ты ответил, что вспоминаешь его каждый раз, когда твои дочери пропадают из поля зрения.

– Да, так я и сказал, – подтвердил Ишио.

– Аримо, – повторил Джербер в третий раз.

Ишио понял, что это не шутка. Такого не было никогда.

– Я скажу тебе почему… В тебе начала вызревать ярость, необычная и непредсказуемая, и возникла опасность, что она станет неуправляемой.

– Я самый кроткий человек на свете, – рассмеялся Ишио.

– Это верно, – согласился Джербер. – Но в детстве у тебя отмечалась склонность к насилию. Наверное, она проявлялась в капризах, приступах гнева, деструктивном поведении, отсутствии эмпатии.

– Тебе-то откуда знать? – Кузен, похоже, обиделся.

– Я видел, как это происходит с моими пациентами.

– Тогда почему я этого не помню? – Он уже не на шутку разозлился.

– Потому что мой отец решил, что тебе лучше обо всем забыть.

Упомянув о синьоре Б., Пьетро волшебным образом успокоился.

– О чем забыть? – Теперь уже Ишио испугался.

Джербер пристально взглянул на него и произнес в четвертый раз:

– Аримо.

В дороге он долго думал, какое ключевое слово может разблокировать воспоминания Ишио. Единственным, пришедшим ему на ум, было это самое, согласно правилам кладущее конец игре. Он не был уверен, что слово сработает.

– Мой отец в тот день больше всех настаивал на том, чтобы немедленно оповестить силы правопорядка. Я спрашивал себя почему.

Оскорбленный Ишио возвел глаза к небу:

– Опять эта история с Дзено?

Джербер проигнорировал этот комментарий.

– И я понял: врачебная тайна помешала ему открыть то, что было ему известно.

– О чем ты говоришь?

Джербер не имел доказательств, чтобы подкрепить свое утверждение, но оно было единственно вероятным.

– Когда Дзено исчез, отец сразу испугался, что с ним могло что-то случиться. И подумал, что за этим мог стоять только ты…

– Я ничего не знаю, – пробормотал кузен.

Джербер не сомневался, что так и есть.

– Синьор Б. видел два выхода: либо ты признаешься сам, либо полиция раскроет дело. Но ни того ни другого не произошло.

– Что ты несешь? С ума сошел? – Ишио был растерян, но в то же время разгневан. – Я ничего такого не делал, – защищался он, но уже не так уверенно.

– Я тебя видел.

Фраза прозвучала как приговор, и кузен умолк.

– Синьор Б. заставил меня вспомнить, а потом стер мою память, – продолжал Джербер.

– Зачем твоему отцу это понадобилось?

– Затем, что синьор Б. нашел третий выход: ты не признался, следствие зашло в тупик, и он решил подвергнуть тебя той же процедуре, чтобы ты мог жить дальше. Ублюдок сделал это не ради тебя, а ради себя самого. Его выбор основывался на простом расчете: для Дзено уже ничего нельзя было сделать, для тебя – да. И поскольку ты тоже был всего лишь ребенком, он подменил собой правосудие… и приговорил нас обоих.

Кузен с трудом сглотнул; он был совсем сбит с толку. Может быть, из глубин памяти начинало что-то всплывать.

– Аримо…

На этот раз тайное слово пригвоздило его к месту.

Взгляд Ишио начал блуждать, будто следя за невидимой, неуловимой мошкой. Черной мошкой посреди проливного дождя. Мошкой-воспоминанием.

– Он хохотал и хохотал, – начал он еле слышно. – Я говорил: потише, иначе восковые нас найдут, а он не слушался…

Джербер понял, что речь идет о Дзено. И не прерывал рассказа.

– Потом – не знаю, как это вышло… Может, чтобы заставить его утихнуть, я заткнул ему ладонью рот. Он меня укусил. Очень больно… Вот тогда-то я схватил его за горло и все сжимал… и сжимал… и сжимал… и сжимал…

Этот взрослый говорил, как ребенок. Канючил, приводил невероятные оправдания. Будто разверзлась бездна и наружу вырвалось зловоние прошлого.

– Он пытался вырваться, извивался, пинал меня ногами, – продолжал Ишио. – Но я был сильнее… Лицо у него стало красное и синее, рот разинут, язык вывалился… Потом он мало-помалу перестал пинаться… Но не сводил с меня глаз, глаза все время были открытые. Я не знал, что он мертвый, я ни разу в жизни не видел мертвеца. Но когда разжал руки…

Пьетро Джербер подумал о Сатурно, пуделе Ишио. Синьор Б. упомянул о нем во время сеанса гипноза потому, что на самом деле и он, и дядя с тетей прекрасно знали, кто убил собаку.

– А потом? Что случилось потом?

– Я вернулся к вам… – продолжал кузен. – Хотел рассказать, что стряслось, честное слово. Но Дебора меня заметила и запятнала, сделала восковым. И я больше не мог говорить. Проклятие, помнишь? И никто ни о чем не догадался… Пока, много дней спустя, дядя не пришел за мной.

Окончив рассказ, Ишио сполз на землю. Пьетро Джербер, который до сих пор слушал, не перебивая, нагнулся, чтобы подхватить его. Теперь они оба сидели на мокром асфальте, слившись в объятии, отчаянном и лишенном смысла. Дождь все лил, безо всякого к ним участия.

Прошлое уползло обратно в зловонную пропасть, и та закрылась в мгновение ока.

Кузен вцепился в его руку.

– Как мне теперь быть с Глорией и девочками? – спросил он с мольбой в голосе. – Что станется с ними… и со мной?

– Ты – самый кроткий человек на свете, – напомнил ему Джербер. – С тех пор ты больше никому не причинил зла.

– Никому, – подтвердил Ишио даже с какой-то гордостью. – Так вот, поскольку тебе это известно, ты мог бы повторить…

– Повторить что?

– Стереть все в моей голове, да и в своей тоже. У тебя получится, правда?

Терапия синьора Б. в тот раз сработала, но Джербер не был расположен идти на компромисс.

– Уверен, ты сам найдешь выход из этой скверной ситуации.

Услышав его отказ, Ишио остолбенел. Джербер разомкнул объятия и встал. Кузен взглядом умолял его. Но Джербер-младший не повторит ошибку отца. Не станет снова подменять собой правосудие.

– И последнее, – проговорил он. – Где тело?

– Зачем тебе это знать? – огрызнулся кузен, взрываясь давешней яростью, долго, слишком долго подавляемой.

– Затем, что, раз уж синьор Б. оказался трусом, нам выпало освободить семью Дзено от молчания длиной в двадцать пять лет.

Ишио подождал – может, рассчитывал выторговать за эти сведения собственное спасение. Но Джербер, как видно, не собирался идти на уступки, и кузен сдался.

– Сад оставленных надежд… Мы, наша компания, всегда его так называли, помнишь?

– И что?

– Я вам никогда не говорил, – признался Ишио, поднимая на Джербера глаза. – Но я знал, куда деваются мячи, которые мы упускали.

58

Дыра находилась точно там, где сказал кузен. За двумя последними кустами бирючины в глубине сада, ближе к оконечности высокого мыса, метрах в ста от крутой скалы, выступающей в море.

Склон, ведущий туда, был покатый: всякий предмет, по нему скользящий, попадал в орбиту притяжения черной дыры, которая его заглатывала.

Вот куда девались потерянные мячи.

В дыру сантиметров сорок диаметром – достаточно, чтобы просунуть труп пятилетнего ребенка.

И эта дыра дышала. Да, из скважины в земле доносился равномерный шум.

Солнце садилось, и волны гремели вдали, а Джербер стоял перед зевом, заросшим кустами, вдыхая солоноватый запах, поднимавшийся оттуда, и ощущая на лице дуновение воздуха, который засасывало вниз с каждым вздохом маленького водоворота.

Отверстие было правильных очертаний – несомненно, творение человеческих рук. Артезианский колодец, таких полно в местах застройки. Он относился к тем временам, когда в Порто-Эрколе не было водопровода. Его бурили, пытаясь добраться до водоносного слоя. Но наткнулись на одну из многих подземных полостей, ведущих прямиком в море.

Вот почему все позабыли об этой дыре посреди сада.

Может быть, синьор Б. о ней знал. Если знал, то пришел к тем же выводам, что и Пьетро Джербер. Ибо, судя по запаху, исходящему из колодца, сомнений не оставалось: что бы ни попадало туда, прибой у берегов Арджентарио навсегда завладевал добычей.

Перед поездкой на семейную виллу Пьетро Джербер уже был готов указать Пьетро Дзанусси место, где упокоился его брат. Но теперь пришлось пересмотреть планы.

Могилы как таковой не было, зато возникала масса неудобных и болезненных вопросов.

Вдруг малыш Батигол был еще жив, когда скатился в эту дыру. Вдруг он еще дышал. Вдруг Ишио ошибся, решив, что ребенок умер на месте. Вдруг в тот день для него еще оставалась надежда. Если бы кузен заговорил, вместо того чтобы вернуться к друзьям как ни в чем не бывало, у Дзено оставался бы хоть крохотный шанс.

А Ишио столкнул его вниз. Без тени жалости.

Но в миг, когда вера Джербера в человечество готова была навсегда пошатнуться, в кармане плаща завибрировал смартфон. Психолог взял его. На мониторе – сообщение от Ишио. Джербер открыл. Кузен прислал фотографию. Снимали из машины. Городская улица. Припаркованные автомобили, ни о чем не ведающие прохожие. Безликое здание, на нем светящаяся надпись.

КОМИССАРИАТ ПОЛИЦИИ

Не кричать, не бить в ладоши:

Обещаю быть хорошим.

Я не буду капризулей,

Драчунишкой и грязнулей.

Или пляшущий чертенок

Заберет меня спросонок,

Затолкает в жерло ада,

Затанцует до упада…

7 июня

– Молодец, Сара. Теперь можешь открыть глаза.

Девочка послушалась, и Джербер со своего места за столом протянул руку, чтобы придержать кресло-качалку.

– Говорила же: со мной это не сработает, – заявила девочка с дерзкой улыбкой.

Ей было двенадцать лет, она страдала от гиперактивности и дефицита внимания. Это был ее первый сеанс. Сара уверяла, что у Джербера никогда не получится ее загипнотизировать. И они заключили пари.

– Похоже, я должен угостить тебя мороженым, – уступил психолог. – Но я все равно хочу, чтобы ты делала дыхательные упражнения для следующего раза.

– Как, разве этого раза не хватило? Вы правда хотите попробовать снова?

– Давай опять поспорим, и, если тебе угодно, удвоим ставки.

– Я за! – воскликнула девочка.

Они пожали руки в знак согласия, и доктор вручил ей листок, на котором записал, как выполнять дома расслабляющие упражнения. Джербер пока не стал сообщать Саре, что она провела в трансе последние семьдесят две минуты. Пускай она продолжает думать, что полностью контролирует ситуацию.

Он подождал, пока девочка соберет вещи, и проводил ее к выходу.

В приемной сидела Майя и читала книгу.

– До свидания, доктор Джербер, – попрощалась Сара в дверях, намеренно не замечая ее. Потом привстала на цыпочки и чмокнула психолога в щеку. И побежала вниз по лестнице.

Поцелуй застал Джербера врасплох. Он хотел было крикнуть вслед, что она забыла взять из корзинки яблоко, но воздержался.

А Майя за его спиной расхохоталась.

– Похоже, девчонка здорово на тебя запала, – заметила она.

– Как тебе такое в голову пришло?

– Ты бы видел, как она на тебя смотрит… и как не смотрит на меня, – добавила Майя.

Пропустив это мимо ушей, Джербер уселся рядом.

– Что читаешь? – спросил он, забирая у нее книгу.

– Автобиографию Элизы Мартиньш, – неохотно отвечала Майя. – Знаю, что ты об этом думаешь…

Джербер прикинулся дурачком:

– Откуда?

– Я с тобой говорила об авторе, а ты теперь делаешь вид, будто слышишь о книге в первый раз.

– Та самая женщина, которая утверждает, будто поддерживает телепатическую связь с сыном, пропавшим тринадцать лет назад?[7]

– Да, она. Через час у нее встреча с читателями в одном из центральных книжных магазинов: ментальные следы мальчика привели ее в Тоскану. Она хочет выяснить, в самом ли деле Дариу побывал здесь и не бродит ли он до сих пор в этих краях.

– Очень интересно, – проговорил Джербер с иронией.

Майя шлепнула его по руке.

– Зубчатый пирог.

Они договорились, что могут сколько угодно подшучивать друг над другом и друг друга провоцировать, пока кто-то из двоих не произнесет волшебной фразы. Упоминание о коронном блюде их первого ужина при свете луны клало конец шуткам. Джербер склонился к ней и запечатлел на ее щеке поцелуй, такой же, какой сам недавно получил от Сары.

Он по большей части не разделял теорий, выработанных парапсихологией, но тем не менее устроил Майю в университет ассистентом профессора Бенедетто Эллери. Каждое утро она вставала ни свет ни заря и помогала нейропсихиатру развешивать разноцветные плакаты с фигурами, буквами, символами и цифрами в пунктах скорой помощи по всей Флоренции.

– О, чуть не забыла. – Девушка наклонилась к сумке, стоявшей у ее ног, и вытащила конверт. – Только что забрала из фотоателье.

Джербер знал, что в конверте. В конце концов, только по его вине они теперь тратили кучу денег, отдавая проявлять десятки роликов пленки. Все потому, что он подарил Майе свой старый «Рефлекс». С тех пор она придумала некий фотографический проект и упорно претворяла его в жизнь. А именно отправлялась в исторические места, где на протяжении веков фиксировались появления призраков. В действительности это служило лишь поводом вволю гулять и любоваться красотами, которые были ей недоступны, пока она жила безвылазно в имении Сан-Джиминьяно.

– Скажи, как они тебе, только честно, – попросила она, протягивая Джерберу недавно отпечатанные фотографии.

– С чего бы мне не быть честным?

– С того, что ты без ума от меня и хочешь видеть меня счастливой, – заключила Майя с легкой улыбкой. Потом посмотрела на часы. – Ну все, мне пора.

Они обменялись еще поцелуем, на этот раз в губы. Потом Майя ушла, а Джербер с конвертом вернулся к себе в кабинет.

Стоял жаркий день конца весны, уже несколько недель не было дождя. Психолог распахнул окно, чтобы проветрить комнату. Заодно полюбовался видом на крыши Флоренции, над которыми носились стаи ласточек. Взгляд достигал площади Синьории, полной народу, снизу, с улицы, доносились голоса прохожих.

Других сеансов на этот день у него назначено не было. В последнее время он снова начал принимать пациентов, но решил брать лишь немногих.

После Эвы, а особенно после Ишио он не мог допустить еще одного нервного срыва.

Благодаря Майе Сало скверные времена остались позади. Но последние события оставили в его психике след. Джербер больше ничего не знал о девочке, но надеялся на встречу, стремление к которой он заложил в ее подсознание. А после того как кузен своим необычным посланием сообщил, что идет предавать себя в руки правосудия, Пьетро намеренно прекратил всякое общение с ним. Решил скинуть с плеч тяжкое бремя мира. И не отвечать на зов темноты.

Но был уверен, что рано или поздно темнота найдет способ выманить его из укрытия.

Тут ничего не поделаешь, это для него в порядке вещей, такова судьба. Он прекрасно знал, чему идет навстречу, когда решил принять наследство синьора Б.

Не все, в самом деле, могут стать улестителями детей.

Джербер отошел от окна, но закрывать не стал: дул приятный ветерок. Уселся в свое кресло. Для удобства скинул туфли, не нагибаясь, просто наступив носком одной на пятку другой. Потом открыл конверт с фотографиями Майи. Стал их просматривать, внимательно, как и обещал. Она набралась опыта, следовало признать.

На этот раз Майя делала снимки в саду палаццо Корсини. Сад этот открыт для туристов и очевидно стоит того, чтобы его посетить. Изящно подстриженные кусты, составляющие геометрический рисунок, центральная аллея, обрамленная прекрасными статуями, которые постепенно уменьшаются в высоте, создавая оптический эффект перспективы… Но главная особенность – сто тридцать черепах, которые свободно ползают среди лимонных деревьев.

Майя с особым тщанием выбирала самые впечатляющие виды этого таинственного уголка Флоренции. Хотя по аллеям бродили толпы туристов, ей удавалось поймать нужный ракурс, идеально разместить фигуры в кадре.

Джербер скользил взглядом по безымянным, незнакомым лицам, и вдруг чьи-то глаза приковали его к себе.

Внезапно все вокруг него замерло, застыло, словно кто-то наслал чары или проклятие. Исчезли крики ласточек, улетучились голоса прохожих. Даже время, похоже, остановилось. И сердце перестало биться.

Вещи выцветали. Пропадали совсем. Комната, в которой он находился, перестала существовать.

Виной всему фотография белокурой женщины у него в руках. Ее грустный вид, ее темное притяжение. Сомнений больше не было: это не просто видение. Образ запечатлелся на пленке. Как доказательство того, что Джербер не сходил с ума.

Более того.

Глаза, устремленные в объектив фотоаппарата, передавали послание именно ему. Я тебя нашла. Ты меня нашел.

Словно Ханна Холл в этот самый момент и правда могла его видеть.

АРИМО: от латинского «arae mortis», алтари мертвых, которые сооружались в честь павших по окончании войны. Возможно, это слово обозначало нечто вроде перемирия на время погребения мертвецов.

От автора

Приемы гипноза, о которых говорится в книге, действительно применяются при терапии и производят описанный эффект. При сборе материалов для романа меня любезно, не жалея времени, консультировали докторесса Р. В. и доктор Дж. Ф. (по настоятельной просьбе этих лиц я обозначаю их имена инициалами); благодаря их рассказам и моим длительным изысканиям в данной области улеститель детей превратился в реального персонажа.

Благодарности

Стефано Маури, издателю – другу. И вместе с ним – всем издателям, публикующим мои книги во всем мире. Фабрицио Кокко, Джузеппе Страциери, Раффаэлле Ронкато, Элене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациэлле Черутти, Алессии Уголотти, Партиции Спинато, Эрнесто Фанфани, Диане Волонте, Джулии Тонелли, Джакомо Ланаро, Джулии Фоскати и моей дорогой Кристине Фоскини.

Эндрю Нюрнбергу, Саре Нанди, Барбаре Барбьери и изумительным сотрудницам лондонского агентства.

Шарлотте Лефевр, Майклу МакКафли и всей команде Калманн-Леви.

Вито, Оттавио, Акилле, Антонио Падовано.

Джанни Антонанджели.

Секте Семерых.

Антонио и Фиеттине, моим родителям.

Кьяре, моей сестре.

Антонио и Витторио, моей «будущей вечности».

Саре, моей «вечности нынешней».

Примечания

1

«Cluedo» – настольная игра, по сюжету которой игроки расследуют убийство. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Пластмассовые фигурки героев фильмов или комиксов (англ.).

3

Нечто за нечто (лат.).

4

Лампредотто – мясное кушанье из сычуга, популярное во Флоренции.

5

Кресла (и стулья) для игры, с высокой спинкой и подголовником (фр.).

6

Гриллимаккара – финские колбаски-гриль.

7

События, связанные с Элизой Мартиньш и ее сыном Дариу, изложены в романе Донато Карризи «Дом без воспоминаний».

Content

Донато Карризи
Дом огней

Аримо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

От автора

Благодарности

Примечания