Николай Семенович Черушев

«Кухня» НКВД

Безвинно пострадавшим от политических репрессий

посвящается

Предисловие

Желание написать книгу, раскрывающую систему фальсификации уголовных дел в застенках советской тюрьмы в 30-е годы ХХ века, показать ростки национализма, появилось у автора в процессе изучения архивно-следственных дел, хранящихся в Центральном архиве ФСБ, а также документов архива Главной военной прокуратуры. В процессе изучения этих документов, особенно протоколов допросов обвиняемых, часто приходилось удивляться примитивности формулировок вопросов следователя и не менее примитивных ответов на них подследственного. Зная об уровне образования последнего, его подготовке и эрудиции, невозможно было представить, чтобы так отвечал на поставленный вопрос образованный и грамотный человек, занимавший большие посты и руководивший большими коллективами людей. Становилось сразу ясно, что данный протокол – продукт мозговой деятельности недалекого и не слишком развитого мелкого сотрудника «компетентных органов». И такого «продукта» в архивно-следственных делах немало. Справедливости ради скажем, что в «органах» были и грамотные, умные следователи, действовавшие не по принципу «битие определяет сознание», а умевшие расположить к себе подследственного, внушить ему определенные надежды на смягчение его участи в случае раскаяния. Но таких было явное меньшинство.

Документы, хранящиеся в архивах спецслужб, позволяют доподлинно узнать формы и методы процесса ломки, физического и морального разрушения личности подследственного, принуждения его давать невероятные, явно лживые показания на себя и других лиц. Покажем это на примере двух архивно-следственных дел по обвинению лиц, занимавших ответственные посты в Красной армии (командарма 2-го ранга И.Н. Дубового и комдива П.П. Ткалуна).

Автор благодарит всех, кто помогал ему в период сбора и обработки материала, и прежде всего Р.Н. Черушеву, Ю.Н. Черушева, Э.Н. Чукину, А.Ю. Ходжен, О.Н. Коваленко, И.А. Чукина, сотрудников отдела реабилитации Главной военной прокуратуры.

Обстановка в стране и армии в середине 30-х годов ХХ века

Вторая пятилетка СССР способствовала превращению страны в крупную индустриальную державу. За эти годы были созданы новые отрасли промышленности, особенно в области производства цветных металлов, синтетического каучука, азотных удобрений. Был прекращен импорт тракторов и других сельскохозяйственных машин, паровозов, вагонов, паровых котлов, шарикоподшипников и многих видов станков. Текстильная промышленность целиком перешла на отечественный хлопок. Но по легкой промышленности план второй пятилетки не был полностью выполнен. Это было связано с тем, что ввиду напряженной международной обстановки и угрозы войны пришлось усилить темпы развития оборонной промышленности, передав туда часть капиталовложений, предназначенных для легкой промышленности.

Эта пятилетка была в то же время периодом завершения коллективизации, пятилеткой победы социалистического строя в сельском хозяйстве СССР. В 1937 г. колхозы объединяли 93 % всех крестьянских хозяйств и свыше 99 % крестьянских посевных площадей. Пахота, посев, уборка зерновых были в значительной мере механизированы. Уборка комбайнами зерновых по всему СССР составила в 1937 г. около 40 %. В конце второй пятилетки на один гектар зерновых посевов затрачивалось вдвое меньше труда, чем в единоличном крестьянском хозяйстве до коллективизации. Однако механизация уборки технических культур была еще на низком уровне[1].

Выполнение плана второй пятилетки, рост всех отраслей промышленности, завершение их реконструкции, коллективизация сельского хозяйства привели к коренным изменениям во всех областях общественной жизни СССР и прежде всего в экономике и классовой структуре советского общества. Социалистические отношения, победившие в городе и деревне, стали единой всеобъемлющей системой народного хозяйства.

К концу пятилетки по сравнению с 1928 г. общее число рабочих и служащих увеличилось в 2,5 раза. Вместе с семьями они составляли в 1937 г. более одной трети всего населения страны. Вместо единоличного крестьянства, составлявшего в 1928 г. около трех четвертей населения, появилось колхозное крестьянство (58 % всего населения). Совершенно исчезли капиталистические классы: буржуазия, помещики и кулаки)[2].

Рабочий класс СССР стал ведущим не только по своему положению в обществе. Он вырос количественно, повысил свой производственный и культурно-технический уровень. Крестьянство также изменило не только свой социальный облик. Вырос и общий уровень крестьянства, преодолевалось былое его отставание от городского населения в экономической и общественно-политической жизни, ликвидировалась культурная отсталость деревни. Советская интеллигенция, вышедшая из народа и тесно связанная с ним, стала играть значительную роль в жизни общества. В 1937 г. численность интеллигенции в СССР составляла 9,6 млн человек[3].

В результате выполнения основных показателей второй пятилетки СССР стал крупной индустриальной державой, обогнавшей по темпам роста промышленности главные капиталистические страны. По объему промышленной продукции он вышел на первое место в Европе и на второе место в мире, опередив Германию, Англию, Францию. По производству машин, тракторов, грузовых автомобилей, добыче нефти СССР занял второе место в мире. По другим важнейшим видам промышленной продукции Советскому Союзу принадлежало третье и четвертое место, и только по производству всех видов автомобилей – пятое место в мире и третье в Европе.

В годы этой пятилетки вступило в строй 4500 новых предприятий. Валовая продукция промышленности к концу второй пятилетки более чем удвоилась по сравнению с 1932 г., а по сравнению с 1929 г. выросла более чем в 4 раза.

Во второй пятилетке, как и в первой, тяжелая промышленность росла значительно быстрее, чем легкая. Удельный вес производства средств производства в общей продукции промышленности СССР поднялся в 1937 г. до 57,8 против 53,4 % в 1932 г.[4].

Достигнув технико-экономической независимости от буржуазного Запада, Советский Союз в 30-х годах значительно укрепил свою обороноспособность. Промышленность СССР могла теперь своими силами обеспечить нужды обороны страны. Только за вторую пятилетку более чем в 2,8 раза выросла продукция оборонной промышленности, в том числе авиационной, с 1933 по 1938 г. – в 5,5 раза. Преодолевая огромные трудности, СССР создал солидную индустриальную базу для производства современных видов вооружения. Из технически отсталой Красная армия превращалась в современную армию, способную защитить свое государство.

Стоявшие на вооружении старые артиллерийские системы были модернизированы, что существенно улучшило тактические и баллистические свойства орудий, повысило их скорострельность и дальнобойность. Значительная работа была проведена по моторизации артиллерии, переводя ее с конной тяги на механическую.

В стране было налажено производство танков. В начале 30-х годов были окончательно сняты с вооружения все танки иностранных типов и начат серийный выпуск отечественных (легких, средних, тяжелых, плавающих). По своим боевым показателям эти машины не уступали соответствующим зарубежным образцам. Бронетанковые и механизированные войска становились самостоятельным родом войск Красной армии. В мае 1930 г. была сформирована первая в РККА механизированная бригада. Затем (в 1932 г.) на базе этой бригады был сформирован механизированный корпус. К маю 1933 г. в Красной армии имелось два таких корпуса и шесть отдельных механизированных бригад.

Исключительно важное внимание уделялось развитию военно-воздушных сил. Была поставлена задача постоянно улучшать качество авиационной техники, доведя ее до уровня техники передовых стран мира. Военно-воздушные силы (ВВС) РККА получили разнообразные типы самолетов разведывательной, бомбардировочной, штурмовой, истребительной авиации (истребители И-15, И-16), тяжелые бомбардировщики ТБ-1 и ТБ-3, бомбардировщик ДБ -3, СБ -3, разведчик Р -5). Новые машины оснащались мощным вооружением, различными приборами, в том числе и для ночных полетов, что повышало их боевые возможности. Скорость и высота полета ВВС РККА увеличились в 1,5–2 раза. Дальность полета и грузоподъемность бомбардировщиков возросли в 3 раза.

Совершенствовалось и техническое оснащение специальных родов войск. На вооружении инженерных войск появились новые переправочные средства, дорожные, землеройные и другие машины, ускорявшие строительство различных оборонительных сооружений. Войска связи пополнились более совершенными радиостанциями, телефонами, другой аппаратурой, необходимой для организации управления войсками в условиях современной войны.

Производство основных видов вооружения в 1930–1937 гг. (сравнительные цифры в год): самолеты (1930 г. – 860, 1937 г. – 3578), танки (1930 г. – 740, 1937 г. – 3139), артиллерия (1930 г. – 1911, 1937 г. – 5020)[5].

На основе технического роста страны и повышения культурного уровня ее населения была развернута программа подготовки военных кадров. Открывались новые военно-учебные заведения, среди которых был большой процент военно-технических. В 1933 г. курсанты военно-технических школ составляли 63,5 процента общего числа военных школ. К концу второй пятилетки средний командный и начальствующий состав для Красной армии готовили 75 военных школ, в том числе 18 – для авиации, 7 – для флота, 11 – для артиллерии, 9 – для бронетанковых войск[6].

Не менее важное значение в эти годы придавалось подготовке специалистов с высшим военным образованием. С началом широкого развертывания в 1930 г. отечественного танкостроения в Военно-технической академии образуется факультет механизации и моторизации. На базе этого факультета и Московского автотракторного института в мае 1932 г. создается Военная академия механизации и моторизации РККА. В том же году основываются Военная электротехническая академия и Военно-транспортная академия Красной армии. Военно-морское инженерное училище было преобразовано в высшее военно-морское заведение.

Для подготовки высококвалифицированных специалистов военного хозяйства из состава Военной академии имени М.В. Фрунзе был выделен факультет тыла и снабжения. В 1935 г. на его базе образовалась Военно-хозяйственная академия.

В 1936 г. была создана Академия Генерального штаба РККА – для подготовки высших командных кадров оперативно-стратегического звена. Уже два года спустя академия произвела свой первый выпуск.

В военных академиях совершенствовались старые и разрабатывались новые образцы боевой техники и вооружения, изыскивались наиболее действенные способы их применения.

Степень подготовленности войск к решению оперативно-тактических задач проверялась на крупных учениях и маневрах, проводимых, как правило, в конце учебного года. Учения в Киевском и Московском военных округах в 1935–1936 гг. показали, что войска достигли положительных результатов в ведении боя с применением большого количества новой техники.

Вместе с тем на учениях были вскрыты и серьезные недостатки в боевой подготовке. Личный состав многих частей оказался слабо подготовленным к боевым действиям в сложных условиях. Некоторые штабы не всегда справлялись с задачей организации взаимодействия родов войск в бою, а часть командиров имела слабые навыки руководства органами управления и тыла.

Основная причина этих недочетов состояла в том, что при обучении войск командиры ориентировали на возможность легкой победы над «слабым» противником и недостаточно учили их способам преодоления трудностей современного боя. На качестве боевой подготовки отрицательно сказывались упрощения и условности, допускаемые в частях и соединениях.

Новый Полевой устав Красной армии (ПУ-36) значительно помог в перестройке методов обучения войск и штабов. С целью повышения качества боевой подготовки и мобилизационной готовности частей и соединений армия была переведена на кадровое положение, что отвечало требованиям международной обстановки и потребностям государства.

Выступая на XVII съезде ВКП(б) (1934 г.), нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов говорил: «…Наши вооруженные силы полностью соответствуют уровню развития нашей страны, от бурного роста которой они не отставали и не смели отставать ни на один шаг.

За период между XVI и XVII партийными съездами проделана огромная работа по коренной реконструкции Красной армии. За этом период армия совершенно переродилась, став в отношении качества и количества вооружения, организационной структуры и боевой подготовки своих кадров как бы принципиально иной армией»[7].

Несомненно, успехов было бы значительно больше, если бы не репрессии против командно-начальствующего остава РККА.

Операция «Весна»

Репрессии против военных кадров (как действующих, так и находящихся в запасе и отставке), то затихая, то набирая обороты, фактически были всегда. Уничтожение бывших генералов и офицеров старой армии, начатое в годы Гражданской войны, продолжалось также в 20-х и начале 30-х годов. Происходило это во всех регионах СССР, но в первую очередь репрессии коснулись крупных административных центров страны – Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова. Гонениям в эти годы подверглись как действующие командиры РККА, так и лица, находившиеся в запасе и отставке. Карающий меч революции ОГПУ одну за другой проводило операции по «зачистке» бывших военспецов Красной армии, которые, как отработанный материал, оказались уже ненужными.

В состав неблагонадежных, наряду с другими, попал и М.Н. Тухачевский. Основными агентурными делами, по которым органы ОГПУ – НКВД в конце 20-х и начале 30-х годов вели разработку его и других видных военных специалистов, являются дела «Генштабисты», «Весна». В данной главе основное внимание уделим последнему. В этих делах сосредоточены материалы о военачальниках Красной армии, начиная с 1924 г. Тогда на оперативный учет, как «неблагонадежные», были взяты, помимо Тухачевского, также бывшие главкомы И.И. Вацетис, С.С. Каменев, генералы А.Е. Снесарев, М.Д. Бонч-Бруевич, А.А. Свечин и многие другие.

Среди арестованных были и преподаватели Военной академии имени М.В. Фрунзе. В том числе Н.Е. Какурин и И.А. Троицкий. Именно они показали о заговорщических настроениях М.Н. Тухачевского. Председатель ОГПУ В.Р. Менжинский направил протоколы этих допросов И.В. Сталину. Тот распорядился дать очную ставку Какурину и Троицкому с Тухачевским, на которой арестованные подтвердили свои показания. На этом можно было бы и остановиться, отдав указание об аресте Тухачевского, присоединив его тем самым к остальным узникам ОГПУ. Но Сталин тогда такого шага не сделал. Он велел спросить по этому поводу мнение видных деятелей РККА – Я.Б. Гамарника, И.Э. Якира, И.Н. Дубового. Вот как прокомментировал вождь партии этот эпизод через семь лет на заседании Военного совета при наркоме обороны СССР, на котором обсуждался вопрос о раскрытии «военно-фашистского заговора» в Красной армии во главе с М.Н. Тухачевским. При выступлении члена Военного совета Киевского военного округа корпусного комиссара Е.А. Щаденко 2 июня 1937 г. состоялся обмен репликами между И.В. Сталиным и К.Е. Ворошиловым:

«ЩАДЕНКО. Тов(арищ) Сталин сказал, что мы верили. Центральный Комитет верил Гамарнику, Тухачевскому, Уборевичу, Якиру и многим другим. Это доверие ЦК партии мы видели совершенно ясно. Они были облеченныет доверием.

СТАЛИН. Особенно Якир и Гамарник.

ЩАДЕНКО. Особенно Якир и Гамарник. Совершенно понятно, они сбивали с толку людей. Они притупляли классовую бдительность.

СТАЛИН. Я больше верил Дубову (так в тексте стенограммы. Правильно – Дубовому. – Н.Ч.). Он с одной стороны характеризовал Тухачевского как врага.

ВОРОШИЛОВ. Это было в 1929-30 гг.

СТАЛИН. Да. На очной ставке он сказал, что Тухачевский был связан с враждебными элементами. Два арестованных об этом показывали.

ЩАДЕНКО. Да, в протоколе Троицкого.

СТАЛИН. Мы обратились к т.т. Дубовому, Якиру и (Гамарнику): “Правильно ли арестовать Тухачевского как врага?” Все трое ответили: “Нет, это, должно быть, какое-то недоразумение, неправильно”.

ВОРОШИЛОВ. Мы очную ставку сделали.

СТАЛИН. Мы очную ставку сделали и решили это дело зачеркнуть…»[8].

Упомянутый выше И.Н. Дубовой в то время был помощником (заместителем) командующего войсками Украинского военного округа И.Э. Якира. Вот об Иване Наумовиче Дубовом и пойдет в дальнейшем наш разговор.

Из упомянутых выше персонажей к началу июня 1937 г. на свободе был только Иван Дубовой. Остальные – Гамарник застрелился, Тухачевский и Якир находились в застенках НКВД, давая «признательные» показания.

Возможно, именно о той поездке И.Н. Дубового в Москву вспоминает его жена – Нина Дмитриевна Чередник-Дубовая. «В середине 1930 года ГПУ Украины арестовало группу бывших офицеров старой армии, работавших в штабе округа и в частях. Им предъявили нелепое обвинение, будто они организовали контрреволюционный заговор с целью уничтожить командование УВО – Якира, Дубового, начальника политуправления Хаханьяна, перебить армейских коммунистов, поднять восстание и отторгнуть Украину от Советского Союза.

Начальник ГПУ Украины Балицкий ознакомил Якира и Дубового с показаниями некоторых арестованных. Все выглядело убедительно, доказательно… И все же Иона Эммануилович не мог поверить в виновность людей, с которыми прошел много фронтовых дорог, которых знал как заслуженных боевых командиров, честно воевавших за советскую власть.

– Это не укладывается в моем сознании, – говорил он, взволнованно шагая по кабинету в своей квартире. – Неужели они стали изменниками, а мы, коммунисты, оказались столь близорукими?… Нет, нет и еще раз нет!.. Балицкий настаивает на своем. Выход один – ехать в Москву и просить разобраться во всем подробно и объективно.

30 декабря муж пришел домой из штаба и попросил меня немедленно собрать его в дорогу.

– Нас вызывают в Москву по этому делу. Иона торопит…

Естественно, я очень расстроилась: у нас недавно родилась дочурка, Новый год хотелось встретить всей семьей, с друзьями, и вообще уезжать в канун Нового года не годится…

Иона Эммануилович – это очень характерно для него – нашел время заехать перед отъездом и успокоить меня:

– Не горюй, Нина, Новый год отметим позже, а сейчас дорога каждая минута. Люди, наши люди – и в тюрьме.

Он оперся руками о край стола и, делясь со мной своими думами, сказал:

– Большая драка будет с Балицким, большая!.. Может быть, нас с твоим Иваном стукнут крепко, но иначе поступить я не могу, не имею права. Эти товарищи за революцию дрались, советскую власть защищали, а теперь их обвиняют черт знает в чем и, возможно, под угрозой их жизнь. Можем ли мы стоять в стороне и молча наблюдать?…

Он посмотрел на меня и, понизив голос, с горечью добавил:

– Правда, один очень ответственный товарищ советовал мне не вмешиваться. Понимаешь, не вмешиваться, если даже этих людей, советских людей, казнить будут… Не могу я так. В таком случае я бы перестал уважать самого себя.

Дорогой мой товарищ! Думал ли ты в те минуты и часы, что всего несколько лет спустя и тебе самому предъявят чудовищные обвинения в измене и поведут на расстрел. Тебя, героя Гражданской войны, храбро воевавшего за родную советскую власть, безмерно любившего свой народ, свою партию, и некому будет защитить, громко крикнуть:

– Остановитесь!.. Что вы делаете?!

Не помню, ответила ли тогда Якиру или промолчала, но он повторил свою просьбу не печалиться. И вместе с Саей, его женой, подождать возвращения из Москвы.

Когда Якир и Дубовой вернулись домой, мы узнали, что их принял Орджоникидзе, человек большого сердца и редкой отзывчивости. Внимательно выслушал все сомнения и доводы, записал факты противоречий и искажений в показаниях арестованных.

Почти всех арестованных освободили, значит, их невиновность была доказана. Балицкий с Украины уехал, а в аппарате ГПУ провели организационные мероприятия.

Характерная деталь. Я спросила мужа, кто был тот весьма ответственный товарищ, советовавший Якиру не вмешиваться в дело. Дубовой ответил:

– Думаю, что Каганович!»[9].

Отметим, что свою негативную роль в создании в недрах ОГПУ дела «Весна» сыграли и материалы, вброшенные в свое время в западные средства массовой информации в ходе операций «Трест» и «Синдикат». Дело в том, что тогда с целью показать степень участия старого офицерства в заговорщической организации ОГПУ совместно с Разведуправлением РККА через своих зарубежных агентов активно распространяли сведения о существовании в СССР нелегальных антисоветских организаций с участием в них офицеров и генералов старой армии.

Несколько слов о происхождении названия этой операции – «Весна». Данное название окончательно утвердилось уже в ходе следствия, когда дали показания основные фигуранты дела. По версии ОГПУ, каждый год, весной, военспецы – эти «недобитые» офицеры и генералы царской армии, а также их единомышленники в городе и на селе, с нетерпением ждали начала иностранной интервенции и своего освобождения из большевистского рабства. В свою очередь, по той же версии, военспецы-заговорщики, действуя согласованно с интервентами, делали все возможное, чтобы облегчить последним выполнение их задач. Вот такая легенда о пробуждении каждой весной надежд на освобождение от большевизма и дала этому большому делу название «Весна».

Накопленные в ОГПУ материалы агентурной разведки спустя некоторое время послужили основой для создания этого группового дела, основные события которого происходили в 1930–1931 гг. Только аресту по этому делу подверглось более 3000 бывших офицеров и генералов – военспецов Красной армии. Они бездоказательно, на основе только показаний «сексотов», обвинялись в принадлежности к различного рода антисоветским офицерским организациям, в проведении вредительской и шпионской деятельности.

В связи с этим следует сказать в широком плане о позиции офицерского сословия после прихода к власти большевиков. Вскоре после этого началась демобилизация старой армии. Тысячи офицеров оказались без средств к существованию в голодной, разрушенной и ослабленной войной стране. Самодержавия и самого царя не стало (он превратился в простого гражданина Романова), рухнула и Российская империя, которым они присягали и служили. И осталась одна пустота, сознание своей ненужности, неприкаянности. За исключение ярых монархистов, большинство офицеров и генералов были далеки от политики, слабо разбирались в хитросплетениях борьбы политических сил, партий и течений. Кроме тех, кто подался на Дон и Кубань – оплот противодействия большевикам, все остальные, как правило, занимали выжидательную позицию, надеясь на скорое падение советской власти.

А когда в 1918 г. была объявлена мобилизация офицеров старой армии в вооруженные силы Республики Советов, многие из них, считая себя в силу указанных выше причин свободными от обязательств старой присяги, пошли служить в Красную армию в качестве военных специалистов («военспецов»). Значение военных специалистов признавал и сам лидер большевиков В.И. Ленин. Он подчеркивал, что без привлечения опытных военных специалистов нельзя построить Красную армию. По данным исследователя этой проблемы А.Г. Кавтарадзе, из 250 тысяч офицеров, служивших в русской армии, после Октябрьской революции при организации Красной армии примерно треть оказалась в ее рядах. Несколько больше (примерно 40 %) их было в белой армии.

А если перейти от процентов к конкретным цифрам, то налицо такая картина. В конце Гражданской войны в составе Красной армии служили 75 тысяч бывших генералов и офицеров в качестве военных специалистов. Известно и то, что большую их часть составляли офицеры военного времени – выходцы из крестьянского сословия, служащих и мелкой буржуазии. В годы Первой мировой войны подавляющее большинство этих прапорщиков, подпоручиков, поручиков, штабс-капитанов начинали свою службу рядовыми солдатами. Затем, окончив учебную команду и получив определенный боевой опыт, они попадали в школы прапорщиков, чтобы потом командовать взводами, ротами и даже батальонами. Уровень их военной подготовки был соответствующий – тактикой они владели на уровне подразделения (рота, батальон), в лучшем случае – полка. О стратегии и оперативном искусстве говорить не приходится – это для младших офицеров была заповедная тема. Конечно, как и в любом деле, здесь находились самородки, которые в годы Гражданской войны успешно командовали дивизиями и армиями.

Руководство Республики Советов с самого начала строительства своих вооруженных сил держало в поле зрения работу с военными специалистами, периодически оценивая эффективность их работы в войсках и штабах. Например, по поручению В.И. Ленина командующий 5-й армии Восточного фронта М.Н. Тухачевский в декабре 1919 г. подготовил доклад: «Об использовании военных специалистов и выдвижении коммунистического командного состава (по опыту 5-й армии». В этом докладе М.Н. Тухачевский (сам бывший подпоручик) всесторонне анализирует положение дел с использованием военспецов, эффективность их работы, уровень их политического развития. В частности, командарм-5 делает следует такой вывод: «Многие генералы и офицеры честно служат советской республике, но руководствуются в данном отношении идеей национальной, а не своей солидарностью с рабочим классом… При таком уровне развития офицерства в политическом отношении ему, конечно, трудно понять основы Гражданской войны, а, как следствие того, и вытекающие из них оперативные формы…»[10].

Вполне понятно, что переход бывших генералов и кадровых офицеров на службу в Красную армию был непростым, болезненным процессом, связанным с ломкой сложившихся стереотипов мышления, сложившихся взаимоотношений в обществе и армии. Все это можно увидеть на примере воспоминаний бывшего генерал-лейтенанта Д.Н. Надежного.

«14-го октября (1917 г. – Н.Ч.) я вступил в командование 42 арм(ейским) корпусом, т. е. за полторы недели до Октябрьской революции. В день Октябрьской революции я явился в Выборг на соединенное заседание корпусного комитета и выбоы Совета Рабочих Депутатов и приветствовал с началом новой настоящей революции. Этот день я считаю началом своей службы советской власти. Но вот вопрос, с какими же убеждениями я пришел к ней на службу?

Первым моим побуждением было служить истинно народной власти, какой я себе и представляю советскую власть.

В дальнейшем на должности военного руководителя Уральского военного округа я ознакомился с программой большевистской партии и хотя, может быть, мне многое казалось неясным в отношении методов и темпов углубления революции, решил честно служить делу революции. Правда, т. Голощекину (Ф.И. Голощекин – руководитель уральских большевиков. – Н.Ч.) я тогда высказывал взгляды, что путь эволюции может быть медленнее, но без больших напряжений может привести к тем же результатам, что и революция. В этой ошибке я, однако, убедился, когда стал ясно понимать задачи пролетарской революции».

Читая эти строки, написаные Д.Н. Надежным, анализируя их содержание, необходимо сделать определенную поправку на то, что писал их бывший генерал не на свободе, не в домашнем или служебном уютном кабинете. Совсем не так! Он писал их в тюрьме, будучи арестован в 1931 г. в рамках операции «Весна». А посему надо верно его понимать, когда он делает комплименты в адрес правильности курса Октябрьской революции, советской власти и ее вождей на местах.

Далее Д.Н. Надежный пишет: «Были ли у меня колебания и сомнения в правильности моего решения служить советской власти? Конечно, были, но вместе с тем я осуждал тех людей, которые пошли на сторону белых…

Когда я командовал Северным, а потом Западным фронтами, под влиянием видных партийных работников – членов РВС фронта, я постепенно осознал правильность политической линии партии, но сказать, что я вполне политически вырос, конечно, было бы неверно…»[11].

Доверие советской власти каждому военному специалисту надо было еще заслужить. С обидой и горечью Д.Н. Надежный рассказывает об этих днях своей жизни: «Другие, как я, которые по собственной охоте вступили на советскую службу, а также и те, которые были призваны по мобилизации из числа бывших офицеров, шли ощупью в условиях новой, строящейся на социальных началах жизни, боясь стукнуться об ее острые углы. А таких углов было немало:

1) Взгляд на нас центрального правительства, как на элемент, который допустимо использовать до поры до времени при организации новой Красной армии. А отсюда – контроль политаппарата, так или иначе угнетавшее самолюбие. 2) Подозрительное, а порой весьма грубое, если не сказать более, обращение политработников к старому комсоставу в период Гражданской войны. 3) Недоверие красноармейских масс. 4) Потом наступившая чистка и 5) общий тон как печати, так и литературы – презрительно-пренебрежительный. Во мне лично произвел тяжелый переворот с вызовом на Гороховую, 2 по обвинению меня в измене во время обороны Петрограда против Юденича, основанный только, по словам т. Зиновьева, на том, что я занимал высокую командную должность.

Эти обстоятельства, кроме горечи и обид, у старого командного состава вызывали стремление поделиться с людьми, одинаково мыслящими и находившимися в одинаковых условиях»[12].

Бывших офицеров и генералов, поступивших на службу в Красную армию, нельзя представлять в виде единой, однородной массы. При детальном анализе слов и действий каждого из них выясняется, что там были и общие точки соприкосновения, были и различия тактического плана. Общим, объединяющим было то, что горячими сторонниками советской власти их назвать было нельзя. Покажем это на примере известного генерала А.А. Брусилова. В своих воспоминаниях он говорит, что он, поступив на службу в Красную армию, занял выжидательную позицию в расчете на перемены: «…Я не допускал мысли, что большевизм еще долго продержится, В этом я ошибся, но я ли один?» Несколько позже к сказанному выше Брусилов сделал очень важное добавление: «Убежден, что многие, помогавшие Троцкому воссоздать русскую армию, хотя бы она и называлась “Красной”, думали так же, как и я»[13].

Генерал Д.Н. Надежный отметил существенную особенность позиции бывших генералов и офицеров в условиях советского режима – боязнь стукнуться об его острые углы. Основу этой позиции составляла их аполитичность – отсутствие желания примыкать к той или иной политической партии, в том числе и правящей, коммунистической, участвовать в политических мероприятиях, высказывать свои политические взгляды. За исключением небольшой части, основная масса бывших офицеров, служивших в 20-х и 30-х годах в Красной армии, продолжала быть аполитичной, что само по себе предполагает отсутствие какой-либо нелегальной, заговорщической деятельности. Это во-первых.

Во-вторых, напуганное репрессиями со стороны ОГПУ против бывших офицеров в начале 20-х годов, их «вычищением» из рядов армии и флота, они старались лишний раз «не засвечиваться», не вступать в конфликты с органами советской власти, дабы не вызвать к своей особе внимание контрольных и карательных органов. Безусловно, они возмущались несправедливым отношением к себе, выражавшемся в «затирании» по службе, недостаточным использованием их опыта и знаний. Однако такое возмущение, как правило, было кухонного масштаба в компании сослуживцев-единомышленников, и оно отнюдь не означало наличия заговорщической организации (группы) и замыслов ниспровержения советской власти. Между тем именно так подавались события в изложении оперативных и следственных работников ОГПУ.

У бывших офицеров была обида и на то, что они обманулись в своих ожиданиях – ведь многие из них, вступая в Красную армию, обнадеживали себя тем, что идут служить не большевикам, а защищать свою Родину от иноземных захватчиков (германских войск). Это положение одинаково относится и к тем, кто вступил в не добровольно, как и к другим, кто был мобилизован согласно декрету советской власти, – всем им пришлось участвовать в Гражданской войне.

О масштабах «чистки» Красной армии в 20-х и начале 30-х годов (избавление ее от «военспецов») свидетельствует такой факт. Речь пойдет о замещении такой важной должности в войсках, как начальник штаба дивизии (а она была чисто «офицерской»). Всего за годы Гражданской войны эту должность в дивизиях (пехотных, стрелковых, кавалерийских) занимало порядка 600 чел. Из них в 20 – е и 30 – е годы вне армии (в результате сокращения вооруженных сил, увольнения по политическим мотивам, ареста и других видов «чистки») оказалась подавляющая часть. Высококвалифицированные военные кадры, в том числе окончившие Академию Генерального штаба, люди, посвятившие военному ремеслу всю свою жизнь, оказались без любимого дела и прозябали на мелких гражданских должностях и даже были безработными.

Например, бывшие старшие офицеры в конце 20-х годов работали в Москве: полковник Н.Е. Марков – сотрудником животноводческого центра; полковник В.Ф. Менжинский – контролером игрушечной секции в Мосторге; подполковник В.И. Галкин – репетитором по математике и физике; полковник Б.В. Майер – калькулятором на заводе «Серп и молот».

Но продолжим анализ «начштабовской» категории дивизионного звена. Из указанных 600 человек лишь немногим удалось сравнительно благополучно преодолеть различные «чистки» и остаться в рядах армии. На момент присвоения в РККА персональных воинских званий в 1935–1936 гг. в состав элиты Красной армии (от комбрига и выше) из названного звена туда попало только 63 человека. Итак, 600 и 63 – всего один процент (1 %) составляли бывшие штабные работники дивизионного звена, получившие богатейший опыт планирования боевых операций и боев в различных регионах страны. Такова была «эффективность» гонений на бывших офицеров в Стране Советов в 20-х и начале 30-х годов. К сказанному добавим и тот факт, что из оставшихся в строю Красной армии этих 63 бывших военспецов в 1937–1938 гг. жертвами репрессий стали 38 человек (60 %).

Прошло уже более десяти лет существования Красной армии и службы в ней военных специалистов – генералов и офицеров старой армии, однако и вначале 30-х годов подозрительность к ним со стороны органов советской власти, особенно карательных органов, продолжала быть устойчивой. В одном из документов НКВД тех лет говорилось: «В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество быв(шего) кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой советской власти… Все они ждут падения советской власти»[14].

Такое устойчивое мнение сложилось у «компетентных» органов страны. И волны арестов следовали одна за другой. Самая крупная из них последовала в 1930 г. Она затронула в первую очередь профессорско-преподавательский состав военных академий, где нашли работу многие бывшие генералы и офицеры, имевшие богатый опыт Первой мировой и Гражданской войн. В головном военно-учебном заведении Красной армии – Военной академии имени М.В. Фрунзе – были арестованы преподаватели: Н.Л. Владиславский-Крекшин (бывший генерал-майор), С.Г. Лукирский (быв. генерал-майор), Е.К. Смысловский (быв. генерал-майор), А.Е. Снесарев (быв. генерал-лейтенант), В.Г. Сухов (быв. подполковник) и др.

В 1931 г. в той же академии подверглись аресту: Е.М. Голубинцев (быв. полковник) А.Г. Лигнау (быв. генерал-майор), Д.Н. Надежный (быв. генерал-лейтенант), Н.П. Сапожников (быв. генерал-майор), С.А. Пугачев (быв. капитан), К.И. Бесядовский (быв. полковник), А.А. Свечин (быв. генерал-майор), С.Г. Бежанов (Сакварелидзе) – быв. подполковник и др. Тогда же был арестован и бывший преподаватель академии А.И. Верховский, работавший в то время начальником штаба Северо-Кавказского военного округа. Из других московских академий также сильно пострадала Военно-воздушная академия имени проф. Н.Е. Жуковского, из ленинградских – Военно-политическая, Военно-морская, Военно-медицинская академии.

В чем же их обвиняли? Конечно же, в контрреволюционной деятельности. Например, товарищеские вечера бывших сослуживцев и деловые совещания по обсуждению вопросов совершенствования учебного процесса со слушателями академии, а также встречи георгиевских кавалеров выдавались за контрреволюционные сборища с антисоветской тематикой. Свидетельствует упомянутый выше Е.М. Голубинцев: «Мне предъявлено обвинение в активном участии в военной контрреволюционной организации с целью низвержения советской власти. Тягчайшее преступление со всеми налицо увеличивающими вину обстоятельствами. В отношении себя заявляю – первое: а) никогда ни в какой контрреволюционной организации я не состоял и не знал о существовании таковых до моих допросов у следователя; б) никто никогда не предлагал мне вступить в ту или иную контрреволюционную организацию ни прямым, ни каким-либо косвенным предложением и никто не говорил о существовании таких организаций.

Второе: в апреле 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной армии и честно прослужил в таковой почти тринадцать лет, являясь ее активным работником. Формулу лояльного работника я не признаю вообще, а в Красной армии не допускаю: командир Красной армии может быть только активным работником, командир Красной армии должен быть командир-революционер, готовый в любую минуту стать на защиту пролетарской революции. Таким я был, таков есть, и таким буду, если будет к тому предоставлена мне возможность»[15].

О вечерах георгиевских кавалеров (георгиевских праздниках) – одном из ритуалов поддержания военных традиций старого офицерства. Они проводились после окончания Гражданской войны силами преподавателей московских академий вплоть до 1927 г. Из показаний В.Н. Гатовского (быв. генерал-майора): «Каждый раз перед чаем на стол подавался крендель, иногда с изображением георгиевского креста. Все перечисленные участники вечеров обычно приходили с Георгиевскими крестами на груди в штатской одежде, а если кто и в военной форме, то без знаков отличий. Надежный Дмитрий Николаевич, имевший орден Красного Знамени, приходил также с крестом, но без ордена. Вечера носили форму салонных разговоров, политики совершенно не касались. Помню, что Надежный иногда рассказывал о своих боевых подвигах во время империалистической войны. Во время вечеров кресты оставались на груди и в таком же виде мы расходились. Устройство вечеров происходило на средства Снесарева. В 1926 году последний раз был устроен такой же вечер 26 ноября по старому стилю на квартире Голубинцева. Были те же лица… Вечер сопровождался в такой же обстановке, участники приходили с крестами. Вечер у Голубинцева был устроен в складчину. Помню, что лично я уплатил 5 рублей»[16].

Из военных округов в ходе операции «Весна» более всего пострадал Украинский военный округ. Органы ОГПУ «обнаружили» там контрреволюционную офицерскую организацию, которая занималась «контрреволюционной деятельностью и готовила восстание» против советской власти. Руководителем этой организации якобы был бывший генерал старой армии и также бывший командующий Восточным фронтом Красной армии В.А. Ольдерогге. Отделения этой организации ОГПУ «обнаружило» во всех крупных гарнизона округа. Там тоже прошли аресты. Среди арестованных было несколько командиров дивизий (44 сд – Я.А. Штромбах, 30 сд – П.П. Мясоедов), начальников штабов дивизий (30 сд – М.В. Катанский, 24 сд – Н.З. Дондаров, 25 сд – Д.Д. Помазкин, 1 кд – А.Н. Павлов). Не обошло вниманием ОГПУ и бывших офицеров – военных руководителей (военруков) гражданских учебных заведений. Были арестованы военрук горного института (г. Сталино) В.В. Виноградов, института народного образования (г. Полтава) В.З. Тимофеев-Наумов, института народного образования г. Житомир) М.В. Муретов, горного института (г. Днепропетровск) С.М. Михайловский, института механизации и моторизации (г. Харьков) И.Д. Чинтулов, ветеринарного института (г. Харьков) А.М. Хмельков, технологического института (г. Харьков) А.П. Мултановский, медицинского института (г. Одесса) А.А. Рудницкий, института народного образования (г. Одесса) Н.В. Васенков и др. Был арестован также начальник штаба 8-го стрелкового корпуса Г.А. Пинаев.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Ольдерогге Владимир Александрович. Родился 24 июля 1973 г. Окончил 1-й кадетский корпус, Константиновское военное училище (1892). Служил в лейб-гвардии Финляндском полку. После окончания Николаевской академии Генерального штаба в 1901 г. занимал штабные должности в Киевском военном округе. Участник Русско-японской войны в должности начальника дорожного отдела управления военных сообщений Маньчжурской армии. После войны: в 1906–1907 гг. – начальник строевого отдела Севастопольской крепости, в 1907–1908 гг. – заведующий передвижением Иркутского, в 1908–1912 гг. – Омского районов. В годы Первой мировой войны командовал пехотным полком, бригадой и 1-й Туркестанской стрелковой дивизией. Удостоен воинского звания генерал-майор.

В РККА с весны 1918 г. Участник Гражданской войны. В годы войны занимал должности: военного руководителя Новоржевского участка завесы, начальника Литовской стрелковой дивизии (май 1918 г. – март 1919 г.), командующего Восточным фронтом (август 1919 г. – январь 1920 г.), командующего войсками Западно-Сибирского военного округа. С октября 1920 г. – в распоряжении командующего Южным фронтом.

После Гражданской войны на ответственных должностях в Украинском военном округе (УВО). В 1921 г. – инспектор пехоты войск Украины и Крыма. С июня 1921 г. – начальник управления военно-учебных заведений Украинского военного округа. В 1923–1924 гг. – представитель Главного управления военно-учебных заведений РККА в УВО. С февраля 1924 г. – помощник начальника Объединенной военной школы имени С.С. Каменева. С сентября 1926 г. – военный руководитель Киевского политехнического института, а затем – главный военный руководитель военно-учебных заведений в Киеве. С 1922 г. – помощник руководителя военно-научного общества УВО, а затем Осоавиахима.

Арестован по делу «Весна» 7 декабря 1930 г. На допросах у него выбили «признание» в том, что он являлся руководителем контрреволюционной офицерской организации на Украине. Расстрелян в Харькове в ночь с 26 на 27 мая 1931 г. Посмертно реабилитирован.

Помимо Украинского, аресты прошли и в других военных округах – Белорусском, Приволжском, Сибирском. Глава ОГПУ Генрих Ягода требовал от своих подчиненных на местах «уничтожить гидру контрреволюции». И те старались изо всех сил, проявляя при этом «свою инициативу».

В мае 1931 г. в Москве было принято решение закончить дело «Весна», ограничившись уже произведенными арестами. Все сведения о «заговорах» бывших генералов и офицеров, собранные в других регионах, должны были быть расследованы местными органами ОГПУ с принятием соответствующих решений.

По утверждению специалиста по данной проблеме Я. Тинченко, подлинные масштабы погрома бывшего офицерства в СССР в начале 30-х годов до сих пор неизвестны. Но общее количество этих кадровых военных специалистов, по его мнению, может достигать 10 тысяч человек. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что 1930–1931 гг. были вступлением к погрому военных кадров в 1937–1938 гг.

Дело командарма 2-го ранга И.Н. Дубового

Архивно-следственное дело Р -23480 (967378)

А потом наступила вторая половина 30-х годов – пора суровых испытаний и горьких потерь среди высшего командно-начальствующего состава Красной армии. Наряду с политическими процессами в стране Сталин и его окружение провели скоротечный (уложились за один день – 11 июня 1937 г.) процесс над «верхушкой» РККА («группой М.Н. Тухачевского»). Состав подсудимых на этом процессе, однако, начал комплектоваться задолго до суда, еще в 1936 г.

1937 год вообще потряс до основания армию и флот. Аресты среди командно-начальствующего состава внесли смятение и тревогу в войсках, усилили недоверие к нему со стороны красноармейцев и краснофлотцев. Понес потери и высший состав РККА. Если в 1936 г. эти потери исчислялись единицами, то в 1937 г. они насчитывали десятки и сотни. Например, в 1936 г. из высшего комначсостава были арестованы комкоры В.К. Путна, В.М. Примаков, С.А. Туровский, комдивы Ю.В. Саблин, Д.А. Шмидт, комбриги Э.Г. Матсон-Игнеус, М.О. Зюк, бригадные комиссары К.И. Бочаров, М.С. Годес, Л.О. Леонидов. Первые двое иэ этого списка были включены в состав группы командиров, судимых совместно с М.Н. Тухачевским в июне 1937 г.

Командиры и политработники РККА честно и добросовестно тянули свою служебную лямку, а на них в это время в ведомстве Ежова добывали «показания». Добывали, как теперь известно, незаконными способами. В частности, В.М. Примаков, арестованный 14 августа 1936 г., не давал «признательных» показаний почти год, но потом и его сломали. Вот какие показания он давал в отношении И.Н. Дубового, в то время командующего войсками Харьковского военного округа, командарма 2-го ранга:

«Считаю необходимым сообщить следствию о Дубовом И.Н. нижеследующее:

1. В 1933 году вместе с Дубовым И.Н. я учился в Германской академии генерального штаба. Во время неоднократных с ним разговоров я твердо установил, что Дубовой настроен вполне контрреволюционно в отношении хозяйственной политики партии и в отношении руководства Красной армии.

а) В одном из разговоров в начале 1933 года я рассказывал Дубовому о борьбе с кулацким саботажем на севрном Кавказе. Дубовой с большой горячностью в ответ рассказал мне о разгроме кулаков на Украине, результатом чего, по его словам, явилось полное разорение деревни и уничтожение скота. В этом же разговоре он повторил мне кулацкие слухи о людоедстве в Одесской и Таврической областях и высказался вполне определенно, что с коллективизацией мы на полдесятка лет останемся без хлеба: “нет хозяина на селе – нет и хлеба”.

б) Весною в Берлин приехал начальник пуокра (политического управления округа. – Н.Ч.) Амелин (для лечения), который немедленно связался с Дубовым и передал ему свежие новости из Украины. Я наблюдал большую личную дружескую близость Амелина с Дубовым и присутствовал при разговоре, когда Амелин рассказывал Дубовому о голоде в украинских селах. В этом разговоре Амелин в ответ на мои слова, что на Северном Кавказе все-таки путем переселения из России удается поправить станицы, ответил: “Да на Украине не только села, но и все местечки разорены и народ из них бежит кто куда. Еще в села можно переселить людей, как и в станицы – хлеборобцы найдутся, в местечках там ремесленники, их не заменишь”. Дубовой сказал: “Ты же не хуже нас знаешь Украину – так я тебе скажу, и в селах пусто, а в местечках еще хуже – все запустело. И когда поправится и каким путем – не видать, потому что без хозяина на селе не будет ладу”. Этот вполне правооппортунистический кулацкий разговор возобновлялся несколько раз и убедил меня, что Дубовой, во-первых, очень близок с Амелиным и очень верит его информации, во-вторых, настроен вполне как кулак.

в) Летом во время полевой поездки в южной Германии я сфотографировал Дубового в пшенице на Дунае – пшеница была выше его роста и по этому поводу он сказал: “У нас на Украине и земля лучше, и климат лучше – а такой пшеницы не бывает. Для такой пшеницы хозяин нужен“. Я сказал: “Колхозы вырастят”. Он немедленно ответил: “Нет, брат, это только хозяин вырастит, а в колхозах семеро нянек, а хозяина нет”.

В Берлине Дубовой жил на одной квартире с Урицким С.П. (начальником разведывательного управления), с которым он связан личной тесной дружбой. С ними обоими часто бывал в его бытность в Берлине и Амелин. Через них также нашу группу учившихся в академии разыскал и на их квартире сделал нам сообщение о новых назначениях по РККА и о прочих делах военный атташе в Париже Венцов.

В Берлине Дубовой был также тесно связан с Якиром, который был там зимою 1933 года, и с Левичевым, который был там военным атташе.

2. Дубовой И.Н. неоднократно на протяжении 1930–1936 гг. в разговорах со мною враждебно и презрительно говорил о тов. Ворошилове как о человеке, который ничем не занимается, кроме стрелкового дела, и отстает от военной техники. В разговорах со мною и другими военными систематически, особенно на пленумах РВС СССР, противопоставлял тов. Ворошилову Якира, что было нашей троцкистской линией.

Мне хорошо известна личная многолетняя большая близость Дубового с Якиром, Гамарником, Левичевым, которых я знаю как заговорщиков, и это дополнительно убеждает меня, что Дубовой является законспирированным участником заговора.

3. В Киеве весною 1935 года на квартире Дубового в разговоре с ним и его женой я убедился в их националистических настроениях и связях. В частности, жена Дубового (работница Государственного издательства Украины) и он сам настойчиво противопоставляли Хвылю тов(арищу) Затонскому…

На основании всего этого считаю Дубового участником заговора.

В. Примаков»[17].

А теперь пора более подробно познакомиться с биографией этого военачальника, т. е. И.Н. Дубового.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Дубовой Иван Наумович. Украинец. Член ВКП(б) с июня 1917 г. Родился в сентябре 1896 г. на хуторе Чмыровка Чигиринского уезда Киевской губернии в крестьянской семье. Окончив в 1916 г. реальное училище в г. Славянске, поступил в Киевский коммерческий институт. Однако учиться долго не пришлось: в конце октября 1916 г. был призван в армию. После непродолжительного пребывания в учебном батальоне в Нижнем Новгороде, в ноябре 1916 г. был направлен на учебу в Иркутское военное училище, ускоренный курс которого окончил четыре месяца спустя. Дальнейшую службу прапорщик И.Н. Дубовой проходил в 30 – м Сибирском запасном стрелковом полку, дислоцированном в г. Красноярске, в должности младшего офицера учебной команды. После Февральской революции 1917 г. принимал активное участие в формировании и обучении красногвардейских отрядов. Участник подавления выступления юнкеров в Иркутске в декабре 1917 г.

После Октябрьской революции 1917 г. и демобилизации старой армии возвратился в Донбасс. С февраля 1918 г. – командир отряда Красной гвардии в Бахмуте, военный комиссар Новомакеевского района, комендант Центрального штаба Красной гвардии Донбасса. Участник обороны Царицына в 1918–1919 гг. в должности помощника начальника оперативного отдела штаба Северо-Кавказского военного округа, начальника оперативного отдела и заместителя начальника штаба 10-й армии (армией командовал К.Е. Ворошилов). С февраля по апрель 1919 г. – начальник штаба группы войск Киевского направления, с апреля 1919 г. – начальник штаба 1-й Украинской советской армии. С мая по июнь 1919 г. – командующий этой армией. С августа 1919 г. – начальник 44-й стрелковой дивизии, которая под его командованием в составе 12-й армии отличилась в боях с войсками Петлюры, Деникина, Польши.

После Гражданской войны И.Н. Дубовой продолжал (до 1924 г.) командовать 44-й стрелковой дивизией. С июня 1924 г. – командир 14-го стрелкового корпуса. В 1929 г. окончил Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава (КУВНАС) при Военной академии имени М.В. Фрунзе. С октября 1929 г. – помощник, а с декабря 1934 г. – заместитель командующего войсками Украинского военного округа. С мая 1935 г. – командующий войсками Харьковского военного округа. На киевских маневрах 1935 г. командовал одной из сторон, получив высокую оценку от наркома обороны СССР.

Член ЦИК СССР. Член ВУЦИК. Член Военного совета при наркоме обороны СССР. Награжден орденом Красного Знамени (1920). Знак ордена № 2259.

Как уже известно, в том числе со слов В.М. Примакова, большая личная дружба, еще со времен Гражданской войны, связывала И.Н. Дубового и И.Э. Якира. Это Иван Дубовой в 1919 г. со своей 44-й дивизией стремился облегчить выход из окружения Южной группы войск 12-й армии во главе с Ионой Якиром; это И.Н. Дубовой в течение пяти с половиной лет был помощником и заместителем И.Э. Якира в Украинском военном округе, исполняя его обязанности во время длительного отсутствия последнего. Они дружили не только лично, но и семьями. Поэтому для И.Н. Дубового было большим ударом известие об аресте И.Э. Якира. Еще большее потрясение он испытал, прибыв на заседание Военного совета при наркоме обороны и прочитав его показания, а также показания других арестованных. Первое впечатление было – этого не может быть! Высшие руководители Красной армии – шпионы, вредители, диверсанты! Уму непостижимо! Но как не верить органам НКВД, этому преемнику и продолжателю дел ВЧК – ОГПУ – бдительному и надежному оку партии, карающему органу революции. К тому же все признания написаны рукой подследственных! Голова идет кругом! Верилось и не верилось!..

Иван Наумович долго не мог оправиться от этого удара, понимая, что дружба с Якиром скажется и на его судьбе. Откреститься от этой дружбы он не мог – она была известна не только в среде командиров округа, но и в Москве, среди руководства Наркомата обороны. А вот как обезопасить себя от наветов, от облыжных обвинений, от того, что на самом деле не было? Об этом надо было думать, думать…

Приведем выступление И.Н. Дубового (выдержку из стенограммы) на утреннем заседании Военного совета при наркоме обороны 2 июня 1937 г. (обсуждалось раскрытие органами НКВД «военно-фашистского заговора» в Красной армии).

«ДУБОВОЙ. Товарищи, многие из выступавших здесь говорили о том, что стыдно нам, что мы так позорно просмотрели врагов. Здесь я должен сказать о себе. Я работаю на Украине давно, с 1919 г., после Царицына. Я пять лет командовал корпусом, когда Якир командовал округом, и пять лет был у него заместителем. Замечал ли я что-нибудь? Я должен откровенно сказать, ничего абсолютно не замечал. Мы все считали его, и в том числе я, лучшим представителем партии, партийным командующим. Все же мы его называли нашим лучшим партийным командующим.

ГОЛОС С МЕСТА. Это Украина называла.

ДУБОВОЙ. Не знаю, может быть, Украина. Но я от многих это слышал.

СТАЛИН. Он умел здорово в кишки залезть.

ДУБОВОЙ. Ведь факт, что на целом ряде совещаний, на любых разборах мы в рот Якиру смотрели, когда он говорил. (Шум в зале). Ну хорошо, я смотрел. Виноват, но смотрел.

СТАЛИН. Он считался одним из лучших командующих.

ДУБОВОЙ. Да, товарищ Сталин, он считался одним из лучших командующих. Для меня сейчас многое становится ясным. Помните, Климент Ефремович, что вы сказали ему в 1933 г. на маневрах под Антонинами? Помните, на банкете Демичев произнес тост за Якира, и в вагоне, где ехали я, Хаханьян, Якир и Буденный, вы его прорабатывали? Ведь тогда Якир плакал и просил у вас прощения.

СТАЛИН. Почему он плакал?

ДУБОВОЙ. В 1933 г., после маневров, на банкете Демичев произнес тост: “Предлагаю выпить за хозяина нашего украинского округа товарища Якира!”

ГОЛОС С МЕСТА. В присутствии наркома?

ДУБОВОЙ. Да, в присутствии наркома и 100 чел. командного состава.

ГОЛОС С МЕСТА. Вы это сами культивировали?

ГОЛОС С МЕСТА. Почему же он плакал?

ДУБОВОЙ. Потому что Климент Ефремович от Киева до Конотопа бил его смертным боем. Он просил прощения, говорил, что это недоразумение, что нет ничего подобного и т. д.

ГОЛОС С МЕСТА. Климент Ефремович не только за это ругал вас, а за то, что вся практика была такая.

ДУБОВОЙ. Правильно. Ругал нас за батьковщину, за хозяина. Я помню, как Климент Ефремович тогда сказал: “Да-да, за хозяйчика тоже нужно”. Так что в 1933 г. многое было известно. Были недоразумения в коннице? Факт. О них конники знали. Семен Михайлович тоже хорошо об этом знал.

БУДЕННЫЙ. И ругал тебя за это.

ДУБОВОЙ. Совершенно правильно, ругал меня в Шепетовке последними словами. Но слушайте, товарищи, не я выдвигал этих людей, они, не близкие мои люди, выдвигали все этих людей. Ведь Якир был против деления Украинского военного округа (в 1935 г. на Киевский и Харьковский военные округа. – Н.Ч.), категорически возражал. Заставили его это сделать. Затем выдвинули такую фигуру, как Туровского (на должность заместителя командующего войсками Харьковского военного округа. – Н.Ч.). Я не сопротивлялся. Потом, правда, его через несколько месяцев забрали армейским инспекторов в Киев.

КУЙБЫШЕВ. Правда ли, что, командуя округом, вы все время звонили в Киев, прежде чем предпринять какое-либо мероприятие?

ДУБОВОЙ. Этого никогда не было. Когда мне дали нового зам(естителя) Квятека, после Туровского, Якир возражал. Но вообще я ему не звонил. Я предназначался для командования одной из армий на Украинском фронте. В процессе всех разработок, военных игр и т. д. я, естественно, участвовал в работе Киевского военного округа.

ВОРОШИЛОВ. Вы обязаны были сноситься.

ДУБОВОЙ. Правильно. Я приезжал туда и получал все указания. В самом деле, советовался, тов(арищ) Куйбышев, а что вы думаете? Будучи его же подчиненным, как же я мог не советоваться? Обязан был советоваться.

ВОРОШИЛОВ. Помимо подчиненного, вы были самым сердечным другом – и его, и Гамарника.

ГОЛОС. Одна семья.

ГОЛОС. С Голубенко тоже.

ДУБОВОЙ. С Голубенко нет.

ВОРОШИЛОВ. Вы Голубенко знаете?

ДУБОВОЙ. Знаю. Характерно, я сейчас тоже вспоминаю: он (Якир. – Н.Ч.) говорил, что он хотел Голубенко взять помощником, а Примакова – помощником по конной. (Так в стенограмме. Правильно – по коннице. – Н.Ч.) Он перед вами этот вопрос ставил, но вы отказали. Это было перед назначением Тимошенко. Он выдвинул Примакова. Он мне сказал, что он докладывал вам, и вы отказали.

БУДЕННЫЙ. Он со мной говорил, но я отказал.

ДУБОВОЙ. Якир приезжает из Москвы, Якир в курсе всех организационных вопросов, он докладывает. И теперь, когда приезжаешь в Киев по любому организационному мероприятию, он говорит, что с ним советуется тов(арищ) Сталин, что с ним советуется тов. Молотов, что с ним советуется тов. Ворошилов. А мы не могли этого проверить. А теперь понятно, для чего он это говорил. Здесь украинские командиры сидят, они могут подтвердить, что Якир рассказывал, что в любой приезд в Москву он бывает у тов(арища) Сталина два-три раза, разговаривает с ним.

СТАЛИН. Неверно. Я могу один факт рассказать. Это было, кажется, в 1933 – м или 1932 г. Он был там, в 1932 г., на Украине, Якир?

ГОЛОС. Был, он 12 лет там.

СТАЛИН. Он просил Серго Орджоникидзе, чтобы он устроил ему свидание со мной, т. к. Якир имеет сообщить мне очень интересное дело, но так, чтобы Ворошилов этого не знал. Я Серго Орджоникидзе обложил как следует за маклерство; сказал, что он маклерские штуки должен бросить. Он и раньше всякое сомнительное пособничество на себя брал. Я ему сказал: “Передайте Якиру, что, если он что-нибудь хочет мне сказать, он может прийти, но все, что он мне скажет, я в тот же день доложу наркому и Политбюро, ничего скрытого от ЦК и от наркома обороны не должно быть. Так, мол, ему и скажите”. Он смылся, не захотел этого, и с тех пор я его не видел, вот с какого времени.

ПЕТРОВСКИЙ. Тов(арищ) Сталин, Якир нам всем говорил об этом.

СТАЛИН. Врал. Он так испугался, что я не хочу с ним иметь секретов от ЦК и от наркома по оборонным делам, что он больше не стукнулся ко мне. Бывало такое дело, что либо Гамарнику, либо Орджоникидзе (он бывал часто у него) он что-нибудь расскажет, надеясь, что те мне расскажут. Ну, скажут, а я плюю, ну, бог с ним, кто хочет говорить, должен честно прийти, поговорить. Это не секрет, это должны знать члены ЦК, а если дело военное – нарком должен знать. Ни разу больше Якир ко мне не пытался прийти. Дважды мы на совещаниях встречались. Он имеет право сказать, что он у меня был на совещании. Единственный раз после того он был у меня, пришел в кабинет после ареста Гарькавого – это было в 1937 г. – и сказал: “Я виноват, тов(арищ) Сталин. У нас, мол, жены – сестры. Я с ним близок был, я не ожидал, что он такой человек. Это моя вина”. Ну, что же. С 1932 до 1937 г. он не бывал у меня.

ГОЛОС. Значит все врал.

ПЕТРОВСКИЙ. Товарищ Сталин, я утверждаю, когда я был на Украине, с Якиром я частенько виделся. Я заходил к нему, он тогда при приезде говорил, что он у вас в доме чуть ли не желанный гость, каждый раз у вас бывал. То же самое и у тов(арища) Молотова, и у Кагановича. Рассказывал всякие разговоры с вами.

СТАЛИН. Раз был он, Уборевич, я, Молотов. Кажется, в прошлом году.

ГОЛОСА. То же и Уборевич говорил. Это тактика, все ясно.

ДУБОВОЙ. Товарищи, и поэтому у нас не было не только каких-либо подозрений, но даже, я за других не отвечаю, но у меня не было ни малейшего сомнения в этом человеке, который оказался шпионом.

СТАЛИН. У нас тоже не было сомнений.

ДУБОВОЙ. И почему еще присматривались к нему? Он был против деления Украинского военного округа. Заставили его, поделил. Назначат или не назначат его начальником Генерального штаба, Якир может отказаться. Якир не желает ехать – не едет. В 1935 г. вы с Климент(ом) Ефремовичем в Политбюро решаете на авиацию Якира послать. Климент Ефремович мне объявляет в вагоне, только говорит: “Ты ему не болтай”. Я вообще не болтаю, говорю: “Слушаю(сь)”. Некоторые командиры говорят: “Якир не захотел – Якир не идет”. Он какую-то силу имел, тов(арищ) Сталин.

ВОРОШИЛОВ. А вы перед силой дрожите.

ДУБОВОЙ. Но позвольте, есть решение Политбюро, есть высший орган, и этот человек не подчиняется решению Политбюро. Ходатайствует, заявил, что не пойду. И Туровский первый сказал, что это еще посмотрим: если Якир не захочет, он не пойдет.

ГОЛОС. Правильно, и Уборевич так же говорил.

СТАЛИН. Я просьбу уважил и просьбу Уборевича тоже уважил. Раз не хотят – ничего не выйдет. И Уборевич, и Якир – они мне посылали телеграммы, просили после такого решения: “Примите”. Я говорю: “Не приму, у вас есть нарком”. Я знаю, для чего хотят прийти: просить, нельзя ли перерешить. Я был в Сочи тогда и указал им: “не приму”. Потому что я хотел знать, как военные думают. Если военные согласны, чтобы перерешен был вопрос, тогда другое дело. Но чтобы я с ними переговорил, чтобы я отменил решения Политбюро. Я их не отменил.

ДУБОВОЙ. Но у нас, т(оварищ) Сталин, какое впечатление! Якир захотел, и решение Политбюро для него меняется. Значит, власть. Значит, сила, с которой считаются. Все считаются с Якиром, а мы тоже ему в рот смотрим.

СТАЛИН. У нас бывает так: не Якир, а пониже человек назначается, и он имеет право прийти и сказать: “Я не могу или не хочу”. И мы отменяем.

ДУБОВОЙ. Имеет право. Но он несколько раз делал, он систематически не хотел уйти с Украины. Теперь понятно, почему он не хотел.

ВОРОШИЛОВ. Тов(арищ) Сталин сказал, что тут что-то серьезное есть, раз он не хочет ехать с Украины. Теперь многое можно говорить. Но я не хотел этих людей иметь здесь на авиации.

СТАЛИН. Здесь мы легко бы их разоблачили. Мы бы не стали смотреть в рот, как т(оварищ) Дубовой. (Смех).

ДУБОВОЙ. Я уже сказал о подсадке Туровского, который считал меня недалеким человеком. Подсаживают Зюка. И теперь мне ясно, почему об этом говорил Гамарник и Аронштам, что там Фельдман с Блюхером дерутся, и выпадает Зюк. Если помните, Климентий Ефремович, вы сказали, чтобы я взял его на последнее испытание.

ВОРОШИЛОВ. Я говорил с вами: “Возьмите этого мерзавца, полутроцкиста в последний раз, следите лично за ним; если он в чем-либо проштрафится – гоните его в три шеи”.

ДУБОВОЙ. Так точно. И через 2 месяца я сказал, что он дивизию разлагает и его выгнать надо немедленно. Так точно. Вот тут только становится ясно. Назначают ко мне начальником политического управления округа Щаденко. Я сказал, что я беру его. Я знаю, что (Ефим) Афанасьевич будет работать. Первым меня встречает Тухачевский и говорит: “Он тебя заест, он такого агнца, как Корк, заел. Почему ты не откажешься?”

ВОРОШИЛОВ. А ты испугался, что он такое слово выговорил.

ДУБОВОЙ. Я сказал, что я начальника политуправления округа не подбираю, а его назначает народный комиссар. Это дело не моего ума – подбирать себе начальника политуправления.

ВОРОШИЛОВ. Ума хватило бы, только власти нет.

ДУБОВОЙ. А власть определяет одно и другое. Товарищи, конечно, теперь я стал умным. Конечно, самым позорным, самым постыдным образом проглядел я, ничего не видел, абсолютно ничего, товарищи, я не видел.

МОЛОТОВ. А как работал Якир – хорошо, средне или плохо? Вот здесь говорили, что у него очковтирательство было.

ДУБОВОЙ. Хорошо работал. В 1935 г. маневры проводил, когда все командиры, все посредники поездили по местности, посмотрели. Маневры были слаженные.

ВОРОШИЛОВ. В 1935 г. маневры были проведены хорошо.

ДУБОВОЙ. Сказать, что была плохая подготовка, несмотря на то, что он – враг, предатель, я не могу сказать.

МОЛОТОВ. А как насчет лиц, которых он подбирал, они не вызывали сомнения?

ДУБОВОЙ. Это было.

БУДЕННЫЙ. Подозрения были?

ДУБОВОЙ. Насчет Голубенко и Примакова. С Буденным он говорил. Вот тут говорили о 5 – километровом наступлении, в частности на Украине этого дела не было. По 4–5 километров мы людей не гоняли. Мы считали 2–3 километра максимально можно идти на укрепленную полосу. И когда во время Белорусских маневров Климент Ефремович спросил меня: “А у тебя также гоняют людей?” – я ему ответил: “Вот свидетель, т(оварищ) Егоров, что у меня этого нет”. А Уборевич доложил тогда, что этому так учат у нас.

И последнее, товарищи. Здесь совершенно правильно выступавшие товарищи, и особенно т(оварищ) Сталин, сказали, что нужно выкорчевать все остатки этого вредительства. У нас талантов, молодых кадров – огромное количество.

ВОРОШИЛОВ. Только вы их не прячьте, а, пожалуйста, списочек на бумажке составьте и присылайте нам.

ДУБОВОЙ. Так точно, я ваши указания имею. Я думаю, что больше всего надо выкорчевывать корешки на Украине, где этих якировских корешков очень много.

ГОЛОС. И примаковских.

ДУБОВОЙ. Якировских, что там примаковских. Здесь надо выкорчевать до конца; это наша святая обязанность, точно так же, как нашей святой обязанностью является выдвижение молодых кадров. Несомненно, войска и Харьковского, и Киевского округов, как и вся Рабоче-Крестьянская Красная армия, будут достойны возложенных на них задач и справятся с этими великими задачами»[18].

Анализируя это выступление И.Н. Дубового, можно сделать некоторые выводы. Во-первых, он выступил достойно, содержательно, по существу повестки дня. Во-вторых, в его выступлении в достаточной мере было критики и самокритики. Даже элементы самобичевания не выглядели искусственными и вымученными, как у некоторых других выступавших. В-третьих, в выступлении содержалась не только критика, но и деловые предложения. В-четвертых, выступавший, т. е. И.Н. Дубовой, до конца доклада сохранял свое лицо и не провозглашал здравиц в честь вождя партии И.В. Сталина, в честь НКВД и наркома обороны, как это делали другие. Что, безусловно, делает ему честь.

Еще большее потрясение от прочитанных и услышанных материалов испытал М.П. Амелин – начальник политуправления Киевского военного округа. Он даже пытался покончить жизнь самоубийством. Но не успел или не сумел этого сделать – был арестован после первого дня работы Военного совета (1 июня). Все эти подробности известны из выступления комкора Н.Н. Криворучко – заместителя И.Э. Якира по кавалерии.

«КРИВОРУЧКО… Если т(оварищ) Горячев сказал, что Уборевич не пользовался большой симпатией среди начальствующего состава, то уже это одно есть плюс, в связи с тем, что действительно Уборевич никого не мог ввести в заблуждение, не мог ввести в заблуждение массы, а вот Якир, – я смело заявляю, – что Якир, если не на все 100 %, то процентов на 70–75 пользовался большой популярностью и большой симпатией среди начальствующего состава… Я по чистой совести скажу, Якиру я доверялся, считал его своим учителем, своим командующим и недурным командующим… Я разговаривал и делился по этому вопросу и со своим помполитом, и с т(оварищем) Амелиным, хотя на сегодняшний день я не имею права сказать – т(оварищ) Амелин.

СТАЛИН. Он арестован, к сожалению.

КРИВОРУЧКО. Точно так. Если бы вчера не предусмотрели, то он бы застрелился. Я считаю, что он самый настоящий подручный Якира. Я не говорю, что он политически высокограмотный и понимает, что такое троцкизм и куда троцкизм ведет, но из-за того, что Якир его сделал начальником политуправления округа, он притянул его к себе, как солдафона. Он вчера, когда прочитал эти показания, страшно взволновался. Наш начальник академии т(оварищ) Кучинский (комдив Д.А. Кучинский до 1936 г. был начальником штаба Киевского военного округа, а затем назначен начальником Академии Генерального штаба РККА. – Н.Ч.) подвез нас на машине. Когда мы вышли из 1-го Дома Советов, а Амелин уже сидит в машине, я стал просить т(оварища) Кучинского подвезти нас, т. к. идти пешком не хочется, в метро идти тоже. Кучинский взял, мы сели в машину, по дороге разговорились о Гамарнике. Он (Амелин. – Н.Ч.) говорит: “Эва, нашел когда стреляться, нужно давать показания, а он покончил самоубийством”. Когда мы слезли с машины и пошли в номер к нему, то он был страшно взволнованным и вертит в руках револьвер. Риттель (дивизионный комиссар Г.И. Риттель – помполит 2-го кавалерийского корпуса. – Н.Ч.) сейчас же к нему, говорит: “Брось, зачем это нужно?” Он бросил револьвер на чемоданчик, кинулся на кровать и заревел. После этого мы следили, придет ли он на заседание. Он пришел на вечернее заседание, и я сказал: “По всей вероятности, он больше сюда не вернется”. Так оно и было…»[19].

Военный совет свою работу закончил, и его члены возвратились на свои места. Возвратился в Харьков и Иван Дубовой. А между тем волна арестов нарастала и ширилась, в том числе и в Харьковском военном округе. Аресты шли как в войсках округа, так и в его штабе. 30 июня был арестован ближайший помощник И.Н. Дубового – начальник штаба округа комдив П.Л. Соколов-Соколовский. Прошла неделя, и он уже давал «признательные показания».

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого СОКОЛОВА-СОКОЛОВСКОГО

Петра Лукича, 1894 г. рожд., бывшего нач. штаба ХВО -

комдива, по соц. происхождению сын псаломщика,

служил офицером в гетманской и петлюровской армиях,

член ВКП(б) с 1919 г., исключен в связи с арестом по

наст. делу.

Допрос от 8 июля 1937 года.

ВОПРОС: Вы обвиняетесь в участии в антисоветском военно-троцкистском заговоре. Признаете себя виновным?

ОТВЕТ: Да, признаю себя виновным в том, что являюсь участником антисоветского военно-троцкистского заговора.

ВОПРОС: Кем, когда и при каких обстоятельствах Вы были вовлечены в заговор?

ОТВЕТ: В антисоветский военно-троцкистский заговор я был завербован в июле 1935 года командующим Киевского военного округа Якиром в его служебном кабинете.

С Якиром я знаком с 1922 года, когда я командовал 134 полком 45 дивизии, а затем я уехал учиться в Военную академию, откуда был в 1927 году направлен в Витебск нач. штаба 27 дивизии. В 1929 году там же в Витебске я был разоблачен особым отделом как офицер гетманской и петлюровской армии, что я до этого всячески скрывал. К этому времени проходила чистка рядов ВКП(б) и у меня был задержан парт. билет, возвращенный мне через недели три с объявлением строгого выговора.

ВОПРОС: А в других политических партиях Вы состояли?

ОТВЕТ: Да, я в 1920 г. состоял в партии “боротьбистов”.

ВОПРОС: Об этом Вы не скрывали?

ОТВЕТ: О моем пребывании в партии “боротьбистов” я до сего времени тщательно от всех скрывал.

ВОПРОС: С какого года Вы числитесь в ВКП(б)?

ОТВЕТ: В ВКП(б) я числюсь с июля 1919 г.

ВОПРОС: Как же Вы могли, состоя в партии “боротьбистов” в 1920 г., числиться в ВКП(б) с июля 1919 г.?

ОТВЕТ: Стаж моего пребывания в рядах ВКП(б) с июля 1919 г. указан мною обманным путем. В действительности я принят в ВКП(б) в апреле 1920 г.

ВОПРОС: К этому вопросу следствие еще вернется. Продолжайте свои показания об обстоятельствах Вашего вовлечения в заговор.

ОТВЕТ: После объявления комиссией по чистке строгого выговора мне за скрытие службы у гетмана и Петлюры, для меня создалась в 27-й дивизии весьма тяжелая обстановка и я стал принимать меры к тому, чтобы перевестись в другие части. К этому времени я встретился с Якиром на маневрах БВО в 1922 году и рассказал ему о случившемся со мной в связи с моей службой в антисоветских армиях. Тогда же Якир оказал мне крупную услугу, предложив переехать в Харьков на должность начальника отдела штаба УВО, куда я и был переведен в ноябре 1929 года. С этого времени у меня с Якиром сложились хорошие, близкие отношения, причем Якир всячески старался приблизить меня к себе, продвигая по службе и поощряя. Так, я с должности начальника отдела был продвинут командиром дивизии, после чего в апреле 1934 года был назначен заместителем начальника штаба УВО. С этого времени я стал чаще встречаться с Якиром, который постепенно стал вести со мной антисоветские разговоры, дискредитирующие руководящих работников РККА (Егорова, Буденного), занимаясь критикой приказов Наркома обороны тов. Ворошилова.

В этих же беседах Якир всячески восхвалял немецкую армию, противопоставляя ей Красную армию по вопросам организации и выучки, заявляя, что в таком состоянии трудно будет бороться с немецкой армией при нынешнем руководстве Красной армии. Продолжая эти беседы, Якир критиковал политику партии и правительства, обращая мое внимание на переживаемые якобы в стране трудности, особенно увязывая эти вопросы с проведенной коллективизацией и общим положением в стране.

Во всех этих вопросах я с Якиром соглашался, особенно еще и потому, что я очень болезненно относился к практическому осуществлению политики партии по ликвидации кулака как класса и пережитым продовольственным затруднениям в 1933 году. К тому же отец моей жены – Старченко, который являлся кулаком в селе Вышевичи Радомысльского района, был выслан в Сибирь.

Убедившись в моих антисоветских настроениях и преданности ему, Якир в июле 1935 года, накануне моего отъезда из Киева в Харьков, куда я был, по его настоянию, назначен начальником штаба Харьковского военного округа, во время беседы в его служебном кабинете посвятил меня в существование антисоветского военно-троцкистского заговора в армии, дав понять, что в заговор входит много крупных военных работников и “больших людей”, предложил мне принять участие в заговоре.

ВОПРОС: Как Вы реагировали на предложение Якира?

ОТВЕТ: На предложение Якира принять участие в антисоветском военно-троцкистском заговоре я дал свое согласие.

ВОПРОС: Что Вам говорил Якир о задачах заговора?

ОТВЕТ: Со слов Якира мне известно, что задачей заговора являлось изменение руководства партии и страны, свержение советской власти и установление власти троцкистов. Осуществление переворота приурочивалось к началу военных действий с расчетом на помощь интервентов.

В связи с этими целями заговора, Якир и поставил передо мной задачу по подбору и вербовке подходящих и близко мне известных военных работников и практической деятельности, направленной к ослаблению боевой мощи Красной армии.

ВОПРОС: Называл ли Вам Якир участников заговора?

ОТВЕТ: Разновременно Якир назвал мне, как участников заговора: командира 6-го корпуса Сидоренко, командира 17-го корпуса Гермониуса, начальника штаба КВО Кучинского, его двух заместителей – Бутырского и Подчуфарова. Кроме того, со слов Якира, можно было понять, что в заговоре принимают участие начальник политуправления округа Амелин и его зам(еститель) Орлов.

Давая мне указания, как вести себя по месту новой службы в Харькове, Якир предложил мне особо прислушиваться к Дубовому, Березкину и Туровскому, заявив, что это “свои люди”, из чего я понял, что Дубовой, Березкин и Туровский состоят в заговоре или во всяком случае знают о существовании в армии заговора.

Одновременно, говоря о расстановке сил, Якир подчеркнул, что он всячески стремится к замене командира 8-го корпуса Антонюка командиром 7-го корпуса Рогалевым. Вспоминая этот разговор Якира, я заключаю, что он делал ставку и на Рогалева.

ВОПРОС: К этому вопросу следствие еще вернется. Расскажите, какую практическую котрреволюционную работу Вы лично провели?

ОТВЕТ: Выполняя контрреволюционные задачи, поставленные передо мной Якиром, я, действуя весьма осторожно, начал изучать и приближать к себе начальника 4-го отдела штаба ХВО Ягодина, его заместителя Красильникова, начальника 5-го отдела Карлсона, бывшего начальника ВТУ Скрастина, начальника разведотдела Шмакова и впоследствии начальника 3-го отдела Добрякова. Из всех этих лиц я весной 1936 года, у меня в кабинете, завербовал Ягодина, с которым знаком с 1924 года и знал его как бывшего штабс-капитана царской армии, в прошлом анархиста, появлявшего недовольство своим служебным положением. Остальных же, намеченных мною – Красильникова, Карлсона, Скрастина, Шмакова и Добрякова, – я завербовать не успел. Кроме этих лиц, я считал, что участником заговора является мой заместитель Ауссем, который был в близких отношениях с Якиром, им же послан в штаб ХВО, а я был предупрежден Якиром, чтобы Ауссему не мешать, но лично с ним я контрреволюционные связи не устанавливал в целях конспирации.

Основной же моей контрреволюционной работой, вытекавшей из задач заговора, являлось вредительство, направленное на срыв боевой мощи частей ХВО. Эта моя вредительская деятельность проводилась по линии срыва боевой подготовки, расстановки кадров и в вопросах мобилизационных и военных сообщений.

Допрос прерывается.

Протокол записан с моих слов верно и мною прочтен.

П. Соколов

Допросили:

Зам. нач ХОУ и нач. ОО УГБ НКВД ХВО

полковник (Шумский)

Зам. нач. ОО УГБ НКВД ХВО

капитан гос. безопасности (Санин)»[20].

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Соколов-Соколовский Пётр Лукич. Комдив (1935). Русский. Член ВКП(б) с июля 1919 г. Родился в июле 1894 г. в селе Вышевичи Радомысльского уезда Киевской губернии в семье псаломщика. Окончил церковно-приходскую школу, духовное училище и духовную семинарию. В октябре 1914 г. поступил в Киевское военное училище, ускоренный курс которого окончил в феврале 1915 г. После этого служил в 15 – м пехотном полку, занимая должности младшего офицера роты, командира роты. Участник Первой мировой войны. Воевал на Румынском фронте, в боях четыре раза ранен. После Февральской революции 1917 г. избран председателем полкового комитета. Последний чин в старой армии – штабс-капитан. После демобилизации старой армии прибыл на Украину. С апреля 1918 г. служил в 15 – м стрелковом полку войск Центральной Рады.

В Красной армии с февраля 1919 г. Участник Гражданской войны. В марте – мае 1919 г. – организатор советской власти в Ямпольском уезде, партизан в отряде Ф. Криворучко. Участник боёв с немцами и петлюровцами. С мая 1919 г. – командир Ямпольского батальона, помощник командира и командир 402-го полка 45-й стрелковой дивизии. Участник Южного похода войск 12-й армии. С ноября 1919 по апрель 1920 г. болел тифом. С апреля 1920 г. – сотрудник Киевской ЧК по борьбе с бандитизмом в Радомысльском уезде.

После Гражданской войны на ответственных командных и штабных должностях. В 1921–1923 гг. – командир 401-го стрелкового полка. Затем (до октября 1924 г.) – помощник командира и командир 134-го приднестровского стрелкового полка. В 1924–1927 гг. – слушатель основного факультета Военной академии имени М.В. Фрунзе. После окончания академии назначен начальником штаба 27-й Омской стрелковой дивизии. С октября 1929 г. – начальник 4 – го, а с января 1930 г. – начальник 5-го отдела штаба Украинского военного округа. С октября 1932 г. – командир и военком 15-й Сивашской стрелковой дивизии. С февраля 1934 г. – заместитель начальника штаба Украинского военного округа. С мая 1935 г. – начальник штаба Харьковского военного округа. В июне 1937 г. по политическому недоверию уволен в запас.

Арестован 30 июня 1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР. 9 декабря 1937 г. по обвинению в участии в военном заговоре приговорён к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 10 декабря 1937 г. Определением Военной коллегии от 9 июля 1957 г. реабилитирован.

Репрессии в ХВО нарастали. Ещё 2 июня 1937 г., раньше своего начальника, был арестован упомянутый выше заместитель начальника штаба округа комбриг В.В. Ауссем-Орлов. Следователи НКВД с ним «хорошо поработали», и на свет появился документ следующего содержания.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого АУССЕМ-ОРЛОВА Владимира Владимировича

от 14–15 августа 1937 года.

АУССЕМ-ОРЛОВ В.В., 1897 г. рожд., уроженец

Германии, немец, быв. член ВКП(б) с 1918 г.,

исключен в 1937 г., до ареста зам. нач. штаба

ХВО, комбриг.

ВОПРОС: Вы обвиняетесь в активном участии в антисоветском военно-троцкистском заговоре. Признаете ли себя виновным?

ОТВЕТ: Да, признаю. По день ареста я действительно являлся активным участником антисоветского военно-троцкистского заговора.

ВОПРОС: Кем и когда Вы были вовлечены в заговор?

ОТВЕТ: В военно-троцкистский заговор я был вовлечен осенью 1934 года Сидоренко, бывшим в то время заместителем начальника штаба УВО и Кучинским – бывшим начальником штаба УВО.

ВОПРОС: Обстоятельства вовлечения Вас в заговор?

ОТВЕТ: На протяжении ряда лет, еще задолго до вовлечения в заговор, у меня сложились определенные троцкистские мировоззрения, чему способствовали – моя мелкобуржуазная психология, сильное влияние отца – активного троцкиста, впоследствии репрессированного. И, наконец, влияние окружавших меня троцкистов (командир 6-го стрелкового корпуса Сидоренко, бывший начальник штаба КВО Кучинский, бывший начальник штаба 7-го стрелкового корпуса Евгеньев, бывший командир 4-й танковой бригады Дубинский, Сахновский и др.).

Приход мой в контрреволюционную организацию и активная борьба с партией явилась результатом моих троцкистских убеждений, двурушничества и обмана партии на протяжении десятка лет.

Работая в 1934 году вместе с Сидоренко в штабе УВО, мы установили с ним близкие дружеские взаимоотношения и в наших беседах на политические темы не скрывали друг перед другом своих антисоветских взглядов и троцкистских убеждений.

Проявляя резкое недовольство политикой партии и руководства ЦК ВКП(б), мы в беседах с Сидоренко приходили к выводам, что:

– внутри партии существует зажим. Центральный Комитет ВКП(б) во главе со Сталиным жестоко расправляется со всеми, проявляющими несогласие с политикой партии;

– коллективная форма хозяйства на селе нежизненна и не имеет реальной почвы;

– внутреннее положение страны требует коренного изменения, т. е. перехода на капиталистическую систему ведения хозяйства.

Наряду с этим, как я, так и Сидоренко, высказывали резкое недовольство руководством армии в лице Ворошилова, Егорова и Буденного, противопоставляя им Тухачевского и Якира, как более талантливых, по нашему мнению, руководителей, могущих обеспечить армейское руководство лучше Ворошилова, Егорова и Буденного.

В результате всех этих бесед мы пришли к выводу, что существующее положение в СССР далее нетерпимо и что таковое необходимо изменить путем организованной борьбы с мероприятиями Компартии и советской власти и насильственного устранения руководства ЦК ВКП(б) и правительства. Такие же беседы я имел и с Кучинским.

Осенью 1934 года в одну из очередных бесед на контрреволюционные темы Сидоренко сообщил мне о существовании антисоветского военно-троцкистского заговора во главе с Якиром, назвал себя участником этого заговора и предложил мне принять в нем участие. Я дал свое согласие.

Тогда же Сидоренко рассказал мне о целях и задачах заговора, которые сводились, в основном, к следующему:

1. Подготовка и организация путем вредительства и предательства поражения Красной армии в будущей войне.

2. Вооруженное свержение советской власти и реставрация капитализма.

ВОПРОС: Как мыслилось осуществление вооруженного переворота?

ОТВЕТ: Из неоднократных бесед с участниками заговора (Сидоренко, Кучинский и др.) мне известно, что вооруженное свержение советской власти приурочивалось к начальному периоду войны с СССР со стороны фашистских государств.

Положение на фронте, созданное поражением Красной армии, должно было вызвать недовольство масс и создать благоприятную обстановку для дискредитации руководства партии и армии и захвата власти.

ВОПРОС: По вопросам Вашего участия в военно-троцкистском заговоре Вы имели беседы с Якиром?

ОТВЕТ: Да, имел.

ВОПРОС: Расскажите о содержании Ваших бесед с ним.

ОТВЕТ: К Якиру я вегда относился с особой преданностью. Ко мне Якир также всегда относился хорошо, полностью доверял мне и поэтому выдвигал по службе и всячески поощрял меня.

Зимой 1934/35 г. я был с официальным докладом на квартире у Якира (он тогда был болен).

После доклада Якир спросил меня – договорился ли я с Сидоренко и Кучинским о нашей работе.

Я понял, что речь идет о моем участии в заговоре и ответил на это положительно.

Тогда же Якир одобрил мое вступление в военно-троцкистский заговор, выразил свою уверенность во мне и подчеркнул важность для заговора моего участка работы.

Второй разговор у меня с Якиром был весной 1935 года в его служебном кабинете в штабе УВО.

К этому времени был уже решен вопрос о разделении УВО на два самостоятельных военных округа, и я, в процессе беседы с Якиром, высказал ему свое сомнение в целесообразности этого разделения.

Якир согласился со мной и сказал, что это сделано вопреки его желанию, но раз имеется такое решение, надо работать и в этих условиях, обеспечив тесный контакт и сохранив “высокий стиль работы УВО” во вновь созданном военном округе.

Подбор своих людей в Харьковский военный округ во главе с Дубовым целиком это обеспечит, заявил Якир.

Несколько позже, приблизительно в феврале – марте 1935 года, в одной из бесед с Якиром у него же в кабинете, он, Якир, мне прямо заявил, что Дубовой является участником заговора и что контрреволюционная работа в ХВО будет вестись под его руководством.

Этот разговор состоялся перед моим отъездом в Харьков, к новому месту службы в ХВО. Говоря о работе в “новых условиях”, т. е. о деятельности участников заговора в ХВО, Якир указал на неодходимость контакта в работе с участниками Соколовым-Соколовским и Латсоном. Говорил также и о необходимости связи заговорщиков в ХВО с Киевом, причем по этому поводу он заявил буквально следующее: “Вопросы связи и руководства совершенно ясны. Дубовой наш человек и он целиком обеспечит это дело”.

ВОПРОС: Говорили ли Вы с Дубовым по вопросам заговора?

ОТВЕТ: Да, говорил. Осенью 1935 г. в Харькове, вскоре после переезда штаба ХВО в свое основное здание, я зашел к Дубовому в кабинет и передал ему мой разговор с Якиром.

Дубовой меня выслушал и сказал, что ему известно о моем разговоре с Якиром, и что все задачи, поставленные передо мной Якиром по вопросу военно-троцкистского заговора, нужно выполнить беспрекословно.

После этого у меня с Дубовым установился тесный контакт в работе как с руководителем военно-троцкистского заговора по Харьковскому военному округу. От Дубового я получил ряд заданий по заговору…

ВОПРОС: Созданная группа террористов готовилась к практическому осуществлению террористических актов над руководителями Компартии и правительства?

ОТВЕТ: Да, готовилась.

ВОПРОС: Над кем именно?

ОТВЕТ: Над наркомом обороны Ворошиловым.

ВОПРОС: Каков был план Ваших мероприятий по подготовке и осуществлению террористических актов над наркомом обороны Ворошиловым?

ОТВЕТ: Совершение террористического акта над Ворошиловым мы предполагали осуществить в момент его приезда на маневры в Харьковский военный округ в 1936 г.

В целях обеспечения успешного осуществления теракта, перед нами встал вопрос о выделении коменданта маневров из числа наиболее активных и решительных заговорщиков, с тем, чтобы он по нашим указаниям связался бы с группой террористов и обеспечил бы их надлежащую расстановку на маневрах.

Я и Соколов-Соколовский, обсудив подходящие для этой цели кандидатуры, остановились на полковнике Скрастине…

ВОПРОС: Кого Вы информировали из руководителей заговора о ходе подготовки теракта над тов. Ворошиловым?

ОТВЕТ: О предстоящем проведении в жизнь теракта над Ворошиловым знал Якир от Кучинского, которому я сообщил об этом в июне 1936 года, прилетев на самолете в Киев…

ВОПРОС: Еще кого Вы информировали о подготовке теракта над Ворошиловым?

ОТВЕТ: О работе группы террристов и о предстоящем совершении теракта над Ворошиловым знал также Дубовой, которого поставил в известность об этом в июне 1936 года Соколов-Соколовский. Тогда же имел беседу с Дубовым по этому вопросу и я.

ВОПРОС: Расскажите подробно об этой беседе с Дубовым?

ОТВЕТ: Во время моего личного доклада Дубовому по служебной линии я, после официального приема, спросил у Дубового – информировал ли его Соколов-Соколовский о работе Днепропетровской группы террористов, подготавливаемой Рогалевым и Евгеньевым, для совершения теракта над Ворошиловым во время его приезда на маневры.

Дубовой мне ответил, что он по этому вопросу беседовал с Соколовым-Соколовским и что все детали подготовки теракта известны.

ВОПРОС: Расскажите о дальнейшей работе группы?

ОТВЕТ: Террористический акт над Ворошиловым не был осуществлен потому, что Ворошилов на маневры ХВО не прибыл.

В связи с этим Рогалеву и Евгеньеву было поручено сохранить группу террористов для дальнейших террористических действий.

Впоследствии Евгеньев как-то меня информировал о ходе дальнейшей работы тергруппы и назвал фамилии террористов – Зайчика и Ленцнера.

ВОПРОС: Что Вам известно о Зайчике и Ленцнере?

ОТВЕТ: Со слов Евгеньева мне известно, что Ленцнер и Зайчик входили в состав группы террористов, созданной и возглавляемой им же – Евгеньевым и Рогалевым. Подробно о них меня Евгеньев не информировал.

ВОПРОС: Что Вам известно о деятельности других групп террористов?

ОТВЕТ: Весной 1936 года, беседуя с Соколовым-Соколовским по вопросам террора, я высказал мнение о необходимости создания параллельной законспирированной группы террористов на случай провала Днепропетровской группы.

На это Соколов-Соколовский ответил, что из информации Туровского он знает о наличии в Харькове группы террористов, в которую, в частности, входит начальник разведотдела ХВО Левичев.

Остальных лиц он мне не называл, и я не расспрашивал его о персональном составе этой террористической группы.

Мне только известно, что эта группа террористов возглавлялась и руководилась Туровским.

ВОПРОС: Информировали ли Вы Дубового о дальнейшем ходе работы группы террористов?

ОТВЕТ: Да, информировал. После того, как группа террористов была в Днепропетровске окончательно сформирована, я и Соколов-Соколовский вторично информировали Дубового о готовности группы к террористическим действиям.

Разговор мой с Дубовым по этому поводу происходил у него на квартире в январе – феврале 1937 года во время моего служебного доклада.

Выслушав меня, Дубовой ответил, что ему уже обо всем известно от Соколова-Соколовского и Рогалева.

Несколько позже мне Соколов-Соколовский говорил, что он, будучи у Дубового, информировал его о состоянии группы террористов.

В январе – феврале 1937 г. Дубовой, по возвращении из Москвы, предупредил меня и Соколова-Соколовского о предстоящих маневрах в Харьковском военном округе летом 1937 года и предложил подготовить группу террористов для осуществления теракта над Ворошиловым. Разговор мой с Дубовым происходил днем у него в служебном кабинете в присутствии Соколова-Соколовского, которого Дубовой пригласил к себе вместе со мной.

Проинформировав нас о приезде на маневры ХВО Ворошилова, Дубовой заявил буквально так: “Имейте в виду при этом наших днепропетровцев”.

Во исполнение указаний Дубового, я и Соколов-Соколовский через Скрастина, назначенного вместо Евгеньева на должность начальника штаба 7-го стрелкового корпуса, поставили об этом в известность Рогалева и поручили ему проверить боевую готовность группы террористов.

В последних числах марта 1937 года, во время моего приезда в Днепропетровск, Скрастин мне доложил, что состав группы террористов ими просмотрен и что подобранные люди – непосредственные исполнители готовящегося теракта над Ворошиловым, подготавливаются и в этих целях проходят специальный курс обучения стрельбе.

По возвращении в Харьков, я об этом проинформировал Соколова-Соколовского, а по прибытии в апреле месяце из-за кордона Дубового я доложил и последнему о ходе подготовки группы террористов.

Этот разговор мой с Дубовым происходил в штабе ХВО в кабинете Дубового.

ВОПРОС: Как реагировал на это Дубовой?

ОТВЕТ: Дубовой одобрил наши мероприятия и доподлинно заявил мне: “Смотрите, чтобы были приняты надлежащие меры к недопущению провала группы”.

К концу дня у него был Соколов-Соколовский в кабинете, а затем вечером, у себя на квартире, Соколов-Соколовский мне рассказал о том, что Дубовой говорил ему о моей с ним беседе.

При моей беседе с Дубовым в апреле 1937 года я рассказал ему о моих неприятностях по партийной линии, просил поддержки в этом вопросе и спросил совета – стоит ли обратиться к Якиру за помощью.

Дубовой мне посоветовал этого не делать, заявив: “У Якира дела плохи, тучи собираются. Вообще, обстановка для многих из нас осложняется”.

Когда же месяцем позже я рассказал Дубовому об информации наркома на совещании в Москве о Гарькавом, Дубовой заявил: “Вот, усатый, подвел всех”.

ВОПРОС: Назовите известных Вам участников антисоветского военно-троцкистского заговора.

ОТВЕТ: Помимо названных уже лиц, мне известны следующие участники заговора:

1. Орлов – б(ывший) заместитель начальника политуправления КВО. О его принадлежности к заговору мне известно со слов Кучинского и Сидоренко. С Орловым я лично имел ряд бесед на антисоветские темы.

2. Латсон – пом(ощник) комвойск ХВО по материальному обеспечению. Известен мне, как участник заговора, со слов Соколова-Соколовского, имел с ним ряд бесед троцкистского характера.

3. Гермониус – б(ывший) командир 17-го стрелкового корпуса. был известен мне, как участник заговора, со слов Сидоренко и Кучинского.

4. Бутырский – б(ывший) начальник штаба КВО. Знаю о его принадлежности к заговору со слов Кучинского и Сидоренко.

5. Зубок – б(ывший) командир 30-й Иркутской дивизии. Назывался мне, как участник заговора, Соколовым-Соколовским. По тем же данным Зубок был связан по заговору с Туровским.

6. Савко – б(ывший) заместитель начальника политуправления ХВО. О его причастности к заговору мне известно со слов Соколова-Соколовского.

7. Дубинский – командир 4-го танкового полка. Известен мне, как участник заговора, из бесед, которые были у меня с ним осенью 1935 года.

8. Бородулин – б(ывший) зам. нач штаба 7-го стрелкового корпуса.

9. Миронов – нач. штаба 41-й стрелковой дивизии.

10. Кафьянц – зам. нач. штаба 14-го стрелкового корпуса. Вовлечен в заговор Туровским, о чем мне было известно от Ягодина и из бесед с самим Кафьянцем.

11. Подольский – военком Харьковского РВК.

12. Шамунов – военком Сумского РВК.

13. Мочалов – нач. штаба 14-го стрелкового корпуса. Был вовлечен в заговор Туровским.

14. Куницкий – командир 23-й стрелковой дивизии.

15. Корытин – нач. штаба 23-й стрелковой дивизии.

16. Тальковский – командир 3-й стрелковой дивизии.

17. Галицкий – пом(ощник) командира 3-й стрелковой дивизии.

ВОПРОС: Какая вредительская работа была Вами проведена?

ОТВЕТ: Руководя в штабе УВО, а затем ХВО мобилизационной работой, я проводил широкое вредительство в области срыва мобилизационных мероприятий.

Мною нанесен большой вред мобилизационной работе прежде всего тем, что я умышленно не развернул проверки мобилизационной подготовки войск.

В период моей работы в штабе УВО, я сознательно не проверял левобережных войск округа, где с мобилизационной подготовкой было особенно неблагополучно.

Это привело к тому, что боеготовность левобережных войск, составлявших вместе с правобережными войсками прикрытие основной массы войск фронта, еще более понижалась и оказалась, в конечном счете, на очень низком уровне.

В случае войны это привело бы к значительному ослаблению фронта в целом.

Эта линия сознательного ослабления руководства и проверки мобилизационной подготовки войск была мною продожена в ХВО.

В частности, в 3-й и 80-й стрелковых дивизиях я умышленно допустил запущенность приписки к ним переменного и приписного состава, а также межсборовой работы и общую слабую готовность мобилизационных планов.

Это привело к значительному ослаблению готовности к войне 3-й и 80-й дивизий.

Под моим руководством нанесен большой вред мобподготовке войск ХВО неорганизованностью планирования вооружения и материально-технического оснащения войск как по текущему довольствию, так и по неприкосновенным запасам»[21].

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

АУССЕМ-ОРЛОВ Владимир Владимирович. Комбриг (1935). Немец. Член ВКП(б) с января 1918 г. Родился в августе 1897 г. в г. Брауншвейг (Германия). Из служащих.

До 1916 г. учился в реальном училище. С лета 1916 г. работал в г. Киеве подручным электромонтера в частной конторе. В 1917 г. – электромонтер на различных предприятиях г. Киева. Состоял в Красной гвардии – красногвардеец, командир отделения и взвода. Участник октябрьских событий 1917 г. в г. Киеве. В начале декабря 1917 г. вместе с делегатами 1-го съезда Советов Украины уехал в г. Полтаву, а затем в г. Харьков, где до середины января 1918 г. состоял для поручений при Народном секретариате (Совете народных комиссаров) Украины. В феврале 1918 г. сражался на Украине с немецкими войсками и гайдамаками в составе красногвардейского отряда Г.И. Чудновского в качестве помощника командира отряда. Под Люботином отряд был разбит. Оказавшись в тылу белых, В.В. Ауссем-Орлов работал электромонтёром на Трудовском руднике, затем помощником машиниста электростанции рудника. Из красногвардейцев и рабочих сформировал партизанский отряд. В августе 1918 г. нелегально перешёл границу РСФСР и прибыл в г. Орёл. Работал в закордонном бюро ЦК Компартии Украины в качестве курьера по переправке нелегальной литературы и директив на Украину. Затем – для поручений при штабе 2-й Украинской повстанческой дивизии. В ноябре 1918 г. – в штабе Украинского фронта, а затем в штабе Группы войск Харьковского направления в качестве дежурного адъютанта оперативного управления (отдела). Затем – заместитель заведующего организационно-инструкторским отделом ЦК Компартии Украины. Одновременно (с марта 1919 г.) исполнял обязанности командира роты 1-го Киевского коммунистического полка.

В Красной армии по партийной мобилизации с мая 1919 г. Участник Гражданской войны. Воевал на Южном фронте с войсками генерала Деникина. С мая 1919 г. – инструктор-организатор политотдела 13-й армии с исполнением обязанностей секретаря члена Реввоенсовета армии. С июня 1919 г. – военный комиссар 1-й бригады 42-й стрелковой дивизии. С июля 1919 г. – инструктор-организатор политотдела той же дивизии (одновременно командир роты 371-го стрелкового полка).

Из приказа Реввоенсовета Республики № 178 от 27 мая 1921 г.: «Награждается орденом Красного Знамени политработник 42-й стрелковой дивизии тов. Ауссем Владимир (младший) за то, что, находясь в рядах дивизии, в бою 7 сентября 1919 г. он с вверенной ему командой взял в плен английскую батарею. В бою 19 октября того же года названный товарищ лично захватил пулемёт противника».

С сентября 1919 г. – командир 2-го батальона, врид командира 371-го стрелкового полка. В боях четыре раза ранен и дважды контужен. После тяжёлого ранения в 1920 г. находился на излечении. В марте 1921 г. уволен с военной службы.

После Гражданской войны на ответственных должностях в РККА. В декабре 1921 г. ЦК РКП(б) направил его в распоряжение Главного управления военно-учебных заведений РККА. Учился в Высшем военно-педагогическом институте, откуда в 1922 г. был переведен слушателем основного факультета Военной академии РККА. Академию окончил в 1925 г. Практическую подготовку после окончания академии проходил в войсках Украинского военного округа (УВО) в должности командира роты и батальона 7-го стрелкового полка 3-й стрелковой дивизии. С октября 1926 г. – помощник начальника организационно-мобилизационного отдела штаба УВО. С ноября 1926 г. – заместитель начальника 2-го отдела штаба УВО. С августа 1928 г. – помощник насальника 3-го отдела 2-го управления Штаба РККА. С октября 1929 г. – и.д. начальника 2-го отдела штаба УВО. В мае 1930 г. утверждён в этой должности (он же помощник начальника штаба округа). С февраля 1935 г. – начальник 4-го отдела штаба УВО. В июне – июле 1935 г. исполнял обязанности начальника курсов мобработников УВО. С июня 1935 г. – заместитель начальника штаба Харьковского военного округа. С мая 1937 г. – в распряжении Управления по начсоставу РККА.

Награждён орденом Красного Знамени (1921. Знак ордена № 11403).

Арестован 2 июня 1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 15 октября 1937 г. по обвинению в участии в военном заговоре приговорён к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 16 октября 1937 г. Определением Военной коллегии от 6 октября 1956 г. реабилитирован.

Как известно, летом каждого года войска усиленно занимаются боевой подготовкой в полевых условиях, стремясь максимально приблизить ее к боевой обстановке. Эта пора учений, маневров войск, штабных игр и тренировок. В этом плане лето 1937 г. ничем не отличалось от всех других лет. Но вот морально-политическая обстановка этого года резко контрастировала с годами предыдущими. Арест ряда крупных военных работников на Украине, проведенные заседания Военного совета при наркоме обороны с обсуждением раскрытого НКВД «военно-фашистского» заговора в Красной армии, суд над группой М.Н. Тухачевского и расстрел ее участников – все это сильно накалило обстановку в ее войсках, в том числе в Харьковском военном округе, вызвало волну недоверия личного состава к командирам, снизило дисциплину и порядок в частях и соединениях. Командарм 2-го ранга И.Н. Дубовой инстинктивно чувствовал, что кольцо и вокруг него сжимается. Конечно, он не знал содержания показаний, которые давали на него арестованные командиры Киевского и Харьковского военных округов, но что такие показания на него имеются, он это чувствовал. Действительно, по приведенным выше материалам видно, как быстро пополнялось досье на него. И какими показаниями!.. Чисто расстрельными – участие в заговоре по свержению существующего строя, вредительство, терроризм!.. Поэтому речь могла идти только об одном – когда его арестуют.

Арест последовал 21 августа 1937 г. Ордер за № 4462 на арест И.Н. Дубового и производство обыска у него подписал сам Н.И. Ежов (подпись черным карандашом).

«ПРОТОКОЛ

На основании ордера Главного управления государственной безопасности НКВД СССР за № 4462 от 21 августа 1937 г. произведен арест и обыск у гр. Дубового И.Н.

Согласно ордера задержан гр. Дубовой Иван Наумович.

Взято для доставления в Главное управление государственной безопасности следующее:

1. Партийный билет № 0271001 Дубовой.

2. Удостоверение ЦК КП(б) У № 11.

3. Членский билет ЦИК № 190.

4. Орденская книжка № 014922.

5. Проездные билеты к орденской книжке № 014922.

6. Купоны к орденской книжке.

7. Орден Красного Знамени № 2259.

8. Значок ЦИК СССР.

9. Сов(етские) деньги 7 руб.

10. Папка с разной перепиской – 1 шт.

11. Папка с военными картами и военными книгами: 4 секретных и 2 устава, 2 книги “Тактические занятия”.

12. Три ключа от несгораемого ящика и циркуль.

Обыск проводил сотрудник НКВД Булех.

21/У111 1937 г.»[22].

Арестованного И.Н. Дубового доставили в Москву, во внутреннюю тюрьму НКВД СССР. Там же он собственноручно заполнил соответствующую анкету.

«АНКЕТА АРЕСТОВАННОГО

1. Фамилия ДУБОВЫЙ (так и написано – через “Ы”. – Н.Ч.).

2. Имя и отчество ИВАН НАУМОВИЧ.

3. Дата рождения 25 сентября 1896 г.

4. Место рождения с. Чмировка Чигиринского района Киевской

области.

5. Местожительство (адрес) г. Харьков, ул. Иванова, 35.

6. Профессия и специальность Военный.

7. Место службы и должность или род занятий г. Харьков.

Командующий войсками Харьковского военного округа.

8. Паспорт Нет.

9. Социальное происхождение (род занятий родителей). Отец

рабочий, мать домашняя хозяйка. Отец – пенсионер.

10. Социальное положение Военный.

а) До революции учащийся. Прапорщик до декабря 1917 г.

Имущества никакого.

б) После революции в Красной гвардии, затем в Красной Армии все время.

11. Образование (общее и специальное). Среднее – Славянское реальное училище. Высшие академические курсы.

12. Партийность (в прошлом и в настоящем). Член ВКП(б) с июля 1917 года. В других партиях не был.

13. Национальность и гражданство (подданство). Украинец. Гражданин СССР.

14. Категория воинского учета – запаса и где состоит на учете. На действительной военной службе.

15. Служба в белых и др. к-р армиях, участие в бандах и восстаниях против Соввласти (когда и в качестве кого). Нет.

16. Каким репрессиям подвергался при Соввласти: судимость, арест и др. (когда, каким органом и за что). Нет.

17. Состав семьи Жена – Нина Чередник-Дубовая – директор Украинского Гослитиздата. Дочери: Мария Ткаченко, Инна Дубовая, живут в г. Харьков, ул. Иванова, 35. Отец и мать: Наум и Ефросинья Дубовые. Отец – пенсионер, живут в г. Киев, Дом старых большевиков, кв. 2.

Дубовой»[23].

Неизвестно, что в тюрьме делали с И.Н. Дубовым (уговаривали, шантажировали, угрожали, мучили, пытали, что-то обещали), но 22 августа 1937 г. он обратился с заявлением на имя наркома внутренних дел СССР.

«Народному комиссару внутренних

дел СССР Н.И. Ежову

ЗАЯВЛЕНИЕ

Я хочу решительно порвать со своим преступным прошлым и рассказать честно и правдиво о своих тжелых преступлениях перед партией и Советским правительством. Я виновен в том, что с 1933 года являюсь участником антисоветского военного заговора на Украине. В заговор я был вовлечен Якиром после моего возвращения с учебы из Германии. По совместному участию в военном заговоре я был связан с участниками этого заговора Амелиным, Александровским (быв. нач. ОО УВО), Григорьевым, Демичевым. С переходом на должность командующего ХВО я оставался вместе с Якиром в руководстве военного заговора на Украине.

В Харьковском военном округе я был связан, как с участниками заговора – Соколовым (нач. штаба ХВО), Ауссем (зам. нач. штаба ХВО) и Рогалевым (командир 7 ск). Мне было известно от Якира и Александровского, что в заговоре на Украине участвовала группа чекистов во главе с Балицким и Александровским, имевших непосредственную связь с нами – руководством военного заговора на Украине.

Мы были также связаны с гражданской линией антисоветского заговора на Украине, во главе которой стояли: Попов Н.Н. (секретарь ЦК), Шелехес (зам пред. СНК Украины), Демченко (бывший секретарь Харьковского обкома), Вегер (секретарь Одесского обкома), Хатаевич (быв. секретарь ЦК).

Все эти группы антисоветского заговора на Украине объединялись центром заговора, в который входили: Якир, Попов Н.Н., Балицкий, Шелехес, Вегер.

Центр антисоветского заговора на Украине рассчитывал при уходе Якира с Украины возложить руководство военной частью заговора на меня.

Наряду с этим я хочу Вам сообщить, что мне лично Якир доверительно рассказал, что центр заговора на Украине имеет через него, Якира, особо законспирированную связь с Любченко (председатель СНК Украины), возглавляющего националистическую организацию на Украине, в которую входили: Хвыля, Порайко, Таран и др. Заговор на Украине вел подготовку наступления для захвата власти. Центр заговора имел связь с зарубежом – с Польшей и Германией.

Я обещаю дать полные и чистосердечные показания о себе и всех известных мне участниках заговора.

И.Н. Дубовый

22 августа 1937 г.

г. Москва»[24].

Итак, Иван Дубовой начал писать свой тюремный «роман», в котором крупицы правды были разбавлены невероятными небылицами, ложью, вымыслом. Хотя нередко все это звучит достаточно правдоподобно. Тогда же, по горячим следам, его заставили написать и первые собственноручные показания (это было начало «романа»).

«ПОКАЗАНИЯ И.Н. ДУБОВОГО

22 августа 1937 г.

В дополнение к моему заявлению об участии в антисоветском военном заговоре я хочу издожить все то, что мне известно о контрреволюционной работе заговорщиков и моей в частности.

Начну с того, каким образом я вступил в заговорщическую антисоветскую организацию на Украине. В 1933 году, в июле месяце, возвратясь из Германии, где я был на учебе в академии Генштаба, я приступил к своей работе (замкомвойск УВО). В Харькове в этот период я встречался часто с Якиром и Амелиным по службе и на дому. В Киеве и Харькове с Демченко (был секретарем Киевского обкома).

Постепенно мои разговоры с этими людьми, начавшиеся с критики мероприятий партии на селе, принимали все более и более антисоветский характер, и мы приходили к выводу о том, что вся политика ЦК ВКП(б) – неправильна, и что социалистическое строительство в СССР не удалось.

В конце 1933 года я был на квартире у Якира – мы долго говорили на разные политические темы. Разговаривали мы уже как единомышленники, стоящие на антисоветских позициях. В заключение разговора он мне сказал, что пора бросить заниматься болтовней, надо заняться практической работой, чтобы отстоять свои взгляды. Видя мое согласие с ним, Якир рассказал мне о том, что в Украинском военном округе существует возглавляемая им, Якиром, подпольная военная организация, ставящая своей целью устранение нынешнего руководства партии и правительства и захват власти для установления нового строя в СССР.

Должен заявить, что, как мне стало известно из последующих бесед с Якиром и др(угими) заговорщиками (Амелин, Александровский), (заговор) являлся чрезвычайно серьезным делом, и мы не сомневались в том, что он увенчается успехом. Мы не сомневались, что власть, в частности, на Украине, будет нами захвачена. Дело в том, как мне стало известно, в заговор входили не только военные, но и участниками руководства организацией были захвачены такие ответственные участки, как НКВД Украины и ряд участков партийного и советского аппаратов Украины.

Таким образом, в заговоре имелись три организационные линии: военная, возглавляемая Якиром, чекистская, возглавляемая Балицким, и гражданская, возглавляемая Поповым Н.Н., Шелехесом, Демченко и Вегером (все выделения в тексте сделаны рукой И.Н. Дубового. – Н.Ч.).

От Якира мне стало известно, что заговор не ограничивается только Украиной, а что аналогичные организации существуют по всей стране, и что в Москве в руководстве военным заговором состоит Гамарник.

Мне известны, как участники заговора на Украине, такие лица: по военной линии Якир, я, Дубовой, Амелин (нач. пуокр), Григорьев (комдив), Демичев (комдив), Рогалев (комдив), Соколов (комдив), Ауссем (комбриг), Кучинский (комдив), Подчуфаров (комбриг), Бутырский (комдив), Сидоренко (комдив), Головкин (комдив), Королев (комдив), Козлов (комдив), Евдокимов (командир танковой бригады), Карев (командир пулеметно-стрелковой бригады 45 мк), Куркин (командир механизированной бригады КВО), Бахрушин (командир авиационной бригады), Каган (командир авиабригады), Ошурков (командир авиабригады) и Зимма (командир авиационной бригады).

Из этих лиц, о которых я постепенно узнавал от Якира, лично со мной были связаны по заговору: Соколов (нач. штаб ХВО), Ауссем (зам. нач. штаба ХВО), Рогалев (командир 7 стр. корпуса).

В состав чекистской линии заговора на Украине входили, как мне об этом стало известно от Якира и Александровского: Балицкий, Александровский, Бачинский, Мазо, Розанов и Козельсий.

По линии гражданской в состав заговора на Украине входили: Попов Н.Н., Шелехес, Демченко, Вегер, Певзнер, Мусульбас.

Состав заговора значительно шире, чем тот, который я выше записал.

Я назвал те фамилии, которые мне были известны от Якира и Александровского и которые я вспомнил. Людей, участников заговора, о которых я вспомню – дополнительно сообщу.

Моя конкретная роль ко времени ухода Якира с Украины в Москву (в) 1935 г. намечалась, как сменяющего его по военной части заговора на Украине. Об этом мне заявил Якир, который советовался по этому вопросу с Балицким.

В армии на Украине мы сохраняли антисоветские кадры для использования их, в случае необходимости, при выступлении.

Эти же кадры продвигались и расставлялись на руководящих участках в округе.

В руководство заговора на Украине (объединенных организаций военной, чекистской и гражданской) входили: Якир, Балицкий, Попов Н.Н., Шелехес, Вегер и Демченко.

Руководство заговором было строго законспирировано и обеспечивалось от провала тем, чтов его состав входил нарком внутренних дел Балицкий, а по линии особистской в армии военные кадры обеспечивал от провала бывший нач(альник) ОО (особого отдела. – Н.Ч.) округа Александровский, как он сам мне об этом говорил.

Наличие такой серьезной силы, какую представлял заговор на Украине, ставило перед нами практически вопрос о конкретных планах захвата власти.

В этом направлении существовали три варианта планов, намечавшихся руководством заговора, как мне сказал Якир.

Первый вариант предусматривал вооруженное выступление организации в случае войны, использование этого момента для захвата власти и использование иностранных государств, воюющих государств, путем создания им условий для победы, путем поражения Красной армии.

Второй вариант предусматривал выступление заговорщиков в Москве, совершения ими “дворцового переворота” и поддержка их выступления нашей организацией на Украине.

Третий вариант предусматривал самостоятельное выступление вооруженных сил заговора на Украине и захват власти на Украине, что должно было послужить сигналом к вооруженной поддержке нас Германией и Польшей.

На третьем варианте (самостоятельного выступления на Украине) особенно настаивали украинские националисты, блокировавшиеся с нашим заговором.

Украинская националистическая организация имела на сей счет договоренность с польским и немецким правительствами.

Касаясь блока с националистами, я должен рассказать, что мне известно от Якира о теснейшей связи нашего антисоветского заговора на Украине с чрезвычайно серьезной антисоветской украинской националистической организацией.

Эта организация имеет свое самостоятельное руководство, из которого мне известны Любченко П.П. (предсовнаркома УССР), Порайко В.И. (зам. пред. СНК УССР), Хвыля А.А. (председатель комитета искусств СНК УССР), Таран (редактор «Вiстi»). Весьма серьезную роль играет в организации Трилисский (председатель Винницкого облисполкома).

Националистическая организация имеет широко разветвленную сеть повстанческих и диверсионных ячеек на Украине.

Состав низовых организаций националистов я не знаю, но со слов Якира мне известно, что крепкие националистические кадры имеются: Чернобыльский, Малинский, Тетиевский, Сквирский, Кагарлыцький, Ржищевский, Звенигородский, Тальновский районы и Новоград-Волынский округ Киевской области; Литинский, Летичевский, Хмельницкий, Браиловский районы и Шепетовский, Каменец-Подольский и Могилев-Подольский округа Винницкой области; Слободзлевский район АМССР; Вознесенский район Одесской области; Нежинский, Борзнянский районы Черниговской области; Полтавский, Кобеляцкий и Лубенский районы Харьковской области; Гуляй-Польский, Ореховский районы Днепропетровской области.

Запомнились мне эти районы потому, что, как говорил мне Якир, там имеются организованные повстанческие группы, которые поддержат нас при вооруженном выступлении.

Говоря о националистической организации, Якир рассказал, что ее участники во многих районах Украины проводят подрывную вредительскую работу в колхозах, МТС, на культурном фронте, на ж/д транспорте и т. д.

Националистическая организация ставит своей задачей полное отделение Украины от СССР и создание так называемой соборной Украины (УССР, Галиция и Прикарпатская Русь) под протекторатом Польши и Германии.

Связь с Германией и Польшей осуществляли Любченко, Порайко и Хвыля. В частности, как говорил мне Якир, они связаны с проживающим в Берлине полковником Коновальцем (бывший командир корпуса сичовых стрельцов), нынешним руководителем УВО (Украинской военной организации), тесно связанным с немецким правительством.

Надо сказать, что и член руководства заговора Попов Н.Н., руководивший работой КПЗУ (Коммунистической партией Захидной Украины), имел и свои самостоятельные связи с украинскими националистами и польским правительством.

Украинская националистическая организация в своей программе прямо ставила вопрос о фашистском характере будущего строя на Украине. Ее кадры состоят не только из бывших “боротьбистов”, “укапистов”, “уэсдеков” и других националистических партий, но в нее (организацию) привлечены националистические силы, ставящие одну общую задачу – свержение советской власти и установление фашистского строя.

Надо сказать, что некоторое разногласие с националистами у руководства заговором имелось в части того, какие силы будут держать власть на Украине после отторжения ее от Советского Союза.

Мне известно сожаление, высказывавшееся Балицким, Якиром и Поповым Н.Н. руководителям заговора по поводу разгрома Скрыпника и его группы.

Как говорил Якир, у Скрыпника была программа, с которой можно было идти в массы, вокруг которой в борьбе против ЦК ВКП(б) можно было организовать и коммунистов, и что разгром Скрыпника надо считать большой потерей для заговора.

Блок с националистической организацией, возглавляемой Любченко, был создан после разгрома Скрыпника, так как националистическая фашистская организация является большой силой, имеющей сравнительно многочисленные кадры, которые, как мы считали, должны быть использованы в целях борьбы против советской власти.

Блок этот объяснялся также тем, что националистов, как реальную силу, поддерживали правительства Польши и Германии, а это обстоятельство мы игнорировать никак не могли.

Помимо Польши и Германии, националисты имели также связь с румынским правительством через председателя СНК Молдавии (имеется в виду АМССР. – Н.Ч.) Старого.

Об этом мне рассказал Якир, сам имеющий свои, мне неизвестные, особые связи с Бессарабией.

Надо сказать, что националистическая организация, помимо связи с центром военного заговора через Якира, устанавливала и свои собственные связи в армии. Так, например, участник заговора Гермониус (командир 17 ск) установил связь с Трилисским, одним из руководителей националистической организации, работавшим председателем Винницкого облисполкома.

Об этом мне рассказывали Якир и Александровский.

Националистическая организация не только устанавливала связи с участниками заговора в армии, но и имела свои собственные кадры в армии из числа участников националистической организации.

Летом 1937 года на Военном совете в Москве читал показания Якира о том, что он завербовал Капуловского, затем с ним поссорился и якобы тот от организации отошел. Наряду с этим мне со слов Якира известно, что Капуловский являлся участником националистической организации и по ее заданию проводил националистическую работу в армии.

Я уже выше изложил, что руководство заговора, блокируясь с националистами, исходило из соображения координации антисоветских сил и использования такой силы, как националисты.

Националисты, со своей стороны, на блок с руководством заговора пошли исходя из тех же соображений и главным образом потому, что они видели наличие в заговоре военных сил, т. е. такие реальные возможности, которые создавали им перспективу победы.

И.Н. Дубовой

23 августа 1937 г.

г. Москва»[25].

Некоторые комментарии к этому собственноручно написанному документу. Эти показания И.Н. Дубовой начал писать 22 августа, а закончил 23 августа. Возможно, что писал он даже ночью. Вполне вероятно, что писал он, придерживаясь определенного плана или вопросов, согласованных со следователем. Также очевидно, что первоначально текст был написан на черновике, а затем переписан начисто. Доказательством тому служит небольшое количество исправлений в тексте (исправление отдельных букв, зачеркивание некоторых слов). Читая текст, чувствуешь продуманность плана изложения материала, достаточную стройность мысли автора. Как видим – много ссылок на И.Э. Якира. Что это? Стремление не выпячивать себя, желание показать себя на второстепенных ролях, не знающим многих деталей, не посвященным лично в планы руководства заговором? Возможно, вполне возможно…

«Куй железо, пока горячо!..» Видимо, таким девизом руководствовалось руководство 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР, начиная «работать» с И.Н. Дубовым. Тем же числом, т. е. 23 августа 1937 г., помечен и протокол его допроса. В нем воспроизводится (в виде вопросов и ответов) в значительной мере материал предыдущих собственноручных показаний И.Н. Дубового, но есть и другие «интересные» данные…

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого ДУБОВОГО Ивана Наумовича

от 23 августа 1937 г.

1896 г. рождения, бывш(его) командующего

войсками Харьковского военного округа,

командарма 2-го ранга, бывш(его) члена КП(б) У.

ВОПРОС: 22 августа с.г. Вы подали заявление на имя Народного комиссара внутренних дел СССР, в котором Вы обещали дать правдивые показания о вашем участии и деятельности в антисоветском военном заговоре. скажите, когда и кем вы были вовлечены в антисоветский заговор?

ОТВЕТ: Я был завербован в антисоветский военный заговор бывш(им) командующим КВО Якиром в 1933 году. Произошло это при следующих обстоятельствах:

В июле 1933 года я возвратился в СССР – в г. Харьков из Германии, где я учился на курсах Генштаба. В Берлине летом 1933 года я встречался с приехавшими из Харькова Войцеховским – бывш(им) секретарем ЦИКа УССР и Амелиным – нач(альником) ПУ УВО. И Войцеховский, и Амелин в беседах со мной в Берлине в мрачных красках описывали положение на Украине и в Союзе в целом; они говорили о голоде, об огромной смертности, о сопротивлении крестьянства коллективизации, о недовольстве рабочих, о “неустойчивости власти из-за гибельной политики” и проч.

Эта информация Амелина и Войцеховского – людей, которых я считал авторитетными и осведомленными и которым я доверял, подтверждала сообщения иностранной, в том числе фашистской, прессы, с которой я знакомился в Берлине. У меня начало складываться уже тогда, правда, еще неоформленное убеждение в том, что линия партии не верна.

В июле 1933 года я возвратился на прежнюю работу в Харьков (зам. комвойсками УВО) и находился в непосредственной близости с Якиром и Амелиным; повседневно общался с ними не только в служебной обстановке, но и на дому. Близок я был в этот период с Войцеховским и с бывшим секретарем Киевского, а затем Харьковского обкомов КП(б) У Демченко Николаем Нестеровичем.

Мои беседы с Якиром и Амелиным (а их было очень много) в этот период носили тот же характер, что и в Берлине с Войцеховским и Амелиным. Мы много говорили о внутреннем и внешнем положении СССР, и Якир, и Амелин особенно подчеркивали «катастрофическое» положение страны и делали выводы о неправильной политике ЦК ВКП(б). Разговоры такого рода становились все более и более резкими, приняв к концу 1933 года открытый антисоветский характер.

Должен отметить, что большое значение в формировании у меня антисоветских взглядов имело самоубийство наркомпроса УССР Скрыпника. Как сейчас помню – в день приезда из-за границы, едва я вошел к себе в квартиру, раздался телефонный звонок и мне сообщили о его самоубийстве.

В беседах с Якиром и Амелиным мы обсуждали причины самоубийства Скрыпника; это был новый повод для Якира высказать мне свои антисоветские взгляды.

Якир говорил о «невозможном режиме», создавшемся в партии и в стране; говорил, что Постышев и ЦК КП(б) У довели Скрыпника до самоубийства и что этот факт служит показателем общего положения в стране.

Разговор наш тогда носил более откровенный характер, так как Якир знал о моей преданности ему и видел мое возмущение обстановкой, вызвавшей, как я считал, самоубийство Скрыпника.

Здесь я должен отметить, что не будучи никогда националистом, я внутренне к смерти Скрыпника относился с сожалением, как человека, играющего большую роль в национальном вопросе Украины.

Таким образом, систематическое общение с названными выше лицами, постоянные антипартийные, антисоветские разговоры с ними усиливали складывающиеся у меня взгляды, и к концу 1933 года с Якиром, Амелиным, Войцеховским и Демченко я уже беседовал, как с единомышленниками. Мы приходили к общим выводам, что линия партии не верна и социалистическое строительство в СССР не удалось и вообще нереально.

В конце 1933 года при одном из посещений Якира у него на квартире мы долго разговаривали на различные политические темы.

В этом разговоре Якир сказал мне, что он знает меня давно, верит мне, как старому боевику и его личному другу, и считает, что я не такой человек, чтобы, имея свои недовольства политикой партии, ограничиваться только болтовней, разглагольствованиями. «Пора, – заявил Якир, – перейти от слов к делу. Надо за свои взгляды драться и их отстоять».

Видя мое приподнятое настроение, Якир рассказал мне о существовании подпольной военной организации, которая на Украине возглавляется им – Якиром. Он изложил мне цели и задачи организации, сводящиеся к устранению нынешнего руководства партии и правительства и коренному изменению политики партии. В дальнейшем Якир уже прямо говорил о том, что социалистическое строительство в стране после захвата власти нами будет ликвидировано и будет установлен “демократический строй”. “Конечно, на первое время, – говорил Якир, – придется установить режим военной диктатуры”.

Якир мне прямо поставил вопрос, готов ли я принять участие в этом заговоре. Сыграли роль мои уже сформировавшиеся антисоветские взгляды, авторитет Якира и вера в успех заговора – и я дал свое согласие.

Определенную роль в том, что я согласился принять участие в антисоветском военном заговоре, сыграло еще и то обстоятельство, что Якир рассказал мне о составе организации, указав, что наш заговор чрезвычайно серьезен и имеет весьма реальные перспективы победы.

ВОПРОС: Кого же назвал Вам Якир из участников антисоветского военного заговора?

ОТВЕТ: Говоря о составе организации, очевидно, для подкрепления своей мысли о шансах на победу, Якир назвал как руководителей военного заговора в Союзе – в центре в Москве – Тухачевского и Гамарника.

Как говорил Якир, заговор охватывает всю армию и флот, имеет ответвления во всех округах и в него входят крупные военные работники. Мало того, продолжал Якир, заговор сейчас растет, так как его участники проводят вербовочную работу, насаждая и продвигая своих людей на всех важных участках армии.

Уже после моей вербовки Якиром, он назвал мне несколько участников заговора по Украинскому военному округу, в том числе Амелина, Кучинского и Бутырского. С Амелиным он в дальнейшем и связал меня для совместной контрреволюционной работы.

От Якира и Амелина в дальнейшем мне стали известны, как участники заговора: Григорьев – комдив, Демичев – комдив, Рогалев – комдив, Соколов – комдив, Ауссем – комбриг, Сидоренко – комдив, Головкин – комдив, Евдокимов – командир танковой бригады, Карев – командир пулеметно-стрелковой бригады 45 мк, Бахрушин, Каган и Зимма – командиры авиабригад. Связан я был непосредственно со следующими лицами: Соколовым, Ауссем и Рогалевым.

Я назвал фамилии участников заговора из числа военных работников, которых я знал, но должен указать, что антисоветская военная организация на Украине была 1936–1937 гг. значительно шире; я знал, что каждый из названных лиц, в свою очередь, проводит вербовочную работу.

Кроме того, мне известно от Якира, Амелина, Александровского и Демченко, что антисоветский военный заговор не ограничивался только охватом военных, а представлял собой объединение военной, чекистской и гражданской линий. Имелись антисоветские организации в армии, в органах НКВД и в партийно-советских органах. Вместе с этим, наш антисоветский военный заговор на Украине состоял в блоке с контрреволюционной организацией украинских националистов.

ВОПРОС: Расскажите подробно, что Вам известно о составе антисоветских организаций по линии чекистской и гражданской?

ОТВЕТ: От Якира, а затем от Александровского (быв. начальника особого отдела Украины) и Демченко я узнал о наличии трех указанных выше ответвлений заговора.

В 1934 году я узнал от Якира, что Демченко является одним из руководящих лиц в правотроцкистской организации на Украине. Об его антисоветских взглядах я знал из личных его настроений, так как был с ним в хороших отношениях. В беседе со мной Демченко дал мне понять об его участии в правотроцкистской организации. Якир же мне назвал в числе активных участников этой организации на Украине Попова Н.Н. – секретаря ЦК КП(б) У, Шелехеса – зам(естителя) председателя СНК УССР, Вегера – секретаря Одесского обкома КП(б) У, Мусульбаса – второго секретаря Харьковского обкома КП(б) У.

Об участниках заговора – чекистах я также узнал вначале от Якира, который назвал мне как возглавляющего чекистскую линию заговора – Балицкого и как активных заговорщиков и старых скрытых троцкистов – Александровского и Козельского.

Александровский тогда работал нач(альником) Особого отдела НКВД УССР, а Козельский – нач(альником) секретно-политического отдела НКВД УССР. С Александровским, как с участником заговора, Якир связал меня в 1934 году у него в кабинете, для согласования контрреволюционной работы в части сохранения военных кадров заговора от провалов.

От Александровского позже я узнал, что помимо него, Козельского и Балицкого, в заговор входят из числа чекистов – Мазо, Розанов, Бачинский, Письменный, Соколинский.

Здесь вновь должен указать, что, как мне рассказывали Якир, Демченко и Александровский, названными фамилиями состав заговорщиков из гражданских лиц и из числа чекистов не ограничивался. Их было значительно больше. Особенно широко удалось развернуться заговорщикам по линии захвата в свои руки ряда руководящих участков партийного, советского и хозяйственного аппаратов: заговорщики возглавляли ряд обкомов, горкомов, райкомов, наркоматов, исполкомов, трестов и т. д. Как говорили мне Якир и Демченко, участники заговора из гражданских лиц в своем большинстве (кроме руководства) не знают вовсе о военном заговоре и вербуются в правотроцкистскую и националистическую организацию, работающую параллельно с нашим заговором.

В состав руководства объединенного заговора на Украине входили: Якир, Попов Н.Н., Балицкий, Шелехес, Вегер, Хатаевич и Демченко. Об этом мне рассказал Якир.

Обо всем этом, о составе организации меня информировал Якир, от него я знал, что я намечался руководством заговора в заместители Якира по военной части заговора в случае отъезда Якира с Украины.

Дело в том, что почти ежегодно возникал вопрос об уходе с Украины Якира и его переходе на работу в НК (народный комиссариат. – Н.Ч.) обороны Союза и поэтому в центре заговора, мне говорил Якир, имели в виду, что в случае ухода Якира я остаюсь замещающим его.

Якир меня информировал о плане выступления на Украине.

ВОПРОС: Расскажите подробно об этом плане выступления на Украине.

ОТВЕТ: Якир еще при вербовке мне заявил, что вопрос ставится о насильственном захвате власти в стране и что на этой позиции стоит руководство заговора на Украине и в Москве.

Якир подчеркивал, я это отлично понимаю, что в наших руках имеются вооруженные силы, что ряд участков партийного и советского аппарата возглавляется нашими людьми и что, наконец, возможность серьезного провала исключена наличием в заговоре крупных чекистов.

Наличие в заговоре чекистов являлось чрезвычайно важным звеном в деле подготовки и намечавшегося осуществления захвата власти. Так, в частности, на Украине Балицкий обеспечивал сохранение основных кадров заговора; Александровский конкретно выполнял ту же миссию по линии армии, а Козельский – по линии гражданской.

Кроме того, чекистская часть заговора, наряду с военными, должна была практически участвовать в совершении переворота.

Конкретные планы захвта власти были разработаны руководством заговора в трех вариантах. Об этом я неоднократно беседовал с Якиром, Демченко и Александровским. Существо этих вариантов заключается в следующем:

Первый вариант – предусматривал вооруженное выступление участников заговора в случае войны, причем это выступление намечалось совместно с одновременным созданием условий для победы воюющих с СССР держав. Конкретно речь шла о подготовке поражения СССР в войне путем открытия фронта немцам и полякам и получения помощи от воюющих против СССР стран.

Захват власти в этом случае руководители заговора думали объяснить народу, как борьбу с изменниками, якобы создавшими условия для поражения. Под этим лозунгом и повести красноармейскую массу.

Второй вариант – предусматривал выступление заговорщиков в Москве, совершение ими “дворцового переворота” и устранение нынешнего руководства партии и правительства. Этот вариант основывался на наличии в заговоре в Москве ряда людей, занимающих большое положение в партии и стране и могущих практически осуществить намеченное. Фамилии этих лиц, кроме Тухачевского и Гамарника, мне Якир не называл.

“Дворцовый переворот” в Москве должен быть поддержан, по указанию московского центра, выступлениями заговорщиков по всей стране, и на Украине в частности.

Тех же, кто пытался бы выступить против, антисоветский военный заговор предполагал при захвате власти физически уничтожить, использовав для этого заговорщические силы в армии и в аппарате НКВД. Гражданская же часть заговора захватила бы в свои руки партийно-советский аппарат и направила бы в нужную сторону общественное мнение.

Третий вариант – предусматривал самостоятельное выступление вооруженных и прочих сил заговора на Украине и захват власти на Украине.

Этот вариант основывался на возможности задержки осуществления первых двух вариантов; он исходил из большой силы заговора на Украине, из наличия блока с украинской националистической организацией и, наконец, из особой заинтересованности Германии и Польши в Украине.

Дело в том, что руководители заговора после прихода фашизма к власти в Германии и обострения отношений СССР с Германией и Польшей, делали ставку на помощь этих государств в борьбе с ВКП(б).

Еще рассказывал мне Якир, с правительствами этих государств имеется уже точная договоренность на этот счет. Естественно, говорил Якир, что они потребуют компенсации за помощь и мы это им сделаем.

Мне известно от Якира, что из руководителей заговора на Украине с Польшей был связан Н.Н. Попов, который имел эти связи с давних времен, использовав свое положение руководителя КПЗУ (Коммунистична партия Захидной Украины) для практической помощи полякам.

На третьем варианте (самостоятельное выступление на Украине), как мне говорил Якир, очень настаивали националисты, имеющие соответствующую договоренность с Германией и Польшей.

ВОПРОС: Какую подрывную работу проводили участники военного заговора?

ОТВЕТ: Подрывная работа участников военного заговора заключалась в следующем:

Прежде всего – работа по вербовке и расстановке кадров заговора на различных участках армии; подготовка этих кадров к выступлению и разработка планов выступления.

Вредительская работа по срыву боевой подготовки армии к войне: вредительство шло по линии срыва материального снабжения армии, по линии строительства укрепленных районов, которые в нынешнее время не обеспечивают требований боевой готовности.

Вредительство заговором проводилось также по линии необоронительного строительства (казармы, жилые дома, склады и т. д.). Здесь, как и в оборонительном строительстве, осуществлялось удорожание строительства, задержка сроков окончания его, плохое качество стройки. Эта линия вредительства проводилась для создания недовольства у комсостава и красноармейцев.

Ауссемом вредительство проводилось по мобилизационной работе: срыв мобилизации частей подготовлялся вредительским их районированием и вредительским составлением мобпланов.

Качество обучения территориальников-переменников снижалось за счет неиспользования времени их пребывания в армии для непосредственной боевой учебы. Отрыв на строительные работы. В ХВО и КВО нами широко поощрялось очковтирательство во всех частях.

Делая ставку на поражение СССР в войне, мне известно от Якира, что им подготовлен пораженческий оперативный план ведения войны, осуществление которого привело бы к победе немцев и поляков в первых же операциях.

Заговор имел диверсионные ячейки на артскладах КВО и ХВО для совершения диверсионных актов в начале войны (взрыв складов), что должно было в сочетании со всем вышеизложенным сорвать снабжение боеприпасами армии и деморализовать как армию, так и гражданское население.

Кроме того, были ликвидированы химчасти в войсках (химроты при корпусах и хим. батальоны) и срывалось обучение и подготовка гражданского населения к ПВХО.

Пораженческий оперативный план войны составляли непосредственно участники заговора: Якир, быв(шие) нач(альники) штабов УВО и КВО Кучинский и Бутырский и нач(альник) 1-го отдела штаба КВО Беляков.

Срыв боевой подготовки по ХВО (где я являлся до ареста комвойсками) осуществлялся через участников организации – Соколова, Ауссема и Рогалева, а по КВО – Кучинского, Бутырского и Родионова (начальника 2-го отдела штаба КВО).

Вредительскую работу и подготовку диверсий по артскладам и артснабжению возглавляли по ХВО и УВО – Бобров и Киселев.

Мне известно, что срыв работы ОСО (Осоавиахима. – Н.Ч.) осуществлялся на территории ХВО через пред(седателя) ОСО в Днепропетровске – Бейдельстон и нач(альника) аэроклуба в Харькове – Богданова.

Всю заговорщическую работу по ОСО возглавлял пред(седатель) ЦС Осоавиахима Попов.

Мне рассказывал Якир, что наряду с органиационной и вредительской работой в гражданской части заговора проводится широкая работа по созданию боевых территориальных групп из числа бывших партизан, среди молодежи и других. В этой связи он называл фамилию быв(шего) председателя горсовета в Днепропетровске Голубенко Николая, который привлек в террористическую группу, как боевиков, своих сослуживцев по 45-й дивизии. Фамилии этих лиц мне Якир не называл.

Руководство контрреволюционной работой по ХВО я осуществлял через связанных со мной нач(альника) штаба Соколова, его заместителя Ауссема и командира 7-го стрелкового корпуса Рогалева.

Я уже говорил, что Якир, согласовавший этот вопрос с руководителями заговора в Москве и на Украине, в частности с Балицким, намечал меня в свои заместители по военной части заговора. Это обстоятельство обязывало меня к усилению конспирации, и поэтому я лично был связан с небольшим кругом лиц. Через них я и проводил антисоветскую работу и руководил заговором по Харьковскому военному округу.

Кроме названных мною лиц, с которыми я был непосредственно связан, я поддерживал связь с двумя участниками украинской националистической организации – Войцеховским, о котором я уже писал, и Василенко – председателем Киевского облисполкома.

ВОПРОС: Расскажите подробно, что Вам известно об украинской националистической организации: ее составе, целях и задачах?

ОТВЕТ: Я уже показывал о своей связи с Войцеховским и откровенных моих антисоветских беседах с ним. С 1934 года, после переезда столицы Украины в Киев, я сблизился также с Василенко, встречаясь с ним в последующие годы во время моих приездов в Киев.

С Василенко, так же как и с Войцеховским, я вел откровенные антисоветские беседы. Оба они в своих разговорах упирали на то, что Украина обижена Москвой, что самое тяжелое положение было создано именно на Украине благодаря “перекачиванию” хлеба. Василенко утверждал, что индустриальная база на востоке создается за счет Украины и что на Украине было бы выгоднее существовать отдельно от России.

Помню, когда я говорил им возмущенно о том, что Скрыпника “довели до самоубийства”, что мне непонятна роль П.П. Любченко в “травле” Скрыпника, они, как-то смущаясь, говорили, что повинен во всем Постышев, что участие Любченко вынужденно; что идеи Скрыпника и сейчас живы и вынашиваются большим кругом людей на Украине, в том числе и украинских коммунистов. О своем участии в организации националистов они мне тогда не рассказывали.

В 1935 году я от Якира узнал о существовании украинской националистической организации, которую возглавляет пред(седатель) СНК УССР Панас Петрович Любченко. Якир, как он мне рассказывал, лично установил с Любченко организационную связь, договорившись от имени руководства заговора о блоке в борьбе с партией и соввластью.

Вскоре после этого я говорил с Войцеховским и Василенко, уже зная их, как участников блокирующейся с нами антисоветской организации.

Мне известно от Якира и последующих бесед с Войцеховским и Василенко о националистической организации следующее:

Якир рассказывал, что на Украине существует центр организации националистов, в который входят Любченко, Хвыля – председатель комитета искусств при СНК УССР, Таран – редактор “Вiстi”, Порайко – заместитель председателя СНК УССР и Трилисский – преседатель Винницкого облисполкома.

Мне известно лично от Якира, а затем из разговоров с Войцеховским и Василенко, что в состав организации националистов входит ряд быв(ших) членов националистических партий – УСД, УПСР (“боротьбистов”), укапистов и других, причем руководящюю роль играют “боротьбисты”, из которых и составлен центр организации.

Однако, наряду с этим в организации объединены, как говорил Якир, все “национально-мыслящие” элементы и не состоявшие ранее в националистических партиях. Ярким примером этого был Василенко, который в националистических партиях, насколько я помню, не был, но все же принял участие в этой организации.

Основой объединения всех националистических сил являлось общее стремление, общая задача – свержение советской власти на Украине и организация национальной (фашистской) власти…

Разногласия с националистами у руководства нашего заговора, конечно, имелись по многим вопросам, но эти разногласия не выпячивались, не обострялись. Антисоветский военный заговор на Украине считал, что сейчас дело не в разногласиях, а в использовании всех сил для переворота и захвата власти, в том числе и значительных сил националистов на селе и среди украинской интеллигенции. Якир, например, говорил, что открытая фашистская программа украинской националистической организации несколько неудобна тем, что может кое-кого отпугнуть от нас, что она не настолько гибка, как программа Скрыпника. Тем не менее блок с националистами, как с мощной организацией, был осуществлен через некоторое время после самоубийства Скрыпника. Мне Якир говорил, что с программными вопросами мы разберемся, что когда мы захватим власть, мы силой оружия заставим националистов делать то, что нам нужно…

Центр националистов со стороны правительств Германии и Польши (рассказывал мне Якир) пользуется большой поддержкой, так как Германия и Польша надеются через них осуществить свои планы по распространению своего влияния на Украину и по ослаблению СССР.

Мне говорил Якир, что Попов Н.Н., имевший, как я уже выше показывал, непосредственные связи с Польшей, получил подтверждение того, что националисты поддерживаются Польшей и что Польша высказывает пожелания, чтобы руководство военного заговора поддерживало с ними связь.

Якир заявлял мне, что поддержка националистов Польшей и Германией, наличие у националистов большой организации, “реальной силы” на селе и среди интеллигенции, общность цели по свержению советской власти – настоятельно вызывают необходимость блока с ними…

Все эти силы националистов, говорил Якир, мы игнорировать никак не можем, так как в случае нашего выступления именно они смогут всколыхнуть массы снизу. В Галиции и на Волыни, в Польше также существуют националистические повстанческие кадры, которые будут поляками подброшены в УССР при восстании. На этот счет у центра националистов имелась договоренность с польским правительством…

Наряду с этим, я хочу сообщить следствию, что как к Якиру, так и к Любченко были очень близки такие лица, как Криворучко Николай Николаевич – командир 2-го кавалерийского корпуса, Соколенко – комиссар 45-го механизированного корпуса (бывший боротьбист, скрывавший это от партии) и Мишук – командир 3-й (кавалерийской) дивизии, бывший петлюровский офицер. Точно о характере этой связи я не знаю.

Мишук – приближенный человек к Криворучко. Кроме того, недавно вернулся на Украину, в ХВО командиром 14 ск Погребной, близкий человек Якира.

Помимо того, что мне рассказал Якир о связи этих лиц с Любченко и о том, что Любченко их обхаживал и обрабатывал, я и сам лично наблюдал их близость с Любченко и Трилисским – руководителями националистической организации.

Как рассказывал мне Якир, в районах территориального комплектования, в гарнизонах националисты имеют ряд своих людей из числа среднего и старшего комсостава и низовки в армии.

Я уже выше показал, что руководители антисоветского военного заговора, блокируясь с националистами, исходили из соображений объединения всех антисоветских сил и использования такой силы, как националисты. Националисты же со своей стороны шли на блок с руководством заговора, исходя из тех же соображений, они главным образом учитывали эти военные силы.

ВОПРОС: Расскажите о контрреволюционной деятельности участников заговора после ареста Якира, Тухачевского и других.

ОТВЕТ: Надо прямо сказать, что арест Якира и других участников заговора внес большое смятение в нашу работу.

Встала прямая угроза наших арестов и полного разгрома всей организации; на время были потеряны перспективы. Отсюда возникла растерянность и у меня. Я, Ауссем, Соколов предприняли попытку для страховки, прервать связи, свернуть работу.

Повторяю, что арест Якира и других и начавшийся разгром дезорганизовали нашу работу и мы лишь действовали в направлении сохранения себя и тех, кого еще возможно было спасти.

Записано с моих слов, мною прочитано.

Дубовой.

Допросили:

Начальник 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

комиссар гос. безопасности 3 ранга

(НИКОЛАЕВ)

Пом. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

капитан гос. безопасности

(ЯМНИЦКИЙ)»[26].

Проанализировав приведенные выше документы, особенно последний (протокол допроса), приходишь к некоторым выводам. Во-первых, налицо стремление следствия втиснуть материал по Дубовому в русло ранее намеченных «антисоветских» течений и организаций, в первую очередь тех, которые возглавлял или с которыми сотрудничал И.Э. Якир. Создается видимость достаточно стройной системы этих течений и организаций на Украине. Во-вторых, что протокол допроса – это плод деятельности нескольких сотрудников 5-го (Особого) отдела ГУГБ НКВД СССР под редакцией его начальника Н.Г. Николаева. Ведь не может же человек, только что арестованый, еще не отшедший от шока, вызванного арестом и изоляцией, грубо сброшенный с высоты своего положения, униженный и оскорбленный, часами спокойно рассуждать по одному вопросу, пусть даже очень важному для следствия. Возможно, что подобные эмоции были со стороны И.Н. Дубового, но они не нашли отражения в протоколе допроса, т. е. их просто не записали, как ненужные. В-третьих, создается впечатление, что этот протокол допроса подписан задним числом, ибо он составлялся значительно позже самого допроса (или серии допросов) – такое в практике следователей ГУГБ бывало. В-четвертых, ни один нормальный арестованный не будет усугублять свою вину, взваливая на себя дополнительные обвинения, тем более политические. А в приведенных выше документах очень часто употребляются именно политические термины: «антисоветский», «контрреволюционный» и т. д. И все это применительно к И.Н. Дубовому. Здесь явно видно, какие слова добавлял следователь НКВД в первоначальный вариант ответов подследственного.

Допросы И.Н. Дубового продолжались, дело его пополнялось все новыми и новыми документами.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого ДУБОВОГО Ивана Наумовича

от 21 сентября 1937 года.

Дубовой И.Н., 1896 года рождения, бывший

командующий Харьковским военным округом,

бывший член ВКП(б).

ВОПРОС: Среди связанных с Вами участников нац(ионалистической) украинской организации Вы назвали Василенко и Войцеховского. С кем еще Вы были связаны из участников этой организации?

ОТВЕТ: Помимо Василенко и Войцеховского, я в 1935 году установил личную организационную связь с возглавляющим националистическую организацию на Украине – Любченко Панасом Петровичем.

ВОПРОС: Как Вы установили эту связь с Любченко?

ОТВЕТ: Я уже показывал, что мне от Якира было известно о блоке военного заговора с националистической организацией на Украине. Мне было известно также, что персонально связь осуществляется Якиром с Любченко. Я был осведомлен от Якира, а также и от Василенко, о составе руководства националистов и знал, что и они знают обо мне. Однако, кроме Василенко и Войцеховского, я до 1935 года ни с кем из националистов не связывался.

В 1935 году, после маневров, на которых я присутствовал, Любченко сам заговорил со мной об организации и предложил поддерживать с ним связь. Произошло это следующим образом:

После маневров состоялся банкет в Киевском Доме Красной армии, на котором присутствовал нарком обороны Ворошилов. Там были и члены украинского правительства, в том числе Любченко.

Якир к этому времени намечался на работу в Москву; незадолго до маневров обсуждался вопрос о том, кто его заменит в КВО. Я знал, что намечалась моя кандидатура.

К концу банкета в ДКА, когда нарком и большинство присутствующих ушли из-за стола, ко мне подошел Любченко и спросил: “Иван Наумович, как к тебе относится Ворошилов?” Я ответил: “Как будто хорошо”. Любченко покачал головой и заметил: “Непонятно мне, он очень плохо о тебе отзывается”. Вслед за этим Любченко рассказал мне, что он только что обсуждал с Ворошиловым вопрос об уходе Якира и его замене, и Ворошилов отрицательно отнесся к моей кандидатуре. Как сказал Любченко, Ворошилов много говорил о том, что я не пользуюсь авторитетом у комсостава, имею мягкий характер, не расту и живу старым капиталом. В связи с этим Ворошилов счел невозможным отзыв Якира с КВО.

Рассказав мне это, Любченко заявил: “Это старая история, если украинец, значит неподходящая кандидатура, а жаль, мы на тебя крепко рассчитывали”. Я спросил: “Кто это мы?” Любченко прямо ответил: “Мы – это мы, это те, кто борется с Ворошиловым и их хозяином – Сталиным”. Я сделал удивленное лицо, на что Любченко заявил: “Да брось ты пожимать плечами, мы ведь прекрасно друг о друге знаем. Я знаю, что ты состоишь в военной организации, говорили мне об этом и Якир, и Василенко, давай говорить откровенно”.

После этого заявления Любченко я подтвердил свое участие в заговоре и он возвратился к вопросу об отклонении моей кандидатуры Ворошиловым.

Любченко указал, что несмотря на существующие договорные отношения с Якиром, он лично предпочел бы иметь дело со мной. Помню его слова: “Знаешь, Иван Наумович, украинец всегда и лучше поймет украинца. А эти люди сейчас к нам льнут, зная нашу силу, но нас они, конечно, в душе считают “малороссами” и после победы будут тянуть сторону Москвы”.

На мое замечание Любченко, что он напрасно считает меня националистом, Любченко ответил: “Дело не в этом, мы не стоим на позициях зоологического национализма, но факт остается фактом, украинец всегда больше будет болеть за украинское дело”.

Тут же Любченко рассказал мне, что ему от Василенко известно о том, что я “правильно понимаю национальную проблему и разделяю скрыпниковские взгляды”. Со Скрыпником, продолжал Любченко, получилась тяжелая история, его линия имела здоровое направление, хотя многое он и не додумал до конца.

На мой вопрос, чем это объяснить, что он участвовал в преследовании Скрыпника, Любченко ответил: “Политика сложная вещь и иногда надо делать то, что не по душе. Если бы мы не включились в борьбу со Скрыпником, удар Москвы пришелся бы и по нас; а так нам удалось не только сохранить, но и продвинуть серьезные украинские кадры”.

В заключение Любченко заявил, что он надеется, что мы будем и в дальнейшем поддерживать связь и что он не хотел бы, чтобы Якир знал о нашем разговоре.

Я пообещал Любченко не передавать Якиру о нашей беседе. Любченко подал мне руку и сказал: “Помни, Иван Наумович, что после переворота станет вопрос о выдвижении на руководящие государственные посты чисто украинских кадров и тогда мы с тобой встретимся без масок”.

ВОПРОС: Вы продолжали поддерживать связь с Любченко?

ОТВЕТ: Да. Вновь я встретился и беседовал с Любченко о задачах организации летом 1936 года. Я был у него в кабинете в СНК УССР, докладывал о прошедших маневрах Харьковского военного округа.

Демченко перебил меня и сказал: “Это все прекрасно, но еще прекраснее будет, когда мы будем принимать парад нашей национальной украинской армии”.

Здесь Любченко вновь завел разговор о блоке с военными заговорщиками. Он говорил, что украинская организация целиком сейчас пользуется поддержкой военного заговора. “Мы идем вместе, ближайшие цели общие, но ведь условия блока сейчас и после победы – это разные вещи”. Любченко привел слова какого-то полководца, – что правы всегда большие батальоны.

Я рассказал Любченко слова Якира о том, что руководство заговора уверено в неизбежности драки с националистами после свержения соввласти. Любченко заметно взволновался и ответил: “Вот видишь, я целиком прав. Они остаются великодержавниками и хотят на наших плечах прийти к власти, но мы посмотрим, кто окажется сильнее и кто кого перехитрит. Пока же они льют воду на нашу мельницу”.

Любченко задумался и затем обратился ко мне, заявив: “Будем говорить прямо, Иван Наумович, – мы в центре нашей организации обсуждали вопрос о будущем командующем украинской армией, и твердо решено, что лучшей кандидатуры, чем ты, нет. И по авторитету, и по личным качествам, и военным знаниям другого украинца мы не найдем, да и искать не станем”. Из этого Любченко сделал дальнейший вывод о том, что нашей задачей, “задачей трезвых политиков”, является обязанность подбирать, группировать и организовывать украинский элемент в армии, как костяк будущей украинской армии.

Любченко указал при этом, что уже сейчас мы вполне можем ориентироваться на таких людей, как Криворучко – командира 2-го кав(алерийского) корпуса, Соколенко – военкома 45-го мехкорпуса, Капуловского – командира корпуса ВУЗов, которые в нужный момент целиком нас поддержат.

В этой же беседе летом 1936 года Любченко рассказал мне, что националистическая организация располагает “любыми финансовыми возможностями”.

ВОПРОС: Что это за “финансовые возможности”?

ОТВЕТ: Еще в 1935 году мне Якир говорил, что он получает от Любченко под видом средств для улучшения культурно-бытовых нужд начсостава, а фактически для нужд заговора, – миллионы рублей. Эти деньги, говорил Якир, я расходую бесконтрольно.

Любченко в беседе в 1936 году подтвердил факт финансирования Якира, отметив при этом, что военный заговор и в этой части зависит от националистов.

На мой вопрос об источниках получения средств, идущих на военный заговор, Любченко ответил с усмешкой, что “денег у нас хватает и на заговор, и на нашу организацию, и для наших друзей за кордоном”.

Рассказал мне Любченко, что он через НКФина СССР Гринько имеет неограниченные финансовые возможности и эти возможности широко используются. Он заявил: “Вот диалектика, сама советская власть дает нам средства для борьбы против нее”.

Любченко, являясь председателем СНК УССР, использовал свое положение, чтобы маскировать эти расходы, оформляя их на различные государственные нужды.

“Впрочем, – говорил Любченко, – здесь и хитрить много не надо. Я в СНК, Гринько в НКФине СССР, да и здесь в Киеве в НКФине сидят наши люди”. Кто эти люди в НКФине УССР, он не назвал.

ВОПРОС: Что еще Вам известно о роли Гринько?

ОТВЕТ: Нужно указать, что Любченко с большим уважением отзывался о Гринько. Он говорил, что “это единственная светлая голова в Московском Совнаркоме и человек пепримиримых национальных взглядов. Будет время, когда украинская история будет заключать в себе много страниц о Гринько”.

Вскользь Любченко коснулся работы Гринько в НКФине СССР, сказав, что этот человек может проделать огромную созидательную работу, но никто столько вреда не наделал Советской власти, как он в НКФине СССР, и при этом оставаясь в тени, вне серьезных подозрений.

Любченко рассказал мне, что Гринько удается сохраниться, несмотря на провалы “шумскистов” и других, что в “национальном движении” все время сохраняется преемственность и “национальное знамя”, несмотря на жестокие репрессии, передается из рук в руки. Гринько же удается сохраняться все время. Как заявил Любченко, “Гринько спрятался от Москвы в Москве”.

ВОПРОС: А в последний период времени Вы с Любченко встречались?

ОТВЕТ: Я хочу рассказать следствию о моей встрече с Любченко в июне 1937 года на съезде КП(б)У в Киеве. Нам уже было известно об аресте Тухачевского и об отмене назначения Якира в Ленинград. Любченко был очень взволнован этим, говоря, что “хорошо, если этим ограничится и мы вместо Якира имели бы Дубового, но если Ежов и здесь размотает клубочек, будет катастрофа”.

Беседа наша была очень краткой, так как мы были оба настороже, опасаясь подозрений.

ВОПРОС: С кем из участников антисоветской организации Вы говорили по вопросам заговора после арестов руководителей?

ОТВЕТ: Перед тем, как ответить на заданный мне вопрос, я считаю необходимым рассказать следствию одно важное обстоятельство.

ВОПРОС: Что это за обстоятельство?

ОТВЕТ: Я уже показывал, что мне от Якира было известно о центре военного заговора, в который, по его словам, входили Тухачевский, Гамарник, сам Якир и другие крупные военные работники.

После процесса параллельного антисоветского центра в 1936 году Якир мне указал, что “Сталин через Ежова начинает добираться до основных кадров антисоветского подполья и нависает угроза разоблачения руководства заговора”.

Из этого, продолжал Якир, нами сделаны нужные выводы: для сохранения организации и руководящего ядва, даже в случае провала центра, будут действовать в роли руководителей несколько руководящих участников заговора. Они сейчас в этих целях более тщательно зашифровываются и более осторожно привлекаются к текущей практической работе.

Якир сам назвал мне тогда некоторых участников этого руководства антисоветского военного заговора – Орлова, Славина, Кожанова. Из этого разговора с Якиром я понял, что есть еще и другие запасные участники руководства, но фамилий их мне Якир не назвал, а спрашивать об этом я считал неудобным.

В 1937 году и Амелин говорил мне о том, что имеются запасные участники руководства заговора, не называя фамилий.

ВОПРОС: Расскажите подробно о Вашей беседе с Амелиным в 1937 году?

ОТВЕТ: Во время партсъезда КП(б) У в 1937 году я беседовал не только с Любченко, но и с Амелиным. Мы говорили об аресте Тухачевского, о неожиданном вызове Якира в Москву после отмены его назначения в Ленинград.

Амелин ответил, что это чрезвычайно подозрительно и что возможен арест Якира. Тогда, заявил Амелин, “начнется разгром заговора и полетит много больших голов”.

Продолжая развивать свою мысль, Амелин заявил, что создавшаяся опасность ни в коей мере не снимает с нас обязанности продолжать подпольную работу, что если наши кадры не дрогнут, руководство даже после ареста будет обеспечено.

Я спросил Амелина, кого он имеет в виду. Он ответил, что имеет в виду запасных участников руководства заговора, и об этом он говорит, так как не сомневается в моей осведомленности от Якира.

Мы далее толковали о необходимости такого запасного руководства и его задачах в случае провала основного центра.

За день до ареста Амелина я вновь встретился с ним в приемной Наркома в Москве. Нам уже было известно об аресте Якира и других членов центра. Мы уединились и обсудили создавшееся в связи с этим положение.

Амелин высказал мысль, что обстановка создалась таковая, что необходимо всемерное усиление конспирации, осторожности в работе.

Однако мы пришли к единому выводу, что отказываться от подпольной работы нельзя, нужно только на время выждать, затем установить связи с запасным руководством и вновь развернуться.

Последовавшие аресты, начавшийся полный разгром заговора заставили меня из соображений конспирации связей с запасным руководством заговора не устанавливать.

Затем последовал мой арест.

Записано с моих слов верно, мною прочитано.

Дубовой.

Допросили: Нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

комиссар гос. безопасности 3 ранга

(Николаев)

Пом. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

капитан гос. безопасности

(Ямницкий)

Пом. нач. 1 отд. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

мл. лейтенант гос. безопасности

(Казакевич)»[27].

Следствие не удовлетворилось показаниями подчиненных И.Н. Дубового – П.Л. Соколова-Соколовского и В.В. Ауссема о подготовке террористического акта на К.Е. Ворошилова. Ему (следствию) важно было привязать к этому делу их начальника – И.Н. Дубового. Через два месяца после первых собственноручных показаний он пишет (23 октября) дополнения к ним. Безусловно, эти дополнения написаны по принуждению, видимо, после побоев и пыток. Свидетельством тому служит заметное изменение почерка – он стал более размашистым, каким-то неуверенным, не то, что прежде. Написание некоторых букв значительно отличается от прежнего. В тексте много исправлений (рукой Дубового), зачеркиваний, имеются добавления. Заметно чувствуется тяжесть слов, слога и т. д.

«ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПОКАЗАНИЯ

И.Н. Дубового от 28 октября 1937 г.

В июне м-це 1936 года у меня в служебном кабинете Ауссем (замначштаба ХВО) сообщил мне, что им и Соколовым-Соколовским (нач. штаба ХВО) получено задание непосредственно от Якира о совершении террористического акта над Ворошиловым. Тут же он меня проинформировал, что выполнение этого задания поручено Рогалеву и Евгеньеву (командир 7 ск, НШ 7 ск), на что они дали свое согласие и организовывают группу. Состав группы мне неизвестен.

Террористический акт должен был быть совершен на маневрах ХВО, которые были назначены в августе м-це 1936 г. и на которые должен был прибыть Ворошилов.

Ворошилов на маневры не прибыл и теракт совершен не был.

Днепропетровская тергруппа не расформировывалась, как сообщил мне в январе м-це 1937 г. Ауссем, а сохраняет(ся) на случай приезда Ворошилова на маневры в 1937 году.

В связи с уходом Евгеньева из 7 к. возглавить группу Ауссемом и Соколовым-Соколовским было поручено Рогалеву и вновь назначенному НШ 7 ск Скрастину.

В апреле м-це 1937 г. Ауссем мне сообщил, что Днепропетровская тергруппа сформирована.

Дубовой»[28].

Следующий протокол допроса И.Н. Дубового датирован 3 декабря 1937 г. И касается он вопроса, далекого, казалось бы, от политических событий тридцатых годов – он затрагивает эпизод времен Гражданской войны.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

арестованного ДУБОВОГО Ивана Наумовича

от 3 декабря 1937 года.

Дубовой Иван Наумович, бывший

командующий Харьковского военного округа,

командарм 2 ранга.

ВОПРОС: Вы подали заявление на имя народного комиссара внутренних дел СССР с признанием, что Вы являетесь убийцей Щорса. Расскажите подробно об этом убийстве.

ОТВЕТ: Щорса Николая Александровича, бывшего начальника 44-й стрелковой дивизии, я убил 31 августа 1919 года.

В это время я являлся заместителем Щорса. После убийства я сменил его, получив назначение на должность начальника этой дивизии. Этого я и добивался, когда решил убить и убил Щорса.

До своего назначения заместителем к Щорсу в 44 – ю дивизию, я командовал 1-й Украинской армией, в состав которой входила 1 – я Украинская дивизия, где начальником был Щорс. Таким образом, он был в моем подчинении.

Примерно в июле м-це 1919 года 1 – ю Украинскую армию было приказано свернуть в дивизию на базе дивизии Щорса и придать ей номер 44.

Приказом 12-й армии я был назначен заместителем начальника дивизии, а начальником дивизии был назначен Щорс. Я попал в его подчинение, что крайне озлобило меня против Щорса.

Еще больше озлобился я против Щорса, когда, пробыв короткое время в дивизии, почувствовал требовательность его, стремление ввести жесткую дисциплину в частях.

Тогда-то у меня возникло твердое решение – убить Щорса для того, чтобы устранить его и занять его место. Я искал удобного случая, чтобы совершить убийство и остаться самому не скомпрометированным.

Так как Щорс был чрезвычайно храбрым, бесстрашным человеком и постоянно находился на передовых позициях, я решил использовать это для того, чтобы убить его, представив убийство как гибель Щорса от пули противника.

Так я и сделал.

31 августа 1919 года под с. Белошица (южнее Коростеня) мы – я и Щорс были на участке 3-го батальона 388 стрелкового Богунского полка, который вел бой с галичанами.

Прийдя на передовые позиции в цепь батальона, затем выдвинувшись немного вперед, Щорс приказал полку перейти в наступление. В это время противник открыл пулеметный огонь, под который мы и попали.

Мы залегли, причем Щорс лежал впереди меня шагах в 3–4 – х. Пули ложились впереди и рядом с нами. В это время Щорс повернулся ко мне и сказал: “Ваня, какой хороший пулеметчик у галичан, черт возьми!”

Когда Щорс повернул ко мне голову и сказал эту фразу, я выстрелил ему в голову из нагана и попал в висок.

Лежавший возле Щорса бывший командир 388-го стрелкового полка Квятек вскрикнул: “Щорс убит!” Я подполз к Щорсу и он у меня на руках через 10–15 минут, не приходя в сознание, скончался.

Я знал, что среди бойцов и командиров 44-й дивизии были подозрения в том, что я убил Щорса, однако конкретно никто из них никогда не мог сказать чего-либо точного против меня по этому вопросу. Так мне и удавалось все эти годы скрывать мое преступление.

ВОПРОС: Кто-нибудь знал все же, что Вы являетесь убийцей Щорса?

ОТВЕТ: Да, знал об этом Якир, которому я признался в убийстве мною Щорса.

ВОПРОС: Когда Вы рассказали Якиру об этом? В связи с чем?

ОТВЕТ: Рассказал я Якиру о том, что являюсь убийцей Щорса, в конце (первоначально в тексте протокола было написано “в начале”, но рукой Дубового это слово зачеркнуто и написано “в конце”. – Н.Ч.) 1933 года при следующих обстоятельствах.

Я уже излагал следствию, что к этому времени относится усиленная обработка меня Якиром в контрреволюционном духе, предшествовавшая вербовке меня в антисоветский военный заговор. Сейчас, когда я решил все до конца рассказать следствию, мне незачем скрывать, что Якир, знавший о моей роли в в смерти Щорса, использовал это при вербовке меня и для того, чтобы в дальнейшем крепко держать меня в своих руках.

В начале 1933 года он позвал меня к себе в служебный кабинет и заявил: “Ваня, дело плохо, на тебя есть заявления, что ты убил Щорса”. Я был буквально ошеломлен, у меня вырвалось слово “Неужели?” Якир улыбнулся и продолжал: “Эти заявления у меня, ты не бойся. Ты знаешь, я к тебе отношусь как к брату. Не волнуйся, пока мы дружим, никто тебе ничего сделает и не узнает ни о чем, но от меня только ты ничего не скрывай”.

Вслед за этим Якир вынул из ящика письменного стола два заявления двух бывших бойцов 44-й дивизии и дал их мне прочесть.

В заявлениях этих бойцы указывали, что в дивизии ходили слухи, что у меня со Щорсом были нелады, что я стремился к дискредитации Щорса, а после его смерти в дивизии были разговоры, что я убил Щорса по карьеристским мотивам. Бойцы требовали расследования.

Когда я прочел эти заявления, Якир забрал их у меня и спрятал в несгораемый шкаф.

Я был потрясен всем этим разговором и, зная отношение Якира ко мне, решил ему рассказать всю правду. Тогда-то, в этой беседе, я рассказал Якиру все, о чем я показываю выше, об убийстве мною Щорса.

Якир выслушал меня, прохаживаясь по кабинету, затем, когда я закончил свой рассказ, остановился и сказал: “Брось, Ваня, нервничать, все будет хорошо. А то, что ты убрал эту сволочь Щорса, это неплохо. Молодец, что чисто сделал. Была вот еще одна сволочь – Котовский, его тоже убрали, но не так умно, как ты”.

ВОПРОС: Что же, значит, Якир участвовал в организации убийства Котовского?

ОТВЕТ: Да. На мой вопрос Якиру: “Как убрали? Его ведь убил его адъютант – Майерчик?”, Якир ответил: “Не будем распространяться, но руку к этому делу мы приложили. Котовский убит по нашему указанию”.

Вслед за этим он в злобном тоне рассказал мне, что когда Котовский в 1919 году командовал бригадой, входившей в 45 – ю дивизию, всю славу за победы дивизии относили за счет его бригады.

“Такие разговоры, – продолжалд Якир, – были в народе и среди комсостава. Котовский хотел подмять меня, игнорировал меня, и единственное спасение было в том, что я всунул ему комиссаром Колю Голубенко, а нач(альником) штаба дивизии был у меня Илюша Гарькавый. Я, Голубенко и Гарькавый не давали ему развернуться и в бригаду больше 500 человек не давали. Однако потели мы от него сильно. Был случай, когда он отказался идти со мной к Ленинграду (т. е. к Петрограду. – Н.Ч.) на Юденича. Еле мы его уломали”.

В дальнейших наших беседах с Якиром, когда мы возвращались к вопросу о смерти Котовского, он рассказал мне (да я и сам это знал), что к Котовскому чрезвычайно враждебно относился не только он – Якир, но, как заявил Якир, и Примаков, командовавший корпусом червонного казачества, и Голубенко. Он рассказал мне, что вражда Примакова и его друзей к Котовскому доходила до того, что однажды на маневрах, когда Котовский и Примаков командовали кавалерийскими корпусами и котовцы захватили броневик части Примакова, начальник штаба корпуса Примакова – троцкист Туровский приказал стрелять в котовцев боевыми патронами. В результате разыгрался большой скандал.

Якир разжигал антагонизм между Котовским и Примаковым, покровительствуя последнему. Характерно, в частности, что уже в последние годы Якир ставил вопрос о назначении Примакова заместителем командующего войсками КВО по коннице.

К семье Котовского Якир относился враждебно, демонстративно не принимал участия в ее судьбе и принимал меры, чтобы никакой помощи жене и детям Котовского не оказывали. Он стремился всегда замолчать, смазать заслуги Котовского в победах в Гражданской войне.

ВОПРОС: Вы расскажите подробнее, как Якир организовал убийство Котовского?

ОТВЕТ: Мне это неизвестно. Якир сам мне об этом не говорил, а я не считал удобным расспрашивать.

Записано с моих слов правильно, мною прочитано.

Дубовой

Допросили: Начальник 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

комиссар гос. безопасности (Николаев)

Пом. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

майор гос. безопасности (Ямницкий)

Пом. нач 1 отд. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

мл. лейтенант гос. безопасности (Казакевич)»[29].

Итак, И.Н. Дубовой в начале декабря 1937 г. сам, помимо политической статьи, взваливает на себя и чистую уголовщину – убийство человека. Зададимся вопросом – а зачем это Дубовому нужно? А может, это сделано под давлением следствия? Но в материалах предыдущих допросов такой вопрос ни разу не возникал.

Почему? Видимо, следствие не захотело обременять себя расследованием этого дела, событием давно минувших дней, хотя многие свидетели гибели Н.А. Щорса к этому времени находились в их руках, т. е. в тюрьмах НКВД, – К.Ф. Квятек, Ф.Н. Гавриченко, И.Н. Дубовой и др. А получить от них нужные следствию показания было делом «техники». А что касается истинных деталей гибели Н.А. Щорса и последующих за ней событий, то автор посчитал возможным и логичным поместить здесь подготовленный им материал на эту тему.

Кто же убил Щорса?

В сентябре 1989 г. в Москву, в Главную военную прокуратуру из г. Щорса, что находится в Черниговской области Украины, поступило письмо. Подписанное директором мемориального музея Н.А. Щорса, оно содержало ряд вопросов, касающихся судьбы командарма 2-го ранга И.Н. Дубового. А именно: 1) сохранились ли протоколы его допросов в 1937–1938 гг.; 2) какие конкретные обвинения ему были предъявлены. Но самый главный смысл запроса состоял все-таки в другом: «В музее имеются сведения о том, что на следствии Дубовой отверг все обвинения, признав, однако, себя виновным в гибели Щорса…»

Здесь, видимо, самое время сделать комментарий к сказанному выше: Иван Наумович Дубовой, как видно из приведенных в настоящем исследовании документов, под давлением следствия признавался во многих тяжких преступлениях. Потом он от них отказывался, и его «специфическими» методами и средствами органов НКВД возвращали в «лоно» прежних показаний. На заседании Военной коллегии Верховного суда СССР, т. е. в суде, он признал все обвинения в свой адрес, получив за это высшую меру наказания. А вот эпизод насчет убийства героя Гражданской войны Н.А. Щорса там не получил абсолютно никакого развития. Не вошел он и в обвинительное заключение по делу И.Н. Дубового, как не упоминается и в приговоре суда над ним.

Но давайте по порядку. Для начала – почему семьдесят лет спустя после гибели Щорса возник вопрос о виновниках его смерти? Как увязывается данный факт с существом обвинений, выдвинутых против И.Н. Дубового в 1937–1938 гг.? И вообще – откуда ветер дует?

А дело, оказывается, в том, что в последнее время историки, чаще всего так называемые историки-любители, в погоне за сенсацией пытаются утверждать, что Н.А. Щорс в конце августа 1919 г. был убит не пулей из неприятельского пулемета, а застрелен своими же по приказу Реввоенсовета 12-й армии. И убит он был якобы за проявления украинского национализма и нежелание выполнять приказы командования армии, состоявшего, по его словам, из бывших генералов и офицеров.

Из серьезных работ на эту тему наибольший интерес, на наш взгляд, представляет очерк Юлия Сафонова и Федора Терещенко «Шел под Красным знаменем…», опубликованный в 1990 г. в военно-политическом альманахе «Пульс» (выпуск третий). А также глава-расследование «Откуда вылетела пуля» из книги Николая Зеньковича «Тайны московских смертей». Хотя, говоря о последнем материале, сразу задаешь автору вполне резонный вопрос: «А при чем тут Кремль и начдивы Щорс и Дубовой?» Как-то вроде не в «ту степь» подался Зенькович, включив в свою книгу сюжет о тайне гибели начдива Щорса. Уж по каким там параметрам им подбирались герои его расследований, но к числу «кремлевцев» почему-то отнесены Григорий Котовский и Николай Щорс. Ну да ладно там Григорий Орджоникидзе и Сергей Киров, Михаил Фрунзе и Валериан Куйбышев, Берия и с определенной натяжкой маршал Кулик, непродолжительное время бывший заместителем наркома обороны. Но при чем здесь Щорс и Котовский, обычные командиры соединений Красной армии? Следует со всй определенностью сказать, что, исходя из названия книги, очерки об этих людях искусственно притянуты, они явно там «не по циркулю». Видимо, Зенькович крайне прельстился занимательностью фабулы рассказа о них и, не желая расставаться с ними, специально поместил их в середину книги – чтобы не так резко выбивались из общего ряда.

Итак, Николай Зенькович, проведя «расследование», открытым текстом называет убийц двух военачальников – Котовского и Щорса. Если в первом случае однозначно это некий Мейер Зайдер-Майорчик, то во втором случае автор недвусмысленно подводит читателя к выводу, что таковым являлся Иван Дубовой. Но очень уж шаткая у него получилась конструкция, готовая развалиться на части при мало-мальски аргументированной критике. К тому же данная глава есть добросовестный пересказ того, о чем уже поведали читателю вышеупомянутые Ю. Сафонов и Ф. Терещенко. Справедливости ради заметим – пересказ с небольшими добавлениями и комментариями автора. Поэтому, продолжая разговор о тайне гибели начдива Щорса, за основу его возьмем материал Сафонова и Терещенко. К остальным публикациям по данной проблеме будем обращаться по мере необходимости.

А теперь о том, откуда дует ветер. Сазонов и Терещенко ссылаются, как на первоисточник, на книгу «Повесть о полках Богунском и Таращанском», написанную бывшим бойцом щорсовской дивизии Дмитрием Петровским. Там утверждается, что пуля угодила в голову начдива уже после того, как замолчал вражеский пулемет у железнодорожной будки, будучи уничтоженным снарядами батареи Хомиченко. Авторы очерка называют литературный труд Петровского (он издан в Москве в 1947 г.) документальной книжкой. Да, действительно, книжкой этот материал, безусловно, именовать можно, но документальной – только отчасти. Мы говорим «отчасти» потому, что все-таки там речь идет о событиях, действительно имевших место, о реально существовавших полках и их командирах – Щорсе, Боженко и других. И Хомиченко на самом деле был прекрасным артиллеристом, а его поговорку «Из двух как из четырех» (имеется в виду пушек) знала вся дивизия. Однако по своей структуре и форме подачи материала это все-таки художественное произведение, где автор, по законам жанра, имеет полное право на выдумку сюжетов, на любые повороты в их развитии. Что Петровский и использовал в полной мере.

А если же это документальный труд, то где тогда ссылки на источники? В самом деле, выдвигая тягчайшее обвинение в преднамеренном убийстве подчиненным своего командира, да еще во фронтовой обстановке, нельзя же серьезно воспринимать аргументы типа «кто-то где-то что-то сказал». А у Петровского достаточно много безымянных героев. Например, в течение всего повествования так и не узнаешь, кто же эти неизвестные помощник начальника дивизии и командир полка, в боевых порядках которого находился Н.А. Щорс в момент своей гибели. А если так, то какой же это документальный материал? Конечно, люди сведущие понимали и понимают, что под первым лицом подразумевается Иван Дубовой (автор только один раз назвал Бородовым), а под вторым – Казимир Квятек. Но то люди сведущие, которых не так уж и много, а между тем книга была в первую очередь предназначена для массового читателя, который этих тонкостей, естественно, не знал и знать не мог.

Названные лица находились рядом со Щорсом в минуты его смерти. А чудовищное по своей сути заключение о том, что «пуля, сразившая Щорса, вошла ему в затылок и вышла в висок», звучит как приговор: «Его убили свои, стреляли сзади». Все это означало, что в число подозреваемых попадал любой из тех, кто располагался вблизи начдива. Ничтоже сумняшеся, исходя только из расхожего житейского принципа: «А кому это выгодно?» – Дмитрий Петровский подводит читателя к простому, казалось бы, выводу, что таковым мог быть только заместитель Щорса.

Человек, сведущий в военной области, тем более побывавший в боевой обстановке, под огнем противника, а уж кадровый военнослужащий тем паче, хорошо знает, кто обычно сопровождает прибывшего в полк (или батальон) командира дивизии. В реальной жизни эти люди все время находятся рядом с ним, докладывают ему, отвечают на вопросы и выслушивают его указания. Так было во все времена, так есть сегодня и так будет, несомненно, в будущем. То есть если не на 100 % сопровождающих, то по крайней мере большая их часть все это время не сводит глаз с высокого начальства, а потому допустить, чтобы начдив Щорс длительное время пребывал в безвестности и вне видимости окружавших его командиров – полнейший абсурд. Тем более, что он находился в одной боевой цепи с красноармейцами роты, готовой атаковать позиции противника. И бойцы знали, что в их рядах уважаемый ими начдив.

Хотя сказанное ниже звучит кощунственно и цинично, но пусть каждый читающий эти строки всего на минуту представит себя в роли одного из сопровождающих – возможного убийцы начдива Щорса. При этом совершенно не зная, сколько человеческих глаз наблюдают за его действиями. В таких условиях направлять оружие (винтовку, револьвер, наган) в сторону товарища, тем более прицеливаться в его голову, когда справа и слева вооруженные люди, – это, согласитесь, значило наверняка подписание себе смертного приговора. Однако никто из названных лиц добровольно не собирался умирать, каждый из них мечтал дожить до победы над буржуями и участвовать в строительстве новой жизни – без угнетателей и угнетенных.

Книжка Д. Петровского вышла в 1947 г. – спустя десять лет после ареста «врага народа» И.Н. Дубового. Об аресте последнего знали многие, и поэтому, по сложившейся тогда практике, каждый обыватель мог бросить в него камень. Так же как и в Казимира Квятека, в Федора Гавриченко, подвергшихся репрессиям в 1937 г. Именно таким камнем и явилась книга Д. Петровского, которую некоторые «доброхоты» превозносили и ныне поднимают до высоты бестселлера, смело опровергающего официальную версию гибели Н.А. Щорса.

Сазонов и Терещенко причисляют Дмитрия Петровского к узкому кругу лиц, знающих правду о смерти Щорса. При этом, однако, не называют имени других щорсовцев, сторонников версии «его убили свои». Как, впрочем, не называет их и сам Петровский. Хотя Сазонов и Терещенко, разворачивая свою концепцию, все время имеют в виду конкретную, небольшую по численности, группу ветеранов-однополчан Щорса и Дубового, не согласных с общепризнанной версией гибели начдива-44.

И уж совсем их (Сазонова и Терещенко) удивила (как, очевидно, и Петровского) реакция читателей книги о полках Богунском и Таращанском – она получилась крайне негативной. Как оказалось, многие участники Гражданской войны, в том числе и большинство ветеранов 44-й Киевской стрелковой дивизии, гневно осудили ее появление. Считать при этом, что такое осуждение было кем-то «сверху» срежиссировано и заранее организовано, будет по крайней мере неразумно. А кто в книге выставляется в качестве предполагаемого убийства начдива? Его помощник (читай – Дубовой), якобы день и ночь мечтавший о том, как бы устранить с дороги Щорса и взять власть в свои руки. Петровский об этом говорит почти напрямую, подвигая читателя к данному выводу.

И выходит, что против такой трактовки событий дружно выступили прежде всего читатели книги. Они были противниками произвольного жонглирования фактами из истории 1-й Украинской и 44-й стрелковых дивизий, против огульного обвинения помощника Щорса, т. е. И.Н. Дубового. Особенно удивительно следующее – к тому времени все ветераны дивизии знали о том, что Дубовой арестован как участник военного заговора, что он официально объявлен врагом народа, а это как нельзя лучше способствовало подтверждению версии об убийстве им Щорса. Ведь, действительно, что еще можно ждать от такого человека – как он был врагом, так врагом и остался! Только искусно маскировался, прикидывался, называя себя другом Щорса!.. Так, по крайней мере, могли рассуждать люди, прочитав творение Дмитрия Петровского.

Но не тут-то было! Ветераны дивизии, особенно те из них, кто лично знали Щорса и Дубового, не захотели принять подобную трактовку одного из трагических событий Гражданской войны на Украине. Петровский же, напротив, такой поворот посчитал своей удачей, так сказать, творческой находкой. А вот читатели не захотели поддержать его. Не захотели, и все тут!.. Рассудив, очевидно, что никакой особой тайны в смерти Щорса не существует. Такое вот единодушие и является четким и определенным ответом не только Петровскому, но и Сазонову с Терещенко, преследующим, по сути, ту же, что и Петровский, цель – обвинить И.Н. Дубового в смерти Н.А. Щорса. И хотя на некоторых страницах их очерка речь идет о предположении, что убить начдива 44-й мог и политкомиссар 12-й армии П.С. Танхиль-Танхилевич (в дальнейшем для краткости – Танхилевич), но делается это как-то вяло, очень неуверенно и с большим сомнением. Тогда как относительно Дубового – тут крен в сторону обвинения весьма основательный. Здесь даже все нестыковки трактуются не в пользу обвиняемого. Одним словом – виновен!.. Рефрен таков: как же ему не быть злобным и мстительным – еще совсем недавно был командармом и начальником Щорса, а тут в одночасье оказался у него в подчинении. Дескать, как подобное пережить и стерпеть!..

Для справки отметим, что в 1-й Украинской советской армии (ранее она именовалась группой войск Киевского направления), куда входила дивизия Щорса, И.Н. Дубовой был начальником штаба с февраля по апрель 1919 г. В мае – июне того же года он исполнял обязанности командарма – ввиду отпуска С.К. Мацилецкого, получившего его для лечения.

Продолжая тему о резкой смене служебного положения военачальников Красной армии в годы Гражданской войны, отметим, что подобная картина наблюдалась сплошь и рядом. Такое бывало нередко: сегодня командарм, а завтра начдив! И ничего, командовали, неплохо руководили. Не стрелялись и не вешались, не убирали с пути тех, кто пришел им на смену. А если же следовать логике автора книги о полках Богунском и Таращанском, то тогда в разряд потенциальных убийц можно занести таких военачальников РККА, как командармы 1-го ранга И.П. Белов и И.Ф. Федько, командармы 2-го ранга П.Е. Дыбенко и М.К. Левандовский, комкоры М.И. Василенко и Е.И. Ковтюх, комдивы П.Е. Княгницкий и Ж.К. Блюмберг, которые в свое время командовали армиями, а затем стали начальниками дивизий. Некоторые из них в свое время были даже главкомами и командующими фронтами. При соответствующих реорганизациях часть командармов становились начальниками штабов армий, уступая место быстро растущим и более энергичным бывшим своим подчиненным. Что ж теперь, подозревать каждого из них в наличии грязных намерений в отношении своего преемника? Если так рассуждать, то получается чушь какая-то несусветная.

Конечно, обиды были, без этого не обходилось, так как нередко снимали совсем незаслуженно, используя малейший повод для такого перемещения. А бывало, что и без всякого повода – просто из-за революционной целесообразности. В последнем случае чаще всего срабатывали пружины не сложившихся личных взаимоотношений, огульное недоверие к генералам и офицерам старой армии. И шел вчерашний полковник или подполковник Генерального штаба в подчинение к тоже бывшему штабс-капитану или поручику, недавнему выпускнику четырехмесячной школы прапорщиков. Фактически он шел учить нового начальника искусству воевать и побеждать своих же однокашников по довоенному училищу или Академии Генерального штаба, теперь находившихся по другую сторону фронта.

Мы сделали этот экскурс в историю Гражданской войны исключительно с единственной целью – показать, что тому поколению командиров Красной армии, о котором идет речь, отнюдь не присуща была оголтелая погоня за властью, за властью во что бы то ни стало. Безусловно, молодым людям, каковыми являлись Щорс и Дубовой, честолюбия было не занимать. Оба они были смелыми, дерзкими и решительными – ведь именно таких и принимало тогдашнее время, только такие могли удержать в узде вольнолюбивую братву, совсем еще недавно устраивавшую «бузу» в партизанских отрядах. Превратить вчерашних боевиков и партизан в стойких солдат регулярной армии – такое было под силу не каждому. Не все командиры, вознесенные высоко на гребне первой революционной волны, смогли удержаться на такой высоте до конца Гражданской войны. Тому масса примеров…

Мы же ведем разговор конкретно о Щорсе и Дубовом. Давайте порассуждаем – была ли обида у Дубового на Щорса, тем более злоба и ненависть к нему? Сазонов и Терещенко подают свой материал в этом плане просто, действуя по формуле: «Был начальником, а стал подчиненным». Отсюда, мол, и зависть, и скрытая злоба. Все это далеко не так. Имеющиеся документы позволяют с большой достоверностью расставить все точки над «i».

Во-первых, последние два месяца перед слиянием двух дивизий (1-й Украинской и 44-й) в одну Щорс и Дубовой уже были на равных должностных ступеньках, возглавляя названные соединения. Во-вторых (об этом свидетельствует текст телеграфных переговоров Щорса и Дубового с командующим 12-й армией Н.Г. Семеновым в середине августа 1919 г.), идея объединения дивизий исходила снизу, притом с обоюдного согласия обоих начдивов. Исходя из того, что 1 – я Украинская дивизия была более полнокровной, 44 – я дивизия фактически просто присоединилась к ней. Поэтому вполне естественно, что Щорс стал начальником укрупненного соединения. При положении наоборот, то есть если бы дивизия Щорса влилась в дивизию Дубового, тогда бы и роли соответственно поменялись. В данном же случае дело обстояло так, что Щорс занимал лидирующее место, и поэтому именно он, а не Дубовой ведет последние (перед объединением) переговоры с командармом. Ведет в присутствии Дубового и комиссара 44-й дивизии Петра Ткалуна. Приведем фрагмент этих переговоров, относящийся к решению вопроса о слиянии дивизий.

«ЩОРС. У аппарата начдив 1-й, начдив 44-й и военком 44-й. Создавшееся положение на фронте обеих дивизий не дает возможности исполнить ваш последний оперативный приказ. Части окончательно измотаны, босые и голые, до настоящего времени не снабжены, продолжают отходить…

КОМАНДАРМ. Какие резервы имеются в 1-й Украинской дивизии?

ЩОРС. Кроме разоруженного Нежинского полка, который сейчас не боеспособен, я ничего не имею.

КОМАНДАРМ…Надо собрать невероятное усилие и задержать врага. Повторяю, каждый день, выигранный вами, для нас дорог… Имейте в виду, что Коростень имеет громадное значение для разгрузки Киева, а поэтому необходимы сверхчеловеческие силы, чтобы не дать этот узел противнику…

ЩОРС. Товарищ Семенов, дабы поднять боеспособность и уничтожить деморализацию, страх в частях, необходимо соединить обе дивизии в одну, из которой выйдет мощная боевая единица. Дивизия четырехбригадного состава, при наличии двух полков кавалерии… При наличии свежих сил в виде пополнения с уверенностью скажу, что я, Щорс, выведу весь тот сумбур, который получился. Мы пришли к такому заключению и уверены, что иного исхода быть не может…

КОМАНДАРМ. Сообщите намеченных начальников и какие части сводятся в бригады.

ЩОРС. Сегодня к 12 часам, если вы дадите согласие, проект будет вам представлен. Как вы в принципе согласны с этим?

КОМАНДАРМ. Я вполне согласен»[30].

СПРАВКА

К истории создания 44-й стрелковой дивизии

(1-е формирование)

Напомним, что Н.А. Щорс вступил в командование 1-й Украинской дивизией в начале марта 1919 г. Иван Наумович Дубовой в это время исполнял обязанности начальника штаба 1-й Украинской армии. 27 мая он вступил в командование этой армией и руководил ею до начала июля того же года. Вся вторая половина июня у него была занята переформированием вверенных ему войск. Если кратко, то вот как это происходило. Согласно приказу войскам 12-й армии от 16 июня 1919 г. части, входившие в состав 1-й Украинской армии, объединялись в одну дивизию – 44 – ю стрелковую. В нее входили все войска, за исключением Особой кавалерийской бригады, 1-го и 2-го Интернациональных полков, а также местные войска (читай – партизанские отряды).

Однако создать такую мощную дивизию практически не удалось, так как началось интенсивное растаскивание первоначально включенных в нее частей и соединений. И в первую очередь наиболее боеспособной единицы – дивизии Щорса. Уже 23 июня в войска ушел приказ командарма: «Во изменение пункта второго приказываю: а) Доблестную 1 – ю Украинскую дивизию, подлежащую отправлению на другой фронт, не включать в состав 44-й стрелковой дивизии. б) Отдельную Бессарабскую бригаду включить в состав 45-й стрелковой дивизии. в) Вр(еменно) командующим 44-й дивизией назначить Ивана Наумовича Дубового…»[31].

И пошло-поехало. От задуманных грандиозных планов фактически остались рожки да ножки – слабенькая 3 – я пограничная дивизия и еще несколько мелких частей. А посему пришлось, приводя все это в соответствие с реалиями жизни, издавать новый приказ по войскам 1-й Украинской армии. Он был одним из последних, подписанных И.Н. Дубовым в качестве командарма. В нем говорилось, что «…3 – я пограничная дивизия с придачей Особого 2-го полка переформировывается в 44 – ю стрелковую дивизию…». Ее начальником утверждался И.Н. Дубовой, военным комиссаром – бывший член РВС 1-й Украинской армии П.П. Ткалун, начальником штаба – В.А. Купреянов.

Учитывая, что о 3-й пограничной дивизии широкому кругу читателей почти ничего не известно, дадим краткую историческую справку о ней. Свое начало она ведет от 3-го пограничного округа, который в составе 11, 12, 13, 14 и 15-го районов был дислоцирован по демаркационной линии, установленной между Советской Россией и гетманской Украиной. При освобожденииУкраины районы были преобразованы в полки, а округ – соответственно в бригаду, а потом в дивизию. Из-за нехватки людей, оружия, обуви и обмундирования формирование дивизии шло трудно. К началу мая 1919 г., когда дивизии было приказано занять боевой участок под Коростенем, она состояла из четырех полков и конного дивизиона. Во всех полках был огромный некомплект личного состава. По сути, это была не дивизия, а более или менее укомплектованная бригада. Конечно, ей далеко было до 1-й Украинской дивизии, которая в мае 1919 г. состояла из Богунской и Таращанской бригад плюс остатки 1-й стрелковой бригады.

Итак, командарм Семенов согласился с планом слияния двух дивизий в одну. Как видно из содержания переговоров, согласился он и с тем, что Щорс будет возглавлять эту работу. Ему, естественно, импонировали слова начдива 1-й Украинской о его решимости прекратить «тот сумбур, который получился». Такое согласие однозначно подразумевало и кандидатуру Щорса в начдивы новой и усиленной дивизии. А слова «мы пришли к такому заключению и уверены, что иного выхода быть не может», говорят о том, что вопрос этот Щорс, видимо, не раз обсуждал с Дубовым и другими командирами. То есть у них по данному вопросу было единодушие и никаких разногласий не наблюдалось. При ином раскладе суждений Дубовой не преминул бы изложить Семенову свое особое мнение. К тому же там присутствовал комиссар дивизии Дубового Петр Ткалун, авторитетный и принципиальный политработник. Совсем еще недавно (три месяца назад) он работал членом РВС 1-й Украинской армии и потому хорошо знал обоих начдивов. А посему в случае каких-либо споров между ними он, несомненно, вмешался бы в разговор и изложил командарму свое видение проблемы.

Но разногласий не было, решение о слиянии дивизий являлось плодом совместного обсуждения сложившегося положения. Напомним, что приведенный выше разговор между Щорсом и командармом Семеновым происходил 19 августа – за одиннадцать дней до гибели начдива. Из содержания этих переговоров отчетливо просматривается, что Дубовой согласился на роль помощника Щорса, что он не претендует на должность начальника новой дивизии. Видимо, перед тем, как вызвать командарма к аппарату, начдивы решили, что согласованное мнение будет докладывать именно Щорс. Текст этих переговоров опровергает версию писателя Петровского и домыслы Сафонова и Терещенко о том, что Дубовой затаил злобу и зависть против Щорса и только ждал подходящего момента, чтобы ему отомстить. В архивах нет документов, говорящих о какой-либо тяжбе Дубового за должность начдива. Поэтому обвинение его в убийстве Щорса из-за поста начальника дивизии по крайней мере лишено серьезного основания. Или скажем так: пока не найдены такие доказательства. А раз так, то по данному пункту обвинения Дубового следует считать невиновным. Это что касается основного мотива преступления, со всех сторон обыгрываемого Петровским в своей книжке и дуэтом Сафонов – Терещенко.

Правда, последние в качестве другого мотива убийства Щорса как-то глухо упоминают о якобы имевшемся задании Реввоенсовета 12-й армии убрать его, как не подчиняющегося приказам высшего командования и возомнившего себя удельным князьком. О том, что проявления недисциплинированности у Щорса в период командовании им 1-й Украинской дивизией действительно имели место, свидетельствуют его бывшие сослуживцы, а также архивные документы. Например, С.И. Аралов, работавший в 1919 г. членом РВС 12-й армии, пишет (спустя пятьдесят лет) о неуправляемости и неисполнительности начдива Щорса, которые якобы в конце концов и привели его к гибели. Что конкретно стоит за последними словами, Семен Иванович, к сожалению, более подробно не рассказал, ограничившись только такой туманной и в определенной мере интригующей фразой. Однако оппоненты Аралова предполагают наличие у бывшего главного политработника 12-й армии солидной доли предвзятости к Щорсу, вследствие чего в его воспоминаниях и получился весьма своеобразный образ начдива 1-й Украинской. Поэтому обратимся к свидетелю беспристрастному – архивному документу. В фондах Российского государственного военного архива (РГВА) имеется информация на сей счет, и именуется она так: «Отчет о состоянии частей войск 1-й Украинской армии, обследованных комиссиями Высшей военной инспекции по поручению Совета Обороны Украинской Социалистической Республики». Отчет датирован серединой мая 1919 г.

В этом документе есть раздел, посвященный 1-й Украинской дивизии. Нас, конечно, в первую очередь интересует оценка, данная инспекторами ее начдиву. Учтем при этом, что у проверяющих никакого резона не было что-либо скрывать, приукрашивать положение дел и подавать Щорса только в парадном виде. Итак, слово инспектору:

«Начдив тов. Щорс, бывший поручик, никакой подготовки и опыта к нынешней своей должности не имел, болезненно самолюбив, мало дисциплинирован, в обращении с подчиненными он иногда льстиво заискивает, а иногда строг»[32].

Выходит, не так уж и не прав бывший член РВС 12-й армии, говоря о недисциплинированности начальника 1-й Украинской дивизии? А раз так, то тогда будет верным и предположение о его разногласиях с командованием 1-й Украинской и 12-й армий. Однако известно и другое – один и тот же факт можно квалифицировать в одном варианте как недисциплинированность, а в другом – как мудрый государственный подход к делу. Покажем это на примере серьезных разногласий Щорса с командармом Семеновым по вопросу использования курсантов дивизионной школы для решения сиюминутных задач.

Из переговоров по телеграфу Щорса с Семеновым (15 августа).

«КОМАНДАРМ. Ближайшими резервами у вас могут служить курсанты.

ЩОРС. Курсантов я не дам. Я буду отступать вплоть до Москвы, но курсантов не дам. Это значит погубить все. У нас еще впереди много предстоит, это будет на один заряд. Я заявляю: я пойду с курсантами, но меня больше совсем не будет, ни курсов, ни меня.

КОМАНДАРМ. Этого требует положение.

ЩОРС. Если вы решили все принести в жертву, что тоже не спасет положение, давайте приказание последнее, но заявляю, что больше для меня приказаний не нужно будет, ибо меня не будет, я умру с честью».

По тону данных переговоров видно, что такая стычка между собеседниками далеко не первая, что «ершистость» Щорса была известна командарму и членам РВС 12-й армии. Все изложенное в отношении Щорса, однако, совсем не означало, что его за подобные действия надо было непременно убирать, т. е. убивать. Так вопрос, видимо, никогда не ставился в руководящих кабинетах 12-й армии. Дело в том, что такими же недостатками в годы Гражданской войны страдали многие командиры частей и соединений Красной армии. И особенно на территории Украины, где, по утверждению того же С.И. Аралова, «… гайдамаки, петлюровцы, белополяки, французские и английские десанты, казацкие и кулацкие восстания, партизанщина, деникинские войска, бандиты и атаманы самых различных мастей, дезертиры, зеленые – все перемешалось, все кричало, пропагандировало, требовало, стреляло, дралось, изменяло, перебегало из одной группы в другую, наступало, отступало».

В жизни нередко случалось так, что такой (сегодня) неисполнительный командир через короткое время показывал пример безупречного выполнения оперативного приказа, высокой организованности и инициативы, за что удостаивался наград и почестей. В полной мере это относится и к Щорсу.

Исходя из посыла о несложившихся отношениях между Щорсом и членом РВС 12-й армии Араловым, можно предположить, что последнему не составляло большого труда настоять на понижении Щорса в должности при слиянии двух дивизий в одну в августе 1919 г. То есть он мог сделать так, чтобы начдивом объединенной дивизии стал Дубовой, как бывший командарм, а Щорс переместился бы на роль его заместителя, что по логике вещей было бы вполне объяснимо.

Однако этого не произошло. И не потому, что Аралов не использовал свои возможности и связи (а они, учитывая его личное знакомство с В.И. Лениным и Л.Д. Троцким, а также предыдущую должность члена Реввоенсовета Республики, были огромные). Очевидно, что тогда, в августе 1919 г., в той сложившейся обстановке, Аралов и командарм Семенов посчитали самым рациональным именно такое сочетание кадров в руководстве 44-й стрелковой дивизии, а не какое-либо другое. И Дубовой, верный партийной дисциплине, принял новое назначение. К тому же ему, видимо, было обещано, что при первой освободившейся вакансии начальника дивизии он займет ее.

По версии еще одного исследователя темы – С.И. Петриковского (Петренко) – в качестве исполнителя воли руководства 12-й армии выступал политинспектор этой армии П.С. Танхилевич. Ради уточнения отметим, что Казимир Квятек, бывший командир Богунского полка, в расположении которого и произошла трагедия 30 августа 1919 г., в своих воспоминаниях почему-то данного человека назвал по-другому – уполномоченным РВС армии. Надо сказать, что общее для них (политинспектора и уполномоченного) заключалось в том, что представитель любого штаба или политоргана, выезжая в подведомственные части, всегда получал необходимые полномочия (отсюда и слово «уполномоченный»), подтвержденные соответствующим мандатом или предписанием. Однако при этом все же скажем о различиях, связанных с наименованием упомянутых должностей.

Итак, Квятек именует Танхилевича «уполномоченным Реввоенсовета 12-й армии», а Петриковский – «политинспектором из 12-й армии». Что не одно и то же: в качестве уполномоченного РВС армии в дивизию мог прибыть сотрудник штаба, политработник либо строевой командир. Сфера его интересов могла быть весьма широкой – от качества и точности выполнения того или иного оперативного приказа до состояния снабжения подразделений всем необходимым для жизни и боя. Что же касается «политинспектора из 12-й армии», то уже само наименование его должности сразу очерчивает круг полномочий – проверить состояние политической работы в частях дивизии, деятельность политсостава и партийных ячеек, уровень политико-морального состояния личного состава. И таковым лицом мог быть только политработник, административные (дисциплинарные) права которого были в те годы невелики. Его обязанности были где-то сродни современному армейскому пропагандисту, отчасти лектору. А посему совершенно напрасно Сафонов и Терещенко так высоко поднимают Танхилевича, попрекая Дубового в том, что тот забыл упомянуть в своих воспоминаниях этого человека.

Сафонов и Терещенко, анализируя фрагменты из воспоминаний Дубового о гибели Щорса, в каждой их строчке ищут некий скрытый смысл, подозревая автора во всех тяжких: а почему он здесь написал так, а не этак? Почему вот этого человека упомянул, а о другом не сказал ни слова? Видимо, намеренно что-то скрывает!.. Не зря все это!.. Вероятно, к тому у него были веские причины!.. И так далее и тому подобное… Как это случилось в отношении злосчастного уполномоченного (или политинспектора) Танхилевича. Так почему Дубовой не упомянул в своей книжечке, что среди других лиц, находившихся 30 августа рядом с ним и Щорсом, был и этот политработник? Авторы прекрасно понимают, что на сей вопрос ответ им мог дать только сам Иван Дубовой. А что изменилось бы, если бы автор назвал это имя? Ровным счетом ничего.

Ну не назвал политинспектора Дубовой – назвал его Казимир Квятек в том же году. Что изменилось? Если исходить из посыла Сафонова и Терещенко, что Дубовой сознательно умалчивал имя Танхилевича, как бы отводя беду от него, то тогда слова Квятека надо понимать как демарш, вызов своему патрону (Казимир Францевич Квятек тогда командовал корпусом, И.Н. Дубовой был его начальником – заместителем командующего войсками Украинского военного округа), как желание приоткрыть завесу над тайной гибели Н.А. Щорса. На самом же деле ничего подобного не было и не могло быть. Квятек – такой же свидетель последних минут жизни Щорса и его смерти, как и Дубовой. Если допустить, что Дубовой сознательно скрывал от общественности имя политинспектора, то уж, поверьте, Квятек даже в 1935 г. на эту тему и рта бы не раскрыл, не желая навредить Дубовому – они состояли в большой личной дружбе. Очевидно, что и предварительного сговора по этому вопросу между ними не было. Только посему в воспоминаниях Квятека Танхилевич упоминается наравне с другими действующими лицами в событиях под названием «30 августа 1919 года», притом без выпячивания его роли и значения.

В данном эпизоде поведение и личность К.Ф. Квятека вызвали сильное недовольство со стороны Николая Зеньковича. И вообще этот бывший работник отдного из отделов ЦК КПСС подозревает всех и вся, а персонажи (Дубовой, Квятек) у него в главе-расследовании постоянно темнят, всячески ловчат и совсем не внушают доверия. Например, почему Квятек в воспоминаниях не называет Дубового? Неспроста все это, говорит автор, что-то здесь Казимир Францевич скрывает, притом с определенной целью. Логика Зеньковича до примитивности проста – раз не сказал, значит скрывает. А раз скрывает, то, очевидно, есть что скрывать. Вот так!.. Ну совсем как у следователей НКВД образца 1937 г. – «не признаёшься, гад, значит есть, что скрывать!» Не правда ли – очень похоже!..

Перейдем еще к одной группе обвинений. Сафонов и Терещенко с большой охотой цитируют страницы воспоминаний генерал-майора в отставке С.И. Петриковского (Петренко). Сразу чувствуется, что они полностью разделяют его точку зрения. В том числе обвинительный уклон в отношении Дубового. Напомним, что Петриковский непосредственным свидетелем гибели Щорса не был, однако он версию «его убили свои» поддерживал и способствовал ее активному распространению. Читая его записки (они датированы июлем 1962 г.), убеждаешься, что ему к этому времени было известно содержание акта судебно-медицинской экспертизы 1949 г. Возможно, что почерпнул он эти сведения у сестры Н.А. Щорса – Ольги Александровны, присутствовавшей при перезахоронении праха брата в г. Куйбышеве. А может быть, и от его вдовы – Ф.Е. Ростовой-Щорс. Только таким образом можно объяснить наличие в его воспоминаниях рассуждений о величине входного и выходного отверстий (пулевых) на голове Щорса. Иначе откуда это было ему известно?

Есть резон воспроизвести отрывок из записок С.И. Петриковского, по ходу комментируя его. «…При стрельбе пулемета противника возле Щорса легли Дубовой с одной стороны, с другой – политинспектор…» Вот так безапелляционно расположил всех на местности Сергей Иванович, хотя и не видел своими глазами этой картины. А раз так, то данные сведения ему должен был дать кто-то из очевидцев события. Кто именно? В воспоминаниях Дубового и Квятека такой схемы расположения людей нет.

Правда, в другом месте записок Сергей Иванович несколько уточняет свою позицию: «…Кто справа и кто слева – я еще не установил, но это уже и не имеет существенного значения…»

Нет, уважаемый Сергей Иванович, еще как имеет!.. Ведь обвиняются люди в преднамеренном или непреднамеренном, но все-таки убийстве человека. И не простого, рядового красноармейца, а заслуженного командира, начальника дивизии, по нынешним меркам – человека генеральского звания. Петриковским на первый план ставится сам факт убийства, а кто его убил – дело уже второе. Нам же важно отвести подозрения, снять обвинения с невиновного, доказать, что в данных условиях он не мог совершить такой поступок. В частности, Иван Дубовой.

Если в Щорса стреляли свои, то в предлагаемой Петриковским схеме выстрел должен был произвести человек, находившийся справа и сзади от начдива. Особо подчеркнем – справа и сзади. На сколько метров справа и далеко ли сзади? Ответа на эти и другие вопросы мы не находим у Петриковского. А вот если принять на веру данные акта судебно-медицинской экспертизы, то там указано примерное расстояние между жертвой и убийцей – 5-10 шагов.

Давайте умозрительно представим себе стрелковую цепь, лежащую на земле в ожидании сигнала к наступлению. Где-то в центре расположились командир (Щорс) и сопровождающие его лица. Как мы знаем, среди последних находились и Дубовой с политинспектором. Каждый специалист военного дела без колебаний скажет, что картина, когда сопровождающие командира дивизии (его заместитель, командир полка, представитель вышестоящего органа) находились бы на довольно значительном (10 шагов) удалении сзади от него, является маловероятной. Из практики известно, что эти люди всегда располагаются рядом с ним, обмениваясь впечатлениями от увиденного. В данном случае рядом со Щорсом, помимо Дубового, были также командир полка Казимир Квятек и командир батальона Федор Гавриченко – ведь это их приехал проверять начдив. И все они находились поблизости. И среди них был, конечно, политинспектор из 12-й армии. Следовательно, где-то далеко сзади никто из них не располагался. А раз так, то и стрелять, чтобы пуля вошла в затылок и вышла через левый висок, никто из них не мог. Если же кто-то и стрелял в Щорса, то это был человек не из перечисленных нами людей.

И еще о политинспекторе. Как человеку новому в армии и, как видно из записок Петриковского, малообстрелянному в боевой обстановке (о чем свидетельствует его обращение с пистолетом), Танхилевичу было весьма затруднительно в той сложной ситуации действовать совсем самостоятельно, в отрыве от опытных командиров 44-й дивизии. Следовательно, он тоже находился или рядом со Щорсом, или с Дубовым. А потому, располагаясь на одной линии с начдивом, возможно даже переговариваясь с ним, Танхилевич просто физически не мог выстрелить ему в затылок, не вызвав своими действиями подозрений со стороны последнего. В полной мере это можно отнести и к Ивану Дубовому. К тому же бойцы и командиры Богунского полка внимательно присматривались к нему, так как должность помощника начдива он исполнял всего лишь десять дней. Его знали как начальника штаба армии и командарма, а вот каков он в роли заместителя начальника дивизии? Поэтому можно быть вполне уверенным, что по крайней мере десяток глаз наблюдали за его действиями на поле боя. И Дубовой знал об этом. Ему, естественно, хотелось поскорее завоевать авторитет и доверие бойцов Богунского полка, одного из заслуженных полков дивизии. Он понимал, что каждый его неверный шаг будет сопровождаться пересудами, сплетнями и обвинениями.

В силу названных обстоятельств старому вояке Петриковскому как-то не с руки утверждать, что это совсем несущественно – кто и где лежал в боевой цепи. На самом деле это очень важно – где находится в период подготовки к атаке командир части (подразделения), как он ведет себя, какие подает команды и сигналы. Видимо, Сергею Ивановичу по прошествии большого количества лет после Гражданской войны (а в Великую Отечественную на передовой он уже не был) отказывает память, если появляются подобные заявления. Дубовому же в 1935 г. (год выхода в свет его книги о Щорсе) исполнилось всего 39 лет, и это был обстрелянный и храбрый командир с хорошей памятью, знавший азбуку атак и штыкового боя, пулеметного и орудийного обстрела.

Но вернемся к труду Петриковского. Итогом его воспоминаний и рассуждений является следующий вывод (читай – приговор): «…Я все-таки думаю, что стрелял политинспектор, а не Дубовой. Но без содействия Дубового убийства не могло быть…»

Все-таки весьма интересно преподносит свой материал С.И. Петриковский. Без тени смущения объявляя Дубового соучастником убийцы Щорса, он, однако, ни словом не обмолвился о том, в чем же конкретно выражалось это содействие. Сказал бы, например, что он (Дубовой) расположил людей так, чтобы Щорс оказался впереди, а Танхилевич – несколько сзади и справа. Или, допустим, что в нужный момент отвлек на себя внимание окружающих, чтобы они не заметили приготовлений политинспектора к стрельбе по Щорсу. Или, наконец, взял на себя всю вину за смерть начдива, тем самым отведя от Танхилевича все подозрения. К последнему варианту мы еще вернемся.

Теперь о моменте, когда обнаружили, что Щорс ранен. Петри– ковский сообщает, что Дубовой бинтовал голову мертвого Щорса тут же, на поле, бинтовал лично сам. А когда медсестра Анна Розенблюм предложила свои услуги, то есть наложить начдиву более аккуратную повязку, то он, по словам Петриковского, якобы ей этого не разрешил.

Данный эпизод также требует комментариев. Ну скажите на милость, зачем бинтовать голову мертвого человека? Это же абсурд – бинт ведь накладывают на рану живого человека. И потому Дубовой бинтовал голову Щорса, будучи в твердой уверенности, что тот еще жив. Почему Дубовой, а не кто другой стал бинтовать начдива? Да очень просто – он, видимо, располагался к нему ближе всех (о чем мы и рассуждали ранее) и, что самое главное, не растерялся в эти первые секунды, а сразу же, увидев поникшую голову начдива и кровь на ней, немедленно стал бинтовать ее. Что служило ему перевязочным материалом – то ли подол исподней рубахи, или же то был стандартный бинт из сумки лекпома (фельдшера), – этого мы не знаем. По всей видимости, что все-таки было первое, ибо повязка, по свидетельству А. Розенблюм, выглядела неаккуратной. Отсюда усматривается и то, что этой медсестры рядом с начдивом не было и она предложила свои услуги тогда, когда Дубовой заканчивал или уже закончил делать повязку. Именно этим можно объяснить его нежелание заново тревожить рану Щорса.

Отсюда вытекает еще один очень важный вывод. И заключается он в том, что в тот трагичный момент, видя залитую кровью голову Щорса, Дубовой, естественно, не имел возможности подробно разглядывать, где у того входное, а где выходное отверстие, какое из них больше по диаметру, а какое меньше. И главную свою задачу Дубовой видел в том, чтобы побыстрее наложить повязку на рану. А учитывая наличие огня со стороны противника, он вполне логично посчитал, что пуля вошла Щорсу спереди (в висок), а вышла сзади. Скажите, что здесь противоестественного? Абсолютно ничего. А позже телом погибшего он лично не занимался (это делали другие люди) и, конечно, не сравнивал размеры пулевых отверстий, ибо его ждали другие неотложные дела человека, принявшего командование дивизией. Бинтуя же голову, он накрепко запомнил эти две дырочки, оборвавшие жизненный путь Николая Щорса.

Несколько слов о разночтениях. Петриковский пишет, что «по приказанию Дубового тело Щорса без медицинского освидетельствования отправлено для погребения…» А в очерке Сафонова и Терещенко погибшего начдива в последний путь уже отправляют не по решению Дубового, а по приказу Реввоенсовета 12-й армии. Конечно, мертвого надо было хоронить. И к этому предпринимались соответствующие меры. А вот относительно отсутствия медицинского освидетельствования, на что особо упирает Петриковский, ставя данное обстоятельство в вину Дубовому и подавая его чуть ли не как специально продуманное сокрытие преступления, то здесь автор грешит сразу по нескольким позициям. Во-первых, факт ранения и смерти был зафиксирован в присутствии медсестры А.А. Розенблюм, что уже можно считать официальным медицинским подтверждением. Во-вторых, готовя начдива к погребению и отправке в Самару, его труп еще по крайней мере однажды смотрели медики (вспомним попытки бальзамирования). Зачем же тогда Петриковскому подавать дело так, что не было медицинского осмотра (освидетельствования)? Вывод, кажется, напрашивается сам. Другое дело, что не составлялся письменный акт, но и тому есть объяснение. Ведь ежедневно людей погибало в боях Гражданской войны сотни и тысячи, а потому такие акты составлялись разве что в редких, исключительных случаях. Щорс, как видим, в их число не попал.

Сафонов и Терещенко преподносят материал так, что у читателя создается впечатление о заброшенности Щорса после его гибели – мол, сначала бросили начдива в какую-то ванну, пытаясь его забальзамировать, а потом поспешили сплавить за пределы армии. На самом деле все обстояло далеко не так. Военный совет 12-й армии выразил соболезнование всем бойцам и командирам дивизии по поводу гибели начдива. На том же уровне обсуждался и вопрос о месте захоронения Щорса. В самой дивизии, в первую очередь в Богунской бригаде, состоялись траурные митинги и собрания, при этом старые богунцы выступали перед молодыми с воспоминаниями о нем. Все эти мероприятия проводились в течение нескольких дней. В дивизионной газете «Красная правда» от 4 сентября были помещены некролог и обращение политотдела и штаба дивизии ко всем красноармейцам. В частности, из последнего документа можно узнать точное время гибели начдива – семь часов вечера. С отдельным воззванием к бойцам дивизии обратился ее комиссар Михаил Бушко-Жук. Там содержались и такие слова: «Неприятельская пуля не пощадила одного из лучших и сильных наших людей». Собственно, вся первая страница этого номера газеты была посвящена памяти Н.А. Щорса.

Отправляли в дальний путь (в Самару) тело Щорса с соответствующими почестями. Имеется фотография траурного поезда (она опубликована в ряде произведений о жизни и смерти Щорса, в том числе в книге Владимира Карпенко «Щорс», изданной в 1974 г. в серии «Жизнь замечательных людей»). На снимке видно, что вагоны украшены траурными лентами, а вдоль состава из нескольких вагонов стоит почетный караул с винтовками у ноги и траурными повязками на левой руке. Образуя коридор, на расстоянии нескольких метров и лицом к караулу построился оркестр. Фотограф, видимо, сделал этот снимок за несколько минут до прибытия транспорта с телом Щорса. Ибо фигуры красноармейцев и музыкантов явно выражают напряжение и ожидание, а все они смотрят в ту сторону, откуда должна появиться траурная (похоронная) процессия. На снимке нет пояснения, где именно происходила погрузка тела в траурный поезд. А вот прощание с начдивом, по словам И.Н. Дубового, происходило в Коростене. Он также сообщает, что по просьбе жены Щорса его тело было увезено и похоронено в Самаре. Поэтому утверждать, что многие забыли, более того – не знали места захоронения начдива 1-й Украинской и 44-й стрелковой дивизий, – чистая неправда.

Подтверждением того, что делом и телом Щорса занимались не только командование и штаб дивизии, но и политотдел 12-й армии, мы находим в воспоминаниях свидетеля, пожалуй, самого осведомленного и заинтересованного – вдовы начдива Фрумы Хайкиной-Ростовой-Щорс. Они, эти воспоминания, помещены в сборнике «Легендарный начдив»: «…Бойцы, как дети, плакали у его гроба. Это были тяжелые времена для молодой советской республики. Враг, чувствовавший близкую гибель, делал последние отчаянные усилия. Озверевшие банды жестоко расправлялись не только с живыми бойцами, но издевались и над трупами погибших. Мы не могли оставить Щорса на надругательство врагу… Политотдел армии запретил хоронить Щорса в угрожаемых местностях.

С гробом товарища поехали мы на север. У тела, положенного в цинковый гроб, стоял бессменный почетный караул. Мы решили похоронить его в Самаре»[33].

Удивительное дело – почему-то ни Сафонов с Терещенко, ни Зенькович, не говоря уже о Петровском с Араловым, никто из них не обратил никакого внимания на эти воспоминания. Очень уж странная эта забывчивость, какая-то она слишком избирательная. А все потому, что тогда рушится вся цепочка доказательств, выстроенная авторами «сенсационных» очерков и статей. То есть им просто невыгодно вводить в научный оборот те материалы, которые не вписываются в созданную ими версию гибели Н.А. Щорса.

Дмитрий Васильевич Петровский писал свою повесть о полках Богунском и Таращанском во втрой половине 40-х годов, когда общественное мнение относительно «врагов народа» было прочно устоявшимся, можно сказать, незыблемым. Тогда особо не церемонились с ними и не скупились на выражения, характеризуя ту или иную личность из так называемых троцкистов и их сторонников. Только таким подходом можно объяснить позицию автора, когда он, например, Главкома Вооруженными силами Республики И.И. Вацетиса презрительно именует «Вацетисом-мацетисом», вкладывая это выражение в уста батьки Боженко. Или огульное обвинение работников штаба армии и фронта в предательстве («что ж это за Иуды сидят там в верхах, в штабах?»).

Петровский излагает свою версию гибели Щорса посредством умозаключений комиссара Бугаевского: «Ясно, что командование имело непосредственную задачу убрать Щорса. А почему им надо было убрать его?» И тут же отвечает: «Да очень просто. Он не с ним, не с Главкомом, не с Троцким. Вот тут-то, очевидно, и зарыта собака, и называется эта собака контрреволюцией».

В так называемой документальной книге Петровского все запутано-перепутано. Конечно, человек, не посвященный во многие тонкости истории Гражданской войны на Украине, может многое из написанного в книге принять на веру. Однако и ему, непосвященному, несомненно, бросятся в глаза такие «перлы», как отравление батьки Боженко или сцена разоружения Щорсом взбунтовашегося Нежинского полка. Запутаешься и с идентификацией упоминаемых автором штабов – не поймешь, то ли речь идет о штабе 1-й Украинской, то ли 12-й армии. Больше всего упреков и даже подозрений выдвигается в адрес командования и штаба некой безымянной армии, в состав которой входила дивизия Щорса. Автор употребляет слова «армия», «штарм» (штаб армии) – и только. Тогда как известно, что речь идет именно о 12-й армии, сформированной из войск бывшего Украинского фронта. Петровский пишет о назначении нового командования армии (12-й, разумеется). Само понятие «новое командование» подразумевает группу людей, которые, откуда-то приехав, сменили старое руководство. В действительности же никакого старого командования армией вообще не было, ибо ее управление и штаб в середине 1919 г. были сформированы впервые.

Вновь и вновь перечитаем строки протокола допроса И.Н. Дубового от 3 декабря 1937 г. Его содержание, составленное Михаилом Ямницким и одобренное начальником Особого отдела Н.Г. Николаевым-Журидом, несмотря на весь обвинительный уклон, тем не менее во многом является документом оправдательной направленности. Рассмотрим наиболее значительные его аспекты, вызывающие серьезные сомнения в подлинности излагаемых фактов.

Дата 31 августа 1919 г. – день гибели (или убийства?) Н.А. Щорса. Ее назвал Дубовой в своем заявлении, а затем уже повторили следователи в подготовленных ими документах. Почему Иван Наумович в своем обращении к Ежову написал 31 августа, а не 30 – е, как это было на самом деле. Что это – забывчивость или нечто другое, о чем надо читать между строк?

Если говорить о забывчивости, провалах памяти, то это вполне можно понять и объяснить – ведь прошло восемнадцать лет с того рокового дня. Однако совсем еще недавно – два года тому назад – Дубовой в своих воспоминаниях о Щорсе четко и однозначно называл дату его смерти – 30 августа. Возможно, что события последнего года (арест Якира и суд над ним, собственный арест и последующие допросы) что-то действительно сместили в механизме памяти и указанное событие передвинулось ровно на день. Возможно…

Но, как контраргумент, возникает одно умозаключение. Предположим, что Дубовой своей рукой убил боевого товарища и непосредственного начальника – начдива Щорса. Порешил не заклятого врага – деникинца или петлюровца, а заслуженного красного командира. К сему добавим, что не закоренелым же убийцей был Иван Дубовой, на счету которого числились бы десятки трупов. Нет, он не был таким. Но пусть даже убийство и случилось – невольно или преднамеренно – все равно Дубовой должен был испытать при этом большое душевное потрясение. Такой всплеск страстей, эмоций и переживаний, что дата и подробности данного акта навечно, намертво впечатались бы в его память – ведь человек впервые совершил подобное.

Однако у Дубового наблюдается совершенно обратное – и дату события он перепутал, и никаких новых подробностей не приводит. Уж где-где, а здесь, на Лубянке, решив до конца исповедаться до конца в своих «грехах», он должен, просто обязан был рассказать о деталях задуманной и осуществленной им операции по устранению начдива Щорса. Однако на поверку мы видим все те же детали и сцены, описанные им в 1935 г. Все так же он говорит о том, что пуля попала в висок Щорсу, что тот умер у него на руках.

А как же тогда быть с выстрелом в затылок? Откуда у трупа из Самары входное отверстие на затылке, а входное – на виске? Как все это совместить, как такое объяснить? Первый вывод уже напрашивается – что-то здесь не так, кто-то тут ошибается или сознательно запутывает дело. Признание в убийстве есть, но пуля все-таки уходит в висок и никуда иначе! И в этом основное алиби И.Н. Дубового.

И еще порассуждаем на эту тему. По утверждению Дубового, он в момент гибели Щорса находился позади начдива в трех-четырех шагах от него. Такое расстояние вполне позволяло лежащим на земле командирам переговариваться дру с другом. При этом исходим из того, что произнося слова, обращенные к Дубовому, Щорс был в полной уверенности, что тот слышит и понимает его. А если были слышны слова, произнесенные, очевидно, не на самых высоких тонах, то, несомненно, звук выстрела из нагана (а из него, по уктверждению Дубового, он стрелял в Щорса) тем более привлек бы внимание лиц, сопровождавших начдива. И в первую очередь командира 388-го полка Казимира Квятека, находившегося рядом с ним (что подтверждает и Дубовой) и дававшего, по всей видимости, необходимые пояснения. Ведь именно Квятек, по словам Дубового, первым из остальных окружающих объявил о смерти Щорса. А увязать между собой поникшую голову начдива и дымящийся ствол нагана в руках его заместителя не составляло никакого труда человеку, не один десяток раз смотревшему смерти в глаза, ходившему в атаку и терявшему одного за другим боевых друзей.

Но поведение Дубового в тот момент у Квятека никаких подозрений не вызвало. По крайней мере ни в его воспоминаниях о Гражданской войне, опубликованных на Украине в 30 – е годы, ни на допросах после ареста – нигде нет упоминания о таком эпизоде. И это при том, что Квятек ценил и уважал Щорса – оба они стояли у истоков известного всей Украине Богунского полка, а потому любой недруг Щорса непременно становился и его лютым врагом. А посему, если бы бывший политкаторжанин Квятек имел хоть малейшие подозрения относительно вины Дубового в смерти своего боевого побратима, то никогда бы не подал ему руки, а тогда, в приступе гнева, пристрелил бы его на месте преступления. А между тем известно, что начиная с Гражданской войны и до последних дней своей жизни Дубовой и Квятек сохраняли между собой самые теплые отношения. О чем свидетельствует и сын Квятека – Владимир Казимирович, поведавший автору много интересного о взаимоотношениях этих двух незаурядных людей.

И вообще создается такое впечатление, что там, в боевой цепи батальона, все были друг у друга на виду. Ведь нигде нет упоминания о том, что бойцы находились в окопах и траншеях. А раз так, то вполне объяснима меткость вражеского пулеметчика, отмеченная в последних словах Щорса.

Зададим и такой вопрос – а зачем все это Дубовому было нужно? То есть брать на себя смерть Щорса, записываться в его убийцы? Одним словом – кому это выгодно?

Как нам представляется, такой шаг – признание в преднамеренном убийстве Н.А. Щорса, героя Гражданской войны, И.Н. Дубовой предпринял вполне сознательно, предварительно обдумав его дальнейшие последствия для себя. Можно предположить и примерную логику его мышления в тот момент. Она сводится к следующеему.

К началу декабря 1937 г. И.Н. Дубовой досконально изложил все подробности, касающиеся структуры, персонального состава, программы и тактики действий придуманной им (и следователем) антисоветской националистической организации, якобы существовавшей на Украине. Каких-либо новых подробностей на сей счет он уже просто физически выжать из себя не мог. Иван Дубовой, просто говоря, к тому времени уже выдохся, выговорился и выписался до последней строчки. То есть следствие на этом и должно было закончиться. Он знал, что последует дальше – составление обвинительного заключения, ознакомление с ним подследственного. И суд, как последний этап тюремной эпопеи. Для Дубового, знакомого не понаслышке с политическими процессами 30-х годов, ошарашенного итогами суда над Тухачевским, Якиром и другими видными военачальниками, как дважды два было понятно, что ждет его после показаний и признаний, данных им на предварительном следствии. Только высшая мера, несмотря на добровольность показаний и согласие подтвердить на суде все ранее сказанное и написанное.

Периодически соглашаясь сотрудничать со следствием, Иван Дубовой рассчитывал на некоторые послабления для себя, в том числе и в суде (в связи с вышеизложенным). И в то же время он понимал всю призрачность таких надежд. А жить очень хотелось, несмотря ни на что. Поэтому мысли его лихорадочно бились в черепной коробке в поисках выхода, в поисках решения извечного вопроса: жить или умереть? В один из таких моментов мучительных раздумий Дубовой решился на эстраординарный шаг. Если по предыдущим его показаниям реальной крови на нем не было (речь шла всего лишь о подготовке террористических актов над руководителями партии и правительства), то здесь уже разговор касался факта, имевшего место и время действия, пострадавшего и свидетелей.

Нам представляется, что Дубовой, учитывая известность Щорса, своим признанием в его убийстве, по всей видимости, рассчитывал повернуть ход следствия в другое – уголовное – русло. Он, вероятно, предполагал, что этот аспект сможет перевесить первоначальный, то есть политический. А раз так, то и основным пунктом обвинения для него станет убийство, за которое в СССР не всегда давали высшую меру, заменяя ее другими видами наказания. Всем известно о том, что в 30 – е и 40 – е годы в исправительно-трудовых учреждениях отбывало наказание огромное количество «друзей народа» (так в лагерях и тюрьмах неофициально именовали уголовников и бытовиков, делая это в противовес «врагам народа», т. е. арестованным по политической статье). Большинство из этих «друзей» в свое время благополучно избежали «вышки». Вероятно, что примерно этими мотивами руководствовался Иван Дубовой, попросив однажды у следователя ручку и бумагу для заявления на имя Н.И. Ежова. Но его посыл не получил дальнейшего развития в материалах следствия – оно не «клюнуло» на эту наживку. Данный эпизод ни в обвинительном заключении, ни в приговоре не фигурирует и в вину Дубовому не вменялся.

…А следствие между тем продолжало идти своим чередом – допросы, допросы… Шел уже 1938 год.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого ДУБОВОГО Ивана Наумовича

от 14 февраля 1938 года

ВОПРОС: Вы скрыли Вашу настоящую роль и Ваших сообщников по украинской фашистской организации. Установлено, что Вы возглавляли украинскую военную националистическую организацию. Мы предлагаем Вам немедленно приступить к показаниям по этому вопросу.

ОТВЕТ: Я говорил уже в своих показаниях от 21 сентября, что я был тесно связан с центром украинских национашлистов, в частности, с их руководителем, бывшим председателем СНК УССР – Любченко.

Я говорил также, что от Любченко я знал о связях с украинскими националистами командиров РККА: Криворучко, Капуловского и Соколенко. Это все, что я знаю.

ВОПРОС: О Капуловском Вы не только знали, как о националисте со слов Любченко. Капуловский – Ваш ближайший сообщник по контрреволюционной националистической деятельности.

ОТВЕТ: Действительно, я скрыл свою роль в украинской националистической организации и ряд участников этой организации в РККА.

Разрешите мне изложить все то, что я до сих пор скрывал от следствия, по порядку, начиная с обстоятельств установления мною связи с националистами.

Как я уже говорил на предыдущих допросах, мне от Якира было известно о существовавшем блоке военного заговора на Украине с украинской националистической организацией…

Я дал ему (Любченко. – Н.Ч.) тогда согласие участвовать в националистической украинской организации и согласился возглавить, в случае антисоветского переворота, будущую украинскую “национальную” армию.

Однако я скрыл от следствия, что наш разговор не ограничился лишь предложением Любченко мне командовать в будущем этой украинской армией.

После того, как я дал свое согласие войти в националистическую организацию и по существу войти в ее руководство, Любченко поставил передо мной вопрос о том, что я должен теперь же, немедля, разворачивать организационную работу по сплочению националистических кадров в Красной армии для создания того костяка, вокруг которого в будущем сложится “украинская национальная армия”.

Любченко после вербовки изложил мне основные задачи украинской организации в РККА:

1) Создание самостоятельной украинской военной организации, как орудия, обеспечивающего основные национальные задачи в вооруженном перевороте.

2) Путем вхождения в антисоветский военный заговор использовать военных заговорщиков для тех же целей украинской организации, в основном – для обеспечения вооруженного переворота.

3) Проводить подрывную работу в РККА, срывая ее боеспособность и подготавливая тем самым поражение РККА в будущей войне.

4) Проводить организационную и агитационную работу в армии, для подготовки армейских кадров, так сказать, “околопартийных”, не входящих прямо в украинскую организацию, но близких к ней, как базу для обрастания украинской организации новыми кадрами.

5) На меня, как руководителя военной организации, возлагалась задача – через своих людей в армии обеспечить руководство всей подпольной работой и среди комсостава запаса и приписного состава.

6) Через корпусные учебные центры, осоавиахимовские организации и военкоматы, а также через военные кабинеты при вузах создавать узловые пункты – штабы для постанческих националистических ячеек.

7) Принять меры к накоплению в повстанческих ячейках оружия как путем создания конспиративных складов, так и путем внедрения своих людей в военные склады, осоавиахимы и др.

8) Держать в курсе руководство националистической организации о настроениях и положении в армии.

9) Разработать план вооруженного переворота и вести подготовку к таковому. Это возлагалось на руководящее ядро военной организации, вокруг которого будут объединяться повстанческие националистические организации на Украине и боевые организации из Галиции.

Любченко заявил мне, что по военным вопросам украинской националистической организацией и ее центром уже давно проводится подготовительная работа, но что сейчас настало время подытожить эту работу и оформить самостоятельную военную организацию украинских националистов в РККА.

ВОПРОС: Кто же занимался в украинской националистической организации так называемыми военными вопросами?

ОТВЕТ: Любченко не сразу назвал мне этих участников националистической военной организации. Он стал более откровенным лишь тогда, когда я его подробно проинформировал о положении дел в антисоветском военном заговоре, о деятельности и связях Якира, как одного из руководителей военного заговора.

Особенно откровенным со мною Любченко стал после того, как я ему передал слова Якира о том, что руководство военного заговора уверено в неизбежности острой борьбы с националистами после свержения советской власти.

Как я уже ранее показывал, Любченко после этого моего сообщения сказал мне: “Видишь, Дубовой, я целиком прав. Они там, в Москве, да и Якир со своей компанией на Украине, остаются великодержавниками и хотят на наших плечах прийти к власти, но мы посмотрим, кто окажется сильнее и кто кого перехитрит”.

Затем Любченко заявил, что он теперь убедился в том, что я не “малоросс” и стою крепко на украинских позициях, и что сейчас он может быть со мною откровенен.

Он рассказал мне, что от центра украинской националистической организации военными делами специально занимаются члены этого центра: Затонский – наркомпрос УССР и Порайко – зампред СНК УССР…

ВОПРОС: Кого Вам назвал Любченко из военных участников националистической украинской организации?

ОТВЕТ: В той же беседе в Киеве, в конце 1935 года, когда Любченко предложил мне связаться с Затонским и Порайко, он назвал мне и некоторых военных националистов, в том числе входивших в военный заговор – комкора (правильно комдива. – Н.Ч.) Капуловского, командира корпуса вузов КВО, а также комкора-45 Борисенко и предложил вместе с ними создать и возглавить так называемый “военный штаб” украинских националистов в РККА.

Любченко также указал, что в этот штаб, кроме меня, Капуловского и Борисенко, должен войти командир кавалерийского корпуса Криворучко, с которым он, Любченко, будет поддерживать непосредственную связь.

ВОПРОС: С кем же из названных Вами участников украинской националистической организации Вы установили связь?

ОТВЕТ: Весною 1936 года ко мне в Харьков специально приезжал Капуловский, который организовал эту поездку под видом инспектирования военных школ ХВО.

Капуловский, явившись ко мне в кабинет в Харькове, заявил, что имеет задание от Любченко установить со мною связь и поступить в мое распоряжение по линии антисоветской работы в Красной армии.

Я попросил Капуловского рассказать мне о состоянии националистической военной организации, в которой он и Борисенко уже ведут работу, о ее кадрах, численности, расстановке сил и перспективах дальнейшей антисоветской работы в армии.

Капуловский подробно рассказал мне о составе организации, назвал фамилии ряда участников, в том числе и из командиров РККА, рассказал о создании повстанческих отрядов в целом ряде районов Украины. Эти повстанческие отряды, говорил мне Капуловский, создаются на местах, в том числе и вокруг осоавиахимовских организаций и военкоматов. Их кадры комплектуются из националистов “старой и новой формации”. Большую работу в этом направлении военные участники националистической организации, а также студенты украинских вузов, в особенности педагогических, сельскохозяйственных и ветеринарных.

Вся эта наша националистическая работа, в том числе и в РККА, имела своей целью подготовку вооруженного антисоветского выступления.

ВОПРОС: Вы связались с Затонским и Порайко?

ОТВЕТ: В том же 1936 году Любченко связал меня с Затонским и Порайко, представив им меня как “нашего головного атамана”.

Затонский подробно расспросил меня о том, как я установил связь с Капуловским и что мы начали уже делать как руководители военного штаба украинско-повстанческой организации, заявив, что центр возлагает на меня большие надежды. Он здесь же подчеркнул недостаточную работу организации по охвату националистических кадров в РККА.

Затонский рассказал, что у него налажены связи с казачьими и украинскими самостийными кругами на Кубани, что он использует для этого систему Наркомпроса Украины и культурные организации, связанные с Кубанью.

ВОПРОС: Расскажите подробно, что Вам известно о связях украинских националистов на Кубани?

ОТВЕТ: Затонский рассказал мне, что на Кубани действуют повстанческие организации, состоящие из кубанских и иногородних, среди руководителей этой организации Затонский назвал бывшего руководителя кубанских партизан Жлобу.

Затонский рассказал мне, что кубанская казачье-повстанческая организация связана с такими же антисоветскими казачьими организациями, объединяющих донских, терских и уральских казаков.

Затонский сказал, что ему известно от Жлобы, что эта казачья организация возглавляется Кашириным – командующим СКВО, который входит в руководство не только казачьими антисоветскими организациями на Дону и Кубани, но и на Урале, Оренбурге и связан с Забайкальем. С казачьими контрреволюционными организациями вне Дона, Кубани и Терека Каширин связан через своих братьев.

На мой вопрос, знает ли Каширин о его – Затонского, связях с кубанским казачеством, Затонский ответил, что Каширин этого не знает, что украинская организация на Кубани, входя там в общую казачью организацию, фактически действует под руководством украинского националистического центра, который использует это для расширения масштабов антисоветской работы.

ВОПРОС: Где происходила эта Ваша встреча?

ОТВЕТ: Наш разговор происходил в помещении ЦК КП(б) У в Киеве на улице Короленко.

ВОПРОС: О блоке украинской националистической организации с кубанской казачьей антисоветской организацией Вам стало известно только от Затонского?

ОТВЕТ: Нет, по вопросу о националистической работе на Кубани я говорил также в том же 1936 году с Любченко в его кабинете в Киеве в СНК УССР, когда я посетил его для доклада о маневрах ХВО…

Касаясь повстанческой деятельности Жлобы, Любченко назвал мне фамилии его помощников…

Любченко говорил мне, что Жлоба разработал план восстания, вплоть до расстановки сил командиров-повстанцев.

Любченко подчеркнул, что Жлобе удалось скрыть от Каширина, а таже троцкистов, правых, с которыми он связан по Азово-Черноморскому краю, свои связи с украинскими националистами и использовать для подготовки восстания не только националистов, но и прочий антисоветский элемент.

Любченко, смеясь, заявил мне: “Они, москвичи, считают нас хохлами, малороссами, говорят о лености украинцев, об их неподвижности, здесь мы их перехитрили”.

Я тут же Любченко рассказал, что Каширин, возглавляя казачьи повстанческие организации, входит в антисоветский военный заговор и имеет свои связи с Якиром и другими руководителями военного заговора. Любченко ответил мне, что он об этом знает и считает необходимым за спиной Якира, тайно от него, центру украинской националистической организации установить непосредственный контакт с Кашириным, как с руководителем казачьей организации. С ним, Кашириным, необходимо, – заявил мне Любченко, – твердо договориться, что украинская организация и казачья организация будут взаимно поддерживать друг друга в стремлениях украинцев к созданию самостоятельной, великой соборной Украины, а украинцы будут поддерживать казаков в их стремлении к созданию самостоятельных казачьих областей, со своим самостоятельным казачьим самоуправлением, возглавляемым войсковым кругом.

Каширин обещает Жлобе автономию украинской Кубани, не предполагая, что у нас уже все рассчитано и договорено по вопросу о присоединении в дальнейшем Кубани к Украине.

“Будет Каширин, – заявил Любченко, – казачьим атаманом без Кубани”.

Далее мне Любченко предложил установить непосредственную связь с Кашириным, контролировать работу с его казачьей организацией с тем, чтобы осуществить то, о чем он мне сказал – о связи украинского подполья с казачьим подпольем.

Любченко подчеркнул, что мне, Дубовому, имеющему хорошие личные дружеские связи с Кашириным и авторитет командующего округом, и одному из членов центра – Порайко, являющемуся личным другом Каширина по гражданской войне, дружба коих продолжается и по сей день, удастся установить тесную связь с Кашириным и контакт в работе двух организаций (казачьей и националистической украинской).

Любченко предупредил меня, что в установлении такой связи с Кашириным я должен действовать осторожно и тонко в интересах нашей украинской организации, не посвящая в это дело Якира, так как Якир об этом немедленно сообщит центру военного заговора в Москве.

ВОПРОС: Якир знал о Ваших беседах с украинской националистической организацией?

ОТВЕТ: Нет, Якиру я не говорил о своих связях с организацией украинских националистов, как не говорил и о создании нами украинской националистической военной организации. Это бы противоречило всем моим планам. Меня Любченко при вербовке в конце 1935 года предупреждал: “Смотри, Иван Наумович, чтобы Якир не пронюхал о нашей связи”.

Любченко подчеркивал, что он сам намерен особо беречь меня и мне предлагает вести себя крайне осторожно не только потому, что я в настоящий момент руковожу украинской организацией в армии, и не только потому, что я намечаюсь в будущем Главкомом Украины, но и потому, что я занимаю крупное положение в военном заговоре с ее руководством в лице Якира.

Любченко предупредил меня, что если Якир узнает о моей роли в центре украинской националистической организации, мы можем потерять возможность захвата руководства военного заговора на Украине в свои руки и использования его в интересах националистов.

Я уже ранее оказывал, что я намечался, в случае ухода Якира с Украины, руководителем военного заговора на Украине, и это, естественно, было очень выгодно украинским националистам.

ВОПРОС: Якир знал о Ваших связях с Кашириным?

ОТВЕТ: Якир знал только, что мы связаны как участники военного заговора. Якир не знал вообще о тенденциях Каширина к самостоятельному казачьему выступлению в дальнейшем, о его самостоятельной казачьей роли в случае антисоветского переворота. Он считал Каширина только участником военного заговора, не подозревая, что за его спиной Каширин проводит свою работу и договаривается с нами – украинскими националистами.

ВОПРОС: С Кашириным Вы лично были связаны?

ОТВЕТ: Да, в декабре месяце 1936 года в г. Киеве я встречался с Кашириным на военной игре в Доме Красной армии.

Каширин специально приехал на эту военную игру для того, чтобы обсудить с Якиром задачи по антисоветскому военному заговору.

Якир связал меня с Кашириным, как заговорщика с заговорщиком, представив меня Каширину, как своего заместителя по военному заговору…

Для координации дальнейшей военной работы наших организаций было решено создать нечто вроде паритетного украинско-казачьего центра, пока в составе: меня – Дубового и Каширина.

На этом мы закончили наше совещание на даче Порайко…

ВОПРОС: Расскажите о Вашей работе, как руководителя военного штаба украинской националистической организации?

ОТВЕТ: Все участники нашей военной украинской организации имели задания вербовать своих сторонников в армии, создавая базу будущей «украинской национальной армии» с тем, чтобы, в случае выступления, опираясь на эти ячейки в армии, объединить вокруг них весь антисоветский элемент, вооружив его.

В этих же целях мы создавали ячейки и в системе Осоавиахима, военкоматов, в гражданских вузах.

Эти повстанческие ячейки имели специальные склады оружия, находившиеся в системе военкоматов и осоавиахимовских организаций.

Из комсостава запаса, главным образом второочередных дивизий и частей (т. к. вторая очередь включает в себя исключительно украинские контингенты, осоавиахимовского и военкоматского состава), намечались командиры для повстанческих отрядов.

Нашим “военным штабам” был выделен специально повстанческий штаб для руководства этими повстанческими ячейками – отрядами в районах.

ВОПРОС: Кто входил в повстанческий штаб?

ОТВЕТ: Возглавил повстанческий штаб Соколов-Соколовский, который имел еще со времен Гражданской войны крепкие налаженные связи с повстанческими националистическими группами в районах. Он, как я указывал, бывший петлюровский офицер и сохранил связи с петлюровским зарубежьем и на Украине.

Соколов-Соколовский подобрал себе для помощи в работе из военных участников организации – Прокопчука, а из гражданских в повстанческий штаб входил Порайко.

Соколов-Соколовский в 1936 году как-то рассказал мне о положении с подготовкой повстанческого отряда в Шепетовском районе Винницкой области. Он утверждал, что работа там продвигается успешно, что установлены связи в Осоавиахиме и одном из военных складов, так что селянин пойдет сейчас не с вилами, а с пулеметами, как выразился Соколов-Соколовский.

Говоря о положении в Гуляй-Польском районе Днепропетровской области, Соколов-Соколовский заявил мне: “Мы анархистов оказачили, будут большевиков бить на славу вильной Украины”. Он рассказал, что в Гуляй-Поле удалось связаться с махновской повстанческой ячейкой и перевербовать группу в нашу националистическую организацию.

В Радомысльском районе Киевской области, говорил мне Соколов-Соколовский, удалось охватить нашей организацией и создать повстанческий отряд на базе участников бывшего петлюровского отряда Мордалевича. Аналогичное положение было в районе Триполья-Кагарлык, где базой для повстанчества служили остатки отрядов атамана Зеленого…

ВОПРОС: От кого Вы знали об этих районах и повстанческих отрядах?

ОТВЕТ: Я это знал от Любченко, Затонского, Капуловского и Борисенко.

ВОПРОС: Что это за районы?

ОТВЕТ: Перечисляю эти районы…

ВОПРОС: Назовите известных Вам участников националистической украинской организации?

ОТВЕТ: В состав украинской националистической организации, как мне известно, входили: Любченко, Хвыля, Порайко, Затонский, Таран, Трилисский, Василенко, Войцеховский, Маркитан (секретарь Черниговского обкома), Горлинский (бывший заместитель секретаря ЦИК УССР), Бойко (председатель Одесского облисполкома), Кузьменко (бывший председатель ВУКОСПИЛКИ), Богуцкий (бывший председатель горсовета Харькова), Межуев (бывший нарком коммунального хозяйства), Дитюк (заместитель наркома просвещения УССР), Баданский (заместитель наркома просвещения УССР), Крупко (обл. наробраз Днепропетровска).

Всех я сейчас уже не могу вспомнить.

ВОПРОС: Кто Вам известен из военных участников украинской военной организации?

ОТВЕТ: В состав украинской националистической организации, кроме названных мною членов военного штаба – меня, Дубового, Капуловского, Борисенко и Криворучко, входили следующие:

Погребной – командир стрелкового корпуса ХВО.

Квятек – замкомвойск ХВО.

Прокопчук – командир 51-й стрелковой дивизии.

Мишук – командир 3-й кавалерийской дивизии.

Зубок – командир 30-й стрелковой дивизии.

Несенюк – бывший начальник политотдела 25-й стрелковой

дивизии, затем начальник военторга ХВО.

Тищенко – командир 75-й стрелковой дивизии.

Соколов-Соколовский – бывший начальник штаба ХВО.

Гавриченко – начальник школы червонных старшин.

Нагуляк – бывший начальник политотдела школы червонных

старшин.

Романович – преподаватель школы червонных старшин.

Тацки – заместитель начальника инженерных войск ХВО.

Рябчук – преподаватель школы червонных старшин.

Васик – начальник химслужбы школы червонных старшин.

Рябинин – начальник Киевских курсов усовершенствования

комсостава.

Терещенко – начальник учебной части 2-го Киевского

артиллерийского училища.

Ковков – преподаватель 2-го Киевского артиллерийского

училища.

Савченко – командир батареи 15-го артиллерийского полка.

Кириченко – командир кавдивизии в Изяславле.

Колесниченко – командир мехбригады в Н-Волынске.

Скрипник – командир 90-го стрелкового полка.

Диденко – командир 223-го стрелкового полка.

Бушечкан – командир 69-го стрелкового полка.

Адаменко – бывший начальник подива 75-й стрелковой дивизии.

Бубличенко – начальник подива 23-й стрелковой дивизии.

Кроме этих лиц я хочу особо указать следующих участников антисоветского военного заговора на Украине:

Грачев – бывший командир 18-й бригады.

Поляков – командир 96-й стрелковой дивизии.

Королев – командир 24-й стрелковой дивизии.

Дубенко – помощник командира 2-й кавдивизии.

Горбатов – командир 3-й кавдивизии.

Головкин – командир 46-й стрелковой дивизии.

Петров – командир 288-го стрелкового полка.

Этих военных заговорщиков я и другие националисты специально обрабатывали по указанию украинского национального центра с перспективой их возможной перевербовки в украинскую военную организацию, или использования “втемную” в наших целях.

Вот те фамилии участников националистической организации в РККА, которые мне известны. Я должен заявить следствию, что названными лицами состав нашей организации не ограничивался.

Я знал сравнительно узкий круг лиц, как в силу того, что я занимал руководящее положение в националистической военной организации и мне было нецелесообразно связываться со многими, так и потому, что я имел прямое указание от центра организации, персонально от Любченко, ограничивать мои персональные связи небольшим кругом лиц.

ВОПРОС: Что Вам известно об антисоветской деятельности названных Вами участников националистической военной организации?

ОТВЕТ: Я был лично связан, кроме Капуловского и Борисенко, с Соколовым-Соколовским, работавшим у меня начальником штаба, с Тацки, Прокопчуком, Гавриченко, Тищенко и Квятеком.

Из этих лиц мною лично были завербованы Прокопчук, Гавриченко, Тищенко.

Кроме того, мною в нашу националистическую организацию был привлечен Квятек. Как я узнал от Квятека, он являлся и членом ПОВ (польской военной организации).

ВОПРОС: При каких обстоятельствах Вы завербовали этих лиц?

ОТВЕТ: Квятек, с которым меня связывает личная дружба еще со времен Гражданской войны, знал о моих антисоветских настроениях, так же как и я знал о его антисоветских взглядах. Квятек рассказывал мне о своих связях с польскими националистами, не скрывая от меня своих националистических убеждений.

После того, как я был завербован в антисоветский военный заговор, я привлек Квятека в 1935 году в заговор и он открылся мне тогда, что входит в ПОВ и связан с поляками. Он назвал мне тогда, как участника ПОВ, с которым он связан, Бегайло, бывшего тогда второго секретаря Винницкого обкома КП(б) У.

Через Квятека я держал связь с польской фашистской организацией на Украине, имевшей своих людей и в армии…

ВОПРОС: Расскажите обстоятельства вербовки Вами Прокопчука, Гавриченко и Тищенко?

ОТВЕТ: Прокопчук был мною завербован после того, как я узнал от Якира об его участии в антисоветском военном заговоре.

В 1936 году я встретился с ним на военной игре в Киеве и, будучи осведомлен от Любченко о близости Прокопчука к Трилисскому – члену украинской националистической организации и наличии у Прокопчука националистических взглядов, смело обратился к нему с предложением вступить в украинскую националистическую организацию в армии.

После непродолжительного разговора Прокопчук дал свое согласие и в дальнейшем возглавил нашу организацию в Одессе.

Гавриченко – начальник училища червонных старшин – мой давнишний знакомый, вместе с ним мы находились в дивизии Щорса.

Я знал о националистических настроениях Гавриченко, знал я также от Якира, что он связан с военными заговорщиками. В результате ряда бесед с ним, он дал свое согласие на вступление в нашу националистическую военную организацию.

Примерно при таких же обстоятельствах был завербован, или, вернее, перевербован из военного заговора в националистическую организацию Тищенко – командир 75-й стрелковой дивизии… Особенно озлоблен Тищенко тем, что его отца раскулачили.

Известную роль в этом играл мой авторитет, как командующего округом…

ВОПРОС: Продолжайте показания о контрреволюционной деятельности прочих названных Вами участников военно-националистической организации.

ОТВЕТ: Крупную роль в нашей военной организации играл близко стоявший к “военному штабу” Соколов-Соколовский. Он – бывший петлюровский офицер, человек антисоветских взглядов, очень активный, имевший свои связи среди петлюровской эмиграции в Польше и Чехословакии.

Соколов-Соколовский с моего ведома систематически информировал петлюровские круги за границей о положении СССР и УССР и работе нашей организации.

Соколов-Соколовский и Борисенко осуществляли связь с рядом участников нашей организации, в том числе и Мишуком, Несенюком и группой командиров…

Капуловский был связан с Зубком, Нагуляком…

Здесь следует отметить особую роль в нашей организации члена военного штаба Капуловского.

ВОПРОС: Что это за особая роль?

ОТВЕТ: Капуловский являлся командиром корпуса вузов, насаждал националистические кадры в вузах, создавал фашистские ячейки как в системе военно-учебных заведений, так и гражданских, из националистической антисоветской молодежи… Из системы вузов крупнейшее значение для нашей организации имело училище червонных старшин.

ВОПРОС: Почему?

ОТВЕТ: Училище червонных старшин, в руководстве которого все время состояли участники националистической организации, являлось своего рода кузницей наших национальных армейских кадров. Принимались в это училище исключительно украинцы по национальности. Русских и людей других национальностей мы стремились не допускать в училище.

Преподавательские кадры были в значительной степени националистическими. В частности, широко использовались галицийские эмигранты. Русский язык и все русское в учебе третировалось, так что почти в открытую велась антисоветская националистическая работа. Все это создавало благоприятные условия для того, чтобы иметь в училище червонных старшин базу для нашей организации…

ВОПРОС: С какими зарубежными украинскими организациями Вы были связаны?

ОТВЕТ: Наша организация была связана с ОУН (организация украинских националистов) и УВО (украинская военная организация).

Эти организации возглавлялись полковником Коновальцем, бывшим командиром “сичевых стрельцов”.

Любченко мне в 1936 г. рассказывал, что от центра националистической украинской организации связи с Коновальцем осуществляет он, Хвыля и Порайко.

Капуловский, в свою очередь, в 1936 году, когда он по поручению Любченко установил со мной связь, рассказывал, что он лично связался с Коновальцем еще в 1930 году, находясь на учебе в Берлине (при германской военной академии).

Как он мне говорил, он лично встретился с Коновальцем, проинформировал его в том, что в Красной армии имеется группа командиров, завербованных в националистическую организацию, и договорился с Коновальцем о дальнейшей связи. Эта связь осуществлялась Любченко, который имел свои линии связи с Коновальцем…

Любченко и Капуловский в своих переговорах с Коновальцем получили от него заверения, что он обеспечит подготовку командных кадров из галичан для будущей украинской армии…

Таковы в основном те факты, которые я скрыл от следствия.

Записано с моих слов правильно и мною прочитано.

Дубовой.

Допросили: Нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

комиссар гос. безопасости 3 ранга

(Николаев)

Пом. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

майор гос. безопасности (Ямницкий)

Зам. нач. 1 отд-ния 5 отдела ГУГБ

мл. лейтенант гос. безопасности (Казакевич)»[34].

Когда читаешь вышеприведенные материалы, то невольно создается впечатление о дружной совместной работе следователя и подследственного на протяжении всего периода от ареста до суда. Но это впечатление ложное, не соответствующее действительности. На самом деле И.Н. Дубовой пытался сопротивляться, периодически отказываясь от ранее данных показаний. После чего его снова брали «в обработку», возвращая к ранее данным показаниям и требуя дополнительных сведений о «заговорщиках» и «националистах». И такой «ввод в строй» мог продолжаться в течение длительного времени – до недели и больше. Тому примером служит приводимый ниже документ.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого ДУБОВОГО Ивана Наумовича

от 31 марта – 5 апреля 1938 года.

ВОПРОС: Следствие располагает данными, которые говорят о том, что Вы скрываете ряд фактов из своей антисоветской деятельности и связях по антисоветскому подполью на Украине. Предлагаем Вам прекратить запирательство и говорить правду до конца, все равно Вы будете разоблачены.

ОТВЕТ: Я действительно скрыл ряд фактов и участников по украинской националистической организации, с которыми я был связан, о чем я обещаю рассказать все, ничего не скрывая от следствия.

ВОПРОС: Рассказывайте, что Вы скрывали до сих пор от следствия.

ОТВЕТ: В своих предыдущих показаниях я не рассказал подробно о совещании руководства украинских националистов, которое происходило в 1936 году в служебном кабинете Любченко.

Присутствовали на совещании: председатель СНК УССР Любченко, я – Дубовой, наркомпрос УССР Затонский, зам(еститель) председателя СНК УССР Порайко и комкор вузов КВО Капуловский.

На этом совещании мы обсуждали перспективы антисоветского восстания и пришли к выводу о необходимости создания областных повстанческих организаций со своим руководством. Мы назвали это руководство в областях “штабами повстанческих армий”…

По предложению моему и Капуловского нашим совещанием были утверждены командующие этими повстанческими армиями.

ВОПРОС: Кто именно?

ОТВЕТ: Мы решили назначить во главе повстанческих армий следующих лиц:

По Киевской области – комдива Борисенко.

По Винницкой области – комбрига Мишук.

По Одесской области – комбрига Прокопчук.

По Харьковской области – комдива Квятека.

По Днепропетровской области – комбрига Зубок.

По Черниговской области – комдива Тарасенко.

Кроме того, мы решили создать самостоятельную “украинскую конную армию”, которую должен был возглавить и сформировать комкор Криворучко. Формироваться она должна была из всех областей Украины.

На этом совещании нами были назначены политические комиссары украинских повстанческих армий.

ВОПРОС: Назовите их.

ОТВЕТ: По Правобережью Украины (Киевская, Черниговская и Винницкая области) – Соколенко, начальник политотдела 45 механизированного корпуса.

Южная группа (Одесская область) – начальник политотдела 51 дивизии Адаменко.

Левобережняя группа (Харьковская и Днепропетровская области) – Бубличенко, начальник политотдела 23 дивизии.

В 1937 году мне Капуловский, Квятек и член военного штаба украинской националистической организации Соколов-Соколовский сообщили, что областные повстанческие штабы уже наладили связь с большинством районных штабов, которые были им подчинены.

Главкомом всей украинской национальной армии намечался я – Дубовой. Об этом я уже рассказал следствию.

ВОПРОС: Вы говорите о “назначении” комдива Тарасенко командующим Черниговской повстанческой армией. В своих предыдущих показаниях вы в числе участников националистической организации не называли Тарасенко. Как Вам стало известно о его участии в украинской националистической организации?

ОТВЕТ: Вскоре после вербовки меня в антисоветский военный заговор Якир, а затем и Амелин рассказали мне, что Тарасенко является участником заговора…

ВОПРОС: Еще о ком из участников украинской нацоналистической организации Вы не показывали ранее?

ОТВЕТ: В дополнение к названным мною в предыдущих показаниях участниках украинской националистической организации хочу рассказать о следующих лицах:

Гоев – начальник АВТ 23 дивизии. Гоев бывший галицийский офицер, родственник Порайко…

От Порайко же, а затем от Квятека я знал, что в украинскую националистическую организацию завербован им – Квятеком Кащеев – бывший командир Богунского полка, работавший последнее время уполномоченным комитета заготовок СНК на Полтавщине.

В состав украинской националистической организации входил также начальник курсов усовершенствования комсостава в гор. Киеве – Рябинин, бывший офицер, которого ввел в нашу организацию начальник Киевского военкомата Рябоконь (завербованный мною лично).

Капуловский в 1936 году мне сообщил, что им завербован в военную организацию Титов – начальник Киевской школы связи…

ВОПРОС: О милицейской националистической организации мы Вас еще допросим. Сейчас расскажите, что Вам известно об антисоветской деятельности участников националистической организации, названных Вами выше?

ОТВЕТ: Более подробно о работе Гоева и Кащеева я не знаю.

О Титове и Рябинине мне, со слов Рябоконя и Капуловского известно, что они проводили вербовочную работу в украинскую националистическую организацию в руководимых ими военно-учебных заведениях…

ВОПРОС: Что за особая роль была у Квятека?

ОТВЕТ: До того, как я вовлек Квятека в украинскую националистическую организацию, я при его вербовке говорил ему лишь о своем участии в антисоветском военном заговоре, скрывая свою связь и роль в националистической организации.

После того, как Квятек рассказал мне о своих антисоветских делах, я счел возможным открыться ему, как националист. И по моему предложению он был намечен нами командующим повстанческой армией Харьковщины.

ВОПРОС: Что же рассказал Вам Квятек о своей антисоветской деятельности?

ОТВЕТ: Квятек рассказал мне в 1936 году, что на протяжении ряда лет он является участником польской военной организации и имеет свои связи в польском националистическом подполье.

ВОПРОС: Говорите конкретно, с кем был связан Квятек?

ОТВЕТ: Квятек рассказал мне, что с польской военной организацией он связался в Виннице в 1930–1931 гг. через бывшего начальника особого отдела корпуса (которым Квятек командовал) – Бржезовского.

Квятек рассказал мне, что через Бегайло, Бржезовского, а затем через одного из командиров Харьковского военного округа – Анашкевича, он поддерживает связь с польской разведкой.

По сути дела, через Квятека наш военный штаб украинской националистической организации блокировался с польской военной организацией на Украине.

ВОПРОС: Еще с какими военными организациями блокировались украинские националисты?

ОТВЕТ: В 1936 году я пытался привлечь в антисоветский военный заговор своего помощника по Харьковскому военному округу (помощник командующего войсками по материальному обеспечению) – Латсона.

Однако, в процессе моего сближения с ним, после того, как мы открылись друг другу как антисоветские люди, Латсон рассказал мне, что он вляется членом латышской националистической организации и входит в ее руководство на Украине…

ВОПРОС: Кто Вам известен из участников латышской националистической организации?

ОТВЕТ: Латсон назвал мне лишь одного человека из состава латышской организации на Украине. Он говорил, что в руководство этой организации вместе с ним – Латсоном, входит также Лепин – начальник пограничных войск Украины. Больше никого из участников латышской организации он мне не назвал. Я лично не считал удобным расспрашивать его об этом.

ВОПРОС: Продолжайте Ваши показания о блокировавшихся с Вами антисоветских организациях.

ОТВЕТ: При встрече на пленуме ЦК КП(б) У в 1936 году Затонский рассказал мне, что в руководство националистической гражданской организации на Днепропетровщине входит Крупко – заведующий облоно, старый “боротьбист”.

Я договорился с Затонским, что он поручит Крупко связаться с возглавляющим военную организацию на Днепропетровщине Зубком (комбриг).

В свою очередь я через Соколова-Соколовского поручил Зубку связаться с Крупко…

Кроме этой организации, мы блокировались по совместной антисоветской работе с военно-эсеровской русской организацией.

ВОПРОС: С кем именно из эсеров?

ОТВЕТ: Капуловский в прошлом входил в украинскую лево-эсеровскую партию так называемых “боротьбистов”. В бытность свою на учебе в Берлине, в германской военной академии, он установил контрреволюционную связь с находившимся там же на учебе Беловым, командующим последнее время БВО.

Белов, как рассказал мне Капуловский, входил в состав и возглавлял военно-эсеровскую организацию в Советском Союзе. Он знал об участии Капуловского в националистической организации и предложил ему проводить в дальнейшем контрреволюционную работу совместно. Это было новостью для меня, так как хотя я знал от Якира, что Белов входит в антисоветский военный заговор, однако не предполагал, что у него есть самостоятельная эсеровская организация.

ВОПРОС: В чем заключалась Ваша связь с военно-эсеровской организацией?

ОТВЕТ: Помимо личной связи Капуловского с Беловым, связи наши с эсерами шли и по другим линиям. Так, Борисенко установил связь с комендантом Летичевского (укреп) района – Саблиным Юрием, известным эсеровским боевиком, вместе с которым подготавливал террористическую группу.

Состав этой террористической группы мне Борисенко не назвал…

Борисенко, со слов Саблина, рассказывал, что в руководство военно-эсеровской организации на Украине входит также Перфильев – прокурор КВО…

Таким образом, у нас существовала полная договоренность с эсерами. Подготовку вооруженного восстания мы вели согласованно и выступить должны были объединенными силами.

Такая же договоренность существовала и с подпольной организацией украинской партией эсеров (УПСР).

ВОПРОС: Что Вам известно об этой организации?

ОТВЕТ: От Любченко я знал, что бывшие члены украинской партии эсеров объединились в подпольную антисоветскую организацию и влились в нашу гражданскую националистическую организацию…

Кроме этих связей с антисоветскими организациями, действующими внутри СССР, центр нашей националистической организации имел связи и получал указания от зарубежных руководителей украинских националистов.

ВОПРОС: Откуда Вам это известно?

ОТВЕТ: Мне об этом рассказывал Любченко… оружием для выступления мы были обеспечены вполне.

ВОПРОС: Из каких источников Вы были обеспечены оружием?

ОТВЕТ: У нас было несколько источников для снабжения оружием повстанческих отрядов и всей нашей военно-повстанческой организации…

ВОПРОС: Вы говорите об использовании украинской националистической организацией оружия милиции. Расскажите подробно о националистической организации в милиции?

ОТВЕТ: Я уже говорил в своих показаниях об участии в украинской националистической организации начальника Киевской милиции Ряботенко. Связан с ним был Борисенко, участник нашей военной организации…

Однако я должен рассказать следствию о том, что в аппарате НКВД на Украине имелись не только участники националистической организации, кроме того, были также участники антисоветского «чекистского заговора», с которым была связана украинская националистическая организация.

ВОПРОС: Назовите их?

ОТВЕТ: Как я уже показывал в своих предыдущих показаниях, от Якира и Александровского я знал о существовании чекистского заговора, руководитель которого – Балицкий был связан не только с заговором в лице Якира, но и с нашей националистической организацией в лице Любченко.

В Харьковской области в состав заговора входили начальник Харьковского областного управления НКВД Мазо и его заместитель Каминский.

Каминский в 1937 году был переведен заместителем начальника управления рабоче-крестьянской милиции Украины.

Начальник управления милиции Украины Бачинский также входил в чекистский заговор…

ВОПРОС: Какими методами прикрывалась контрреволюционная работа Вашей националистической организации?

ОТВЕТ: От Якира и Любченко я знаю, что Балицкий принимал ряд мер к сохранению националистического подполья. В силу, как мы говорили, “требований Москвы”, он вынужден был проводить некоторые аресты.

Однако эти аресты были не по активу организации и в жертву приносились либо те, которых нужно было убрать с пути, либо явно повалившиеся. Основной костяк организации, как руководители, так и низовая масса националистов, сохранялись почти полностью.

Мне рассказывал Любченко, что особенно опасное положение создалось у Балицкого в связи с арестом участников руководства троцкистов на Украине Голубенко и Логинова.

Балицкому стоило больших трудов замазать дело и не дать возможности выявить их контрреволюционные связи с Якиром, Любченко, Поповым, Порайко и другими руководителями антисоветского военного заговора, троцкистами и националистической организацией на Украине.

Кроме замазывания и скрытия антисоветского подполья путем соответствующего направления допросов арестованных, Балицкий, Мазо, Каминский, Александровский и другие участники чекистского заговора принимали все меры к тому, чтобы в агентуру НКВД просунуть наших людей – националистов. То же самое делалось и по линии милиции…

Вот все, что мне известно об увязке в работе нашей националистической организации с “чекистским заговором” на Украине.

Записано с моих слов верно, мною прочитано.

Дубовой.

Допросили: Пом. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

майор гос. безопасности (Ямницкий)

Зам. нач. 2 отд. 5 отдела ГУГБ НКВД

мл. лейтенант гос. безопасности (Казакевич)»[35].

Сколько веревочке ни виться… Подошло к своему концу и следствие по делу И.Н. Дубового.

«РАСПИСКА

27 июля 1938 г.

Мною, нижеподписавшимся Дубовым Иваном Наумовичем, получена копия обвинительного заключения по моему делу о предании меня суду Военной коллегии Верховного суда Союза ССР.

Подсудимый (Дубовой)

Вручил: Секретарь Военной коллегии Верховного суда Союза ССР военный юрист 1 ранга (Костюшко)»[36].

«УТВЕРЖДАЮ

Нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

комиссар гос. безопасности 3 ранга (Николаев)

Прокурор Союза ССР (Вышинский)

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по следственному делу № 13710 по обвинению

ДУБОВОГО Ивана Наумовича в преступлениях,

предусмотренных ст. ст. 58-1“б”, 58-8, 58–11 УК РСФСР.

Следствием по делу установлено, что Дубовой И.Н. был участником военного троцкистского антисоветского заговора.

В военный троцкистский антисоветский заговор Дубовой был завербован в 1933 году бывшим командующим КВО Якиром, который, используя сложившиеся у Дубового антисоветские убеждения, привлек его к активной заговорщической деятельности на Украине.

Дубовой сохранялся заговорщическим военным центром как запасный член центра, на случай провала Якира и других и в этих целях глубоко конспирировался.

Будучи связанным по антисоветской деятельности с участниками заговора Якиром, Александровским, Ауссемом и другими, Дубовой был полностью посвящен в планы заговора о захвате власти посредством террора по отношению к руководителям партии и правительства и контакта с фашистской Германией. Для последней предполагалось в момент переворота открыть западную границу, отдать интервентам часть Украины и Дальний Восток.

Дубовой был осведомлен полностью о подготовке теракта над тов. Ворошиловым, который готовила по заданию Якира группа военных работников – Соколов-Соколовский, Ауссем, Рогалев, Евгеньев к приезду тов. Ворошилова на маневры ХВО в 1936 году.

В 1935 году Дубовой установил организационные связи с украинскими националистами Любченко, Василенко, Войцеховским и др. Украинские националисты предполагали использовать Дубового как командующего национальной армией в борьбе с советской властью.

Дубовой в предъявленных ему обвинениях признал себя виновным полностью.

На основании изложенного Дубовой Иван Наумович, 1896 года рождения, уроженец Чигиринского района Киевской области, служащий, до ареста командовал Харьковским военным округом, бывший член ВКП(б), обвиняется в том, что:

а) с 1933 года являлся участником антисоветского троцкистского террористического заговора;

б) был полностью посвящен в подготовку теракта над тов. Ворошиловым, который готовился к приезду его в ХВО в 1936 году;

в) в 1935 году был посвящен в планы украинского антисоветского националистического центра и предназначался как командующий национальной армии в борьбе с советской властью,

т. е в преступлениях, предусмотренными ст. ст. 58-1“б”, 58-8, 58–11 УК РСФСР.

Настоящее дело подлежит рассмотрению Военной коллегией Верховного суда СССР с применением закона от 1/Х11-34 г.

Прикомандированный к 5 отделу ГУГБ НКВД СССР

лейтенант гос. безопасности (Иванов)

Согласен: Пом. нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

майор гос. безопасности (Ямницкий)

Справка. Обвиняемый Дубовой И.Н. арестован 21.8.37 г.,

содержится под стражей во внутренней тюрьме»[37].

«ПРОТОКОЛ

закрытого судебного заседания выездной сессии Военной коллегии Верховного суда Союза ССР

28 июля 1938 года г. Москва

Председательствующий армвоенюрист Ульрих.

Члены диввоенюристы Никитченко и Горячев.

Секретарь военный юрист 1 ранга Костюшко.

Заседание открыто в 12 часов 40 минут.

Председательствующий объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению Дубового Ивана Наумовича в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1“б”. 58-8, 58–11 УК РСФСР.

Секретарь доложил, что подсудимый в суд доставлен и что свидетели по делу не вызывались.

Председатель удостоверяется в самоличности подсудимого и спрашивает его, вручена ли ему копия обвинительного заключения, на что подсудимый ответил утвердительно. Подсудимому разъяснены его права на суде и объявлен состав суда.

Подсудимый никаких ходатайств, а также отвода составу суда не заявил.

По предложению председательствующего секретарем оглашено обвинительное заключение. Председательствующий разъяснил подсудимому сущность предъявленных ему обвинений и спросил его, признает ли он себя виновным, на что подсудимый ответил, что виновным себя признает полностью, полностью подтверждает все свои показания, данные на предварительном следствии, и заявляет, что дополнить их ему нечем.

Судебное следствие закончено.

Подсудимому было предоставлено последнее слово, в котором он сказал, что вина его велика, но если суд найдет возможным оставить ему жизнь, он готов любым трудом искупить свои тяжкие преступления.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующим оглашен приговор.

В 13 часов 00 мин. заседание закрыто.

Председательствующий (подпись Ульриха)

Секретарь (подпись Костюшко)»[38].

«ПРИГОВОР

Именем Союза Советских Социалистических Республик

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР

в составе:

Председательствующего армвоенюриста Ульриха В.В.

членов: диввоенюриста Никитченко И.Т. и Горячева А.Д.

при секретаре военном юристе 1 ранга Костюшко А.Ф.

в закрытом судебном заседании в гор. Москве

28 июля 1938 года

по обвинению ДУБОВОГО Ивана Наумовича, 1896 г.р., быв(шего) командующего Харьковским военным округом, командарма 2 ранга в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1“б”. 58-8, 58–11 УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствием установлено, что Дубовой с 1933 года являлся участником антисоветского военно-фашистского заговора, существовавшего в РККА и ВМФ и имевшего целью свержение Советской власти и восстановление капитализма в стране.

В 1935 году Дубовой установил связь с антисоветской организацией украинских буржуазных националистов в лице Любченко, Василенко, Войцеховского и др., по заданиям которых вел подготовку вооруженного восстания против Советской власти.

В 1936 году Дубовой принимал участие в подготовке террористического акта в отношении тов. Ворошилова.

Таким образом установлена виновность Дубового в совершении им преступлений, предусмотренных ст. ст. 58-1“б”, 58-8 и 58–11 УК РСФСР.

На основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 319 и 321 УПК РСФСР Военная коллегия Верховного суда Союза ССР

ПРИГОВОРИЛА:

Дубового Ивана Наумовича лишить военного звания командарма 2 ранга и подвергнуть высшей мере уголовного наказания – расстрелу, с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества.

Приговор окончательный и на основании постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года подлежит немедленному исполнению.

Председательствующий (Ульрих)

Члены (Никитченко)

(Горячев)»[39].

«СПРАВКА

Приговор о расстреле Дубового Ивана Наумовича приведен в исполнение 29.VII 1938 года. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР. Том № 3, лист 227»[40].

Репрессиям подверглась и семья И.Н. Дубового. Его отец – Н.И. Дубовой, член РСДРП(б) с 1905 г. Н.И. Дубовой был отправлен в ссылку в одно из дальних сел Казахстана, где вскоре и умер. Его жена – Нина Дмитриевна Чередник-Дубовая, одна из образованнейших женщин Украины, работавшая директором Государственного литературного издательства Украины, была осуждена на восемь лет ИТЛ. Срок отбывала в одном из лагерей Северного Урала, а последующую ссылку – в г. Рубцовске Алтайского края.

А потом наступил период реабилитации невинно пострадавших…

«Тов. Хрущев!

Я обращаюсь к Вам, так как думаю, что Вы помните моего мужа во время работы на Украине. Муж мой, Дубовой Иван Наумович, арестован в августе 1937 года – в то время он командовал Харьковским военным округом.

Прошло почти 19 лет с момента его ареста, а я до сих пор не знаю, в чем он обвинялся. Когда была арестована я, то на суде мне предъявили обвинение в соучастии в деле мужа, но в чем состояло это дело, мне так и не сказали. Обвинение сводилось к участию в контрреволюционной организации.

Я никогда не верила и не могу поверить, чтобы Дубовой был участником какой-либо контрреволюционной организации, был замешан в каком-либо антисоветском заговоре, был способен на какое-либо преступление, направленное против партии, против своей Советской Родины, против всего того, за что он бородся с 1917 года, во имя чего рисковал десятки раз своей жизнью во время Гражданской войны.

Его уже нет в живых, меня известили, что в 1939 году он скончался. Но мне дорога его память и я хочу, чтобы было восстановлено его доброе имя – имя честного большевика-партийца.

Вы знали его лично, тов. Хрущев, знали, как военного работника, как члена партийной организации Украины, а потому я и обращаюсь к Вам с просьбой – помогите мне – поручите ознакомиться с материалами следствия по его делу, пусть разберутся, в чем он обвинялся, пусть доложат Вам его дело.

Тов. Хрущев, я так надеюсь, так верю, что Вы поможете мне в реабилитации, пусть посмертной, моего мужа – Дубового Ивана Наумовича.

Н. Чередник-Дубовая

20.11.56

Мой адрес: Алтайский край, г. Рубцовск, Тракторная ул,

д. № 28, кв. 1

Чередник-Дубовая Нина Дмитриевна»[41].

На данном письме имеется пометка «Доложено. 15.III.56.». И чья-то неразборчивая подпись.

С просьбами подобного содержания Нина Дмитриевна обращалась к председателю Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилову. В деле имеется записка из ЦК КПСС Генеральному прокурору СССР Р.А. Руденко: «Тов. Руденко Р.А. Тов. Хрущев просит Вас рассмотреть просьбу Чередник-Дубовой и доложить. 15.III-56».

В Главной военной прокуратуре делом по реабилитации И.Н. Дубового занимался военный прокурор майор юстиции М.С. Горбунов. По его запросу свои положительные отзывы о И.Н. Дубовом прислали старый большевик, бывший председатель ВУЦИК Г.И. Петровский, Маршал Советского Союза С.М. Буденный, генерал армии А.В. Хрулев.

«В Главную военную прокуратуру

Дубового Ивана Наумовича знаю только с положительной стороны, как коммуниста-революционера, который самоотверженно сражался со всеми врагами советской власти по защите родины на Украине.

Врагом советской власти и советского народа он быть не мог.

Маршал Советского Союза С. Буденный

26. III.56.»[42].

Заместитель министра автомобильного транспорта и шоссейных дорог СССР генерал армии А.В. Хрулев на запрос военного прокурора также оперативно прислал свой отзыв, датированный 24 марта 1956 г.

«В Главную военную прокуратуру

Согласно просьбы тов. Горбунова М.С. сообщаю известные мне данные о бывшем командующем Харьковским военным округом – Дубовом Иване Наумовиче.

Дубовой И.Н. службу в Советской армии начал в 1918 году, занимая последовательно командные должности – командира полка, командира дивизии, командира корпуса, помощника командующего Украинским военным округом и последняя должность – командующий войсками Харьковского военного округа.

Дубовой происходил из простой рабочей семьи. Отец Дубового был старым революционером, который вместе с тов. Ворошиловым К.Е. вел подпольную работу.

Иван Наумович Дубовой получил некоторое образование и был очень заметным командиром.

В партии состоял с 1917 года. Был очень устойчивым и преданным членом партии, никакой оппозиционной работой никогда не занимался. Твердо и настойчиво проводил в жизнь генеральную линию партии, вел непримиримую борьбу с оппозицией и как знаток Украины очень активно боролся с националистическим движением на Украине.

И.Н. Дубовой был очень простым человеком, грамотным в партийно-политическом отношении, хорошо знал военное дело и был очень близок к украинскому народу и красноармейцам. Простой народ он привлекал еще и внешним видом, нося постоянно “апостольскую бороду”.

Я лично убежден, что Дубовой не мог быть изменником родины, врагом советской власти и предателем нашей партии. Он провел в рядах армии всю гражданскую войну и боролся со всякого рода враждебными элементами на Украине – с петлюровщиной, с махновщиной и другими кулацко-бандитскими организациями.

Дубовой отдавал всю свою жизнь, все свои силы делу нашей партии и верно служил советскому народу.

Дубового И.Н. очень хорошо знают – тов. Ворошилов (К.Е.), тов. Буденный (С.М.), тов. Мерецков (К.А.), тов. Соколовский (В.Д.), тов. Баграмян (И.Х.), генерал-майор Снегов (М.Г.) и многие другие, которые могут дать о нем отличные отзывы.

Генерал армии А. Хрулев»[43].

«УТВЕРЖДАЮ

Заместитель Генерального прокурора СССР

генерал-майор юстиции (Е. ВАРСКОЙ)

8 июня 1956 года

В ВОЕННУЮ КОЛЛЕГИЮ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Военный прокурор отдела Главной военной прокуратуры майор юстиции Горбунов, рассмотрев материалы дополнительной проверки и архивно-следственное дело по обвинению

ДУБОВОГО Ивана Наумовича, 1896 года

рождения, бывшего члена КПСС с 1917 года.

до ареста – командующего войсками

Харьковского военного округа, командарма 2 ранга,

осужденного 28 июля 1938 года Военной коллегией верховного суда СССР по ст. ст. 58-1“б”, 58-8 и 58–11 УК РСФСР к ВМН – расстрелу,

УСТАНОВИЛ:

По приговору суда Дубовой признан виновным в том, что он с 1933 года являлся участником антисоветского военного заговора.

В 1935 году установил связь с антисоветской организацией украинских буржуазныж националистов…

Как видно из материалов дела, обвинение Дубового в контрреволюционной деятельности основано на признании им своей вины на предварительном следствии и в суде, а также на показаниях арестованных по другим делам Якира, Примакова, Соколова-Соколовского, Александровского, Гринько, Ауссем-Орлова и Туровского, выписки из протоколов (допроса) которых приобщены к делу.

В Главную военную прокуратуру поступила жалоба от жены осужденного гр-ки Чередник-Дубовой Н.Д., в которой она просит о пересмотре дела и реабилитации своего мужа Дубового И.Н.

В связи с этим Главной военной прокуратурой в соответствии со ст. ст. 373–377 УПК РСФСР произведена дополнительная проверка по делу Дубового, в процессе которой установлено, что он был привлечен к уголовной ответственности необоснованно, и дело в отношении него подлежит прекращению по следующим основаниям:

Дубовой на предварительном следствии показывал, что в антисоветский военный заговор он был завербован в 1933 году бывшим командующим войсками Киевского военного округа Якиром, по совместному участию в заговоре был связан с Амелиным, Григорьевым, Соколовым-Соколовским, Ауссем и другими лицами.

Одновременно он был связан по контрреволюционной работе с руководящим ядром украинской националистической антисоветской организации в лице Любченко П.П., Хвыля, Демченко, Вегера, Хатаевича, Попова, Шелехеса, Войцеховского и других.

Дополнительной проверкой установлено, что показания Дубового, данные им на предварительном следствии, не соответствуют действительности.

Якир И.Э., который якобы завербовал его в антисоветский военный заговор, никаких показаний о принадлежности Дубового к указанной контрреволюционной организации не давал.

На допросе 7 июня 1937 года Якир показывал, что Дубового он знал на протяжении многих лет и в его присутствии неоднократно критиковал работу центрального аппарата НКО, Штаба РККА и армейское руководство, однако эти разговоры не дают ему оснований говорить о Дубовом, как об участнике заговора, “…я его лично не вербовал и как о центре, так и о заговоре ему не говорил…”

Уголовные дела в отношении Амелина М.П. и Григорьева П.П., с которыми Дубовой был связан, как с участниками заговора, после проверки их Главной военной прокуратурой, направлены в Военную коллегию Верховного суда СССР с предложением о прекращении дел за отсутствием состава преступления.

Не нашло своего подтверждения и обвинение Дубового в преступной связи с руководителями украинской националистической организации.

Проверкой установлено, что Любченко П.П. к уголовной ответственности не привлекался. По показаниям Шелехеса И.С. Дубовой не проходит, а уголовные дела в отношении Попова Н.Н., Демченко Н.Н., Вегера Е.И., Хатаевича М.М., Хвыля А.А. и Затонского В.П. Военной коллегией Верховного суда СССР прекращены за отсутствием состава преступления.

Войцеховский Ю.А. был арестован и осужден за принадлежность к украинской националистической организации. На предварительном следствии он признавал себя виновным и показывал, что об участии Дубового в заговоре он знал от Любченко П.П.

Показания Войцеховского не могут быть приняты во внимание, поскольку они не конкретны и опровергаются материалами дополнительной проверки.

Не могут служить доказательством виновности Дубового и приобщенные к делу выписки из протоколов допросов Примакова, Туровского и Соколова-Соколовского, так как показания этих лиц о контрреволюционной деятельности Дубового и его причастности к заговору основаны на предположении.

Кроме того, следствие по делу Дубового проводили бывшие работники НКВД СССР Николаев и Ямницкий, осужденные за фальсификацию следственных дел.

Маршал Советского Союза Буденный С.М. и генерал армии Хрулев А.В. характеризуют Дубового как преданного делу партии коммуниста-революционера, боровшегося всю свою жизнь с врагами советской власти.

Таким образом, в результате дополнительной проверки дела по обвинению Дубового установлено, что он был арестован и осужден необоснованно.

На основании изложенного и руководствуясь ст. 378 УПК РСФСР

ПОЛАГАЛ БЫ:

Архивно-следственное дело по обвинению Дубового И.Н. внести на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР с предложением:

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 28 июля 1938 года в отношении Дубового Ивана Наумовича отменить и дело о нем производством прекратить за отсутствием состава преступления.

Военный прокурор отдела ГВП.

майор юстиции (Горбунов)

Согласен: Зам Главного военного прокурора

полковник юстиции (Д. Терехов)»[44].

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 14 июля 1956 г. Иван Наумовил Дубовой был полностью реабилитирован.

Справка. После реабилитации семьи Дубовых и Амелиных породнились: дочь И.Н. Дубового – Инна вышла замуж за сына М.П. Амелина – Владимира. В этой семье родился сын Михаил, который в 90-х годах прошлого века жил в г. Харькове (Украина).

ИЗВЛЕЧЕНИЕ

из Уголовного кодекса (УК) РСФСР (редакция 1926 г.)

«ГЛАВА ПЕРВАЯ (глава введена в действие с 1927 г.).

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ

1. КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

58-1 Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

58-1“а” Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданином СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу, карается – высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах – лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества.

58-1“б” Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества.

58-2 Вооруженное восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию вооруженных банд, захват власти в центре или на местах в тех же целях и, в частности, с целью насильственно отторгнуть от Союза ССР и отдельных союзных республик какую-либо часть ее территории влекут за собой высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление рагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства СССР навсегда, с допущением, при смягчяющих обстоятельствах, понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет с конфискацией всего или части имущества.

58-8 Совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащих к контрреволюционной организации, влекут за собою, – меры социальной защиты, указанных в ст. 58-2 настоящего кодекса.

58–11 Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собою, – меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы».

«Роман» коменданта Кремля

ДЕЛО ТКАЛУНА ПЕТРА ПАХОМОВИЧА

Архивно-следственное дело Р -23564 (967528)

Комендант Московского Кремля комдив П.П. Ткалун еще пребывал на свободе, а на него вовсю «ковались» показания – одно тяжелее другого. Одно из них – показания его бывшего помощника по комендатуре г. Москвы А.А. Петухова, арестованного 23 мая 1937 г.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

ПЕТУХОВА Андрея Андреевича

от 4 сентября 1937 г.

1896 г.р., сын городового-торговца, быв. офицер

(поручик) царской армии, в 1918 г. участник

контрреволюционной эсеровской офицерской

организации, член ВКП(б) с 1919 г., исключен

из партии в 1929 г. и в 1935 г. за участие

в эсеро-офицерской организации.

С 1919 по 1929 г. – помощник коменданта

г. Москвы, с 1935 г. – начальник отдела

Строительно-квартирного управления

(СКУ) РККА, В 1936 г. – заместитель председателя

Кольской базы Академии наук СССР, до дня ареста

заместитель начальника Военбензинстроя СКУ РККА.

ВОПРОС: С какого времени Ткалун знает Вас?

ОТВЕТ: Ткалун знает меня с 1926 г., т. е. с момента назначения его комендантом г. Москвы. До конца 1929 г. я работал вместе с ним в комендатуре города его заместителем (в комендатуре г. Москвы я работал с 1919 г.). после моего увольнения из комендатуры в связи с моим исключением из партии, я с Ткалуном продолжал встречаться. Ткалун был очень недоволен моим увольнением из комендатуры и неоднократно высказывал мне свое сожаление по этому поводу. В беседах со мной он говорил, что намечается его назначение на должность командира дивизии на Украину, если оно состоится, как заявил он мне, он возьмет меня к себе на должность начальника снабжения дивизии.

ВОПРОС: В каких личных отношениях Вы были с Ткалуном?

ОТВЕТ: Из того уже, что я показал выше, видно, что Ткалун относился ко мне исключительно хорошо, оказывая всяческую помощь и активную поддержку в восстановлении меня в партии и в моих служебных делах. После моего ухода из комендатуры он интересовался, где и как я работаю, доволен ли я своей работой. Больше того, в начале 1935 г. Ткалун вновь пытался вернуть меня на прежнюю работу в комендатуру города, о чем он ставил вопрос перед высшим командованием РККА. Об этом он мне сказал так: “Я говорил о Вас, но “наверху” против Вашей кандидатуры”.

Я бывал у Ткалуна на квартире неоднократно (Ржевский переулок, рядом с Центральным госпиталем; на Никитском бульваре, дом № 12 и Овчинниковский пер.). Квартиру на Никитском бульваре я лично помог ему подыскать.

Работая в Главном геодезическом управлении, я предложил Ткалуну шефство этого управления над комендатурой. Когда шефство было взято, я незаконно выписал Ткалуну два раза по месячному окладу из сумм геодезического управления и передал эти деньги лично ему.

Я хочу еще добавить один момент, характеризующий наши взаимоотношения с Ткалуном: через несколько лет после моего увольнения из комендатуры города, когда я уже не имел к ней никакого отношения, Ткалун поручил мне лично разработать план одновременного прохождения всех десяти районов г. Москвы во время демонстрации через Красную площадь.

ВОПРОС: Значит, общность ваших политических взглядов, о которой Вы показали выше, заключалась в том, что вы оба были врагами народа – троцкистами. Дайте об этом подробные показания.

ОТВЕТ: Да, Ткалун, так же как и я, старый троцкист. Об этом я узнал от самого Ткалуна еще в 1927 г.

…При дальнейших разговорах в том же 1927 году и далее в 1928 г. Ткалун говорил мне о пагубности взятой партийной линии на индустриализацию страны (план 1-й пятилетки) в 1929–1930 г. и позднее он говорил о том, что политика коллективизации – это сталинская политика, которая приведет страну к краху. При всех этих разговорах Ткалун каждый раз пыпячивал роль Троцкого, а также Каменева Л.Б. и Зиновьева, называя их “действительными большевиками, революционерами-ленинцами”, и возводя гнусную клевету на Сталина и руководство ЦК ВКП(б).

ВОПРОС: После 1930 г. Вы имели встречи с Ткалуном?

ОТВЕТ: Да, имел.

ВОПРОС: Дайте подробные показания.

ОТВЕТ:…Ткалун всегда просил меня к нему заходить, я бывал у него в комендатуре и на квартире (военный дом в Овчинниковском пер.). Ткалун мне прямо говорил, а я его установки полностью разделял, что сталинская политика ведет страну к гибели, что “захватившая власть кучка” ведет к потере завоеваний революции, а “настоящие революционеры” изолированы и отстранены от руководства страной.

Все наши политические разговоры совершенно ясно определили нашу общую озлобленность против руководства ВКП(б) и лично против Сталина и завершились тем, что Ткалун прямо поставил передо мной вопрос о необходимости принять активное участие в борьбе против существующего руководства страны.

ВОПРОС: А как Вы отнеслись к этому предложению Ткалуна?

ОТВЕТ: Я ответил ему своим полным согласием.

ВОПРОС: Когда Вы были завербованы Ткалуном в военную контрреволюционную организацию?

ОТВЕТ: В контрреволюционную организацию я был завербован Ткалуном весной 1935 г.

ВОПРОС: Изложите подробно обстоятельства вербовки Вас Ткалуном в контрреволюционную организацию?

ОТВЕТ: Прежде чем изложить эти обстоятельства, я должен сообщить следствию следующее: в разговорах со мной Ткалун часто высказывал ненависть по отношению к руководству Красной армии. Он обвинял наркома обороны Ворошилова в неумении подбирать кадры ближайших работников, имея в виду Булина, Шапошникова, Белова. Особенно издевательски он отзывался о С.М. Буденном, при этом всегда заявлял: “Единственно сильный из командующих – это Якир, вот кого следовало бы назначить на Московский военный округ, или Уборевич – энергичный человек, со специальным военным образованием”. Особенно же Ткалун всегда восхвалял качества Якира и неоднократно мне говорил, что он работал вместе с ним на фронте на Украине, рассказывал про его боевую деятельность.

С назначением начальником ПУРа Гамарника Ткалун немедленно реагировал так: в первом же разговоре со мной, а кроме того и с начсоставом комендатуры, он поднял на большую высоту Гамарника, заявив, что “теперь работа в армии сильно поднимется и вырастет”, говорил о совместной работе с Гамарником в годы Гражданской войны.

Однажды весной 1935 года я пришел к Ткалуну в комендатуру города. Он принял меня, но сказал, что его срочно вызывает Нарком обороны, и просил подождать до его возвращения. Я остался ждать. Вернулся Ткалун в приподнятом настроении и рассказал мне, что из комендатуры города он уходит в связи с получением нового назначения, о котором, как он сказал, я узнаю из газет. Речь шла о его назначении комендантом Московского Кремля.

Затем разговор зашел об арестах, производимых после убийства С.М. Кирова. Ткалун заявил мне, что “тысячи невинных людей в Ленинграде и Москве неправильно, без всякой вины брошены в тюрьмы и расстреливаются”. “Нужно, Андрей Андреевич, – сказал он, обращаясь ко мне, – от слов переходить к делу, нужно бороться против неправильного политического руководства. Внутри страны и в армии имеется много недовольных. Среди недовольных в армии имеются крупные фигуры”. Тут же Ткалун мне сказал, что существует организация, которая ставит своей целью насильственное свержение существующего руководства путем вооруженного захвата власти. Одним из основных методов борьбы организация ставит проведение террористических актов над руководителями ВКП(б) и членами правительства. Из состава руководства этой организации Ткалун назвал мне: Гамарника и Якира, сказав при этом: “Я.Б. Гамарник и Якир являются основными фигурами, нужно примкнуть к эти революционерам”.

Я ответил своим полным согласием…

Допросили:

Начальник 5 отдела УГБ НКВД Московской области

майор гос. безопасности (Столяров)

Помощник нач. 5 отдела УГБ НКВД Московской области

старший лейтенант гос. безопасности (Фейгенберг)»[45].

Дело открывается ордером за № Г 699 от 8 января 1938 г. (для ареста и обыска у Ткалуна Петра Пахомовича). Указан домашний адрес – Б. Овчинниковский пер., д.12, кв. 24. Ордер подписан заместителем наркома внутренних дел комкором М.М. Фриновским и начальником 2-го отдела ГУГБ НКВД СССР (подпись неразборчива).

«ПРОТОКОЛ

На основании ордера Главного управления государственной безопасности НКВД СССР за № Г 699 от 8 января 1938 г. произведен арест/обыск у гр. Ткалун П.П. в доме № 12 кв. 24 по ул. Б. Овчинниковскому пер.

При обыске присутствовали: комендант Попов М.В.

Согласно ордера задержан гр. Ткалун Петр Пахомович.

Взято для доставления в Главное управление государственной безопасности следующее:

1. Партийный билет № 1022065.

2. Удостоверение НКВД № 53.

3. Удостоверение НКО № 01-0812.

4. Пропуск НКО № 105.

5. Проездной билет по ж.д. № 003461.

6. Орденская книжка № 001806.

7. Купон денежной выдачи № 001806-2 книжки.

8. Проездной билет к орд. книжке № 001806.

9. Папка с личными делами и документами.

10. Бумажник с разными справками (старые).

11. Охотничье двухствольное ружье № 16720.

12. Патрон нагановских – 610 шт.

13. Патрон калибр 7,65–50 шт.

14. Патрон калибр 6,35–71 шт.

15. Деньги сов(етскими) знаками – шесть тысяч девятьсот рублей 6900 руб.

16. Облигации гос(ударственного) внутр(еннего) займа второй пятилетки беспроцентные на сумму 3000 руб. (опечатано в конверте печатью № 9).

17. Часы желтого металла секундомер № 4176.

18. Часы желтого металла № 156677.

19. Открытые часы желтого металла секундомер № 1201251.

20. Фотоаппарат Цейс Икон № 1302670.

21. Фотоаппарат ВОМП № 102144.

22. Фотоаппарат ГОМЗ № 103900 и 5 кассет.

23. Фотоаппарт заграничный № 639151 и 8 кассет.

24. Полевых биноклей – 2 (№ 11479 и № 350).

25. Военных брошюр, не подлежащих оглашению – 10 шт.

26. Тетрадей с записями – 6 шт.

27. Папка с грамотами.

28. Три альбома с фотокарточками.

29. Блокнотов и записных книжек – 17 шт.

30. Папка с фотокарточками.

31. Папка с разной перепиской.

Обыск производили сотрудники НКВД Антропов, Васильев и еще два лица (фамилии неразборчивы. – Н.Ч.).

Запечатаны 2 комнаты гр. Ткалуна печатью № 9. Ключи переданы коменданту. Дом НКО, площадь (квартиры. – Н.Ч.) около 40 метров, все удобства.

8 января 1938 г.»[46].

Протокол подписали: жена П.П. Ткалуна – Л. Ткалун, комендант Попов и проводившие обыск сотрудники НКВД. В конце протокола на бланке написано: «За всеми справками обращаться в комендатуру НКВД (Кузнецкий мост. 24), указывая № ордера, день его выдачи, когда был проведен обыск».

«КВИТАНЦИЯ НКВД СССР

10 отдел ГУГБ Отделение по приему арестованных

8/1-1938 г.

Принято, согласно ордера 2 отдела ГУГБ НКВД, от арестованного Ткалун Петра Пахомовича

1) Денег: – руб. – коп.

2) Вещи: орден “Красное Знамя” № 13886. орден Красной Звезды № 869»[47].

«АНКЕТА АРЕСТОВАННОГО

1. Фамилия Ткалун

2. Имя и отчество Петр Пахомович

3. Год рождения 1894

4. С. Шарковщина, быв. Полтавской губ., быв. Миргородского уезда

5. Местожительство (адрес) Москва, Большой Овчинниковский пер., д. 12, кв. 24

6. Специальность Военнослужащий

7. Место последней работы Комендант Московского Кремля

8. К какой общественной группе принадлежит к моменту ареста. Служащий

9. Паспорт Не получал, т. к. все время в Красной армии. Прописан по воинскому удостоверению личности по месту жительства.

10. Партийность (в прошлом и настоящая) Член ВКП(б) с 1. IХ.1917 г.

11. Национальность Украинец

12. Гражданство (подданство) СССР

13. Каким репрессиям подвергался при Соввласти: судимость, арест и другие (когда, каким органом и за что) Не подвергался

14. Состав семьи (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса и род занятий)

Жена Лидия Федоровна, проживает по указанному мною адресу. Домашняя хозяйка.

Со мною не проживают:

1. Отчим Антон Георгиевич Воробьев и мать моя Афанасия Антоновна, проживают при Ореховском сахарном заводе – поселок Ромодан Полтавского округа – хлебопек сахарного завода.

2. Братья: Александр – начальник станции Ромодан; Иван, Антон и неродной брат по отчиму Константин проживают и работают в г. Харькове (место службы и точных адресов не знаю).

3. Сестра Евгения Пахомовна Федина проживает в Москве. Домашняя хозяйка. Точного адреса не знаю.

8.1.1938 г. П. Ткалун»[48].

Знакомясь с этим документом, следует сказать вот о чем: П.П. Ткалун усиленно пытается, хотя и неуклюже, отвести беду от своих родных и близких. Конечно, можно забыть и не вспомнить адреса родных братьев, проживающих в Полтавской области Украины (хотя это его родные места!..), во что очень слабо верится – ведь он не раз бывал там в отпуске и, видимо, с женой. Допустим, такое случилось. Но не знать, живя в Москве полтора десятка лет, московского адреса родной сестры, – в это мало кто поверит. Не поверили, видимо, и чекисты, хотя это их дело. Но именно так П.П. Ткалун записал в анкете, и здесь его вполне можно понять.

Механизм НКВД к моменту ареста П.П. Ткалуна уже был отлажен до мелочей, он работал ритмично, без сильных сбоев. Согласно этому распределению времени арестованные важные персоны (а комендант Московского Кремля относился к ним) должны были (мы не говорим, какими способами и методами это делалось!) на второй – третий день обратиться к наркому внутренних дел с признанием своей вины. Именно такой документ (заявление), датированный 9 января 1938 г., находится в деле П.П. Ткалуна. Когда на самом деле писалось это заявление, неизвестно, но в деле помечено оно этим числом.

«Народному комиссару внутренних дел

Генеральному комиссару государственной

безопасности Н.И. Ежову

(от) арестованного П.П. Ткалуна

ЗАЯВЛЕНИЕ

Приступая к изложению своего участия в антисоветском военном заговоре, я хочу сказать вам, что ничего от следствия не буду утаивать и искренне раскаиваюсь в своих тягчайших преступлениях перед Советской властью и перед Родиной.

В антисоветский военный заговор меня завербовал Якир в 1933 году во время моего нахождения вместе с ним на курорте в Кисловодске.

В Москве после этого я был связан по заговору с Гамарником, от которого я и получал все установки.

К Гамарнику я явился по указанию Якира. Гамарником на меня возложена была, как он выразился тогда, особо ответственная задача по участию в подготовке совершения переворота в Москве, поскольку я в то время был комендантом города Москвы.

За все время моего участия в заговоре Гамарник назвал мне, как заговорщиков, следующих лиц: Осепяна, Булина, Векличева, Тухачевского, Халепского, Эйдемана, Корка, Петерсона, Фельдмана Б.М., Урицкого, Неронова, Левичева, Седякина, Уборевича, Алксниса, Хрипина, Орлова В.М., Ефимова Н.А., Авиновицкого, Смолина И.И., Германовича и других руководящих заговорщиков как центрального аппарата, так и округов.

Гамарник, мне казалось, полностью информировал меня о наиболее ответственных заговорщиках, потому что он мне неоднократно говорил, что я, как комендант города, на случай переворота или других важных событий должен знать основных участников заговора.

Гамарник, информируя меня о существе заговора, назвал мне некоторых лиц – участников право-троцкистского блока: Бухарина, Ягоду, Енукидзе, Уханова, Сулимова, Бубнова, Акулова, Пятакова, Лифшица и других.

В связи с моим назначением комендантом Кремля Гамарник сказал мне, что моя роль в заговоре еще больше усиливается и мне лично от имени антисоветского центра поручается задача ареста членов Политбюро ЦК ВКП(б), когда я об этом получу сигнал от него или Ягоды.

Гамарник сказал мне, что в моей роли в заговоре знает Ягода и Фельдман Б.М., причем в экстренных случаях во время отсутствия Гамарника я могу обращаться к Фельдману.

Во время моей работы в Кремле Ягода неоднократно давал мне указания о моем сближении по работе с Паукером и Гулько, причем последнего он хотел одно время назначить ко мне заместителем. Эти указания Ягоды я понимал как директиву сближения с заговорщиками – чекистами Паукером и Гулько.

Рассказывая Гамарнику об этой директиве Ягоды, он мне подтвердил, что Паукер имеет от Ягоды такую же задачу, как и я.

Заканчивая настоящее свое заявление, я хочу сейчас же довести до вышего сведения об известных мне заговорщиках, находящихся на свободе. Гамарник называл мне, как заговорщиков, К.А. Мерецкова, Симонова (Административно-мобилизационное управление – АМУ РККА), Великанова – командующего Забайкальским военным округом. Со слов Фельдмана мне известно об участии в заговоре его заместителя Хорошилова И.Я.

Сигнализирую Вам в отношении заместителя коменданта Кремля Кондратьева, что Ягода и особенно Буланов неоднократно давали мне чувствовать об их близости к нему. Хотя Ягода и Буланов прямо не говорили мне, что Кондратьев заговорщик, но у меня осталось твердое убеждение, что это именно так.

П. Ткалун

9 января 1938 г.»[49].

Пора, видимо, ознакомиться с более подробной биографической справкой на П.П. Ткалуна.

Ткалун Петр Пахомович. Комдив (1935). Украинец. Член ВКП(б) с сентября 1917 г. Родился в августе 1894 г. в селе Шарковщина Миргородского уезда Полтавской губернии в крестьянской семье. С десяти лет стал трудиться ремонтным рабочим на железной дороге. Окончил двухклассную сельскую школу на ст. Ромодан. В 1911 г. поступил в сорочинскую учительскую семинарию, которую окончил в 1915 г., получив звание народного учителя. Проработав несколько месяцев по специальности, в том же году призван на военную службу. Как имеющий среднее образование, был направлен на учебу в Виленское военное училище, которое окончил в декабре 1916 г. С декабря 1916 г. прапорщик П.П. Ткалун – командир взвода 202-го запасного пехотного полка (г. Кострома). Участник Первой мировой войны. В марте 1917 г. окончил офицерские саперные курсы. С мая 1917 г. в действующей армии – командир взвода 287-го пехотного полка (Юго-Западный фронт). Был избран председателем полкового комитета. За агитацию против продолжения войны подвергался аресту. Последний чин в старой армии – прапорщик.

С ноября 1917 г. в Москве – комендант бывших дворянских учреждений, затем (до августа 1918 г.) – заместитель комиссара по ликвидации дворянских учреждений.

В Красной армии добровольно с августа 1918 г. Участник Гражданской войны, в ходе которой занимал должности: заместителя военкома и военкома управления военных сообщений Южного фронта (август 1918 г. – январь 1919 г.), военкома управления военных сообщений Украинского фронта, заместителя начальника политуправления того же фронта (январь – апрель 1919 г.), члена Реввоенсовета 1-й Украинской армии (май – июнь 1919 г.), военкома 44-й стрелковой дивизии (июнь – август 1919 г.), заместителя начальника политуправления 12-й армии, командира 2-й (173-й) бригады 58-й стрелковой дивизии, председателя военно-политической комиссии 12-й армии (август 1919 г. – март 1920 г.). С марта 1920 г. – военком 2-й Галицийской бригады. В апреле 1920 г. эта бригада изменила советской власти и перешла на сторону поляков. Военком бригады П.П. Ткалун был арестован, и его ждал расстрел, но ему удалось бежать. Добравшись до г. Казатина, связался с местными большевиками, возглавил Казатинский ревком и военную комендатуру города. В августе – сентябре 1920 г. – военком 25-й Чапаевской стрелковой дивизии. Затем работал в должности начальника административного управления и военкома штаба 12-й армии (сентябрь – ноябрь 1920 г.). В ноябре – декабре 1920 г. – член РВС 12-й армии.

После Гражданской войны на ответственных должностях в Красной армии. В январе – июне 1931 г. – военком штаба и заместитель начальника политуправления Киевского военного округа. В июне-декабре 1921 г. – начальник и военком Киевской школы червонных старшин. С декабря 1921 г. – начальник и военком Харьковской школы червонных старшин имени ВУЦИК. С сентября 1924 г. – начальник и военком 2-й Объединенной военной школы красных коммунаров имени И.С. Уншлихта (г. Москва). В 1926 г. окончил Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава при Военной академии имени М.В. Фрунзе.

С декабря 1926 г. – военный комендант г. Москвы. В декабре 1929 г. был зачислен в резерв РККА и откомандирован в ВСНХ СССР на должность председателя правления орудийно-арсенального треста. В октябре 1930 г. возвращен в кадры РККА и вновь назначен комендантом г. Москвы. В 1932–1933 гг. без освобождения от исполнения служебных госбязанностей учился в Особой группе Военной академии имени М.В. Фрунзе. С апреля 1935 г. по сентябрь 1937 г. – комендант Московского Кремля. С сентября 1937 г. – в распоряжении Управления по командно-начальствующему составу РККА.

Член Моссовета (1925–1935 гг.). Награжден орденами Красного Знамени (1928) и Красной Звезды (1936).

Петр Пахомович Ткалун, как мы уже убедились, всеми силами пытается «выйти из боя» с наименьшими потерями, «забывая» некоторые события и факты. Он периодически, собрав свои силы и волю, отказывается от ранее данных «признательных показаний». Но силы слишком неравны, и его вновь и вновь возвращают в прежнее «лоно» – сила солому ломит!.. Об этом свидетельствует протокол его допроса от 20 февраля 1938 г.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

арестованного Ткалун П.П.

от 20 февраля 1938 года

ВОПРОС: После долгого и упорного запирательства на следствии, под давлением неопровержимых фактов, уличающих Вас, как шпиона и заговорщика, вы, заклятый враг народа, наконец признали предъявленные вам обвинения. Расскажите сначала кратко о своем прошлом.

ОТВЕТ: Я сын железнодорожного жандарма. Отчим мой был кулак. В детстве я учился в 2 – хклассной железнодорожной школе при станции Ромодан Южных железных дорог (бывшей Полтавской губ.), где учителя этой школы Феодосий Иванович Рвач и Федор Никифорович Щербина воспитывали меня в националистическо-шовинистическом духе. Отравленный этим ядом с детства, я оставался украинским националистом до последнего времени.

По окончании школы я в 1910 году поехал в Киев с целью поступить в Киевскую военно-фельдшерскую школу. Здесь я познакомился с воспитанником 2 или 3 класса этой школы П.П. Любченко, который еще тогда произвел на меня впечатление своей начитанностью и развитостью.

Так как по состоянию здоровья я в школу принят не был, по совету П.П. Любченко я поступил в Сорочинскую учительскую семинарию им. Н.В. Гоголя.

Здесь, в учительской семинарии, в специфической национал-шовинистической атмосфере, под влиянием отдельных преподавателей и воспитанников – закоренелых националистов, росла и оформилась моя национал-шовинистическая, по существу, буржуазная идеология.

По окончании учительской семинарии в 1915 году я был призван в царскую армию, окончил ускоренный курс Виленского военного училища в гор. Полтаве и с 1 декабря 1916 года до мая 1917 года служил офицером в 202 пехотном запасном полку в гор. Костроме.

С мая 1917 года я находился на Юго-Западном фронте в 287 пехотном полку. Так как здесь было немало украинцев, я вел агитацию за полную украинизацию полка. В начале октября 1917 г. я по болезни был направлен в Киевский госпиталь.

В Киеве, в октябре 1917 года, я вновь встретился с П. Любченко, который был уже известным украинским националистом, принимавшим активное участие в работе Украинской Рады. До этой встречи с Любченко, начиная с 1910 года, я изредка с ним переписывался.

В неоднократных беседах с Любченко я ясно определил для себя свое место в революции, окончательно примкнув к украинскому буржуазно-националистическому движению. В ноябре 1917 года, в самый решающий для Октябрьской революции момент, когда она становилась уже совершившимся фактом, я поехал в Москву к своей невесте В. Слободинской, намереваясь перевезти ее на Украину.

Должен сознаться, что тогда у меня и в мыслях не было с оружием в руках драться за дело рабочего класса. Интересы большевиков мне были чужды, и я их лозунги не поддерживал.

ВОПРОС: Вы подчеркиваете “тогда”, как будто бы после Октябрьского переворота и до последнего времени Вы честно защищали интересы рабочего класса и крестьянства.

ОТВЕТ: Вы правы, я никогда большевиком не был. Разрешите продолжать.

В конце ноября 1917 года я был уже в Москве. Разыскав В. Слободинскую и убедившись, что из-за нее мне придется здесь задержаться, я стал подыскивать себе работу. Вскоре через Московский Совет рабоче-крестьянских и солдатских депкутатов я поступил в комиссариат по ликвидации дворянских имуществ гор. Москвы и Московской области, который в то время возглавлялся левым эсером Богдановым. Таким образом, я застрял в Москве.

ВОПРОС: А как вы вступили в Коммунистическую партию?

ОТВЕТ: Заместитель Богданова – Кашутин познакомил меня с братьями Полонскими – Владимиром и Исаем.

В короткий срок я с ними сдружился и в июле 1918 года, по рекомендации Владимира и Исая Полонских, Замоскворецким райкомом партии большевиков гор. Москвы я был принят в партию большевиков.

ВОПРОС: Ведь Вы показали о том, что партия большевиков была Вам чужда. С какой же целью Вы, буржазный националист, вступили в партию?

ОТВЕТ: В партию я вступил по прямому заданию Любченко П.П. Когда я уезжал в Москву, он на прощанье, в виде наказа, сказал мне: “Обстановка может сложиться так, что мы долго не сможем повидаться. Запомни – главное, это уметь вовремя сманеврировать, замаскировать себя, не показывать своего лица. Придет еще время, когда мы – националисты, будем действовать. Государственной партией стала партия большевиков. Если это понадобится, мы сможем и ее использовать в наших интересах, пробравшись в ряды партии и, таким образом, сохранив себя. Обман не должен тебя смутить. Цель оправдывает средства”. Я так и сделал.

ВОПРОС: Следовательно, Вы вступили в Компартию с враждебной целью, как двурушник?

ОТВЕТ: Да, с этого момента и началась моя предательская работа в партии.

Выехать на Украину я тогда не мог и вынужден был остаться в Москве до конца августа 1918 года. Когда Владимир Полонский был назначен заместителем комиссара военных сообщений Южного фронта, он взял меня к себе в качестве секретаря и мы вместе с ним уехали на фронт. Через некоторое время я был назначен помощником комиссара военных сообщений Южного фронта.

Вскоре после приезда на фронт Полонского, у него с комиссаром военных сообщений фронта Дмитриевым начались споры, переросшие в склоку. Я всячески старался раздуть эту склоку.

ВОПРОС: С какой целью?

ОТВЕТ: С карьеристской. Я рассчитывал, что в результате склоки кто-либо из них будет отозван, а меня назначат на его место.

ВОПРОС: При вступлении в Коммунистическую партию, помимо так называемых “идейных” соображений, Вы также преследовали и карьеристские цели?

ОТВЕТ: Должен правдиво сознаться, что я к партии примазался, преследуя карьеристские цели. Вся моя деятельность на протяжении около 19 лет служит неопровержимым доказательством этому.

ВОПРОС: Как же Вы начали делать себе карьеру?

ОТВЕТ: Начальником военных сообщений фронта был царский генерал И. Раттэль, брат которого, как я узнал, работал в то время в Москве начальником Всеросглавштаба.

Понимая, что при помощи Раттэля можно легко продвинуться по службе, я всячески старался сблизиться с ним. В то время, как Дмитриев и Полонский придирались к Раттэлю и излишне подчеркивали свое комиссарское положение, я, особенно наедине, старался показать ему, что я бывший офицер, был с ним подчеркнуто вежлив и любезен, попросту говоря, подхалимничал, благодаря чему Раттэль [имел] все основания считать меня человеком, примазавшимся к партии большевиков.

Когда склока между Дмитриевым и Полонским достигла крайних пределов, Раттэль мне сказал, что сегодня же он даст телеграмму брату и предложит меня комиссаром. Так это и было. Дмитриев был откомандирован на другой фронт, меня назначили комиссаром, а Полонского оставили моим заместителем. Такой оборот дела Полонскому не понравился и он повел атаку на меня.

Не желая спорить с Полонским я, при помощи Раттэля, к январю 1919 года был назначен комиссаром военных сообщений Украинского фронта и переведен на Украину, т. е. добился того, к чему так стремился все эти годы.

ВОПРОС: Почему Вы так усиленно добивались переезда на Украину?

ОТВЕТ: На Украине тогда, по существу, только разгоралась борьба с большевиками. Оккупационные немецкие войска очищали ее территорию и решался вопрос борьбы за независимость Украины. Я считал, что в этот ответственный момент мое место там, среди истинных украинцев, которые так просто не отдадут Украину в порабощение большевикам. Поэтому я всеми мерами добивался переезда на Украину, чтобы включиться в националистическую работу Любченко.

ВОПРОС: Вы встретились с Любченко?

ОТВЕТ: Да. В начале 1919 годая приехал в служебную командировку в Киев и сразу же связался с П.П. Любченко. К тому времени на Украине была уже Советская власть…

ВОПРОС: Расскажите о Вашей изменнической деятельности в период Гражданской войны?

ОТВЕТ: Признаю, что моя деятельность в период Гражданской войны может быть названа только изменнической. Достаточно привести следующие факты.

В апреле – мае 1919 года, будучи членом Реввоенсовета 1-й Украинской красной армии, я, в целях ослабления фронта Красной армии, через небольшие промежутки, снял с фронта 5-й Советский, а затем 9-й Советский полки и так как фронт был очень растянут, а сил для его прикрытия было недостаточно, то это мое контрреволюционное мероприятие помогло петлюровцам для наступления на Красную армию.

В июне 1919 года бригада “батьки” Боженко, входившая в состав 1-й Украинской красной армии, успешно наступая на поляков, достигла района Дубно. Для приостановления дальнейшего наступательного порыва бригады, мною лично был пущен провокационный слух о том, что жена Боженко, которую он очень любил, в Киеве арестована ЧК. Эта провокация на Боженко и бригаду, которая его очень любила, произвела сильное действие. Наступление бригады не только было приостановлено, но Боженко намеревался повернуть бригаду обратно на Киев для разгрома чрезвычайной комиссии и «освобождения» жены. Только благодаря своевременно принятым мерам со стороны члена РВС фронта Е.А. Щаденко этот инцидент удалось уладить.

В 1919 году, в период моего нахождения в 1-й Украинской красной армии, мною с целью ее разложения, были обработаны, как украинские националисты, и завербованы для предательской работы: командир кавалерийского полка Коцур, командир полка Гребенко и командир отряда Сорокин.

А) Коцуру я дал задание подбить полк на измену, вместе с ним оставить ряды армии, уйти в тыл, где объявить себя самостийным и независимым атаманом. Коцур так и сделал.

В частности, в январе 1920 года он объявил себя атаманом Чигиринщины (район Киева и Кременчуга), упразднил в этом районе Советскую власть и стал здесь самостийно править. РВС 14-й армии из Кременчуга вынужден был послать к нему для переговоров о переходе его на сторону Советской власти начальника тыла армии Зверева. По приказанию Коцура Зверев был брошен живым в колодец.

После этого уже РВС 12-й армии послал для переговоров с Коцуром комиссию в составе: меня – Ткалуна, Макаревича (тогда «боротьбиста» и впоследствии коммуниста) – ответственного украинского профработника и Маслюка от Киевского губкома партии большевиков. Так состав комиссии оказался боротьбистским, не заинтересованным в восстановлении Советской власти и ликвидации анархии в этом районе, мы, весело проведя время в Чигирине вместе с Коцуром, ни до чего, понятно, с ним не договорились. Наоборот, я предупредил Коцура, что вскоре могут быть посланы против него советские войска и что он должен быть наготове. Коцур, при прямом моем содействии, немало бед причинил Украинской советской республике.

Б) Командиру Гребенко мною было дано аналогичное задание. Он превратился в анархиста – хотел, выполнял приказы красного командования, не хотел – не выполнял. Этим он дезорганизовал армию и пагубно влиял на ее боеспособность. Временами он уходил с полком куда хотел и занимался грабежом мирного населения. Гребенко также по моей вине причинил немало бед Украинской советской республике.

В) То же самое делал Сорокин со своим отрядом.

ВОПРОС: Это все ведь бледнеет перед Вашими прямыми изменами на фронте. Говорите о них.

ОТВЕТ: Я и о прямых изменах скажу. Первой изменой, которую я пытался совершить, была – переход с бригадой на сторону Деникина.

В сентябре 1919 года я командовал 2-й (потом 173-й) усиленной стрелковой бригадой 58 стрелковой дивизии. Противник (деникинцы) тогда держал в своих руках Киев. Моя бригада фронтом на Киев занимала оборону по р. Ирпень, причем левый фланг бригады упирался в Днепр, правый – переходил за линию железной дороги Киев – Бородянка. В декабре обстановка на участке фронта, который занимала бригада, так сложилась: сосед мой справа – 1 – я бригада под нажимом противника отошел в тыл километров на 10–15, соседа слева, т. е. по другую сторону Днепра, я не имел, только временами доносилась редкая артиллерийская стрельба. В то же время в тылу моей бригады вспыхнуло кулацкое восстание под руководством атамана Струка и связь со штабом дивизии (Радомысль) была прервана.

Оценив благоприятно сложившуюся для меня обстановку, я решил воспользоваться ею и пойти на прямую измену – передать всю бригаду деникинцам. Для этого я снял с фронта части бригады, приказал постооить их в две колонны и под видом наступления на Киев, ночью по двум дорогам двинул части по направлению на Киев. Однако, неожиданно получился обратный результат. Оказалось (чего я вовсе не знал), что в это же время сосед мой слева – 44 – я стрелковая дивизия направлялась в наступление на Киев, выступив, как потом выяснилось, несколько раньше нас. Столкнувшись с нею, мне ничего не оставалось делать, как вместе наступать на Киев. В результате, вместо передачи бригады противнику, последний был вытеснен из Киева частями 44-й стрелковой дивизии и моей бригады. Мне стыдно сейчас сказать, что за это я был тогда награжден орденом “Красное Знамя”.

Другая измена мною была доведена до конца.

В апреле 1920 года я был комиссаром 2-й галицийской бригады (штаб бригады находился в гор. Литине, бывшей Подольской губернии). По ознакомлении с бригадой (она насчитывала до шести тысяч человек) я пришел к заключению, что галицийские солдаты будут воевать за советскую власть, хотя о ней они почти ничего правдивого не слыхали, но командиры – галицийские офицеры и попы-ксендзы (сохранившиеся во всех полках) злобно антисоветски настроены и ждут удобного случая для предательства.

Этим обстоятельством, а также тем, что бригаде был дан очень большой участок по фронту, я и решил воспользоваться для выполнения антисоветского задания, которое я получил перед своим назначением в бригаду от П.П. Любченко и В. Порайко.

ВОПРОС: О каком предательском задании Любченко и Порайко Вы говорите?

ОТВЕТ: При моем назначении в бригаду Порайко (с согласия Любченко) предложил мне вместе с руководством бригады по его (Порайко) сигналу командиру бригады, подготовить и обеспечить измену галицийской бригады Советской власти путем перехода ее на сторону поляков и открытия тем самым большого участка фронта, через который польские войска смогут прорваться для овладения Киевом.

Через некоторое время офицеры и ксендзы, по указанию бригадного руководства, согласованного со мною, занялись разложением бригады, внушая солдатам мысль о том, что им не устоять против поляков, что советское командование своим частям дает гораздо меньшие участки по фронту, чем нашей бригаде, на которую смотрит, как на чужое войско, нужное лишь как пушечное мясо, что советское командование также не обращает никакого внимания на материальное обеспечение бригады и т. д.

ВОПРОС: А Вы где очутились?

ОТВЕТ: После измены бригады я был задержан поляками и направлен в сельскую Микулинскую тюрьму. Сюда же в Микулинцы (в 12 км от Литина) переехал и штаб бригады. Спустя несколько дней мне удалось отсюда бежать в направлении Винницы…»[50].

На время прервем цитирование архивных документов и обратимся к более раннему рассказу П.П. Ткалуна о тех же событиях. Тогда он освещал их в несколько другом варианте, чем в 1937 г. Речь идет о воспоминаниях П.П. Ткалуна, опубликованных в историческом очерке о боевом пути 45-й Волынской Краснознаменной стрелковой дивизии, изданном в Киеве в 1929 г. Эти воспоминания имеют название «Обманутая армия».

«В самом начале 1920 года на сторону Советской власти перешла галицийская армия (вкусившая “прелесть” пребывания у генерала Деникина. – Н.Ч.). До этого времени она воевала против нас, сначала в союзе с петлюровцами, а позднее, к моменту перехода на нашу сторону – в рядах деникинской армии.

В ее состав входили три пехотные бригады и несколько кавалерийских полков. Комиссаром одной из пехотных бригад, именно 2-й, я и был назначен тов. Затонским приблизительно за месяц до перехода всей галицийской армии, в том числе и 2-й бригады, на сторону поляков.

Тотчас по прибытии на свой пост я начал знакомиться с положением дел в бригаде, чтобы составить себе понятие о ее политической физиономии и настроении. Впечатление получилось самое безотрадное. Несмотря на то, что переход на сторону Красной армии стал уже совершившимся фактом, головные уборы всей бригады продолжал украшать так называемый петлюровский трезуб. Командный состав остался прежним: все те же “старшины”, которые сделали галицийскую армию орудием в руках Петлюры, все те же вожди, которые пригибали вниз покорные головы галичан, чтобы одеть на их шеи деникинское ярмо. Политический состав в бригаде совершенно отсутствовал, если не считать нескольких новоиспеченных галицийских коммунистов. Обращало на себя внимание отсутствие коммунистической и советской литератуы. Не было и тени каких-либо мероприятий, которые могли бы способствовать развитию в солдатской массе самосознания.

Вместо литературы и политической пропаганды к услугам солдат-галичан был полный штат ксендзов.

В материальном отношении положение бригады было не лучше. Солдатская масса… была до крайности измучена, с одной стороны, изменчивой и непостоянной политикой своих вождей-офицеров, с другой стороны – эпидемией сыпного тифа, свирепствовавшего во всей галицийской армии. Запасов продовольствия совершенно не было, обмундирование людей пришло в полную негодность, только оружие было волне исправно и имелось в достаточном количестве.

Вот, в общих чертах, картина состояния 2-й галбригады в тот момент, когда я был назначен комиссаром ее.

Первой моей заботой до вступления в должность было проведение ряда мероприятий, которые должны были придать бригаде характер красноармейской части в истинном смысле этого слова и стереть с нее следы петлюровского влияния. Были сняты “трезубы”, почти все ксендзы удалены из бригады, и частично был изъят командный состав, который уже при первом ознакомлении заметно бил в глаза своей ярко выраженной петлюровской окраской.

Не успел я еще сориентироваться в новой обстановке, как последовал приказ о переходе галбригады в новый район (Литинский) и занятии его позиций для предстоящей борьбы с поляками. Переход из района Ольгополя в район Литина был произведен в срок и не ознаменовался никакими особыми происшествиями, если не считать случая, имевшего место в Жмеринке.

Дело в следующем. В ночь, когда штаб (бригады) расположился по квартирам на ночлег, из одного полка, расположенного на дневной отдых в селе в нескольких верстах от Жмеринки, явилась группа галстаршин, чтобы, как я об этом узнал после, арестовать меня. Но почему-то, прежде чем осуществить свое намерение, старшины решили посоветоваться с комбригом Головинским, который отклонил их намерение путем убеждения. Я, еще не зная о происшедшем, невольно обратил внимание на лицо Головинского, которое носило на себе ясные следы дурно проведенной ночи. Когда я осведомился о причине его нездорового вида, он сначала замялся, а потом подробно рассказал мне о случившемся. Видно было, что он сделал над собой усилие, и если рассказал мне о ночном происшествии, то это не было приливом откровенности, а результатом рассуждения и быстрой оценки фактов. Он, вероятно, сообразил, что утаить от меня правду вряд ли возможно, так как группа старшин, намеревавшаяся арестовать меня, побывала у моей квартирной хозяйки, которая могла бы мне рассказать про их приход.

Должен сказать, что обстоятельство это меня нисколько не удивило и не могло удивить, так как подобной выходки можно было ожидать в любой момент. Хотя попытка арестовать меня была первым активным шагом против меня, но уже и раньше чувствовалось, что атмосфера в галбригаде нездоровая и даже угрожающая.

Я ограничился соответствующим донесением о пооисшедшем кому следует, и, давши распоряжение об аресте названной группы офицеров, продолжал на следующий день свою работу, исполнял данный мне командованием боевой приказ.

В районе Литина в это время оперировала банда Шепеля. Необходимо было сейчас же приступить к ее ликвидации и в то же время занять частями бригады определенные боевые позиции. Но Шепеля поймать не удалось.

На фронте было затишье; лишь изредка ружейная, пулеметная и артиллерийская перестрелка.

Справа от галбригады позиции были заняты частями 44-й дивизии и слева 45-й. Наши соседние части были крайне малочисленны.

Я нарочно остановился на этом, так как такая малочисленность соседних частей в первый же день привела галичан в крайне гнетущее состояние и послужила одной из главных причин дальнейших событий. Галичане думали: “Нет сорокатысячных частей справа и слева, стало быть, дело плохо, до Галиции не доберемся”. Они видели, с одной стороны, как малочисленны наши части, и, с другой стороны, как ежедневно увеличиваются силы противника, подводившего свежие тыловые резервы.

Таким образом, на пути к осуществлению боевой задачи стояло два препятствия объективного характера: явный перевес сил на стороне противника и Шепель в тылу, сразу же принявший меры к установлению связи с галбригадой и насаждению в ней своих ячеек.

Третье, и едва ли не самое главное, препятствие было заложено в характере и в настроении масс бригады. «Галiцкi жовнiри» в массе были существами, в которых классовая сознательность спит еще непробудным сном, убаюканная теологическими сказками ксендзов и националистическими настроениями.

Основная трудность положения заключалась в том обстоятельстве, что приходилось одновременно вести революционную работу в армии и в то же время пользоваться ею как реальной боевой силой.

Противоречия усугублялись отсутствием командного и политического состава, именно такого состава, который не за страх, а за совесть был бы предан интересам Советской власти и в то же время пользовался доверием в среде солдатских масс. Если бы это условие было в наличии, боеспособность бригады стояла бы на должной высоте и борьба с противником шла бы успешно.

В таких условиях 2 – я галицийская бригада была подвергнута первоначальной политической обработке. Здесь в полной мере сказалось отсутствие достаточного количества политоработников и литературы. Я с тревогой следил за пробуждением воли и мысли у солдат и заметил, что они, не проникнув в сущность преподанного им политического учения, стали с еще большим недоверием относиться к своим командирам, в особенности к тем, которые обнаружили перед ними свою непостоянную политику, водя их от Петлюры к Деникину, от Деникина к Советской власти. Появились случаи неисполнения приказов, которые скоро участились, и в конце концов вся масса, как конь, почувствовавший свободу, неудержимо понеслась по пути разложения.

Этот дух дезорганизации проник и в среду командного состава. Командиры бригад, сознавая ответственность, которая легла на них по ведению боя с противником, и в то же время видя недоверие к себе со стороны подчиненных, заволновались, заметались и потеряли способность к разумной инициативе.

Я чувствовал, что скоро наступит момент, когда происходящее здесь брожение выльется в какой-нибудь акт.

И такой момент не заставил себя ждать. В ночь на 23 апреля произошел переворот.

Квартира моя со всех сторон была оцеплена бывшими галицийскими жандармами, я именем “Украинской Народной Республики” был арестован и доставлен в штаб бригады к комбригу, тому самому Головинскому, о котором я уже упоминал. Он заявил мне:

– Товарищ комиссар, з вами нi хто нiчого робити не буде. Ви нам потрiбнi для того, щоб обмiняти вас на тих старшин, якi находяться у Киïвi при польовому штабi Чуга.

Я был посажен в Литинскую тюрьму. В первое время отношение ко мне галичан было настолько мягким и предупредительным, что почти не давало мне чувствовать моего положения пленника. Кормили отлично. Пищу мне приносил ординарец комбрига. Он явно сочувственно относился ко мне, и от него я узнал кое-какие подробности происшедшего переворота. Правда, исчерпывающих и точных сведений он дать мне не мог, так рассказал лишь то, что наблюдал сам лично и что слышал от других. По его словам, в эту злополучную ночь комбригом и комполка был получен от Петлюры приказ, согласно которому все галицийские части должны были объединиться в одно мощное целое, прорвать в определенном месте фронт и явиться в Галицию на помощь своим братьям, сестрам и отцам, восставшим против ига поляков.

Из этого приказа видно, как хитро Петлюра сумел воспользоваться психологией галицийской армии; он заставил зазвучать те струны, на которые наверняка ждал отклика. Он отлично учел силу того желания, которое давно лелеяли галичане: как можно скорее попасть на свою родину, и, с другой стороны, их ненависть к полякам.

На четвертый день моего пребывания в тюрьме отношение ко мне резко изменилось: вместо прежних трех блюд, приносимых ординарцем, единственной моей пищей стала кукурузная каша, которую мне приносили в плевательнице.

Оказалось, что в Литин вступил Шепель со своей бандой, предвидя благожелательный прием. Результаты хозяйничанья Шепеля обнаружились очень скоро. Однажды вечером я услышал, как били сидевшего в соседней со мной камере председателя Литинской Чрезвычайной комиссии (в этом деле принимал участие сам начальник штаба Шепеля – Барский).

Я ожидал того же, но до меня очередь почему-то не дошла. В эту же ночь председатель ЧК был выведен бандитами из камеры и расстрелян (ночь была тихая, и ясно были слышны звуки выстрелов, сразивших его).

В это время комбрига в Литине не было; он со штабом выехал в село Микулинцы, находящееся в шести верстах от Литина.

Я также был выведен из камеры и ожидал участи председателя ЧК, но оказалось, что меня вывели не бандиты, а двое галицийских старшин, которым, как выяснилось позже, было приказано комбригом во что бы то ни стало освободить меня из тюрьмы и доставить на место стоянки штаба бригады, т. е. в село Микулинцы.

В Микулинцах меня посадили в сельскую тюрьму. Но сидеть мне там пришлось недолго.

По расстроенным и нервным лицам галичан видно было, что у них происходит что-то неладное. Вечером, накануне рокового дня, вблизи слышна была артиллерийская перестрелка. Мне сказали, что это галичане идут в наступление, желая перебраться в район Жмеринки. Но, очевидно, это не дало желаемых результатов.

Утром к окну тюрьмы подбежал один солдат-галичанин и с плачем обратился ко мне:

– Товарищ комиссар, ваша правда: поляки окружили нас и обезброють (обезоруживают).

В моей памяти запечатлелись лицо и фигура этого плачущего солдата. В этой фигуре отразилось настроение всей массы галичан, которые цеплялись за всякую возможность увидеть поскорее свою родину, которые метались из стороны в сторону и повсюду встречали неудачи.

Не успел солдат отойти от окна, как и к тюрьме подошли шесть польских жандармов и обратились к часовому с грозным окриком:

– Хто тут е?…

Часовой галичанин был так пропитан ненавистью к полякам, что, определенно зная, кто я, уклонился от ответа. Не сказал он и тогда, когда его ударили прикладом по голове. Он все заявлял:

– Я виконую наказ: мене поставили, i я мушу стояти, а хто тут сидить, це менi невiдомо. Як хочете знати, питайте мое начальство.

Поляки, видя, что даже при помощи такого решительного средства, как ружейный приклад, не могут ничего добиться от часового, выволокли меня из тюрьмы и, не прибегая ни к каким расспросам, с исступленным криком “жид” принялись шомполовать меня. Били долго и жестоко, пока я не потерял сознания.

Когда я пришел в себя, то увидел, что вокруг меня стояли все те же поляки и разговаривали. Темой их беседы служило то, что они напрасно трудились бить меня, так как оказался я вовсе не “жид”, в чем, вероятно, они убедились в момент истязания.

Я слушал их и ожидал дальнейшего.

Вдруг неожиданно в селе поднялась страшная паника, обозы галбригады быстро начали удирать, люди, как сумашедшие, бежали с криком “бiльшовики, кiннота!”.

Это была какая-то необыкновенная паника, такой растерянности я еще никогда не видал…

Не успел я повернуть голову на своей мучительно болевшей шее, как моих жандармов не стало. Когда я увидел, что остался один, я решил воспользоваться моментом и тоже пустился бежать, но, конечно, не в ту сторону, куда мчалось это объятое паникой и обезумевшее человеческое стадо, а в совершенно противоположную сторону, откуда должна была появиться красная конница, которая дала мне возможность вырваться из когтей польских жандармов»[51].

По факту измены галицийских бригад и перехода их на сторону противника командованием фронта было назначено расследование. Оно показало, что эта измена стала возможной потому, что подавляющее большинство командного состава галицийских частей, перешедших от Деникина на сторону Красной армии, особенно старшего и и высшего, настроенного явно антисоветски, так и остались на своих постах. Политическая работа в этих частях, как уже отмечал П.П. Ткалун, велась в недостаточном объеме и с преобладанием культурно-просветительной ее составляющей. Зато штат ксендзов был укомплектован полностью. Все это значительно облегчало офицерам галицийских бригад возможность обманывать рядовых солдат.

К чему привела измена галичан? Только к резкому изменению обстановки на фронте в пользу поляков, отступлению войск 12-й армии в восточном направлении, оставлении Житомира, Бердичева, Киева. Вот что пишет об этом бывший командующий 12-й армией С.А. Меженинов:

«23 апреля 2 – я галицийская бригада с оружием в руках выступила против Красной армии. Для ликвидации этого выступления на юг Бердичева двинулись из Житомира части 58-й стрелковой дивизии. Части галичан, расположенные в Киеве, были обезоружены. 24 апреля в непосредственной близости к фронту партизанами был взорван железнодорожный мост на линии Коростень – Киев; телеграфные провода на шоссе Житомир – Киев перерезались бандитами. В такой обстановке между пятью и шестью часами утра 25 апреля поляки начали наступление главным образом вдоль шоссе от Новоград-Волынска на Житомир. Начальной целью своих действий они ставили: разъединить силы красных на две группы, окружить и уничтожить войска красных, отрезанные к северу от Житомира, а затем свободно двинуться на Киев…»[52].

Петру Пахомовичу Ткалуну и в страшном сне не могло присниться то, что произойдет потом, двадцать лет спустя. Оказывается, это он, комиссар 2-й галицийской бригады, организовал в ней мятеж и измену, переход ее на сторону поляков. Вот такое «новое прочтение» получала его жизнь и деятельность в застенках НКВД!..

Продолжим, однако, «путешествие» по страницам архивно-следственного дела П.П. Ткалуна. Из протокола его допроса от 20 февраля 1938 г.:

«ВОПРОС: К обстоятельствам Вашего так называемого побега мы еще вернемся. Больше случаев измены на фронте у Вас не было?

ОТВЕТ: Нет, был еще один случай.

В 1920 году (сентябрь), в бытность мою комиссаром 25-й Чапаевской стрелковой дивизии при моем предательском содействии Уральский казачий полк в полном составе перешел на сторону поляков. Это мое содействие здесь выразилось в том, что, зная от некоторых политработников полка и дивизии о контрреволюционном настроении командного состава полка и готовящейся измене, я никаких мер к предотвращению этого не принял, чем прямо способствовал ее совершению.

ВОПРОС: Как же Вам удалось после “побега” из-под ареста выйти сухим из воды и снова втереться в доверие к Советской власти?

ОТВЕТ: В этом мне помог прямо-таки счастливый случай. Когда я добрался до Казатина, то оказалось, что в городе не было никакой власти. Поляки ночью ушли, а красные еще не пришли. Я воспользовался этим безвластием и на второй день самочинно объявил себя военным комендантом гор. Казатина, а красноармейца, который бежал со мной – своим адъютантом. Только через три дня прошла чрез Казатин конница Котовского.

Вслед за этим из подполья вышел ряд коммунистов, которые, не зная, откуда я на самом деле явился и считая, что я был прислан в Казатин военными властями, избрали меня председателем ревкома и председателем парткома Казатина и Казатинского района. Так я легализовался и начал новый этап своей антисоветской деятельности. Здесь я пробыл около месяца, пока восстановилось железнодорожное сообщение с Киевом, после чего явился в штаб 12-й красной армии и некоторый период времени пробыл в резерве поарма 12 в качестве политработника.

ВОПРОС: Расскажите о Вашей антисоветской деятельности в бытность на Украине?

ОТВЕТ: Моя антисоветская деятельность в тот период ограничивалась только антисоветской работой среди курсантов военных школ, которые я возглавлял.

В 1921 году, будучи начальником и военкомом Киевской школы червонных старшин и зная, что школа укомплектована курсантами исключительно из остатков галицийской армии и украинских “сичевых стрелков”, я не только не принял никаких мер к очистке ее от классово-чуждых и социально-опасных элементов, а наоборот, сознательно засорял школу подобным составом.

В этом мне помогали завербованные мною для националистической работы петлюровцы – помощник начальника школы Вержбицкий, помощник начальника учебной части Баран, командир батальона Добровольский и адъютант школы Денисенко.

С 1922 по 1924 год я был начальником и военкомом Харьковской школы червонных старшин имени ВУЦИК. В тот период я часто встречался с Любченко, который тогда также работал в Харькове и по партийной линии был прикреплен к парторганизации школы. По заданию Любченко, как в Киевской школе червонных старшин, здесь я также вел антисоветскую националистическую работу среди курсантов и умышленно засорял школу классово-чуждым элементом.

Почти весь командный и политический состав школы был подобран мною из бывших “боротьбистов”, галичан и вообще сомнительных людей.

В этой своей антисоветской работе в школе я опирался на: начальника учебной части Якубского, партийного помощника начальника учебной части Лиханского, начальника строевого отдела школы Сергу, адъютанта школы Диброву (позже преподаватель топографии школы), на преподавателей школы Фиалко, П. Мальцева, Олийника; на командиров школы Петрыцю и Столбового. Сюда же были переведены вместе со мною из Киевской школы Вержбицкий и Добровольский. Все они полностью разделяли мои национал-шовинистические взгляды. Так продолжалось до моего перевода в Москву.

ВОПРОС: Объясните, что значит – Вы опирались в своей антисоветской работе на названных вами лиц?

ОТВЕТ: Должен сказать, что по заданию Любченко я развернул работу по сколачиванию подпольных антисоветских кадров. В этом отношении школа являлась прекрасной базой. Перечисленных мною лиц я и завербовал как петлюровцев и при их участии проводил в школе антисоветскую работу.

ВОПРОС: Переходите к вашей антисоветской деятельности в Москве.

ОТВЕТ: В Москве до 1933 года я никакой антисоветской работы не вел. Это объясняется тем, что я решил глубоко законспирироваться и занять выжидательную позицию, зная, что, когда это потребуется, я буду снова возвращен к активной антисоветской работе. Помимо этого, еще до выезда в Москву, в связи с моим назначением в 1924 году в Московскую школу коммунаров (в эту школу я был назначен Якиром, бывшим в то время начальником военно-учебных заведений РККА, который знал меня еще с Южного фронта и, повидимому, уже в то время подбиравшим себе надежные кадры)…

ВОПРОС: С Любченко Вы встречались до 1933 года?

ОТВЕТ: Да, с Любченко я встречался при его приездах в Москву. Обычно эти встречи происходили либо на съездах, либо в столовой СНК по ул. Коминтерна, либо в гостинице, где он останавливался.

Об украинских националистических делах, не знаю по каким соображениям, Любченко почти ничего не говорил мне, но часто давал понимать, что его антисоветские националистические взгляды продолжали оставаться теми же и даже обострились. Он выражал мне свое крайнее недовольство политикой партии и правительства на селе и особенно резко отзывался о Сталине. Я чувствовал, что эти настроения Любченко должны вот-вот вылиться в какую-то организационную форму борьбы с партией и Советской властью. Настроения Любченко всегда находили во мне полное сочувствие, что я ему открыто выражал.

ВОПРОС: А с другими украинскими националистами Вы также встречались в тот период?

ОТВЕТ: Я лишь случайно встречался в Москве с отдельными своими бывшими подчиненными по Харьковской школе червонных старшин…

ВОПРОС: Когда же Вам стало известно об украинской националистической организации?

ОТВЕТ: В конце лета (август – сентябрь 1933 года) в столовой Совнаркома СССР, во время обеда я встретился с Любченко, где имел с ним продолжительную беседу. Тогда он мне рассказал, что на Украине действует подпольная антисоветская националистическая организация, возглавляемая им, ставящая своей конечной целью создание независимой от Москвы фашистской Украины.

Любченко со злобой говорил мне тогда, что политика Сталина довела Украину до полного разорения, что нет ни хлеба, ни товаров и что озлобленное крестьянство, в случае войны, не пойдет за Сталиным.

Анализируя положение Советского Союза в целом, Любченко делал тот вывод, что СССР в войне с капиталистическими государствами не выдержит их натиска и потерпит поражение. Эту обстановку, продолжал он, нам нужно будет использовать для свержения Советской власти на Украине и создания самостоятельного государства.

Как исторический пример, Любченко приводил Польшу, которая добилась своей независимости в результате поражения царской России в войне и революции.

Этот пример, подчеркнул Любченко, требует от нас – националистов не пассивного ожидания поражения СССР, а ускорения его.

Тем более, говорил он, что никакой речи об улучшении положения крестьян при сталинской политике ожидать нельзя. Колхозы украинские крестьяне ненавидят. Они лишили их самостоятельности и инициативы.

Это недовольство крестьянства сталинской политикой мы и должны использовать в борьбе с Советской властью.

ВОПРОС: Подготовляя свержение Советской власти на Украине, на какие внешние силы ориентировался Любченко?

ОТВЕТ: Развивая свою мысль, Любченко говорил, что нам нужно ориентироваться на фашистскую Германию, которая, в случае чего, может оказать реальную помощь. Гитлер, говорил он, это образец твердой власти. Он борется с коммунистами, сметет их с лица Германии, а потом возьмется и за другие страны.

Нам самим, подчеркнул он, без помощи Гитлера и фашистов, Польши, трудно будет обеспечить условия для счастливого развития Украины и создания своего национального государства…

Тогда же Любченко назвал как руководящих участников украинской фашистской националистической организации: Порайко В., Затонского, Михайлика, Капуловского и Клочко (бывший до меня начальник Харьковской школы червонных старшин).

Я по своей собственной инициативе предложил Любченко считать меня участником этой организации…

ВОПРОС: Какие антисоветские задания дал Вам Любченко?

ОТВЕТ: В следующую встречу с Любченко, которая состоялась в той же столовой и вскоре после первой (через несколько дней), он беседовал со мной о моей роли в украинской фашистской организации. Любченко дал мне следующее задание: установить связь с существовавшей русской военно-фашистской организацией.

О ней он мне сказал только в общих чертах, что такая организация в армии уже действует.

На мой вопрос, как же следует мне установить эту связь, Любченко ответил, что скорее всего со мной свяжется Якир или Гамарник, и что надо будет после мнимого раздумья дать им свое согласие на вхождение в эту организацию.

ВОПРОС: Вы скрываете подробности заданий Любченко. Разве он Вам не говорил о роли Якира и Гамарника в военно-фашистской организации?

ОТВЕТ: Да, говорил. Когда Любченко назвал мне Якира и Гамарника, как лиц, которые должны будут связаться со мною, я удивился этому и спросил его – разве они также имеют отношение к нашей организации?

На это Любченко мне ответил, что под большим секретом он должен мне сказать, что в Красной армии существует военно-фашистский заговор, который возглавляется Якиром, Гамарником, Тухачевским и Уборевичем, что в него входит очень много командиров и политработников, и что заговор ставит своей задачей свержение Советской власти и установление военно-фашистской диктатуры в стране. С военными заговорщиками, говорил Любченко, наша организация связана через своих участников, которые для контактирования работы входят одновременно в ту и другую организации. Из числа их он мне прямо назвал Якира и Дубового.

ВОПРОС: Какие еще задания давал Вам Любченко?

ОТВЕТ: Любченко также предложил мне:

1) информировать его или Дубового о всех заданиях, которые мне будут даваться руководителями военно-фашистского заговора и держать их в курсе деятельности заговорщиков в Москве;

2) лично проводить вербовку надежных людей в украинскую фашистскую организацию или же сообщать Любченко и Дубовому о всех надежных украинцах, особенно бывших курсантах школ червонных старшин, с которыми мне придется встретиться и обработать их;

3) установить близкую связь с кем-либо из работников НКВД, чтобы получить вовремя информацию о том – известна ли НКВД наша работа, не готовится ли он нанести нам удар и т. д.;

4) быть готовым к совершению действий на военных складах Москвы, что может понадобиться нам, как доказательство полякам и немцам реальности нашей силы и для ослабления тыла Красной армии во время войны;

В заключение Любченко сказал, чтобы я имел в виду, что по линии украинской военно-фашистской организации, являющейся одним из главных ответвлений военно-фашистского заговора, со мной могут связаться только Дубовой И.Н., Савицкий С.М. и Капуловский и больше никто.

Однако, говорил он, что если кто-либо из участников украинской военно-фашистской организации при встречах со мною и не будет особенно словоохотливым, то не удивляться этому, т. к. это делается из сугубо конспиративных соображений.

ВОПРОС: С кем из названных Вам Любченко лиц Вы установили связь?

ОТВЕТ: Примерно в сентябре 1933 года в Штабе РККА я встретился с С.М. Савицким, который в то время был начальником Командного управления РККА.

С Савицким я познакомился еще в 1919 году на Украине в штабе Украинского фронта, где он в то время был членом Реввоенсовета Украинского фронта в качестве представителя партии “боротьбистов”.

Зная о том, что Савицкий предупрежден Любченко обо мне, как об участнике украинской военно-фашистской организации, я решил договориться с ним по одному очень важному для нашей организации делу.

ВОПРОС: По какому?

ОТВЕТ: Поскольку Савицкий тогда занимался командными кадрами РККА, я решил его использовать в деле усиления нашей организации надежными и преданными людьми.

Рассказав Савицкому, что ко мне часто обращаются командиры, окончившие школы червонных старшин, с просьбами о переводе их на службу в части Украинского военного округа, я ему подал мысль, что для нашей организации было бы очень выгодно такое постепенное сосредоточение на Украине всех окончивших школы червонных старшин.

Савицкий ухватился за мое предложение и обещал подумать над его реальным осуществлением.

При этой же встрече я сказал Савицкому, что завидую его роли, как начальника командного управления РККА, который может, используя свое положение, принести большую пользу украинской военно-фашистской организации путем переброски в УВО многих нужных организации людей. Это я связал со своим личным желанием перевестись в УВО, о чем я стал просить Савицкого. На это он мне сказал, что может, понятно, поставить обо мне вопрос перед К.Е. Ворошиловым, но за успех не ручается.

В ноябре 1933 года или, возможно, позже также в Штабе РККА я встретился с И.Н. Дубовым. Из разговора с ним мне стало ясно, что ему уже известно обо мне, как о заговорщике.

В эту встречу Дубовой говорил мне о задачах украинской военно-фашистской организации, о том, что заговорщики проводят вербовки в организацию командиров и политработников Украинского военного округа, что на территории Украины создаются подпольные повстанческие комитеты, которые ведут соответствующую повстанческую и националистическую работу на селе…

ВОПРОС: Кого из участников военно-фашистской организации назвал Вам Дубовой?

ОТВЕТ: В этом же разговоре из членов украинской военно-фашистской организации Дубовой назвал мне Квятека, Антонюка (в то время командира стрелкового корпуса в Житомире, с которым Дубовой лично связан с 1919 года), Криворучко Н.Н. и Погребного (в то время командира дивизии, ныне заместителя командующего Харьковским военным округом).

ВОПРОС: Расскажите, когда и каким образом Вы вступили в военно-фашистский заговор?

ОТВЕТ: В декабре 1933 года, случайно, я проводил овой отпуск в Кисловодске вместе с Якиром; он жил в доме отдыха ЦИКа СССР, а я – в “Гранд-отеле”. Узнав, что Якир находится в Кисловодске, я решил обязательно повидаться с ним и обстоятельно переговорить по ряду интересующих меня вопросов.

Встретившись с Якиром в доме отдыха, я стал его просить помочь мне, как только что окончившему Военную академию имени Фрунзе, перейти с работы коменданта гор. Москвы, которая меня не удовлетворяла и ничего не давала моему росту, на войсковую работу, в частности, к нему в округ (мы знаем друг друга с 1918 года, с Южного фронта).

Наговорив мне много всяких комплиментов и пообещав перевести меня к себе в округ, где дать в командование корпус, Якир тут же занялся вербовкой меня в заговорщическую организацию.

Вербовал он меня решительно и нахально. Якир стал развивать передо мной “теорию” полного краха строительства социализма в СССР и, в частности, колхозного строительства, и вел беседу в духе контрреволюционных установок.

О себе Якир заявил, что он никогда не переставал быть троцкистом.

Далее он коснулся моего служебного положения, напомнил мне свои не удавшиеся в свое время попытки служебного продвижения меня из-за моего соцпроисхождения, говорил о существующем ко мне недоверии и, выразив сочувствие моим настроениям, сказал, что положение скоро изменится.

На вопрос – каким образом, Якир мне ответил, что мне, как близкому человеку, он решил сказать о военно-фашистском заговоре, который возглавляют он – Якир, Тухачевский, Уборевич и Гамарник, и предложил вступить в него.

Проинформировав меня о политических и практических задачах заговора, Якир сказал, что, хотя ему и известно, что я вхожу в украинскую националистическую организацию, но он считает, что я, как человек военный, смогу больше пользы принести своим участием в военном заговоре, тем более, что от украинских националистов я оторван и непосредственного участия в их работе принимать не могу.

Я Якиру не сказал о том, что все это мне уже известно от Любченко, а после немногих дней “раздумий”, как это было мне рекомендовано Любченко, я дал свое согласие ему на участие в заговоре.

Получив мое согласие, Якир рассказал мне, что в Красной армии создан блок антисоветских организаций и групп, объединенных в единый центр в Москве, и что ими ведется настолько серьезная подрывная работа, что у него нет никаких сомнений в успехе свержения советской власти даже сегодня и что для этого достаточно лишь сигнала центра.

Об Украине он говорил, что фактически хозяевами там являются он – Якир, Любченко и Балицкий; последние же, представляя собою украинскую буржуазно-националистическую организацию, блокируются с ним в борьбе с Советской властью.

Якир предупредил меня о необходимости соблюдения строжайшей конспирации даже от самых близких и родных, а также о том, что заговорщики друг за другом следят и что малейшая попытка к измене делу заговора влечет за собою смерть.

В заключение Якир предложил мне по возвращении в Москву явиться лично к Гамарнику, предварительно позвонив ему по кремлевскому телефону, обязательно в субботу, независимо от числа.

ВОПРОС: Кого из участников заговора назвал Вам Якир?

ОТВЕТ: Как участников военно-фашистского заговора Якир назвал мне следующих: И.Н. Дубового, Гарькавого, Н. Голубенко, Д. Шмидта и Векличева. Хвастаясь передо мной, Якир утверждал, что у него в Украинском военном округе многие руководящие командиры и политработники являются участниками заговора и что без этого условия он вообще к себе в округ никого не переводит.

ВОПРОС: Вы связались с Гамарником?

ОТВЕТ: Да, с Гамарником я связался указанным мне Якиром путем примерно в январе – феврале 1934 года и встретился с ним в его служебном кабинете в Наркомате обороны.

Гамарник был очень рад, узнав о моем твердом решении работать в заговорщической организации.

Он сказал мне, что лично я буду связан по заговору только с ним – Гамарником и больше ни с кем в никакие разговоры по заговору никогда не должен вступать. Такое указание Гамарника объясняется, как он неоднократно выражался, ролью глубокого резерва, для которой он меня готовил.

Наиболее решительным и сугубо серьезным свиданием с Гамарником из всех последующих я считаю второе, которое состоялось у него на квартире, вскоре после первого. Гамарник тогда долго говорил со мною о причинах борьбы с Советской властью и лично со Сталиным, много говорил о роли Троцкого в революции и очень расхваливал Гитлера; в частности, он говорил, что только гитлеровская система на сегодня является единственно пригодной и разумной системой государственной власти.

Впервые здесь же Гамарник заговорил со мной о терроре, диверсии, шпионаже и вредительстве, как наиболее действенных средствах борьбы с Советской властью.

ВОПРОС: Гамарник Вам также называл участников военно-фашистского заговора?

ОТВЕТ: Да, при второй беседе со мною Гамарник назвал мне Фельдмана Б.М., как одного из руководящих участников заговора. Он даже разрешил мне, в его отсутствие, в исключительно неотложных случаях связываться с Б.М. Фельдманом по делам заговора.

Кроме того, Гамарник назвал мне, как заговорщиков, Булина, Осепяна, Векличева, Корка, Левичева, Тухачевского, Уборевича, Ягоду, Енукидзе, Петерсона и Бухарина.

В последующие встречи с Гамарником из разговоров с ним я узнал, что заговорщиками являются Халепский, Синявский, Эйдеман, Урицкий, Седякин, Алкснис, Орлов В.М., Ефимов Н.А., Смолин И.И., Мерецков К.А., Симонов (АМУ РККА), Вольпе, Великанов М.Д., Уханов, Сулимов, Бубнов, Акулов, Пятаков, Паукер (НКВД), Имянинников (бывший мой заместитель по политической части в Кремле).

ВОПРОС: Чем объясняется то, что Гамарник назвал Вам почти всю руководящую верхушку заговора?

ОТВЕТ: Я объясняю это исключительно доверием ко мне со стороны Гамарника (он хорошо знал меня еще с 1919 года). Во-вторых, заговорщиков из центрального аппарата наркомата обороны мне надо было знать для выполнения его же, Гамарника, особо важных предательсих заданий. Кроме того, такое большое количество заговорщиков стало мне известным из бесед с Гамарником, которые я имел с ним вплоть до его самоубийства.

ВОПРОС: Говорите точнее, какие это особо важные предатльские задания давал Вам Гамарник?

ОТВЕТ: Как основную задачу Гамарник поставил передо мною – обеспечить совместно с названными им начальниками центральных управлений Наркомата обороны совершение государственного переворота в Москве.

ВОПРОС: Изложите план подготовлявшегося переворота?

ОТВЕТ: Общий план переворота мне неизвестен, так как Гамарник говорил со мной только о той части, которая будет касаться меня.

По этому плану я должен был во время переворота:

1) закрыть все входы в Москву и выходы из нее;

2) обеспечить захват наиболее важных объектов Москвы, кроме Кремля. Выполнение этой задачи в основном лежало на соответствующих командирах гарнизона (по плану Корка), которые должны были контактировать свои действия со мной;

3) наметить мероприятия по ослаблению охраны военных складов и других военных объектов на случай, если возникнет необходимсть совершения диверсионных актов. Таким путем предполагалось создать панику в городе.

В плане переворота Гамарник особенно большое значение придавал Управлению коменданта гор. Москвы, как связанному с воинскими частями гарнизона. Он настоятельно требовал от меня, чтобы я сделал начсостав Управления своим, однако, не вербуя его в заговор.

Гамарник также предложил мне назначить дежурными адъютантами по гарнизону гор. Москвы заговорщиков, фамилии которых мне укажет Фельдман Б.М.

ВОПРОС: Вы обращались по этому вопросу к Фельдману?

ОТВЕТ: Да, вскоре после свидания с Гамарником, в начале 1934 года я встретился с Фельдманом в его служебном кабинете в Наркомате обороны. Выслушав меня, Фельдман назвал четырех лиц начсостава комендатуры города, как заговорщиков: 1) начальника караульно-штрафного отдела Котова; 2) младших помощников коменданта города Горланова и Еркова; 3) адъютанта Сергеева.

Я спросил Фельдмана – знают ли эти лица меня, как заговорщика, и должны ли они будут узнать об этом в дальнейшем. Фельдман ответил, что они этого не знают и что Я.Б. Гамарник вообще против того, чтобы без особой надобности расконспирировать меня.

ВОПРОС: А разве Вы военнослужащих комендатуры гор. Москвы не вербовали в военно-фашистский заговор?

ОТВЕТ: Да, вербовал. Несмотря на категорическое запрещение Гамарника, подтвержденное позже Фельдманом, все же мною по личной инициативе был завербован в 1934 году в военно-фашистский заговор младший помощник по комендатуре гор. Москвы Н.Н. Таболин.

Зная Таболина, как бывшего офицера старой армии, я стал всячески приближать его к себе, систематически защищая от партийно-общественных организаций, прорабатывавших Таболина как подхалима и разложенного в бытовом отношении человека…

Таболин без колебаний дал мне свое согласие на участие в заговоре. Тогда каких-либо конкретных заданий по заговору я Таболину не давал, сославшись на то, что в свое время он их получит.

Я наметил также к вербовке своего бывшего адъютанта Суворова Ф.И., которого потом назначил своим заместителем. С ним я установил близкие отношения, часто поощрял его и расположил к себе. Но так как Суворов по соцпроисхождению рабочий, в комендатуре он был наиболее устойчивым членом партии и, по моим подозрениям, являлся агентом особого отдела МВО (Московского военного округа. – Н.Ч.) – его очень часто расхваливал мне бывший начальник особого отдела МВО Арнольдов), (поэтому) я не рискнул раскрыться перед ним, как заговорщик.

Возможно, что в дальнейшем, если бы мне удалось (как я этого хотел) перевести его в Кремль, я бы и его вовлек в заговор, но против перевода Суворова возражал заместитель коменданта Кремля по внутренней охране А.И. Успенский, так как должность коменданта здания Рабоче-Крестьянского правительства, на которую я предполагал назначить Суворова, уже была занята Данцигером, прибывшим в Кремль вместе с А.И. Успенским.

Кроме Суворова, я также всячески приближал к себе своего младшего помощника Брюханова П.Н. Его, хотя я и не завербовал в заговор, но к моменту своего перехода в Кремль (1935 г.) считал достаточно близким себе человеком, которого в дальнейшем я смогу завербовать. Впоследствии, при помощи Фельдмана, мне удалось Брюханова П.Н. и Таболина Н.Н. перевести на работу в Кремль. Разрешите мне сразу же рассказать о своей деятельности в Кремле?

ВОПРОС: По вопросу о Вашей заговорщической деятельности в бытность комендантом Кремля мы Вас допросим особо. Сейчас расскажите о своей дальнейшей связи с украинской националистической и военно-фашистской организациями.

ОТВЕТ: Начну с того, что, вступив в военно-фашистский заговор (декабрь 1933 года) и получив соответствующие указания от Гамарника (январь 1934 г.), я, при свидании с Любченко в 1934 году, поставил его в известность как о вербовке меня в заговор, так и полученных мною заданиях от Гамарника. Любченко остался этим очень доволен.

Я также 4 или 5 раз виделся с Дубовым (в 1934, 1935, 1936 и 1937 г.). Эти встречи обычно происходили на ежегодных ответственных военных совещаниях у наркома К.Е. Ворошилова.

В разговорах с ним мы с восхищением говорили о Гитлере и о Дюбченко, как об украинском вожде, своем, как бы сказать, Гитлере.

В одну из встреч я посоветовал Дубовому использовать в заговорщической работе на Украине личный состав бывшего партизанского отряда Сорокина, поскольку мне было известно, что он у него сохранился, не распыляется, что его люди крепко связаны друг с другом и что он почти весь находится в Кременчуге и в его окрестностях.

Об этом мне лично говорил Сорокин при свидании со мной в 1934 году в комендатуре гор. Москвы.

В последний раз я виделся с Дубовым в 1937 году на военном совещании в Кремле, в присутствии членов Политбюро ЦК ВКП(б), на котором участникам совещания стало известно о признаниях Якира и других заговорщиков в своей антисоветской деятельности. Дубовой тогда сильно растерялся и струсил. Я его успокоил, заявив, что по официальной моей работе мне известно, что остальные участники заговора еще никем не выданы и не раскрыты органами НКВД, и посоветовал ему в целях перестраховки, как бывшему заместителю Якира, выступить на этом совещании и мнимой искренностью отвести от себя возможные подозрения. Дубовой так и сделал, а я затем уверял его, что он выступил очень хорошо, во всяком случае его выступление звучало вполне искренне и правдиво.

В 1934 или 1935 г. я в Штабе РККА встретился с Савицким. Савицкий мне тогда рассказал, что он успел уже очень многое сделать для украинской военно-фашистской организации в смысле укрепления ее национальными кадрами…

Две или три встречи я имел с бывшим командиром корпуса военно-учебных заведений УВО Капуловским в 1934 и 1935 г. Обычно я виделся с ним либо в Штабе РККА, либо в Центральном доме Красной армии…

ВОПРОС: Выше Вы показывали о Сорокине. Расскажите о нем подробнее.

ОТВЕТ: Сорокина я близко знаю по гражданской войне. По своей идеологии он типичный националист-шовинист. В 1934 году Сорокин два или три раза был у меня в управлении коменданта гор. Москвы по вопросам устройства на работу на Украине, как он выражался, его “братвы”, т. е. участников его партизанского отряда (в 1919 г.).

…В этом отношении я оказывал Сорокину необходимую помощь: писал ответствующим лицам служебные записки об устройстве на работу его “братвы”, используя для этого бланки коменданта гор. Москвы, писал местным властям на Украину, и, как Сорокин говорил мне, это помогало…

…Я помог ему, Сорокину, устроиться на работу в Москве, кажется, в комендатуру ГУМа.

По моему предложению Сорокин представил мне списочный состав своей “братвы” на 64 человека с характеристикой и адресом местожительства каждого из них с целью использования их украинской военно-фашистской организацией. Этот список я передал Любченко в одну из встреч в 1934 году. С назначением меня в Кремль больше я с Сорокиным не встречался.

ВОПРОС: Только ли этот список Вы передали Любченко или же Вы ему рекомендовали для вербовки и других известных Вам лиц?

ОТВЕТ: Нет, кроме этого списка, я при встречах с Любченко разновременно назвал ему ряд лиц, могущих быть использованными украинской националистической организацией, как известные мне украинские националисты-шовинисты:

1) Левицкого Петра, бывшего комиссара 3-й стрелковой дивизии 1-й Украинской Красной армии в 1919 г. В последний раз я встретился с ним в комендатуре гор. Москвы в 1933 году. К этому времени он был беспартийным, резко антисоветски настроенным украинским националистом-шовинистом. Больше встреч с ним я не имел.

2) Макаревича и Маслюка, я о них показывал выше. С 1923 года я их не видел.

3) Ксендзенко – бывшего в 1921 году до меня начальником Киевской школы червонных старшин. Еще в 1916 года, когда мы вместе обучались с ним в Виленском военном училище (гор. Полтава), я знал о его националистических настроениях.

4) Бондаренко Степана, бывшего комиссара 1-й галицийской бригады. Его я не вербовал, но знал, что он антисоветски и националистически настроенный человек, что он от меня не скрывал. В 1933 году Бондаренко был вице-президентом Сельскохозяйственной академии в Москве; с 1933 года я с ним не встречался. (П.П. Ткалун неточно указал имя Бондаренко – его звали Александр Степанович. Вполне допустимо, что эту неточность допустил сотрудник НКВД, готовивший данный протокол допроса. – Н.Ч.)

ВОПРОС: Вы рассказали далеко не о всех известных вам участниках антисоветского подполья на Украине. Предлагаем Вам никого не скрывать, а немедленно назвать их.

ОТВЕТ: От Любченко мне известны, как участники украинской военно-фашистской организации:

1) Мищенко (бывший начальник школы червонных старшин).

2) Борисенко (бывший начальник школы червонных старшин, а затем командир 45-го механизированного корпуса).

3) Клочко (также бывший до меня начальником школы червонных старшин, а в 1933 году военный атташе в Польше или одной из прибалтийских стран).

4) Зюзь-Яковенко – бывший заместитель командующего войсками Киевского военного округа. (П.П. Ткалун неточно указал должность Якова Ивановича Зюзь-Яковенко – в 1933–1935 гг. он работал начальником штаба Ленинградского военного округа, а в 1936–1937 гг. – командиром 3-го стрелкового корпуса. – Н.Ч.).

От Савицкого я знал, что в заговоре принимает участие Княгницкий (командир укрепленного района на Украине).

От Дубового И.Н. мне были известны, как заговорщики – украинские фашисты: Квятек, Антонюк, Криворучко и Погребной (командир 25 стрелковой дивизии на Украине).

В одну из своих встреч с Любченко в 1935 году он мне сказал, что в руководство украинской военно-фашистской организации входят: Дубовой, Капуловский, Квятек, Антонюк и Зюзь-Яковенко.

Позже, в 1936 году, он мне дополнительно назвал одними из руководителей организации В. Затонского и Криворучко.

ВОПРОС: Переходите к Вашей заговорщической деятельности в бытность Вашу комендантом Кремля.

ОТВЕТ: В начале апреля 1935 года я был назначен комендантом Кремля. На другой же день после этого я был вызван к себе Гамарником, который сказал мне, что мое назначение в Кремль состоялось при его – Гамарника и Ягоды содействии и что он вызвал меня для некоторого инструктажа.

“Через день-два, – продолжал Гамарник, – в Вам в Кремль прибудет в качестве Вашего заместителя по политической части Имянинников – наш человек-заговорщик, которого еще требовал к себе Петерсон. Так как Ваша роль – глубокого резерва возросла с Вашим назначением в Кремль, – говорил Гамарник, – то всей как бы текущей заговорщической работой в комендатуре Кремля будет заниматься Имянинников. Вы же должны будете хорошо работать, по крайней мере внешне, чтобы Вами дорожили; завоевать себе авторитет и популярность, по возможности сблизиться с бойцами гарнизона Кремля, командирами, рабочими и служащими Кремля”.

ВОПРОС: Говорил ли Вам Гамарник, с какой целью понадобилось ему инструктировать Вас?

ОТВЕТ: Да, он мне сказал, что центр военно-ф ашистского заговора решил арестовать членов Политбюро ЦК ВКП(б), что должно было явиться началом переворота. Арест их должен был произвести я – Ткалун.

“По сигналу моему или Ягоды, – добавил Гамарник, – совместно с Паукером (НКВД) вы должны будете арестовать членов Политбюро ЦК ВКП(б) при помощи людей Имянинникова и Паукера, а еще лучше, подчеркнул он, быть готовым к производству ареста без Паукера, ибо он глуп и труслив”.

Я сказал Гамарнику, что, на мой взгляд, для выполнения этой задачи и захвата Кремля потребуется немало заговорщиков. Гамарник мне ответил, что недостатка в смелых и решительных заговорщиках не будет, так как выполнение этой задачи он не мыслит себе только руками заговорщиков Кремля.

“Во всяком случае, – говорил он, – всей вербовочной работой для Кремля будет заниматься сам Имянинников, наш старый, испытанный участник заговорщической военной организации”.

Мне же Гамарник категорически запретил заниматься вербовкой заговорщиков, мотивируя это тем, что для меня в Кремле предстоит очень серьезная работа по линии заговора и что, учитывая атмосферу там после снятия Енукидзе и Петерсона, мне нельзя навлекать на себя подозрения, а наоборот, я должен заслужить и оправдать внешне, по крайней мере, то доверие, которое оказали мне, назначая в Кремль, особенно, в такой момент.

“Отсюда, – заключил Гамарник, – максимум конспирации в работе. Руководить работой Имянинникова буду лично я. Имянинников о Вас, как о заговорщике, пока не настанет время совместных действий, знать не будет”.

ВОПРОС: Вы поставили в известность Любченко об этой Вашей беседе с Гамарником?

ОТВЕТ: Да. В ближайшее после беседы с Гамарником свидание с Любченко я рассказал ему о полученных мною от Гамарника указаниях. Любченко, в свою очередь, дал мне также указание о сохранении сугубой конспирации в работе, учитывая важность задачи ареста или возможно даже убийства Сталина.

Говоря об исключительной важности возложенной на меня, так сказать, исторической миссии, Любчено считал, что то, что Сталин погибнет от руки украинского фашиста, будет иметь большое значение при захвате власти на Украине националистами.

ВОПРОС: Расскажите, как Вы начали осуществлять изменнические указании Гамарника?

ОТВЕТ: Первым долгом я решил подобрать себе необходимых людей, на которых я мог бы положиться, как на самого себя.

С назначением меня в Кремль, как я об этом показал выше, через заговорщика Фельдмана я перевел к себе в Кремль из комендатуры гор. Москвы Таболина Н.Н. и Брюханова П.Н.

Первоначально Таболин был назначен начальником хозотдела Кремля. С освобождением же в конце 1936 года должности коменданта здания Рабоче-Крестьянского правительства я хотел назначить на эту должность заговорщика Таболина, но это не вышло, так как отдел кадров НКВД не утвердил его кандидатуру, как бывшего офицера. В 1937 году я перевел его на должность начальника части боевой подготовки Управления коменданта Кремля и одновременно он являлся начальником штаба ПВО Кремля. Таким образом, я его максимально приблизил к руководству службой охраны Кремля.

Таболину я поручил вновь пересоставить план ПВО по моим вредительским указаниям. Вообще я должен сказать, что дело ПВО в Кремле находится в неблагополучном состоянии, хотя там и есть план, но он бумажный, нереальный; я умышленно все время занимался переделкой плана ПВО вместо того, чтобы реально поставить это дело в Кремле. Однако, в области ПВО Кремля не только я проводил вредительство, но и мой предшественник Петерсон также занимался этим же.

Каких-либо других предательских указаний я тогда Таболину не давал, сохраняя его для выполнения главной нашей заговорщической задачи по Кремлю – ареста членов Политбюро ЦК ВКП(б). Однако, об этом я с ним не говорил, хотя и рассчитывал на него. С этой же целью я перевел Таболина из города на жительство в Кремль.

Брюханова я назначил сначала дежурным помощником коменданта Кремля, а в 1937 году – комендантом здания Рабоче-Крестьянского правительства. Брюханова, как и Таболина, я всячески поощрял, брал его с собой на курорт в Сочи в 1936 году и сделал из него исключительно преданного мне человека. Я имел в виду в нужный момент открыто переговорить с Брюхановым о заговоре, надеясь на его согласие и конкретную помощь. К тому времени у меня зародился еще и другой план.

ВОПРОС: Какой еще гнусный план Вы наметили?

ОТВЕТ: Я посоветовал Брюханову жениться на Шуре Виноградовой, которая обслуживает лично Сталина, что он и сделал.

ВОПРОС: С какой целью Вы посоветовали Брюханову жениться на Виноградовой?

ОТВЕТ: Видя, что дело с арестом членов Политбюро затягивается, я лично решил покончить со Сталиным путем отравления его пищей, которую обычно подает Виноградова. Я это мыслил совершить лично или через Брюханова, но во всяком случае без участия самой Виноградовой, которой я бы побоялся открыться, поскольку она около 15 лет преданно и добросовестно работает в Особом секторе ЦК ВКП(б). Однако, Виноградова нужна мне была для осуществления моего плана и я полагал, что если она будет женой ближайшего мне человека – мне это возможно легче будет осуществить.

Исключительно по своей собственной инициативе мною были намечены, как подходящие для вербовки, еще некоторые командиры из охраны Кремля, которых я всячески приближал к себе.

Я имею в виду:

1) Ревзина М.С. – моего помощника по хозяйству, в прошлом анархиста, идеологически неустойчивого человека, карьериста, брат которого как троцкист, исключен из партии, а сестра, как жена врага народа, также исключена из партии и выслана.

2) Цвирко и Янсона – оба с весьма сомнительным прошлым. Из заговорщических соображений они были использованы мною на наиболее важных объектах Кремля: Цвирко – комендантом Большого Кремлевского дворца; Янсон – комендантом Мавзолея и заведующим особым правительственным кино.

3) Кушлиса и Колмакова. Первый – заместититель начальника квартирного отделения комендатуры Кремля, а второй – начальник финансового отделения, – оба политически неустойчивые и вообще сомнительные люди.

4) Хурцева и Ганжерли – бывшие командиры школы имени ВЦИК, затем дежурные помощники коменданта Кремля, а также Дергачева – начальника полковой школы Кремля. Хотя все они трое и являлись осведомителями Особого отделения ГУГБ Кремля, но были мне достаточно известны, как разложившиеся люди.

Всех перечисленных лиц я всемерно приближал к себе, оказывал им особое внимание, незаслуженно продвигал по службе и создал им хорошее материальное положение.

Я должен также сказать, что примерно в конце 1935 года я просил Фельдмана у него в кабинете дать мне в Кремль помощника по хозяйству. Фельдман тогда усиленно рекомендовал мне Абола (сейчас он помощник начальника академии имени Фрунзе). Я спросил Фельдмана: “Что Абол – заговорщик?” Фельдман мне ответил, что хотя Абол и не является участником заговора, но он свой человек. При этом он (Фельдман) добавил, что для того, чтобы быть заговорщиком, не всегда обязательно знать о наличии заговорщической организации. Я не возражал против назначения Абола моим помощником, но почему-то оно не состоялось.

Такие же фразы – “он свой человек” – я слышал еще в декабре 1933 года от Якира, когда последний вербовал меня в организацию…

ВОПРОС: Как же Вы практически намечали осуществить арест членов Политбюро ЦК ВКП(б)?

ОТВЕТ: Я полагаю, что мне не нужно объяснять следствию то, что в Кремле по существу все было в моих руках; недаром центр военно-фашистского заговора избрал меня главным исполнителем этого чудовищного преступления перед советским народом. Арест членов Политбюро ЦК ВКП(б) я мыслил себе осуществить следующим образом: расставив надежных и решительных заговорщиков внутри соответствующих подъездов квартир, занимаемых членами Политбюро, а также в подъездах № № 2 и 3 здания Рабоче-Крестьянского правительства, по сигналу Гамарника или Ягоды арестовать их при выходе из квартир или здания правительства.

Другой вариант ареста членов Политбюро ЦК ВКП(б) сводился к тому, чтобы одновременно захватить их в момент нахождения на квартирах в Кремле, что обычно бывало накануне 1 Мая и 7 ноября.

Эти варианты мною были доложены как Гамарнику, так и Любченко (отдельно каждому).

Гамарник принял второй вариант – арест по квартирам, как он говорил, это спокойнее и без шума.

ВОПРОС: С Ягодой и Паукером у Вас была открытая заговорщическая связь?

ОТВЕТ: Никогда ни тот, ни другой прямо не говорили со мной о заговорщических делах.

Только один раз в 1935 году Ягода у себя в кабинете сказал мне: “Ворошилов или кто там еще подозревали Вас в сокрытии соцпроисхождения. Все это понятно, не зря у меня в столе имеется дело, в котором изложена вся Ваша жизнь со дня рождения”. После этого Ягода спросил меня: “Послушайте, Вы долго были “боротьбистом”?” Я ему ответил, что “боротьбистом” никогда не был. На этом наш разговор кончился. Я сообщил Гамарнику о беседе с Ягодой, но он на это ничего е сказал, а только напомнил, чтобы я о всех своих неслужебных разговорах с Ягодой докладывал ему.

С Любченко я тоже поделился об этом же разговоре. Он отнесся к нему более внимательно, чем Гамарник, заявив мне: “По возвращении на Украину я проверю через свои НКВД, имеет ли кто-нибудь из наших “украинцев” что-либо против тебя и не донес ли?

Однажды Ягода совместно с Паукером вели со мной разговор (в 1936 г. или в конце 1935 г.) о целесообразности вывода из Кремля военного гарнизона. Ягода тогда говорил, что он считает опасным держать в Кремле много людей и тем более гарнизон, ибо всех не проверить, а возможность террористических актов увеличивается. Настоящую цель этого мероприятия он мне не сказал, но вся последняя его фраза прозвучала какой-то иронией. Больше Ягоды и Паукера интересовался и всегда тепло ко мне относился Буланов. Но он никогда никаких разговоров заговорщического порядка со мной не вел, а всегда говорил: “Смотри, чтобы все было в Кремле хорошо”.

Примерно в июне-июле 1936 года Гамарник говорил мне, что в конце 1935 года Ягода должен был арестовать в Кремле правительство и совершить “дворцовый переворот”. Почему это не было осуществлено, он так и не сказал мне, но я понял, что Ягоде тогда помешало что-то такое непредвиденное.

ВОПРОС: Может быть, Вы вспомните некоторые факты, связанные с этим?

ОТВЕТ: Я припоминаю только один факт, который, по моему мнению, заслуживает внимания.

Буланов и Успенский (бывший в то время заместителем коменданта Кремля по внутренней охране) в конце 1935 года усиленно уговаривали меня поехать на курорт в Кисловодск, причем Буланов предлагал мне даже предоставить дачу Ягоды и открыть неограниченный счет на все мои расходы в Кисловодске. С какой целью Буланов так настойчиво добивался тогда “сплавить” меня в Кисловодск, я не знаю.

Я не хочу, понятно, сказать этим, что моя персона помешала Ягоде захватить Кремль, так как он достаточно хорошо знал, что я заговорщик и ему нечего было меня бояться. Наоборот, я бы Ягоде помогал в этом. Но возможно и другое, что Ягода имел свои сокровенные планы и намеревался произвести захват Кремля без участия троцкистов, в данном случае без Гамарника и его преданного агента Ткалуна.

ВОПРОС: Вы рассказывали об этом случае Гамарнику?

ОТВЕТ: Да. Я говорил Гамарнику, что Ягода и его люди хотят почему-то “сплавить” меня в Кисловодск. На что Гамарник ответил: “В Кисловодск и вообще в отпуск Вам ехать не надо, не время. Вы только весной 1935 года приняли комендатуру Кремля и это выглядело бы не в Вашу пользу. Откажитесь от предложения Буланова под тем предлогом, что в Кремле очень много работы и что совесть Вам не позволяет сейчас уехать в отпуск”. Я так и сделал.

ВОПРОС: Уточните вопрос о сроках захвата заговорщиками Кремля?

ОТВЕТ: О конкретных сроках захвата Кремля Гамарник говорил со мной только один раз.

Это было в начале апреля 1937 года, когда он встретил меня в Кремле по выходе из здания Рабоче-Крестьянского правительства.

Тогда он меня прямо спросил, все ли обдумано для ареста членов Политбюро ЦК ВКП(б). Я ответил, что давно приготовился к этому. Гамарник далее сказал, что он говорил с Имянинниковым, что его люди полностью готовы и что после 1 Мая он предложит Имянинникову поступить в мое распоряжение, как это он в свое время говорил мне. “Имейте в виду, – добавил Гамарник, – скоро, скоро придет Ваше время действовать”.

Кода после 1 Мая 1937 года начались массовые аресты в армии и в Управлении коменданта Кремля было арестовано шесть командиров, в том числе и Имянинников, я встретился в Кремле с Гамарником (Фельдман был также уже арестован) и спросил его, все ли погибло? Гамарник на это ответил: “Ничего, мы с Вами и очень многие другие начальники на сегодня еще вне всяких подозрений, поэтому наше дело еще не совсем погибло”.

Должен еще добавить, что по заданию Любченко и Гамарника я систематически информировал их о всех кремлевских делах, какими только они интересовались. Интересовались же они, главным образом, когда приезжали в Кремль Сталин и Молотов (Гамарник этим интересовался особенно), когда они начинали работать, когда они заседают, как часто демонстрируются кинокартины в Кремле и другими подобными вопросами.

Из усиленных распросов меня Гамарником я не раз делал для себя вывод, что он, возможно, готовит покушение на Сталина вне стен Кремля.

ВОПРОС: Выше Вы показали о том, что Любченко предложил Вам установить контакт с работниками НКВД для информации его о чекистских мероприятиях в отношении украинских националистов. Расскажите об этом подробно.

ОТВЕТ: Я уже показывал о том, что еще в бытность мою комендантом гор. Москвы, Любченко дал мне задание установить близкие взаимоотношения с кем-либо из ответственных работников НКВД для того, чтобы, информируясь у него о чекистских мероприятиях в отношении украинских националистов, можно было бы тем самым предупреждать возможные провалы работы украинской националистической и военно-фашистской организаций.

С этой целью из числа ответственных работников НКВД я наметил Паукера, очень близко стоявшего к руководству НКВД. Я стал часто заходить к нему на работу, стремился установить с ним близкие отношения, но из этого тогда ничего не вышло. Только с переходом на работу в Кремль мое официальное служебное положение дало мне возможность, хотя далеко и не в полной мере, но все же выполнять указанное задание Любченко.

В Кремле существует порядок, по которому, прежде чем пропустить туда кого-либо из посторонних, его проверяют в соответствующих отделах НКВД. В 1936 году в Большом Кремлевском дворце был устроен прием артистов-украинцев. Список приглашенных артистов предварительно был проверен через оперативные отделы НКВД и кое-кто подлежал отводу, в том числе и сам начальник Главискусства Украины Хвыля. (Все отведенные потом по указанию Паукера были допущены на банкет.) Помню, что когда на основе отвода я умышленно не хотел пропустить Хвылю в Кремль, Паукер поднял скандал, говоря, что Хвылю завтра может вызвать Сталин и что же его не пропустят? Об отведенных НКВД лицах мною тогда же было сообщено Любченко, на которого особенно отвод Хвыли произвел очень сильное впечатление.

За время моего пребывания в Кремле не раз проверялись в НКВД всевозможные списки украинцев (на различные совещания в Кремле, сессии ЦИК, Чрезвычайный 8-йй съезд Советов, всесоюзные стахановские совещания) и каждый раз, когда НКВД делался в отношении кого-либо отвод (а я ведь знал, что отвод НКВД это значит, что на человека имеется какой-то компрометирующий материал), я при первом же удобном случае доводил об этом до сведения Любченко. Однако, кроме отвода Хвыли, других аналогичных случаев, касающихся ответственных украинских работников, я не помню.

Об арестах в Москве отдельных заговорщиков (русских или украинских фашистов) я обычно узнавал от своего заместителя С.И. Кондратьева, который был более тесно связан с оперативными отделами НКВД, и от врид начальника особого отделения Кремля Тихомирова. Об этом я также информировал Любченко при его приездах в Москву, хотя, как мне казалось, он это знал не хуже меня, но, тем не менее, от моей информации не отказывался.

ВОПРОС: Какие указания Вы получали от центра военно-фашистского заговора в связи с отрешением Ягоды от поста народного комиссара внутренних дел?

ОТВЕТ: В 1936 году, после назначения на пост Наркомвнудел Н.И. Ежова, я почти одновременно от Любченко и Гамарника получил указание всемерно войти в доверие к новому наркому.

Они говорили мне, что из этого мы можем извлечь известную пользу для заговора. Главное же, Гамарник подчеркивал мне, что Ежов несомненно начнет громить антисоветское подполье, и, чтобы сохранить себя, я должен всячески стараться заслужить его доверие и расположение.

ВОПРОС: Как же Вы выполняли эту установку?

ОТВЕТ: Для этого я применял всевозможные виды двурушничества и маскировки.

Так, по возвращении своем осенью 1936 года из отпуска, я поехал представляться новому наркому. Ежов принял меня. Я доложил ему, что только что вернулся из отпуска, не успел еще войти в курс работы комендатуры, но что я хотел бы поставить перед ним только один вопрос – убрать из Кремля Имянинникова, как троцкиста в прошлом и ничего не дающего в работе.

Это был двурушнический маневр с моей стороны. Ясно, что я предварительно договорился об этом с Гамарником, получив его согласие на откомандирование Имянинникова, так и на постановку вопроса о нем перед Ежовым с тем, чтобы на место Имянинникова либо посадить более сильного заговорщика, либо, в крайнем случае, вовсе никого не брать. Должен сказать, что из-за почти ежедневного его пьянства просто становилось опасным терпеть Имянинникова в Кремле.

В связи с этим я хотел бы подчеркнуть, что вопрос об откомандировании Имянинникова, естественно, ставился нами не потому, что мы его боялись, а лишь по той причине, что как заговорщик он уже не представлял большой ценности в Кремле. Кроме того, я предполагал, что в разговоре с Ежовым, при постановке вопроса об Имянинникове, мне удастся выяснить, неизвестно ли НКВД о нем, как о заговорщике и тем самым не вскрыта ли работа заговорщиков в Кремле. Однако, что-либо выяснить мне так и не удалось.

Исключительно гнусным двурушничеством и маскировкой с моей стороны было докладывать Ежову на параде 1 Мая 1937 года о своих подозрениях в отношении некоторых высших начальников Красной армии.

Двурушничеством и маскировкой с моей стороны было – посылка Ежову из особого отделения ГУГБ Кремля личного архива А. Енукидзе, взятого у него в квартире еще в 1935 году.

Двурушничеством и пробой с моей стороны было заявлять М.П. Фриновскому о своих подозрениях в отношении К. Мерецкова. Я знал, что Мерецков проходит по показаниям некоторых арестованных заговорщиков, известен уже НКВД, и потому смело мог сказать, что Мерецков де остается на свободе зря.

Двурушничеством и пробой с моей стороны было заявлять в начале 1937 года, во время какого-то военного совещания в Кремле, бывшему начальнику 5-го отдела НКВД Леплевскому о своих подозрениях в отношении начальника Разведупра Урицкого.

Я знал со слов Гамарника и Фельдмана (его большого друга), что Урицкий заговорщик, но в отношении его высказал голое подозрение, не говоря ничего конкретного.

Двурушничеством с моей стороны было также отказаться от выдвижения кандидата от РККА на пост начальника политотдела (комендатуры) Кремля и принятие на эту должность Трофимова, выдвинутого политотделом ГУПВО НКВД. Можно было бы привести много других фактов двурушничества и маскировки с моей стороны с исключительной целью заслужить доверие у Ежова и тем самым выполнить данную мне в этом отношении Гамарником и Любченко директиву.

ВОПРОС: Расскажите о Ваших встречах с Любченко в 1937 году.

ОТВЕТ: В 1937 году с Любченко я встречался несколько раз. После февральского пленума ЦК ВКП(б) в 1937 году, из беседы с Любченко я заключил, что деятельность антисоветского националистического подполья на Украине и, в частности, военно-фашистской организации широко развернулась, что в частях Красной армии на Украине имеется много начсостава, вовлеченного в организацию, и что подготовлены повстанческие кадры для вооруженного выступления против Советской власти.

Любченко говорил также о том, что часть бывших командиров и курсантов школ червонных старшин вовлечена в военно-фашистскую организацию, что в нее же завербованы многие местные военкомы и что оружие для повстанцев он имеет в виду (на первый период) частью получить из Осоавиахима.

В связи с докладом Сталина на пленуме ЦК ВКП(б), в котором он призывал к повышению бдительности, Любченко заявил мне, что теперь нам придется еще больше конспирироваться и маскироваться.

В последнюю мою встречу с Любченко в июле 1937 года в Кремле, когда уже начался разгром заговорщиков всех мастей, он был крайне взволнован и высказал опасения о возможности вскрытия антисоветского подполья на Украине.

ВОПРОС: Какие же практические выводы сделал Любченко из факта начавшегося разгрома заговорщиков?

ОТВЕТ: Он дал мне задание не прекращать работу, так как на Украине, по его словам, пока еще никто не думает о прекращении борьбы с Советской властью. В эту же встречу Любченко прямо предложил мне убить Сталина.

Однако, его взволнованное поведение, желание не понижать моей активности и самый факт сделанного мне предложения убить Сталина – показали мне, что Любченко делал последние отчаянные попытки спасти наше предательское дело, почему в страхе перед неизбежным крахом пытался ускорить убийство Сталина.

ВОПРОС: Вы приняли предложение Любченко?

ОТВЕТ: Да. Я ему заявил, что к этому давно готов. Больше с Любченко до его самоубийства я не встречался. После самоубийства Любченко мне стало совершенно ясно, что все разгромлено или будет до конца разгромлено.

ВОПРОС: Что Вы можете еще добавить по поводу Вашей заговорщической деятельности?

ОТВЕТ: Я хотел только еще сказать о Булине. Один факт дает мне основание считать, что Булин знал о моем участии и роли в заговоре и что после самоубийства Гамарника он по преемственности возглавлял какую-то линию заговора.

В июле или августе 1937 года в Кремле, в присутствии членов Политбюро ЦК ВКП(б) происходило ответственное военное совещание, на котором очень много говорилось о вскрытых в Красной армии врагах народа и о мерах по дальнейшему выкорчевыванию их. При этом было названо немало фамилий таких лиц.

Во время перерыва, в коридоре, рядом со мной стоял Булин, который с улыбкой и подмигиванием, обращаясь ко мне, сказал: “Ну как?”

Я ответил: “Жуткое дело”.

Тогда Булин мне сказал: “Надо не теряться, а продолжать действовать”. Однако, как это нужно было понимать, я его не спросил.

Зная от Гамарника, что Булин также является заговорщиком и что он должен был знать от того же Гамарника обо мне, как об участнике заговора, я считаю, что в момент разгрома заговора он сказанным дал мне директиву продолжать заговорщическую деятельность. О другом же я и подумать не мог, ибо ни в каких официальных, служебных отношениях с Булиным в то время мы не находились.

Больше я с ним не встречался.

ВОПРОС: Расскажите, при каких обстоятельствах, кем Вы были завербованы для шпионской работы?

ОТВЕТ: Выше я уже показал о том, что в результате измены галицийской бригады я в 1920 году попал к полякам и, как комиссар бригады, был ими арестован.

На второй день меня вызвали в польский штаб, находившийся в Микулинцах, где со мной беседовал какой-то штабной офицер, как мне потом стало известно, из польской разведки. Ему я рассказал, что являюсь сыном жандарма, бывшим офицером царской армии и содействовал измене галицийской бригады, так сам я убежденный враг Советской власти.

Выслушав меня, офицер сказал, что мне придется вернуться в Красную армию и помимо антисоветской работы заняться шпионажем. Я, конечно, изъявил ему свое согласие.

ВОПРОС Почему “конечно”?

ОТВЕТ: Я говорю “конечно” в том смысле, что охотно пошел на вербовку, решив облегчить полякам их борьбу с советской властью. Ведь я же все равно был изменником.

ВОПРОС: Какие шпионские задания дал Вам офицер польской разведки?

ОТВЕТ: После этого разговора офицер отобрал от меня подписку о моем добровольном согласии на сотрудничество с польской разведкой и стал меня инструктировать. Он говорил, что по месту своей службы я должен всегда добиваться полного доверия к себе, все усилия направлять на свое повышение по службе, строго соблюдать конспирацию в работе и чтобы я сам не проявлял инициативы в установлении связи с разведкой, а что, когда надо будет, она свяжется со мной. Тут же мы совместно избрали мне псевдоним “Андреев-Тарапунский”, который в то же время должен был служить паролем для явок ко мне.

Далее офицер сказал, что на третий день после обеда, будет мне создана возможность “бежать” и что должен буду “бежать”, невзирая ни на что, даже если будет открыта стрельба. Он мне также указал следущий маршрут моего движения – Микулинцы – окраина Винницы (без захода в город) – Калиновка – Казатин – Киев.

На случай же задержек меня поляками в пути я должен был говорить, что возвращаюсь еще из австрийского плена к себе домой.

ВОПРОС: Следовательно, Ваш “побег” был инсценирован поляками?

ОТВЕТ: Да, это так.

На третий день, в середине его, в Микулинцах вдруг началась какая-то невероятная паника, все бежало и летело – люди, подводы, лошади, а в крике ясно различались слова “большевистская конница”. Моя охрана также бежала, а вслед за ней бежал и я, только в заранее указанную мне сторону, в данном случае в противоположную той, куда все бежали.

Достигнув окраины деревни, я забежал в крайнюю избушку и закричал, что я только что бежал из тюрьмы, спасите! Крестьянин мне поверил, спрятал у себя в погребе, накормил меня, и у него же я обменял свою одежду на крестьянскую.

На следующий день крестьянин предложил мне дальше бежать, так как якобы всю ночь поляки усиленно разыскивали какого-то бежавшего большевика. Я понял, что они инсценировали “розыск” меня. Я ушел и, никем не остановленный, добрался до хутора, что примерно в трех километрах от станции Калиновка. Желая хорошо проверить дальнейший маршрут, я на этом хуторе нанялся на работу к кулаку, где встретился с одним бежавшим из польского плена, как потом он сам рассказал мне, красноармейцем, фамилии которого я сейчас не помню. Вместе с ним мы проработали здесь 8-10 дней, потом вдвоем двинулись дальше на Казатин.

Об остальном я уже показал.

ВОПРОС: Как же связалась в Вами польская разведка?

ОТВЕТ: В декабре 1921 года я впервые встретился с представителем польской разведки у себя в кабинете в бытность мою начальником Киевской школы червонных старшин…

ВОПРОС: Какие шпионские сведения Вы передавали польской разведке в бытность Вашу на Украине?

ОТВЕТ:…Я передал следующие ему шпионские сведения: 1) дислокацию частей Киевского гарнизона и 2) сведения о галичанах и поляках – командирах и курсантах школы червонных старшин, выходцах из-за кордона с указанием местожительства их семей или родственников как здесь, так и за рубежом (отпечатано на машинке).

…В конце 1922 года я ему передал заранее приготовленные мною шпионские сведения: 1) дислокацию частей Харьковского гарнизона и 2) сведения о галичанах и поляках – командирах и курсантах школы, выходцах из-за кордона…

В 1923 году я передал следующие сведения: 1) дислокацию и основные данные о военно-учебных заведениях Украины и Крыма; 2) об изменениях дислокации войск Харьковского гарнизона и 3) экземпляр политсводки политуправления войск Украины и Крыма о политико-моральном состоянии частей округа за какой-то период времени 1923 г.

…За период моего пребывания в комендатуре гор. Москвы (1926–1935 гг.) я передал “Марченко” и “Трофимову” следующие шпионские сведения:

1) ежегодные приказы Наркома обороны об итогах боевой подготовки за истекший год и о задачах боевой подготовки на следующий год (этот документ я давал на день-два для переписки); 2) каждый год сведения об изменениях в составе войск Московского гарнизона; 3) ежегодные выписки из мобпланов комендатуры гор. Москвы; 4) сведения о заводах орудийно-арсенального треста с их характеристикой за 1929 год; 5) копия докладной записки командующему войсками о складах Московского гарнизона с их характеистикой (на машинке); 6) собственноручно составленная мною записка по ПВО гор. Москвы; 7) собственноручно составленные мною записки об итогах московских парадов; 8) пустые бланки комендатуры гор. Москвы с печатями как с моей подписью, так и без нее…

…В бытность мою комендантом Кремля мною были переданы (польской) разведке через “Трофимова” шпионские сведения: 1) о численности Кремлевского гарнизона и его характеристику; 2) всю дислокацию охраны Кремля; 3) записки по ПВО Кремля; 4) о маршрутах поездок вождей в Кремль и из Кремля; 5) о пропускной системе в Кремль; 6) о системе охраны вождей; 7) о чекистах, охраняющих их и о Кремле вообще (есть ли подземные ходы, есть ли склады с запасами золота, серебра и др.).

В 1937 году я уславливался с «Трофимовым» по служебному городскому телефону о дальнейшей встрече, но в сентябре этого года я из Кремля был снят, а потом был арестован…

ВОПРОС: Вы получали вознаграждение от польской разведки за Вашу шпионскую работу?

ОТВЕТ: Да, получал несколько раз. В 1924 году от “Марченко” я получил 1000 рублей. В 1930 году он же передал мне две тысячи рублей, в 1935 году “Трофимов” в кино “Ударник” также вручил мне две тысячи рублей.

ВОПРОС: Почему Вы так нагло и упорно запирались на следствии?

ОТВЕТ: Я не хотел сознаться в своих преступлениях потому, что был как-то уверен, что мои сообщники (Любченко, Гамарник, Якир, Дубовой, Савицкий, Капуловский, Фельдман и др.) не выдали меня следствию, ибо одни из них расстреляны (Якир, Фельдман), другие покончили жизнь самоубийством (Любченко, Гамарник), а третьи были очень давно арестованы.

Поскольку вслед за ними меня не арестовали, я полагал, что они меня сохранили и в распоряжении следствия никаких материалов против меня нет.

Особенно упорно я не хотел сознаться в своем участии в украинской военно-фашистской организации потому, что таким сознанием я вынужден был бы полностью и до конца раскрыть себя, как закоренелого врага Советской власти, как украинского буржуазного националиста, с первого дня революции находившегося в лагере ее врагов.

Протокол записан с моих слов правильно и мною прочитан.

Ткалун.

Допросили:

Начальник 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

комиссар гос. безопасности 3 ранга

(НИКОЛАЕВ)

Пом. начальника 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

майор гос. безопасности (УШАКОВ)»[53].

Примечание. Даже не посвященному в премудрости юриспруденции человеку понятно, что столь обширный (80 страниц машинописного текста) протокол допроса П.П. Ткалуна. обозначенный в его следственном деле как протокол допроса от 20 февраля 1938 г., в жизни на самом деле не мог быть ограничен одним днем и одним допросом подследственного. Создается устойчивое впечатление, что данный протокол есть обобщенный материал нескольких допросов П.П. Ткалуна или его развернутых показаний в виде ответов на вопросы, поставленных следователем, очевидно, в письменном виде.

Оказалось, что это действительно так. Данный протокол допроса составлен следователем Особого отдела ГУГБ НКВД СССР майором госбезопасности З.М. Ушаковым по материалам собственноручных показаний, написанных П.П. Ткалуном в течение нескольких суток: он начал их писать 20 февраля, а закончил 24 февраля 1938 г. В свою очередь, названные показания вобрали в себя материал ранее написанных собственноручных показаний П.П. Ткалуна (ответы в письменном виде на вопросы следователя) от 10, 13 и 20 января 1938 г.

«СОБСТВЕННОРУЧНЫЕ ПОКАЗАНИЯ

арестованного П.П. Ткалуна от 13–14 апреля 1938 г.

В Кремле мною создана была заговорщическо-террористическая группа, в состав коей входили:

1. Брюханов П.Н. – комендант здания Рабоче-Крестьянского правительства.

2. Таболин Н.Н. – начальник части боевой подготовки Управления коменданта Кремля.

3. Кушлис – комендант здания Управления коменданта Кремля.

4. Колмаков – начальник финансового отделения УКМК.

5. Ганжерли – дежурный помощник коменданта Кремля.

6. Хурцев – дежурный помощник коменданта Кремля.

7. Дергачев – начальник полковой школы Кремля.

В эту же группу заговорщиков вошли завербованные моим заместителем С.И. Кондратьевым:

8. Янсон – комендант мавзолея и заведующий особым кино.

9. Цвирко – комендант Большого Кремлевского дворца.

Кроме того, как я уже указал, заговорщиком являлся и мой заместитель С.И. Кондратьев, присланный в Кремль на эту должность в 1936 году Ягодой Г.Г.

Из состава этой группы заговорщиков мною до сих пор был назван лишь один Таболин, остальных же я скрыл, ограничившись тем, что сказал, что этих людей я лишь подготовил к вербовке в заговорщики, как антисоветски настроенных людей.

Скрыл я эту группу заговорщиков потому, что когда я был арестован, то эти люди-заговорщики были вне подозрений и могли бы под руководством С.И. Кондратьева продолжать и после моего ареста заговорщическую и террористическую работу в Кремле, т. е. совершить теракт над Сталиным.

С первого же допроса следствие настойчиво изобличало меня, как террориста.

Вследствие этого, видя, что скрыть эту группу вовсе невозможно, я и сманеврировал и дал о ней неверное, ложное, не до конца правдивое показание.

Своего заместителя Кондратьева я также называл следствию только как ягодинского человека, скрыв от следствия свою заговорщическую связь с ним опять-таки потому, что считал Кондратьева вне всяких подозрений, надеясь, что он, Кондратьев, останется тем самым неразоблаченным и сможет продолжать заговорщическо-террористическую работу в Кремле.

Я нахожусь под арестом три месяца, и, хотя меня неоднократно следствие спрашивало об этой группе людей, я упорно отрицал их участие в заговоре, и мне казалось, что в конце концов мне удастся окончательно обмануть следствие и сохранить этих заговорщиков, если не в Кремле, то спасти их от ареста.

Об обстоятельствах вербовки в заговор Таболина мною показано в протоколе допроса от 20 февраля сего года.

Брюханов, как я показывал в том же протоколе допроса, был мною подготовлен к вербовке в заговор еще в бытность мою комендантом города, а его – младшим помощником коменданта гор. Москвы. Поэтому при назначении моем в Кремль я и перевел Брюханова из комендатуры города в Кремль при помощи члена центра антисоветского военного заговора Б.М. Фельдмана.

Вербовка Брюханова в заговор окончательно была оформлена мною в 1936 году в Сочи, во время нашего совместного отдыха там. Получив согласие Брюханова на вхождение в заговор, я сказал ему, что Кондратьев С.И. также является заговорщиком и что в мое отсутствие ему, Брюханову, надо выполнять все указания по заговору Кондратьева С.И. Одновременно мною также было сказано Брюханову, что заговором охвачены очень многие видные, работающие на ответственных военных и гражданских постах люди, но на его вопрос “а кто конкретно?”, я ему не сказал, заявив, что участие в заговоре требует не только от меня, но и от него сугубой конспирации и, посколько это для работы Брюханова сейчас не нужно, постолько и болтать об этом также не стоит.

Никаких конкретных заданий по заговору я Брюханову не давал, а сказал ему, что предполагаю его по возвращении из отпуска назначить комендантом здания Рабоче-Крестьянского правительства. Я говорил Брюханову, что посколько в задачи заговора входит свержение Советской власти, постолько нашей задачей в Кремле может явиться в момент свержения Советской власти арест или убийство членов Политбюро ЦК ВКП(б), в первую очередь Сталина. Брюханов действительно был мною назначен вскоре по возвращении из отпуска комендантом здания Рабоче-Крестьянского правительства. Назначая Брюханова на эту должность, я имел в виду использование его для выполнения основной своей задачи – ареста членов ПБ ЦК ВКП(б) в соответствующих подъездах здания Рабоче-Крестьянского правительства согласно моему плану, о котором я показывал в протоколе от 20 февраля сего года.

Как я уже указывал в вышеупомянутом протоколе допроса, я приложил старания к тому, чтобы женить Брюханова на буфетчице особого сектора ЦК ВКП(б) А. Виноградовой.

Это было сделано с целью, чтобы через Брюханова, в случае необходимости, отравить пищу Сталину, подаваемую А. Виноградовой. Однако об этой цели я Брюханову не говорил, считая, что скажу это, когда придет время, тем более, что отравление пищи Сталина я мог произвести и лично сам, без других участников – свидетелей этого.

После назначения Брюханова комендантом здания Рабоче-Крестьянского правительства я дал указание ему всячески изучать своих людей, всемерно приближать их к себе под углом зрения, кого из них можно будет впоследствии завербовать в заговор, предупредив его, однако, чтобы он ни в коем случае сам вербовкой не занимался.

С Брюхановым я встречался часто, бывая в здании Рабоче-Крестьянского правительства. При этих встречах я спрашивал его, как идет у него выполнение моих указаний. Брюханов говорил, что людей своих он изучил, но от вербовки в заговор кого-либо из них он бы воздержался еще, так как пока у него к этому никаких оснований нет, настроение его людей вполне советское, устойчивое и все его порученцы в прошлом рабочие и члены ВКП(б) и, хотя мало развиты и грамотны, но вполне, на его взгляд, преданы Советской власти. Об участии Брюханова в заговоре я сразу же после вербовки его в военный заговор сказал С.И. Кондратьеву.

После отстранения меня от должности коменданта Кремля я говорил Брюханову, чтобы он полностью выполнял по заговору указания С.И. Кондратьева и имел бы связь только с ним, со мною же, в целях конспирации, предложил ему пока впредь до моих указаний не связываться, мне не звонить и ко мне на квартиру не заходить. До самого ареста своего никакой связи с Брюхановым я не имел и никаких больше указаний ему я не давал.

Кушлис, работавший в Кремле долгое время в роли заместителя начальника квартирного отделения Кремля (заместителя Меньшикова, арестованного в 1937 году, в конце мая месяца, как участник заговора), мною был завербован в заговор в 1937 году, когда стало известно об аресте Петерсона и Меньшикова. Начал же я готовить Кушлиса к вербовке еще в 1936 г., всячески приближая его к себе. А после ареста Меньшикова я вызвал к себе Кушлиса (июнь 1937 г.) и сказал ему, что к нему подбираются органы НКВД, во-первых, как к человеку, социальное прошлое которого недостаточно ясное и, по-видимому, Кушлисом скрываемое, во-вторых, как к человеку, долгое время проработавшего заместителем у врага народа Меньшикова и, в-третьих, как к холую Петерсона, также оказавшегося врагом народа. Я говорил Кушлису, запугивая его, что есть все основания считать Кушлиса также врагом народа и что об этом может стать известно Органам НКВД, но что, учитывая мои взаимоотношения с НКВД, можно его, Кушлиса, отвести из-под удара, сохранить в должности и материально улучшить его положение, если он, Кушлис, в прошлом верный человек Петерсона и Меньшикова, даст согласие быть таким же верным человеком Ткалуна, который в данном случае продолжает работу Петерсона в Кремле по заговору. Кушлис был весьма этим ошарашен, сказав, что хотя он и не был холуем Петерсона, но что он согласен быть верным человеком у Ткалуна и что его действительно к антисоветской работе (он это чувствовал) готовили еще Петерсон и Меньшиков и вообще вся та антисоветская атмосфера в комендатуре Кремля, которая была при Петерсоне. Кушлис, в результате беседы моей с ним, дал свое согласие участвовать в заговоре.

Я дал указание Кушлису о том, что он по этой работе будет связан лишь только со мною. Никаких конкретных заданий Кушлису я не давал по работе, заявив ему, что когда нужно будет, я это сделаю, сказав лишь о том, что если придется арестовывать членов ПБ ЦК ВКП(б), то и он, Кушлис, примет в этом участие. Возражений с его стороны не было. Я действительно после этого перевел Кушлиса на должность коменданта здания Управления коменданта Кремля, одновременно выхлопотав ему в финотделе НКВД персональный оклад в 700 руб.

К Колмакову А.И. я начал присматриваться сразу же после его назначения в Кремль. Сначала он был начальником хозотдела Управления, потом начальником эксплуатационно-технического отдела, а затем, после вербовки его в заговор, в целях его повышения в должности и улучшения его материального положения назначил его начальником финотделения Управления коменданта Кремля…

…На его вопрос, что конкретно он будет делать, как заговорщик, я сказал, что в случае надобности, по моему указанию, он примет участие в аресте членов ПБ ЦК ВКП(б) в момент свержения Советской власти. А пока что он должен изучать людей Управления коменданта Кремля, с коими встречаться под углом зрения заговорщика…

Ганжерли, Хурцев и Дергачев мною были завербованы почти одновременно… в 1937 году (июнь – июль)… Все трое были крепко связаны до этого с Имянинниковым и Азаркиным, оказавшимися врагами народа. Хотя эта связь их с врагами народа не была заговорщической, но я использовал ее при их вербовке в заговор…

На вопрос каждого из них о предстоящей работе по заговору я сказал, что основной задачей явится, по моему указанию, арест членов ПБ ЦК ВКП(б) в момент свержения Советской власти, а пока что они должны под углом зрения заговорщика изучать своих людей, подчиненных им, в первую очередь. Я предупредил их о конспирации, а также и о том, что связаны они будут исключительно со мною. Кроме того, все трое мною были выдвинуты на высшие должности: Ганжерли и Хурцев – дежурными помощниками коменданта Кремля, а Дергачев – начальником полковой школы.

Кроме того, для быстрого использования их по заговору мною Ганжерли и Хурцев были переведены на жительство в Кремль…

В один из разговоров с С.И. Кондратьевым (май – июнь 1937 г.) я сказал ему, что мною вполне подготовлены к вербовке Янсон и Цвирко. На это Кондратьев ответил: “Что их вербовать, когда они мною также завербованы”.

После этого с Янсоном и Цвирко (в отдельности с каждым) я имел разговор об их участии в заговоре. Готовил я их к заговору очень тщательно, изучая их и приближая их к себе всемерно. Янсона с этой целью еще в 1936 году брал с собою на курорт в Сочи; как Цвирко, так и Янсона я использовал в Кремле на весьма ответственных постах: Янсон – комендант Мавзолея В.И. Ленина и заведующий особым кино, Цвирко – комендантом Большого Кремлевского дворца. И тот и другой понимали, что не будь они в заговоре, не были бы они на таких ответственных постах. И Цвирко, и Янсон имели те же задачи по заговору, что и предыдущие, вышеназванные мною заговорщики… Других задач на них я не возлагал…

Перед назначением в Кремль моим заместителем Кондратьева С.И., я говорил с Ягодой (1936 г.), бывшим в то время Наркомвнуделом. Я просил его о назначении моим заместителем в Кремль Гендина (работавшего в то время в Особом отделе центра). Ягода спросил, откуда я знаю Гендина. Я сказал, что я лично его не знаю, а что мне рекомендовал его Паукер. Ягода ответил, что Гендина нельзя отдать в Кремль и что он не совсем подойдет, а что он уже имеет в виду дать мне в Кремль моим заместителем либо Гулько, либо Кондратьева и что с его точки зрения Гулько наиболее бы подошел для этого, но Паукер будет, дескать, сильно плакать без Гулько и поэтому скорее всего придется назначить Кондратьева. К тому же Кондратьев и военный, и чекист, и потому будет также вполне подходящим кандидатом. После этого я зашел к Паукеру и рассказал ему об этой беседе с Ягодой.

Паукер сказал, что лучшего кандидата и желать нечего и что он, Паукер, даст указания Кондратьеву связаться со мною после назначения в Кремль, как со своим человеком.

Притворившись непонимающим, я спросил Паукера, что это значит? Паукер ответил: “Ну, это значит, во всяком случае не официальная, а нелегальная связь и что понимать здесь нечего, раз Ягода Вам его назначает”. Тогда я попытался с Паукером вообще поговорить, как с заговорщиком, сказав ему, что я давно хотел бы с ним поговорить по вопросу о нелегальной работе, на что Паукер ответил, что придет время, он сам поговорит, а сейчас пока не о чем говорить.

После прихода Кондратьева в Кремль (1936 г.) и необходимого времени, которое ушло у него на ознакомление с Кремлем, Кондратьев сам лично в моем служебном кабинете завел разговор со мною, как заговорщик с заговорщиком. Он сказал, что он заговорщик Ягоды и что будет охотно работать в Кремле под моим руководством, и просил меня ориентировать его в обстановке в Кремле с точки зрения заговора. Я ориентировал его в обстановке, сказав ему о той основной задаче в Кремле по заговору, что лежит на мне (арест членов ПБ ЦК ВКП(б)) и о способах ее выполнения. Говоря о заговорщиках, необходимых для выполнения этой задачи, мы оба считали, что без помощи извне нам с этой задачей не справиться; одновременно я ему говорил о том, что такие заговорщики нам будут даны Гамарником (столько, сколько надо) и если учесть к этому еще и участие Паукера в выполнении этой задачи, то тогда горевать по поводу недостатка в заговорщиках не приходится. Говорил я с Кондратьевым как о заговорщиках комендатуры Кремля: о Таболине; перед назначением в здание Рабоче-Крестьянского правительства Брюханова – о Брюханове; о Янсоне и Цвирко говорили вместе, как это мною выше изложено.

Очень скоро, однако, после назначения в Кремль Кондратьева я почувствовал, что он ведет обособленную и самостоятельную позицию в работе по заговору. Я знал, что Кондратьев часто встречается с Ягодой, Булановым, Паукером, Гулько; неоднократно ловил его на том, что он скрывал от меня о своей непосредственной связи с Ягодой и другими работниками НКВД, но ему, Кондратьеву, я не давал этого чувствовать. А со своей стороны, по указанию Гамарника, также стал с ним неискренним, скрыв от него, в частности, вербовку мною Колмакова и Кушлиса. Я чувствовал, что Кондратьев с помощью ГУПВО (Главного управления пограничной и внутренней охраны. – Н.Ч.) перетягивает в Управление в Кремль многих своих командиров из дивизии ОДОН, коей он до назначения в Кремль командовал. Я чувствовал, что в числе этих командиров, по-видимому, немало его, Кондратьева, людей, как заговорщиков, так как Кондратьев до Кремля очень долгий срок времени командовал этой дивизией ОДОН, но он, Кондратьев, сам по своей инициативе об этом мне не говорил. На мой вопрос Кондратьеву, являяется ли Скляренко, назначенный командиром полка Кремля из дивизии ОДОН, заговорщиком, Кондратьев ответил отрицательно, хотя я ему, судя по их взаимоотношению, не верю. Вообще, Кондратьев говорил мне о том, что всех назначенных в Кремль командиров по дивизии ОДОН знает лично, при этом знает, как людей своих, на которых он, Кондратьев, может положиться вполне в заговорщической работе, хотя они и не оформлены, как заговорщики. Я не возражал (хотя это по обстановке и не требовалось от меня), чтобы Кондратьев приступил бы к оформлению этих командиров, переведенных из его дивизии ОДОН, в заговор. Я же скрыл от Кондратьева заговорщиков Колмакова и Кушлиса, так как хотел иметь свои резервные скрытые кадры, а позже ухода из Кремля я о Колмакове и Кушлисе также не сказал Кондратьеву, так как имел в виду их перевести к себе по месту своей новой работы.

О всех же остальных заговорщиках, мною завербованных, Кондратьев знает – я имею в виду Хурцева, Ганжерли и Дергачева.

Говорили мы с Кондратьевым по заговору довольно часто, обсуждая, как лучше выполнить основную свою задачу. А когда Ягода был снят, а Паукер позже был арестован, и когда начался разгром фашистского заговора, Кондратьев, мне показалось, стал более искренним со мною и на мой вопрос, с кем же теперь в НКВД держать связь по заговору, ответил: “Не с кем”, сам же продолжал очень часто бывать в НКВД, в частности в ГУПВО, хотя служебных вопросов у нас в таком количестве, чтобы так часто бывать в НКВД – не было. В ГУПВО он чаще всего бывал у Кричинкина (начальника пограничных и внутренних войск НКВД).

В одну из бесед со мною Кондратьев называл мне, как заговорщика, Гулько (это было вскоре после ареста Паукера). Я ему отвечал на это, что хотя мне и никто об этом не говорил, но я, зная взаимоотношения Паукера и Гулько, также никогда не сомневался в том, что Гулько заговорщик.

Обычно об арестах заговорщиков я узнавал от Кондратьева (Ткалун сначала написал фамилию Паукера, а затем ее зачеркнул и написал фамилию Кондратьева. – Н.Ч.), как я это показал в протоколе допроса от 20 февраля сего года. После назначения в Кремль из ГУПВО Трофимова начальником политотдела я видел особо близкие взаимоотношения Кондратьева с Трофимовым и наоборот. Трофимов очень часто и подолгу просиживал в кабинете у Кондратьева. Но от Кондратьева о Трофимове, как о заговорщике, я не слышал. После ухода из Кремля я виделся с Кондратьевым до своего ареста один раз всего лишь (тоже с целью конспирации) в Кремле. Я приезжал в Кремль к Рогову (преемник П.П. Ткалуна на должности коменданта Кремля. – Н.Ч.) с его разрешения и одновременно решил иметь свидание с Кондратьевым. Кондратьев говорил мне о том, что обстановка для работы по заговору у него теперь хуже. Что фактически пришлось пойти в глубокое подполье, боясь раскрытия и провала организации, и поэтому он очень подолгу сидит на работе, чего раньше не было. Кроме того, не без волнения ждем, говорил Кондратьев, Вашего нового назначения. Я всячески стремился его успокоить и сказал, что за меня он может быть спокоен и что я скоро получу новое назначение.

Ткалун

14 апреля 1938 г.»[54].

Не совсем податливым подследственным, как кажется на первый взгляд, оказался для следователей НКВД «дважды комендант» (гор. Москвы и Московского Кремля) Петр Пахомович Ткалун – ведь недаром же следователь З.М. Ушаков упрекает его в долгом «запирательстве». Находил в себе силы П.П. Ткалун и отказываться от ранее данных им показаний, точно зная, что за этим отказом последуют жестокие репрессии. Но все равно шел на такой шаг. Тому примером служит его письменное заявление от 22 мая 1938 г. и протокол его допроса от того же числа. Эти документы дают серьезные основания сомневаться в достоверности всех остальных материалов, находящихся в уголовном деле по обвинению П.П. Ткалуна.

Заявление П.П. Ткалуна: «Майором Ушаковым мне было сказано, что Дубовой и Капуловский дали показания на меня, как на украинского националиста. В связи с этим в своем показании об участии в украинском националистическом заговоре я и привел вымышленные, выдуманные мною антисоветские связи и встречи с Дубовым и Капуловским, чего на самом деле никогда не было (выделено мною. – Н.Ч.).

Посколько я должен был на этих встречах с Дубовым и Капуловским слышать от них о других участниках украинского заговора и на чем настаивал майор Ушаков (выделено мною. – Н.Ч.), я и указал в своем показании четыре фамилии, якобы названные мне Дубовым, чего на самом деле не было.

Эти фамилии были взяты мною лишь потому (Квятек, Криворучко, Антонюк и Погребной), что я знал их за близких людей издавна, со времен Гражданской войны, к Дубовому.

О Квятеке я знал, будучи еще на свободе, что он арестован, о Криворучко еще на свободе я слышал от Щаденко, что на него есть показания, как на заговорщика; об Антонюке же и Погребном, как о заговорщиках, я ни от кого не слышал.

Арестованный П. Ткалун

22 мая 1938 г.»[55].

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

арестованного Ткалуна Петра Пахомовича

от 22 мая 1938 г.

ВОПРОС: В показаниях, данных вами 20 февраля 1938 г., Вы назвали командующего войсками Сибирского военного округа Антонюка, как участника украинской фашистской организации. Расскажите более подробно, откуда Вам об этом известно и что вы знаете об антисоветской деятельности Антонюка?

ОТВЕТ: Должен сознаться, что Антонюка я оговорил и мои показания о нем, как участнике украинской националистической организации, мною выдуманы.

ВОПРОС: Почему Вы оговорили Антонюка?

ОТВЕТ: Во время следствия по моему делу мне было объявлено, что арестованные Дубовой и Капуловский дали показания о моей антисоветской деятельности. От меня потребовали конкретных показаний о моей связи связи с Дубовым и Капуловским. Об их участии в украинской националистической организации я знал, но хотя связан с ними не был, решил все же показать об этом для того, чтобы попытаться этим самым внушить к себе доверие со стороны следствия. После того, как я показал о своей связи с Дубовым и Капуловским, следствие предложило назвать участников организации, названных мне Дубовым и Капуловским.

Став на путь ложных показаний о моей личной с ними связи, я вынужден был лгать и дальше и назвал четыре фамилии, о которых мне, якобы сообщил Дубовой, как участниках организации, в том числе Антонюка.

ВОПРОС: Почему Вы назвали именно Антонюка?

ОТВЕТ: Я при этом исходил из следующих соображений: мне было известно об очень близких, дружеских взаимоотношениях Антонюка и Дубового еще с 1919 года, причем я знал, что их дружба продолжалась до последнего времени. Об этих тесных взаимоотношениях между Антонюком и Дубовым знали многие. Таким образом, называя Антонюка, как участника организации со слов Дубового, я не вызывал никаких подозрений в отношении своих показаний об Антонюке.

ВОПРОС: В тех же показаниях от 20 февраля Вы рассказали, что Антонюка Вы знаете, как участника украинской националистической организации, со слов Любченко. Эти Ваши показания правильны?

ОТВЕТ: И это мое показание вымышлено. В данном случае верно лишь то, что я был связан с Любченко по антисоветской работе, но он никогда не говорил мне об Антонюке вообще, в частности, никогда не называл Антонюка, как участника нашей организации.

ВОПРОС: Зачем же Вы показали об Антонюке, как участнике организации, известном Вам со слов Любченко?

ОТВЕТ: Я не могу даже объяснить этого. Еще раз повторяю, что с Любченко у меня никаких разговоров об Антонюке не было.

ВОПРОС: Что Вам известно об антисоветской деятельности Антонюка?

ОТВЕТ: Об антисоветской деятельности Антонюка я ничего не знаю.

Протокол допроса записан с моих слов правильно, мною прочитан.

Ткалун

Допросил:

Начальник 5 отдела 2 Управления НКВД СССР

майор гос. безопасности (АГАС)»[56].

Есть резон обратиться к материалам допросов арестованных заместителя и помощника П.П. Ткалуна – С.И. Кондратьева и М.С. Ревзина (помощника коменданта Кремля по хозяйству, бригинтенданта), сравнить их показания с показаниями их бывшего начальника.

«ВЫПИСКА

из протокола допроса Кондратьева Сергея Игнатьевича

от 27 апреля 1938 года.

ВОПРОС: Когда и как Вы очутились на работе в комендатуре Кремля?

ОТВЕТ: В феврале 1936 г. меня вызвал к себе Буланов (секретарь НКВД СССР, старший майор госбезопасности. – Н.Ч.) и заявил, что Ягода ставит вопрос о переводе меня на работу в Кремль заместителем коменданта Кремля. Буланов тогда же сообщил мне о том, что в Кремле есть антисоветская группа, связанная с заговоршиками из штаба РККА, и назвал мне состав этой группы: Ткалун П.П. – комендант Кремля; Имянинников – начальник политотдела Управления коменданта Кремля; полковник Васильев – начальник отряда специального назначения и майор Азаркин – командир полка специального назначения.

В первых числах апреля 1936 г. я был снова вызван Булановым и он сообщил мне, что вопрос о моем назначении в Кремль решен и на днях я получу распоряжение о сдаче командования дивизией.

Буланов сказал мне, что Ягода хочет в моем лице иметь в Кремле представителя заговорщической организации НКВД в гарнизоне Кремля.

Дело в том, что Ткалун, являясь ставленником заговорщической организации в РККА, не представлял собой человека, на которого Ягода мог целиком надеяться. Внутренние противоречия в среде участников заговора существовали все время. Существовало также и взаимное недоверие. Именно в силу этого Ягода хотел в моем лице иметь в комендатуре Кремля “своего” человека, человека, который будет выполнять указания заговорщиков из НКВД.

Буланов рекомендовал мне связаться с Ткалуном, но наряду с этим попытаться основные силы заговорщиков из его группы, в особенности воинские части, захватить под свое влияние.

Буланов направил меня к Паукеру за конкретными инструкциями.

Паукер заявил мне, что он знает все указания, которые мне дал Буланов по заговорщической работе, поэтому он считает, что задача для меня ясна. Паукер однако предупредил меня, что Ягода не верит Ткалуну, поэтому принимает меры к тому, чтобы в войсках гарнизона Кремля был преданный ему человек. Таким человеком Ягода выбрал меня.

ВОПРОС: С Ткалуном Вы установили связь?

ОТВЕТ: Да, сдав дела в дивизии, я с апреля месяца 1936 года начал работать в Кремле…

Первой задачей явилось установить связь с Ткалуном и нащупать его заговорщические силы в Кремле. Представляясь Ткалуну, я заявил ему, что имел разговор с Булановым, знаю, что он (Ткалун) состоит в антисоветской организации и связан с заговорщиками из штаба РККА.

Ткалун ответил, что знает и обо мне. Тогда же, в порядке введения меня в курс заговорщических дел, Ткалун сообщил мне, что в состав его заговорщической группы в комендатуре Кремля входят:

1. Начальник политотдела Управления коменданта Кремля Имянинников.

2. Начальник отряда спецназначения управления коменданта Кремля Васильев.

3. Командир полка спецназначения Управления коменданта Кремля Азаркин.

4. Комендант Большого Кремлевского дворца Тренин.

5. Дежурный помощник коменданта Кремля Крысь.

6. Помощник начальника отдела связи Никитин.

7. Начальник сантехотделения Травкин.

8. Начальник спецотделения Меньшиков.

В числе близких к нему людей Ткалун назвал мне:

1. Дежурного помощника коменданта Кремля Брюханова.

2. Начальника хозяйственного отдела Таболина.

3. Начальника эксплуатационно-технического отдела Колмакова.

ВОПРОС: Что Вам известно об их антисоветской работе?

ОТВЕТ: Брюханов – комендант здания правительства. Пришел в Кремль вместе с Ткалуном в начале 1935 года, личный друг Ткалуна. Работал с ним много лет в комендатуре города.

…До мая 1937 года Брюханов занимал должность дежурного помощника коменданта Кремля, а в мае был выдвинут Ткалуном и мной комендантом здания правительства.

Занимая эти должности, Брюханов одновременно выполнял роль личного адъютанта Ткалуна.

К себе приблизить Брюханова мне не удалось.

Мне было ясно, что при всех условиях он будет выполнять только указания, исходящие от Ткалуна. Невзирая на то, что по служебной линии Брюханов подчинялся мне, он всякое мое распоряжение перепроверял у Ткалуна.

– Ты не обижайся на Брюханова. Он все же тебе не особенно верит. Ведь ты пришел из ОГПУ. Брюханов верит только мне, – говорил Ткалун.

…Когда вместо освобожденного коменданта здания Данцигера (на него были компрометирующие материалы в 4 – м отделе ГУГБ), НКВД в апреле 1937 года предложил другого чекиста, то Ткалун принял решительные меры к его недопуску. Мы решили выдвинуть Брюханова и убедили начальника особого отдела Тихомирова, что комендант должен заниматься хозяйственными вопросами и что сотрудники НКВД с этим не справятся.

Месяцев 8–9 назад Брюханов женился на работнице, обслуживающей особый сектор ЦК ВКП(б) Виноградовой.

Виноградова обслуживает кабинеты членов Политбюро.

Ткалун принимал участие в разводе Брюханова с первой женой и содействовал в том, чтобы Брюханов сошелся с Виноградовой.

На мой вопрос к Ткалуну, является ли Виноградова своим человеком, Ткалун ответил отрицательно.

Таболин Николай Николаевич – интендант 1-го ранга, начальник части боевой подготовки, бывший офицер царской армии. Пришел в Кремль с Ткалуном на должность начальника административно-хозяйственного отдела комендатуры Кремля.

Вместе с Ткалуном мы выдвинули его начальником части боевой подготовки Кремля. Таболин по своей служебной работе был подчинен мне. Через него я проводил в частях Кремлевского гарнизона линию на выхолащивание политического сознания из красноармейцев и командиров. Мы делали все, чтобы путем чрезмерных требований в строевой и физической подготовке, путем увеличения числа выходов в поле с большими пешими переходами измотать людей и озлобить их. Эта учебная и караульная загрузка утомляла людей, делала их в охранной службе менее бдительными…

Майор Колмаков – начальник ино(странного) отдела комендатуры Кремля, антисемит, пьяница, ведет разгульный образ жизни, хитрый и изворотливый. Колмаков сам заводил со мной антисоветские разговоры…

ВОПРОС: Но Вы ничего не сказали о своей личной предательской работе в комендатуре Кремля?

ОТВЕТ: Я уже говорил, что моей первой задачей явилось ознакомление с существующей заговорщической группой в Кремле. Эту задачу я выполнил, связавшись с Ткалуном и его людьми.

Наряду с этим я, по установке Ягоды, должен был стремиться к тому, чтобы захватить под свое влияние гарнизон Кремля. В этих целях я настоял перед Ткалуном о подчинении мне отряда спецназначения (он комплектовался командирами охраны) и полка спецназначения.

Обе эти войсковые части несли охранную службу, как наружных постов (по охране въездов и входов в Кремль), так и внутренних постов (охрана правительственных и партийных учреждений, расположенных в Кремле, и квартиры членов правительства в Кремле).

Ткалун против этого особенно не возражал, и таким образом с первых же дней работы в Кремле я получил возможность сосредоточить все средства охраны в своих руках.

Ткалун, в период совместной работы, должно быть по заданиям центра заговрщической организации в РККА, пытался переориентировать меня на свою сторону.

ВОПРОС: Как это понять?

ОТВЕТ: Он хотел перевербовать меня в антисоветскую организацию РККА.

Когда я однажды к нему пристал однажды с тем, чтобы он меня посвятил в то, кто же из работников РККА являются его “хозяевами”, Ткалун пригласил меня к себе на квартиру и познакомил с комкором Фельдманом.

В общем разговоре Фельдман подтвердил мне, что Ткалун является ставленником большой антисоветской военной организации, и предложил мне верить ему и работать с ним в полном контакте.

С другой стороны, Ягода неоднократно предупреждал мня быть осторожным с Ткалуном и особенно ему не доверять. Он говорил, что Кручинкин в ГУПВО развернул большую работу, вовлек много новых людей и нам нет надобности идти по стопам и на привязи у заговорщиков из РККА.

При встрече с Кручинкиным, он подтвердил мне сказанное Ягодой, но наряду с этим заявил, что сам он больше связан по линии заговора с организацией в РККА.

Взаимные трения и недоверие между двумя антисоветскими организациями – заговором в РККА и заговором в НКВД – чувствовались все время.

ВОПРОС: Как протекала Ваша антисоветская работа после ареста Ягоды и других заговорщиков в НКВД?

ОТВЕТ: После ареста Ягоды и Буланова я виделся с Кручинкиным. Это было после раскрытия группы Тухачевского, кажется, в дни процесса над участниками этой группы.

Кручинкин был страшно растерян, боялся провала заговорщической оранизации и предупреждал меня быть осторожным с Ткалуном: “Ткалун связан с заговорщиками из штаба РККА, не исключена возможность, что он находится под подозрением”.

Ткалун, в свою очередь, рекомендовал мне, в связи с угрозой провала заговорщической группы, все мои действия согласовывать с ним. Ткалун через члена Специального присутствия Военной коллегии Белова (И.П.) имел полную информацию о размерах выданного Тухачевским и другими на суде и в связи с этим держал себя спокойно.

Вторично я имел разговор с Кручинкиным у него в служебном кабинете. Он меня ориентировал о своей связи с руководителем военной организации Егоровым. Кручинкин был настроен оптимистически, он считал Егорова руководителем военного заговора строго законспирированным и высказал надежду на то, что положение в заговорщической организации наладится к лучшему.

В сентябре 1937 года, когда Ткалун был снят с должности коменданта Кремля и вместо него назначен был Рогов, я снова встретился с Кручинкиным и спросил его, как мне быть с заговорщической группой Кремля. Я заявил ему, что Рогов может выявить нашу группу заговорщиков, а через нее может произойти общий провал организации. Кручинкин мне ответил, чтобы я и группа заговорщиков Кремля притаились, накапливали силы и никакой работы в Кремле пока не вели. Кручинкин обещал по этому вопросу поговорить с Егоровым и дать мне совет, как быть дальше.

Такое положение застоя и ожидания тянулось до самого последнего времени.

Зима 1937–1938 гг. прошла в полной дезориентированной обстановке. Кручинкин нервничал и ничего конкретного не говорил. Я с оставшейся и поредевшей группой заговорщиков выжидал, ничего конкретного не делал, не имея никаких иных связей.

Наконец, арест Егорова и снятие с должности начальника ГУПВО Кручинкина создали полную растерянность в нашей группе. В таком состоянии я находился до ареста.

Записано верно, мною прочитано.

Кондратьев»[57].

Справка. Кондратьев Сергей Игнатьевич, 1892 г.р., заместитель коменданта Кремля, комбриг. Арестован 12 апреля 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 26 августа 1938 г. по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре, приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в тот же день. Определением Военной коллегии от 11 августа 1956 г. реабилитирован.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого Ревзина Михаила Семеновича

от 15–22 ноября 1938 г.

ВОПРОС: С Ткалуном Вы давно знакомы?

ОТВЕТ: В 1933 г. я получил квартиру в доме № 12 по Большому Овчинниковскому переулку. Квартира моя была на одной площадке с квартирой Ткалуна. Тогда я и познакомился с ним и мы несколько раз бывали друг у друга на квартирах.

После того, как Успенский (заместитель коменданта Кремля – до Кондратьева. – Н.Ч.) назвал Ткалуну мою кандидатуру, Ткалун также говорил со мной о моем переходе в Кремль…

ВОПРОС: Расскажите подробно об этой Вашей беседе с Ткалуном (речь идет о беседе, состоявшейся в июле – августе 1936 г. – Н.Ч.).

ОТВЕТ: Ткалун мне в этой беседе рассказал о существовании антисоветской военной организации. Он сказал следующее: “Существует большая военная организация, ставящая своей цельюсовершить дворцовый переворот. В организациию входит и “борода”. Я спросил: “Кто это “борода”? Ткалун ответил: “Гамарник” и продолжал: “Каждый из членов организации отвечает за свой участок работы. Перед Вами ставится задача при первом сигнале от меня произвести отравление воды в Кремле и отравить находящихся в Кремле”.

Я ответил Ткалуну: “Хорошо, будет выполнено”.

ВОПРОС: Как Вы практически должны были произвести отравление живущих в Кремле?

ОТВЕТ: Начальником санитарно-технического отделения Кремля был тогда Травкин (арестованный в 1937 году). Он ведал, в частности, всей водопроводной сетью Кремля.

Ткалун предложил мне установить антисоветскую связь с Травкиным, от его имени и через него действовать. Травкин, заявил Ткалун, будет предупрежден об этом.

Я с Травкиным через день связался, и мы остановились на следующем, им предложенном, плане. В Кремле есть станция подкачки, и вся вода, поступающая из города в Кремль, проходит через эту станцию. Достаточно будет бросить или влить яды в трубу возле моторов, и отравленная вода разойдется по всей водопроводной сети Кремля. Яды должен был дать Ткалун, и он же должен был дать сигнал, когда произвести отравление.

Я доложил Ткалуну о своих переговорах с Травкиным. Ткалун заявил: “А вот Меньшиков считает, что отравление надо произвести непосредственно на квартирах членов Политбюро”. При этом Ткалун рассказал, что Меньшиков тоже участник организации (работал тогда Меньшиков начальником отделения по обслуживанию квартир членов правительства).

Я ответил Ткалуну, что для перестраховки полезно одновременно произвести отравление и на квартирах.

С Меньшиковым у меня отношения не налаживались. Он, несмотря на то, что был подчинен мне, игнорировал меня, и я поставил вопрос о том, чтобы его перевести на другую работу. Ткалун согласился после того, как я по его поручению завербовал в нашу террористическую организацию двух командиров для поручений по обслуживанию “ответственных квартир” (квартир членов ПБ) Леликова и Захарова.

ВОПРОС: Расскажите подробно об этой вербовке?

ОТВЕТ: Леликов и Захаров работают ряд лет по обслуживанию квартир. Они прекрасно знают все ходы и выходы в квартирах, распорядок дня членов правительства, их быт. Эти люди были нам очень полезны как для отравления членов правительства, так и при другом варианте – антисоветском перевороте, при аресте членов правительства в Кремле…

ВОПРОС: Какие задания Вы дали Леликову и Захарову?

ОТВЕТ: Леликов и Захаров обслуживают квартиры Молотова, Ворошилова и Микояна. Вхожи они во все квартиры членов Политбюро, кроме квартиры Сталина.

Я сказал Леликову и Захарову, чтобы они самостоятельно ничего не делали, а в нужный момент они отравят воду членов правительства.

Технически они должны были по моему указанию предупредить в соответствующий момент, что прекращается на время подача воды (под видом ремонта), заполнить все сосуды в квартире водой и эту воду отравить. Леликов и Захаров дали свое согласие на участие в этих террористических актах.

Уже за пару дней о моего ареста комендант Кремля Рогов собирался перевести Леликова и Захарова с обслуживания квартир членов правительства на другую работу…

ВОПРОС: Значит Рогов тоже входил в заговор?

ОТВЕТ: Я был связан с Роговым как с участником террористической организации в Кремле.

ВОПРОС: Сейчас расскажите, какие антисоветские связи и планы Ткалуна Вам еще известны?

ОТВЕТ: В начале 1937 года был арестован Травкин и стал под удар наш план отравления Кремля. Ткалун тогда рассказал мне, что выполнение заданий Травкина по отравлению воды на станции будет выполнять инженер Бураченко – начальник эксплуатационно-технического отдела управления коменданта Кремля.

Ткалун заявил мне при этом, что Бураченко посвящен в план отравления воды на станции подкачки, но о моем участии в организации не знает. В нужный момент Бураченко получит указание связаться со мной для обеспечения этого террористического задания.

Лично с Бураченко я не связывался.

В одной из бесед в 1937 году, уже после назначения Брюханова комендантом здания Рабоче-Крестьянского правительства, мне Ткалун рассказал о роли Брюханова.

ВОПРОС: Какая у него была роль?

ОТВЕТ: Я спросил Ткалуна, как обеспечиваются наши задачи в части ареста Сталина, так как Леликов и Захаров доступа к квартире Сталина не имели. Ткалун ответил, что это обеспечит Брюханов, так как квартира Сталина находится в здании Рабоче-Крестьянского правительства, а он, как комендант здания и участник нашей организации, имеет специальные указания.

Более подробно о роли Брюханова я не знаю…

Допросил: Начальник отделения Особого отдела ГУГБ НКВД

старший лейтенант гос. безопасности

(Казакевич)»[58].

«ПРОТОКОЛ ОЧНОЙ СТАВКИ

проведенной между обвиняемыми РЕВЗИНЫМ Михаилом

Семеновичем и БРЮХАНОВЫМ Павлом Николаевичем

от 14 января 1939 г.

ВОПРОС (Ревзину): Являлись Вы участником антисоветской организации?

ОТВЕТ: Я уже показывал следствию и подтверждаю это сейчас, что я действительно был завербован в антисоветскую организацию бывшим комендантом Кремля Ткалуном.

Ткалуном мне была поручена задача о подготовке террористических актов против членов Советского правительства. Подробно я изложил об этом в своих предыдущих показаниях.

Личной связи по антисоветской работе я с Брюхановым не имел. Однако знал от Ткалуна, что Брюханов им лично завербован в антисоветскую организацию, существовавшую в Кремле.

ВОПРОС: Что Вам известно о роли Брюханова в антисоветской организации, существовавшей в Кремле?

ОТВЕТ: В конце 1936 года или в начале 1937 года (точной даты не помню) мне Ткалун говорил, что Брюханов является участником организации и подготовляет террористический акт против Сталина. Брюханов, как комендант здания Рабоче-Крестьянского правительства, имел возможность осуществить террористический акт против Сталина.

ВОПРОС (Брюханову): Вы подтверждаете показания Ревзина о террористических задачах, возложенных на Вас Ткалуном?

ОТВЕТ: Я подтверждаю, что Ткалун поставил передо мной задачу осуществить террористический акт против членов Политбюро ЦК ВКП(б), хотя персонально о Сталине Ткалун мне не говорил.

ВОПРОС: Вы ранее показывали о полученном задании от Ткалуна использовать Виноградову Александру в террористических целях. Скажите, против кого намечался этот террорисический акт?

ОТВЕТ: Ткалун поручил мне попытаться использовать Виноградову для осуществления террористических актов против всех членов Политбюро, в том числе и против Сталина. Это я подтверждаю.

Объявляется очная ставка оконченной.

Очную ставку провели:

Заместитель начальника следчасти ОО ГУГБ

старший лейтенант гос. безопасности (Казакевич)

Старший следователь ОО ГУГБ

Старший лейтенант гос. безопасности (Шашин)»[59].

Следствие по делу П.П. Ткалуна было окончено 27 июля 1938 г. На следующий день (28 июля) ему вручили копию обвинительного заключения.

«УТВЕРЖДАЮ

Нач. 2 Управления НКВД СССР комбриг (Федоров)

“ ” июля 1938 года

УТВЕРЖДАЮ

Прокурор Союза СССР

(Вышинский)

27 июля 1938 года

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по следственному делу № 16757 по обвинению ТКАЛУНА Петра Пахомовича в преступлениях, предусмотренных по ст. 58 п. 1“б”, 58 п. 6, 58 п. 8, 58 п. 11 УК РСФСР

Ткалун Петр Пахомович арестован 5 – м отделом Управления НКВД СССР, как участник антисоветского военно-фашистского заговора.

Следствием по делу установлено, что Ткалун состоял активным участником контрреволюционной националистической украинской организации и был связан с руководителем этой организации Любченко. По заданию Любченко Ткалун проводил антисоветскую подрывную работу по ослаблению мощи Советского Союза.

В 1920 году Ткалун был завербован как польский шпион и передал польской разведке ряд материалов военного характера об Украинском и Московском округах.

За передачу шпионских материалов Ткалун получал от польских разведывательных органов денежное вознаграждение в размере пять тысяч рублей.

В декабре 1933 года б(ывшим) командующим КВО Якиром был завербован как участник военно-фашистского заговора.

Работая вначале комендантом гор. Москвы, а впоследствии комендантом Кремля, Ткалун по заданию члена центра военно-фашистского заговора Гамарника обеспечивал совершение государственного переворота в Москве, подбирал заговорщические кадры и расставлял их на ответственные участки.

Ткалун, работая комендантом Кремля, по заданию Гамарника готовил террористический акт против тов. Сталина.

На основании изложенного, Ткалун Петр Пахомович, 1894 года рождения, украинец, офицер царской армии, б(ывший) комендант Кремля, комдив, б(ывший) член ВКП(б) с 1917 г., обвиняется в том, что:

а) является активным участником контрреволюционной националистической украинской организации;

б) с 1933 года является участником антисоветского военно-фашистского заговора;

в) с 1920 года является польским шпионом,

т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 1“б”, 58 п. 6, 58 п. 8 и 58 п. 11 УК РСФСР.

Обвиняемый Ткалун Петр Пахомович виновным себя полностью признал, кроме того, изобличается показаниями арестованного Петухова А.А и др.

Настоящее дело подлежит рассмотрению на заседании Военной коллегии Верховного суда СССР с применением закона от 1 декабря 1934 года.

Опер. уполномоченный

политрук (Санников)

СОГЛАСЕН: Начальник 1 отделения 5 отдела

лейтенант гос. безопасности (Иванов)

Начальник 5 отдела 5 Управления НКВД СССР

майор гос. безопасности (Агас)

Справка. Обвиняемый Ткалун Петр Пахомович содержится в Лефортовской тюрьме с 8 января 1938 года, вещественных доказательств нет»[60].

А 29 июля П.П. Ткалуна судила Военная коллегия Верховного суда СССР.

«ПРОТОКОЛ

закрытого судебного заседания выездной сессии Военной коллегии Верховного суда Союза ССР

29 июля 1938 года

город Москва

Председательствующий армвоенюрист Ульрих

Члены диввоенюристы Никитченко и Горячев

Секретарь военный юрист 1 ранга Костюшко

Заседание открыто в 17 час. 40 мин.

Председательствующий объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению ТКАЛУНА Петра Пахомовича – в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1“б”, 58-8, 58–11 УК РСФСР.

Секретарь доложил, что подсудимый в суд доставлен и что свидетели по делу не вызывались.

Председательствующий удостоверяется в самоличности подсудимого и спрашивает его, вручена ли ему копия обвинительного заключения, на что подсудимый ответил утвердительно. Подсудимому разъяснены его права на суде и объявлен состав суда.

Подсудимый никаких ходатайств, а также отвода составу суда не заявил.

По предложению председательствующего секретарем оглашено обвинительное заключение.

Председательствующий разъяснил подсудимому сущность предъявленных ему обвинений и спросил его, признает ли он себя виновным, на что подсудимый ответил, что виновным себя не признает. От своих показаний на предварительном следствии о том, что с 1933 г. он являлся участником военно-фашистского заговора, а с 1920 года являлся польским шпионом, – отказывается, считая эти показания не соответствующими действительности. Эти показания он дал вследствие полного отчаяния и безразличия к дальнейшей своей судьбе. В военно-фашистский заговор его никто не вербовал и, в свою очередь, он также никого не вербовал и все те лица, которые фигурируют в его показаниях, как участники военно-фашистского заговора, им оговорены. Считает себя виновным в том, что дал ложные показания следствию, которыми оговорил не только себя, но и ряд других лиц.

Больше подсудимый ничем судебное следствие не дополнил, и оно объявлено законченным.

Подсудимому было предоставлено последнее слово, в котором он сказать ничего не пожелал.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующим оглашен приговор.

В 18 час. 00 мин. заседание закрыто.

Председательствующий (Ульрих)

Секретарь (Костюшко)»[61].

Итак, Петр Пахомович Ткалун, отказываясь на суде от ранее данных им показаний, сделал последнюю отчаянную попытку противостоять системе, защитить свою честь, очистить совесть, насколько это было возможно. Вероятно, что этим шагом он решил каким-то образом смягчить свою участь. Если это так, то напрасно он надеялся – она была решена заранее, еще до суда.

«ПРИГОВОР

Именем Союза Советских Социалистических Республик

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР

в составе

Председательствующего армвоенюриста Ульрих

членов: диввоенюристов Никитченко и Горячева

при секретаре военном юристе 1 ранга Костюшко

В закрытом судебном заседании в гор. Москве

29 июля 1938 года

рассмотрев дело

по обвинению Ткалуна Петра Пахомовича, 1894 г.р., бывшего коменданта Кремля – комдива – в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1“б”, 58-8, 58–11 УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствием установлено, что Ткалун в 1920 году был завербован польской разведкой в качестве агента для шпионажа в пользу Польши, после чего передал польской разведке секретные материалы по войскам Украинского и Московского округов, получив за это вознаграждение в размере 5 тысяч рублей.

В 1933 году Ткалун был вовлечен в антисоветский военно-фашистский заговор одним из руководителей заговора Якиром.

В последующее время Ткалун состоял в должности коменданта г. Москвы, а потом коменданта Московского Кремля, получил задание члена руководящего центра военно-фашистского заговора Гамарника обеспечить совершение государственного антисоветского переворота путем расстановки участников заговора на соответствующие ответственные посты в Кремле и правительственных учреждениях.

По заданию того же Гамарника Ткалун подготовлял совершение террористического акта в отношении тов. Сталина.

Таким образом установлена виновность Ткалуна в совершении им преступлений, предусмотренных ст. ст. 58-1“б”, 58-8 и 58–11 УК РСФСР.

На основании изложенного и руководствуясь ст. ст.319 и 320 УПК РСФСР Военная коллегия Верховного суда Союза ССР

ПРИГОВОРИЛА:

ТКАЛУНА Петра Пахомовича лишить военного звания комдива и подвергнуть высшей мере уголовного наказания – расстрелу, с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества.

Приговор окончательный и на основании постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года подлежит немедленному исполнению.

Председательствующий (Ульрих)

Члены (Никитченко)

(Горячев)»[62].

«СПРАВКА

Приговор о расстреле Ткалун Петра Пахомовича приведен в исполнение в г. Москве 29/VII.1938 г. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР, т. 3, лист 228.

Начальник 12 отделения 1 спецотдела НКВД СССР

лейтенант гос. безопасности (Шевелев)»[63].

Справка. Брюханов Павел Николаевич был арестован 16 октября 1938 г. Проходил обиняемым по групповому делу вместе с Н.В. Тихомировым, А.И. Колмаковым, М.И. Леликовым, Н.Н. Захаровым и др. (всего 10 чел. из состава комендатуры Кремля). Вначале на допросах 17 и 21 октября Брюханов предъявленные ему обвинения категорически отрицал и заявлял, что у него с Ткалуном была только официально-служебная связь. При дальнейших допросах Брюханов показал о наличии преступной связи с Ткалуном, что последний вовлек его в заговрщическую организацию и что по совету Ткалуна он женился на Виноградовой Александре. Ткалун при этом считал, что посредством Виноградовой можно будет совершить теракт над Сталиным.

В суде (22 февраля 1939 г.) П.Н. Брюханов полностью отказался от своих показаний, заявив, что они ложны, так как даны под принуждением со стороны следствия, что к нему применялись меры физического воздействия, что показания он писал под диктовку следователя и что они не соответствуют действительности, и что он ни в чем не виноват. Из 10 чел., проходивших по данному делу, в суде 7 чел. (с Брюхановым) не признали себя виновными и отказались от ранее данных ими показаний, показав, что дали их под физическим воздействием следствия. Например, М.А. Сметанкин показал, что его избивали плетью с металлическим наконечником. Все подсудимые, проходившие по данному делу, были приговорены к расстрелу. Определением Военной коллегии от 4 февраля 1956 г. все указанные выше обвиняемые были реабилитированы.

Пора, видимо, сказать и о судьбе А.Н. Виноградовой.

Александра Назаровна Виноградова родилась в 1902 г. в деревне Комово Каширского уезда Московской губернии. В течение нескольких лет работала в Особом секторе ЦК ВКП(б) буфетчицей по обслуживанию членов Политбюро и лично И.В. Сталина. Арестована 20 ноября 1938 г. Обвинялась в том, что будучи женой участника антисоветской организации в Кремле П.Н. Брюханова и работая в Особом секторе ЦК ВКП(б), предназначалась заговорщиками для исполнения террористического акта над И.В. Сталиным. Основанием для такого обвинения послужили показания арестованных П.П. Ткалуна, С.И. Кондратьева, П.Н. Брюханова, М.П. Фриновского и др. И хотя Ткалун с Брюхановым на суде от своих показаний отказались, как от ложных, тем не менее 17 декабря 1939 г. Особым совещанием при НКВД СССР А.Н. Виноградова была осуждена на три года ИТЛ.

После отбытия наказания А.Н. Виноградова была в 1942 г. освобождена из Карагандинского лагеря. До окончания Великой Отечественной войны она работала и проживала в Карагандинской области, а в 1946 году переехала в г. Конаково Калининской области, где работала надомницей в артели «Красная звезда». По старым обвинениям 24 мая 1951 г. была повторно арестована. Под следствием находилась семь с половиной месяцев. За недоказанностью состава преступления в январе 1952 г. из-под стражи была освобождена.

Пострадала и семья П.П. Ткалуна. Его жена – Лидия Федоровна Ткалун была арестована и осуждена на восемь лет ИТЛ. Этот срок отбывала в Сегежском и Карагандинском лагерях. 19 июля 1945 г. постоянной сессией Карагандинского областного суда при Карлаге НКВД была вновь осуждена по ст. 58–10 ч. 2 УК РСФСР на семь лет лишения свободы. Из лагеря освобождена 26 января 1953 г. Все эти годы она стремилась узнать о судьбе своего мужа, обращаясь в различные инстанции вплоть до высших руководителей ВКП(б) – КПСС.

«Первому секретарю ЦК КПСС

тов. Хрущеву Н.С.

от гр. Ткалун Лидии Федоровны,

рожд. 1896 г., проживающей

Караганда-Угольная

ЗАЯВЛЕНИЕ

Мой муж Ткалун Петр Пахомович, рожд. 1894 г., украинец, уроженец Полтавской области, по последней должности комендант Кремля, был арестован 8 января 1938 года и осужден сроком на 10 лет без права переписки. Проходят вторые 10 лет и я до сих пор ничего не знаю о нем. Обращалась несколько раз с запросами о нем, но ниоткуда не получала ответа. Последний раз я писала в президиум Верховного Совета СССР на имя председателя тов. Ворошилова К.Е. 29 июля 1954 года и 15 сентября была вызвана в Карагандинский МВД, где мне дали ответ: “Данных о вашем муже не имеем…”

Обращаюсь к Вам в надежде от Вас услышать правду – жив ли мой муж или нет. Ведь это же человек, не булавка, которую можно потерять. Я жду его уже скоро 17 лет, убеждена в его невиновности, готова ждать еще, если это так суждено, и взять его на свое иждивение, пусть он даже полный инвалид.

Умоляю Вас не скрывать от меня правду, если его нет в живых.

30 сентября 1954 года.

Ткалун

Мой адрес: Караганда-Угольная, завод им. Пархоменко

Ткалун Лидия Федоровна»[64].

Она же, Лидия Федоровна Ткалун, была основным инициатором и просителем о реабилитации мужа. Некоторое представление о тех ее хлопотах, которые она предпринимала в этом отношении, дает ее переписка с Главной военной прокуратурой.

«Главному военному прокурору Союза ССР

гор. Москва, ул Кирова, 41

от гр. Ткалун Лидии Федоровны,

гор. Караганда-Угольная,

машзавод им. Пархоменко

В дополнение к вашему письму № 8 – К-49320-39 от 11 июня 1955 года, покорнейше прошу Вас запросить характеристику о моем муже Петре Пахомовиче Ткалун, рожд. 1894 г., (быв(шего) коменданта гор. Москвы и коменданта Кремля), как о честном человеке:

1. Старейшего большевика, бывшего председателя ВУЦИКа Петровского Григория Ивановича, который знает его еще с Гражданской войны и первых дней образования Советской власти на Украине.

2. Старейшего польского большевика Софью Сигизмундовну Дзержинскую, знающей его с 1924 года, как начальника и комиссара школы польских курсантов, шефом которой была она сама.

3. Генерала армии Хрулева Андрея Васильевича.

4. Генерал-лейтенанта Тодорского Александра Ивановича.

5. Генерал-майора в отставке Харламова Сергея Дмитриевича.

Можно было бы назвать еще имена, и если это понадобится, я могу это сделать.

Л. Ткалун 20/VII-55 г.»[65].

Одним из первых на такую просьбу откликнулся генерал-лейтенант запаса А.И. Тодорский – бывший начальник Управления высших военно-учебных заведений РККА в звании комкора, сам совсем недавно вышедший из лагеря и полностью реабилитированный.

«ОТЗЫВ

на Ткалуна Петра Пахомовича

П.П. Ткалуна я знал в бытность его комендантом города Москвы. Я часто соприкасался с ним по делам гарнизонной службы, когда в мое подчинение входили военно-учебные заведения Москвы. Я близко знал П.П. Ткалуна и во внеслужебной обстановке, так как в течение двух лет (в летние месяцы) мы жили на одной даче в серебряном Бору. П.П. Ткалун в политическом отношении был выдержанным коммунистом, защищавшим и проводившим генеральную линию партии. В деловом отношении П.П. Ткалун был распорядительным начальником, энергично работавшим над поддержанием порядка в Московском гарнизоне и укреплявшим высокую воинскую дисциплину среди всех военнослужащих. В личном отношении П.П. Ткалун был хорошим товарищем и морально безупречным человеком. Небольшое свободное время он всецело отдавал своей семье.

10.2.56. А. Тодорский

Москва. Д-252 член КПСС с 1918 г.

1 – я Хорошевская ул. п/б № 04963850

д. 15. корп. 114, кв. 87 генерал-лейтенант

Александр Иванович запаса

Тодорский»[66].

Процесс реабилитации П.П. Ткалуна затянулся до мая 1956 г. Прокурор отдела реабилитации Главной военной прокуратуры (ГВП) капитан юстиции Назаров проделал в 1955–1956 гг. большую работу, чтобы в его деле «очистить зерна от плевел», т. е. перепроверить все те тяжкие обвинения, что были предъявлены П.П. Ткалуну. Результатом его усилий явился приводимый ниже документ.

«УТВЕРЖДАЮ

Главный военный прокурор

генерал-майор юстиции

Е. Варской

30 марта 1956 г.

В ВОЕННУЮ КОЛЛЕГИЮ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

(в порядке ст. 378 УПК РСФСР)

по делу Ткалун П.П.

27 марта 1956 года г. Москва

Военный прокурор отдела Главной военной прокуратуры капитан юстиции Назаров, рассмотрев архивно-следственное дело № 967528/о, а также материалы проверки на Ткалуна Петра Пахомовича,

УСТАНОВИЛ:

29 июля 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. ст. 58-1“б”, 58-8 и 58–11 УК РСФСР к расстрелу -

ТКАЛУН Петр Пахомович, 1894 года рождения, уроженец с. Шарковщина бывшей Полтавской губернии, украинец, гражданин СССР, бывший член КПСС с сентября 1917 года, перед арестом комендант Кремля, комдив.

Ткалун был признан виновным в том, что в 1920 г. был завербован польской разведкой в качестве агента и передал указанной разведке секретные материалы по войскам Украинского и Московского военных округов, получив за это вознаграждение в сумме 5 тыс. рублей.

В 1933 году Ткалун был вовлечен в антисоветский военный заговор Якиром, получил задание члена руководящего центра военно-фашистского заговора – Гамарника обеспечить совершение государственного антисоветского переворота путем расстановки участников заговора на соответствующие посты в Кремле и правительственных учреждениях, а также подготовить совершение террористического акта в отношении главы правительства (из приговора, т. 1, л. д. 122–123).

Как видно из материалов дела, обвинение Ткалуна основано на признании им своей вины на предварительном следствии, а также на показаниях Петухова А.А., Панкова П.А., Имяниникова М.А.

На предварительном следствии Ткалун показыал, что с 1921 года он являлся участником националистической украинской организации и что был связан с руководителем этой организации Любченко.

Ткалун далее показал, что в эту антисоветскую организацию им были вовлечены Баран, Дубров, Мальцев, Петрица.

Ткалун также показал, что в 1933 г. он был завербован Якиром в контрреволюционный военный заговор и что по антисоветской деятельности был связан с Гамарником, Ягодой, Фельдманом и др.

Ткалун далее сообщил, что им вовлечены в антисоветский военный заговор сотрудники Кремля: Брюханов, Таболин, Хурцев, Колмаков, Ганжерли.

Кроме того, Ткалун показал также, что он с 1920 года являлся агентом польской разведки, которой передавал секретные сведения.

Дополнительной проверкой данного дела, произведенной в порядке ст. ст. 373–377 УПК РСФСР по жалобе жены осужденного гр-ки Ткалун Л.Ф. установлено, что приговор в отношении Ткалуна П.П. подлежит отмене, а дело прекращению по следующим основаниям:

В суде Ткалун от своих показаний, данных на предварительном следствии, отказался, заявив, что они не соответствуют действительности, и лишь считает себя виновным в том, что дал ложные показания следствию, которыми оговорил не только себя, но и других лиц (т. 1, л. д. 121).

Порказания Ткалуна на предварительном следствии несостоятельны также и потому, что осмотром архивно-следственных дел на Якира, Фельдмана, Барана, Дуброва, Мальцева и Петрицу установлено, что они никаких показаний в отношении Ткалуна не давали.

Ягода о Ткалуне показал лишь то, что он предполагал в будущем завербовать его в военный заговор, но что это сделано не было.

Любченко П.П. аресту не подвергался и в 1937 году покончил жизнь самоубийством.

Произведенной в 1955 году Прокуратурой СССР проверкой установлено, что обвинение Гамарника Я.Б. в антисоветской деятельности было необоснованным.

Как установлено дополнительной проверкой, Брюханов, Таболин, Хурцев, Колмаков и Ганжерли, которых, как показывал Ткалун на следствии, он якобы завербовал в заговор, были осуждены необоснованно и их уголовные дела в настоящее время Военной коллегией Верховного суда СССР прекращены и они полностью реабилитированы.

В приобщенных к делу показаниях арестованного Панкова не содержится никаких указаний о принадлежности Ткалуна к контрреволюционной организации и о проведении им антисоветской деятельности. На предварительном следствии и в суде Панков виновным себя не признал.

Из приобщенной к делу выписки из показаний Имянинникова видно, что он высказал лишь предположение о принадлежности Ткалуна к контрреволюционной организации и заявил: “Но был ли Ткалун участником организации, мне неизвестно”.

Не могут служить доказательством вины Ткалуна и приобщенные к делу показания Петухова, поскольку они неконкретны и опровергаются материалами проверки. Петухов показал, что Ткалун вовлек его в контрреволюционную организациию, но что он ему никаких заданий по антисоветской деятельности не давал.

Каких-либо компрометирующих материалов на Ткалуна П.П. в КГБ при Совете Министров СССР и МВД СССР не имеется.

Из протокола допроса бывшего начальника Особого отдела ГУГБ НКВД (СССР) Федорова видно, что бывшие сотрудники ГУГБ НКВД Николаев, Ушаков и Агас, которые проводили следствие по делу Ткалуна, на допросах к арестованным применяли незаконные методы следствия, фальсифицировали уголовные дела. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР Николаев и Ушаков осуждены в 1940 г. к расстрелу.

Тодорский А.И., длительное время совместно работавший с Ткалуном П.П., в своем отзыве характеризует Ткалуна П.П. как честного коммуниста, защищавшего и проводившего генеральную линию партии.

Таким образом, проверкой данного дела установлены новые, ранее неизвестные суду обстоятельства, свидетельствующие о том, что Ткалун П.П. осужден необоснованно.

На основании вышеизложенного и руководствуясь ст. 378 УПК РСФСР,

ПОЛАГАЛ БЫ:

Архивно-следственное дело № 967528/о по обвинению Ткалуна Петра Пахомовича внести на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР с предложением: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 29 июля 1938 года в отношении Ткалуна Петра Пахомовича отменить, а дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления, т. е. по п. 5 ст. 4 УПК РСФСР.

Военный прокурор отдела ГВП

капитан юстиции (Назаров)

Согласен:

Помощник Главного военного прокурора

подполковник юстиции (Камышников)

28 марта 1956 года»[67].

Определением Военной коллегии от 12 мая 1956 г. Петр Пахомович Ткалун был посмертно реабилитирован.

«Кухня» НКВД

Целесообразно, видимо. дать небольшую справку об Особом отделе отделе ГУГБ НКВД СССР, его руководителях и следователях, которые «выбивали» от подследственных так называемые признательные показания (в нашем случае М.С. Ямницкий – у И.Н. Дубового, З.М. Ушаков – у П.П. Ткалуна), «фабриковали» протоколы допросов, заставляя узников подписывать их. В тех случаях, когда подследственный сопротивлялся, отказываясь подписывать сфальсифицированные протоколы, его пускали на второй или третий круг «перевоспитания». В описываемый нами период Особый отдел (отдел контрразведки) ГУГБ НКВД СССР возглавляли последовательно комиссар госбезопасности 2-го ранга И.М. Леплевский, комиссар госбезопасности 3-го ранга Н.Г. Николаев-Журид, комбриг Н.Н. Федоров. Несколько позже их тоже обвинили в заговорщической деятельности (в системе НКВД) и расстреляли (И.М. Леплевский арестован 26 апреля 1938 г., осужден к ВМН 28 июля 1938 г.; Н.Г. Николаев-Журид был арестован 25 октября 1938 г., осужден к ВМН 3 февраля 1940 г.; Н.Н. Федоров арестован 20 ноября 1938 г., осужден к ВМН 3 февраля 1940 г. Все три названных лица до сих пор не реабилитированы).

О той обстановке, что царила в этом отделе, некоторое представление дают выписки из справок по делам Н.Н. Федорова, З.М. Ушакова, М.П. Фриновского.

«Федоров (Николай Николаевич, 1900 г. рождения) арестован 20 ноября 1938 года по мотивам того, что являлся участником заговорщической организации, существовавшей в органах НКВД, и проводил вредительскую деятельность в оперативной работе.

В принадлежности к контрреволюционной организации Федоров виновным себя не признал. На предварительном следствии он в этом изобличался показаниями арестованных в тот период времени Ежова, его заместителей Фриновского и Евдокимова, показаниями бывшего наркома внутренних дел УССР Успенского, а также арестованных бывших работников НКВД Матузенко и Красовского.

Вопросы, связанные с необоснованным привлечением к ответственности некоторых командиров и политработников Красной армии и обвинении их в тяжких государственных преступлениях, которых они не совершали, при расследовании дела Федорова специально не поднимались и не исследовались, однако в деле Федорова имеется ряд его показаний и писем, свидетельствующих о произволе и беззаконии, творившихся в 1937–1938 гг. в Особом отделе ГУГБ НКВД, начальником которого в последнее время он работал.

Так, в своих собственноручных показаниях Федоров писал, что когда им был принят в 1938 г. отдел, то арестованных было около 1000 человек, из них половина арестована в 1937 г., что на несколько сот человек не было протоколов допросов, а были кое-где, как выразился Федоров, «эти знаменитые собственноручные записи», что почти все арестованные были обезличены, что никакого руководства периферией не было, а про агентурную работу, как заявил Федоров, и говорить нечего.

Далее Федоров показал, что при бывшем начальнике Особого отдела ГУГБ Николаеве следствие велось «преступно безобразно», что считалось нормальным, когда на допрос заходили «на огонек» или «помочь» товарищу, ведущему дело, что внимание отдела было направлено на так называпемые «эффективные» дела на больших людей, которыми интересовался Ежов, что поэтому в отделе велись дела на крупных гражданских лиц Яковлева, Эйхе и Гринько, не имевших отношения к армии; что, возглавляя Особый отдел, он (Николаев) называл своих подчиненных начальников отделений «труппой», что называл он их так не случайно, так как в отделе ряд лиц оказались врагами народа, что сам заместитель наркома Фриновский, характеризуя Николаева, называл его «дирижером» и «директором труппы» Особого отдела, а главными актерами он называл Ямницкого, Ушакова, Листенгурта, Агаса, Рогачева и других, что Ушакова Фриновский назвал «липачом», однако, несмотря на это, как показал Федоров, Николаев, Ямницкий, Ушаков, Агас, Рогачев меньше чем чем за год получили по два ордена и что не было случая, чтобы кто-либо из работников Особого отдела за допущенные извращения был наказан; что к целому ряду показаний, добытых указанными лицами у арестованных Булина (до ареста – заместителя начальника Политуправления РККА, армейского комиссара 2-го ранга. – Н.Ч.), Ткалуна и др., отношение было подозрительное, а в НКО просто не верили ряду показаний арестованных Дыбенко (до ареста – командующего войсками Ленинградского военного округа, командарма 2-го ранга. – Н.Ч.), Левандовского (до ареста – командующего Приморской группой войск ОКДВА, командарма 2-го ранга. – Н.Ч.), Хрипина (до ареста – командующего авиационной армией особого назначения, комкора. – Н.Ч.), Орлова (до ареста – начальника Морских сил РККА, флагмана флота 1-го ранга. – Н.Ч.) и отчасти Белова (до ареста – командующего войсками Белорусского военного округа, командарма 1-го ранга. – Н.Ч.), что особенное недоверие было к показаниям, которые «брали от арестованных Ямницкий, Ушаков и Листенгурт».

К делу Федорова приобщено его подлинное письмо на имя Фриновского, когда последний находился в командировке (на Дальнем Востоке. – Н.Ч.), где он указывает, что арестован Дмитриев, бывший работник НКВД на Урале, который, как заявил Федоров, много натворил на Урале и сейчас пишет показания, что во время арестов на Урале у Дмитриева было мало поляков, но для того, чтобы увеличить их число, он отдавал приказания арестовывать всех, у кого фамилия оканчивается на «ский», что в аппарате НКВД по этому поводу острят и говорят, что если бы он (Фриновский) в это время был на Урале, то мог бы попасть в список подлежащих аресту.

Кроме того, в этом письме Федоров называет ряд других арестованных и указывает, кто и какие признательные показания и по какому вопросу пишет, а также заявляет: «Если бы знал материал на Смирнова (имеется в виду П.А. Смирнов – бывший начальник Политуправления РККА и нарком Военно-Морского Флота СССР, армейский комиссар 1-го ранга. – Н.Ч.), держал у себя в шкафу и не реализовывал бы, ей-богу!»

Во втором подлинном письме на имя того же Фриновского, которое так же, как и первое, приобщено к его делу, Федоров писал, что арестован Федько (командарм 1-го ранга, заместитель наркома обороны. – Н.Ч.), который накануне ареста написал письмо тов. Сталину… а после ареста, как указывал в письме Федоров, Федько написал на имя Ежова заявление, в котором назвал 15 человек и среди них новых, неизвестных им (органам НКВД) лиц. Называя в письме такое поведение Федько «провокационным», Федоров далее пишет, что после того, как Федько не подтвердил на очных ставках с Егоровым (до ареста – начальник Генерального штаба РККА, первый заместитель наркома обороны СССР, Маршал Советского Союза. – Н.Ч.), Хорошиловым (до ареста – заместитель начальника Управления по командно-начальствующему составу РККА, комдив. – Н.Ч.), Урицким (заместитель командующего войсками Московского военного округа, комкор. – Н.Ч.), Погребным (до ареста – заместитель командующего войсками Харьковского военного округа, комдив. – Н.Ч.), Смирновым и Беловым их показаний, он (Федоров) отправил Федько в Лефортовскую тюрьму, «набил морду, посадил в карцер», что после этого Федько стал писать признательные показания о том, что в заговор вовлечен Тухачевским и Беловым, называет в числе своих сообщников Мерецкова (в 30 – е годы занимал должность начальника штаба Белорусского военного округа и ОКДВА, комдив. – Н.Ч.), Жильцова (до ареста – начальник Управления продовольственного снабжения РККА, коринтендант. – Н.Ч.) и др., что Федько подтверждает то новое, что показал Егоров, а именно: после Тухачевского заговор возглавил Егоров, а после Егорова – Федько, что Федько, как цинично заявляет Федоров в письме, «благодарит» следствие за то, что научили его якобы «говорить правду».

Кроме того, в этом письме Федоров писал, что он безвыездно просидел в Лефортовской тюрьме трое суток и, кроме Федько, занимался еще Петуховым (секретарем наркома обороны, корпусным комиссаром. – Н.Ч.), который, как заявил Федоров, пишет показания: «вербован и посажен в секретариат к Климентию Ефремовичу Гамарником».

Он же, Федоров, в этом письме писал, что вскрыта солидная троцкистская организация в органах военной прокуратуры.

На допросах по своему делу Федоров показал, что арестованного Федько он бил по указанию Ежова, а арестованного по другому делу Крафта (комдив Э.Э. Крафт из ГУПВО НКВД СССР. – Н.Ч.) он бил по указанию Фриновского.

Он же показал, что по указанию Ежова примерно в течение двух месяцев избивался Марьясин, бывший управляющий Госбанком, за то, что он не давал признательных показаний.

Продолжая рассказывать о поведении некоторых работников Особого отдела ГУГБ НКВД СССР при расследовании дел, Федоров показал, что в апреле – мае (1938 г.) по указанию Ежова в спешном порядке в течение 2-х дней были закончены, осуждены и расстреляны большие люди из числа арестованных, в том числе Белов; что во время суда над Беловым последний передал прокурору какое-то важное заявление, которое забрал Шапиро (в то время начальник 1-го спецотдела НКВД СССР. – Н.Ч.), что после осуждения Военной коллегией Верховного суда СССР Белова к расстрелу от него были получены Казакевичем новые показания на ряд специалистов РККА; что о получении таких показаний от Белова стало известно только после того, как Белов был расстрелян.

Справку составил военный прокурор отдела ГВП

подполковник юстиции (Белоусов).

12.03.1956 г.»[68].

Майора гос. безопасности Зиновия Марковича Ушакова его коллеги и начальники единодушно считали первоклассным мастером «липовых» дел. Но подошло и его время отвечать за содеянное, и он сам испытал на себе все то, что испытывали его подследственные, в том числе и П.П. Ткалун. Испытывал он все эти муки и страдания уже в роли подследственного, от рук своих же бывших сослуживцев и подчиненных.

«ОБЗОРНАЯ СПРАВКА

по архивно-следственному делу № 975050 по обвинению

(в 3 томах) Ушакова Зиновия Марковича,

бывшего помощника начальника Особого отдела НКВД СССР

Ушаков З.М. арестован 4 сентября 1938 г. в г. Хабаровске. После ареста Ушаков этапировался в г. Киев, а оттуда в Москву, где и велось следствие по его делу.

Ушакову были вменены преступления, предусмотренные ст. ст. 58-1“б”, 58-7, 58-8 и 58–11 УК РСФСР.

На предварительном следствии Ушаков признал себя виновным, впоследствии неоднократно отказывался от своих показаний, но в конце следствия вновь признал себя виновным и подтвердил свои ранее данные признательные показания.

В судебном заседании Ушакову в числе других обвинений вменялось, что он в практической чекистской работе проводил подрывную деятельность, направленную на развал агентурно-оперативной работы, фальсификацию следственных материалов и сохранение от разоблачения шпионов, террористов и заговорщиков.

Ушаков осужден к ВМН.

В показаниях Ушакова и других лиц, допрошенных по делу, указываются факты применения Ушаковым незаконных методов следствия в виде избиения арестованных с целью получения от них признательных показаний и других нарушений советской законности.

По признанию Ушакова он использовался руководством НКВД как следователь, умеющий добиваться признания у арестованных. «…Сколько сотен и тысяч, буквально тысяч заговорщиков… я выявил. Во всем наркомате знали, в том числе и руководство, что вряд ли кто-нибудь из следователей обрабатывает так тщательно своих арестованных, как я выкачивал с них все факты”»[69].

Из показаний Ушакова видно, что его руководство (отдела и НКВД) часто само не верило показаниям, которые получал Ушаков от арестованных, считая их раздутыми, не вызывающими доверия, и предлагало внести соответствующие изменения, вычеркнуть фамилии названных лиц.

Начальник отдел Николаев создал такую систему, что он или сам лично исправлял показания арестованных, или давал об этом указания подчиненным.

При допросе арестованных Ушаковым составлялись черновые протоколы допроса в одном экземпляре и отдавались Николаеву для корректировки.

Ушаков в своих показаниях ссылается на указание Ежова – «бить арестованных умеючи». Он показал, в частности, в собственноручных показаниях от 24 сентября 1938 г.: «Мне самому приходилось в Лефортовской (и не только там) бить врагов партии и Советской власти, но у меня не было никогда такого представления об испытываемых избиваемым муках и чувствах… Мы допрашивали и били по необходимости и то действительных врагов (не считая нескольких отдельных случаев, когда мы арестовывали ошибочно, но быстро, благодаря Николаю Ивановичу (Ежову. – Н.Ч.), исправляли свои ошибки»[70].

Наконец-то и следователь Особого отдела ГУГБ НКВД СССР понял и испытал все то, что испытывали избиваемые им подследственные военачальники Красной армии: «…Скажу откровенно, что одно слово “будем бить” заставляло меня заранее подумать о какой-то легенде, вплоть до того, чтобы писать о шпионаже и т. д.

Пусть не порицают меня те товарищи, которые не имеют правильного представления о психологии человека, которого арестовали невинно и от которого требуют “больших показаний” (следователь-садист Ушаков считает себя невинно пострадавшим. – Н.Ч.)… Мне казалось ранее, что ни при каких обстоятельствах я бы не давал ложных показаний, а вот вынудили меня… Я и ранее думал, что знаю психологию подследственного, которого арестовали ошибочно и вынуждают давать показания, но убедился в том, что не имел даже правильного представления об этом. Более того, я должен сказать, что я думаю о том, как бы поскорее наговорить на себя, лишь бы расстреляли…»[71].

Бывший заместитель наркома внутренних дел СССР (Н.И. Ежова), а затем нарком Военно-Морского Флота СССР командарм 1-го ранга Михаил Петрович Фриновский был арестован 6 апреля 1939 г. В своих показаниях на предварительном следствии М.П. Фриновский дал развернутую картину деятельности аппарата НКВД по фальсификации следственных дел, применения к арестованным мер физического воздействия для получения от них признательных показаний.

В деле Фриновского имеется копия протокола допроса бывшего начальника отдела НКВД СССР А.П. Радзивиловского от 31 мая 1939 г. Из этого протокола усматривается, что Фриновский напрямую причастен к созданию версии о заговоре в РККА: узнав о наличии в УНКВД Московской области материалов на военных работников, он дал Радзивиловскому указание на основании этих материалов «развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной армии». Радзивиловский показал, что по указанию Ежова и Фриновского был арестован бывший начальник ПВО (Противовоздушной обороны) РККА Медведев, который на допросе, «особенно после избиения его Фриновским в присутствии и Ежова, назвал значительное количество крупных руководящих военных работников».

Радзивиловский показал: «По ходу дела я видел и знал, что связи, которые называл Медведев, были им вымышлены, и он все время заявлял мне, а затем Ежову и Фриновскому о том, что его показания ложны и не соответствуют действительности. Однако, несмотря на это, Ежов этот протокол доложил в ЦК»[72].

В своем заявлении на имя наркома НКВД Н.И. Ежова от 11 апреля 1939 г. М.П. Фриновский показывает «работу» следственного аппарата этого карательного ведомства.

«Следственный аппарат во всех отделах НКВД был разделен на “следователей-колольщиков”, “колольщиков” и “рядовых следователей”.

Что из себя представляли эти группы и кто они?

“Следователи-колольщики” были подобраны в основном из заговорщиков или скомпрометированных лиц, бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добивались “показаний” и умели грамотно, красочно составлять протоколы.

К такой категории людей относились: Николаев, Агас, Ушаков, Листенгурт, Евгеньев, Жупахин, Минаев, Давыдов, Альтман, Гейман, Литвин, Леплевский, Карелин, Керзон, Ямницкий и другие.

Так как количество сознающихся арестованных изо дня в день возрастало (результат “работы” следователей-колольщиков! – Н.Ч.) и нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая, так называемые “следователи-колольщики” стали, каждый при себе, создавать группы просто “колольщиков”.

Группа “колольщиков” состояла из технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного, а посылались в Лефортово, вызывали арестованного и приступали к его избиению. Избиение продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу (признательных) показаний.

Остальной следовательский состав занимался допросами менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не руководился.

Дальнейший процесс следствия заключался в следующем: следователь вел допрос и вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на “корректировку” начальнику соответствующего отдела, а от него еще неподписанным – на просмотр бывшему народному комиссару Ежову и в редких случаях – ко мне. Ежов просматривал протокол, вносил изменения, дополнения. В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола и заявляли, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи.

Тогда следователи напоминали арестованному о “колольщиках” и подследственный подписывал протокол. (На практике это “напоминание” означало отправление подследственного в руки “колольшиков”, которые избивали его до тех пор, пока он не давал согласия подписать протокол. – Н.Ч.) “Корректировку” и “редактирование” Ежов производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолетных обходах камер или следственных кабинетов.

При таких методах следствия подсказывались фамилии.

По-моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные.

Знало ли об этом руководство наркомата, т. е. я и Ежов? Знали.

Как реагировали? Честно – никак, а Ежов даже это поощрял. Никто не разбирался – к кому применяется физическое насилие. А так как большинство из лиц, пользующихся этим методом, были врагами-заговорщиками, то ясно, шли оговоры, брались ложные показания и арестовывались и расстреливались оклеветанные врагами из числа арестованных и врагами-следователями невинные люди. Настоящее следствие смазывалось…

Сознательно проводимая Ежовым неприкрытая линия на фальсификацию материалов следствия о подготовке против него террористических актов дошла до того, что угодливые следователи из числа “колольщиков” постоянно добивались “признания” о мнимой подготовке террористических актов против Ежова…

Как подготовлялись арестованные к очным ставкам и, особенно, к очным ставкам, которые проводились в присутствии членов правительства?

Арестованных готовили специально, вначале следователь, после начальник отдела. Подготовка заключалась в зачитке показаний, которые давал арестованный на лицо, с которым предстояла ставка, объясняли, как очная ставка будет проводиться, какие неожиданные вопросы могут быть поставлены арестованному и как он должен отвечать. По существу происходил сговор и репетиция предстоящей очной ставки. После этого арестованного вызывал к себе Ежов или делал вид, что он случайно заходил в комнату следователя, где сидел арестованный, и говорил с ним о предстоящей ставке, спрашивал – твердо ли он себя чувствует, подтвердит ли (свои показания) и между прочим вставлял, что на очной ставке будут присутствовать члены правительства.

Обыкновенно Ежов перед такими очными ставками нервничал, даже и после того, как разговаривал с арестованным. Были случаи, когда арестованный при разговоре с Ежовым делал заявление, что его показания неверны, он оклеветан.

В таких случаях Ежов уходил, а следователю или начальнику отдела давалось указание “восстановить” арестованного, так как очная ставка назначена. Как пример, можно привести подготовку очной ставки Урицкого (начальник Разведупра в 1935–1937 гг.) с Беловым (командующий войсками Белорусского военного округа). Урицкий отказался от показаний на Белова при допросе его Ежовым. Не став с ним ни о чем разговаривать, Ежов ушел, а спустя несколько минут Урицкий через Николаева извинялся перед Ежовым и говорил, что он “смалодушничал”…» [!73!].

Послесловие

Приведенные выше материалы – это только небольшая часть свидетельств о той большой трагедии, случившейся в нашей стране в тридцатые годы прошлого столетия. Сколько людей погублено!.. Сколько талантов не успело раскрыться!..

Порой удивляешься – какая гигантская работа проделана органами НКВД, сколько сил потрачено, энергии на «фабрикацию» следственных дел, «добывание» вымышленных признаний! Вот бы эту энергию, эти силы обратить на благие дела!

Некоторые люди могут поверить тому, о чем говорится в протоколах допросов, а тем более в собственноручных показаниях. И как не поверить – ведь сами же признаются! И забывая при этом, что подневольные люди писали это по сценарию сотрудников НКВД, писали, отвечая на вопросы, составленные работниками того же ведомства. Как уже известно, все написанное арестованными подвергалось корректировке. «Редакторы» правили текст, внося туда необходимые, на их взгляд, термины, определения, усиливая тем самым «контрреволюционный», «заговорщический», «вредительский» аспект обвинения. Затем подследственный переписывал набело все это и снова отдавал на контроль. Так рождались материалы следственного дела, так писался очередной «роман», в том числе и по вопросам национализма в республиках СССР.

А протоколы допросов – это полностью дело рук следователей НКВД. Тут и говорить нечего – как он хотел, так и писал, беря за канву собственноручные показания данного арестованного. И, конечно, руководствуясь указаниями своего начальства об усилении того или иного момента или направления обвинения. А заставить подследственного подписать такой сфальсифицированный протокол – было делом техники, которым в НКВД овладели в совершенстве.

В книге приведены материалы только двух архивно-следственных дел, сфальсифицированных, полных инсинуаций, подтасовок, лжи. И таких «романов», подобных вышеприведенным, в архиве ФСБ много. Соответствующие службы по понятным причинам неохотно допускают к ним исследователей, всячески ограничивая доступ к этим материалам.

Внимательный читатель легко поймет, где у того или другого «героя» нашего повествования работала рука редактора в лице сотрудника НКВД. Особенно бросаются в глаза и выглядят насильно притянутыми в текст собственноручных показаний такие характеристики на самого себя и термины типа «контрреволюционный», «шпионский» и т. д. Сразу видно, что они написаны не автором, а дописаны позже другим лицом.

Если допустить, что на предварительном следствии шел своего рода торг: следователь обещал подследственному сохранение жизни или смягчение участи (снижение срока наказания) в случае признания им предъявленных ему обвинений, а тот, находясь в безвыходном положении, был вынужден соглашаться с этим. И в этом случае происходил явный обман. Следователи при этом совершали преступление (притом двойное) – принуждая человека к оговору себя и других, при этом нагло и беспардонно обманывая его, вселяя надежду на смягчение участи. Обман человека, поверившего следователю!.. Ведь судили по закону от 1 декабря 1934 г., который подразумевал только высшую меру наказания и ничего другого. Какие тут послабления или смягчения наказания!.. Пуля есть пуля, она не может быть более мягкой и доброй, щадить или не щадить человека! А версий о наличии заговора и заговорщиков было достатгочно много, в том числе и с националистическим душком.

А процедура суда! Ведь все было предопределено заранее (категория наказания, приговор написан секретарем). Судьи уходили в совещательную комнату (о чем они совещались?). Пятнадцать-двадцать минут на каждого (этот регламент жестко соблюдался) и судьба человека была решена.

Вывод здесь напрашивается только один – все это никогда не должно повториться!

Источники и литература

1. История СССР. Эпоха социализма (1917–1957 гг.). М.: Политизат, 1957.

2. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. В шести томах. Т. 1. М.: Воениздат, 1961.

3. XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934.

4. Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2008.

5. Командарм Якир. Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1963.

6. Тухачевский М.Н. Избранные произведения. В 2 т. Т. 1. М.: Воениздат, 1964.

7. Тинченко Ярослав. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 годы. М., 2000.

8. Военно-исторический журнал. 1989. № 10.

9. Военные архивы России. Выпуск первый. М., 1993.

10. Центральный архив ФСБ (далее ЦА ФСБ). Архивно-следственное дело (далее АСД) И.Н. Дубового. Т. 1.

11. Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы.

12. Зенькович П.А. Тайны московских смертей. М.: АО «Надежда Лтд». 1995.

14. Российский государственный военный архив (далее РГВА). Ф. 187. Оп. 1. Д. 48.

15. Легендарный начдив. М., 1935.

16. Архив Главной военной прокуратуры (далее АГВП). Дело по надзорному производству (далее НП) № 29129-39.

17. АГВП. НП 29129-39.

18. ЦА ФСБ. АСД П.П. Ткалуна. Т. 1.

19. Ткалун П.П. Обманутая армия // История 45-й Волынской Краснознаменной стрелковой дивизии. Т. 1. Киев: Изд. политотдела 45-й дивизии, 1929.

20. Меженинов С.А. Борьба за Киев в конце 1919 г. // Этапы большого пути. Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962.

21. АГВП. НП 49320-39.

22. АСД З.М. Ушакова. Т. 1. Л. 102–103.

23. АГВП. НП 30368-39.

Иллюстрации

И.В. Сталин

М.П. Амелин

В.В. Ауссем-Орлов

А.М. Бахрушин

А.Н. Борисенко

С.М. Буденный

К.Е. Ворошилов

И.И. Гарькавый

Г.И. Векличев

В.П. Бутырский

Г.Г. Ягода

Н.И. Ежов

М.Н. Тухачевский

Я.Б. Гамарник

П.П. Григорьев

М.А. Демичев

И.Н. Дубовой

А.Е. Зубок

Я.И. Зюзь-Яковенко

М.О. Зюк

М.А. Имянинников

Н.Д. Каширин

К.Ф. Квятек

И.Г. Клочко

Д.К. Королев

Н.Н. Криворучко

Д.А. Кучинский

Е.Л. Перфильев

Р.А. Петерсон

В.С. Погребной

Н.И. Подчуфаров

В.М. Примаков

Н.А. Прокопчук

Ф.Ф. Рогалев

Ю.В. Саблин

С.М. Савицкий

В.С. Сидоренко

С.П. Урицкий

П.Л. Соколов-Соколовский

В.В. Тарасенко

А.А. Тальковский

С.А. Туровский

Б.М. Фельдман

М.П. Фриновский

Д.А. Шмидт

Н.А. Щорс

И.Э. Якир

Примечания

1

История СССР. Эпоха социализма (1917–1957 гг.). М.: Политизат, 1957. С. 474.

2

Там же. С. 477.

3

Там же. С. 478.

4

Там же. С. 472.

5

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. В шести томах. Т. 1. М.: Воениздат, 1961. С. 65.

6

Там же. С. 95.

7

XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934. С. 228.

8

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы. М.: РОССПЭН, 2008. С. 164.

9

Командарм Якир. Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1963. С. 109–110.

10

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. В 2 т. Т. 1. М.: Воениздат, 1964. С. 29.

11

Цит. по: Тинченко Ярослав. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 годы. М., 2000. С. 59.

12

Там же.

13

Военно-исторический журнал. 1989. № 10. С. 72.

14

Военные архивы России. Выпуск первый. М., 1993. С. 102.

15

Цит. по: Тинченко Ярослав. Указ. соч. С. 136–137.

16

Там же. С. 132–133.

17

Центральный архив ФСБ (далее ЦА ФСБ). Архивно-следственное дело (далее АСД) И.Н. Дубового. Т. 1. Л. 75–77.

18

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы. С. 148–153.

19

Там же. С. 181–182.

20

ЦА ФСБ. АСД И.Н. Дубового. Л. 78–83.

21

Там же. Л. 112–144.

22

Там же. Л. 2.

23

Там же. Л. 4.

24

Там же. Л. 16–19.

25

Там же. Л. 29–39.

26

Там же. Л. 40–61.

27

Там же. Л. 62–72.

28

Там же. Л. 145–147.

29

Там же. Л. 145–154.

30

Цит. по: Зенькович П.А. Тайны московских смертей. М.: АО «Надежда Лтд». 1995. С. 285–286.

31

Российский государственный военный архив (далее РГВА). Ф. 187. Оп. 1. Д. 48. Л. 7.

32

Там же. Д. 43. Л. 23.

33

Легендарный начдив. М., 1935. С. 47.

34

ЦА ФСБ. АСД И.Н. Дубового. Л. 155–194.

35

Там же. Л. 195–215.

36

Там же. Л. 220.

37

Архив Главной военной прокуратуры (далее АГВП). Дело по надзорному производству (далее НП) № 29129-39. Л. 1–3.

38

ЦА ФСБ. АСД И.Н. Дубового. Т. 1. Л. 221.

39

Там же. Л. 223.

40

Там же. Л. 224.

41

Там же. Л. 228.

42

Там же. Л. 229.

43

Там же. Л. 300–301.

44

АГВП. НП 29129-39. Л. 48–49.

45

ЦА ФСБ. АСД П.П. Ткалуна. Т. 1. Л. 99-105.

46

Там же. Л. 2–3.

47

Там же. Л. 9.

48

Там же. Л. 13.

49

Там же. Л. 15–16.

50

Там же. Л. 19–33.

51

Ткалун П.П. Обманутая армия // История 45-й Волынской Краснознаменной стрелковой дивизии. Т. 1. Киев: Изд. политотдела 45-й дивизии, 1929. С. 191–193.

52

Меженинов С.А. Борьба за Киев в конце 1919 г. // Этапы большого пути. Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 406–407.

53

ЦА ФСБ. АСД П.П. Ткалуна. Т. 1. Л. 19–95.

54

Там же. Т. 2. Л. 78–89.

55

Там же. Л. 115.

56

Там же. Л. 111–113.

57

Там же. Л. 61–70.

58

Там же. Т. 3. Л. 43–49.

59

Там же. Л. 36–38.

60

АГВП. НП 49320-39. Л. 1–3.

61

ЦА ФСБ. АСД П.П. Ткалуна. Т. 1. Л. 121.

62

Там же. Л. 122–123.

63

Там же. Л. 124.

64

АГВП. НП 49320-39. Л. 32.

65

ЦА ФСБ. АСД П.П. Ткалуна. Т. 3. Л. 5.

66

Там же. Т. 1. Л. 125.

67

АГВП. НП 49320-39. Л. 61–64.

68

ЦА ФСБ. АСД П.П. Ткалуна. Т. 1. Л. 133–135.

69

Там же. Л. 128–129.

70

Там же. АСД З.М. Ушакова. Т. 1. Л. 102–103.

71

Там же. Л. 115–117, 178.

72

АГВП. НП 30368-39. Л. 107.

Content

Николай Семенович Черушев
«Кухня» НКВД

Предисловие

Обстановка в стране и армии в середине 30-х годов ХХ века

Операция «Весна»

Дело командарма 2-го ранга И.Н. Дубового

«Роман» коменданта Кремля

«Кухня» НКВД

Послесловие

Источники и литература

Иллюстрации

Примечания