Л. Е. Морозова

СМУТА НА РУСИ

Выбор пути

*

Взгляды авторов серии

не всегда совпадают с мнением редакции.

На обложке: фрагмент картины художника К. Е. Маковского «Агенты Дмитрия Самозванца убивают сына Бориса Годунова»

На титуле: Казанская икона Божией Матери

© ООО «АСТ-ПРЕСС КНИГА», 2007

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Казанская икона Божией Матери

Патриарх Московский Иов

Митра первого Московского патриарха Иова

Царь Федор Иванович.

Парсуна

Рака святого царевича Дмитрия в Архангельском соборе Московского Кремля

Царь Борис Федорович Годунов

Посольский дом в Москве.

С гравюры XVII века

Лжедмитрий I.

Портрет из Вишневецкого замка

Польская пехота.

Фрагмент «Стокгольмского свитка»

Польские гусары.

Фрагмент «Стокгольмского свитка

Марина Мнишек.

Портрет из Вишневецкого замка

Борисоглебский и Спасо-Преображенский соборы Чернигова

Патриарх Московский Игнатий.

Портрет из «Титуляринка». 1672 год

Марина Мнишек, царица Московская.

После 1606 года

Юрий Мнишек.

Гравюра Л. Килиана

Венчание Марины Мнишек в Кракове.

Картина из Вишневецкого замка

Царь Василий Иванович Шуйский.

Миниатюра из «Титулярника». 1672 год

Патриарх Московский Гермоген

Вознесенский монастырь.

Фотография конца XIX века

Боярская дума.

Художник А. П. Рябушкин

Чудов монастырь.

Фотография конца XIX века

Князь М. В. Скопин-Шуйский умирает на пиру

«Второе венчание» Марины Мнишек в Тушинском лагере.

Картина из Вишневецкого замка

Коронный гетман Станислав Жолневский

Дмитрий Трубецкой

Сигизмунд III Ваза, король польский.

Художник П. П. Рубенс. После 1624 года

Минин и Пожарский.

Художник М. И. Скотти

Воззвание Минина к нижегородцам

Собор во Имя Казанской иконы Божией Матери — спасительницы Московского государства в дни Смуты

Будущий король Польши Владислав IV.

Художник А. Бой. 1637 год

Ксения Ивановна Романова — старица Марфа.

С портрета романовской галереи Зимнего дворца

Царь Михаил Федорович Романов.

Миниатюра из «Титулярника». 1672 год

Патриарх Московский Филарет

Троицкий Ипатьевский монастырь

«Башня Марины Мнишек» в Коломне.

Гравюра XIX века

Никольские ворота Китай-города

Владимирская икона Божией Матери

Предисловие

Совсем недавно в нашем календаре появился новый праздник — День народного единства, который отмечается 4 ноября. Однако далеко не все знают, что это за дата и к каким знаменательным событиям она относится. Попробуем в этом разобраться.

Православным верующим хорошо известно, что 4 ноября (по старому стилю — 22 октября) в церквах происходит празднование Казанской иконы Божьей Матери в память об избавлении Москвы и России от поляков в 1612 году. Церковный праздник был установлен приблизительно в 1614–1615 годах по указанию царя Михаила Федоровича Романова. Произошло это после того, как священники рассказали ему о благодатной помощи, оказанной чудотворной иконой ополченцам во время их борьбы с польско-литовскими интервентами. Так Казанская Божия Матерь стала покровительницей воинов-патриотов, их священным символом. После освобождения Москвы один из руководителей ополчения, князь Дмитрий Михайлович Пожарский, построил на Сретенке храм в честь чудотворной иконы и позже по обету поместил ее в богато украшенный киот. Во время празднования духовенство совершало крестный ход вокруг церкви.

После этого кровавая многолетняя Смута сошла на нет и вскоре закончилась. Но возникает вопрос: почему же она произошла? Ученые до сих пор спорят о причинах этого явления, едва не погубившего молодое Русское государство.

Знаменитый историк XIX века С. М. Соловьев полагал, что главной причиной Смуты явилась борьба бояр-сепаратистов и казачества с московскими правителями. Другой не менее известный историк, Н. И. Костомаров, считал основной предпосылкой Смуты происки польского короля Сигизмунда III и католиков, желавших подчинить себе русских людей. В. И. Ключевский видел корни Смуты в особенностях создания Русского государства, которое, по его мнению, было не союзом народа, а разросшимся уделом московских князей. В итоге царь оказался не только верховным правителем, но и собственником территории страны. Это, естественно, не устраивало подданных, и они стали бороться за свои права.

С. Ф. Платонов, видный историк рубежа XIX–XX веков, находил истоки Смуты в правлении Ивана Грозного, который введением опричнины разделил общество на враждующие группировки. К тому же он присоединил многие земли насильственным путем, но их жители не желали находиться в подчиненном положении и при ослаблении верховной власти стали бороться за свободу.

Советские историки отвергли термин «Смута» и заменили его новым — «Первая крестьянская война под руководством Ивана Болотникова». По их мнению, причиной событий конца XVI — начала XVII века была классовая борьба крестьян против крепостного строя. Однако позже выяснилось, что крепостного строя в те времена еще не существовало, да и Болотников крестьянином не был. Он считался профессиональным военным и сражался за интересы самозваного «царя Дмитрия». Поэтому современный историк Р. Г. Скрынников вновь восстановил прежний термин «Смута», подразумевая под ней социально-политическую борьбу внутри русского общества. Советский исследователь А. Л. Станиславский считал, что в это время происходила гражданская война, в которой активную роль играло казачество.

Рассматривая точки зрения различных историков на события конца XVI — начала XVII века, невольно задаешь себе вопрос: почему столь успешно развивавшееся в XVI веке Русское государство вдруг превратилось в арену многолетних междоусобных битв, социально-политической борьбы, даже гражданской войны? Если истоки Смуты лежали в опричнине Ивана Грозного, почему она началась не в его правление? Да и процесс формирования государства был явлением длительным, охватывающим несколько веков. К концу XVI столетия рост территории России не закончился, он продолжался и в последующие века, но к взрыву, подобному Смуте, ни разу не приводил. Крепостное право окончательно оформилось в середине XVII века, однако это не привело к крестьянскому восстанию. Значит, все эти факторы не были причиной Смуты. Ее, видимо, следует искать в конкретных событиях конца XVI века. Их мы и будем рассматривать в этой книге.

Династический кризис

Современники Смуты, писатели первой половины XVII века, были настолько потрясены случившимися бедами и несчастиями, что описали их в многочисленных повестях, сказаниях, историях, хронографах и летописях. Общее их число превышает сорок сочинений. При этом почти все они начинаются с событий 1584 года, когда умер Иван Грозный и на престол взошел его двадцатисемилетний сын Федор. Однако в это время никаких признаков Смуты еще не было. Более того, в течение четырнадцатилетнего правления нового царя Русское государство процветало: было учреждено патриаршество, выиграна война со Швецией и возвращен выход в Балтийское море, крымскому хану был дан настолько мощный отпор, что он больше не отваживался совершать набеги на Москву, успешно осваивались сибирские земли, расширялись международные контакты и с европейскими, и с азиатскими странами.

Вспоминая царствование Федора Ивановича, современники писали:

«При нем, государе, Российское царство, аки солнце, сияло, на все стороны ширилось. Многие окрестные государства у него, государя, учинились в подданстве и в послушанье; и никоторая кровь и война при нем, государе, не бывала».

Несмотря на столь лестную характеристику правления царя Федора, писатели XVII века все же полагали, что истоки Смуты появились именно при нем. Попробуем разобраться в этом.

Самой сложной для Федора Ивановича оказалась проблема престолонаследия. По устоявшейся на Руси традиции верховная власть в стране передавалась по наследству от отца к сыну. При отсутствии оного трон мог перейти к брату правящего монарха. Иных вариантов за многовековую историю не было. Только дважды реальными правительницами становились женщины — княгиня Ольга и Елена Глинская, — но официально они считались лишь регентшами при малолетних сыновьях.

У царя Федора детей не было, хотя он был женат приблизительно с 1577 года. Его жена — Ирина Федоровна Годунова многократно была беременна, но из-за отсутствия квалифицированной медицинской помощи так и не смогла родить живого ребенка.

Не лучше обстояло дело и с царскими братьями. Старший царевич — Иван погиб в ноябре 1581 года от руки собственного отца, Ивана Грозного. Младший царевич — Дмитрий, появившийся на свет в октябре 1582 года, не мог считаться законнорожденным: его матерью была шестая по счету жена Ивана IV, Мария Федоровна Нагая, которая по церковным канонам уже не была законной. Православным людям полагалось жениться не более трех раз. На этом основании Федор Иванович официально отказался считать Дмитрия своим родственником. Выполняя волю отца, он отправил его с матерью и родственниками на удел в Углич.

В этой сложной ситуации Федору Ивановичу приходилось выбирать преемника среди дальних родственников. По линии матери, царицы Анастасии Романовны, у него было несколько двоюродных братьев: Федор, Александр, Михаил, Василий и Иван Никитичи Романовы. Но Федор был на пять лет старше самого царя и к тому же очень долго не имел сына-наследника. Его дети умирали в младенчестве, и только в 1596 году родился Михаил — будущий царь Михаил Федорович Романов. У остальных Никитичей также в то время не было детей, а следовательно, никто из них не мог стать продолжателем династии.

Родные и двоюродные братья были и у царицы Ирины Федоровны Годуновой. Однако они тоже были старше царя. К тому же ее родной брат Борис (1552 года рождения) довольно долго не имел наследника: его сын Федор родился только в 1589 году.

Неясно, кто считался преемником царя Федора Ивановича в первые годы его правления. По некоторым косвенным данным можно лишь предположить, что им был Симеон Бекбулатович — племянник второй жены Ивана Грозного Марии Темрюковны, сын ногайского хана. Он был женат на сестре Ф. И. Мстиславского, который состоял в родстве с царями.

В октябре 1575 года по прихоти Ивана IV Симеон почти год пробыл на московском престоле и носил титул великого князя Московского, поэтому мог рассчитывать на получение царской короны после смерти бездетного Федора Ивановича. Согласно различным документам, Симеон постоянно участвовал в придворных празднествах и церемониях, но к концу 80-х годов его имя исчезает из источников. Только в «Новом летописце» отмечено, что после 1590 года из-за происков Годунова Симеон был лишен тверского удела и сослан в село Кушалино, где вскоре ослеп.

Чтобы понять причину перемен в жизни бывшего великого князя Московского, нужно вспомнить, что в 1589 году у Бориса Годунова родился сын Федор, который должен был стать продолжателем рода. Соответственно и Борис уже мог претендовать на роль царского наследника. К тому времени ни у кого из близких царских родственников не было продолжателей рода по мужской линии: ни у Ф. И. Мстиславского, ни у Ф. Н. Романова, ни у его братьев, считавшихся двоюродными братьями самого государя.

Превратившись с рождением сына в наиболее реального преемника бездетного Федора Ивановича, Годунов, видимо, начал избавляться от возможных соперников, и в первую очередь — от Симеона Бекбулатовича.

В этой сложной ситуации и Нагие рассчитывали на то, что царевич Дмитрий сможет когда-нибудь надеть царскую корону, поэтому и воспитывали его в духе ненависти к окружавшим царя Федора родственникам царицы Ирины, Годуновым. Дмитрию разрешали лепить снеговиков, называя их именами Годуновых, и рубить им головы. В итоге страдавший от эпилептических припадков ребенок рос нервным и болезненным.

Нездоровая обстановка в Угличе, видимо, поначалу не беспокоила царя и его окружение, ведь еще сохранялась надежда на рождение Ириной Федоровной наследника. Годунов даже попросил королеву Англии Елизавету прислать опытного врача и акушерку. Правда, против их приезда стали возражать церковники, полагавшие, что люди иной веры (а англичане были протестантами) могли осквернить царское дитя даже прикосновением. Врачу и акушерке удалось доехать только до Вологды. Потом им пришлось вернуться домой.

Когда стало ясно, что сын Годунова вполне здоров и брат царицы получил возможность претендовать на роль наследника престола, его не могло не заинтересовать происходившее в Угличе. Для присмотра за Нагими туда был отправлен государев дьяк Михаил Битяговский с родственниками. Его приезд возмутил бывшую царицу Марию Федоровну, которая хотела по собственному усмотрению распоряжаться доходами от удела. Между дьяком и Нагими стали постоянно возникать конфликты. Особенно опасной показалась его угроза сообщить в Москву о некоем колдуне, привечаемом царицей. Напрашивалось предположение, что тот старался «наводить порчу» на царя и царицу, а это уже расценивалось как государственное преступление.

Угличская драма, происшедшая 15 мая 1591 года, еще больше обострила проблему престолонаследия. Дмитрий погиб при довольно странных обстоятельствах. Накануне у него несколько раз случались припадки, свидетельствовавшие о его нездоровом состоянии. Однако ни мать, ни родственники не обеспокоились этим и позволили ему играть с мальчиками в ножички. Суть игры заключалась в том, что с определенного расстояния нужно было воткнуть острый нож в нарисованную на земле цель. Несомненно, Дмитрию хотелось быть самым метким игроком, поэтому он напрягся и занервничал. Это спровоцировало новый припадок эпилепсии. Когда царевич начал корчиться в конвульсиях, в его руке был зажат острый нож. Лезвие случайно задело сонную артерию, и из нее хлынула кровь. Только теперь стоявшая рядом кормилица Ирина Тучкова опомнилась и схватила ребенка на руки. Но было уже поздно: спасти Дмитрия было невозможно, и через несколько минут он умер.

Размышляя об угличской трагедии, невольно задаешь себе вопросы: каким образом в руке у больного ребенка оказался острый, как бритва, нож? Почему ему разрешили играть в столь опасную игру? Не было ли все это подстроено кем-то умышленно, чтобы свести в могилу возможного наследника престола?

На предположение о том, что гибель Дмитрия не была случайной, наталкивает тот факт, что прибежавшая на шум Мария Нагая тут же стала кричать об убийстве сына. Она даже назвала имена убийц — дьяка Битяговского с родственниками. Но, конечно, возможный виновник смерти царевича был среди его близкого окружения. Он научил мальчика опасной игре, он посоветовал ему взять самый острый нож — свайку, и именно он знал, что у Дмитрия участились приступы эпилепсии и припадок мог начаться при любом нервном напряжении.

Конечно, сейчас сложно точно назвать имя этого человека. Возможны лишь предположения. Одно из них — Осип Волохов, сын мамки царевича Василисы Волоховой. Его имя Мария Нагая назвала в числе убийц сына вместе с М. Битяговским, его сыном Данилой и племянником Никитой Качаловым. Из них только Осип был служителем угличского удельного двора и, несомненно, очень часто встречался с Дмитрием — ведь его мать была главной наставницей царевича и старшей боярыней в свите Марии Федоровны. Осипу не составило бы никакого труда научить мальчиков игре в ножички и подсказать, какой нож следует взять для того, чтобы выиграть. Царица, видимо, знала об этом, оттого и назвала его имя в числе убийц.

Следует отметить, что ни Битяговский, ни его сын и племянник, узнав о несчастье, даже не пытались спрятаться или бежать — ведь они не чувствовали за собой никакой вины. Осип же укрылся в одной из церквей, но был найден и убит угличанами. Пострадала и его мать. Ее Мария Нагая тут же принялась избивать, хотя во дворе, где произошла трагедия, были и другие женщины.

Позже Василиса Волохова получила от правительства возмещение за ущерб и оскорбления, причиненные ей Марией Нагой. Но напрашивается вопрос: только ли за это? В 1591 году, когда у Бориса Годунова подрастал сын Федор и он, имея потомство, уже мог претендовать на роль царского наследника, Дмитрий стал помехой честолюбивым замыслам. Царский шурин прекрасно понимал, что посылать в Углич наемных убийц было слишком опасным делом — их могли разоблачить. Значительно проще было подкупить кого-либо из окружения царевича, чтобы тот подстроил несчастный случай. Осуществить подкуп, возможно, было поручено кому-то из окружения дьяка М. Битяговского: либо сыну, либо племяннику, которые были приблизительно одного возраста с Осипом. Их частые встречи не могли вызвать подозрений ни у кого. Только после трагедии обо всем, видимо, догадалась царица и поэтому назвала имена тех, кого считала виновными в смерти сына.

Характерно, что через много лет, когда Дмитрия причислят к лику святых и будут написаны его житие и несколько похвальных слов, Василиса Волохова и ее сын окажутся представленными в них в числе главных убийц. Эту информацию авторам могла сообщить только царица. Правда, в 1591 году официальная следственная комиссия во главе с князем Василием Ивановичем Шуйским после допроса более сотни свидетелей сделала вывод, что царевич зарезался сам во время случившегося припадка. Формально все выглядело именно так. Царица же вместе с родственниками была обвинена в том, что натравила угличан на неповинных государевых людей и косвенно оказалась повинна в их гибели. Марию под именем Марфа постригли в одном из захудалых северных монастырей, ее родственников отправили в ссылку в поволжские городки; одних угличан казнили, других выслали в Сибирь.

В любом случае наши предположения о причастности Осипа Волохова к смерти Дмитрия можно рассматривать только как гипотезу и попытку дать ответ на недоуменный вопрос: почему больному царевичу было позволено играть в очень опасную игру?

Для царя Федора Ивановича гибель младшего брата при решении проблемы престолонаследия вряд ли что-либо меняла. Он все еще надеялся на то, что его жена сможет родить ребенка. Ведь оба они были достаточно молоды и здоровы. Вместе с Ириной царь ездил на богомолье по монастырям, делал щедрые вклады, раздавал милостыню. И вот в мае 1592 года произошло чудо — на свет появилась девочка, названная в честь отца Феодосией. На радостях всем преступникам была объявлена амнистия. Прощены были даже Нагие — их выпустили из. темниц и назначили воеводами тех городков, где они находились. В царском дворце были устроены многодневные пиры, на которые почему-то не пригласили Годунова, хотя все его многочисленные родственники там присутствовали. Возможно, с рождением Феодосии царский шурин лишался официального звания наследника престола. Не было Бориса Федоровича и на крестинах царевны 14 июня в Чудовом монастыре. Даже через год на именины Феодосии его не пригласили, как и на день рождения царя 31 мая. Возможно, причиной этого стала боязнь злых умыслов со стороны отвергнутого наследника.

Хотя Россия не знала практики передачи престола по женской линии, в других странах она была достаточно широко распространена. Например, Польшей в XV веке правила королева Ядвига, мужем которой стал великий князь Литовский Ягайло. В Англии в XVI веке успешно царствовала незамужняя королева Елизавета. Поэтому именно в эти страны в первую очередь было отправлено известие о рождении Феодосии. Чтобы закрепить за дочерью престол, царь Федор решил заранее выбрать ей подходящего жениха. По его мнению, им мог стать один из сыновей или родственников австрийского императора. Об этом тут же сообщили австрийскому послу Н. Варкочу, прибывшему в Москву в 1593 году. Вести с ним переговоры пришлось Годунову. Возможно, это было сделано для проверки его преданности царской семье.

Федор Иванович хотел, чтобы австрийский эрцгерцог заранее прибыл в Россию, принял православие, изучил обычаи, язык и нравы державы, которой ему предстояло править вместе с женой. После бесед с послом договоренность по этому вопросу была, видимо, достигнута. Однако далеко идущие планы царя были нарушены — 25 января 1594 года Феодосия умерла. Что стало причиной ее кончины — неизвестно. В то время детская смертность была очень высока. Исключения не составляла даже царская семья. К тому же из-за боязни осквернения или сглаза врачам-иностранцам не разрешалось даже осматривать государевых отпрысков.

Смерть Феодосии еще больше осложнила проблему престолонаследия. Судя по всему, Федор Иванович решил завещать корону жене Ирине Федоровне, которая была молодой, умной и образованной женщиной. Уже с 1587 года ее имя появляется в официальных документах наравне с царским: «Се яз, царь и великий князь Федор Иванович всея Руси, со своею царицею и великой княгинею Ириною Федоровной…»

Для государыни устроили малую приемную палату, прозванную Золотой. Все ее стены были расписаны фресками со сценами из жизни великих женщин прошлого: византийской императрицы Елены, княгини Ольги и легендарной царицы Динары. Палату украшали изысканные позолоченные изделия: резные двери, трон, канделябры. Там же находился клавикорд, украшенный позолотой и эмалями, подаренный царице английским купцом и дипломатом Джеромом Гор-сеем.

Во время больших церковных праздников Ирина Федоровна принимала патриарха, высшее духовенство, посланцев восточных патриархов, приезжавших в Москву за милостыней. В Золотой палате проходили все семейные праздники, сюда являлись с подарками боярыни и другие знатные женщины. Царица имела право встречаться даже с иностранными дипломатами, если они привозили подарки лично ей. В результате в отличие от большинства жен Ивана Грозного она вела достаточно открытый и активный образ жизни. К тому же простые люди очень любили Ирину Федоровну, поскольку она постоянно занималась благотворительностью. Очень часто по ее указанию нищим раздавали одежду, калачи, мелкие деньги и даже материю для погребения. Всем были хорошо известны ее благочестие, скромность, щедрость и милосердие.

Федор Иванович очень любил и уважал жену. Не раз ему предлагали развестись с ней — «чадородия ради», но в ответ слышали его категорическое «нет». В конце концов даже отец, Иван Грозный, оставил его в покое. Бояре Шуйские во главе с митрополитом Дионисием за попытку в 1587 году вмешаться в государевы семейные дела были сурово наказаны.

Все это дает право с большой степенью уверенности утверждать, что царь Федор планировал передать престол супруге, несмотря на отсутствие у нее собственных детей. Она получала право объявить своим наследником кого-то из своих родственников.

Так из-за маниакального стремления Ивана Грозного уничтожить всех возможных соперников — двоюродного брата Владимира Старицкого и его семью, а также старшего сына Ивана с его неродившимся ребенком — и из-за бездетности Федора Ивановича к концу XVI века в России наступил династический кризис.

Тайна царя Бориса

В ночь с 6 на 7 января 1598 года после непродолжительной болезни царь Федор Иванович скончался, став, по всей видимости, жертвой какой-то из многочисленных эпидемий. Они очень часто возникали в Русском государстве и буквально опустошали небольшие города и села. Царицу Ирину Федоровну не пустили к умирающему, и она не смогла проститься с горячо любимым супругом. Ее позвали, только когда государь испустил последний вздох. Горе Ирины Федоровны было безмерным, она могла только рыдать. Стоявшие у гроба патриарх Иов и бояре сообщили царице, что отныне престол переходит к ней. Борис Годунов тут же потребовал, чтобы все члены правительства и царского двора дали государыне клятву верности. Он знал, что будет соправителем сестры, тяжело переживавшей кончину мужа.

Представители знати и духовенства не возражали против воцарения Ирины Федоровны. Ее любили и уважали. К тому же это ровным счетом ничего не меняло в сложившейся иерархии — каждый оставался при прежнем чине и в прежней должности. Поскольку страна при Федоре Ивановиче процветала, никто не хотел перемен. Подданные были готовы служить тому, кто будет продолжателем славных дел умершего государя.

Однако для царицы бремя власти показалось непосильным. Она не желала готовиться к венчанию на царство — пышной церемонии, проходившей по обычаю в Успенском соборе в присутствии бояр и высшего духовенства. Не хотела она и разбирать местнические дела вельмож, которые из-за якобы имевшего место «умаления родовой чести» стали отказываться от служебных назначений. Ей хотелось лишь оплакивать в тиши монастырской кельи своего слишком рано ушедшего из жизни мужа, ведь Федору Ивановичу было только сорок лет… 15 января царица собрала бояр и решительно заявила им, что покидает суетный мир и уходит в монастырь. Решение вопроса о новом государе она возлагает на представительный Земский собор. В его состав должны войти все высшие представители духовенства, члены Боярской думы и выборные представители от городов.

Для бояр слова царицы оказались совершенной неожиданностью, поскольку раньше Земский собор никогда не решал вопрос о новом государе. Правда, практика избрания монарха существовала в соседней Речи Посполитой, и, значит, этот акт можно было считать законным. Знати пришлось смириться с решением Ирины Федоровны, но до избрания нового государя официально именно она считалась правительницей Русского государства.

В тот же день Ирина Федоровна навсегда покинула царский дворец. Ее жилищем отныне стала келья Новодевичьего монастыря, а новым именем — инокиня Александра. Вместе с сестрой в монастырь отправился и Борис Годунов, как бы демонстрируя всем свое полное безразличие к судьбе престола. Но так ли это было на самом деле? Попробуем разобраться.

Главой московского правительства считался патриарх Иов. С ним у Бориса Федоровича сложились хорошие отношения. В 1588 году Годунов очень умело провел переговоры с константинопольским патриархом Иеремией и тем помог Иову стать первым московским патриархом. Одним из наиболее влиятельных людей в Боярской думе считался Д. И. Годунов — родной дядя и покровитель Бориса. Дворецким был Г. В. Годунов, военные ведомства курировал И. В. Годунов, дипломатические — С. В. Годунов. Все они приходились Борису троюродными братьями. Были в Думе и его более дальние родственники: Я. М. Годунов, Б. Ю. Сабуров, С. Ф. Сабуров, Д. И. Вельяминов (они принадлежали к его роду), Д. И. Шуйский и И. М. Глинский (были женаты на сестрах его жены). К тому же некоторые члены Думы состояли с Борисом Годуновым в приятельских отношениях. Это трое князей Трубецких, два князя Хворостининых, А. П. Клешнин и И. П. Татищев. При столь мощной поддержке вряд ли Борису Федоровичу приходилось опасаться появления другого претендента на престол.

На первых же заседаниях Земского собора, начавшихся в феврале 1598 года, патриарх Иов предложил кандидатуру Бориса Годунова. Его достоинства он описал так: с детских лет вместе с сестрой был «при светлых царских очах и от премудрого царского разума навык». Именно ему царь Иван Васильевич завещал заботиться о своем сыне Федоре, а его сестру Ирину почитал как дочь. Выполняя царский наказ, Борис Федорович усмирил казанцев, отнял города у шведов, разгромил крымского хана Казы-Гирея и всегда стоял на страже российских границ. В результате царский шурин стал так знаменит, что лично к нему присылали послов и австрийский император, и турецкий султан, и персидский шах, и короли европейских держав. С его помощью «все Российское государство в тишине устроилось, святая вера засияла, а государево имя стало славиться от моря и до моря, от рек и до конца вселенной».

Конечно, при таких достоинствах Годунова Земский собор единодушно избрал именно его. Другие кандидатуры даже не выдвигались и не обсуждались.

Но были ли заслуги Бориса так велики, как их представил Иов? Действительно, начиная с пятнадцати лет Борис находился на службе в царском дворце. В это время его дядя, Дмитрий Иванович, был постельничим Ивана Грозного, поэтому смог пристроить племянника стряпчим. В его обязанности входило подавать царю одежду. Для знатного юноши это была далеко не самая престижная служба. К примеру, князья начинали службу стольниками или рындами-оруженосцами. Но Борису не приходилось выбирать, поскольку он принадлежал к средней ветви костромского боярского рода Зерновых. Старшей ветвью были Сабуровы, младшей — Вельяминовы. Когда в первой половине XIV века Кострома вошла в состав Московского княжества, Зерновы поступили на службу к великим князьям Московским. Здесь их род распался на три ветви. Сабуровы стали служить самим государям, Годуновы и Вельяминовы — их братьям, удельным князьям.

Женитьба Василия III на Соломонии Юрьевне Сабуровой дала возможность всем представителям рода сделать удачную карьеру. Близкие родственники великой княгини стали заседать в Боярской думе, Годуновы выбились в видные военачальники. Это позволило им занять места в придворной иерархии выше некоторых князей — Хилковых, Куракиных, Сицких, Серебряных, Приимковых и Буйносовых.

Правда, Соломонии так и не удалось родить ребенка, и в 1525 году она была пострижена в монахини. Это остановило возвышение всего рода. Отец Бориса, Федор Иванович Кривой, вообще не состоял на государственной службе, а его брат Дмитрий был вынужден войти в состав двора младшего брата Ивана Грозного Юрия. Только после смерти удельного князя Д. И. Годунов был принят на царскую службу и в 1567 году получил должность постельничего. Она была не такой уж значимой, но позволяла очень часто находиться «при светлых царских очах» и быть одним из наиболее доверенных лиц государя.

Возможно, именно в это время дядькой царевича Федора становится Григорий Васильевич Годунов. Общими усилиями удается сосватать за Федора сестру Бориса Ирину. Итак, приблизительно в 1577 году Годуновы входят в число родственников царя. Дмитрий Иванович получает чин боярина, Борис становится сначала кравчим, а потом и боярином.

Следует отметить, что до этого с царской семьей пытались породниться Сабуровы. В 1571 году женой царевича Ивана стала Евдокия Богдановна Сабурова, но из-за отсутствия детей в 1575 году она была пострижена в монахини.

Возвысившись, Годуновы поручили монахам Ипатьевского монастыря в Костроме сочинить для них более престижную родословную. Так возникла легенда о татарском князе Чете, который якобы и был родоначальником Зерновых. Получалось, что Чет должен был выехать на службу к русским князьям в самом начале XIV или даже в конце XIII века, когда Золотая Орда пребывала в расцвете, а российские княжества — в упадке. Служить их правителям для татарина не имело никакого смысла. Но Годуновых это обстоятельство, видимо, не смутило, и легенда о Чете вошла в официальный родословец.

После воцарения Федора Ивановича в 1584 году Борис Федорович получил чин конюшего, который считался старшим среди бояр. Правда, в Боярской думе он занимал место ниже князей Мстиславских, Шуйских и дяди Дмитрия Ивановича. Бывший дядька Федора, Григорий Васильевич, стал боярином и дворецким. Боярство получили Степан Васильевич и Иван Васильевич.

Новое царское окружение тут же занялось ревизией казны и проверкой деятельности всех приказов. Однако когда из Казани пришли вести о восстании там поволжских народов, усмирять их был отправлен отряд под началом князя Д. П. Елецкого. Ему сопутствовали князь И. М. Барятинский, Р. П. Пивов, Н. П. Чепчугов и другие. Бориса Годунова среди них не было. Воеводам удалось схватить бунтовщиков, заставить их дать клятву верности царю Федору Ивановичу и для закрепления успеха с помощью местных жителей построить ряд крепостей: Уржум, Цивильск, Кокшайск и другие.

Все это свидетельствует о том, что патриарх Иов в речи на Земском соборе приписал Годунову такие заслуги, которых за ним не числилось. Особенно это относится к покорению Казани.

Не столь значительными были его успехи и во время русско-шведской войны 1590–1595 годов. Он принимал участие только в Ругодивском походе самого царя, находясь в составе Дворового полка. Его обязанности заключались в охране государя, и непосредственно в боевых действиях он, конечно же, участия принимать не мог.

При взятии Иван-города, Яма, Копорья и других городов, захваченных ранее Швецией, отличились Ф. И. Мстиславский, И. В. Годунов, Ф. М. Трубецкой, Б. Ю. Сабуров, Т. Р. Трубецкой, Д. И. Хворостинин и другие воеводы главных полков. Но многие из участников Земского собора вряд ли об этом знали.

Определенные заслуги были у Годунова лишь при отражении нападения на Москву в 1591 году крымского хана Казы-Гирея, хотя руководил обороной сам царь Федор Иванович, ведущим военачальником был Ф. И. Мстиславский, а Борис значился только его помощником — вторым воеводой Большого полка. Благодаря умелой стратегии царя крымцы даже не решились начать атаку и ушли в степи.

Многие представители знати, конечно, знали о том, что патриарх приукрасил боевые заслуги претендента на трон, но опровергать его утверждения никто не стал. Вопрос об избрании Бориса Федоровича на престол был, видимо, обговорен и решен заранее.

В речи Иова полностью соответствовали действительности лишь сведения о дипломатических контактах царского шурина. Он всегда выступал покровителем приезжавших в Москву иностранцев, особенно купцов. Те, естественно, сообщали о нем своим правителям. В результате королева Елизавета вступила с Годуновым в переписку, надеясь с его помощью добиться для английских торговцев больших привилегий. Обращался к нему и австрийский император, желая вовлечь Россию в антитурецкую коалицию. Свои просьбы каждый из европейских правителей подкреплял ценными подарками.

Однако царский родственник бьгл не таким уж всесильным, как пытался выставить себя в глазах иностранцев. К тому же царь Федор Иванович, узнав о личных инициативах Бориса, повелел дьякам Посольского приказа всю его переписку взять под контроль. В результате англичанам не удалось получить для себя новых льгот и преференций. Не вступила Россия и в союз с Австрийской империей, поскольку для нее было более выгодным торговать, а не воевать с Турцией. Следовательно, и дипломатические достижения Бориса Федоровича были весьма сомнительными. Но большинство избирателей не знали и об этом. Они верили патриарху и его утверждению о том, что именно Годунов установил мир в Русском государстве и своими деяниями способствовал его прославлению. 17 февраля они единодушно провозгласили единственного кандидата царем и великим князем всея Руси.

Избрание Бориса Годунова произошло удивительно гладко не только потому, что его сторонники все тщательно спланировали и организовали, но и потому, что русское общество было совершенно не готово к политическим баталиям: ведь раньше вопрос о государе решался внутри царского рода без какого-либо участия знати и народа. Многие избиратели, возможно, даже не предполагали, что имели право выдвинуть своего претендента на трон.

Сразу после избрания Годунова царем по всей стране начали рассылать грамоты с этим известием. К ним прилагалась речь патриарха Иова о достоинствах и заслугах нового государя. Все это зачитывалось в соборных церквах при большом стечении народа. Затем присутствующие были обязаны принести избраннику клятву верности.

В это время в Новодевичьем монастыре никаких изменений не происходило. Борис Годунов продолжал прислуживать сестре, не проявляя, казалось, никакого интереса к событиям, разворачивавшимся в столице. Приехавшим к нему представителям Земского собора он со смирением сказал:

«Мне никогда и на ум не приходило думать о царстве. Как я могу помыслить взойти на такую высоту, на престол моего государя, моего пресветлого царя? Теперь я думаю лишь о пресветлой душе праведного и беспорочного государя моего царя Федора Ивановича и скорблю об его безвременной кончине. О государстве же и о земных всяких делах следует промышлять святейшему патриарху Иову и боярам. Если же и моя работа где-нибудь пригодится, то я за святые Божии церкви, за одну пядь Московского государства, за все православное христианство и за грудных младенцев рад кровь свою пролить и голову положить».

Почему Борис не поспешил сразу же занять освободившийся престол? Думается, что причин тому было много. Во-первых, он знал, что других реальных претендентов нет, а значит, и торопиться не стоило. Во-вторых, Годунов собирался убедиться в готовности подданных ему служить. В-третьих, он желал показать всем, что нисколько не стремится к власти. В-четвертых, ему хотелось дать согласие на воцарение в обстановке помпезного торжества, чтобы все надолго запомнили это событие. Поэтому и на следующий день, 18 февраля, пришедшие в Новодевичий монастырь москвичи во главе с Иовом услышали от Бориса только отказ. 19 февраля пожаловали уже бояре и князья. Но и им было сказано, что брат царицы к власти не стремится и «на таких превысочайших царских престолах государем быть не может». Все повторилось и 20 февраля.

Наконец, во вторник Сырной седмицы, 21 февраля, патриарх Иов объявил, что в этот день будет отмечаться новый церковный праздник — в честь чудотворной византийской иконы «Богоматерь Одигитрия» («Путеводительница»). Именно ей был посвящен главный храм Новодевичьего монастыря. (Сейчас она называется иконой Смоленской Божией Матери). По случаю праздника был устроен крестный ход из Кремля в Новодевичий монастырь. По замыслу патриарха, икона Владимирской Богоматери должна была как бы поприветствовать икону Богоматери Смоленской.

Утром назначенного дня все высшее духовенство и знать облачились в парадные одежды и с иконами и крестами отправились за город. Впереди процессии несли самую почитаемую на Руси икону Владимирской Божией Матери, за ней — образа святителей московских Петра, Алексия и Ионы. В воротах монастыря пришедших встретили Борис Годунов с монахами и инокинями. Они держали в руках Смоленскую икону. Увидав главную московскую святыню, Борис с удивлением воскликнул: «Зачем, о, Царица, Ты такой подвиг сотворила, придя сюда?!» На это патриарх ответил: «Она явилась, чтобы исполнить волю Сына Своего. Ведь ты являешься не народным избранником, а Божьим. Только Всевышний мог внушить нам одну мысль — назвать тебя новым царем». После этого все вместе отправились к царице-инокине.

Увидав Владимирскую икону и услышав слова патриарха о том, что ее брат является Божьим избранником, она вздохнула: «Кто же может противиться воле Бога?»

Подозвав брата, инокиня Александра благословила его на царство. Она имела на это полное право, поскольку по воле мужа являлась законной наследницей престола. Так с формальной точки зрения прежние традиции престолонаследия были неукоснительно соблюдены.

В местном соборе Борис Годунов получил благословение и от патриарха. С этого момента он стал считаться нареченным царем — до официального венчания на царство.

Даже после троекратного получения прав на престол Годунов все же не поехал в Кремль. Видимо, причина заключалась в том, что приближался Великий пост и любые празднества были совершенно неуместны. Только 25 февраля, в предпоследний день Масленицы, новый государь решил совершить пробный въезд в свои апартаменты. Около городских стен его приветствовали толпы москвичей. Наиболее именитые горожане держали в руках хлеб-соль и дорогие подарки. Борис взял только первое. В воротах Кремля его ждали бояре и патриарх с духовенством. Все вместе они отправились в Успенский собор. Там после литургии Иов вновь благословил Бориса Федоровича животворящим крестом — одной из царских регалий.

Рядом с нареченным царем стояли его дети: красавица Ксения и похожий на ангела юный Федор. Глядя на них, всем было очевидно: у нового государя не возникнет проблем с престолонаследием. С этого времени во всех церквах стали петь многолетие не только Борису, но и его жене, сыну и дочери. Для подданных было составлено наставление о тексте молитвы, которую они были обязаны произносить даже в собственных домах:

«Чтобы Всевышний даровал ему, жене и детям его многие лета и здравие, чтобы все земли трепетали от его меча, чтобы земля Русская непрестанно высилась и расширялась, чтобы юные цветущие ветви царского дома возросли до скончания веков».

Думается, однако, что не только Великий пост задержал царя Бориса в Новодевичьем монастыре. Он не хотел жить в покоях Федора Ивановича и сестры и повелел отстроить для себя новый дворец с большой приемной палатой. Поскольку все делалось из дерева, то уже к лету главные постройки были готовы. Парадный зал имел вытянутую форму и отличался большим количеством колонн. В этом отношении он был совсем не похож на квадратную Грановитую палату с единственным столпом в центре. Новшества красноречиво свидетельствовали о том, что Борис отнюдь не собирался быть последователем Федора Ивановича. Он хотел быть основателем новой династии российских государей, непохожей на прежнюю. Все заявления патриарха Иова на Земском соборе были лишь ловким политическим ходом, и не более того.

Возможно, парадный въезд в столицу Годунов хотел приурочить к главному церковному празднику — Пасхе (она в тот год приходилась на 16 апреля), но тревожные вести из Крыма заставили его пересмотреть свое решение. Несомненно, крымский хан зорко следил за ситуацией в Москве. Его соглядатаи донесли о том, что российский престол до сих пор не занят, но в причинах такого положения им, видимо, разобраться не удалось. Казы-Гирей решил воспользоваться непонятной ситуацией в Российском государстве и напасть на него. Уже в марте в Крыму начался массовый сбор войск. Об этом узнали русские разведчики и сообщили правительству. Пришлось новому государю переезжать в Кремль безо всяких торжеств.

К маю начался сбор главных полков. Во главе Большого полка был поставлен татарский царевич, его помощниками стали Ф. И. Мстиславский, С. В. Годунов и С. Ф. Сабуров. Передовой полк возглавил сибирский царевич с Д. И. Шуйским и А. А. Репниным. Полк правой руки оказался под начатом ногайского царевича, В. И. Шуйского и И. В. Годунова. Менее важные полки — сторожевой и полк левой руки — поручено было возглавлять татарским царевичам вместе с Т. Р. Трубецким, И. И. Голицыным и другими воеводами. В результате самые важные военные силы оказались сосредоточены в руках царских родственников. Участие восточных царевичей, видимо, понадобилось для того, чтобы продемонстрировать крымцам величие русского государя, которому служат дети и родственники многих правителей.

Местом сбора всех полков был определен Серпухов. Сам царь выехал из Москвы 7 мая. В его свите находились наиболее знатные бояре и князья: Ф. И. Мстиславский, В, Й. Шуйский, Д. И. Шуйский, Т. Р. Трубецкой, И. И. Голицын, С. В. и И. В. Годуновы. Обеспечивать удобство их передвижения должен был окольничий С. Ф. Сабуров, в Серпухове все необходимое для встречи государя готовил Я. М. Годунов. Таким образом, получалось, что безопасность Бориса Федоровича обеспечивали преданные ему люди.

Дорога до Серпухова заняла почти четыре дня, поскольку по пути трижды устраивался привал, сопровождавшийся обильным застольем. В конце концов многим стало казаться, что войско направляется вовсе не на войну, а на какую-то увеселительную прогулку. Правда, по сведениям разведки, противника пока нигде видно не было.

Наконец, 11 мая все полки прибыли в пункт назначения. На всякий случай на юг было отправлено сразу несколько разведывательных отрядов: к Перемышльской, Лихвинской и Тульской засекам. Но и там все было спокойно.

По приказу царя был устроен смотр всех ратных людей, их экипировки и вооружения. Потом начались артиллерийские учения. Пиры также продолжались. Только 25 мая от крымского посла Л. Лодыженского пришла весть о том, что Казы-Гирей пока еще не выступил в поход и даже не решил, по каким землям нанести удар. Еще через некоторое время выяснилось, что крымский хан отложил нападение на Русь. Ему стало известно, что у Оки его ждет огромное войско нового московского государя.

Вместо воинов он отправил к Серпухову своих послов. Те прибыли 27 июня и во время официальной аудиенции сообщили царю следующее: «Наш владыка Казы-Гирей во всем в твоей государевой воле. Куда ты пошлешь, и он со всею Ордой готов идти против твоего государева недруга».

Это означало, что хан желал пребывать в любви и дружбе с Москвой. Он понял, что Годунов утвердился на престоле и все подданные готовы ему служить.

Стремясь произвести на крымцев как можно большее впечатление, царь Борис продемонстрировал им свое внушительное войско, мощную артиллерию и даже многолюдность страны. В городках, через которые проезжали послы, заранее собирали людей из близлежащих населенных пунктов. Все мужчины должны были быть верхом, с вооружением, женщины — в красивых одеждах. Это свидетельствовало о пристрастии нового монарха к показухе и помпезности. Скромному царю Федору Ивановичу такие качества были несвойственны.

Только 30 июня царское войско покинуло Серпухов. Всем воинам было позволено вернуться домой. Сам государь 2 июля торжественно въехал в столицу. Народ во главе с патриархом Иовом встречал его как победителя, хотя никакого сражения не было и в помине, Тем не менее с помощью Серпуховского похода Борису Федоровичу удалось показать всем, что он способен защитить государство от грозных недругов. Теперь он мог без всяких сомнений готовиться к венчанию на царство. После этой церемонии Годунов уверился в том, что его права на престол уже никто не посмеет оспорить.

В источниках сохранились противоречивые сведения о том, когда именно Годунов был венчан на царство. В одних документах говорится, что это произошло 1 сентября, в первый день нового года (в то время он начинался с сентября), в других — 3 сентября. Церемония проходила в Успенском соборе, и осуществлял ее патриарх Иов. Ему помогали Ф. И. Мстиславский, который держал царский венец, Д. И. Годунов, державший скипетр, и С. В. Годунов, которому было доверено яблоко-держава. При выходе из собора царя обсыпал золотыми монетами девятилетний царевич Федор.

После этого начались многодневные пиры, продолжавшиеся до 10 сентября. Каждый день для народа на Соборную площадь Кремля выкатывались бочки с пивом и медом и накрывались столы со всевозможными угощениями. Знать пировала с государем в Грановитой палате. Все придворные чины получили тройное годовое жалованье, население страны было на год освобождено от налогов. Пленным иностранцам даровали свободу, при этом им было предложено остаться на государевой службе с хорошим жалованьем. Для постройки домов им выделялись земли и денежные ссуды. Борис очень хотел, чтобы все они осели в его стране. Он полагал, что иностранцы более образованны, более искусны в ремеслах и опытны в торговле, чем русские люди.

Подданные очень скоро заметили пристрастие нового монарха ко всему заморскому и поняли, что и в этом отношении он не похож на Федора Ивановича, боровшегося с засильем иностранцев на российских рынках.

Желая задобрить знать, царь Борис во время празднеств стал щедро раздавать чины. Боярство получили: знатный князь Рюрикович М. П. Катырев-Ростовский, двоюродный брат царя Федора Ивановича А. Н. Романов, князь Гедиминовйч А. В. Трубецкой, кабардинский князь Б. К. Черкасский. Д. И. Годунов получил должность конюшего, дворецким стал С. В. Годунов, поскольку его брат Григорий постригся в монахи и вскоре после этого умер. При дворе появилось и несколько новых окольничих: М. Н. Романов, Б. Я. Бельский, В. Д. Хилков, М. М. Салтыков, Н. В. Годунов, С. Н. Годунов, С. С. Годунов. Кравчим был назначен И. И. Годунов, чашником — П. Ф. Басманов, ясельничим, отвечающим за царских лошадей, — М. И. Татищев. Последние двое вскоре стали царскими любимцами.

По сведениям современников, первые два года правления царь Борис стремился всем нравиться. При венчании на царство он вместо обычной полагавшейся по этому случаю речи рванул на себе ворот рубахи и произнес: «Клянусь, что в моем царстве не будет бедных и нищих. Со всеми я разделю последнюю свою рубашку». Стоявшие рядом представители знати и духовенства были поражены. Ведь для того, чтобы выполнить эту клятву, пришлось бы растратить всю царскую казну, собранную несколькими поколениями московских государей.

Поначалу новый царь действительно стремился заботиться о бедных. Для калек и нищих стариков были построены богадельни. Безработных нанимали на государственные работы и платили им жалованье. Особенно широкомасштабным было строительство. В 1598 году заложили город-крепость неподалеку от Можайска. Он был назван в честь нового государя Царев-Борисов и представлял собой хорошо укрепленный замок — был обнесен каменными стенами с четырьмя башнями, окруженными глубоким рвом. Внутри располагалась величественная шатровая церковь во имя благоверных князей Бориса и Глеба. Второй городок был построен у устья Донца. Работы по его возведению поручили вести Б. Я. Бельскому, который оказался не менее тщеславным, чем царь Борис. Он неоднократно заявлял строителям, что в новом Цареве-Борисове он такой же царь, как Годунов в Москве. Этим он, возможно, намекал на то, что по происхождению равен с новым государем, а при Иване Грозном был при дворе даже более значительной фигурой, чем Борис Федорович. Крамольные речи Богдана Яковлевича вскоре стали известны царским соглядатаям. В итоге зарвавшийся вельможа отправился в ссылку.

В Кремле после возведения нового царского дворца отстроили каменные палаты для Стрелецкого и Пушкарского приказов. Для нужд поварни провели водопровод. Он состоял из системы воротов и желобов, по которым вода поступала из Москвы-реки сначала в одну из кремлевских башен, а потом туда, где она требовалась. Все соборы были отремонтированы, Успенский покрыли новой металлической крышей, верх колокольни Ивана Великого надстроили, купол позолотили, а под ним золочеными буквами сделали надпись с полным титулом царя Бориса, сохранившуюся до наших дней.

Чтобы еще более прославить свое имя, Борис Федорович задумал построить в Кремле храм Святая Святых — точную копию иерусалимского. Его должны были украшать золотые фигуры Иисуса Христа, апостолов и ангелов. Некоторые из них даже были отлиты, привезен камень и заложен фундамент. Но завершить эту величественную постройку царь не успел. Позже строительный материал был использован для дворца Лжедмитрия I, а золотые статуи переплавили на монеты.

Больше повезло другим постройкам времен Бориса Годунова. Несколько веков прослужил каменный мост через Неглинку с арками и лавками торговцев. Он походил на аналогичные сооружения в Европе. Часть этого моста археологи обнаружили недавно при раскопках на Манежной площади. Великолепно была отстроена и загородная резиденция в Вязёмах. Там до сих пор красуется каменный храм, возвышается необычайная по архитектуре колокольня, сохранилась и плотина. Много новых зданий было построено в Новодевичьем монастыре, а также в Тихвинском Успенском.

Желая продемонстрировать всем свое исключительное благочестие, царь Борис повелел переложить мощи митрополита Алексия и преподобного Пафнутия Боровского в новую золоченую раку, украшенную драгоценными камнями. Из чистого золота сделали ковчеги для всех частиц мощей, хранившихся во дворце в молельной комнате и у патриарха. По царскому приказу были отлиты два великолепных колокола — для кремлевской звонницы и Троице-Сергиева монастыря. Новый драгоценный оклад из золота и большого количества драгоценных камней был изготовлен для иконы Андрея Рублева «Троица».

Современные искусствоведы считают, что во время правления Бориса Федоровича в архитектуре, живописи и прикладном искусстве появился особый «годуновский» стиль. Его отличали изысканность, вычурность и определенное изящество форм, богатый декор и пышность отделки. Все это свидетельствовало о склонности царя к помпезной красоте, шику и роскоши, что опять же существенно отличало его от скромного и умеренного во всех отношениях царя Федора Ивановича.

По-новому начали отмечаться и некоторые традиционные церковные праздники. Так, вдень Богоявления (Крещения Господня) стали публично освящать воду в Москве-реке. Для этого рядом с Кремлем вырубали прорубь, около нее возводили помост для тронов патриарха и царя.

Священнодействие начиналось рано утром: из ворот Кремля с церковными песнопениями выходили духовные лица с крестами, иконами, зажженными свечами и богослужебными книгами в дорогих окладах. За ними шествовал патриарх в парчовом одеянии в окружении четырех митрополитов. Далее следовали бояре с царем и царевичем Федором, одетые в бархатные шубы, отделанные черным мехом. Замыкал процессию простой народ в своих лучших одеждах.

У проруби патриарх читал священные тексты и несколько раз погружал в воду золотой крест. Туда же бросали зажженные свечи. После этого считалось, что вода освящена и может считаться целебной. Первым наполняли золотое блюдо для царя, и он окунал в него лоб и щеки. Потом все присутствующие черпали воду из проруби и лили себе на голову. Некоторые простые люди даже раздетыми бросались в воду, а матери окунали в прорубь маленьких детей, надеясь, что это придаст им здоровье.

Крещенскую воду развозили по церквам, верующие наполняли ведра и бутыли и относили их домой. Обычай освящать воду в Крещение сохраняется и поныне.

Очень зрелищно отмечалось и Вербное воскресенье. В это время устраивался крестный ход из Успенского в Покровский собор (храм Василия Блаженного) на Красной площади. Все начиналось с веселого перезвона колоколов. Потом из ворот Кремля выходили дворяне, священники; выезжала колесница, на которой устанавливали дерево, украшенное привязанными яблоками, грушами и другими фруктами. Под ним стояли шесть маленьких мальчиков в белых одеждах, певшие псалмы. За колесницей шествовали дворяне и священники в парадной одежде с ветками вербы в руках, с иконами, крестами и хоругвями. За ними на некотором расстоянии на белом коне в белой одежде ехал патриарх. В руках у него было распятие, которым он всех благословлял. Лошадь за узду вел сам царь Борис. Царевич Федор с боярами шли следом. Все держали в руках ветки вербы. Около Покровского собора патриарха снимали с лошади и помогали подняться по крутой лестнице внутрь храма. Там совершалось праздничное богослужение. Затем все возвращались в Кремль, но на этот раз царевич Федор шел перед патриархом и отцом и бросал в народ ветки вербы. Это, видимо, означало, что он является наследником отцова трона.

Борис Годунов стремился заранее приучить подданных к мысли, что после него будет править его сын и никакого нового избрания государя быть не должно. Царевич Федор почти всегда присутствовал на официальных приемах. Он сидел рядом с отцом на таком же троне и был одет в схожую одежду. В документах его имя писалось вслед за царским, в церквах ему пелось многолетие, чужестранцы привозили ему такие же подарки, как и отцу.

Самые образованные люди страны занимались обучением царевича. Особенно преуспел он в географии и даже смог составить карту Российского государства на основе купеческих «дорожников» — схем торговых путей. Во время болезни царя Федор заменял его, самостоятельно принимая иностранных дипломатов и проводя заседания Боярской думы.

Современники оставили самые лестные воспоминания о царевиче: с усердием изучал он всяческие премудрости, даже «естествословие философское», всегда «упражнялся в благочестии; злобу, мерзость и всякое нечестие ненавидел, пустое или гнилое слово никогда не вылетало из его уст. Красотою, как роза в терновнике, больше всех блистал». Он был высокого роста, широкоплечий, черноволосый, с большими карими глазами и белой кожей. Несомненно, Федор смог бы стать достойным русским государем, но обстоятельства сложились против него…

Несмотря на склонность к роскоши и помпезности, Борис Годунов старался быть рачительным хозяином огромной державы. Большие доходы приносила ему Сибирь, поэтому он лично интересовался ее освоением. Летом 1598 года царским воеводам удалось разбить хана Кучума и взять в плен восемь его жен, пять сыновей, восемь дочерей и много членов его двора. Всех их отправили в Москву под покровительство царя.

Главного победителя Кучума А. М. Воейкова пожаловали ценной наградой, в его честь звонили колокола и были отслужены молебны в сибирских городках. Это означало, что Сибирь окончательно присоединилась к России. На ее территории началось строительство городов: Верхотурья, Мангазеи[1], Туринска и Томска.

Главной проблемой русских поселений в Сибири было снабжение продовольствием. Зерно приходилось привозить из европейской части. Царь Борис повелел землепроходцам отыскивать земли, пригодные для выращивания зерна. На них тут же отправляли крестьянские семьи, которым выделялись деньги на закупку инвентаря, обустройство хозяйства и прочее. Воеводам было приказано строить суда для перевозки в Сибирь различных товаров, сооружать мосты через реки, следить за состоянием дорог. Государь хотел, чтобы связь с осваиваемыми территориями была постоянной и достаточно удобной.

Годунов часто издавал указы, касавшиеся освоения сибирских земель. Так, например, воеводы не имели право рубить лес ради несущественных потребностей, к примеру для отопления домов. На эти цели, по мнению царя, можно было использовать отходы от строительства домов, крепостей и церквей. Возбранялся бесконтрольный отстрел пушного зверя. По государеву указу четко регламентировалось даже владение охотничьим оружием.

Царь запрещал грабить местное население, насильно его крестить и принуждать работать на воевод. Количество людей не должно было уменьшаться; напротив, царь Борис заботился о том, чтобы сибирские просторы осваивались как можно быстрее, ведь это приносило казне значительные доходы. Они почти не тратились на внешнеполитические цели, поскольку новый государь не желал все конфликты с соседями разрешать в ходе военных действий.

Следует отметить, что правление Бориса Годунова началось в очень благоприятное время, когда оба опасных соседа — Речь Посполита и Швеция — вели друг с другом войну. Каждый из них был заинтересован в мирном договоре с Россией. В октябре 1600 года в Москву прибыло польское посольство во главе с Львом Сапегой. Но царь Борис не стал немедленно обговаривать с ним все накопившиеся вопросы. Он ожидал прибытия шведов, чтобы от каждой из сторон получить для себя выгоду.

В итоге переговоры затянулись почти на год. Сапе-га был взбешен не слишком радушным приемом. Ему лишь удалось заключить перемирие на двадцать лет, а о военной помощи в борьбе со Швецией с ним никто даже не захотел говорить. Россия сохранила нейтралитет.

Чувствуя свою силу, Годунов решил сместить линию обороны против крымцев с окского рубежа к крепостям Царев-Борисов, Белгород и Валуйка. Их гарнизоны были укреплены, регулярно снабжались продовольствием и боеприпасами. Заградительные полки разместились у Мценска, Новосили и Орла. В будущем царь надеялся продвинуться еще южнее и запереть хана в Крыму.

В мирные годы стали бурно развиваться земледелие, ремесла и торговля. Ежегодно в Архангельский порт прибывали до тридцати кораблей из Англии, Голландии и Франции. Иностранные купцы скупали в большом количестве зерно, крупу и меха (на сумму до 50 000 рублей, — очень большую по тем временам), воск, мед, сало (до 40 000 фунтов в год), воловьи шкуры (до 100 000 штук), рыбий клей, ворвань, икру, лен, коноплю, слюду (ее называли русским стеклом) и даже соль. Русским людям они продавали драгоценности, предметы роскоши, пряности, металлические изделия и многое другое. Перечень заморских товаров велик, но в нем нет предметов первой необходимости и основных продуктов питания. Зато присутствуют жемчуг, изумруды, ожерелья, сукна, шелк, сафьян, вина, сахар, изюм, миндаль, лимоны, чернослив, рис, перец, гвоздика, корица, анис, кардамон, имбирь, мускатный орех, медь, олово, железо, свинец, порох, сера, бумага, ладан, зеркала, золотые и серебряные нити, мыло, сандал, киноварь, подсвечники, рукомойники, замки, погребцы, камфара, олифа, кисти и так далее. Все это покупалось представителями знати и было не слишком нужно простым людям, которые сами себя обеспечивали и пищей, и одеждой.

Таким образом, в первые два года правления Годунов стремился быть хорошим хозяином, всем нравиться и выполнять обещание, данное им во время венчания на царство. Писатель начала XVII века Авраамий Палицын сообщал об этом так:

«Двоелетнему же времени прошедшу, и всеми благими Россия цветяше. Царь же Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся. По словеси же своему о бедных и нищих крепце помышляше, и милость к таковым велика от него бываше. Злых же людей лютее изгубляше. И таковых ради строений всенародно всем любезен бысть».

В общении с подданными царь стремился быть приветливым, к челобитчикам проявлял чувствительность и милосердие. По его приказу в Кремле установили особый ящик, куда каждый человек мог опустить грамоту с жалобой или просьбой. Во время поездок государя этот ящик возили вместе с ним. Борис Федорович часто показывался на людях, демонстрируя свою величественную осанку, яркую внешность, степенность, роскошный наряд. Один из современников оставил словесный портрет царя:

«Муж зело чуден, в рассуждении ума доволен и сладкоречив, весьма благоверен и нищелюбив, и строителен зело. О державе своей много попечения имея и многое дивное о себе творяше».

Все знали, что Борис — очень хороший семьянин, ненавидит блуд, жестокость и не склонен к винопитию. Словом, он хотел во всем походить на идеального государя, но это ему не слишком удавалось. Многие замечали, что Годунов склонен к помпезности, очень тщеславен и пытается вознестись на небывалую высоту, слишком любит иностранцев и восхищается всем иноземным, а к русскому относится с некоторым пренебрежением. Он провозгласил себя продолжателем дел царя Федора Ивановича, но на самом деле совсем на него не похож. Некоторые даже стали задаваться вопросом: «А достоин ли Борис царского трона?»

Вполне вероятно, что мнительный Годунов вскоре заподозрил, что подданные относятся к нему совсем не так хорошо, как бы ему хотелось. Желая узнать тайные мысли возможных недругов, он решил официально узаконить систему доносов. В соответствии с ней, любой человек мог сообщить в Челобитный приказ о недоброжелательном отношении к царю или его родственникам кого угодно: своего господина, жены или мужа, сына или дочери и так далее. За донос челобитчик щедро вознаграждался. Например, холоп мог получить свободу, высокий чин и земельные владения виновного. Это привело к всеобщему развращению нравов. Некоторые слуги стали сговариваться между собой и писать поклепы на хозяев. Рассерженные жены строчили доносы на мужей. Даже дети, обиженные за наказания и запреты, пытались государевыми руками посчитаться с родителями.

Но царь Борис не хотел замечать всего этого и, видимо, был очень доволен новой системой. Он даже щедро одарил слугу князя Ф. Д. Шестунова, который рассказал главе Челобитного приказа С. Н. Годунову о недостойном поведении своего хозяина. За это челобитчик получил дворянское звание и поместье. После этого в российском обществе началась «великая смута» — торжество лжи, доносов и ненависти друг к другу. Таких бедствий не было даже при Иване Грозном — жестоком и гневливом правителе.

По приказу государя слежку установили за двоюродными братьями царя Федора — Федором, Александром, Михаилом, Василием и Иваном Романовыми. По крови они были родственниками умершего монарха, поэтому имели больше прав на престол, чем он сам. К тому же Романовы состояли в родстве с наиболее знатными людьми страны: Ф. И. Мстиславким, И. Ф. Троекуровым, Б. К. Черкасским, И. В. Сицким, И. Ю. Голицыным, а также с Шестуновыми, Карповыми, Салтыковыми, Морозовыми и другими. В Боярской думе Романовых и их родственников становилось все больше: Ф. И. Романов, А. Н. Романов, И. В. Сицкий, Б. К. Черкасский, В. К. Черкасский, Ф. Д. Шестунов, И. И. Голицын, Ф. И. Мстиславский, а также несколько окольничих. К тому же у Федора Никитича рос наследник, сын Михаил. Значит, и он мог стать основателем новой династии.

Современники полагали, что по заданию царя С. Н. Годунов смог подкупить одного из слуг А. Н. Романова, который подбросил в кладовую хозяина мешочек с ядовитыми корешками и написал донос. В Челобитном приказе тут же дали задание окольничему М. М. Салтыкову произвести обыск в доме Романова. Корешки были найдены и отправлены к патриарху Иову для расследования «дела».

Иерарх решил почему-то, что Романовы вознамерились отравить царя Бориса, хотя корешки могли храниться у них и для совершенно других целей. Всех братьев сразу же арестовали, и началось следствие. Оно продолжалось полгода — с конца 1600 по июнь 1601-го. Видимо, не так-то просто было найти улики против невинных людей.

Наконец, на Боярской думе был оглашен приговор: братья Романовы объявлялись государственными преступниками, замыслившими извести законного царя и сесть на престол. За это старший, Федор Никитич, был пострижен в монахи под именем Филарета и отправлен под надзор монахов Антониева-Сийско-го монастыря на север. Его жена стала монахиней Марфой в Заонежье. Их маленьких детей, Михаила и Татьяну, заключили в Белозерскую тюрьму вместе с тетками: Марфой Никитичной — женой Б. К. Черкасского и Анастасией Никитичной. Главного «преступника», Александра Никитича, сослали к Белому морю в небольшой городок. Там надзиратель по приказу из Москвы отравил узника угарным газом. Михаила Никитича поместили в земляную тюрьму в селе Ныроба около Чердыни, где он вскоре скончался от нечеловеческих условий жизни. Василий Никитич в кандалах был отправлен в Сибирь. Вскоре у него началась гангрена, и он умер в Пелыме в страшных муках. Выжить удалось лишь Ивану Никитичу, но и его состояние было очень тяжелым — от переживаний его разбил паралич.

С конца 1601 по 1602 год в Москву приходили вести о кончине то одного, то другого узника. К братьям Романовым добавились: князь Б. К. Черкасский (умер от заболевания, похожего на проказу), потом — князь И. В. Сицкий (замерз по дороге в место ссылки), его жена Евфимия Никитична (умерла в монастыре от переживаний).

Все эти известия вызывали глухой ропот у знати. Ведь еще совсем недавно Годунов клялся, что никого не будет казнить в течение пяти лет. Однако не прошло и четырех лет, как заслуженные и уважаемые люди из древних родов начали умирать один за другим. Всем стало ясно, что царь Борис вовсе не являлся наследником милостивого и справедливого Федора Ивановича. Он шел по стопам яростного, мнительного и подозрительного Ивана Грозного. Получалось, что Годунов обманул своих избирателей и, следовательно, захватил престол незаконно.

Расправа над Романовыми и их родственниками окончательно оттолкнула большинство представителей знати от Бориса Федоровича. Они уже не желали быть опорой его трона и готовились служить другому, более достойному претенденту на корону.

Возможно, царь догадался о настроениях, распространившихся в российском обществе, и поэтому решил облегчить участь узников. Жене Федора Никитича, Ксении-Марфе, позволили с детьми и родственниками переселиться в село Клин Юрьевского уезда. Там им за казенный счет сшили новую одежду, поскольку прежняя обветшала, и стали выделять достаточное количество продуктов питания: овощей, молока, яиц, мяса. Однако их здоровье было окончательно подорвано: Ксению-Марфу до конца жизни мучили нервные припадки, Татьяна страдала от малокровия, Михаил — от цинги, Марфа Никитична — от заболевания ног.

Судя по всему, мнительный Борис Федорович очень неуверенно чувствовал себя на царском престоле. Ему всюду чудились соперники. Поэтому он не разрешил жениться овдовевшим наиболее знатным князьям Ф. И. Мстиславскому и В. И. Шуйскому. Последнего он вскоре отправил на воеводство в Новгород Великий. Далеко от столицы находились и князья Голицыны: Василий Васильевич — в Смоленске, Иван Иванович — в Пскове, его брат — в Казани. Менее знатным князьям — Щербатовым, Долгоруким, Мосальским, Барятинским, Репниным и Бахтеяровым — приходилось служить в Сибири. За несогласие следовало суровое наказание. Получалось, что служебный рост теперь целиком и полностью зависел от воли царя. Древность рода и прежние заслуги уже не учитывались.

Новшествами Годунова оказались недовольны и дьяки. Им строго-настрого запретили брать взятки. Уличенные в корыстолюбии были обязаны заплатить огромный штраф в пользу казны. Их к тому же публично наказывали: возили по городу на простой телеге с котомкой на шее, наполненной различными подношениями просителей. Однако все это не искоренило взяточничество. Оно стало лишь более изощренным.

Иностранцы, приезжавшие в то время в Россию, отмечали:

«Во всех сословиях воцарились раздоры и несогласия; никто не доверял своему ближнему; цены на товары возвысились неимоверно; богачи брали росты (проценты) больше жидов и мусульман; бедных везде притесняли; друг давал другу в долг не иначе, как под заклад, втрое превышающий занятую сумму, и сверх того брал по четыре процента еженедельно; если же заклад не был выкуплен в определенный срок, то пропадал невозвратно».

Они замечали также пристрастие к иноземным обычаям и одежде, нестерпимое глупое высокомерие, презрение к ближнему, неумеренное употребление пищи и напитков, плутовство и разврат. Все это, как наводнение, разлилось в высших и низших слоях российского общества. Произошло оно при попустительстве царя Бориса, который показывал своим подданным далеко не лучший пример.

Годунов все больше и больше отрывался от тех людей, которые возвели его на престол. Разрешив иноземцам построить лютеранский храм, он восстановил против себя патриарха Иова вместе с православным духовенством. Излишне возносясь надо всеми, оттолкнул знать.

Несомненно, многих возмутило, что царь не захотел породниться с русскими князьями и боярами. Уже в 1599 году он решил выдать дочь Ксению за какого-нибудь иноземного принца. По его заданию дипломаты выяснили, что женихом может стать младший сын шведского короля Густав, брат польского короля Сигизмунда III. Он был изгнан с родины дядей Карлом и проживал в Германии.

С Густавом начали вести переговоры и летом уговорили бежать в Россию, где ему было предложено очень достойное содержание: большой дом в Москве с множеством слуг и роскошной обстановкой, табун лошадей, кареты, еда с царской кухни, много денег на «карманные расходы» и так далее.

Едва ли не каждый день принцу присыпали подарки: драгоценные ткани, украшения, богато украшенное оружие. Однако через некоторое время выяснилось, что Густав не намерен жениться на Ксении. Он пригласил к себе из Германии любовницу (жену хозяина дома, где жил прежде) и стал дарить ей то, что получил от царя. Вскоре содержанка почувствовала себя полновластной хозяйкой в доме принца и стала часто выезжать в роскошных каретах, запряженных породистыми лошадьми, будто она сама была принцессой.

Москвичи заметили это и стали тайком насмехаться и над царской дочкой, и над самим государем. Конечно, доброхоты не преминули донести об этом во дворец. Пришлось Густава лишить всех благ и выслать в Углич. Но от планов породниться с представителями европейских королевских домов Борис Федорович не отказался.

Вскоре дипломаты подыскали другого соискателя руки прекрасной Ксении. Им стал датский принц Иоганн, младший брат короля. В отличие от Густава он был молод, скромен, обладал веселым характером и искренне хотел приноровиться к нравам и обычаям новой страны.

В августе 1602 года корабль с принцем и его свитой прибыл в Ивангород. Там его ждали боярин М. Г. Салтыков и думный дьяк А. Власьев. С большим почетом они проводили его до Москвы, обеспечивая по пути всем необходимым: лошадьми, каретами, удобным ночлегом и хорошим питанием. Во время отдыха и остановок Иоганн встречался с местными жителями, пировал вместе с ними, охотился. Сопровождавшие его приставы каждый день в письменном виде отчитывались перед царем. Они даже подробнейшим образом описали одежду гостя.

Только 19 сентября огромная процессия прибыла в столицу. По принятому тогда этикету Борису Федоровичу и членам его семьи не полагалось лично встречать принца. Им пришлось прятаться на кремлевской стене и издали разглядывать долгожданного гостя. В целом он им понравился: высокий, стройный, в черном бархатном камзоле и таком же плаще, богато расшитом жемчугом и золотыми нитями. Ксения сразу же влюбилась в Иоганна, но до свадьбы встречаться с ним не могла.

Днем 28 сентября царь устроил в честь принца прием в парадном зале дворца. От его дома, расположенного у Кремлевской стены, до Красного крыльца был выстроен почетный караул. Самые знатные князья и бояре встречали Иоганна у дверей зала. Когда он приблизился к царскому трону, Борис Федорович с Федором встали, обняли его и усадили рядом с собой. Этим они показали всем, насколько уважают будущего родственника. После приема был затеян пир на всю ночь, во время которого приглашенные пили за здоровье жениха и его родственников в Дании.

Начались приготовления к свадьбе. Каждый день Иоганну присылались ценные подарки, обильные яства, множество горячительных напитков. Русские знатные юноши всячески развлекали его, составляли компанию и в застольях, и во время прогулок, и на охоте.

По обычаю, перед важным событием царь Борис отправился с семьей на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, но уже через несколько дней получил тревожную весть о том, что дорогой гость серьезно заболел. У него поднялась температура, началась горячка, сопровождавшаяся бредом и потерей сознания.

Годуновы тут же вернулись в столицу и направили к больному самых лучших лекарей. Но все было напрасно — 28 октября 1602 года Иоганн умер. Что послужило причиной его смерти, так и осталось невыясненным. Некоторые современники полагали, что принц умер от чрезмерного употребления непривычных для него крепких напитков. Другие подозревали, что он был отравлен недругами Бориса Федоровича, ведь родство с уважаемым королевским домом существенно укрепило бы его власть и подняло престиж на международной арене.

Все члены царской семьи горько оплакивали красивого и приветливого юношу (Иоганну было только двадцать лет). Особенно безутешной была Ксения, которой так и не довелось с ним познакомиться. Принца похоронили с большими почестями в лютеранском храме, который находился в Немецкой слободе. Позже его прах был перевезен на родину.

Дважды потерпев неудачу, царь Борис все же не отказался от планов найти заморского жениха для дочери и достойную невесту для подросшего сына. На этот раз сваты были отправлены на Кавказ. Через некоторое время удалось уговорить переехать в Россию грузинского царевича Теймураза, но начавшаяся Смута и смерть Годунова помешали этим планам осуществиться.

Современники заметили странную связь между некоторыми событиями, происходившими во время царствования Годунова. Как только тот подверг опале невинных Романовых и их родственников, сразу же началась череда всевозможных несчастий.

В 1600 году зима началась рано, и земледельцы не успели убрать с полей весь урожай. К весне многие бедняки начали голодать, к тому же у них не оказалось семян для посева. В следующем, 1601 году весна не наступала очень долго, и пахотные работы были затруднены и затянуты. Потом пришло дождливое и холодное лето. Казалось, природа оплакивала несчастных узников, умиравших один за другим. Из-за промозглой погоды зерно не вызрело, а овощи сгнили на корню. Крестьянам опять нечем было заполнять закрома. Зимой наступил сильный голод, охвативший все северные и центральные районы государства. Люди питались падалью, кореньями, корой деревьев; случалось и людоедство.

Царь, желая помочь бедным, объявил о раздаче им денег. В Москву сразу же потянулись тысячи неимущих и голодающих. Но это лишь усугубило их положение. Одни замерзали в пути по дороге в столицу, другие умирали уже в городе, поскольку на выдаваемые гроши ничего нельзя было купить на рынках — цены там немедленно подскочили до небес. Государь попытался было взять цены под контроль, но это привело лишь к тому, что продовольствие вообще перестали продавать. Не помогла и раздача хлеба из царских пекарен: предприимчивые хлебопеки стали подмешивать в муку пыль, песок, добавляли в тесто слишком много воды. В результате караваи становились несъедобными.

Спекуляциями с продовольствием занялись практически все, даже патриарх Иов с приближенным духовенством. По меткому выражению одного современника, «по всей России началось великое торжество сребролюбия». Некоторые даже выгоняли своих домочадцев на улицу, чтобы не кормить их, и продавали излишки продуктов питания за хорошие деньги. В поисках спасения бездомные устремлялись на юг, где похолодание не было столь катастрофическим. Это привело к тому, что центральные районы обезлюдели. В Москве, по некоторым данным, за три года от голода умерло более 100 000 человек.

Суеверные люди поговаривали, что голод и похолодание не были случайными явлениями. Их послал Бог в качестве наказания за какие-то преступления государя. Кое-кто припомнил загадочную смерть царевича Дмитрия в Угличе и обвинения Нагих в адрес Годунова. Получалось, что тот вполне мог быть цареубийцей — самым страшным преступником на свете.

В 1603 году оказалось, что далеко не все голодающие бежали на юг. Молодые и крепкие мужчины, имевшие оружие, объединялись в шайки и стали промышлять разбоями на больших дорогах. Даже около Москвы стало опасно передвигаться. Один атаман разбойников по имени Хлопко был настолько дерзок, что царю пришлось послать против него вооруженный отряд стрельцов. Во время ожесточенного сражения воевода И. Ф. Басманов был убит, но и атаману не поздоровилось — он был схвачен и казнен.

Сложная ситуация заставила Годунова издать указ о том, что холопы могут считать себя свободными, если хозяин их не кормит. Таким образом, многие зависимые люди на вполне законных основаниях обрели свободу и устремились в донские степи. Так начало формироваться донское казачество, занимавшееся и военным делом, и земледелием. Оно никому не платило налогов и не подчинялось, но за хорошую плату было готово служить любому и сражаться за его интересы даже с самим царем. Несомненно, противники Годунова прекрасно знали об этом.

Несчастья преследовали Бориса Федоровича. В 1602 году скончались сразу два видных боярина и полководца из числа его близких родственников: И. В. Годунов и Б. Ю. Сабуров. Вместе с ними ушли в мир иной надежные окольничие А. П. Клешнин и С. Ф. Сабуров, а также постельничий И. О. Безобразов, служивший еще царю Федору. В следующем году государя постигла еще большая утрата — умерла царица-инокиня Ирина-Александра. Ее очень любили и уважали в народе, а для брата она всегда была надежной опорой и мудрой советчицей. При ней власть избранного государя казалась вполне законной, а без нее права Годунова на престол многим стали представляться сомнительными. Ведь сам он с царями в родстве не состоял…

Одряхлел и главный наставник Бориса — дядя Д. И. Годунов. Он часто болел и почти не появлялся на заседаниях Боярской думы. Сам правитель тоже состарился и страдал от разных заболеваний. Особенно мучительными были приступы подагры, во время которых он едва мог передвигаться, поддерживаемый со всех сторон боярами.

Для стороннего наблюдателя было очевидно, что правление первого народного избранника близилось к завершению. Избиратели все больше и больше разочаровывались в нем и постепенно сознавали, что на Земском соборе их попросту обманули. Царя не любили абсолютно все: знать, духовенство, простые люди. Они готовы были променять его на любого другого претендента на московский трон, даже с сомнительными правами и прошлым. Это, видимо, было хорошо известно тем, кто разработал самозванческую авантюру и воскресил давно умершего царевича Дмитрия.

Уже в конце 1603 года по Москве поползли слухи о том, что в Речи Посполитой живет молодой человек, называющий себя сыном Ивана IV Дмитрием. Польская знать признала его законным наследником российского престола и была готова поддержать его. Даже король Сигизмунд III официально встретился с «царевичем» и выделил крупную сумму на его содержание.

Эти сообщения необычайно изумили царя. Конечно, он подозревал, что многие представители знати его не любят и поэтому строят козни, однако восставший из могилы Дмитрий до сих пор казался ему лишь чьей-то глупой шуткой. Борис Федорович тут же помирился с патриархом Иовом и поручил ему через православных литовцев выяснить имя наглого самозванца.

Очень скоро было установлено, что царевичем назвался беглый чудовский монах Григорий Отрепьев. Когда-то он служил у бояр Романовых, но потом принял постриг и даже стал келейником самого патриарха. Зимой 1602 года с несколькими другими монахами он совершил паломничество в Киев, скинул там монашескую одежду и начал служить местным князьям. С их помощью или по чьему-то наущению он и превратился вдруг в царского сына.

Поначалу Годунов решил просто разоблачить самозванца и отправил в Речь Посполиту дядю Гришки, дьяка Смирного Отрепьева. Однако «царевич» отказался с ним встретиться. Не помогли и личные письма к королю. Сигизмунд почему-то не хотел верить русскому монарху и продолжал поддерживать авантюриста. Это уже было похоже на какой-то заговор.

Тогда Борис попытался выяснить, насколько велика военная сила у «Дмитрия». Оказалось, что под его знамена встало лишь около двух тысяч шляхтичей и несколько тысяч запорожских и донских казаков. Такое войско показалось царю совсем не страшным. Ведь он мог собрать более 100 000 хорошо вооруженных дворян. В беседе с австрийским послом царь даже заявил, что разобьет противника одним перстом.

Лжедмитрий, видимо, это понимал, поэтому решил одержать победу не на поле боя, а в людских сердцах. Его сторонники поскакали в русские прйграничные города с «прелестными» грамотами, в которых Годунов представлялся преступником, неоднократно пытавшимся убить царевича при помощи яда и наемных убийц. Но верные слуги якобы спасли Дмитрия и помогли ему уберечься до возмужания. Теперь же, как писал «царевич», он хочет вернуть себе «отчий» престол и просит русских людей помочь ему восстановить справедливость и покарать преступника.

История о гонимом законном наследнике трона и жестоком узурпаторе Годунове сразу нашла горячий отклик в сердцах простых людей. Многие захотели помочь «Дмитрию». Ненависть же к царю Борису еще больше возросла.

Следует отметить, что из Москвы тоже рассылались грамоты с разоблачением самозванца, но в них было столько противоречий, что их содержанию никто не верил. Так, писалось, что имя царевича принял вор и расстрига Гришка Отрепьев, который прежде был дьяконом Чудова монастыря и у тамошнего архимандрита служил в келейниках. Потом из Чудова монастыря он был для письма взят к патриарху. В детстве же Гришка отца своего не слушал, впал в ересь, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал из дома и, наконец, постригся в монахи. При этом от прежнего воровства не отстал, занимался чернокнижием и вызывал нечистых духов. Когда же его еретичество было обнаружено, церковный собор осудил его на вечное заточение в Кирилло-Белозерский монастырь. Однако ему с двумя монахами удалось бежать в Литву, и там он принял чужое имя. В заключение сообщалось:

«Хотя бы тот вор и подлинно был князь Дмитрий Углицкий, из мертвых воскресший, то он не от законной, а от шестой жены».

У читателей грамоты вызвало удивление, как такой недостойный человек — пьяница, вор и чернокнижник — смог стать монахом, жить в одном из главных кремлевских монастырей, быть келейником архимандрита и входить в окружение патриарха. Недоумение возникало и по поводу его бегства из заточения в далеком северном монастыре: почему его так плохо охраняли, почему не поймали по дороге? И совсем уж странным должно было выглядеть добавление о том, что Дмитрий был сыном шестой жены царя Ивана Васильевича. Ведь к самозванцу это рассуждение не могло иметь никакого отношения.

В столь сложной обстановке в октябре 1604 года произошло вторжение небольшого войска Лжедмитрия на российскую территорию. Первый же приграничный городок Моравск сдался. Его примеру последовал и стратегически важный Чернигов. Местные жители связали царских воевод и отвели в ставку самозванца.

В Москве слишком поздно поняли, что в западных городах нет опытного и верного престолу руководства. В срочном порядке туда были отправлены боярин Н. Р. Трубецкой и окольничий П. Ф. Басманов, но им удалось добраться только до Новгорода-Северского. Здесь они организовали надежную оборону и остановили победоносное продвижение самозванческой армии вглубь российских земель. К этому времени было собрано войско под началом Ф. И. Мстиславского и отправлено к ним на подмогу. В конце декабря около Новгорода-Северского разгорелось ожесточенное сражение. Хотя царское войско было в несколько раз больше, чем у Лжедмитрия, тот все же одержал победу, поскольку действовал отважно и решительно. К тому же Мстиславский был тяжело ранен в бою, и это дезорганизовало его полки.

Самозванец оставил Новгород-Северский и двинулся дальше. Его казаки во главе с атаманом Корелой захватили крепость Кромы; сам же он расположился у села Добрыничи.

Царские воеводы пребывали в растерянности. Они долго не решались сообщить царю о своем разгроме. В это время в Москве не понимали, что же происходит на территории бывшего Черниговского княжества. Наконец, когда Годунову доложили о новых успехах самозванца, он срочно отправил ему навстречу войско во главе с опытным военачальником В. И. Шуйским. В его преданности государь не сомневался нисколько, поскольку тот не раз публично выступал с разоблачением авантюриста и рассказывал о смерти настоящего царевича в Угличе.

Решающее сражение состоялось у села Добрыничи в конце января 1605 года. Шуйский умело расположил свои полки, заманил Лжедмитрия с поляками в ловушку и полностью разгромил их. «Царевич» едва спасся на раненом коне. Он даже решил, что его затея окончательно провалилась^ и хотел бежать в Речь Посполиту. Но воеводы Путивля В. М. Мосальский и Б. Сутупов пригласили его к себе и пообещали помочь в, казалось бы, безвыходной ситуации.

Вскоре выяснилось, что никто не преследует самозванца и не пытается взять его в плен или уничтожить. Царские воеводы, казалось, о нем совсем забыли.

В Москву с радостной вестью о победе под Добрыничами был отправлен воевода М. Б. Шеин. Он нашел царя Бориса в Троице-Сергиевом монастыре на богомолье. Получив грамоту от В. И. Шуйского, тот сразу же принялся возносить хвалу Господу. Шеину было пожаловано окольничество. Правда, узнав о бегстве Лжедмитрия, царь возмутился: «Сколько рати побили, а того Гришку не сумели поймать! Это сделалось вашим нерадением». Получалось, что вместо наград воеводы могли получить наказание. Но действовать без прямых указаний из Москвы они не имели права. В этом, видимо, и крылась причина того, что Лжедмитрий смог спокойно обосноваться в Путивле и продолжить свое дело.

Борис Годунов был плохо осведомлен о ситуации в западных городах страны. Он почему-то решил, что главным оплотом самозванца являются Кромы, и приказал воеводам во что бы то ни стало взять этот город. Его обороняли казаки во главе с атаманом Корелой, являвшие чудеса храбрости и изобретательности. Для укрытия они вырыли землянки и в них спасались от артиллерийских обстрелов.

Сначала покорить Кромы было приказано Ф. И. Шереметеву, недавно вернувшемуся из сибирской ссылки. Вполне естественно, что этот воевода не горел желанием проливать кровь за Годунова и Кромы не взял. Тогда всему войску было велено двинуться к неприступному городку. Но в это время началась весна, болотистая местность вокруг Кром оттаяла и превратилась в настоящее озеро. Царские воины оказались по колено в воде; многие простудились и начали болеть. Казаки же получили подкрепление и сдаваться не собирались. Стало ясно, что московское войско может погибнуть без всяких боев.

Царь Борис не знал, что делать в этой тупиковой ситуации. Он посылал под Кромы лекарей и продовольствие, но уберечь людей от промозглой сырости это не могло. Даже раздача внушительной суммы денег — 80 000 рублей никого не обрадовала. Здоровье стоило дороже…

К апрелю всю страну охватило какое-то странное оцепенение. Военные действия прекратились. Московское правительство бездействовало, Борис пребывал в унынии, хотя для его спасения был достаточен один мощный удар по Путивлю.

Очень скоро Лжедмитрий понял, что время работает на него. Один за другим на его сторону переходили западные города. Они посылали деньги, продовольствие, вооруженные отряды. Десятки воевод прибывали в Путивль, чтобы выказать «Дмитрию» верноподданнические чувства. За это они получали высокие чины и должности при дворе «царевича».

Наконец, 13 апреля 1605 года противостояние царя и претендента на трон закончилось. После обеда Годунов внезапно почувствовал дурноту, из ушей и носа у него хлынула кровь, и через короткое время он скончался. Монахи едва успели постричь его под именем Боголеп. Это была последняя воля умирающего, желавшего таким образом искупить свои грехи.

Некоторые современники предположили, что Борис отравился, чувствуя свою вину перед настоящим Дмитрием. Эту версию очень ярко и образно отразил в трагедии «Борис Годунов» А. С. Пушкин, который полагал, что царя постоянно мучила совесть за убийство царевича:

Как молотком стучит в ушах упрек,

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах…

И рад бежать, да некуда… ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

Однако прямых доказательств вины Годунова в смерти последнего сына Ивана Грозного все же нет. Никто из очевидцев угличской трагедии убийц не видел. Наша версия о причастности О. Волохова — всего лишь предположение, не подкрепленное данными из источников. К тому же в середине апреля у Бориса не было веских причин для самоубийства, которое всегда считалось смертным грехом. Войско еще сохраняло ему верность, на сторону Лжедмитрия перешли лишь некоторые западные города, удачная летняя кампания могла все повернуть в его пользу. Поэтому, думается, причиной смерти государя стала тяжелая болезнь: высокое кровяное давление, слабое сердце, плохие сосуды. В источниках содержится много сведений о его частых болезнях, плохом самочувствии, а затянувшаяся борьба с самозванцем лишь обострила и усугубила положение дел.

Похороны Годунова состоялись уже на следующий день. На них присутствовал весь двор и множество москвичей, пришедших в Кремль не по причине скорби, а из любопытства. По воспоминаниям современников, никто особенно не горевал, кроме родственников усопшего. Гроб установили в царской усыпальнице Архангельского собора рядом с гробницами Федора Ивановича и Ивана Грозного. Потом по всей стране был объявлен многодневный траур. В это время всем неимущим щедро раздавалась милостыня. На нее было потрачено 70 000 рублей. Таким образом наследник Федор и вдова Мария Григорьевна, видимо, хотели привлечь на свою сторону простых людей. Но те, судя по всему, остались равнодушны к смерти царя: их сердца уже были прочно завоеваны «Дмитрием» — многострадальным и «законным» претендентом на царскую корону.

Сразу после похорон было официально объявлено о том, что новыми правителями страны становятся царица Мария Григорьевна и царевич Федор Борисович, причем сначала произносили имя вдовы. Для знати это оказалось полнейшей неожиданностью, поскольку Федор уже давно заменял отца и вполне был способен править самостоятельно. Царица же прежде никогда не вмешивалась в государственные дела и вряд ли хорошо в них разбиралась.

Вскоре это стало совершенно очевидно всем. Новые государи, вместо того чтобы активизировать борьбу с Лжедмитрием и принять в ней непосредственное участие, занялись подготовкой к венчанию на царство и приведением населения к присяге.

Из стоявшего под Кромами войска были отозваны опытные и не склонные к предательству воеводы: Ф. И. Мстиславский, В. И. иД. И. Шуйские. На замену им были отправлены М. П. Катырев-Ростовский, обладавший сложным и неуживчивым характером, и только что получивший боярство П. Ф. Басманов. Надо отметить, что оба они не пользовались бесспорным авторитетом среди воинов. Кроме того, были составлены новые росписи главных воевод полков, которые возмутили буквально всех. Знатный князь М. Ф. Кашин не желал оказаться ниже менее родовитых М. Г. Салтыкова и П. Ф. Басманова. З. И. Сабуров отказывался служить под началом В. В. Голицына и А. А. Телятевского. Телятевский, зять С. Н. Годунова, полагал, что должен быть выше рангом даже князя Гедиминовича Голицына, а Басманов, наоборот, считал его много ниже себя. В итоге все воеводы отказались выполнять свои прямые обязанности и потребовали, чтобы московские правители их рассудили. Однако вместо судей прибыл новгородский митрополит Исидор с целью привести войско к присяге новым государям. Это, конечно, никому не понравилось.

Лжедмитрий через своих сторонников внимательно следил за ситуацией в царском войске. Он понял, что ему может принести успех скорее умелая агитация, нежели кровопролитные бои. Действительно, очень скоро среди воевод начались шатания. Многие пришли к выводу, что служить «прирожденному царевичу» гораздо выгоднее, чем биться за ненавистных Годуновых, имевших к тому же весьма сомнительные права на престол. Инициаторами массовой измены стали князья Голицыны — Василий Васильевич и его брат Иван Васильевич. Во время предполагавшегося штурма крепости Кромы 7 мая они приказали арестовать всех родственников и сторонников Годуновых. Сами же на кресте поклялись верно служить «Дмитрию Ивановичу».

Бежать в Москву удалось только М. П. Катыреву-Ростовскому, М. Ф. Кашину и А. А. Телятевскому. Они рассказали новым государям об измене войска, надеясь, что те примут действенные меры для своего спасения. Однако и Мария Григорьевна, и Федор Борисович продолжали оставаться в состоянии оцепенения. Казалось, они приняли на себя роль жертвенных агнцев и кротко ожидали смерти. Это, видимо, понял и Лжедмитрий, поэтому он и отправил в столицу не войска, а двух дворян — Григория Пушкина и Наума Плещеева. Утром 1 июня они прибыли в подмосковное село Красное и зачитали местным жителям грамоту от «истинного сына царя и великого князя Ивана Васильевича», в которой тот рассказывал о невзгодах и несчастьях, выпавших на его долю по вине Бориса Годунова, о жестокостях умершего государя, об отсутствии у того законных прав на корону. Грамота завершалась такими словами:

«Поскольку Годуновы неправедно завладели царством, то их следует схватить и держать в заточении до приезда истинного государя».

Содержание грамоты настолько воодушевило жителей села, что вместе с Пушкиным и Плещеевым они бросились в столицу. Там на Лобном месте при большом стечении горожан вновь была зачитана грамота Лжедмитрия. На собравшихся она также произвела большое впечатление. С криками все бросились в Кремль, схватили Марию Григорьевну, Федора и Ксению, отвели их на старый боярский двор Бориса и приставили к ним охрану. Арестованы были и другие Годуновы, а имущество их подверглось разграблению.

Восставшие бесновались целый день, громя все вокруг. Так они выражали накипевшую ненависть к умершему монарху. В заключение его тело было выброшено из Архангельского собора и безо всяких почестей перевезено в бедный Варсонофиевский монастырь, располагавшийся на окраине города.

Народный гнев обрушился и на патриарха Иова. Его подворье было разорено, а сам он подвергся всяческим оскорблениям. Потом по приказу самозванца Иова свергли с патриаршего престола и отправили в один из монастырей Старицы. Возможно, лжецаревич опасался, что архипастырь опознает его и публично назовет Григорием Отрепьевым.

Знать была настолько напугана восстанием, что решила немедленно отправиться на поклон к Лжедмитрию. К этому времени он перенес ставку в Тулу и оттуда следил за событиями в Москве. Желая проверить преданность своего нового окружения, он отправил в столицу В. М. Мосальского и В. В. Голицына с несколькими стрельцами. Им было поручено приготовить все необходимое для встречи «законного наследника царской короны». Кроме того, они должны были решить судьбу низвергнутых правителей.

Утром 10 июня охранявшие дом Годуновых москвичи впустили Мосальского и Голицына с сопровождающими. Те якобы должны были привести пленников к присяге Дмитрию Ивановичу. На самом деле посланцы Лжедмитрия набросились на Марию Григорьевну и Федора и убили их. Ксению пощадили, поскольку она не представляла угрозы новому государю. Напротив, тот, зная о необыкновенной красоте, благовоспитанности и образованности девушки, хотел воспользоваться ее беспомощностью и сделать своей наложницей.

Так окончательно рухнуло правление первого выборного царя и его наследников. Выбросив тело Бориса из Архангельского собора, современники отказались признавать его права на корону и престол, хотя сами же в свое время венчали его шапкой Мономаха.

Историки, изучавшие Смутное время, всегда спорили и спорят до сих пор о причине краха царя Бориса. Одни искренне верили, что он был цареубийцей и скончался от угрызений совести. Другие во всех несчастьях Годунова винили самозваного «царевича» и его польских сторонников. Третьи полагали, что все дело было в неразумной внутренней политике самого царя. Четвертые считали, что российское общество было просто не готово к избранию правителя и в лице Лжедмитрия желало вернуться к прежней системе престолонаследия.

Но, думается, главная причина заключалась в том, что Борис Годунов попросту обманул своих избирателей. Он обещал им, что будет похож на милостивого, справедливого и мудрого царя Федора Ивановича, а на самом же деле пошел по стопам мнительного и жестокого Ивана Грозного. Всех подозревая в злых умыслах и кознях, он поощрял доносчиков, сурово наказывал мнимых врагов, а от настоящих трусливо прятался. Кроме того, он был тщеславным и чванливым, слишком любил иностранцев и с пренебрежением относился ко всему отечественному. В своем поведении Борис походил скорее на Ивана Грозного, чем на его сына.

Но, если Ивану IV, имевшему бесспорные права на престол, доставшийся ему по наследству, подданные были вынуждены все прощать, то по отношению к избранному государю они этого делать не захотели. Осознав, что имеют право дать царю власть, русские люди поняли, что с таким же успехом они могут ее и забрать.

Сам Борис об этом, видимо, не думал. Заняв престол, он попытался вознести себя на небывалую высоту, окружил родственниками и подхалимами, обрушивал жестокие репрессии по любому надуманному поводу, мало считался даже с видными князьями и боярами. К тому же он был плохим полководцем и даже сына не удосужился обучить воинскому искусству, полагая, что оно ему не потребуется. В итоге за интересы Годуновых были посланы сражаться обиженные им воеводы, которые оказались ненадежными защитниками. Все это, вместе взятое, предопределило неминуемое падение власти Бориса Годунова и членов его семьи. «Первый блин» — избрание царя — оказался «комом»…

Кто назвался именем

царевича Дмитрия?

До начала XVII века российское общество не было знакомо с понятием «самозванство», поскольку внутри правящего рода всегда находились законные претенденты на престол. Только в 1598 году, после смерти бездетного царя Федора Ивановича, выяснилось, что род московских государей иссяк. На опустевший трон могли теперь претендовать дальние родственники и даже достаточно сомнительные личности. Одним из таких претендентов и стал Лжедмитрий I. Современникам так и не удалось точно выяснить, кто назвался именем давно умершего царского сына, поэтому они выдвинули несколько версий.

Так, некоторые поляки считали, что на самом деле лжецаревич был внебрачным сыном короля Стефана Батория. На это, по их мнению, указывала характерная бородавка у носа, которая была у обоих. От отца Лжедмитрий якобы заимствовал воинский опыт, бесстрашие и любовь к воинскому чину. Однако сын польского короля вряд ли мог в совершенстве знать русский язык и обычаи московского двора. К тому же ему было бы сложно сочинить достаточно правдоподобную легенду о жизни в России и своем чудесном спасении. Для русской знати и мнимых родственников — Нагих он был бы совершенно чужим.

В Польше существовало мнение и о том, что именем Дмитрия назвался сын А. М. Курбского — знаменитого оппонента Ивана Грозного по переписке. В годы Ливонской войны он бежал в Речь Посполиту и оттуда отправлял царю обличительные послания. Однако и эта версия кажется маловероятной из-за отсутствия у сына Курбского мотивов для борьбы с Борисом Годуновым.

Французский наемник Яков Маржерет, служивший в царской армии на рубеже XVI и XVII веков, прямо утверждал, что царь Дмитрий был истинным сыном Ивана Грозного. По его мнению, с Гришкой Отрепьевым его нельзя было отождествлять потому, что возраст беглого монаха составлял 35–38 лет, а Дмитрия — 23–24 года. К тому же тот был склонен к пьянству, часто буянил, а после гибели царя Дмитрия был сослан в Ярославль. В данном случае Маржерет, видимо, спутал настоящего Григория Отрепьева с человеком, который по просьбе самозванца выдавал себя за него.

По данным источников, Отрепьев появился на свет приблизительно в 1581 году. Значит, в 1605 году ему было 24 года. Царевич Дмитрий родился 19 октября 1582 года, с самозванцем он был почти ровесником, поэтому тот и смог выдать себя за него.

По мнению Маржерета, никто, даже специально подготовленный человек, не смог бы столь убедительно выдавать себя за настоящего царевича. К тому же истинность его слов подтвердили мать и многочисленные родственники. При этом француз «забыл», что та же мать и другие родственники отреклись от самозванца и истинным Дмитрием назвали давно умершего мальчика.

Маржерет не считал «Дмитрия» ставленником польского короля и иезуитов, поскольку он был плохо экипирован, имел очень небольшое войско и не распространял на Руси католичество. Но король, связанный мирным договором с Русским государством, просто не имел права вторгаться на соседнюю территорию. А внедрять католичество даже для настоящего царевича было бы смертельно опасной авантюрой — православные традиционно считали католиков своими злейшими врагами. Поэтому самозванец ограничился тем, что вел с Папой Римским достаточно активную переписку, как бы подготавливая почву для будущей церковной реформы. Первыми шагами к ней были женитьба на католичке Марине Мнишек и введение в состав двора ее родственников.

Таким образом, множество фактов противоречит версии Маржерёта об истинности царя Дмитрия. В отличие от него в российских официальных документах нет никаких сомнений в самозванстве «Дмитрия». Все источники настаивают на том, что именем давно умершего царевича назвался беглый чудовский монах Григорий Отрепьев. Это утверждение основывается на свидетельстве представителей духовенства, действовавших по заданию патриарха Иова. Их информаторами стали православные священники и монахи, жившие в Литве. Они в деталях восстановили путь Отрепьева в Литву и его похождения там. Более того, были найдены его спутники, и один из них, Варлаам Яцкой, описал все в извете. Он сохранился до наших дней. Рассмотрим его подробнее.

Варлаам Яцкой, монах Пафнутьево-Боровского монастыря, встретился с Григорием Отрепьевым в Москве недалеко от храма Василия Блаженного — на Варварском крестце. Произошло это в феврале 1602 года, в Великий пост. Стояла очень холодная и голодная зима. Оба монаха, видимо, занимались поисками пропитания, и это побудило их познакомиться и разговориться. Оказалось, что Григорий жил в Чудовом монастыре, служил дьяконом, входил в окружение самого патриарха Иова и даже сочинил «Похвалу московским чудотворцам». Известный чудовский монах Замятия приходился ему дедом, а дьяк Смирной Отрепьев — дядей.

Позже ищейки Бориса Годунова выяснили, что отец Григория, Богдан (Борислав) Иванович Отрепьев, происходил из галичских дворян и служил в Москве стрелецким сотником. Его предок, некий Владислав, происходил из Польши и, по некоторым сведениям, прибыл на Русь в XIV веке. Богдан погиб в пьяной драке, когда сын был еще маленьким мальчиком. Воспитанием ребенка занималась мать Варвара, которая научила его грамоте и привила любовь к чтению книг.

В подростковом возрасте Юрий, как звали Григория до пострижения, поступил на службу к боярам Романовым, а потом — к их родственнику, князю Б. К. Черкасскому. Однако из-за некрасивой внешности, маленького роста, бородавчатого лица, разновеликих конечностей и рыжеватых жестких волос он был вынужден постричься в монахи. Переезжая из одного монастыря в другой, он по протекции деда Замятии в 1595 году оказался в престижном Чудовом монастыре в Кремле. Здесь достаточно успешно началась его духовная карьера. Он стал дьяконом и келейником сначала архимандрита, потом — патриарха Иова. Однако постоянный голод и неуемная страсть к приключениям заставили Григория отправиться на юг.

Некоторые историки считают, что Отрепьев замыслил превратиться в царевича Дмитрия еще в Москве. Согласно данным Нового летописца, написанного уже через много лет после Смуты, Григорий уверял чудовских монахов в своем «царском происхождении». Но могло ли так быть на самом деле? Ведь повсюду процветала система доносов, и заявлять о своих претензиях на престол было равносильно самоубийству. Думается, что все это — лишь домыслы автора летописца, плохо знакомого с нравами, царившими во время правления Годунова.

Скорее всего, Григорий отправился в путешествие без каких-либо определенных целей. Просто ему хотелось покинуть холодную и голодную столицу. Этим же руководствовались и его спутники — Варлаам и Михаил Повадин. Они договорились сначала добраться до Киево-Печерского монастыря, а потом двинуться в Иерусалим, чтобы поклониться Гробу Господню. Следует отметить, что такой маршрут был типичным для русских паломников.

На следующий день, 24 февраля, монахи наняли подводы и вместе с купеческими обозами двинулись в дорогу. Их путь проходил через Волхов, Карачев, Новгород-Северский. Было решено остановиться на несколько дней в Спасо-Преображенском монастыре и отпраздновать Пасху. Далее необходимо было перейти границу соседнего государства и оказаться на литовской территории Речи Посполитой. Видимо, это было не так уж сложно сделать, и вскоре путешественники, проследовав через Лоев и Любеч, оказались в Киеве.

Архимандрит Киево-Печерского монастыря Елисей разрешил монахам пожить некоторое время в его обители, но посоветовал обратиться за покровительством к киевскому наместнику князю Константину Константиновичу Острожскому. Скорее всего, у московских монахов не было денег на пропитание, а архимандрит не хотел их кормить бесплатно.

Князь Константин радушно встретил путешественников и предложил им все лето 1602 года прожить в его замке в Остроге. Здесь он подарил им книгу Василия Великого «О постничестве», изданную в его типографии. Монахи сделали на ней запись:

«Лето от сотворения Миру 7110(1602) года месяца августа в 14 день сию книгу Великого Василия дал нам, Григорию с братиею, с Ворламом да Михаилом, Констянтин Констинович, нареченный во святом крещении Василий, Божиею милостию пресветлое княже Острожское, воевода Киевский».

Позже к имени Григория была сделана приписка: «царевичу московскому». Из нее следует, что именно Григорий Отрепьев назвался потом сыном Ивана Грозного. Автором приписки, видимо, был какой-то житель Литвы, поскольку данная книга хранилась на Волыни в одном из монастырей.

Узнав о свободе вероисповедания в Литве, Григорий решил скинуть с себя монашеское одеяние. Это возмутило его спутников. О его вольнодумстве Варлаам сообщил архимандриту Киево-Печерского монастыря, но тот ответил так: «Здесь земля свободная, вольная. Кто в какой вере хочет быть, такую и принимает».

Путешественникам пришлось расстаться. Варлаам захотел поселиться в Киево-Печерском монастыре, но архимандрит его не оставил: ведь у нищего русского монаха денег не было. Ему вновь пришлось обратиться за помощью к князю Острожскому. Тот отправил спутников Григория в Дерманский монастырь, которому покровительствовал. Григорий с ними не поехал. Он нашел для себя нового покровителя — пана Гойского и вместе с ним отправился в протестантское учебное заведение, находившееся в Гоще. Там он изучил латынь, польский язык и ознакомился с протестантским учением. Во всех этих науках он преуспел.

После обучения Григорий навсегда распрощался с иночеством. Он знал, что ученые люди ценятся при дворах знатных поляков и их служба может быть вполне успешной, приносящей хорошие доходы.

Следует отметить, что Варлаам почему-то следил за дальнейшей судьбой Григория Отрепьева. Узнав, что тот начал вести светский образ жизни, он решил образумить бывшего монаха с помощью князя Острожского. Однако Константин Константинович заявил, что не имеет права никому указывать, как жить. Он даже рассказал ему о своем сыне Януше, который сначала исповедовал православную веру, а потом перешел в католичество. Более того, оказалось, что Януш приехал в Гощу и там познакомился с Григорием Отрепьевым. Возможно, именно от отца он узнал о молодом русском монахе, мечтавшем познать все прелести светской жизни. Имея тесные связи с католиками, он быстро склонил к переходу в католичество не слишком твердого в вере Григория. Согласно извету, Отрепьев обучался в Гоше до весны 1603 года. Потом он пропал из поля зрения Варлаама Яцкого.

Только в конце 1603 года стало известно, что он поступил на службу к князю Адаму Вишневецкому. Чем же занимался монах-расстрига почти полгода? Напрашивается предположение, что именно тогда иезуиты готовили его к роли «царевича Дмитрия». Это происходило при непосредственном участии князя Острожского. Иезуитами, видимо, и был разработан план перевоплощения бывшего монаха Григория в царского сына. Для этого была установлена связь с родственниками настоящего царевича Нагими и его матерью (ведь без их согласия вся авантюра тут же провалилась бы), тщательно изучалась ситуация в Российском государстве, сочинялась правдоподобная версия спасения Дмитрия от рук наемных убийц и так далее. Кроме того, самозванцу необходимо было стать лихим наездником, овладеть всеми видами оружия и изучить современные тактику и стратегию боя. Судя по всему, учителя у него были превосходными, поскольку весной 1603 года беглый монах публично объявил себя «царевичем Дмитрием», последним сыном Ивана IV.

Адам Вишневецкий, видимо, тоже был заранее подготовлен к появлению русского царевича. Он оказался на редкость легковерным, дал бывшему слуге дорогую одежду, хорошего коня, карету и прочее, что было необходимо для высокородного юноши. Кроме того, он стал знакомить «Дмитрия» с польскими князьями и шляхтичами. «Царского сына» повсюду встречали с распростертыми объятиями. Многие даже согласились помочь ему в борьбе за «отчий престол».

Вряд ли польская знать была столь уж великодушна и бескорыстна, — поход в русские земли сулил богатую добычу. Кроме того, Вишневецкий, видимо, хотел с помощью «царевича» захватить спорные территории у российской границы и присоединить их к своим владениям.

Зиму 1603–1604 годов Григорий Отрепьев провел в имении Адама Вишневецкого. В это время он познакомился с его братом Константином, женатым на Урсуле Мнишек, дочери самборского воеводы Юрия. Через Константина Григорий был представлен Юрию Мнишеку, у которого была на выданье еще одна дочь — Марина. Пронырливый воевода сразу сообразил, что «царевич» может оказаться выгодным женихом для дочери, почти не имевшей приданого. Юрий был склонен к роскошному образу жизни, вести который не мог из-за недостатка средств. В итоге он погряз в долгах и даже был уличен в растрате денег, поступавших через него из владений короля Сигизмунда III.

Помогая «Дмитрию», самборский воевода как бы убивал двух зайцев сразу — избавлялся от наказания за казнокрадство и улучшал свое материальное положение. Дело в том, что очень скоро король официально объявил себя опекуном «сына» Ивана Грозного.

Весной 1604 года он принял его в Краковском дворце, обласкал и пообещал существенную помощь. Всеми делами «царевича» он поручил заниматься Юрию Мнишеку. После этого самозванец был приглашен в Самбор в качестве дорогого гостя.

Знакомство Лжедмитрия с Мариной Мнишек описано А. С. Пушкиным в трагедии «Борис Годунов». Польская панночка произвела большое впечатление на монаха-расстригу. Сама возможность общения с этой девушкой^ казалась Григорию чем-то очень необычным. Ведь в России даже жених не имел права до свадьбы видеться с невестой. При этом Марина отнюдь не была красавицей: маленькая, тщедушная, с узким лицом, длинным носом и маловыразительными блеклыми глазами. Но она изящно одевалась, узким лифом подчеркивала тонкую талию, а пышными юбками скрывала недостатки фигуры. Распуская длинные волнистые волосы, украшала их жемчужными нитями и, видимо, умело пользовалась косметикой: румянами, белилами, сурьмой. В результате неискушенному Григорию она представлялась весьма привлекательной и желанной женщиной.

Ничего удивительного, что очень скоро «царевич» влюбился. Хитроумный Юрий Мнишек сразу понял, что возможного зятя надо всячески поощрять, но при этом следует заключить с ним своеобразный брачный договор, в котором обговаривались бы все условия его женитьбы на Марине.

Во-первых, жених должен был стать католиком. Во-вторых, брак был возможен только после восшествия Дмитрия на престол. В-третьих, оговаривалось, что Марина получит большую сумму денег для путешествия в Москву, а также множество ценных вещей, драгоценностей, посуды и тканей для подготовки к свадьбе. Ее права на московский престол не должны были зависеть ни от мужа, ни от наличия детей. Даже бездетной вдовой она должна была оставаться на троне. В ее личную собственность отходили Новгород и Псков с прилегающими землями. В своих владениях ей предоставлялось право собирать налоги, строить костелы и вводить католичество. Кроме того, ее отец становился владельцем нескольких западных русских городов.

Сама же невеста не была обременена почти никакими обязательствами перед женихом. Только год ей следовало ждать исхода его борьбы за московский престол. После этого она была вольна выйти замуж за другого человека.

Лжедмитрий, полностью зависевший от Юрия Мнишека, согласился со всеми условиями договора, подписал его и вскоре начал выполнять его требования. Уже 17 апреля 1604 года он тайно принял католичество. Открыто сделать это было невозможно: для русских католик на царском престоле был совершенно немыслим.

Самозванец пошел на это не только для того, чтобы угодить Марине Мнишек. Теперь он получил возможность лично обратиться к Папе Римскому и испросить у него помощь в борьбе за московскую корону. Не без участия крестивших его ксендзов Лжедмитрий отправил в Ватикан письмо, в котором отметил, что после воцарения будет стараться соединить православие с католичеством и приведет русский народ под власть Святого Престола. После этого иезуиты сделались верными помощниками «царевича» и занялись поисками денег для него. С большим вниманием стал относиться к нему и король Сигизмунд. Впрочем, не все представители польской знати признавали истинность «Дмитрия». Так, например, канцлер Ян Замой-ский считал его всего лишь ловким актеришкой и сочинителем небылиц.

Видя, что его гостю оказывают покровительство самые высокопоставленные лица, Юрий Мнишек решил 25 мая 1604 года устроить помолвку дочери с ним. Правда, на ней присутствовали только близкие родственники, и для широкой общественности она осталась тайной, ведь положение жениха оставалось крайне ненадежным, и в успех его борьбы в Речи Посполитой мало кто верил.

Добившись некоторой определенности в личных делах, Лжедмитрий вместе с будущим тестем активно занялись формированием войска. В него вербовали всех желающих: преимущественно обедневших шляхтичей, мечтавших обогатиться за счет богатых москалей, запорожских казаков, выходцев из России, желавших вернуться на родину, и прочих любителей легкой добычи. По-настоящему опытных воинов было мало. Гетманом стал сам Юрий Мнишек, полковниками — два Адама: Жулицкий и Дворжицкий.

В сентябре 1604 года двинулись в путь. В Киеве они планировали соединиться с запорожцами, поэтому сделали в городе остановку. Наконец, в конце октября искатели царской короны переправились через Днепр и вступили на территорию Российского государства. Там их никто не ждал — все было тихо и мирно. Борис Годунов, видимо, не верил в серьезность намерений самозванца и на польско-литовскую границу не отправил даже дозорщиков. Более того, оказалось, что жители некоторых городов стали с радостью переходить на сторону «законного наследника» престола.

Недовольство царем Борисом приняло уже массовый характер. Первым сдался Моравск, вслед за ним — Чернигов. Далее на пути лежал Новгород-Северский, но туда уже успели прибыть московские воеводы, приказавшие местному гарнизону обороняться.

Почти месяц самозванец безуспешно пытался взять город. В середине декабря на помощь защитникам пришло московское войско во главе с Ф. И. Мстиславским. 21 декабря состоялось большое сражение. Хотя силы Лжедмитрия были в несколько раз меньше, чем у царских воевод, ему удалось все же победить. Успеху способствовали дерзкий натиск, быстрота и личная отвага самозванца. К тому же Мстиславский был тяжело ранен в голову, а его воины, оставшись без командира, растерялись.

Радость победы была омрачена весьма ощутимыми потерями — более семисот из приблизительно 3000 воинов остались на поле боя. По воспоминаниям современников, «царевич» даже заплакал, узнав имена погибших. Возможно, он впервые задумался о том, что его авантюра — не забава и не приключение. Но отступать было поздно, тем более что на помощь ему по направлению к Калуге и Туле шли многочисленные отряды с Дона.

Оставив несдававшийся Новгород-Северский, Лжедмитрий отправился в Севск, выслав казаков вперед, в Кромы. Однако шляхтичи не захотели далеко уходить от границ родной страны. К тому же за свою кровь и доблесть они стали требовать денег. Но черниговская казна уже опустела, а в небольших городках взять было нечего. Тогда наиболее знатные поляки во главе с Юрием Мнишеком решили вернуться домой. Они разуверились в успехе всего предприятия и боялись оказаться в плену.

В начале января 1605 года они покинули самозванца под предлогом того, что идут за подмогой. На самом деле на родине никто из них даже не заикнулся о поддержке «царевича». В итоге его войско заметно ослабело. Главной ударной силой в нем стали казаки, не имевшие понятия о воинском искусстве.

Тем временем царю Борису удалось собрать новое войско и отправить его под началом опытного военачальника В. И. Шуйского в Комарицкую волость для сражений с противником. 21 января под Добрыничами состоялось решающее сражение.

Лжедмитрий, как всегда, действовал быстро и решительно. По его замыслу, казаки на резвых конях с саблями наголо должны были смять передовой полк Шуйского, разорвать его войско на две части и с помощью шляхтичей и хорошо вооруженной пехоты уничтожить их по отдельности.

Но Шуйский, уже осведомленный о тактике самозванца, приготовил ему ловушку. Когда казаки прорвались через передовой полк, их встретил шквал огня из стоявших сзади артиллерийских орудий. В страхе они повернули назад и столкнулись со шляхтичами и своей же пехотой. Возникла паника и полная неразбериха, которой воспользовались царские воеводы, окружившие войско самозванца и принявшиеся его уничтожать. В результате спаслись лишь очень немногие. Лжедмитрия вынес из боя раненый конь, который после этого тут же умер. Были потеряны знамена, пушки и даже любимое копье «царевича» с плюмажем. Все это было отправлено в Москву в качестве трофеев.

Самозванец уже было решил, что дело его полностью проиграно, но тут к нему на помощь пришли воеводы Путивля В. М. Мосальский и Б. Сутупов. Они предложили сделать свой город ставкой «царевича» и начать собирать новое войско, на этот раз уже из русских сторонников.

Вскоре выяснилось, что на сторону Лжедмитрия перешли жители Воронежа, Белгорода, Ельца, Оскола, Валуйки, Царева-Борисова и Ливен. Их воеводы отправились в Путивль, выражая готовность служить «царскому сыну». Многие из них тут же были пожалованы боярством или окольничеством. Так, воевода Царева-Борисова князь Б. П. Татев стал боярином, а князь Д. В. Туренин — окольничим. Белгородский воевода князь Б. М. Лыков был назначен кравчим в формирующемся дворе «Дмитрия», а А. В. Измайлов — дворецким. Главой новой Боярской думы стал В. М. Мосальский, а печатником — Б. Сутупов. О столь стремительном взлете при царе Борисе никто из них не мог и мечтать.

Естественно, самозванец тщательно скрывал от них, что стал католиком. Напротив, он всем постоянно демонстрировал глубокое почтение к православным святыням. По его просьбе из Курска была привезена чудотворная икона Божией Матери, которую он стал считать своей небесной покровительницей.

После разгрома под Добрыничами Лжедмитрий уже не принимал непосредственного участия в сражениях. Этим занимались казаки во главе с атаманом Корелой, которые обосновались в Кромах и вели борьбу с царской армией. Они рыли землянки и укрывались в них во время артобстрела, а потом под покровом темноты совершали вылазки и наносили противнику существенный урон.

Ближе к лету, после весенней распутицы должны были состояться решающие битвы. Но царь Борис не дожил до этого времени — 13 апреля 1605 года он скоропостижно скончался. Русские люди решили, что Господь таким образом рассудил соперников. Теперь в истинность «Дмитрия» поверили очень многие, и знать устремилась к нему на поклон. Даже стоявшее под Кромами войско вместо того, чтобы принести присягу сыну царя Бориса, Федору, перешло на сторону самозванца. К нему тут же была отправлена делегация во главе с князем И. В. Голицыным. За добрую весть тот был награжден боярством.

По совету нового окружения Лжедмитрий решил переехать поближе к Москве, в Тулу. Местный воевода князь И. С. Куракин за радушную встречу самозванца тоже получил боярский чин. После этого из Москвы потянулись вереницы князей, дворян и даже дьяков, желавших продемонстрировать «царевичу» готовность верно ему служить. Было ясно, что дни правления Федора Годунова и его матери сочтены.

О своих успехах самозванец с радостью сообщил будущему тестю Юрию Мнишеку. Тот в свою очередь тут же поспешил в Краков к королю Сигизмунду. Он хотел лично рассказать о московских событиях и доказать, что не зря помогал своему русскому гостю.

Приняв присягу царского войска, Лжедмитрий решил вместо него сформировать свои полки. Главным воеводой Большого полка он назначил князя В. В. Голицына. Его помощником стал Б. М. Лыков. Полк правой руки был доверен И. С. Куракину и Л. О. Щербатову, передовой полк — Ф. И. Шереметеву и П. А. Черкасскому. Первый из них, кроме того, получил боярство за сдачу Орла, второй был возвышен за сдачу Пронска. Сторожевой полк оказался под началом Б. П. Татева и Ф. А. Звенигородского, полк левой руки — Ю. П. Ушатого и В. Г. Щетинина. Для большинства из воевод все эти назначения были существенным повышением, на которое прежде они рассчитывать не могли.

Около себя Лжедмитрий оставил новоиспеченных бояр В. М. Мосальского и И. В. Голицына, окольничего Д. В. Туренина, дворецкого А. В. Измайлова, печатника Б. И. Сутупова и постельничего С. И. Шапкина, который состоял в родстве с Нагими, мнимыми родственниками «царевича». Вполне вероятно, что именно Шапкину было поручено обо всем договориться и с Марфой Нагой, томившейся в монастыре, и с ее родственниками, находившимися в поволжской ссылке.

Хотя около самозванца оставались поляки и казаки, никому из них он чинов не пожаловал: это оттолкнуло бы от него русскую знать, не желавшую принимать в свои ряды чужаков. Судя по всему, в то время возле «царевича» находились опытные советчики, помогавшие ему не совершать грубых ошибок. По их рекомендации, например, он не послал войско для завоевания столицы, где все еще находились на престоле Федор и Мария Григорьевна Годуновы. Туда были отправлены только два дворянина — Г. Г. Пушкин и Н. М. Плещеев с «прелестными грамотами», в которых «Дмитрий» писал о том, что никого не будет наказывать за неверие в его истинность, а, напротив, всех будет жаловать, щедро раздавать чины и награды, снизит налоги и пошлины и установит покой, тишину и благоденствие.

Измученным неопределенностью москвичам его обещания настолько пришлись по сердцу, что они тут же бросились арестовывать Федора Борисовича с матерью и громить дворы Годуновых и их родственников — Сабуровых и Вельяминовых. Только на следующий день, 2 июня, боярам с трудом удалось успокоить разбушевавшийся народ.

Хотя желанный престол оказался свободным, Лжедмитрий не захотел сразу же его занимать. Он понимал, что в столице могут найтись люди, которые опознают в нем Григория Отрепьева. Особенно были опасны патриарх Иов и чудовские монахи. Любое публичное разоблачение могло свести на нет все его усилия. Подверженная влиянию авторитетных людей толпа могла переметнуться на сторону свергнутых правителей, и тогда он сам не избежал бы плахи. Самозванец послал в Москву В. В. Голицына с В. М. Мосальским, которым он доверял больше, чем другим, приказав подготовить все необходимое для его триумфального въезда в Кремль.

Князья правильно поняли свою задачу: 10 июня 1605 года они отправились к пленным Годуновым и убили Федора с Марией Григорьевной. Царевну Ксению пощадили, поскольку та, на их взгляд, никакой опасности не представляла. Ее просто отвезли на двор Мосальского под охрану слуг.

Потом очередь дошла до патриарха Иова и чудов-ских монахов. Святейшего низвергли и отправили в Старицу, где он вскоре почему-то ослеп. Иноки, лично знакомые с Отрепьевым, тоже были высланы из города. Сходная участь постигла и настоящих родственников Григория. Их сослали сначала в Галич, потом — в Сибирь. Напротив, мнимые родственники — Нагие были приглашены в Москву для участия в церемонии венчания «Дмитрия» на царство.

Парадный въезд «царевича» был назначен на 20 июня 1605 года. Тысячи москвичей в лучших одеждах высыпали на улицы, чтобы поглазеть на невиданное зрелище. Некоторые даже забрались на крыши домов и колокольни. Издали казалось, что город облепили пчелы.

Лжедмитрий со своей свитой ехал со стороны Замоскворечья по наплавному мосту через Москву-реку и Водяные ворота Китай-города. Он был в роскошных одеяниях, обильно украшенных золотом и драгоценными камнями, голову венчала шапка с собольей опушкой, низко надвинутая на лоб. Это было сделано из-за опасения, что кто-либо опознает в нем монаха Григория Отрепьева. Правда, сделать это было бы очень нелегко: лицо самозванца было гладко выбрито, волосы — коротко острижены, царская одежда придавала всему его облику внушительность и солидность. К тому же он ехал верхом на прекрасном аргамаке в окружении многочисленной свиты и рядовые граждане не могли к нему приблизиться.

Современники отмечали, что во время въезда «царевича» на Красную площадь поднялся сильный вихрь, который запорошил пылью глаза присутствующих. Это происшествие некоторые суеверные люди расценили как дурное предзнаменование. Еще один неприятный инцидент произошел, когда «Дмитрий», по обычаю, должен был сойти с коня и приложиться к чудотворной иконе Владимирской Божией Матери, с которой кремлевское духовенство вышло его встречать. Однако проделал он это настолько неловко, что у присутствующих возникли сомнения в его истинности. Самозванец, видимо, боялся быть узнанным без головного убора и поэтому торопился.

Лжедмитрию приходилось постоянно проявлять актерское мастерство, ведь малейший промах мог стоить ему жизни. Он постарался сразу же окружить себя верными людьми, чье благополучие зависело лично от него. Он приблизил к себе всех своих мнимых родственников — Нагих. М. Ф. Нагой получил боярство и чин конюшего. Боярами стали сразу четверо его двоюродных братьев и более дальний родственник — Г. Ф. Нагой. Для всего рода это обернулось небывалым взлетом, поскольку прежде среди Нагих был только один боярин и один окольничий. Кроме того, из ссылки вернулись наказанные Годуновым люди, в первую очередь Романовы и их родственники. Федор Никитич, в монашестве Филарет, с женой и детьми оказался в столице. Через некоторое время он стал ростовским митрополитом. Иван Никитич получил боярство. Боярином стал и их родич Ф. И. Шереметев, побывавший в сибирской ссылке.

Новопожалованных бояр и окольничих оказалось очень много, в результате численность Боярской думы увеличилась почти вдвое, превратив ее в аморфный и неуправляемый орган. Теперь ее стали называть Советом светских лиц. Соответственно Освященный собор во главе с новым патриархом Игнатием (ранее он был рязанским архиепископом) получил название Совета духовных лиц.

Приближая к себе мнимых родственников, самозванец все же не решился кардинально изменить сложившуюся при дворе иерархию. Самым знатным боярином по-прежнему оставался князь Ф. И. Мстиславский. За ним следовали князья Шуйские — Василий и Дмитрий Иванович, далее — И. М. Воротынский, который при Годунове был едва ли не на последнем месте. Неожиданными новшествами стало и возвышение князей Мосальских, ранее не входивших в Боярскую думу, и понижение князей Голицыных. Правда, теперь среди бояр их стало четверо, тогда как ранее было только двое.

Лжедмитрий не хотел без надобности выглядеть в глазах народа жестоким, поэтому из Годуновых от непонятной причины умер только Семен Никитич — главный доносчик и соглядатай. Степан Васильевич был пострижен в монахи, остальные отправились в Сибирь, сменив там Романовых и их родичей. Вельяминовы с некоторыми из Сабуровых не по своей воле оказались в поволжских городках.

После этого самозванец принялся без спешки готовиться к венчанию на царство. Однако очень скоро выяснилось, что он рано успокоился. Князь В. И. Шуйский, прекрасно знавший о том, что настоящий Дмитрий покоится в подклете Преображенского собора в Угличе, уже плел нити заговора, к которому привлек своих родственников и московские купеческие и ремесленнические слои. Василий Иванович очень убедительно рассказывал всем о смерти царевича и обличал в самозванстве того, кто находился ныне в царском дворце.

Князь был настолько уверен в успехе своего предприятия, что потерял всякую бдительность. Как нередко случается, среди заговорщиков нашлись предатели, доложившие обо всем Лжедмитрию. Желая проверить надежность своего нового окружения, тот поручил П. Ф. Басманову расследование. Вина B. И. Шуйского была тут же обнаружена.

Боярская дума (Совет светских лиц) постановила публично казнить главного заговорщика вместе с примкнувшими к нему простолюдинами. Казнь была назначена на 25 июня, но по совету польских сторонников «царевич» не решился лишить жизни одного из наиболее знатных Рюриковичей. Василий Иванович был помилован. Его наказанием стала непродолжительная ссылка в Галич. На плахе сложили головы только московские купцы. Это должно было предостеречь других горожан от участия в делах знати.

Заговор показал самозванцу, что расслабляться еще очень рано. Возникла необходимость в некоей публичной акции, которая убедила бы всех в его подлинности. Остановились на встрече с мнимой матерью — Марфой Нагой, все еще находившейся в монастыре. Правда, к ней неоднократно ездил C. И. Шапкин, новый постельничий. Состоя в родстве с царицей, Шапкин внушил ей, что ради процветания рода и собственного благополучия можно пойти и на ложь.

Когда обо всем договорились, в монастырь приехал князь М. В. Скопин-Шуйский, которому было поручено привезти Марфу в Москву. Этим назначением самозванец как бы подчеркивал, что не боится новых разоблачений со стороны Шуйских. В какие-либо откровенные беседы с молодым боярином бывшая царица вступать не стала, хотя сделать ей это было несложно. Позже Марфа будет уверять всех, что пошла на ложь только из страха смерти. Но это будет уже новая неправда.

Исключительно важная встреча «матери» с «сыном» состоялась 18 июля в подмосковном селе Тайнинском. Поглазеть на нее собрались тысячи любопытствующих. Они с умилением увидели, как почтительный «сын» спешился около подъезжавшей кареты с «матерью», как со слезами и рыданиями бросился в ее объятия, как та покрыла поцелуями его склоненную голову… Потом оба вошли в приготовленный заранее шатер и пробыли в нем некоторое время.

Наедине «родственники» наконец-то смогли разглядеть друг друга и подтвердили, что согласны выполнять принятые на себя обязательства: Марфа будет играть роль матери самозванца, а он — почтительного, любящего и заботливого сына. Это означало, что даже в кремлевском монастыре инокиня будет находиться на положении царицы: иметь роскошно убранные покои, пищу с царской кухни, множество слуг, кареты, лошадей, собственные земельные владения и достаточно средств на любые прихоти.

Следует отметить, что своих обещаний ни Марфа, ни Лжедмитрий никогда не нарушали и всегда оставались довольны друг другом. Более того, «мать» часто давала «сыну» полезные советы, поскольку была одной из немногих людей, посвященных в его тайну.

21 июля 1605 года состоялось самое важное для самозванца событие — в Успенском соборе в торжественной обстановке он был венчан на царство и получил царские регалии: шапку Мономаха, скипетр, бармы и яблоко-державу. Наконец он мог считать себя законным русским монархом.

Обо всем было тут же сообщено в Речь Посполиту. Сначала Сигизмунду III написали видные бояре, а потом и сам лжецарь. При этом прежний титул московских государей показался ему не слишком пышным, и он присвоил себе новый — «наияснейший и непобедимый цесарь».

Для польского короля это стало полнейшей неожиданностью. Он отказывался признавать даже царский титул и именовал русских правителей лишь великими князьями. Между бывшим благодетелем и его подопечным стал назревать конфликт.

Но самозванца это нисколько не беспокоило. Он мнил себя величайшим полководцем и могущественным государем и даже заявил своим приближенным, что объявит полякам войну за их неучтивость. Правда, сначала он хотел расправиться с «неверными агарянами» — крымскими татарами и турками, владевшими донской крепостью Азов. Чтобы спровоцировать войну, он послал крымскому хану оскорбительный подарок — шубу из свиной кожи. После этого в крепость Елец начали свозить продовольствие, вооружение, боеприпасы и артиллерию для будущего похода на Азов, который должен был состояться летом 1606 года.

До этого Лжедмитрий намеревался жениться на Марине Мнишек, чтобы окончательно укрепиться на престоле. В ее родственниках он надеялся найти надежную опору.

Уже в августе 1605 года началась оживленная переписка между бывшим монахом и Юрием Мнишеком по поводу предстоявшей свадьбы. В Самбор были отправлены деньги и разнообразные подарки. В ноябре в Краков поехал российский посол Афанасий Власьев, которому предписывалось официально испросить у короля Сигизмунда разрешение на брак его подданной с московским государем.

Однако хитроумный Юрий Мнишек спешить не собирался. Путешествие в далекую Московию представлялось воеводе слишком опасным. К тому же он не был уверен в прочности положения жениха. Ему, несомненно, было хорошо известно о заговоре Шуйского.

Руководствуясь этими соображениями, Мнишеки под разными предлогами затягивали свой приезд в Москву. Правда, обручение Марины «царю» состоялось уже в ноябре 1605 года в доме одного из родственников Мнишеков в Кракове. На нем присутствовал сам король Сигизмунд с сестрой Анной и его сын Владислав. Устраивать таинство в костеле никто не решился, зная о нелюбви русских к католикам. Тем не менее проводил обручение католический кардинал.

«Царя Дмитрия» представлял посол Афанасий Власьев со свитой, насчитывавшей почти двести человек. Он заранее вручил Юрию крупную сумму денег и множество драгоценностей для того, чтобы наряд Марины был великолепным. Действительно, многие современники отмечали, что ее белое атласное платье, расшитое крупными драгоценными камнями, а также золотая корона, украшенная самоцветами и крупным жемчугом, произвели на всех неизгладимое впечатление. Обряд обмена кольцами состоялся у сооруженного по такому случаю алтаря. Подарок Лжедмитрия оказался по-настоящему царским — золотой перстень, увенчанный алмазом величиной с вишню. Ответный подарок Марины тут же убрали в специальную коробочку. По существовавшему в то время обычаю, никто не имел права прикасаться к нему. На память о знаменательном событии Власьев выкупил даже коврик, на котором стояла Марина во время обручения.

С этого времени она стала считаться «московской царицей» и заранее получила инструкцию по поводу того, как ей следовало себя вести: по средам и пятницам обязательно поститься (католики это делали в субботу) и по возможности посещать православные храмы. Называть ее полагалось не иначе как «наияснейшая панна», на людях она должна была появляться только в сопровождении родственников, распускать волосы было запрещено, принимать пищу можно было только с самыми близкими родственниками, и при этом ей должны были прислуживать.

Вполне вероятно, что такие предписания не понравились Мнишекам, которые надеялись, что с их помощью в России будет принято католичество и все православные обряды отомрут сами собой. На пиру после обручения Марина стала вести себя по собственному усмотрению: пила и ела за общим столом, танцевала не только с королем, но и с отцом, с королевичем, с принцессой Анной и другими. Все это вызывало у Афанасия Власьева ужас. Когда же Марина пала к ногам Сигизмунда, благодаря его за оказанную милость, он едва скрыл свое возмущение. Даже в страшном сне русский вельможа не мог себе представить, чтобы московская царица валялась в ногах у польского правителя!

Конечно, обо всем увиденном Афанасий вряд ли стал бы рассказывать в России: для этого он был слишком опытным дипломатом. Но заставить молчать всю многочисленную свиту было задачей практически невыполнимой.

Так уже с самого начала Марина умудрилась произвести неблагоприятное впечатление на своих будущих подданных. Она, судя по всему, не стремилась осваиваться с новой для себя ролью московской царицы, легкомысленно рассчитывая на то, что сможет перестроить царский двор по своему желанию. В конце концов совершенные ею ошибки немало способствовали краху Лжедмитрия.

Даже не планируя в ближайшее время поездку к мужу, Марина с готовностью принимала от него дорогие подарки: ювелирные украшения, россыпи жемчуга, всевозможные безделушки, ценные ткани и прочее. Юрий складывал в свою казну золотые червонцы. Он полагал, что большего ему и желать нечего. Напрасно Афанасий Власьев пытался торопить царскую невесту и ее отца. Под разными предлогами они уверяли его, что поездка пока состояться не может: то следовало выполнить обязательства перед кредиторами, то участвовать в сейме, то присутствовать на королевской свадьбе. Даже компрометирующая «Дмитрия» связь с прекрасной царевной Ксенией стала одним из предлогов.

Идя навстречу пожеланиям тестя, самозванец отправил Ксению в монастырь на Север. Но и это не принесло желаемого результата — Мнишеки в путь по-прежнему не спешили.

Следует отметить, что Лжедмитрий не слишком горевал из-за того, что польская невеста к нему не ехала. Он удвоил денежное содержание всем дворянам, отменил некоторые торговые и судебные пошлины. Отныне всем русским людям разрешалось ездить по делам за границу. Был восстановлен указ о сыске беглых холопов и крестьян, который при Годунове не действовал. Тем не менее для простых людей он хотел оставаться мудрым и справедливым правителем, поэтому каждую среду и субботу на кремлевской площади принимал челобитные. По возможности старался быстро выполнять не слишком сложные просьбы.

Особенно любил лжецарь заседания Совета светских лиц. Там из-за множества бояр и окольничих решение дел превращалось в длительную говорильню. Вдоволь натешившись бессмысленной болтовней, самозванец прекращал ее и начинал блистать собственным красноречием. К удивлению окружающих, он довольно быстро схватывал суть дела и находил нужное решение, а потом насмехался над уважаемыми людьми за их «тугодумие».

Лжедмитрий обожал публично демонстрировать свою ловкость и отвагу. Он самостоятельно объезжал диких лошадей, вступал в рукопашную схватку с медведями, которых держали в клетках у дворца. Очень увлекался бешеной скачкой во время охоты на диких зверей. По его приказу своры огромных псов содержались на псарнях рядом с дворцом. Некоторых наиболее свирепых собак он лично обучал всяким трюкам.

Еще одним любимым занятием самозванца были потешные бои с молодыми дворянами. Для этого зимой на льду Москвы-реки возводили снежные крепости. В бесснежное время тренировки проходили у некой потешной крепостцы, сделанной из бревен и прозванной Адом. Она была сложена в виде сказочного чудовища. Вместо рта были проделаны амбразуры с пушками, в глазницы также были вставлены небольшие пушки. Когда около крепостцы собирались зеваки, по приказу Лжедмитрия пушкари начинали стрелять холостыми залпами, а потом выбегали, одетые во все черное, и поливали всех смолой. Эти забавы вызывали у самозванца и окружавших его молодых дворян неудержимое веселье.

Когда лжецарю хотелось продемонстрировать подданным свое величие, он надевал золоченые латы, высокий шлем, подпоясывался мечом, брал в руки копье, украшенное перьями, и в окружении многочисленных телохранителей разъезжал по московским улицам, пугая прохожих своим грозным видом.

По ночам в царском дворце часто устраивались буйные оргии, на которые привозили молодых и красивых монахинь из окрестных монастырей. Привлекали внимание Лжедмитрия и симпатичные юноши. Одним из его любимцев был кравчий И. А. Хворостинин. Но и о своей польской невесте самозванец не забывал и продолжал настойчиво добиваться ее приезда. «Царь» даже повелел в кратчайший срок возвести на месте годуновского дворца новый — для себя и Марины. Он должен был состоять из двух стоящих под углом зданий с множеством тайных переходов и дверей. Строительным материалом послужили заготовки для храма Святая Святых, который мечтал возвести царь Борис.

К весне новый дворец был отстроен. Хотя он не был просторным, внутренние его покои были отделаны с изяществом: стены обиты красивой цветной материей, на окнах висели бархатные занавески, печи отделаны цветными изразцами, а топки — серебряными решетками. Все металлические изделия на дверях были покрыты позолотой: замки, петли, ручки и даже гвозди. Покои украшала заморская резная мебель: столы, стулья, кресла, шкафы. Для русских людей все это казалось необычным, поскольку прежде стены во дворцах расписывались красками, вместо занавесок использовались ставни, а из мебели были только лавки и столы. Все эти новшества самозванец заимствовал из Речи Посполитой, находившейся под сильным европейским влиянием.

Оказавшись на московском троне, Лжедмитрий вскоре понял, что ему будет трудно выполнить обещание, данное Папе Римскому, и ввести на Руси католичество, однако продолжал вести с Ватиканом активную переписку, принимал папских послов, слал в Рим дорогие подарки. При этом многое он делал втайне от бояр, используя верных секретарей — братьев Бучинских. Не желая разочаровывать своих прежних покровителей, самозванец начал вступать с русскими иерархами в дискуссии по вопросам веры, убеждая их в том, что Христос для всех един и что между православием и католичеством нет непримиримых противоречий. Более того, по его распоряжению иностранцам иной веры было позволено входить в православные храмы и участвовать в литургии. Затем Лжедмитрий официально заявил своему окружению, что намерен жениться на католичке Марине Мнишек и его жена свою веру менять не будет.

Шокированное православное духовенство решило обсудить этот вопрос на соборе. Патриарх Игнатий не стал ни в чем перечить лжецарю, поскольку по национальности был греком и не видел смысла в борьбе за чистоту православия. На его родине духовенство уже давно шло на компромиссы даже с мусульманами. Но казанский митрополит Гермоген и коломенский епископ Иосиф выступили с публичной критикой «царя Дмитрия» и заявили: «Православному царю не подобает брать в жены некрещеную в его веру женщину и вводить ее в святые соборы. Никогда прежние государи такого бесчестия не совершали».

Однако самозванец проигнорировал их слова. По его приказу Гермогена отправили в Казань, а Иосифа выслали в отдаленный монастырь.

Происшедший на церковном соборе инцидент получил широкую огласку. С разных сторон стала раздаваться критика в адрес Лжедмитрия. Во время одного из пиров, когда самозванец, по обыкновению, лакомился нежной телятиной, дворянин М. И. Татищев осмелился сказать ему, что православные люди вообще не употребляют это мясо в пищу — таков, мол, обычай, идущий с древнейших времен. Лжедмитрий счел критику неуместной и приказал не пускать больше Татищева во дворец.

В апреле 1606 года лжецарю донесли, что среди стрельцов началось волнение: они утверждали, что Лжедмитрий разоряет православную веру. «Царь» принял решение задушить крамолу в зародыше. Стрельцов привели ко двору, самозванец вышел к ним и принялся укорять их за изменнические речи. Тут стрелецкий сотник Григорий Микулин выдвинулся вперед и заявил, что сам расправится с государевыми изменниками. Вместе со своими сторонниками он набросился на виновных, и те были буквально изрублены на куски. Это несколько успокоило Лжедмитрия, и он решил ничего не менять в своем образе жизни и планах на будущее — жениться на католичке и соединить православие с католичеством. Для этого он особенно нуждался в помощи поляков, поэтому стал еще более настойчиво требовать, чтобы Марина Мнишек прибыла в Москву.

Наконец в марте 1606 года Марина с отцом и многочисленными родственниками двинулась в путь. Свита ее состояла почти из 2000 человек. Вспомним, что Григорий Отрепьев начал борьбу за царскую корону с войском почти такой же численности. Путь до Москвы оказался достаточно сложным и длительным, поскольку к тому времени уже началась весенняя распутица. Иногда приходилось ночевать в палатках, поставленных в раскисшую жижу. Желая скрасить тяготы пути, жених постоянно посылал Марине подарки: шкатулки с драгоценностями, дорогие ткани, безделушки, породистых коней и многое другое.

Недалеко от Москвы по указанию Лжедмитрия Юрию Мнишеку пришлось покинуть дочь и первому прибыть в российскую столицу. Ему предстояло принять участие в подготовке торжественного въезда царской невесты, который должен был стать небывалым зрелищем для многих тысяч москвичей и жителей окрестных селений.

Все началось утром 2 мая в пригороде столицы. Там был разбит необычайно красивый палаточный городок, состоявший из шатров, сооруженных в виде замка с башенками, больших палат и крепостей с въездными воротами. В них Марина со спутниками провела ночь и подготовилась к парадному въезду: все они надели свои лучшие одежды и украсили себя драгоценностями.

Когда все было готово, появился Лжедмитрий с почетной свитой. Хотя ему и не полагалось заранее ветречаться с невестой, он нарушил правила этикета, чтобы лично проследить за порядком. Расставив бояр, дворян и стрельцов по местам, он вернулся в Кремль. Честь встречать Марину за городом выпала боярам. Они поприветствовали гостью и от имени жениха подарили ей роскошную карету с царскими гербами. Внутри она была обита малиновым бархатом с шелковыми занавесками на окнах. Там же находился маленький негритенок с обезьянкой.

По случаю торжества Марина вновь надела белое атласное платье, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, распустила волосы и покрыла их золотым венцом с крупными жемчужинами, ведь для русских людей она еще не считалась замужней женщиной.

Сев в подаренную карету, она тронулась в путь. В качестве охраны с ней ехали четыре отряда польской кавалерии в полном боевом облачении, на отборных лошадях. Женщины из свиты разместились в нескольких каретах. Замыкали шествие представители русской знати.

При въезде процессии в Кремль вместо традиционного колокольного звона раздались оглушительные удары бубнов и пронзительные звуки труб. Их издавали польские музыканты, находившиеся на специально построенном помосте. Это новшество неприятно поразило русских людей. Но пока они вынуждены были молчать.

По обычаю, Марину поместили не в царском дворце, а в Вознесенском монастыре у мнимой матери Лжедмитрия, Марфы Нагой. Будущая «свекровь» должна была ознакомить ее с местными обычаями и подготовить «невестку» к свадебному обряду, который изобиловал откровенно языческими элементами.

Однако, судя по всему, полячку все это не устраивало. Она сразу же отказалась есть простую монастырскую пищу, носить темные одежды и быть затворницей. Пришлось Лжедмитрию постоянно навещать ее и по возможности выполнять все капризы: доставлять изысканные блюда и продукты, из которых варилась особая еда для невесты, занимать свободное время выбором нарядов, драгоценностей и прочего. В этих условиях нельзя было даже заикнуться о полном соблюдении русского свадебного обряда. Марина не желала, чтобы ее пышные волосы смачивали водой с медом, обсыпали хмелем и укутывали ее покрывалом. Она была категорически против проведения первой брачной ночи в холодных сенях на снопах. По ее требованию брачная церемония должна была состоять только из церковного венчания. При этом Марина с трудом согласилась надеть по этому случаю тяжелое просторное бархатное платье, положенное царице, поскольку отдавала предпочтение европейским нарядам с узким лифом.

Свадьбу назначили на 8 мая. Накануне Марину в особых санях перевезли из монастыря в царский дворец. Там ей уже можно было встретиться с будущим супругом и обсудить предстоявшее торжество. Она настоятельно потребовала, чтобы ее венчали на царство до брачной церемонии, так, как это делают в отношении будущих государей. Раньше в России такой практики не было. Царицы получали свой титул автоматически — сразу же после свадьбы, но самостоятельных прав на престол никто из них не имел. А Марина желала быть законной царицей даже при отсутствии мужа и детей. Возможно, она надеялась на то, что в случае разоблачения самозванства супруга все же будет иметь законные права на царскую корону.

Все это возмутило многих представителей русской знати. Служить полячке и католичке никто из них не желал, но им приходилось до поры терпеть и свое недовольство не выказывать: ведь теперь на стороне лжецаря выступало внушительное польское войско.

За непростой ситуацией зорко следил В. И. Шуйский, уже возвращенный с братьями из ссылки. На этот раз он действовал очень осторожно, ловко вербуя русскую знать на свою сторону. Лжедмитрий, конечно, догадывался, что его свадьба, нарушавшая традиционные обычаи, многим придется не по душе, и приказал московским дворянам под руководством Ф. И. Шереметева выступить в поход к Ельцу. Но Шуйский узнал об этом и после нескольких тайных бесед с Шереметевым смог убедить того примкнуть к заговору и не спешить с отъездом. Отряд покинул столицу, но при этом расположился неподалеку.

Таким образом, на 8 мая оказались запланированными сразу два очень важных мероприятия. Сначала в Успенском соборе патриарх Игнатий возложил на голову Марины Мнишек царский венец, на плечи — бармы и вложил в руки скипетр и державу, после чего придворные и знать были обязаны дать ей клятву верности. Потом совершили таинство венчания ее с самозванцем. Обе церемонии так всех утомили, что было решено свадебный пир устроить на следующий день, пришедшийся на пятницу, которая считалась постным днем. Но Лжедмитрий решил проигнорировать это. На стол подавали всевозможные скоромные блюда: дичь, мясо разных сортов и даже телятину, столь любимую поляками. Естественно, что это новое нарушение православных традиций вызвало шок и у бояр, и у православного духовенства.

Третий день свадьбы изумил всех еще больше. Жених и невеста были одеты в европейские наряды: он — в венгерку, а она — в платье с узким лифом. При этом гостей развлекали веселой музыкой польские трубачи, барабанщики и скрипачи. Напившись и наевшись, шляхтичи даже пустились в пляс, не обращая внимания на недоумение русской знати. В России для солидных людей считалось зазорным и неприличным скакать и выделывать коленца. Танцы были уделом скоморохов.

Марина, несомненно, заметила реакцию бояр и князей на поведение ее родственников, поэтому на четвертый день, считавшийся «невестиным», вообще не пригласила никого из русского Окружения мужа. Она надела еще более вызывающее платье и вволю наплясалась с Лжедмитрием, своими дамами и польскими кавалерами. Не отставал от нее и самозванец, которому очень нравились веселые празднества на европейский манер.

Русская знать поняла, что с появлением Марины и ее родственников при царском дворе вскоре начнутся большие перемены, от которых им придется туго. Ведь уже было выплачено 100 000 злотых Юрию Мнишеку для компенсации расходов на поездку, а новая царица получила в подарок драгоценности на 500 000 рублей. Но все это было только началом. За неполный год Лжедмитрий умудрился растратить царскую казну и даже взять деньги у крупных монастырей. Далее он собирался дать чины родственникам Марины, наделить их солидными земельными владениями, построить для них в Москве красивые дома… Пока же зажиточные москвичи были обязаны передать «гостям» свои усадьбы и переехать к родственникам.

Очень скоро выяснилось, что поляки не желают ценить гостеприимство русских людей. Они вели себя крайне заносчиво, на улицах приставали к симпатичным девушкам и молодым женщинам, беспробудно пили и устраивали пьяные драки. К тому же в православные храмы они заходили без всякого почтения — в шляпах, при оружии; бесцеремонно разглядывали святыни и даже облокачивались на гробницы с мощами чудотворцев. Это приводило к тому, что в сердцах русских людей все больше и больше разгоралась ненависть к польским гостям.

Вскоре бесконечные пиры несколько наскучили лжецарю и его супруге, и они решили придумать новые развлечения. Самозванец занялся приготовлением потешных баталий между польскими и русскими вояками, а Марина с дамами увлеклись изготовлением масок для костюмированного карнавала.

По просьбе Лжедмитрия его секретари составили списки участников сражения по парам: поляк — русский. О них каким-то образом узнал В. И. Шуйский и задумал использовать это в своих целях. Он стал уверять бояр и воевод в том, что лжецарь хочет всех их извести, чтобы на их место посадить своих новых польских родственников. В качестве доказательства он показывал сделанную по его просьбе писцами копию списков.

Уверения знатного боярина показались многим весьма убедительными. Они свидетельствовали о том, что затягивать с организацией заговора по свержению польского ставленника и обманщика нельзя.

К тому же и сама природа как бы предупреждала о грядущих потрясениях. Сначала над Москвой появилась огромная черная туча, похожая на горящий город. Потом ночью ударил такой сильный мороз, что первая весенняя зелень сразу почернела, а цветы поникли и завяли. Но в царском дворце продолжали ничего не замечать. Веселье все продолжалось и продолжалось. Город же оказался во власти какой-то тревожной тишины. Некоторые осторожные люди даже начали припрятывать ценное имущество и проверять крепость запоров. Купцы на всякий случай перестали продавать полякам порох и оружие.

Наконец заговорщики решили, что раннее утро 17 мая 1606 года — самое подходящее время для осуществления их планов. Придя к заутрене, они помолились в Успенском соборе и разделились на группы. Одни отправились на городские улицы, другие — к царскому дворцу. В заранее оговоренное время по всем церквам начали тревожно звонить колокола, как бы извещая о каком-то несчастье. Это сделали примкнувшие к заговору представители духовенства.

Москвичи стали выбегать на улицы, чтобы узнать, в чем дело. Заговорщики говорили им о том, что поляки якобы готовятся к штурму Кремля, чтобы убить «царя Дмитрия» и посадить на престол свою царицу. Многие поверили, так как знали о венчании Марины на царство. Схватив оружие, горожане бросились громить дома, занятые поляками.

В это время В. И. Шуйский с главными заговорщиками — В. В. Голицыным, И. С. Куракиным, М. И. Татищевым и другими — ринулся во дворец. Стража их пропустила, поскольку вельможи сказали, что идут известить «царя» о восстании москвичей против поляков. Внутри заговорщики действовали быстро и решительно, безжалостно убивая всех, оказавшихся на их пути.

Из-за шума Лжедмитрий проснулся и вышел из спальни. Увидав вооруженных людей, он сразу же все понял и бросился бежать по тайным ходам к Марине Мнишек. Но на ее половине тоже было много заговорщиков. Тогда лжецарь ринулся вниз через окно, надеясь найти защиту у верных ему стрельцов. Но, выпрыгнув наружу, он подвернул ногу и от боли потерял сознание. Здесь его нашли стрельцы и решили отнести во дворец. Навстречу им выбежали заговорщики и потребовали отдать им самозванца.

Тем временем Лжедмитрий пришел в себя и стал умолять стрельцов спасти его, обещая им в награду чины и деньги. Однако заговорщики тут же пригрозили, что поедут в Стрелецкую слободу и расправятся там с семьями стрельцов. Те заколебались и стали говорить, что, мол, надо пойти к царице Марфе Нагой и выпытать у нее правду о «царе Дмитрии». Заговорщики воспользовались этим, схватили самозванца и тут же расправились с ним. После этого они потащили труп к Вознесенскому монастырю. Насмерть перепуганная Марфа сразу же отреклась от «сына».

Заговорщики во главе с В. И. Шуйским торжествовали. Они выволокли труп Лжедмитрия на Красную площадь и положили на Лобное место. Рядом с ним бросили тело убитого П. Ф. Басманова — любимца лжецаря. На их лица надели маски, приготовленные для карнавала, в руки вложили дудки. Все должны были воочию видеть «польского свистуна» и наглого обманщика.

Марину Мнишек заговорщикам сразу найти не удалось — она спряталась под пышными юбками придворной дамы, поэтому и уцелела. На следующий день ее с отцом и родственниками взяли под охрану. В городе в течение суток бушевала народная стихия. Москвичи быстро примирились с гибелью «царя Дмитрия», поскольку им разрешили разграбить винные погреба поляков. Жертвами ненависти озверевшей толпы в первую очередь стали польские музыканты — их всех зарезали. Пострадали и некоторые шляхтичи, не входившие в число родственников Марины и жившие отдельно.

Только через три дня чернь успокоилась. Шуйский, метивший на престол, распорядился похоронить Басманова и самозванца. Первого забрали родственники, а второго бросили в яму за городом. Однако через некоторое время поползли слухи о том, что над местом, где было зарыто тело Лжедмитрия, появляются какие-то огоньки и слышны крики. Суеверные люди решили, что это бесы приходят к своему повелителю и хотят его оживить. Тогда Шуйский повелел выкопать труп и сжечь в потешной крепостце Ад. Потом пепел собрали, зарядили в большую пушку и выстрелили из нее по направлению к Польше. Пушкари при этом приговаривали: «Откуда пришел, туда и возвращайся!»

Но надеявшиеся, что с самозванческой авантюрой раз и навсегда покончено, глубоко ошибались. Очень скоро самозваные царевичи стали появляться в самых разных местах страны, собирая вокруг себя любителей легкой добычи. Смута в Русском государстве только начинала разгораться, с каждым годом охватывая все новые и новые территории.

Взлет и падение

Василия Шуйского

Итак, 17 мая 1606 года Лжедмитрий был свергнут с престола и жестоко убит. Его жена Марина Мнишек арестована и через некоторое время вместе с родственниками отправлена в ссылку в Ярославль. Российское государство осталось без правителя и сколько-нибудь законных претендентов на царскую корону. Не было даже патриарха, который по сложившей традиции должен был возглавлять временное правительство при отсутствии государя. Игнатия, как главного «потаковника» самозванца, тоже свергли и заточили в Чудовом монастыре. Означает ли это, что, оставив страну без царя, заговорщики действовали необдуманно?

Вступая в борьбу с авантюристом и обманщиком, В. И. Шуйский имел дальний прицел — он сам хотел занять вакантный царский престол. Какие же у него для этого были основания? Шуйские принадлежали к суздальской ветви Рюриковичей. Своим предком они считали среднего сына знаменитого полководца Александра Невского, Андрея. Московские князья вели свой род от его младшего сына Даниила. Получалось, что на родословном древе суздальские князья занимали более высокое место, чем московские. К тому же в XIII веке Суздаль был более крупным и богатым городом, чем Москва. Андрей Александрович несколько раз получал ярлык на великое Владимирское княжение, Даниил же никогда великим князем не был.

В XIV веке суздальские князья уже занимали второстепенное положение. Их род разделился на несколько ветвей: Горбатых, Глазастых, Ноготковых, Скопиных и Шуйских. Родовые земельные владения раздробились, и князьям пришлось поступить на службу к московским государям. Шуйские это сделали одними из последних, в конце XV века. Однако они никогда не забывали, что в прошлом стояли выше московских князей, и мечтали вернуть себе прежнее величие.

Возглавив заговор и победив самозванца, Василий Шуйский открывал для себя путь к престолу. При этом он понимал, что следует торопиться, поскольку в любой момент мог появиться более подходящий кандидат в государи из числа кровных родственников прежних правителей: Ф. И. Мстиславский, например, был правнуком Ивана III, поскольку бабкой ему приходилась дочь великого князя — Анастасия; Голицыны, как и Куракины, вели свой род от Юрия Пат-рикеевича, женатого на дочери Василия I; Романовы по женской линии приходились царю Федору Ивановичу двоюродными братьями. Шуйские таким родством похвастаться не могли, хотя и стремились войти в семью московских государей. Так, в ЗО-е годы XVI века, пользуясь малолетством Ивана IV, В. В. Шуйский, по прозвищу Немой, женился на его двоюродной сестре, но вскоре умер, не оставив детей.

Амбициозные Шуйские многократно рвались к вершинам власти в периоды ее ослабления, однако всякий раз получали по рукам. Известно, что после смерти Василия III А. М. Шуйский попытался было настроить против регентши Елены Глинской удельного князя Юрия Ивановича Дмитровского и возвести его на престол, но в итоге оказался в тюрьме. Впоследствии козни против юного Ивана IV закончились для князя гибелью — его растерзали злобные псы. Не добились большого успеха и его родственники В. В. и И. В. Шуйские, лишь на короткий срок ставшие временщиками. Повзрослевший Иван Грозный никогда не забывал о самовластии князей Шуйских в его малолетство и не жаловал весь их род.

Только при милостивом и уравновешенном царе Федоре Ивановиче Шуйские вновь подняли головы и даже решились вмешаться в государственные дела. Желая оттеснить от престола родственников царицы Ирины Годуновой, они потребовали, чтобы Федор Иванович развелся с ней. Предлогом стало отсутствие детей в царской семье. Но царь не потерпел вмешательства в свою личную жизнь и сурово наказал наглых князей. А. И. Шуйский был отправлен в ссылку, где вскоре умер, та же участь постигла и его родственника И. П. Шуйского. В. И. Шуйский с младшими братьями, Дмитрием и Иваном, отделались легко — они лишь были высланы из столицы в Галич.

Реабилитировать себя Василий Иванович смог только после успешного расследования трагического происшествия в Угличе — гибели царевича Дмитрия. Руководимая им комиссия пришла к выводу, что царский сын случайно зарезался во время припадка эпилепсии. Это снимало всякое подозрение в причастности к случившемуся государевых людей, обвиненных матерью Дмитрия М. Ф. Нагой. После этого Шуйские вновь стали приглашаться ко двору и пользоваться расположением государя. Но еще больше укрепила их положение женитьба Д. И. Шуйского на Екатерине Григорьевне Скуратовой-Бельской — сестре жены Бориса Годунова, Марии. После воцарения Бориса Федоровича в 1598 году князья уже стали считаться достаточно близкими родственниками нового государя. Но охваченному властолюбием Василию Ивановичу этого было мало. Втайне мечтая о престоле, он ждал подходящего момента для достижения желаемого. При этом он даже был готов рисковать жизнью, зная, что выступление против любого монарха, даже незаконного, может закончиться дай него плахой.

Судьба наградила редкостное бесстрашие князя и 17 мая 1606 года послала ему удачу. Самозваный царь Дмитрий был свергнут с престола и убит. Во избежание недоуменных вопросов со стороны москвичей им было позволено ограбить поляков из свиты Марины Мнишек и вдоволь покуролесить, правда только один день. Уже 18 мая по приказу бояр стрельцы начали наводить в столице порядок. Одновременно в Кремле собралась Боярская дума для решения главного вопроса — об управлении страной.

По сложившейся традиции при отсутствии царя главой правительства должен был стать патриарх. Но ставленник самозванца Игнатий был низвержен с престола и посажен под арест в Чудов монастырь. Прежний патриарх Иов пребывал в Старице. Он был уже стар, болен и слеп. Для избрания нового главы церкви следовало собрать Освященный собор из представителей высшего духовенства. Но на это не было времени — государство не могло долго находиться в состоянии безвластия.

Еще сложнее было избрать законного государя. Для этого нужно было собрать представительный Земский собор с выборщиками от всех значительных городов. Созыв такого выборного органа мог затянуться на несколько месяцев. К тому же В. И. Шуйский вряд ли мог рассчитывать на то, что избиратели поддержат его кандидатуру По меркам того времени он был уже немолод — ему исполнилось 54 года, не имел ни жены, ни детей, а значит, не мог основать династию. Бездетными были и его два младших брата.

Выборщикам из провинции вряд ли могла понравиться совсем не царская внешность Василия Ивановича. Он был человеком невысокого роста, с подслеповатыми слезящимися глазами. Современники замечали, что хотя князь был хорошо образован и умен, но при этом отличался крайней скупостью и упрямством. К себе приближал только шептунов, которые приносили ему различные сплетни или наговаривали на других людей. Их он встречал с радостью и с удовольствием выслушивал. К тому же он интересовался колдовством значительно больше, чем воинским делом.

Естественно, что при таких качествах В. И. Шуйский вряд ли был достоин царского престола, но, тем не менее, он вполне устраивал многих бояр. Во-первых, потому, что сами они находились в очень щекотливом положении, признав откровенного самозванца и авантюриста подлинным царским сыном, посадив его на престол и с радостью принимая от него чины и награды. Любой честный властитель мог призвать их к ответу, лишить пожалований и начать расследование самозванческой авантюры. Шуйский же обещал никого не трогать и ничего не менять в придворной иерархии. Во-вторых, он был готов сам разрешить все недоуменные вопросы жителей провинциальных городов о московских событиях и навести в стране порядок. Это представлялось не таким уж простым делом, учитывая, что на Волге хозяйничал некий самозванец Петруша, приглашенный «дядей Дмитрием» в Москву (Петруша называл себя сыном царя Федора Ивановича и, значит, приходился Лжедмитрию племянником). В западных городах было много явных сторонников свергнутого лжецаря, освобожденных им от налогов. За «Дмитрия» были готовы сражаться и лихие донские казаки, обласканные им и приближенные к трону.

Словом, у нового правителя неизбежно возникало много сложнейших проблем, которые следовало решить как можно быстрее, чтобы удержаться на престоле. Опытные бояре это прекрасно понимали, поэтому и не стали останавливать рвавшегося к власти князя Шуйского, а лишь потребовали подписать Ограничительную грамоту, несколько урезающую полномочия царя в пользу Боярской думы. Воцарившись, новый монарх не имел права никого наказывать или казнить без согласия бояр; ему было запрещено мстить даже личным врагам или противникам рода. Василий Иванович не стал спорить с боярами и подписал все необходимое, зная, что после воцарения никому подчиняться уже не будет. О своих прежних обещаниях он попросту забудет.

На следующий день, 19 мая, было задумано окончательно решить вопрос о новом царе. Для этого следовало организовать хотя бы видимость созыва Земского собора. С утра загудели главные кремлевские колокола, призывая москвичей на Красную площадь к Лобному месту. Там уже находились бояре во главе с В. И. Шуйским. Они прямо заявили собравшимся о том, что государство не может существовать без верховной власти — царя и патриарха. Поскольку царя следует избирать «всей землей», то есть всем русским людям, а это в настоящий момент невозможно, то пока необходимо решить вопрос о новом патриархе. Онто и будет временным правителем.

Предлагая такой выход из создавшегося сложного положения, бояре явно лукавили, поскольку хорошо знали, что вопрос о новом патриархе полагалось решать Освященному собору при участии государя. Но им необходимо было подтолкнуть москвичей к мысли о том, что те сами могут избрать нового царя. Действительно, вскоре осведомленные люди закричали, что избрание патриарха — это второе дело, первое же — царское избрание.

Их тут же поддержали специально засланные в толпу сторонники Василия Шуйского. Они убеждали всех в том, что царя следует избрать немедленно и что москвичи вместе с боярами и представителями местного духовенства вправе решать этот важный государственный вопрос без совета с провинциалами. Нашлись и активные агитаторы за кандидатуру Василия Ивановича Шуйского. Главной его заслугой, по их мнению, было то, что он избавил страну от «злого и лютого еретика Гришки Отрепьева», от его «еретических умышлений» и его друзей — «поганых поляков, распространявших латынскую нечисть». Кроме того, важным аргументом в его пользу стало родство с прославленным полководцем Александром Невским.

Вскоре наиболее рьяные сторонники Шуйского начали выкрикивать его имя в качестве нового царя и государя всея Руси. Несколько подуставшие москвичи их с готовностью поддержали. На радостях, что труднейший вопрос решен, они подхватили тщедушного Василия Ивановича на руки и внесли его в царский дворец. Очевидец этого события записал: «Таким образом он и был избран, а народ разошелся по домам».

Соблюдая сложившиеся традиции, названный царь посетил сначала Успенский собор и помолился перед Владимирской иконой Пресвятой Богородицы, потом приложился к гробам прежних государей в Архангельском соборе, затем отслужил литургию в придворном Благовещенском и, наконец, пошел в царские покои и стал там жить. Бояре же все и вельможи вместе с народом начали почитать его, как и прежних царей.

Как видим, престол достался князю Шуйскому удивительно легко и просто, без какой-либо политической борьбы, поскольку у него не было ни одного соперника. Однако было ли прочным его положение? Известно, что в народе Шуйский очень скоро получил сразу несколько прозвищ: «самоизбранный царь», «боярский царь» и даже «шубник». Все это свидетельствовало о том, что подданные не верили в законность этого избрания и полагали, что на престол его возвели одни бояре, и даже намекали на прежние занятия — в родовом городе князей Шуйских Шуе издавна существовало массовое производство шуб, приносившее немалую прибыль владельцам.

Опытный политик, Василий Шуйский понимал, что далеко не все русские люди расценят убийство Лжедмитрия и внезапный взлет князя на престол как нечто вполне законное и обоснованное. Ведь все было сделано келейно, без совета с ними. Недовольные переворотом в столице могли отказаться служить новому государю. Для того чтобы этого не случилось, в тот же день, 19 мая, во многие города были отправлены грамоты, сообщавшие о московских событиях. В них разоблачалось самозванство «царя Дмитрия», а сам он описывался как злодей и еретик, желавший уничтожить русскую знать и отдать Российское государство на разграбление полякам. Напротив, новый царь представлялся законным наследником прежних государей как потомок римского императора Августа и великого князя Александра Невского.

Следуя примеру Годунова, царь Василий обещал стать исключительно милостивым и справедливым правителем, гарантировал установление в стране тишины и покоя, введение справедливого суда, отмену наказаний, наложенных без доказательства вины, клялся тут же казнить лжецов и доносчиков. Это должно было навсегда искоренить введенную царем Борисом систему кляузничества и ложных наветов.

Новый царь рассчитывал, что содержание его грамот понравится подданным и все они с готовностью согласятся ему служить. Однако стремительные перемены многих насторожили. Все прекрасно помнили, как долго примеривался к «шапке Мономаха» первый выборный царь Борис Годунов, как долго не решался переехать в царский дворец, хотя, в отличие от Шуйского, он был единодушно избран на представительном Земском соборе и потом многократно умолен толпами подданных. Недоумение вызывала и история с воцарением и свержением самозванца: почему бояре возвели на престол явного обманщика и авантюриста Гришку Отрепьева, почему позволили ему почти год править страной и полностью истощить царскую казну на подарки польской невесте и ее многочисленным родственникам?

Бояре в своих грамотах, отправленных в тот же день, пытались объяснить случившееся. По их версии, монах-расстрига связался с бесами и «на государстве учинился бесовскою помощию, и людей всех прельстил чернокнижеством». Разоблачить лжеца удалось только В. И. Шуйскому, поскольку он являлся «Божьим избранником», познавшим истину от самого Творца. Подобному толкованию, конечно, могли поверить только совершенно темные и несведущие люди. Большинство же задавало боярам новые вопросы и требовало доказательств того, что Бог и истина на стороне Шуйского.

Чтобы как-то выкрутиться, бояре и новый царь заставили мать царевича Дмитрия Марию-Марфу Нагую публично выступить перед москвичами с разоблачением Гришки Отрепьева. Бывшая царица с готовностью поведала собравшимся о том, что всегда знала о самозванстве «царя Дмитрия», но боялась говорить об этом публично. Из-за крепкой стражи только однажды ей удалось раскрыть истину боярам. Так же поступил и ее брат Михаил с родственниками. Настоящий же царевич Дмитрий давно умер и погребен в Угличе.

Однако словам царицы-инокини мало кто поверил. Ведь москвичи хорошо помнили ее торжественную встречу с мнимым сыном в селе Тайнинском. Если бы тогда из ее уст прозвучал хоть один намек на ложность «Дмитрия», тот тут же был бы растерзан тысячами собравшихся. Но Марфа-Мария лишь изображала необычайную радость от встречи с вновь обретенным «сыном». Слушавших удивляло и то, что для разоблачения понадобился почти год, хотя для этого достаточно было одного публичного выступления — ведь ей, как матери настоящего царевича Дмитрия, поверил бы любой. Многие приходили к выводу, что Марфа Нагая умышленно лгала, покрывая обманщика, поскольку тот вызволил ее из ссылки, устроил в монастыре царское житье и возвысил ее родственников.

Такими же лгунами были и бояре, осыпанные милостями самозванца. Для своего оправдания им пришлось сочинить сказку о колдовских чарах и бесах, якобы помутивших их разум.

Не вызывает сомнения, что придуманная боярами история о воцарении самозванца была рассчитана на совершенно невежественных и суеверных людей, живших вдали от столицы. Немало лжи было и в их рассказе о свержении Лжедмитрия. В разосланных по стране московских грамотах ярко и образно описывалось всеобщее восстание против лжецаря, во главе которого встал отважный князь Шуйский. В полном вооружении на боевом коне тот якобы ворвался в Кремль и убил проклятого еретика и обманщика. После этого народ провозгласил его героем и освободителем и единодушно избрал новым царем. При этом, как писалось в грамотах, не обошлось и без веления свыше: именно Бог открыл Своему избраннику истину о самозванце, Он вдохновил на битву с ним, а потом внушил людям счастливую мысль посадить Василия Ивановича на царский трон. По этому поводу бояре писали:

«Прося у Бога милости, митрополиты, архиепископы, епископы и весь Освященный собор, а также и мы, бояре, окольничие, дворяне, дети боярские и всякие люди Московского государства, избрали всем Московским государством того, кому Бог изволил быть на Московском государстве государем. И всесильный в Троице славимый Бог наш… объявил государем великого государя царя и великого князя Василия Ивановича, всея России самодержца, государя благочестивого».

Чтобы внушить к себе доверие и симпатию у простых людей, Шуйский стал активно настаивать на своей богоизбранности в борьбе с еретиком и колдуном, описывая в грамотах страдания от злобных происков коварного лжецаря. На самом деле самозванец всегда благоволил к нему и лишь ненадолго выслал из столицы за организацию неудавшегося дворцового переворота, хотя любой другой государь за это преступление непременно казнил бы бунтовщика.

Царь Василий надеялся: с помощью многочисленных писаний, рассылаемых по стране для публичного прочтения, ему удастся убедить всех в законности свержения «царя Дмитрия» и, главное, в обоснованности собственных прав на престол. Множество дьяков и подьячих было задействовано на разбор бумаг самозванца. Наиболее способным писакам было велено сочинить историю появления авантюриста, описать его жизнь и бесславный конец. Их творение дошло до нас под названием «Сказание о Гришке Отрепьеве». Одновременно церковным писателям поручили написать о настоящем царевиче Дмитрии и его трагической гибели. Так появилось его житие сначала в кратком, а потом и в расширенном варианте. Дополнением их стали несколько повестей о Борисе Годунове, якобы получившем престол путем преступления — убийства царского сына. Поскольку все эти тексты писались наспех и разными лицами, то в них оказалось довольно много противоречий как в датах и фактах, так и в их трактовке. Неудивительно поэтому, что у многих их содержание вызывало недоверие.

В конце концов по царскому указанию дьяки собрали довольно много информации, компрометирующей Лжедмитрия, и подробно изложили ее в грамотах, рассылаемых по стране. В них указывалось, например, что самозванец:

1. Не был настоящим сыном царя Ивана Васильевича, а являлся галичским дворянином, постригшимся под именем Григория Отрепьева. Это подтвердили его мать и 60 родственников, которых он отправил в ссылку, боясь разоблачения. Чтобы ввести в заблуждение малосведущих людей, уговорил одного проходимца назваться своим именем. В настоящее время этот человек повинился в обмане.

2. У поляков обучился колдовству и водился с дьяволом. Для демонстрации своей связи с темными силами построил крепостцу в виде страшного чудовища и назвал ее «Адом».

3. Не был православным верукзщим, поскольку не ходил в церковь, не чтил христианских праздников, не соблюдал постов и даже свадьбу устроил в постный день.

4. Вел переписку с Папой Римским об установлении на Руси «проклятого латынства», собирался выбросить из православных храмов алтари с иконами и вместо них поместить католическую утварь. Планировал построить католические школы для обучения русских детей.

5. Намеревался отдать Марине Мнишек в собственность Новгород и Псков, а ее отцу — Смоленск.

6. Любил поляков и позволял им оскорблять русских людей и осквернять православные храмы и святыни.

7. Растратил царскую казну на подарки невесте и ее родственникам, на изготовление трона и своих регалий, на плату телохранителям-иностранцам.

8. Был развратником, растлевал монахинь, любил юношей. Брал деньги и ценности у монастырей, а возмущавшихся монахов приказывал бить батогами. Низложил законного патриарха Иова и посадил на его место нечестивого грека Игнатия — блудника и пьяницу.

9. Собирался признать своим родственником главу шайки разбойников по имени Петр, также называвшего себя сыном царя Федора Ивановича.

10. Позволял родственникам Марины Мнишек грабить московских купцов, устраивать кровавые драки и устанавливать в столице свои порядки. Собирался истребить во время «потех» бояр и дворян.

Не все читавшие эти грамоты верили им. Некоторых удивляло, что мать и ближайшие родственники настоящего Григория Отрепьева не участвовали в публичных акциях по разоблачению самозванца. Сомнительными представлялись и обвинения его в колдовстве и общении с дьяволом, поскольку ничего сверхъестественного в поведении лжецаря не замечалось. Не выказывал он и явного пристрастия к католичеству. Казалось, что вопросы веры вообще мало интересовали Лжедмитрия, мечтал он лишь о воинских подвигах и активно готовился к широкомасштабной войне с Турцией и Крымским ханством. Не было никаких доказательств и того, что самозванец намеревался признать своим родственником «царевича» Петрушу. Приглашая его в Москву, он, вполне возможно, лишь хотел устроить ему ловушку.

Таким образом, рассылаемые из Москвы грамоты не только не укрепили положение нового царя, но и сыграли на руку его противникам. Среди них оказались довольно близкие к Лжедмитрию люди, которые смогли бежать из столицы в западные города и Польшу. Одному из них, дворянину М. А. Молчанову, даже удалось прихватить с собой государственную печать. Ею стали скреплять грамоты, написанные от лица якобы спасшегося «царя Дмитрия». В них он призывал русских людей вступить в борьбу с узурпатором Шуйским и вновь помочь ему вернуть «отчий» трон.

Послания всколыхнули многие западные города. Их жители отказались присягать царю Василию, расправились с его ставленниками и начали готовиться к новой борьбе. Центром притяжения всех антимос-ковских сил стал Путивль во главе с воеводой Г. Шаховским.

Слабым местом восставших было отсутствие реального Дмитрия. На время его роль согласился играть М. А. Молчанов, хотя ни малейшего сходства с Григорием Отрепьевым у него не было: он был выше ростом, более пропорционально сложен, темноволос и несколько старше возрастом. Поэтому Михалке Молчанову пришлось поселиться в Самборе и встречаться только с теми людьми, которые не видели прежнего самозванца.

Одним из них оказался опытный полководец Иван Исаевич Болотников. Он происходил из рязанских мелкопоместных дворян, но уже в юности покинул родные места, мечтая о воинских подвигах и славе. Поначалу Иван поступил на службу к боярину и князю А. А. Телятевскому. Женатый на дочери С. Н. Годунова, князь был родственником как царя Федора Ивановича, так и царя Бориса. Подневольная служба вскоре наскучила энергичному юноше, и он решил податься в вольные казаки. Однако жизнь на Дону оказалась трудной и довольно опасной. Во время одного из сражений с крымскими татарами Болотников был ранен и попал в плен.

Новые хозяева продали его в рабство туркам, а те определили гребцом на военную галеру. Труд был поистине каторжным, и Иван Исаевич вряд ли выдержал бы долго. Но судьба все-таки улыбнулась ему. Во время одного из сражений с венецианцами галера была разбита, и Болотников оказался на свободе. Итальянцы подобрали и приютили бывшего раба. Через некоторое время он узнал, что австрийский император приглашает в свое войско всех желающих, дает им обмундирование и оружие, обеспечивает продовольствием и боеприпасами. Для неимущего скитальца это оказалось как нельзя кстати. Так Болотников стал наемником в австрийском войске. Там он подружился с запорожскими казаками и вскоре за воинские подвиги был избран их атаманом.

В начале 1606 года бравые вояки услыхали о том, что «московский царь Дмитрий» (Лжедмитрий I) набирает рать для похода на турецкую крепость Азов, и решили присоединиться к нему. Уже в Польше они узнали о кардинальных переменах, происшедших на московском престоле. Стремясь вовлечь опытных воинов в новую самозванческую авантюру, М. А. Молчанов пригласил их в Самбор и исключительно убедительно сыграл роль царского сына, лишенного престола наглым узурпатором. Болотников поверил услышанному и принес Михалке клятву верности, пообещав во что бы то ни стало вернуть ему утраченную власть и расправиться со всеми его врагами. На радостях Молчанов тут же назначил Ивана Исаевича главнокомандующим собираемого в Путивле войска.

Тем временем в Москве новонареченный царь Василий Иванович спешно готовился к церемонии венчания на царство. Он полагал, что после того, как в Успенском соборе на него наденут бармы и царский венец, никто не посмеет оспаривать его власть. Даже то обстоятельство, что в отсутствие патриарха все действо не могло считаться вполне законным, его не смущало. Шуйский полагал, что новгородский митрополит Исидор без труда сможет заменить главу церкви. Следовало лишь дождаться его прибытия в столицу.

Все лето 1606 года в стране ширилось и крепло антимосковское движение. Жители западных городов отказались присягать Шуйскому. Они не сомневались в новом чудесном спасении «Дмитрия», поэтому в Путивле, Ельце, Кромах и Рыльске гонцов из столицы убивали.

B Поволжье продолжал орудовать «царевич Петруша». В его истинность мало кто верил, поскольку все знали, что у царя Федора была лишь дочь Феодосия, умершая в раннем возрасте. Но Петруша упорно твердил, что в младенчестве властолюбец Борис Годунов подменил его девочкой. Эту легенду сочинили терские и астраханские казаки, желавшие на «законных» основаниях забирать казну в городах, грабить купцов и устанавливать свои порядки в Поволжье.

На самом деле «царевич» был безродным юношей Ильей из Мурома. Мать прижила его без брака от посадского человека Ивана Коровина и была вынуждена отдать «в люди» в раннем возрасте. Илья служил и купцам, и городовым воеводам, с ними объездил всю страну и даже бывал в столице и видел царствующих особ. Это выделяло его среди казаков, многие из которых дальше Астрахани и Терки не бывали. Кроме того, Илья был высок, статен и красив, то есть обладал немаловажными качествами для кандидата на роль царского сына. Простые люди должны были ощутить в нем особую породу.

Разработчиком самозванческой авантюры стал, конечно, не молодой казак, которому было не больше шестнадцати лет, а его старшие товарищи во главе с атаманом Федором Бодыриным. Они и составили свиту «царевича», написали и разослали грамоты от его имени в поволжские города и разработали план похода к Москве.

Вскоре к восставшим примкнули яицкие (уральские) казаки и боевые холопы князей Черкасских и Трубецких, жившие в их поместьях. В конце апреля 1606 года бунтовщики отправились вверх по Волге, разоряя по пути небольшие городки. Около Нижнего Новгорода им стало известно о свержении Лжедмитрия и воцарении Василия Шуйского, сразу же объявившего их преступниками. Авантюристам стало ясно, что к осени вольготная жизнь на Волге может закончиться. Для борьбы с ними из Москвы был отправлен большой отряд под руководством боярина Ф. И. Шереметева, сформированный еще Лжедмитрием во время подготовки к Азовскому походу.

От неминуемого разгрома Петрушу спасло приглашение путивльских воевод присоединиться к ним. Более того, ему предлагалось в качестве царского сына заменить собой все еще не материализовавшегося нового Лжедмитрия.

Новая самозванческая авантюра нашла самый горячий отклик в казачьей среде. В ней как грибы после дождя стали появляться все новые и новые «царские» дети. Одни проходимцы называли себя сыновьями Ивана Грозного либо от Анны Колтовской, либо от Анны Васильчиковой, хотя обе царицы были бездетными. Другие уверяли всех, что они — дети царевича Ивана Ивановича, имевшего трех жен и не оставившего после себя потомства. При этом обманщики присваивали себе весьма экзотичные имена: Август, Лаве, Осиновик и тому подобные. Каждый имел казачью свиту и занимался грабежами и разбоем.

Уже летом 1606 года самозванческими движениями были охвачены юго-западные, южные и юго-восточные города. Царь Василий предпринимал поистине титанические усилия для укрепления своей власти, но они почти не приносили результатов.

Прошедшая 1 июля церемония венчания на царство тут же подверглась сомнению в законности — ведь ее осуществлял не патриарх. Тогда царь принялся подыскивать подходящую кандидатуру для главы церкви, чтобы потом уверить недругов в том, что венчался по закону. Но это оказалось делом непростым. Царю ни с кем не хотелось делить верховную власть, он мечтал лишь о верном помощнике, поэтому желавший выделиться ростовский митрополит Филарет, в миру — двоюродный брат царя Федора Ивановича Ф. Н. Романов, был отвергнут с ходу. Его лишь назначили главой комиссии, отправленной в Углич за останками настоящего царевича Дмитрия, которые были призваны убедить всех сомневающихся в том, что истинный царский сын давно умер.

Помощниками Филарета стали представители духовенства и боярин И. М. Воротынский с несколькими дворянами. Загвоздка состояла в том, что, по замыслу царя Василия, мощи давно погибшего мальчика следовало найти непременно нетленными. Это давало основание объявить его новым святым мучеником и окончательно развенчать всех авантюристов.

Очень скоро выяснилось, что царские посланцы успешно справились со своим заданием. Они сообщили в Москву, что останки царевича хорошо сохранились: и одежда, и сапожки, и даже орешки, которыми мальчик якобы играл перед смертью, целы.

Шуйский, конечно же, был прекрасно осведомлен о том, что Дмитрий в последние минуты жизни играл вовсе не в орешки, а в ножички, впрочем, простым людям знать об этом было не обязательно. Царь решил окончательно забыть о выводах, к которым пришла в 1591 году возглавлявшаяся им Угличская следственная комиссия. Теперь он официально принял версию Марфы-Марии Нагой о том, что царевич Дмитрий был убит по приказу Годунова, — ведь даже невольный самоубийца святым быть никак не мог.

Торжественная встреча мощей нового святого мученика была организована за городом 3 июня. На ней присутствовали многочисленные представители духовенства, знати и великое множество простых людей, но к помосту, на котором установили раку, было позволено подойти только царю и Марфе-Марии Нагой. Бывшая царица вновь публично засвидетельствовала, что видит останки своего сына. Она громко воскликнула заученное:

«Днесь я вижу истинного моего сына, убиенного в Угличе много лет назад!»

Но поверили ли ей собравшиеся? Бывшая царица так часто лгала, преследуя собственные интересы, что правду в ее словах никто уже не искал. Многие понимали, что Марфе-Марии очень выгодно стать матерью святого мученика — всеобщее почитание в этом случае ей было гарантировано до самой смерти.

Некоторые не слишком доверчивые современники и очевидцы встречи, мощей Дмитрия были удивлены тем, что к раке святого разрешили подойти очень немногим. Даже когда ее установили в Архангельском соборе на высоком помосте, только избранным позволялось к ней прикасаться. По большей части это были некоторые слепые или хромые люди, которые тут же исцелялись. Хотя желающих, в том числе страждущих и болящих, было намного больше. Сразу же поползли слухи о том, что чудеса подстраивались духовенством и выздоравливали не больные люди, а подкупленные здоровые мошенники. К тому же скептики удивлялись степени сохранности останков Дмитрия — казалось, в гробу лежит только что усопший мальчик. Некоторые даже решили, что вместо давно умершего Дмитрия в его раку по приказу царя положили другого ребенка, недавно скончавшегося.

Словом, причисление царевича Дмитрия к лику святых и выставление его мощей на обозрение нисколько не укрепило положения царя Василия и не отвратило сторонников «царя Дмитрия» от новой самозванческой авантюры.

В этой непростой ситуации Шуйский окончательно принял решение поскорее выбрать нового патриарха. Наиболее подходящей кандидатурой ему казался казанский митрополит Гермоген, широко известный смелой критикой Лжедмитрия за то, что тот собирался жениться на католичке Марине Мнишек. Раздосадованный самозванец выслал его из столицы и запретил присутствовать на своей свадьбе.

Гермоген устраивал царя во всех отношениях. Он активно боролся за чистоту православия (это было главным лозунгом самого Шуйского), обладал безупречной репутацией, пользовался всеобщим уважением и уже перешагнул семидесятилетний рубеж, то есть был значительно старше самого государя. На его фоне даже слишком зрелый возраст монарха не был столь заметен подданным. К тому же Гермоген, происходя из семьи вятского посадского человека, ни родственных, — ни дружеских связей с представителями высшей знати не имел, а поэтому никак не мог оспаривать у царя верховную власть, как, к примеру, Филарет, который позже стал всесильным соправителем своего сына — царя Михаила Федоровича Романова.

Гермоген пользовался широкой известностью задолго до Смутного времени. Ему довелось участвовать в открытии и прославлении чудотворного образа Казанской Божией Матери. Произошло это в 1579 году в Казани. В то время архипастырь был еще священником Ермолаем, служившим в местном Никольском храме. Икону обнаружили при разборе сгоревшего дома одного из стрельцов. Она нисколько не пострадала от огня, и это свидетельствовало о ее особой святости. С большим почетом образ перенесли в Никольский храм и установили на самом видном месте. После того как множество болящих начали получать от него исцеление, местный архиепископ повелел Ермолаю написать сказание о явлении чудотворной иконы и вместе с ее копией отвезти в Москву. Царь Иван Грозный щедро наградил священника и отправил богатые пожертвования в Никольский храм.

В 1587 году, поставив на ноги детей, Ермолай принял постриг в кремлевском Чудовом монастыре под именем Гермогена. В Казани он сначала был назначен архимандритом Спасо-Преображенского монастыря, а потом И казанским архиепископом. В 1589 году, после учреждения Московской патриархии, стал митрополитом. Свои обязанности Гермоген с честью исполнял долгие семнадцать лет — и всегда был любим и почитаем паствой.

Став в июне 1606 года московским патриархом, он сделался верным помощником Василия Шуйского, никогда ему не изменял и всегда поддерживал в трудные минуты. Для царя это было очень важно, поскольку очень скоро трон под ним зашатался.

В августе 1606 года полки Ивана Болотникова двинулись из Путивля к столице. Восставших активно поддерживали жители не только западных городов и Комарицкой волости, но и расположенного на юге Ельца. Там находились большие запасы боеприпасов, оружия и продовольствия, собранные еще Лжедмитрием I для похода на Азов. Опасаясь, что пока еще разрозненные силы болотниковцев вот-вот объединятся, Шуйский направил против них сразу несколько отрядов. Князь Ю. Н, Трубецкой должен был остановить Болотникова под Кромами, князю и боярину И. М. Воротынскому следовало взять мятежный Елец, боярину Ф. И. Шереметеву предписывалось подавить восстание в Астрахани. Однако все царские воеводы потерпели сокрушительное поражение. Сначала был разгромлен Трубецкой, потом, страшась окружения и развала войска, покинул окрестности Ельца Воротынский. После нескольких безуспешных атак был вынужден отойти от Астрахани и Шереметев. Ему пришлось зазимовать на небольшом волжском островке, так как астраханцы постоянно совершали против него лихие вылазки.

Следует отметить, что этот южный волжский город во главе с воеводой И. Д. Хворостининым категорически отказался подчиняться Василию Шуйскому и весь период Смуты сохранял верность покойному Лжедмитрию. Ф. И. Шереметеву пришлось оставить безуспешные попытки по взятию Астрахани и отправиться к Казани и Нижнему Новгороду. Здесь его действия оказались более успешными, поскольку нижегородцы пытались даже собственными силами навести порядок на Средней Волге.

Около Москвы ситуация становилась все более тревожной. После победы под Кромами к ней двигалась постоянно увеличивающаяся армия Болотникова. Одним из первых на сторону восставших перешел рязанский воевода П. П. Ляпунов, возглавивший местную дружину. Его примеру последовали жители Тулы, Каширы и Венева. Их объединенные войска возглавил веневский воевода Истома Пашков.

Царь Василий знал о грозившей ему опасности, но сделать ничего не мог — в столице не было достаточного количества войск, чтобы остановить болотниковцев. Отправленные навстречу восставшим малочисленные полки под руководством брата царя И. И. Шуйского около Калуги были разгромлены. Битва состоялась 23 сентября 1606 года. После нее на сторону Ивана Болотникова перешли еще несколько городов. Только отважному полководцу М. В. Скопину-Шуйскому удалось на Пахре приостановить победоносное шествие болотниковцев, но его победа не принесла ощутимой пользы, поскольку около Коломны произошло объединение всех сил восставших. Стратегически важный город, охранявший подступы к Москве с юга, был захвачен и разграблен.

Последней попыткой остановить Болотникова стало сражение у села Троицкое в пятидесяти километрах от столицы. Жалкие остатки войска повели в бой опытный полководец князь Ф. И. Мстиславский и царский брат князь Д. И. Шуйский. Но и они были наголову разбиты. В итоге уже 28 октября передовые полки мятежников оказались в ближайших окрестностях Москвы: около сел Коломенское и Заборье. В первом Болотников организовал ставку и принялся разрабатывать план захвата города. Под его началом сражались более 100 000 воинов, противостоять которым приходилось лишь нескольким тысячам боеспособных горожан. Правда, их защищали несколько рядов крепких городских стен — и каменных, и деревянных.

К началу ноября положение Шуйского стало критическим. Более семидесяти городов примкнули к восставшим. Среди них были многие важные центральные пункты и крепости: Орел, Волхов, Белев, Воротынск, Калуга, Серпухов, Новисль, Мценск, Крапивна, Кашира, Коломна, Брянск, Карачев, Вязьма, Можайск, Рязань, Алексин. В Поволжье восстали Арзамас, Алатырь, Курмыш, Свияжск, Чебоксары. К мятежникам примкнул и касимовский хан Ураз-Мухаммед.

Тем временем болотниковцы перешли к решительному штурму московских укреплений. Бои шли практически каждый день в течение пяти недель. Город был почти полностью охвачен блокадным кольцом, основные пути снабжения продовольствием были отрезаны. Начался голод, в преддверии суровой зимы не хватало дров. Москвичи начали роптать и требовать, чтобы власти объяснили происходящее: кто стоит у городских стен? Почему и для чего? Как найти выход из создавшегося положения? Но государь и бояре не могли сказать в ответ что-либо вразумительное. Нельзя же было заявить, что свергнутый и убитый «царь Дмитрий» пришел расправиться с теми, кто отнял у него власть и коварно умертвил.

Один раз, когда горожане обступили выходившего из церкви самодержца и начали особенно донимать его своими расспросами, Шуйский в гневе сорвал с головы царский венец и предложил желающим принять его. Охотников в тот момент не нашлось…

Чувствуя, что одними лишь словами успокоить москвичей не удастся, Василий Иванович решил провести несколько публичных акций, наглядно свидетельствовавших о злодеяниях «царя Дмитрия». Первой из них стал перенос останков царя Бориса Годунова, его жены Марии Григорьевны и сына Федора из убогого девичьего Варсонофиевского монастыря в более богатый Троице-Сергиев. На церемонию пригласили царевну Ксению, которая по воле самозванца стала монахиней Ольгой. Увидев скромные гробы близких людей, девушка начала так громко причитать и рыдать, что у всех присутствующих на глаза навернулись слезы. Увидев это, царь Василий заговорил о том, что во всех несчастьях Годуновых был виноват один Гришка Отрепьев, возомнивший себя царским сыном и начавший борьбу с законными правителями.

Однако во всем происходившем москвичи тут же заметили некое противоречие: если царь Борис был законным государем, то почему его самого и членов его семьи не переносят в царскую усыпальницу Архангельского собора? Если же он прав на престол не имел, то зачем следует осуждать борьбу с ним Лжедмитрия?

Словом, царь Василий опять не достиг желаемого результата. Неоднозначный эффект произвели и другие акции. Одна из них была проведена 16 октября в Успенском соборе, куда были приглашены представители знати и вся верхушка московского общества. Желая объяснить происходящее, царский духовник протопоп Терентий зачитал сочиненную им «Повесть о видении некоему мужу духовну». В ней рассказывалось о том, как один из его друзей увидел ночью в Успенском соборе Иисуса Христа и Богородицу, беседовавших о московских событиях. Богоматерь якобы просила Сына не наказывать горожан за многочисленные грехи нашествием врагов и не отдавать их в руки «немилосердных сыроядцев и кровопивцев», окруживших столицу. В ответ Христос говорил, что сильно гневается на грешников и умилостивить Его может только всеобщее покаяние, которое должны разделить и царь, и патриарх.

По версии Терентия получалось, что болотниковцы были не посланцами «царя Дмитрия», защищавшими его интересы, а являлись орудием наказания самого Бога. У глубоко верующих людей сразу же могла возникнуть мысль о том, что противиться Божьей воле нельзя и следует со смирением принять заслуженную кару.

Разумеется, устроители акции рассчитывали на другой результат. Им хотелось сплотить москвичей в ходе всеобщего покаяния, поэтому первыми в различных грехах стали каяться царь с патриархом, за ними бояре и вельможи. У простых людей их вопли и рыдания вызвали слезы умиления. Каждый начал вспоминать собственные прегрешения и, упав на колени, бить земные поклоны и причитать. В итоге собравшиеся прониклись духом единения друг с другом, и брожение в городе несколько поутихло.

Сплотив некоторую часть москвичей, хитроумный Шуйский решил расколоть ряды болотниковцев. Засланные им лазутчики начали проводить в тылу врага «разъяснительную работу» среди дворян, примкнувших к восстанию. Они утверждали, что никакого «царя Дмитрия» нет, поскольку самозванец был убит, а настоящий царевич давно умер и ныне его святые мощи пребывают в Архангельском соборе. Болотников же возглавляет сброд, состоящий из холопов, казаков и любителей легкой наживы, которые мечтают лишь о разграблении богатого стольного города. Особенно убедительными были их слова о том, что, если бы Дмитрий действительно существовал, он давно бы прибыл в подмосковный стан и лично возглавил штурм Москвы, ведь все знали, что он был лихим воякой.

Желая окончательно дискредитировать болотниковцев, царь повелел отправить им грамоту о том, что москвичи готовы сдаться, если к ним выйдет сам «царь Дмитрий». Болотников тут же направил послание в Польшу тому, кто называл себя сыном Ивана Грозного, с просьбой немедленно ехать в Россию. Но Михалка Молчанов, конечно же, этого делать не стал.

Отсутствие Дмитрия очень скоро отрезвило городовых воевод, не желавших хаоса и безвластия, которые непременно воцарились бы в случае победы Ивана Болотникова. Уже 15 ноября под покровом ночи рязанский отряд под руководством Прокопия Ляпунова и Григория Сунбулова покинул восставших и перешел на сторону царя Василия. Это воодушевило москвичей на ночную вылазку, в ходе которой по ставке восставших в Коломенском был нанесен ощутимый удар.

Тогда Болотников решил сомкнуть блокадное кольцо и, захватив село Красное, отрезать столицу от Ярославской дороги. Хотя село удалось взять, полностью окружить город не получилось. Этим воспользовались смоляне и двинцы. Их достаточно крупные отряды, состоявшие из опытных и хорошо вооруженных воинов, смогли пробиться в столицу. Положение царя Василия значительно укрепилось, и это подтолкнуло других городовых воевод к переходу на его сторону.

Одним из первых переговоры с москвичами начал Истома Пашков. Было решено, что во время генерального сражения 2 декабря он со своим отрядом нанесет болотниковцам удар в спину. В результате этого соглашения царские войска вместе с перешедшими на их сторону дворянами разбили восставших у деревни Котлы. Болотников был вынужден отойти к хорошо укрепленному Коломенскому. Там царские воеводы принялись осыпать деревянные стены огненными ядрами и подожгли их. Болотниковцам пришлось в спешном порядке двинуться к Калуге. Вскоре пала и вторая их подмосковная ставка — Заборье, оборонявшаяся запорожскими казаками.

Не желая повторять ошибку Бориса Годунова, который слишком рано начал праздновать победу над Лжедмитрием и был побежден, Василий Шуйский тут же послал вслед за Болотниковым отряд под командованием своего брата, Д. И. Шуйского. Но при штурме Калуги тот потерпел сокрушительное поражение. На смену ему прибыл И. И. Шуйский, за ним — М. В. Скопин, Ф. И. Мстиславский и Б. П. Татев, которые были опытными полководцами. Однако и их попытки с ходу взять хорошо укрепленный город не увенчались успехом. Тогда было решено соорудить «примет» — бревенчатую башню на колесах, чтобы с ее помощью поджечь городские стены и разбить врага. Болотников разгадал этот замысел и повелел лазутчикам под покровом темноты взорвать «примет». Переполох в стане царских воевод оказался на руку восставшим. Они отважно бросились на противника и нанесли ему ощутимый урон.

Не удалось царю Василию навести порядок и в других восставших городах, поскольку на помощь им из Путивля выступил «царевич Петруша». Вместе с боярами он пробился к Туле и сделал этот город своей ставкой, отправляя оттуда вооруженные отряды на помощь восставшим михалковцам, алексинцам и жителям Козельска.

В начале февраля 1607 года воевода Петруши князь А. А. Телятевский начал пробиваться к Калуге, чтобы освободить болотниковцев. Ему удалось разгромить около Венева московского воеводу А. В. Хилкова. Отброшены назад были и отряды И. М. Воротынского. Однако вскоре в бою на реке Вырке один из видных полководцев Петруши князь В. Ф. Мосальский был смертельно ранен, а его войны предпочли смерть пленению. В начале марта князю А. В. Хилкову удалось взять город Серебряные Пруды, охранявший дальние подступы к Туле.

Интересно отметить, что сражавшиеся ныне за «царя Дмитрия» князья А. А. Телятевский и В. Ф. Мосальский при первом самозванце находились в противоположных лагерях: первый входил в родственный круг царя Бориса и поэтому находился в опале, второй же был ближайшим родичем одного из любимцев лжецаря — В. М. Мосальского Рубца. В то же время за царя Василия бились мнимые родственники первого Лжедмитрия — Нагие и его выдвиженцы И. Н. Романов, Б. М. Лыков, Ф. И. Шереметев, Б. П. Татев и другие. Получалось, что московская знать не верила в воскресение «сына Ивана Грозного», но каждый ее представитель действовал, исходя из собственных интересов, «ловя рыбку» в мутной воде междоусобия. Для некоторых такая политика оказалась смертельно опасной. Погиб не только В. Ф. Мосальский, но и Б. П. Татев, который когда-то сдал Лжедмитрию Царев-Борисов, открыв путь к столице. Много воинов с обеих сторон полегли в битвах под Алексином, Дедиловом, Каширой…

Наконец, после ожесточенных боев в начале мая 1607 года А. А. Телятевский прорвал осаду Калуги й позволил болотниковцам отойти к Туле. К этому времени в городе не оставалось ни продовольствия, ни боеприпасов и положение восставших было плачевным.

В это время Шуйский не только копил силы для решающего удара по восставшим, но и стремился всячески сплотить подданных вокруг своего трона.

В феврале 1607 года была вновь устроена публичная акция, призванная напомнить москвичам о прежних предательствах и отвратить их от новых. В Москву привезли бывшего патриарха Иова, который составил Разрешительную грамоту, отпускающую горожанам их грехи, главными из которых значились свержение его, законного первоиерарха, и надругательства над ним. Грамоту размножили и разослали по церквам, где она была публично зачитана. 20 февраля москвичам предложили собраться в Успенском соборе и лично встретиться с Иовом. Увидев слепого и дряхлого патриарха, горожане с воплями припадали к его ногам и причитали: «Прости! Прости! Во всем виноваты, честной отец! Прости нас, грешных, и помолись за нас перед Господом Богом!»

Царь Василий надеялся на то, что новое публичное покаяние навсегда отвратит его подданных от измены. Как показало время, он просчитался. Весной 1607 года Смута в России только начинала набирать обороты. Главные бедствия и развал страны были еще впереди. Кровавая междоусобица ждала своих жертв.

Успехи Болотникова, знакомого с европейским военным делом, показали царю Василию, что боевой опыт его воевод явно недостаточен. Он повелел на основе переводных трудов составить «Устав ратных дел» и ознакомить с ним ведущих полководцев. Новые сведения должны были помочь им в борьбе со сторонниками самозванческих авантюр.

Для улучшения материального положения рядового дворянства Шуйский издал несколько законов, касающихся крестьян и холопов — главной рабочей силы в помещичьих хозяйствах. Прежде всего, срок сыска беглых крестьян был увеличен с пяти до пятнадцати лет. Отныне владельцы имели право вернуть себе тех крестьян, которые были записаны за ними в писцовых книгах 1592 года, — именно в том году происходила перепись населения страны. За укрывательство беглецов полагался крупный штраф, а разыскивать их предписывалось представителям царской администрации. Второй указ касался добровольных холопов, то есть тех людей, которые по собственной воле поступали на службу к представителям высшей знати. Их запрещалось кабалить, то есть превращать в рабов. Отныне добровольные холопы имели право прекращать срок своей службы по собственному усмотрению. Это были преимущественно выходцы из обедневшего дворянства, которыми царь намеревался пополнить свое войско.

Собирая огромную армию для окончательного разгрома Ивана Болотникова и Петруши, царь Василий испытывал серьезные материальные трудности, ведь царская казна была истощена еще Лжедмитрием I. Приходилось забирать ценности у монастырей, увеличивать таможенные пошлины на Севере и в Сибири, налагать значительные штрафы на уклонявшихся от службы дворян. Войско стало активно пополняться «даточными людьми», экипировать которых были обязаны монастыри. Богатых купцов заставляли давать царю деньги в долг. В частности, Строгановым за крупный заем позволено было даже «писаться с отчеством», хотя это считалось привилегией князей и бояр.

Усилия царя принесли свои плоды — в мае 1607 года удалось собрать почти стотысячное войско. Его смотр должен был состояться под Серпуховом. Не надеясь на воевод, Шуйский решил лично его возглавить. Руководство основными полками он доверил родственникам и надежным людям. Во главе самого важного Большого полка встал опытный и удачливый полководец князь и боярин М. В. Скопин-Шуйский. Помощником к нему был определен И. Н. Романов. В Рязани к ним со своими отрядами должны были присоединиться князь и боярин Б. М. Лыков и получивший думное дворянство П. П. Ляпунов.

Второй по значимости передовой полк возглавили князь и боярин И. В. Голицын и князь Г. П. Ромодановский, сторожевой полк — окольничий В. П. Морозов и Я. В. Зюзин. Государев полк оказался под началом И. И. Шуйского и дворецкого И. Ф. Ерюка-Колычева. В царскую свиту вошли все видные бояре и воеводы: Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, И. И. Голицын, В. В. Голицын, М. Ф. Кашин, М. С. Ту-ренин и даже дядя настоящего царевича Дмитрия — М. Ф. Нагой.

В Москве охранять тылы остался Д. И. Шуйский с несколькими престарелыми боярами: Н. Р. Трубецким, А. В. Трубецким, Ф. Т. Долгоруким, Ф. И. Хворостининым и другими. В это время средний брат царя считался его наследником и в случае гибели Василия Ивановича должен был заменить его на престоле.

Утром 21 мая 1607 года после молитвы в Успенском соборе и благословения патриарха Гермогена царь Василий выступил с войском в поход. Разумеется, лазутчики Болотникова немедленно сообщили об этом в Тулу. У восставших возник дерзкий план обойти государево войско в районе Каширы и ударить по незащищенной столице. Осуществить его было поручено князю А. А. Телятевскому с казаками.

Однако и у царя были свои дозорщики. Они вовремя оповестили его о грозившей опасности. Для ее предотвращения срочно был усилен гарнизон Каширы за счет рязанцев во главе с П. П. Ляпуновым. Кровопролитное сражение разгорелось 5 июня на реке Восме. Ляпунов вместе с каширским воеводой князем А. В. Голицыным показали чудеса храбрости. Они не только отбросили противников назад, но и, окружив в овраге большой отряд казаков, полностью его уничтожили.

Рейд князя А. А. Телятевского продемонстрировал царю Василию, что с осадой Тулы следует поторопиться. Он повелел племяннику, М. В. Скопину, не мешкая отправиться прямо к мятежному городу. К 12 июня его полки уже заняли позиции на реке Воронья. Попытки Болотникова выбить его оттуда не увенчались успехом. Когда 30 июня прибыло остальное войско во главе с царем, блокадное кольцо вокруг Тулы замкнулось. Хотя в то время город был совсем небольшим, осада его затянулась на долгих четыре месяца. Дело в том, что его мощный каменный кремль был построен еще Василием III специально для обороны южных рубежей Руси. Кроме того, здесь протекало множество речушек с топкими берегами, кругом раскинулись непроходимые болота и развернуть широкомасштабные боевые действия было негде.

Но все же В. И. Шуйскому удалось окончательно отрезать Болотникова и Петрушу от восставших городов и через некоторое время взять Белев, Волхов, Дедилов, Крапивну и Одоев. Мятежными оставались только самые западные города: Путивль, Стародуб и другие. Болотников неоднократно засылал туда гонцов с просьбой о помощи, но ответа так и не получил. С царскими войсками сражаться было уже некому.

Тем временем приближалась осень. Царь прекрасно понимал, что во время холодов его войско не может оставаться в болотах. Следовало предпринимать кардинальные меры к взятию Тулы. Он решил принять проект муромского дворянина Фомы Кравкова по затоплению города, который поначалу казался неосуществимым. Суть его состояла в том, что следовало мешками с песком перегородить вытекавшую из Тулы речку Упу. Для его реализации было собрано множество крестьян, которые начали возить песок со всей округи и через два месяца создали высокую плотину. Вода перестала вытекать из города и затопила все его улицы, а также склады с продовольствием и порохом. Болотниковцы вместе с жителями были вынуждены спасаться на крышах домов, где они сразу же превращались в удобные мишени для царских стрелков.

В итоге положение осажденных стало критическим. Это прекрасно понял хитрый В. И. Шуйский и начал засылать к тулякам переговорщиков. Жителей убеждали сдать главных зачинщиков восстания и получить прощение. Когда это не помогло, царь стал уговаривать сдаться Петрушу и Болотникова, обещая взамен свободу.

Наконец 10 октября городские ворота открылись и из них выехали «царевич» Петруша, И. И. Болотников, А. А. Телятевский, Г. П. Шаховской и другие мятежники. Всех их вопреки царскому обещанию тут же взяли под стражу. Сделано это было не только из-за того, что «воров» следовало примерно наказать за все преступления, но и потому, что в Стародубе еще летом наконец-то материализовался «царь Дмитрий». По слухам, он даже выступил на помощь тулякам, но был вынужден задержаться в Орле из-за распрей в его войске.

Арестованных отправили в Москву на боярский суд. Этим Шуйский полностью снял с себя ответственность за их дальнейшую судьбу. Бояре приговорили Петрушу к смертной казни — ведь он посмел называть себя царским сыном! В январе 1608 года приговор был приведен в исполнение. Болотникова сослали в Каргополь, где за дерзкое поведение его сначала ослепили, а потом и утопили. Князя Телятевского заставили принять постриг в Троице-Сергиевом монастыре. Шаховского посадили в тюрьму, из которой ему удалось бежать и присоединиться к новому Лжедмитрию.

После взятия Тулы царь Василий с триумфом вернулся в Москву. Он чувствовал себя героем и победителем, доказавшим всем, что достоин царского престола. На радостях он наградил наиболее отличившихся воинов и отправил их по домам на отдых. Все надеялись, что с врагами покончено раз и навсегда и вновь браться за оружие придется не скоро. Жалкий обманщик, засевший в Орле с горсткой сторонников, никого не беспокоил.

Упрочивший свое положение Василий решил наконец-то устроить личную жизнь и жениться, ведь уже давно пора было подумать о сыне-наследнике. Он не стал организовывать традиционный смотр невест, поскольку царское сердце давно покорила молодая княжна Екатерина Буйносова-Ростовская, дочь его приятеля боярина Петра Ивановича Буйносова-Ростовского, погибшего от рук «царевича Петруши». Девушка происходила из знатного рода ростовских Рюриковичей, была хороша собой и отличалась благонравием. Конечно, некрасивый старик вряд ли мог ей понравиться, но противостоять искушению стать царицей и получить надежную опору в лице мужа-государя она не смогла. Поэтому Екатерина тут же дала согласие и по совету жениха даже сменила свое не столь распространенное в то время имя на более привычное — Мария.

Со свадьбой тянуть не стали и сыграли ее 17 января 1608 года. Венчание в Успенском соборе совершил сам патриарх Гермоген, который до того не раз советовал царю жениться. В церемонии приняли участие и царские родственники, и весь цвет московской знати. Посаженым отцом стал младший брат царя И. Шуйский, посаженой матерью — жена среднего брата Екатерина Григорьевна. Сам же Д. И. Шуйский почему-то не был приглашен вовсе. Главным распорядителем на свадьбе — тысяцким был Ф. И. Мстиславский, дружками жениха — М. В. Скопин-Шуйский и И. Ф. Ерюк-Колычев, дружками невесты — князь И. А. Хованский и И. М. Пушкин, возможно входившие в число ее родственников. У коня жениха было велено ехать князю И. М. Воротынскому, который вскоре женился на сестре царицы Марии. Сани невесты сопровождал ее родственник, князь В. М. Лобанов-Ростовский. По случаю торжества дядя царицы,В. И. Буйносов-Ростовский получил боярство, а ее юный брат был приближен ко двору.

Понимая, что не слишком-то подходит в женихи для молодой девушки, В. И. Шуйский сбрил свою седую бороду и нарядился в роскошный наряд, хотя прежде отличался скупостью и одевался довольно скромно. Он стал устраивать во дворце веселые празднества, развлекался вместе с женой охотой и загородными поездками, посещал имения друзей, где для него накрывали пиршественные столы, и одаривал юную красавицу ценными подарками, чем окончательно истощил царскую казну. Все современники отметили, что некогда суровый и даже угрюмый нрав государя после женитьбы изменился к лучшему. Судя по всему, этот брак оказался удачным: Мария очень уважала Василия Ивановича, активно помогала ему в трудные времена (в частности, вместе с матерью спарывала драгоценности с одежды прежних царей, чтобы муж имел средства для платы воинам-наемникам и служащим приказов) и даже родила двух девочек — Анну и Анастасию, которые умерли в младенчестве.

Наслаждаясь семейным счастьем, царь Василий не хотел и думать о том, что новый враг медленно, но верно приближается к Москве. Несомненно, в столице знали о том, что многие западные и юго-западные города продолжают бунтовать, что авантюра второго Лжедмитрия не умерла и что сам он находится в Орле, однако никаких мер против него не предпринимали. Более того, дворянам, входившим в царское войско, было позволено жить в своих имениях. Москву же оборонять было почти некому, не были созданы и оборонительные заслоны на подступах к ней. Видимо, В. И. Шуйский слишком уверился в своей силе и полагал, что подданные не поверят, что очередной самозванец — это истинный царский сын или прежний «царь Дмитрий». Однако, как показало время, правда уже не была нужна никому. Каждый выбирал того государя, службу которому считал для себя более выгодной. При этом «законность» или «незаконность» правителя никого не интересовала. Царь Василий, вовремя не поняв этого, вновь оказался в очень тяжелом положении.

Вдохновители новой самозванческой авантюры, учитывая то, что первого Лжедмитрия сразу же отождествили с Григорием Отрепьевым, на этот раз выбрали на роль «царя Дмитрия» такого человека, который абсолютно никому не был известен. Подлинное его имя так и осталось загадкой. Скорее всего, он был просто безвестным бродягой, которого в пышных царских одеждах не смогли опознать видевшие его прежде люди. Правда, современники высказывали ряд предположений на этот счет. Одни полагали, что он был из числа московских подьячих, бежавших после свержения Лжедмитрия I на запад. Другие считали его школьным учителем Богданкой из Шклова, который в поисках заработка скитался по литовским городкам и имениям шляхтичей.

Не имея достаточных средств к существованию, он и зимой, и летом ходил в ветхом кожухе и шапке, пошитой из бараньей шкуры. При этом он был довольно хорошо образован для своего времени: умел писать скорописью, прекрасно знал Священное Писание, был способен произносить пространные речи и неплохо ориентировался в создавшейся в России обстановке. Словом, на роль восставшего из пепла «царя Дмитрия» он вполне годился, хотя на Григория Отрепьева не походил совершенно: был выше ростом, худощав, темноволос, лицо имел удлиненное, с крупными круглыми глазами, крючковатым носом и маленьким чувственным ртом. Из-за такой внешности некоторые современники считали его евреем.

История превращения бродяги в «царя» довольно примечательна. В мае 1607 года в Стародубе появился незнакомец, вызвавший подозрение у местных воевод. Они схватили его и начали с пристрастием допрашивать. К их удивлению бродяга назвался Андреем Нагим — родственником первого самозванца, якобы спасающимся от преследований царя Василия (на самом деле Нагие примкнули ко двору Шуйского и сохранили свои чины).

Было очевидно, что бродяга — довольно сведущий и находчивый человек. К тому же говорил он складно, витиевато и даже украшал свою речь цитатами из Священного Писания. Все это произвело на воевод должное впечатление, и они решили, что лучшего кандидата на роль якобы спасшегося «царя Дмитрия» им не найти.

Однако когда они предложили незнакомцу назваться царским сыном, тот решительно отказался, прекрасно понимая, какой смертельной опасности тут же подвергнет свою жизнь. Тогда раздосадованные воеводы пригрозили бродяге, что казнят его как царского шпиона, ведь он мог рассказать всем об их предложении. Выбора у незнакомца не оставалось — в любом случае ему грозила гибель. Поэтому он был вынужден принять предложение стародубских воевод.

Чтобы видевшие прежнего самозванца люди тут же не разоблачили нового, его внешность несколько видоизменили: заставили отрастить длинные волосы и отпустить бороду, надели нависавшую на глаза большую шапку и многослойные одежды, скрывавшие его хрупкое телосложение. Можно вспомнить, что первый самозванец гладко брился и коротко стригся для того, чтобы в нем не узнали прежнего монаха, и был хотя и невысок, но, по крайней мере, крепко скроен.

В июне все необходимые приготовления были закончены: сшиты подобающие царю одежды, подобрана свита, да и сам самозванец хорошо усвоил данные ему инструкции. После этого воеводы отправили грамоты в Путивль и другие западные города, желавшие служить «царю Дмитрию». В них они писали о том, что наконец-то истинный государь объявился и ждет к себе подданных на поклон.

В мятежных городах весть о воскресении «царя Дмитрия» была встречена с воодушевлением, и вскоре оттуда прибыла представительная делегация. Поначалу внешность бывшего бродяги приезжих разочаровала, ведь многие из них видели Лжедмитрия I. Они без всякого почтения обступили нового самозванца и стали требовать, чтобы тот назвал свое истинное имя. Однако заранее подготовленный кандидат не растерялся. Схватив палку, он с гневом закричал: «Ну, наглецы! Сейчас вы узнаете, кто я! Валитесь в ноги и просите прощения!» Сомневавшиеся с готовностью упали ниц и запричитали: «Виноваты, государь! Прости, что сразу не признали!»

Несомненно, никто из присутствовавших не поверил в то, что незнакомец являлся прежним «царем Дмитрием». Но они увидели, что представленный им кандидат — не робкого десятка, вполне вошел в свою роль и может возглавить новое самозванческое движение, целью которого было свержение Василия Шуйского и захват верховной власти в стране. Воеводы западных городов надеялись, что в случае победы их ставленника сами они получат высокие чины, обширные земельные владения и займут место у царского трона. При этом никто из них не задумывался о том, что для достижения этих целей придется залить кровью всю страну.

Таким образом, по воле мятежных воевод у безродного бродяги оказались в подчинении сразу несколько западных городов: Стародуб, Путивль, Трубчевск, Чернигов, Новгород-Северский и некоторые другие. Горожане предоставили в его распоряжение местную казну, городовые дружины и принесли ему клятву верности.

С небольшим войском Лжедмитрий И тут же решил отправиться на помощь осажденным в Туле Петруше и Болотникову. По дороге ему удалось взять Дедилов, Крапивну и Епифань. Готовы были сдаться и жители Брянска, но царь Василий опередил, самозванца: воевода Г. Сунбулов сжег готовый к мятежу город, и тому пришлось отступить назад, а Тула вскоре сдалась Шуйскому.

Неудача показала Лжедмитрию II, что его силы слишком малы для борьбы с московским государем. Поэтому по его приказу служившие в западных городах дьяки взялись за перо и начали строчить грамоты в различные города от имени новоявленного царя. Всех желающих приглашали влиться в его войско. Через некоторое время под его знаменами оказался отряд в 3000 воинов. К ним добавились польские любители легкой наживы во главе с полковником М. Меховецким. Их численность составляла 700 человек, но можно было надеяться, что поляков вскоре станет больше, поскольку после краковского мятежа против короля Сигизмунда III в Речи Посполитой было много желающих бежать из страны.

Меховецкий оказался очень полезен самозванцу, мало смыслившему в военном деле, поэтому вскоре получил чин гетмана и стал главнокомандующим. Скоро самозванческое войско еще больше увеличилось за счет донских казаков. Они пришли под началом некоего «царевича» Федора, называвшего себя сыном царя Федора Ивановича, впрочем, Лжедмитрий II повелел казнить казачьего «царевича».

Боясь, что бездействие оттолкнет от него воинских людей, самозванец решил двинуться по направлению к Москве. Вновь на его пути оказался заново отстроенный и хорошо укрепленный Брянск. На этот раз горожане уже не были склонны к измене и отчаянно защищались. Длительная осада привела к тому, что в городе начался голод, не хватало питьевой воды и дров. Узнав об этом, царь Василий отправил на помощь своих воевод — боярина И. С. Куракина и князя В. Ф. Мосальского-Литвинова. Общими усилиями им удалось отогнать Лжедмитрия II.

Самозванец повернул на Карачев. По дороге ему встретился малочисленный московский отряд под командованием воеводы М. Мизинова, который Лжедмитрий без особого труда разгромил. Но тут выяснилось, что его польские сторонники не желают идти вглубь российских территорий. Их куда больше устраивали грабежи приграничных городков. Для лжецаря такая политика означала самоубийство — он не мог грабить своих подданных, напротив, в его обязанности входила их защита.

Все эти противоречия привели к тому, что польские шляхтичи подняли бунт и даже попытались убить Лжедмитрия II, чтобы захватить и разграбить его имущество. С огромным трудом самозванцу удалось вырваться с горсткой верных ему людей. Убежищем стал Орел, жители которого с радостью его встретили и снабдили всем необходимым. Это оказалось как нельзя кстати, поскольку зима была в полном разгаре, стояли морозы и все дороги были заметены снегом.

После ссоры с поляками Лжедмитрию II показалось, что вся затея с воцарением абсолютно бессмысленна. Он даже хотел переехать в относительно безопасный Путивль, но окружавшие его воеводы и гетман Меховецкий не позволили ему это сделать. Для них слишком многое было поставлено на карту, и отказываться от грандиозных планов они не собирались. От соглядатаев им было известно, что царь Василий распустил своих людей по домам, что защищать Москву почти некому, да и государева казна полностью истощена.

Зимовка в Орле не была временем, потраченным самозванцем даром. К нему продолжали стекаться противники Шуйского. В их числе оказалось много болотниковцев, бежавших из Тулы, и донских казаков, которых привел И. Заруцкий, входивший в ближнее окружение Болотникова. Вернулись и некоторые поляки. Их возглавил польский князь полковник Р. Рожинский. Считая себя выше всех, он начал требовать для себя звание гетмана и главнокомандующего, хотя эта должность уже была занята Меховецким.

Среди поляков вновь начались ссоры и раздоры, которые отрицательно сказывались на боеспособности всего самозванческого войска. К тому же шляхтичи не выказывали никакого почтения к Лжедмитрию, часто оскорбляли и унижали его на глазах у остальных воинов. Это накаляло обстановку в Орле.

Еще одним камнем преткновения между Лжедмитрием и поляками стало его подчеркнутое стремление во всем, вплоть до мелочей, подчеркивать свое православие. Возможно, кто-то из его окружения рассказал ему об ошибках первого самозванца. Утро лжецарь начинал с молитвы тому святому, чья память отмечалась в данный день, потом совершал омовение и встречался с близкими ему людьми. Только решив все важные вопросы, он завтракал, ревностно соблюдая все посты. Перед сном он вновь истово молился и непременно посещал баню. Ни спиртные напитки, ни загулы с друзьями, ни низменные развлечения его не интересовали. Он вел исключительно благочестивый образ жизни и поэтому очень скоро снискал уважение и доверие со стороны провинциального духовенства.

Раздражавшее поляков поведение Лжедмитрия И импонировало его русским сторонникам. Это привело к тому, что в самозванческом войске начал зреть внутренний конфликт. Желая завоевать доверие лжецаря, воеводы все время оговаривали шляхтичей. Дело кончилось тем, что Р. Рожинский потребовал наказать доносчиков и кляузников, но Лжедмитрий этого сделать не захотел и поэтому публично возмутился тем, что простой смертный имеет наглость предъявлять ему, государю, свои требования. В ответ шляхтичи взбунтовались, схватили самозванца и посадили под домашний арест. Некоторые из них даже хотели зарубить его, как неблагодарного безродного мошенника. Пришлось лжецарю ради спасения жизни публично извиняться перед поляками и обещать, что впредь не будет слушать шептунов. После этого конфликта он усилил личную охрану, в которую вошли донские и запорожские казаки.

Так с большими трудностями, сложностями и конфликтами к весне 1608 года новому самозванцу удалось собрать довольно большое, но исключительно разношерстное войско. Среди его окружения почти никто не верил в его истинность, но все желали с его помощью достичь собственных целей.

Активные военные действия Лжедмитрий II решил начать только после весенней распутицы. Разведчики донесли, что в апреле по направлению к Орлу двинутся полки под руководством брата царя Василия Д. И. Шуйского. К этому времени в Москве было собрано пятидесятитысячное войско, оснащенное тяжелой артиллерией. Видимо, планировалась осада Орла. Однако самозванец не стал дожидаться московских воевод и выступил им навстречу. Решающее сражение состоялось 30 апреля под Волховом.

Д. И. Шуйский рассчитывал на легкую победу, поскольку его силы в пять раз превосходили силы противника. К тому же он задумал хитрый маневр: заманить самозванца в топкое болото и расстрелять из пушек. Но поляки вовремя узнали о ловушке и смогли ее избежать. Вместе с казаками на быстрых конях они ударили сбоку по полкам Шуйского и привели их в замешательство. Трусливый полководец побежал первым, увлекая за собой остальных воинов. В итоге Лжедмитрию достались тяжелая артиллерия и обоз с продовольствием и боеприпасами.

Удача воодушевила его. Однако вскоре оказалось, что многие поляки, нагруженные богатой добычей, собрались домой. Судьба московского престола их нисколько не волновала. Желая их задержать, самозванец впервые решил обратиться ко всему войску. Собравшимся воинам он сказал: «Я хочу быть в Москве государем, но сделать это я могу только с вашей помощью. Если удача будет на моей стороне и с Божьей помощью я утвержусь на престоле, то обязательно возьму всех вас к себе на службу. Вы будете воеводами главных моих крепостей: одна будет у поляка, другая — у русского. Все мое золото и серебро я отдам вам. Мне же будет достаточно одной славы, которую я добуду вместе с вами. Если же вы меня покинете, то я уйду с вами в Польшу и там буду наби-рать новое войско».

Обещания «царя» понравились полякам. Ведь даже достаточно щедрый первый самозванец не ввел никого из польских помощников в свое окружение и не доверял им свои крепости. Они остались и двинулись дальше к столице.

Сначала никаких препятствий не возникало. Жители некоторых городов, в частности Козельска и Калуги, встретили Лжедмитрия как своего законного государя и даже поднесли ему традиционные хлеб-соль. Здесь войска немного отдохнули и пополнили запасы продовольствия и боеприпасов.

Только Можайск отказался принять самозванца, и его пришлось обстрелять из дальнобойных пушек. После этого городские ворота были открыты, и лжецарь смог почтить местную святыню — чудотворную икону Николы Можайского, которая находилась в местном соборе. В честь ее был отслужен молебен. Получалось, что святой помог не местным жителям, а «царю Дмитрию», сражающемуся за «свой престол». Для простых людей это было свидетельством справедливости и законности его борьбы с Василием Шуйским.

Тем временем в Москве полностью осознали опасность. Царь попытался было укрепить гарнизон стратегически важной Коломны и отправил туда опытных воевод А. Г. Долгорукого и И. А. Колдовского. Однако они начали ссориться друг с другом из-за старшинства, обороной города не занимались, а когда узнали, что на них готов напасть полк А. Лисовского, попросту сбежали. В результате этого Коломна оказалась в руках поляков.

Тогда В. И. Шуйский мобилизовал всех московских дворян и стрельцов и под руководством бояр И. С. Куракина и Б. М. Лыкова отправил их охранять подступы к городу. Но среди рядовых воинов началась «шаткость», многие решили перейти на сторону «законного государя», и боярам пришлось бежать под защиту кремлевских стен.

К лету 1608 года подходы к столице охранять было уже некому. Лжедмитрий беспрепятственно приблизился к городским укреплениям и начал выбирать наиболее удобное место для лагеря. Его разведчики осматривали стены, башни и ворота, выискивая слабо защищенные места. Было решено сразу же перекрыть главные дороги, чтобы прекратить подвоз продовольствия в Москву.

Наконец в районе села Тушина на лугу у места впадения реки Химки в Москву-реку было решено раскинуть палаточный городок. Местные жители прозвали его Тушинским табором, а Лжедмитрий II получил прозвище Тушинского вора.

Вскоре выяснилось, что ни у царя Василия, ни у самозванца недостает сил, чтобы нанести противнику сокрушительный удар. В стране образовалось двоевластие: Шуйского стали называть «полуцарем», а Лжедмитрия — «цариком». Развращение нравов, начавшееся еще при Борисе Годунове, продолжалось и приобрело массовый характер.

Судьба самих претендентов на престол никого не интересовала. Поляки же вовсю потешались над русской междоусобицей, похожей на безумство.

Вскоре Лжедмитрию IГ удалось захватить несколько важных городов, снабжавших столицу продовольствием: Дмитров, Переславль-Залесский, Тверь, Суздаль, Шую.

Нельзя сказать, что московское правительство полностью бездействовало и лишь наблюдало за тем, как самозванец захватывает все новые и новые города. В середине июня стали формироваться полки, которые должны были разгромить Тушинский лагерь.

Битва состоялась 25 июня 1608 года на Ходынском поле. Тушинцы были к ней готовы, поскольку видели, как из столицы выходили войска и занимали позиции у реки Ходынки. Их полки возглавил князь Р. Рожинский, хорошо знакомый с тактикой ведения боя. Своей основной задачей он считал захват обоза москвичей, в котором было много дальнобойных пушек. Для ее выполнения он пошел на хитрость — переодел часть своих воинов в форму московских пушкарей и отправил их к обозу. Им удалось вызвать неразбериху, чем воспользовались основные польские силы и отбили обоз. Тут же начался грабеж. Этим воспользовался В. И. Шуйский, находившийся в засаде. Тушинцы дрогнули и побежали к своему лагерю. Спас их от полного уничтожения отряд донских казаков под руководством Заруцкого. Москвичи были остановлены и отброшены назад.

Во время этого боя обе стороны понесли значительные потери. Погибли около 14 000 сторонников царя Василия, почти столько же потеряли приверженцы Лжедмитрия II, но при этом тушинцы потеряли почти всех лошадей. Небольшим утешением для них стало имущество из трофейного обоза.

После сражения противники не могли продолжать активные военные действия. При этом положение самозванца было много выгоднее, чем у царя Василия, — он продолжил завоевание страны и вскоре подчинил себе даже северо-восточные территории с Галичем и Устюжной. Шуйский же был заперт в столице и получал незначительную продовольственную помощь только из Рязани от местного воеводы П. П. Ляпунова. Нередко за продуктами посылали молодого стольника Д. М. Пожарского, который не только успешно выполнял задания, но и внезапно нападал на польские отряды, нанося им существенный урон.

К концу 1608 года Лжедмитрий полностью осознал, что осада Москвы будет длительной, ведь взять штурмом мощные тройные каменные крепостные стены у него не было сил. Поэтому он приказал превратить Тушинский лагерь во вторую столицу. Его территорию обнесли высокой дубовой стеной и окопали глубоким рвом. В центре построили деревянный храм, рядом — царский дворец, около него — бревенчатые жилища для бояр, здания приказов, хоромы для патриарха. Неподалеку оставили площадь для торговых рядов. Туда купцы, думавшие лишь о личной наживе, стали привозить разнообразные товары: продовольствие, меха, ткани, оружие и даже предметы роскоши, поэтому тушинцы ни в чем не испытывали недостатка, в отличие от голодавших и замерзавших москвичей.

Поскольку к тому времени Лжедмитрию подчинялись многие города, то и доходы его были весьма существенными. Налоги в казну поступали не только в виде денег, но и продуктами. Так, жители Вологодчины были обязаны привозить в Тушино с каждой выти (участок земли в 20 десятин или 21 гектар): четверть муки ржаной, четверть муки пшеничной, четверть гречневой, четверть овсяной крупы, четверть толокна, четверть сухарей, осьмину гороху, два белых хлеба, два ржаных, тушу яловой коровы, тушу барана, двух поросят, два окорока ветчины, окорок лебедя, двух гусей, двух уток, пять куриц, пять молочных поросят, двух зайцев, две головки сыра, по ведру конопляного и коровьего масла, по ведру соленых рыжиков, груздей и огурцов, сто редек, сто морковок, сто луковиц, сто головок чеснока, четверть репы, бочку квашеной капусты, осьмину снетков, осьмину сухих грибков, пуд черной икры, пуд красной икры, одного осетра, ведро вина, пуд меда, четверть солоду, четверть хмеля и восемь лошадей. Кроме того, жители рыбных слободок были обязаны пять дней ловить рыбу для тушинского двора, день — для дворецкого князя С. Г. Звенигородского и только раз в неделю им позволялось оставить улов себе.

Следует отметить, что таких грабительских поборов не было в России ни при одном царе. Даже алчный В. И. Шуйский оказался намного скромнее в своих запросах, поэтому жители северных районов крайне неохотно переходили на сторону самозванца и при первой возможности стремились присягнуть царю Василию.

Получаемые доходы Лжедмитрий тратил на нужды своего довольно многочисленного двора и отдавал полякам в качестве платы за службу. При этом, следуя евангельским заповедям, он стремился всем платить поровну, чем вызывал недовольство у знатных шляхтичей, полковников и Р. Рожинского.

Кто же составил двор второго самозванца? Самое почетное звание «царского слуги» носил князь и боярин Г. П. Шаховской, вызволенный из ссылки. Именно он был главным зачинщиком авантюры по возрождению «царя Дми трия». Немалую роль он сыграл и в движении Ивана Болотникова. При В. И. Шуйском этот не самый знатный Рюрикович так высоко взлететь никогда бы не смог и остался бы обычным городовым воеводой.

Конюшим и боярином стал молодой князь Гедиминович Ю. Н. Трубецкой. После образования Тушинского лагеря он сразу же попытался примкнуть к нему вместе с другими молодыми князьями, но был схвачен и отправлен в ссылку в Тотьму. Лжедмитрий вызволил его оттуда и возвысил.

Родственник Юрия Никитича Д. Т Трубецкой бежал в Тушино во время Ходынского сражения. При самозванческом дворе он тут же получил боярство и Стрелецкий приказ в подчинение. У Шуйского обоим князьям Гедиминовичам рассчитывать было не на что, поскольку они были молоды, а престарелый царь предпочитал окружать себя ровесниками.

Дворецким в Тушинском лагере был князь С. Г. Звенигородский, который при Шуйском служил черниговским воеводой и в состав царского двора никогда не входил.

Еще более блестящую карьеру сделал донской атаман И. М. Заруцкий, получивший боярство и командовавший всеми казачьими отрядами. За успешную службу во время Ходынского сражения он получил в управление волости Тотьма и Чаронда.

Для большинства тушинских бояр их новое положение оказалось бы недостижимо при Шуйском: князь Ф. П. Барятинский был только жильцом в Москве; М. М. Бутурлин вообще не имел чина; М. И. Вельяминов числился московским дворянином; Н. Д. Вельяминов пребывал в опале со времени правления Лжедмитрия I, поскольку состоял в родстве с царем Борисом Годуновым; И. И. Волынский служил у Шуйского жильцом, П. С. Волынский — воеводой Ржева. Сходно было и положение нескольких князей Засекиных, дворян Плещеевых и Ржевских, князей А. Ю. Сицкого и Д. М. Черкасского. Все это были молодые люди из достаточно знатных семей, не нашедшие полагавшегося им высокого места при дворе Шуйского.

Но были среди бояр Лжедмитрия и те, кто уже имел высокий чин, но оказался у царя Василия в опале. Это — окольничий И. И. Годунов, которого первый самозванец посадил в тюрьму за родство с царем Борисом, а Шуйский отправил в ссылку. Возвышение его в Тушине свидетельствовало о том, что второй Лжедмитрий никаких антипатий к Годунову, якобы покушавшемуся на его жизнь в детстве, когда он жил в Угличе, не испытывал. Поэтому он приблизил к себе и родню царя Бориса, и его любимцев, в частности М. Г. Салтыкова с сыном Иваном. В то же время высокое место при тушинском дворе занял и любимец Лжедмитрия I князь В. М. Мосальский Рубец, был там и мнимый родственник лжецаря А. А. Нагой, и князь А. Ф. Жировой-Засенкин, ставший окольничим при первом самозванце, и даже князь М. С. Туренин, получивший боярство в 1607 году при царе Василии.

Все это свидетельствует о том, что состав Боярской думы в Тушине был довольно пестрым. Среди тридцати бояр находились и родственники и любимцы царя Бориса, и выдвиженцы Лжедмитрия I, и молодая поросль знатных родов, и попавшие при В. И. Шуйском в опалу лица, и даже казачий атаман…

Похожим был и состав окольничих. Большинство из них приходилось родственниками тушинским боярам, но были среди них и представители провинциального дворянства, которые никогда не служили при царском дворе: Г. М. Веревкин, Ф. А. Киреев, Г. Ф. Сундулов и другие. Свой чин они, видимо, получили за особые заслуги перед самозванцем. Примером может служить деятельность Михалки Молчанова, который в Самборе выдавал себя за «царя Дмитрия» и способствовал развитию самозванческой авантюры.

Необычайную карьеру сделал в Тушине и мелкий торговец из Погорелого Городища Ф. Андронов. Занимаясь ранее продажей кож, он попал на глаза кому-то из приближенных царя Бориса. Было решено привлечь его к торговле казенными мехами, которые в избытке поступали из Сибири. Это занятие сохранилось за ним и при царе Василии. Но вскоре Шуйский заподозрил Андронова в казнокрадстве. Опасаясь наказания, изворотливый купец бежал в Тушино. Там его обласкали, дали чин думного дьяка и назначили казначеем. До него ни одному торговцу не удавалось взлететь так высоко.

Тушинское правительство во всем копировало московское. В нем было создано несколько приказов: Посольский, Поместный, Земский, Стрелецкий, Казачий и другие. Дела в них вели опытные дьяки, бежавшие из столицы: И. Грамотин, П. Третьяков, Б. Сутупов, вскоре ставший окольничим, И. Чичерин и Д. Сафонов.

Со временем в Тушине появился даже свой патриарх. Им стал взятый в плен ростовский митрополит Филарет. Поскольку официальной хиротонии не было, то он считался «нареченным иерархом».

Стремясь полностью контролировать подчинявшиеся ему территории, Лжедмитрий отправил в города ряд своих бояр и окольничих. Так, М. И. Плещеев был послан на воеводство в Ростов Великий, Ф. П. Барятинский — в Новгород-Северский, Ф. М. Плещеев — в Суздаль, М. А. Вельяминов — во Владимир, И. Ф. Наумов — в Кострому, А. И. Хованский — в Стародуб, М. Ловчиков — в Углич, Г. Салманов — в Романов[2]. И. Д. Хворостинин продолжал оставаться в Астрахани и неизменно хранил верность самозванцу, под властью которого к концу 1608 года оказались также Великие Луки, Иван-город, Ям[3], Орешек[4], Копорье и Касимов.

Лжедмитрию уже казалось, что его враг Шуйский полностью побежден, а сам он стал «наияснейшим непобедимым самодержцем, великим государем Дмитрием Ивановичем, Божиею милостию цесарем и великим князем всея Руси». Как видим, пышный титул первого самозванца сделался еще более витиеватым.

Для того чтобы все сомневающиеся в его истинности простые воины окончательно поверили ему, лжецарь решил привезти в Тушино Марину Мнишек, в качестве своей супруги. С лета 1606 года она вместе с отцом находилась в ссылке в Ярославле, но в мае 1608 года царь Василий решил сначала привезти пленников в Москву, а потом отправить в Польшу. Он справедливо опасался того, что новый «царь Дмитрий» захочет переманить их на свою сторону.

Действительно, когда Марину с отцом по северной дороге попытались увезти подальше от Москвы, их нагнал отряд полковника А. Зборовского. Охрайа Мнишеков тут же разбежалась, и они оказались в руках у ту-шинцев. Марине было предложено воссоединиться с законным супругом и переехать в Тушино. Поначалу она с радостью согласилась, поскольку не прочь была вновь надеть царскую корону, но один из поляков сообщил ей по секрету, что вместо прежнего мужа ей предстоит встретиться совсем с другим человеком.

Это сообщение не могло не озадачить Мнишеков. Они поняли, что вновь ввязываются в рискованную авантюру. Куда более надежным казалось им возвращение на родину, хотя оно было и бесславным и сулило немалые материальные трудности — все подарки Лжедмитрия были у них отобраны, денег не оставалось даже на самые насущные расходы.

После некоторых размышлений отец и дочь все же решились ехать в Тушино, но хитроумный Юрий потребовал, чтобы ему выплатили 300 000 рублей, правда, не сразу, а после получения «Дмитрием» московского престола. Марина же попыталась выторговать для себя почетное положение, существенную сумму на содержание и большой штат прислуги. Разумеется, Лжедмитрий II все это им охотно пообещал.

Торжественный въезд в Тушино законной «супруги» «царя Дмитрия» разочаровал присутствующих. Не было ни слез радости, ни горячих объятий: только холодность и отчужденность, которые заставили недоверчивых еще больше усомниться в истинности своего государя.

Будучи глубоко верующей христианкой, Марина Мнишек настояла на том, чтобы Лжедмитрий II тайно венчался с ней по католическому обряду. Таинство в стане П. Сапеги совершал польский иезуит. После этого супруги стали создавать видимость семейных отношений, хотя не испытывали друг к другу ни малейшей симпатии.

Юрий Мнишек, в полной мере осознав всю нависшую над ним опасность, вскоре покинул Тушино и вернулся в Польшу. Марина же через некоторое время оказалась в весьма затруднительном положении. Новый муж не дарил ей подарков, выделял крайне мало средств на содержание, а рядовые тушинцы не выказывали. по отношению к ней никакого почтения. Образ жизни ее был скучен и однообразен: ни о каких пирах, балах и маскарадах теперь она не могла и мечтать. Лжедмитрий строго соблюдал православные обычаи и того же требовал от жены. Единственным развлечением для полячки стали церковные праздники, но чтобы хоть как-то их отметить, она была вынуждена просить отца прислать ткань на новое платье, вино и копченую семгу для торжественного обеда.

В конце 1608 года многим казалось, что дни правления Василия Шуйского сочтены. С горсткой сторонников он был заперт в Москве, не имея ни войска, ни казны, ни продовольствия, чтобы накормить роптавших москвичей. Царь не мог почти ни на кого положиться, поскольку многие представители знати склонялись к измене и предательству: то они клялись в верности ему, то бежали в Тушино и там целовали крест Лжедмитрию II, получая от каждого государя чины и земельные владения. В народе таких перебежчиков называли «перелетами», а известный писатель XVII века Авраамий Палицын говорил о них:

«И разделились надвое все человеки, все стали мыслить о себе лукаво: если будет взята мать городов — Москва, то там отцы наши и братья, родичи и друзья — они нас защитят и помогут. Если же мы одолеем, то будем им защитниками».

В данном случае все думали только о личной выгоде, поэтому «царем играли, как ребенком, каждый выше своей меры хотел жалование и, получив в пять и даже десять раз больше положенного, отъезжал в Тушино. Там целовал крест Тушинскому вору и у него получал жалование. Взяв, снова возвращался в Москву и у царя Василия вновь воспринимал больше прежнего почести, дары и имения. Многие так метались не раз, не два, а пять и десять раз».

Получалось, что все Русское государство шарахалось из стороны в сторону.

Видя непостоянство подданных, царь Василий иногда приходил в бешенство и по наговорам шептунов казнил и верных, и неверных людей, чем еще больше отталкивал от себя знать.

Только окруженный поляками и литовцами Троице-Сергиев монастырь демонстрировал всей стране верность московскому государю, мужественно отражал все вражеские атаки и не прельщался на заманчивые предложения тушинцев. Сидевшие в осаде люди терпели голод и холод, страдали от многочисленных болезней, но не выпускали из рук оружия.

В этой труднейшей ситуации многоопытный Шуйский лихорадочно искал выход и вскоре нашел его.

Он решил попросить помощи извне — у дружески настроенного по отношению к нему шведского короля Карла IX. К тому же швед ненавидел поляков, составлявших большую часть вооруженных сил Тушинского вора.

Для реализации этого замысла необходимо было выбрать честного и преданного человека. Родным братьям царь не стал поручать поездку на шведскую границу и ведение ответственных дипломатических переговоров, поскольку это было делом насколько сложным, настолько же и опасным. К тому времени все главные дороги находились в руках у тушинцев.

Выбор Шуйского пал на более дальнего родственника — троюродного племянника Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Он был талантливым и инициативным полководцем и отличался порядочностью. К тому же М. В. Скопин был молод и энергичен. Он родился 8 ноября 1585 года в семье Василия Федоровича Скопина-Шуйского и урожденной княжны Елены Петровны Татевой. Василий Федорович считался видным воеводой и при Иване Грозном, и при его сыне Федоре Ивановиче, но умер, когда Михаилу было всего лишь восемь лет. Юному князю пришлось самому делать придворную карьеру, не надеясь на помощь отца.

С пятнадцати лет он стал жильцом во дворце царя Бориса Годунова и исполнял его мелкие поручения, а через три года получил почетный чин стольника и начал прислуживать на царских пирах.

Настоящий взлет молодого князя произошел при Лжедмитрии I. Самозванец пришел в восторг от его богатырского роста и красоты и тут же присвоил ему и боярство, и чин великого мечника, который он позаимствовал в Польше. Скопину предписывалось с обнаженным мечом стоять у царского трона, демонстрируя всем, что является надежным защитником государя. На иностранных послов это зрелище производило неизгладимое впечатление.

Лжедмитрий довольно скоро отметил то обстоятельство, что М. В. Скопин честен и добропорядочен, и поэтому доверил ему весьма щекотливую миссию — привезти из монастыря в Москву свою мнимую мать Марфу-Марию Нагую. По дороге могло случиться всякое, но Скопин оправдал доверие «царя Дмитрия», поскольку, судя по всему, верил в его истинность. Из-за этого В. И. Шуйский не стал привлекать его к своему заговору.

Перемены на троне Михаил Васильевич, видимо, воспринял довольно спокойно и сделался надежной опорой дяди: отважно и достаточно успешно сражался с Иваном Болотниковым, громил отряды Лжедмитрия II, хотя для решающего удара у него, конечно же, не было сил.

Ответственное задание царя Василия Скопин воспринял с воодушевлением, ведь ему предстояло стать спасителем царского трона и столицы! В помощь он взял шурина С. В. Головина, опытного дипломата Д. И. Мезецкого и дьяка С. Васильева.

Пробираться в Новгород и далее к шведской границе царским посланцам пришлось через заволжские леса и болота. На Новгородчине они узнали, что многие жители склоняются к тому, чтобы по примеру Пскова перейти на сторону Лжедмитрия. Опасаясь засады, Скопин решил не въезжать в Новгород и сразу направился в Орешек. Узнав об этом, новгородские власти во главе с митрополитом Исидором тут же направили к нему послов и пригласили в свой город. Оказалось, что они были категорически против нового самозванца, опиравшегося на ненавистных им поляков.

На шведский рубеж в Выборг для ведения дипломатических переговоров отправились С. В. Головин и дьяк С. Васильев. Уже 28 февраля 1609 года им удалось подписать договор о военной помощи. В соответствии с ним Карл IX отправлял в Россию хорошо вооруженный и обученный полк под командованием Якова Делагарди, за что получал город Корелу[5] с пригородами.

Численность шведского полка составляла 15 000 человек. За свою службу они должны были получить 100 000 рублей, а также провиант, фураж и боеприпасы. Обеспечить их всем этим предстояло М. В. Скопину, поскольку в Москве не было ни денег, ни продовольствия. Из-за этих сложностей обратный путь полководца-освободителя к Москве занял почти год.

Сначала, опираясь на поддержку новгородцев, М. В. Скопин попытался было освободить от тушинцев соседний Псков. Хотя два сражения ему удалось выиграть, город все же остался в руках у «воровских» воевод. На организацию длительной осады Пскова у Михаила Васильевича не было времени, поэтому он двинулся по направлению к столице.

По пути ему удалось взять Старую Руссу, Торопец и Торжок. Дальше на пути лежала хорошо укрепленная Тверь, за которую разгорелись ожесточенные бои. Яков Делагарди, мечтавший о громких победах, хотел во что бы то ни стало взять этот город, но Скопин не мог задерживаться и распылять свои силы. В итоге между полководцами вспыхнула ссора, которая привела к тому, что шведы решили вернуться в Новгород. Русские же отряды двинулись к Городне. Понимая, что с Делагарди необходимо помириться, Михаил Васильевич отправил к нему несколько дворян во главе с И. Одадуровым. Не сразу шведы поддались на уговоры, но, поупрямившись, все же решили не губить общее дело.

Тем временем М. В. Скопин прибыл с полками в Калязин монастырь и на время сделал его своей ставкой. Сюда стали подвозить из северных городов деньги, продовольствие и порох. К Москве было решено двинуться по Ярославской дороге. Первым к Переславлю-Залесскому отправился воевода С. Коробьин, но ему не удалось очистить город, поскольку в нем находились многочисленные отряды польского полководца П. Сапеги. Более того, поляки и литовцы бросились вслед за русским воеводой и попытались взять Калязин монастырь. Обманным маневром Михаил Васильевич заманил польских гусар в болото около речки Жабка и там перебил их. После этого Са-пега отступил к Москве, позволив освободителям двинуться дальше.

Переправившись через Волгу, Скопин определил своей новой ставкой Ярославль. Отправленные им дружины вскоре освободили Вологду, Каргополь, Кострому, Вятку и Тотьму. В это же время Ф. И. Шереметев успешно освобождал от тушинцев Среднее Поволжье. Из своей ставки в Нижнем Новгороде он совершал рейды к Владимиру, Суздалю и другим городам. Планировалось, что на подступах к столице Скопин и Шереметев объединят свои рати.

Еще одним центром борьбы с тушинцами была Рязанщина. Здесь воевода П. П. Ляпунов смог очистить от «воров» Зарайск, Пронск и Михайлов. В помощь ему из Москвы был прислан Д. М. Пожарский, который стал зарайским воеводой.

Летом 1609 года, когда казалось, что помощь уже близка, под царем Василием вновь зашатался трон. Недовольные длительной осадой, голодом и лишениями, москвичи начали бунтовать. Многие из них уже не желали служить непопулярному старому государю и были готовы переметнуться на сторону «царя Дмитрия». Защищать Шуйского отваживался только патриарх Гермоген. Он смело выходил к толпе на Красной площади и опровергал все обвинения в адрес царя. При этом он убеждал всех в том, что никто другой не может быть надежным защитником православной веры и Божиих церквей.

Один раз мятежники смогли прорваться в царский дворец. Подступив к трону, они стали требовать, чтобы Василий Иванович снял корону и отдал скипетр. Но отважный Шуйский не испугался. Гневно вскочив, он закричал грозно: «Как вы посмели, клятвопреступники, ворваться в мои покои? Вы же давали клятву на кресте, что будете мне верно служить! Если хотите меня убить — то, пожалуйста, я готов. Но свести меня с престола без воли бояр, патриарха и всей земли вы не имеете права!»

Подоспевшие стрельцы быстро разогнали смутьянов. Боясь наказания, те были вынуждены бежать в Тушино. Там ситуация тоже не была благостной. Соперничество между знатными поляками достигло наивысшего накала. Меховецкий был убит, а его место занял Р. Рожинский. Желая верховодить во всем, он начал рассылать по российским городам своих сборщиков налогов. Это возмутило многих. Перебив поляков, они отправили гонцов в Москву с сообщением о переходе на сторону царя Василия.

Хорошие вести несколько приободрили Шуйского, и он даже решил привлечь к себе извечных врагов — крымских татар. Отправленные к хану дипломаты попросили крымцев ударить по южным городам, находившимся в руках у тушинцев. Кочевники с воодушевлением принялись разорять окрестности Орла, Оскола и Ливен. Страдать от их набегов пришлось простым людям, но противоборствовавших «полуцарей» это нисколько не беспокоило. Каждый думал исключительно об укреплении собственной власти.

В сентябре 1609 года М. В. Скопин-Шуйский выступил из Ярославля к Москве. Первым его шурину С. В. Головину удалось взять Переславль-Залесский. Об этом тут же сообщили в столицу. Радостные москвичи тут же начали трезвонить во все колокола, а патриарх Гермоген отслужил торжественный молебен в Успенском соборе Кремля.

В октябре полководец-освободитель был уже в Александровой слободе. Отсюда он отправил отряды к Кашину, Старице, Ржеву, Белой, Бежецкому Верху и освободил их. Наконец-то была снята шестнадцатимесячная осада с измученного Троице-Сергиева монастыря.

В ноябре в слободу прибыла Понизовая рать Ф. И. Шереметева. Для укрепления войска сюда же приехали с московскими отрядами бояре и князья И. С. Куракин и Б. М. Лыков. Они совместно начали разрабатывать план окончательного уничтожения Тушинского табора.

Шуйскому стало казаться, что ждать окончательного освобождения от осады осталось совсем недолго. Но одно неприятное известие заставило его всерьез озаботиться собственной судьбой и престолом. Некие доброхоты донесли ему, что рязанский воевода П. Ляпунов в грамоте к Скопину прямо назвал того новым государем, достойным царского трона. При этом он грубо поносил самого царя Василия. Несмотря на то, что племянник публично возмутился содержанием этой грамоты и даже хотел наказать гонцов, у мнительного Шуйского возникло подозрение, что тот умышленно не спешит освобождать Москву. Возможно, он хотел, чтобы измученные голодом москвичи сами скинули нелюбимого государя и открыли ему путь к престолу? Так думал неблагодарный Шуйский, разрабатывая вместе с братом Дмитрием план ликвидации возможного соперника.

Не только царю Василию, но и его противнику Лжедмитрию враги виделись со всех сторон. Осенью 1609 года в Тушинском лагере создалась очень напряженная обстановка. Дело в том, что в конфликт двух «полуцарей» решил вмешаться третий претендент на московскую корону — польский король Сигизмунд III. Воспользовавшись как предлогом Выборгским договором между Россией и Швецией, в сентябре 1609 года он вторгся на российскую территорию и захватил окрестности Смоленска.

Сигизмунд давно следил за непростой ситуацией в соседней стране. Его не могли не удивлять легкость, с которой взлетел на царский престол авантюрист и обманщик Лжедмитрий I, стремительность воцарения В. И. Шуйского и внушительные успехи Тушинского вора. Было ясно, что русские люди склонны выбирать в государи все новых и новых кандидатов только потому, что прежние их не устраивали или устраивали не в должной мере. Себя Сигизмунд считал наиболее подходящим претендентом на московскую корону, поскольку вел свой род от великого князя Литовского Ягайло, сына русской княжны и женатого первым браком на русской княжне.

Перед вторжением он сообщил о своих притязаниях некоторым европейским правителям, чтобы его не сочли интервентом и узурпатором. Русским он, конечно, об этом говорить не стал. В распространенных на Руси от его имени грамотах писалось о том, что король хочет избавить их от недостойных государей: бродяги, выдающего себя за царского сына, и боярина Шуйского, нарушающего международные договоры. Сигизмунд считал, что царь не имел права заключать с его врагом Карлом IX договор о военной помощи и впускать на свою территорию шведские войска.

Обратился король и к тушинцам, приглашая польских подданных к себе на службу. Самозванца же он советовал либо убить, либо арестовать и отправить к нему на суд.

От своих соглядатаев Лжедмитрий II очень скоро узнал о грозившей ему смертельной опасности. Недолго думая, он собрался бежать куда глаза глядят. Но первый его побег не удался: поляки схватили его и посадили под домашний арест. Тогда лжецарь решил осуществить задуманное в строжайшей тайне.

В конце декабря 1609 года любимый шут раздобыл для него простое крестьянское платье и клячу, впряженную в навозную телегу. Переодевшись, Лжедмитрий под покровом ночи уселся в грязную, дурно пахнувшую повозку и был таков. Никто из стражников не мог предположить, что тушинский правитель решится на столь унизительный побег, но для бывшего бродяги главным было сохранить жизнь.

Вскоре наиболее доверенные люди догнали своего повелителя и посоветовали направиться к хорошо защищенной Калуге. Когда-то жители этого города радостно встречали его хлебом-солью. Сразу въезжать в город самозванец не решился. Он остановился на ночлег в одном из пригородных монастырей и попросил братию о помощи. Монахи, наслышанные о благочестивом образе жизни «царя Дмитрия» и возмущенные предательством поляков, которых православные недолюбливали, тут же согласились ему помочь. Они вступили в переговоры с калужанами и убедили их принять «государя». Так Калуга на какое-то время превратилась во вторую столицу. Для Лжедмитрия построили хоромы, приодели его, выделили ему средства для существования, приставили слуг и охрану.

В Тушине после бегства Лжедмитрия II начался переполох. Испуганная и растерянная Марина Мнишек бегала с распущенными волосами по всему табору, призывая не бросать ее и защитить от москвичей. Поляки во главе с Р. Рожинским тут же решили уехать к королю Сигизмунду под Смоленск. Часть русских людей в страхе покинули лагерь и разбежались кто куда. Другие во главе с нареченным патриархом Филаретом и боярами М. Г. Салтыковым, В. М. Мосальским Рубцом и несколькими дьяками объединились и после долгих совещаний выработали план по приглашению на московский престол пятнадцатилетнего сына Сигизмунда польского королевича Владислава. Представительная делегация уже в январе 1610 года отправилась под Смоленск на переговоры.

Следует отметить, что всесильный Р. Рожинский так и не доехал до королевской ставки — по дороге он скончался. П. Сапега решил стать покровителем Марины Мнишек и вместе с ней выехал в Дмитров.

Большая часть казаков во главе с И. М. Заруцким сочли возможным поступить на королевскую службу, но под Смоленском выяснилось, что условия ее слишком невыгодны: ни почета, ни денег… В результате Заруцкий направился в Калугу. Там же оказались и некоторые наиболее верные самозванцу люди: боярин князь Д. Т. Трубецкой, И. Ф. Наумов, И. В. Плещеев, М. И. Плещеев, А. Ю. Сицкий, Р. Ф. Троекуров, Д. М. Черкасский, касимовский хан и несколько представителей татарской знати со своим окружением. Всех их лжецарь встречал с распростертыми объятиями и по возможности награждал.

Таким образом, некогда мощный Тушинский табор развалился сам собой. В феврале М. В. Скопину пришлось лишь добивать разрозненные отряды любителей легкой наживы. Отряд князя И. С. Куракина напал на Дмитров и после ожесточенного боя выбил оттуда Сапегу.

Марине Мнишек с небольшим количеством казаков удалось вырваться из окружения. Для этого ей пришлось надеть гусарское платье и сесть на коня.

Полячке стало ясно, что самостоятельно бороться за престол она не сможет. Значит, следовало ехать в Калугу. Сопровождать и охранять ее взялся воевода Иван Плещеев. За эту службу он получил награду от Лжедмитрия. Воссоединение с супругой в глазах простых людей должно было, по его мнению, в очередной раз свидетельствовать об его истинности.

Тем временем Москва окончательно освободилась от блокадного кольца. Утром 12 марта 1610 года под праздничный перезвон колоколов воеводы-освободители торжественно въехали в город. Тысячи москвичей в лучших своих одеждах радостно их приветствовали. Первым на великолепно украшенном коне в золоченых латах ехал богатырь М. В. Скопин-Шуйский со своим окружением, за ним следовал Ф. И. Шереметев, далее И. С. Куракин, Б. М. Лыков и остальные прославленные полководцы.

Царь Василий с братьями и патриархом Гермогеном встречал их в воротах Кремля. По обычаю, все вместе отслужили благодарственный молебен в Успенском соборе и посетили другие кремлевские храмы. Завершением празднества стал пир в Грановитой палате. Москвичи угощались на Соборной площади медом и квасом из царских погребов. После почти двухлетнего голодания особенного изобилия на столах не было. Но это нисколько не омрачило всеобщую радость и веселье — казалось, что всем бедам и напастям пришел конец.

Конечно же, москвичи знали о том, что Лжедмитрий II еще не добит в Калуге и под Смоленском стоит Сигизмунд, но они искренне надеялись: могучий Скопин со своими соратниками с легкостью разобьет этих врагов. Предполагалось, что уже в мае, когда просохнут дороги после весенней распутицы, он выступит в поход. Пока же можно было отдохнуть и расслабиться, забыв о бедах и страданиях…

На фоне всеобщего веселья нерадостно было только в царских палатах. Острая зависть к успехам племянника точила души царя Василия и его брата Дмитрия. Они решили при первой же возможности избавиться от Скопина.

Подходящий случай — представился 20 апреля на празднике, посвященном крещению маленького сына князя И. М. Воротынского. Поскольку матерью малыша была сестра царицы, на торжество были приглашены многие представители рода Шуйских, в их числе и М. В. Скопин. Ему была поручена почетная миссия стать крестным отцом младенца. Крестной матерью была выбрана жена Д. И. Шуйского Екатерина. Царя с братьями на крестинах не было. Заранее планируя преступление, они, видимо, не хотели, чтобы подозрение пало на них.

После совершения таинства крещения был устроен пир, на котором, по обычаю, кума должна была поднести куму чашу с вином. После того как М. В. Скопин осушил поданную ему Екатериной чару, ему сразу стало нехорошо. Лицо его побагровело, в животе начались рези. Не желая портить всем веселье, он тут же отправился домой, где его состояние еще больше ухудшилось: острые боли стали пронизывать все тело, из ушей полилась кровь. Мать и жена полководца тут же заподозрили неладное и вызвали лекарей.

Узнав о несчастье, в дом князя прибыли его соратники. Делагарди прислал шведских врачей, но умирающему уже никто не мог помочь. В страшных муках он скончался 23 апреля 1610 года. Ему было только 27 лет, и впереди его ожидали великие подвиги для спасения Отечества. Но убийцы об этом не думали — они преследовали только свои эгоистические интересы, цепляясь за власть.

Проститься с прославленным полководцем собралась вся Москва от мала до велика. Многие горько плакали и задавали себе вопрос: «Кто же теперь нас защитит уже от двух грозных врагов?» Ответа на него никто дать не мог…

Вид раздувшегося до неузнаваемости тела Скопина сразу же породил слухи об его отравлении, но прямо обвинить в этом царя Василия и его родственников никто не отважился. Москвичи лишь потребовали, чтобы народного героя похоронили с царскими почестями и могилой его стала царская усыпальница — Архангельский собор. Отказывать В. И. Шуйский не стал — ведь мертвый Скопин был ему уже не соперник.

Вероломно расправившись с племянником, не любимый всеми государь подписал смертный приговор и себе самому. Правда, конец его пришел не вскоре, а после множества невероятных унижений. Можно предположить, что таким образом Провидение наказало его за жестокое преступление.

Известие о гибели знаменитого полководца вскоре достигло смоленского лагеря короля Сигизмунда. Оно вызвало ликование у поляков, знавших, что заменить М. В. Скопина некому. В спешном порядке было сформировано многочисленное войско под началом гетмана С. Жолкевского, которое направилось к Москве.

В. И. Шуйский также стал собирать силы для борьбы с поляками. Главнокомандующим был назначен царский брат Д. И. Шуйский. Помощником его должен был стать Яков Делагарди со шведскими наемниками. Однако вскоре выяснилось, что сражаться предстоит не с одним королем. Гибель Скопина настолько возмутила рязанского воеводу П. П. Ляпунова, что он решил начать собственную борьбу с ненавистным царем. В поисках союзников он начал рассылать грамоты по окрестным городам и даже послал гонцов в Калугу к Лжедмитрию II. Нашлись у него сторонники и в столице. Знатный князь Гедиминович В. В. Голицын, мечтавший о престоле, сразу же поддержал рязанца. Не только Рязанщина, но и несколько подмосковных городов отказались служить В. И. Шуйскому и начали бунтовать. В столь непростых условиях царскому войску предстояло вступить в схватку с польским гетманом Жолкевским.

Для того чтобы обезопасить себя от внезапного нападения, Д. И. Шуйский повелел построить острог в Цареве-Займище и подготовить место для своей ставки у села Клушино. Около него должна была состояться решающая битва.

Шведы, не желавшие даром проливать свою кровь, начали требовать у Дмитрия Ивановича денег. Он же решил сэкономить и заплатить только тем, кто останется в живых, и повелел передать наемникам, что пока не располагает средствами, их якобы должны подвезти позже. Однако шведские военачальники сразу разгадали хитрость жадного Шуйского и отправили гонцов к Жолкевскому с сообщением, что не будут с ним сражаться.

На утренней заре 24 июня 1610 года польские и русские полки вступили в ожесточенную схватку. Шуйский надеялся на победу, поскольку в его распоряжении было значительно больше воинов, чем у Жолкев-ского. Однако измена шведов внесла в царское войско сумятицу. Началась паника, которой тут же воспользовались поляки: они секли метавшихся по полю конных и пеших русских людей. Увидев все это, трусливый Дмитрий Иванович с другими воеводами бросились бежать, хотя, используя личный пример, могли бы навести порядок в собственном войске.

Добычей поляков стало не только множество пленных и оружия, но и большой обоз с продовольствием и деньгами для платы шведским наемникам. Отправив большую часть ценностей королю, они двинулись к Можайску, где пытался укрыться Д. И. Шуйский.

Пришлось царскому брату бежать в Москву, где его ожидал разгневанный и пребывавший в страхе царь Василий. По совету патриарха Гермогена он вновь попытался собрать войско для защиты столицы и разослал по городам грамоты с просьбой прислать людей, но никто к нему не приехал. Городовые воеводы уже не хотели помогать крайне непопулярному царю, а некоторые из них были готовы поддержать П. П. Ляпунова, призывавшего скинуть Шуйского с престола.

Теперь уже было очевидно, что дни правления «са-моизбранного боярского царя» сочтены.

Не встречая преград, гетман Жолкевский двинулся к Москве, по пути приводя к присяге королевичу Владиславу местных жителей. Официально считалось, что тушинские бояре во главе с М. Г. Салтыковым представляли всю страну, поэтому подписанный ими договор с королем Сигизмундом обладал силой закона. По нему главой Российского государства считался польский королевич. Первымй дали клятву верности Владиславу воеводы Царева-Займища, за ними — жители Можайска, Царева-Борисова, Боровска, Погорелого Городища, Ржева и даже монахи Иосифо-Волоколамского монастыря, правда поставившие при этом одно условие — королевич должен непременно принять православие.

Ставкой Жолкевского стал Можайск. Из него он рассылал отряды для приведения к присяге русских людей. Заодно поляки собирали для себя продовольствие и изымали деньги из казны городов. Многим становилось ясно, что союз с Сигизмундом принесет только разорение и беды.

О клушинском разгроме стало известно и в Калуге. Лжедмитрий II решил, что наступил его звездный час. Тут же было собрано не слишком большое войско, отправлен гонец к союзнику П. Сапеге, и вскоре все вместе они выступили в поход на Москву.

Об этой новой беде царь Василий узнал вовремя и попросил крымских царевичей, разорявших южные города самозванца, прибыть ему на защиту. Неподалеку от Серпухова им удалось создать заслон. В помощь крымцам из Москвы приехали видные воеводы: И. М. Воротынский, Б. М. Лыков и А. В. Измайлов. На реке Наре состоялась решающая битва. Обе стороны сражались с невероятным ожесточением, и было неясно, кто победил. Лжедмитрий отошел к своему обозу для отдыха, крымцы же заявили царским воеводам, что больше биться не могут, и вернулись в степи. Пришлось отступить к столице и Воротынскому с товарищами.

Таким образом, путь к Москве оказался открыт, и самозванец двинулся вперед. На пути его лежал Пафнутьево-Боровский монастырь, уже присягнувший Владиславу. Желая наказать отступников, Лжедмитрий приказал взять обитель штурмом. В это время в ней находилось несколько царских воевод с хорошо вооруженным отрядом. Поначалу они с успехом отбивали все атаки калужан, но потом два воеводы решили перейти на сторону «царя Дмитрия» и открыли перед ним монастырские ворота. Только князь М. Волконский продолжал сражаться уже в дверях храма, заявляя, что не допустит врагов к гробу чудотворца Пафнутия. Но силы были неравными, и, обливаясь кровью от множества ран, отважный князь погиб прямо в храме.

Хотя второй самозванец всегда покровительствовал православному духовенству, на этот раз он позволил казакам под началом И. Заруцкого разгуляться вовсю. Монастырь разграбили, игумен и большинство монахов были убиты.

Своей ставкой лжецарь сделал Николо-Угрешский монастырь. Первой признала его власть Коломна, потом — Кашира. Только Зарайск оказал сопротивление. Воевода Д. М. Пожарский заявил, что будет служить лишь тому царю, который окажется в Москве на престоле. Правда, некоторые горожане не захотели его слушать и попытались было с почетом принять посланцев Лжедмитрия. Тогда Пожарский со своими воинами свез все имевшееся оружие и продовольствие в каменный кремль и запер его ворота. Оказавшись беззащитными, колебавшиеся горожане были вынуждены поддержать своего воеводу. После этого Пожарский связался с рязанцами и вместе с ними выбил калужан из Коломны.

В Москве в это время было очень неспокойно. Судьба Василия Шуйского никого уже не интересовала. Хотя он и находился вместе с женой в царском дворце, служить ему никто не хотел. Только патриарх Гермоген отваживался защищать царя от бушевавшей и возмущенной толпы простолюдинов.

Бояре же обсуждали один вопрос: кому присягнуть? Одни склонялись к кандидатуре королевича Владислава — ведь тот был прирожденным государем. Другие предпочитали Лжедмитрия, поскольку его можно было превратить в марионетку на троне. Были и такие, которые считали, что следует свергнуть и самозванца, и Шуйского, объединиться с калужанами, вместе разбить поляков и избрать более достойного претендента на царский престол.

После долгих обсуждений последнее предложение возобладало. В ставку Лжедмитрия были отправлены посланцы, которые начали переговоры с его боярами и воеводами. Довольно быстро обе стороны договорились арестовать своих государей и потом сообща избрать нового. После этого москвичи отправились исполнять задуманное, а сторонники «царя Дмитрия» решили выждать время.

Князь В. В. Голицын немедленно связался с П. П. Ляпуновым, рассчитывая с его помощью заполучить корону. Тот отправил в столицу своего брата Захария с несколькими решительно настроенными дворянами.

Утром 17 июля 1610 года заговорщики во главе толпы москвичей ворвались в царский дворец, предварительно изолировав патриарха, чтобы он не мог вмешаться, встав на защиту Шуйского. Никто не оказал-им сопротивления. Немногочисленная стража сразу же разбежалась, не поддержали Шуйского и бояре. Царь попытался было пригрозить бунтовщикам ножом, но могучий Захарий Ляпунов тут же вырвал его у старика и сказал ему: «Мы устали проливать за тебя кровь. Земля наша опустела. Ты ничего доброго для людей не делаешь. Пока говорим тебе по-хорошему: сжалься над гибелью христиан и положи царский посох. Мы же сами о себе позаботимся и решим, как жить дальше».

Однако упрямый царь Василий не хотел сдаваться и заявил, что не желает слушать крамольников, которые действуют без согласия с боярами и патриархом.

Тогда для соблюдения законности Захарий Ляпунов позвал на совет бояр и патриарха Гермогена. Все вместе они вышли на Красную площадь, где уже бурлила народная толпа. Из-за невероятного шума говорить о столь важном деле было просто невозможно, поэтому заговорщики с боярами и патриархом вышли на широкий луг за городскими стенами. Там они и решили судьбу В. И. Шуйского. После долгого совещания договорились низложить царя с престола, поскольку защищать его сразу от двух грозных соперников — польского короля и Лжедмитрия II никто не хотел. Но бояре не решились причинить зло свергнутому государю и предложили дать ему в управление земли бывшего Суздальского княжества. После этого они намеревались созвать представительный Земский собор и избрать нового царя из русских родов, который устраивал бы всех, включая даже бывших тушин-цев. Гермоген тут же назвал наиболее подходящую, на его взгляд, кандидатуру — юного Михаила Федоровича Романова, двоюродного племянника царя Федора Ивановича. По крови он был родственником представителей прежней династии московских князей и, значит, мог стать их законным наследником. Но бояре не поддержали первосвятителя, поскольку некоторые из них сами метили на престол и понимали, что в сложнейшей ситуации четырнадцатилетний подросток не сможет удержаться на троне.

Бояре отправили к царю Василию его родственника князя И. М. Воротынского. Тот уговорил Шуйского добровольно покинуть дворец и переехать на свой старый боярский двор. После этого заговорщики послали гонцов к калужанам, предлагая и им избавиться от своего «царька», но те лишь посмеялись над ними и сказали: «Вот вы забыли свое крестное целование и свергли своего государя. Мы же не таковы — мы за своего царя готовы помереть».

Узнав об этом, бояре с патриархом Гермогеном решили вернуть В. И. Шуйского на трон. Но заговорщики не позволили им сделать это. Схватив Василия Ивановича и его жену, они потащили их в Чудов монастырь. Там обоих насильно постригли в монахи, чтобы навсегда лишить возможности носить царский венец. Правда, патриарх Гермоген отказался признать законность этой акции, поскольку за молчавшего Шуйского обетные слова произносил В. Тюфякин.

На этом злоключения В. И. Шуйского не закончились. Заговорщики отвезли его подальше от столицы, в Иосифо-Волоколамский монастырь. Туда же сослали его арестованных братьев — Дмитрия и Ивана. Через некоторое время все они оказались во власти гетмана С. Жолкевского, возвращавшегося после подписания договора с боярами под Смоленск. Так бывший московский царь оказался в плену у чужеземного короля.

До смерти, последовавшей в сентябре 1612 года, Шуйскому пришлось испытать немало унижений и оскорблений. Сигизмунд III заставлял его присутствовать на официальных приемах в качестве покоренного им государя и выказывать ему всяческое подобострастие: кланяться до земли, целовать руку… Первое время Василий Иванович пытался сохранять достоинство и гордо заявлял: «Не подобает московскому царю кланяться королю. Не вашими руками я взят, а московскими изменниками и рабами отдан в плен». Но уже через год он, по воспоминаниям современников, представлял собой жалкое зрелище: окончательно одряхлел, низко кланялся королю и целовал его руку вместе с братьями. В последний год жизни Василий Иванович вместе с братом Дмитрием и его женой Екатериной жил в Гостынском замке около Варшавы. Здесь они были полностью изолированы от внешнего мира и, конечно, не знали о том, что в это время происходило на родине.

Смерть бывшего государя, видимо, наступила от естественной причины, ведь он был стар и измучен жизнью. А вот его брат Дмитрий с женой, скорее всего, были отравлены, поскольку скончались в один день. Возможно, так судьба воздала им гибель М. В. Скопина-Шуйского.

По некоторым данным, В. И. Шуйский был похоронен на перепутье трех дорог. Над его могилой установили каменный столп с надписью: «Здесь покоится прах московского царя Василия. Полякам на похвалу, Московскому государству на укоризну».

И все же Шуйским суждено было вернуться на родину, хотя и после смерти. Михаил Федорович Романов после воцарения не забыл о своем несчастном предшественнике. Дипломатам, участвовавшим в переговорах с поляками после завершения смоленской войны, он настоятельно приказал решить вопрос о переносе праха Василия Ивановича и его брата с женой. В итоге в текст Поляновского мирного договора была включена особая статья о Шуйских и их перезахоронении. В 1635 году князь А. М. Львов привез в Москву останки царя Василия, и они были с почетом погребены в царской усыпальнице Архангельского собора. Это свидетельствует о том, что права на престол «самоизбранного государя» все же были признаны потомками.

Вернулся на родину и единственный из оставшихся в живых Шуйских — Иван Иванович. Он занял при дворе одно из наиболее значимых мест, хотя в Польше считался боярином нареченного царя Владислава. Великодушный царь Михаил Федорович простил его. Со смертью Ивана некогда могущественный и многочисленный род суздальско-нижегородских Рюриковичей в Россйи пресекся.

История царя Василия поучительна. Взойдя на престол путем заговоров и интриг, он так и не смог на нем укрепиться. Все недолгие годы правления Шуйский был вынужден сражаться с соперниками. В итоге он разорил и истощил страну и вызвал такую ненависть подданных, что они сами свергли его с трона и отдали в плен к польскому королю.

Семибоярщина

Сразу после сведения царя Василия с престола началось заседание Боярской думы. Боярам следовало решить вопрос о верховной власти, чтобы отвратить государство от пучины хаоса и беспорядков. После долгих совещаний договорились, что до избрания нового царя вершить всякие дела будет временное правительство, состоящее из семи бояр. После голосования и обсуждения каждой кандидатуры в него вошли князь Ф. И. Мстиславский, князь И. М. Воротынский, князь А. В. Трубецкой, князь А. В. Голицын, князь Б. М. Лыков, И. Н. Романов и Ф. И. Шереметев. Рассмотрим биографии каждого из этих людей, чтобы понять, почему именно на них пал выбор при голосовании знати.

Федор Иванович Мстиславский, ставший главой временного правительства, принадлежал к одной из ветвей литовских князей Гедиминовичей. Его дед Федор в 1526 году поступил на службу к великому князю Василию III и через некоторое время женился на его сестре (по другой версии — на племяннице). В любом случае отец Ф. И. Мстиславского Иван Федорович был уже кровным родственником московских государей. В девятнадцать лет он получил боярство и стал одним из наиболее видных воевод в войске Ивана Грозного. В 1565 году после учреждения опричнины Иван Федорович был назначен главой земщины.

Матерью Федора Ивановича была дочь князя А. Б. Горбатого-Шуйского, поэтому он являлся родственником не только царя, но и представителей достаточно многочисленного в XVI веке клана Шуйских, а также всех князей Гедиминовичей: Трубецких, Голицыных, Куракиных и других. К тому же его старшая сестра была женой Симеона Бекбулатовича, племянника второй жены царя Марии Темрюковны, стоявшего целый год во главе страны.

Знатность и обширные родственные связи позволяли Федору Ивановичу сделать блестящую карьеру: в 1576 году, в двадцать с небольшим лет, он уже боярин, в следующем году — воевода полка правой руки, через два года — главнокомандующий на береговой службе.

При царе Федоре Ивановиче отец Мстиславского оказался в опале и принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре. Его ведущее место в Боярской думе и войске занял сын. Особо отличиться ему удалось во время похода царя на Нарву и при обороне Москвы от Казы-Гирея в 1591 году. За службу он получил дорогую шубу, золотой кубок, монету «португал» — высший орден того времени и город Кашин в «кормление», то есть получил право собирать в нем налоги в свою пользу.

Высокое положение Ф. И. Мстиславский сохранил и при царе Борисе Годунове, поскольку не стал вмешиваться в борьбу за трон, на который имел больше прав, чем не слишком знатный Годунов.

Осенью 1604 года Федору Ивановичу пришлось сражаться с самозванцем и получить тяжелое ранение в голову. Несмотря на это, воцарившийся Лжедмитрий сохранил за Мстиславским прежнее высокое положение, хотя в свой ближний круг не включил.

Вполне вероятно, князь догадывался, что служит обманщику, но был вынужден смириться со сложившимися обстоятельствами. Согласился он и с избранием на престол В. И. Шуйского и вновь не стал бороться за трон. Но, видимо, именно по его инициативе с нового царя бояре взяли Ограничительную запись, урезающую его права в пользу Боярской думы.

Мстиславский и при Шуйском оставался на ведущих позициях в правительстве, но в войске его постепенно заменили царские родственники, поскольку по меркам того времени он был стар — ему было уже за пятьдесят.

Итак, Ф. И. Мстиславский по крови состоял в родстве с представителями прежней царской династии, был опытным полководцем и много лет подряд руководил Боярской думой. Несомненно, что он был одним из авторитетнейших людей в стране, поэтому в избрании его главой временного правительства не было ничего удивительного. Скорее это было закономерно.

Иван Михайлович Воротынский принадлежал к древнему роду Черниговских Рюриковичей, родоначальником которого считался знаменитый святой князь Михаил Черниговский, героически погибший в Золотой Орде. В его род входили также князья Одоевские, Мосальские, Мезецкие и Оболенские.

Князья Воротынские перешли на службу к московским государям в конце XV века, сохраняя свои земельные владения и не до конца зависимое положение. Официально они носили звание «слуг» и участвовали только в юго-западных походах государей. Дед Ивана Михайловича женился на Анастасии Ивановне Захарьиной и таким образом породнился с могущественным старомосковским боярским родом Кобылиных-Кошкиных — Захарьиных-Юрьевых. После того как Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева стала женой Ивана Грозного, Воротынские превратились в царских родственников.

Отец Ивана Михайловича, Михаил Иванович, был талантливым и опытным полководцем. В 1572 году он спас и страну, и царя Ивана IV от повторного набега Девлет-Гирея, который грозился не только вновь сжечь Москву, но и отторгнуть Астраханское и Казанское ханства и вновь наложить на Русь дань. В битве при Молодях князю вместе с горсткой храбрецов удалось обратить в бегство стотысячное ханское войско. Однако Иван Грозный не оценил доблесть Воротынского. В следующем году его обвинили в колдовстве и подвергли жестоким пыткам, от которых он умер.

После этого Иван Михайлович почти десять лет находился в опале. Государственную службу он смог начать только в 1582 году городовым воеводой. При новом царе Федоре Ивановиче его положение долго не изменялось. Лишь в 1592 году он получил боярство за строительство Астраханского кремля, а затем был выслан на воеводство в Казань.

При царе Борисе Годунове И. М. Воротынский занимал в Боярской думе самое низкое по значимости место, хотя, по родовитости опережал многих. Поэтому, когда появился Лжедмитрий I и взял верх над Годуновыми, Иван Михайлович одним из первых поехал к нему на поклон в Тулу. Самозванец оценил это и в своей Думе определил его на четвертое место. Однако очень скоро князь понял, что на престоле не настоящий царский сын, а плут и обманщик. Он примкнул к заговору В. И. Шуйского и вместе с ним сверг лжецаря. После этого Воротынский стал одним из наиболее близких и доверенных людей царя Василия: ездил в Углич за останками настоящего царевича Дмитрия, сражался с Болотниковым и даже женился на сестре царицы и таким образом породнился с государем.

Воротынский, несомненно, восхищался воинскими талантами и мужеством молодого полководца М. В. Скопина-Шуйского, поэтому попросил его быть крестным отцом своего сына Алексея. Именно на пиру по случаю этих крестин Скопин был отравлен. Князь, как и все, заподозрил в преступлении жену Д. И. Шуйского, полагая, что она действовала по указанию царя и его брата-наследника. В его отношениях с Шуйскими наступило охлаждение. Хотя Иван Михайлович так и не вошел в состав заговорщиков, но все же помог им уговорить царя Василия оставить престол.

Таким образом, знатность и определенные воинские и дипломатические таланты способствовали тому, что И. М. Воротынский был включен в состав временного правительства. К тому же он находился в кровном родстве с царем Федором Ивановичем, хотя и довольно отдаленном.

Андрей Васильевич Трубецкой, так же как и Мстиславский, был потомком великого князя Литовского Гедимина. При этом его род шел от сына Гедимина Ольгерда, который также был великим князем Литовским, поэтому среди остальных Гедиминовичей он был наиболее знатным. К московским государям Трубецкие перебрались в 1500 году, сохраняя родовой город Трубчевск и определенную независимость. При Иване Грозном они становятся опричными боярами и входят в ближнее окружение царя. Служба Андрея Васильевича начинается в 1577 году — он один из незначительных воевод в царском войске. Через два года Иван Грозный вводит его в свою свиту, в 1580 году он сопровождает царя во время свадьбы с Марией Нагой.

Настоящую военную службу Трубецкой получил только при царе Федоре Ивановиче: сначала он был воеводой приграничного полка у Тулы, потом сопровождал царя во время похода на Нарву и, наконец, стал воеводой стратегически важного города Смоленска. В 1597 году получил окольничество.

Борис Годунов еще больше возвысил Андрея Васильевича и уже в 1598 году присвоил ему боярский чин. С этого времени князь стал неизменным участником всех дворцовых празднеств, но в военных действиях участия не принимал, возможно, из-за слабого здоровья.

Лжедмитрий оставил Трубецкого на прежнем месте, таким же было его положение и при царе Василии. Включение его в состав временного правительства, видимо, было связано с тем, что в Думе он был одним из старейших членов и вполне достойно представлял свой знатный род.

Андрей Васильевич Голицын также принадлежал к разветвленному роду князей Гедиминовичей. В отличие от Мстиславских и Трубецких, его предки поступили на московскую службу достаточно рано — в самом начале XV века. Один из них, Юрий Патрикиевич, даже смог жениться на дочери великого князя Василия I. Его правнук, Михаил Иванович по прозвищу Голица, дал фамилию целому роду, поэтому по крови Голицыны также могли считать себя родственниками прежних государей. К одному роду с Голицыными принадлежали также князья Хованские, Куракины и Корецкие.

Отец Андрея Васильевича, В. Ю. Булгаков-Голицын, был видным боярином и воеводой в царствование Ивана Грозного, но он умер, когда сын был еще совсем мал. Кроме Андрея, в семье было еще два сына: Василий и Иван. Они первыми поступили на царскую службу и вскоре продвинулись на военном поприще. Отличавшийся высоким ростом и красотой Андрей получил в 1591 году должность стольника.

Новый царь Борис Годунов не только не возвысил молодого князя, но, напротив, отправил его в ссылку в Тобольск. Истинная причина его опалы доподлинно не известна, но не исключено, что она могла быть каким-то образом связана с появлением в Польше самозваного «царевича Дмитрия». Так или иначе, но Лжедмитрий I после воцарения тут же вызволил A. В. Голицына из ссылки и присвоил ему боярский чин. Боярином стал и его средний брат Иван, Василий же носил этот чин и раньше. Правда, в общей придворной иерархии Голицыны все равно оказались ниже не слишком знатных Нагих и Мосальских. Это, видимо, и заставило их примкнуть к заговору B. И. Шуйского по свержению самозванца.

Новый царь Василий приблизил Голицыных к трону и стал активно привлекать младших братьев к военной службе. Андрей Васильевич наконец-то получает под свое руководство целый полк и вступает в борьбу с болотниковцами. На реке Возьме ему даже удается разбить «воровского воеводу» А. А. Телятевского. Во время Тульского похода царя он стоит во главе полка левой руки. За воинские успехи Голицын получил несколько наград.

После возникновения Тушинского табора А. В. Голицын продолжал верно служить оказавшемуся в тяжелом положении Шуйскому. Не раз вместе с другими воеводами он вступал в сражения с тушинцами и наносил им ощутимые удары.

Из всех братьев Голицыных бояре ввели в состав временного правительства именно младшего, Андрея. А. В. Голицын показал себя отважным воеводой, а эти качества были очень существенны в трудное для страны время. Вероятно, его отличали прямолинейность и честность. Репутация же старших братьев была подмочена неоднократными изменами — ведь именно они смутили царское войско под Кромами и заставили его перейти на сторону Лжедмитрия I. Потом Василий Васильевич строил козни против царя Василия и даже сам метил на престол.

Иван Никитич Романов принадлежал к старомосковскому боярскому роду Кобылиных-Кошкиных — Захарьиных-Юрьевых. Согласно легенде, основатель рода Андрей Кобыла был выходцем из Пруссии. В середине XIV века он переехал в Москву ко двору великих князей. Со временем его род стал очень многочисленным. В него входили: Колычевы, Хлуденевы, Лодыгины, Кокаревы, Образцовы, Шереметевы, Яковлевы и другие. Многие из них были видными военачальниками, государственными и религиозными деятелями, дипломатами.

Свою фамилию Иван Никитич получил от деда — окольничего Романа Юрьевича Захарьина, который был отцом не только Никиты — отца Ивана, но и царицы Анастасии, первой жены Ивана Грозного. Поэтому Романовы считались наиболее близкими родственниками представителей угасшей династии — царю Федору Ивановичу они приходились двоюродными братьями и после его смерти в большей мере обладали законными правами на престол, чем Борис Годунов.

Сам Иван Никитич не рассчитывал на царскую корону. Во-первых, он был младшим среди братьев, а кроме того, с детства плохо владел одной рукой, прихрамывал и невнятно говорил. За это его прозвали Кашей. Свою службу он начал стольником при дворе Федора Ивановича, но вряд ли был способен исполнять свои обязанности. Царь иногда отправлял его в качестве гонца с важными сообщениями.

При царе Борисе в 1600 году на всех братьев Романовых обрушилась опала — их обвинили в попытке отравить государя. Старший, Федор, был пострижен в монахи, три средних брата погибли, выжить удалось только Ивану Никитичу. Лжедмитрий вызволил его из ссылки и присвоил боярский чин. В придворной иерархии И. Н. Романов занял довольно высокое место, поскольку считался царским родственником. Не изменилось его положение и при В. И. Шуйском, ведь по матери, Горбатой-Шуйской, он продолжал оставаться родственником уже нового государя. В это время его здоровье, видимо, окрепло, и он даже встал во главе полка, сражавшегося с болотниковцами. Особенно успешными для Романова оказались бои под Козельском, в результате которых был убит «воровской воевода» В. Ф. Мосальский, а его отряд предпочел смерть плену.

Все время правления царя Василия Иван Никитич хранил ему верность, хотя его брат Федор-Филарет был тушинским патриархом и наверняка мог выхлопотать теплое местечко и для него.

Можно сделать вывод о том, что И. Н. Романов был избран во временное правительство и за свои личные качества (верность долгу, отвага, порядочность), и за близкое родство с угасшей династией.

Федор Иванович Шереметев принадлежал к младшей ветви рода Захарьиных-Юрьевых. Представители этого семейства выдвинулись в середине XVI века и были ведущими полководцами и видными боярами при дворе Ивана Грозного, правда, за свою службу они не всегда получали почет и награды — часто опалу и даже казнь.

Отец Федора Ивановича, Иван Васильевич Меньшой Шереметев, был активным участником всех Ливонских походов царя. Во время одного из них, в 1577 году, он пал смертью храбрых. Рано умерла и мать, происходившая из рода князей Троекуровых. Мальчика опекала его сестра Елена, вышедшая в 1580 году замуж за царевича Ивана Ивановича, сына Ивана IV. Однако этот брак оказался недолговечным: в ноябре 1581 года царевич Иван умер от смертельного удара, нанесенного ему отцом. От побоев свекра пострадала и беременная Елена — у нее случился выкидыш. Скорбя по мужу и неродившемуся ребенку, Елена приняла постриг в Новодевичьем монастыре под именем Леониды, но продолжала опекать брата. По-своему неплохо к нему относился и царь Иван Грозный, подаривший ему шапку погибшего сына. Фактически Федор продолжал оставаться царским родственником (родство было и через царицу Анастасию, и через сестру).

Первые сведения о службе Федора Ивановича относятся к 1591 году — он думный дворянин и участник обороны Москвы от войска Казы-Гирея. В качестве царского родственника он присутствовал на различных торжествах во дворце.

При царе Борисе Годунове положение Шереметева ухудшилось. В 1600 году в связи с «делом Романовых» он был отправлен на дальнее воеводство в Тобольск. Впрочем, уже в 1604 году царь Борис был вынужден его отозвать, поскольку нуждался в опытных воеводах для борьбы с Лжедмитрием I. Федора Ивановича поставили во главе артиллерийского полка и направили под Кромы для сражений с засевшими там казаками атамана Корелы. Вряд ли обиженный воевода рьяно защищал интересы ни за что наказавшего его царя, поэтому вскоре его перевели в Орел.

После смерти Годунова Шереметев не захотел служить его юному сыну и перешел на сторону Лжедмитрия. За это он получил боярский чин и весьма высокое место в новой Боярской думе. Однако под влиянием В. И. Шуйского Шереметев понял, что на престоле не настоящий сын Ивана Грозного, а плут и обманщик. Поэтому, когда самозванец отправил его во главе войска в Елец для подготовки похода на Азов, Федор Иванович остался в окрестностях столицы, поддерживая заговорщиков. Но помощь не потребовалась — Лжедмитрий был убит, а его сторонники либо разбежались, либо перешли на сторону Шуйского.

Летом 1606 года выяснилось, что далеко не все города готовы служить новому царю Василию, а в Поволжье орудует еще один самозваный царевич — Петруша. Для наведения порядка царь отправил Ф. И. Шереметева в Поволжье, придав ему небольшой отряд дворян и стрельцов. Первые бои состоялись у Астрахани, которая сохраняла верность уже не существовавшему «царю Дмитрию». Они оказались неудачными для царского воеводы. Тогда он решил подняться вверх по Волге и пополнить свои силы за счет городовых дружин. Шереметеву пришлось пробыть в Поволжье несколько лет. За это время он сформировал целую Понизовую рать. Сделав своей ставкой Нижний Новгород, он держал под контролем все Среднее Поволжье. Петруша был вынужден прекратить разбои и перебраться в Путивль.

В ноябре 1609 года Федор Иванович вместе с М. В. Скопиным-Шуйским освободил Москву от Тушинского вора, но за свои воинские подвиги никакой награды от царя Василия так и не получил. Поэтому, когда заговорщики свели Шуйского с престола, Шереметев не стал его защищать.

Таким образом, и личные заслуги, и родство с прежней династией стали причиной избрания Ф. И. Шереметева во временное правительство.

Борис Михайлович Лыков принадлежал к старинному старомосковскому роду князей Оболенских. Их родоначальником был святой князь Михаил Черниговский, но на московскую службу их предки перешли уже во второй половине XIV века, сохраняя свое родовое владение — Оболенск. В XVI веке род князей Оболенских разросся. Самыми старшими считались Курлятевы и Ногтевы, затем — Телепневы, Туренины, Репнины, Лыковы и Кашины, за ними — Долгорукие, Щербатые и Тростенковы. Все это свидетельствует о том, что среди Рюриковичей Лыковы были далеко не самыми знатными людьми. Таким образом, не происхождение стало причиной включения князя во временное правительство.

Свою службу при дворе он начал в 1593 году рындой на дипломатических приемах. Это назначение свидетельствует о том, что Лыков был красив, высок и строен, ведь только таких юношей брали на должность царских оруженосцев. При царе Борисе молодому князю стали поручать дипломатические дела: встречать женихов царевны Ксении, сопровождать английских послов. Однако в 1603 году Лыков попал в опалу и был сослан на воеводство в Белгород. Причиной стал тайный донос о его злых умыслах, которые вряд ли были у Лыкова на самом деле.

Обиженный князь с радостью встретил известие о появлении «царевича Дмитрия» и в начале 1605 года отправился к нему на поклон в Путивль. Самозванец наградил Бориса Михайловича чином кравчего и включил в свое ближнее окружение. После воцарения он присвоил ему боярство, что стало небывалым взлетом для молодого и не слишком знатного князя, не имевшего к тому времени личных заслуг.

В. И. Шуйский сохранил за Лыковым все пожалования, но отправил на борьбу сначала с Болотниковым, а потом и Лжедмитрием II. Зимой 1609 года князь со своим отрядом влился в войско Скопина и вместе с ним освобождал столицу. Он до конца оставался верен непопулярному царю Василию и даже после разгрома под Клушином вместе с татарскими царевичами пытался остановить рвавшегося к Москве Лжедмитрия II.

За время борьбы с многочисленными врагами В. И. Шуйского Борис Михайлович показал себя опытным и надежным воеводой, что и стало причиной его включения во временное правительство. К тому же через жену, Анастасию Никитичну Романову, сестру И. Н. Романова, он входил в число царских родственников.

Итак, можно сделать вывод о том, что большинство бояр, включенных в состав временного правительства, состояли в родстве с представителями угасшей царской династии (кроме А. В. Трубецкого), принадлежали к высшей знати (кроме Б. М. Лыкова), являлись опытными полководцами и отличались честностью и верностью долгу.

Казалось бы, столь заслуженные и умудренные житейским опытом люди должны были легко вывести страну из кризиса. Однако этого не произошло. Напротив, бояре из-за своей беспомощности поставили Россию на край гибели. Произошло же это потому, что русские люди не захотели им служить. Ведь до этого государством правил один человек — монарх, и именно ему подданные давали клятву верности. О боярах же у простых людей всегда складывалось представление как о казнокрадах, притеснителях и угнетателях. Поэтому, когда 20 июля временное правительство разослало по стране грамоты с просьбой прислать в Москву воинских людей для ее защиты сразу от двух врагов, а также выборщиков на избирательный Земский собор, никто на них так и не откликнулся.

Напрасно Ф. И. Мстиславский взывал к воеводам северных и восточных городов, описывая несчастья, которые может принести стране «отъявленный плут» Лжедмитрий II и «разорители православной веры» поляки, — они оставались глухи и лишь покрепче запирали ворота своих городов, чтобы не пускать в них «ни ваших, ни наших». Бесконечные перемены на престоле утомили людей, и они предпочитали отсидеться по домам, дожидаясь лучших времен. В простонародье временное правительство даже получило презрительное прозвище Семибоярщина. В результате московские бояре остались один на один сразу с двумя грозными противниками: поляками в лице гетмана С. Жолкевского и очередным самозванцем Лжедмитрием II.

После длительных совещаний они решили, что поляки для них предпочтительней, поскольку узнали о существовании проекта избрания на царский престол королевича Владислава, юного сына короля Сигизмунда III. В Москве он мог оказаться в их руках и довольно быстро забыть о своих польских корнях.

Для реализации этого плана были отправлены послы к Жолкевскому. Полякам предложили передислоцироваться поближе к Москве, на Хорошевские луга. Там каждый день бояре встречались с ними, обговаривая условия воцарения Владислава. Наконец, когда текст договора был полностью согласован, его представили патриарху Гермогену. Тот сразу же заявил, что главным и непременным условием возведения королевича на московский престол должно быть принятие им православной веры. Без этого он отказывался его благословлять и проводить церемонию венчания на царство. Кроме того, патриарх потребовал, чтобы поляки не смели въезжать в столицу. Для их пребывания был выделен Новодевичий монастырь.

Поскольку Жолкевский не мог самостоятельно решить вопрос о переходе Владислава в православие, договорились об отправке к королю Сигизмунду представительного посольства. Во главе его поставили бывшего тушинского патриарха Филарета и боярина князя В. В. Голицына. Всего в состав делегации включили больше сотни человек.

Поскольку Лжедмитрий II все еще стоял в Николо-Угрешском монастыре, решили совместными усилиями поляков и московских отрядов выбить его оттуда. Раздосадованный самозванец был вынужден вернуться в Калугу.

Переговоры с Жолкевским закончились 17 августа 1610 года подписанием договора о наречении московским государем польского королевича Владислава. Бояре тут же принесли ему клятву верности и отправили своих представителей для организации крестоцелования жителей столицы. Церемонию провели на широком поле за городом. Естественно, что об этом стало известно бывшим тушинским боярам во главе с М. Г. Салтыковым. Они тут же прибыли из-под Смоленска и захотели вновь войти в состав московского правительства. Однако патриарх Гермоген только немногим из них позволил войти в Успенский собор и принять участие в службе. Михалку Молчанова он обозвал еретиком и повелел с бесчестием выкинуть из храма. Было очевидно, что временное правительство ожидают большие трудности и неизбежные конфликты с теми, кто предложил возвести Владислава на престол и уже начал служить королю Сигизмунду.

Россия на краю гибели

Официально считалось, что с 17 августа 1610 года новым московским государем (пока еще нареченным) стал польский королевич Владислав Жигимонтович (Сигизмундович). В очередной раз вопрос о верховном правителе Российского государства был решен одними московскими боярами. Жителей других городов лишь известили о свершившемся событии и повелели им целовать крест — давать клятву верности Владиславу. Однако самоуправство московской знати очень не понравилось многим городовым воеводам. Категорически против польского королевича были настроены и новгородцы во главе с митрополитом Исидором. Они полагали, что под нажимом отца Владислав откажется принимать православие и будет насаждать на Руси католичество.

Вскоре выяснилось, что жители поволжских городов, в первую очередь Казани и Астрахани, больше склоняются к кандидатуре Лжедмитрия II и готовы перейти на его сторону. Самозванца поддерживали жители Чернигова, Новгорода-Северского и Путивля, боявшиеся польской экспансии. На его стороне были владимирцы, ростовцы, суздальцы, галичане и юрьевцы. Последнее обстоятельство оказалось особенно опасно для москвичей.

Находились и такие территории — на Севере и в Сибири, которые не желали подчиняться вообще никому. Страна оказалась на грани окончательного распада.

В сентябре 1610 года было отправлено представительное посольство к королю Сигизмунду под Смоленск. Его возглавили ростовский митрополит Филарет и боярин В. В. Голицын. Всего в составе делегации насчитывалось 1246 духовных и светских лиц. Им надлежало обговорить условия воцарения Владислава и, став его почетной свитой, привезти в Москву. «Седьмочисленным» боярам казалось, что с воцарением королевича все проблемы сразу же будут решены: юный Владислав окажется в их многоопытных руках, король Сигизмунд из противника превратится в самого верного союзника и поможет разгромить Лжедмитрия II, он оставит в покое Смоленск и разберется со шведами, которые после ухода из-под Клушина осадили Новгород, требуя платы за свою службу.

Но этим надеждам не суждено было сбыться. Сигизмунд очень скоро понял, что Русское государство настолько ослабело, что будет легкой добычей и для него самого. К тому же он опасался за юного Владислава. Через своих бывших тушинских сторонников он велел передать московским боярам, что желает сам взойти на царский престол и под своей рукой объединить два государства.

Тушинцы побоялись сразу высказать королевскую волю и решили сначала подготовить для этого почву. Они настоятельно советовали членам временного правительства ввести в Москву польский гарнизон. Это, по их мнению, нужно было для защиты города от Лжедмитрия II, неожиданно получившего поддержку от жителей многих городов. Бояре возражать не стали и уже в сентябре приняли в столице польских воинов из полков Жолкевского. Они надеялись, что те будут подчиняться им и выполнять их требования.

Однако все вышло по-другому. Начальник польского гарнизона А. Гонсевский потребовал ключи от городских ворот, всюду расставил польскую стражу и принялся наводить свои порядки: горожанам запретил носить оружие, привозить дрова, которые можно было использовать в качестве дубинок, и передвигаться по улицам в ночное время. Кроме того, шляхтичам и гайдукам следовало платить очень высокое жалованье из царской казны.

После того как власть в столице оказалась в руках у поляков, сторонники короля сообщили боярам о его желании объединить Россию с Польшей под своей рукой. При этом ни о каком принятии им православия не было и речи.

Следует отметить, что Сигизмунд уже давно подумывал о том, чтобы заполучить московскую корону. В разработанном в сентябре 1609 года «Универсале» писалось о том, что король является ближайшим родичем прежних российских государей и потомком великого князя Литовского, сына русской княжны и женатого на русской княжне. Поэтому он вполне мог считать Российское государство своей вотчиной и носить царский венец. Вступая на территорию России, король якобы ставил перед собой только одну цель — защитить престол от посягательств недостойных людей: Бориса Годунова, самозванцев и Василия Шуйского и установить в государстве мир и покой. Он клятвенно заверял россиян, что «веру православную, правдивую, греческую, все уставы церковные и все обычаи старинные целыми и нерушимыми будет держать». При этом не только оставит все пожалования монастырям и церквам, но и одарит новыми землями, честью и вольностью.

Некоторые люди поверили обещаниям короля и посчитали его избрание на престол вполне возможным. В числе сторонников Сигизмунда оказалось немало бывших тушинских бояр: М. Г. Салтыков (выдвиженец Годунова) с сыном Иваном, В. М. Мосальский Рубец (бывший фаворит Лжедмитрия I), Ю. Н. Трубецкой (конюший Лжедмитрия II), окольничие М. А. Молчанов («заводчик» авантюры Лжедмитрия II) и Т. В. Грязной, а также тушинский казначей Ф. Андронов, которого в Москве подозревали в разворовывании царской казны. Вскоре эти люди начали верховодить в московском правительстве, оттесняя на второй план «седьмочисленных» бояр.

Несомненно, Сигизмунд был хорошо осведомлен о ситуации в Москве. Верные ему люди постоянно курсировали между его лагерем под Смоленском и столицей, поэтому во время переговоров с русскими послами он всячески демонстрировал свое нежелание выполнять условия, согласованные в договоре с Жолкевским. В вопросах выбора веры, по его мнению, Владислав должен был быть свободен; никто не вправе указывать, на ком ему жениться; он может беспрепятственно переписываться с любым адресатом и так далее. Сам Сигизмунд отказывался отойти от Смоленска под предлогом того, что городской гарнизон держит сторону Лжедмитрия II.

Наконец, после всевозможных отговорок и проволочек, 15 октября 1610 года король заявил, что отпустит сына в Москву только тогда, когда в государстве будет покончено со смутами. Для наведения порядка он готов предоставить войска, которые должны войти в главные российские города. По существу это означало, что Россия должна была согласиться на добровольную оккупацию.

Патриотически настроенные бояре не могли согласиться с таким предложением. Среди членов Смоленского посольства начался раскол. Одни соглашались признать своим государем Сигизмунда и были готовы выполнить все его требования, другие категорически возражали, заявляя, что после присоединения к Польше Русь лишится национальной самостоятельности и независимости. Все знали, что именно это произошло с великим княжеством Литовским, когда оно в 1569 году заключило унию с Польским королевством.

О сложностях в переговорах с королем узнали и в Москве. Среди членов правительства тоже возник раскол. Самым ярым противником воцарения Сигизмунда стал патриарх Гермоген. Он не слишком одобрял и кандидатуру Владислава, но был готов ее поддержать при условии принятия королевичем православия. В противном случае патриарх вообще отказывался вести с поляками какие-либо переговоры. На сторону Гермогена перешли и некоторые «седьмочисленные» бояре, в частности князья А. В. Голицын и И. М. Воротынский.

Их критика в адрес короля стала известна А. Гонсевскому, и за боярами был установлен особый надзор. Тушинский казначей Ф. Андронов, желавший выслужиться перед Сигизмундом, тут же принялся писать доносы на членов правительства. В составленный им «черный список» попали: князья и бояре И. С. Куракин и Б. М. Лыков, окольничий Д. И. Мезецкий, стольник В. С. Куракин, В. И. Бутурлин, А. П. Львов, Г. Ф. Хворостинин, И. Н. Одоевский-младший, кравчий С. В. Прозоровский, постельничий И. Г. Одадуров и многие другие служители двора и дьяки. Андронов надеялся с помощью короля избавиться от недругов и посадить на их место своих людей. Иногда ему это удавалось. В конце концов в руках бывшего торговца кожами оказалась сосредоточена вся царская казна, которой он начал распоряжаться по собственному усмотрению. Даже бояре не осмеливались одернуть всесильного временщика, решавшего все дела вдвоем с А. Гонсевским.

Следуя примеру Андронова, некоторые представители знати стали лично обращаться к Сигизмунду с различными просьбами: выпрашивали чины и новые земельные владения и строчили кляузы на недругов. Король, желая всем понравиться и плохо разбираясь в'делах русского двора, почти никому не отказывал и щедро раздавал свои милости. Так, боярин Ф. И. Мстиславский за верность и преданность получил самый высокий боярский чин конюшего, Ю. Н. Трубецкой и И. М. Салтыков стали боярами, Ф. Ф. Мещерский, И. В. Головин, Ю. Д. Хворостинин и В. А. Звенигородский добились окольничества, А. Ф. Мосальский выпросил чин кравчего, И. Н. Чепугов — ясельничего, И. Р. Безобразов — ловчего, Г. Г. Хрипунов — думного дворянина, И. Чичерин — думного дьяка. Семнадцать человек получили деньги и поместья. К Сигизмунду обратилась даже бывшая царица Марфа Нагая с просьбой дать ей на содержание земельные владения. Но получить их она так и не успела, поскольку в 1611 году умерла.

Словом, очень многие люди желали извлечь для себя выгоду из создавшегося положения. Судьба родины и православия их интересовала в гораздо меньшей степени, они верили обещаниям короля, изложенным им в грамотах, отправленных в Москву:

«Хочу кровь христианскую унять, государство утишить, прежнюю недружбу между русскими и поляками обратить в любовь, прежние войны — в покой и тишину».

Истинные планы Сигизмунда III относительно Российского государства были совсем иные. О них известно из его переписки с Папой Римским и некоторыми европейскими монархами, которую он вел в 1611–1612 годах. Так, главе католической церкви король писал, что истинная цель его похода на Русь — распространение католической веры среди «диких и нечестивых северных народов». Он утверждал, что «война предпринята для искоренения ересей и расколов, для безопасности и защиты государства. Все предпринятое сделано на пользу святой католической церкви». Сигизмунд заверял Папу, что будет вводить католичество во всех своих новых владениях.

В письмах испанскому королю Филиппу польский монарх писал, что предпринял справедливую войну против наследственных врагов королевства и силой оружия стремится утвердить законные права своих предков на российские территории. Он вновь подчеркивал, что его цель — «распространение истинной католической веры среди диких варварских народов, врагов всего христианского мира и еретиков». Свои действия в Московии он сравнивал с походами испанцев в Америку и Африку, а русских людей — с представителями диких африканских племен и индейцами, находящимися на ранних стадиях развития и далекими от европейской цивилизации.

Турецкому султану польский король хвастался, что «счастливо закончил дела в Московии, покорил всех неприятелей, далеко распространил пределы своих владений и принял весь русский народ в свое подданство, хотя и остаются трудности для полного усмирения непокорных».

К числу своих успехов Сигизмунд, видимо, приписал и гибель Лжедмитрия II, хотя она случилась безо всякого его участия.

После неудачного похода на Москву Лжедмитрий вернулся в Калугу и стал искать виновников провала. Под подозрением оказался касимовский хан Ураз-Магомед. Соглядатаи донесли, что он вступил в переписку с Сигизмундом и, видимо, задумал переметнуться на сторону поляков. Разгневанный самозванец приказал казнить изменника. Это вызвало возмущение у татар, находившихся в Калуге, а князь Петр Арасланович Урусов даже задумал отомстить неблагодарному бродяге, который не имел никаких прав ни на царский титул, ни на расправу с таким знатным человеком, каким был касимовский хан.

В это время положение Лжедмитрия II было очень шатким. Сил для захвата Москвы у него не было, а царствовать, сидя в Калуге, самозванец считал для себя унизительным. Он решил вступить в переговоры с польским королем и договориться с ним по-хорошему. За помощь в воцарении он обещал Сигизмунду дать многочисленное войско для борьбы со Швецией и помочь в овладении всей Ливонией. Кроме того, он соглашался отдать Польше ряд городов вместе с Черниговом.

Однако король не стал с самозванцем ни о чем договариваться, поскольку полагал, что московский трон уже и так принадлежит ему. Тогда Лжедмитрий II решил переехать в какой-нибудь более безопасный город на окраине государства, чтобы создать в нем свою отдельную державу. После некоторых размышлений он выбрал Астрахань — столицу бывшего Астраханского ханства. Она была расположена далеко от центральных районов, лежала на важных торговых путях и вместе с окружающими землями могла стать особым государством.

Для разведки в Астрахань был отправлен отряд с грамотой, в которой писалось о желании «царя Дмитрия Ивановича вместе с царицей Мариной Юрьевной переехать на юг, поскольку большая часть Русского государства захвачена «проклятыми латынянами-поляками». Астраханцы согласились принять у себя православных государей, поскольку всегда хранили верность «Дмитрию», то есть первому и второму самозванцам.

Переезд решили отложить на весну — в зимнее время передвигаться по бездорожью было сложно, к тому же Марина вскоре должна была разрешиться от бремени. Пока же «царик» тешился охотой, пирами и прочими развлечениями. В этом отношении он был похож на своего предшественника Лжедмитрия I.

Утром 11 декабря 1611 года все, как обычно, собрались в лес на охоту за зайцами. Свиту самозванца составляли несколько слуг и татарский отряд во главе с Петром Урусовым. Когда Лжедмитрий в пылу погони далеко ускакал от своих сопровождающих, находившийся рядом Петр выстрелил в него из ружья. Самозванец от неожиданности или от легкой раны упал. Тогда убийца подскакал, спешился и со всего размаха отсек ему голову. Стоя над трупом, Петр сказал следующее: «Я проучил тебя за то, что ты топил в реке татарских мурз, сажал их в темницы, угощал плетьми и бил кнутами. Сам-то ты — не что иное, как плут, обманщик и вор. Они же были твоими верными слугами».

После этого он снял с трупа богатую одежду, забрал его породистого скакуна и вместе с другими татарами бросился бежать по направлению к Крыму.

Слуги, нашедшие обезглавленное тело Лжедмитрия, в ужасе поскакали в Калугу. Там испуганная Марина Мнишек приказала бить в набат и стрелять из пушек. Она думала, что татары нападут на город. Но все было тихо. Тогда калужане отправились в лес, привезли тело, соорудили помост и на нем установили гроб со своим правителем. Две недели все желающие могли с ним проститься. Потом его захоронили в местном соборе.

Через некоторое, время Марина родила сына, которого назвала Иваном и крестила по православному обряду. Считая себя законной царицей, полячка полагала, что и ее сын имеет все права на московский трон. И. М. Заруцкий тут же объявил себя главным защитником вдовы и младенца. Он решил сделать все возможное, чтобы добыть для них вожделенную царскую корону. Так дело, начатое первым Лжедмитрием, продолжилось.

Конец 1610 — начало 1611 года были самыми тяжелыми за весь период Смуты. В стране воцарилась полная анархия. Никакого реального управления не существовало: временное боярское правительство было лишено поляками власти, Сигизмунд стоял под Смоленском, не решаясь двинуться дальше, в новгородской земле хозяйничали шведы, многие города перешли на самоуправление, казаки из окружения Лжедмитрия II занимались грабежами и разбоем…

Очевидец происходившего Авраамий Палицын описал это время так:

«Бысть тогда разорение святым Божиим церквам от самих правоверных. В святые Божии церкви затворяли коней, псов кормили в алтарях. Церковные ризы раздирали на свою потребу, носили на плечах. Те вещи, к которым и прикоснуться нельзя без благоговения и страха, носили блудницы, ими украшали бессловесных животных. И ни один русский человек не избежал этих бед. Чин иноческий и священнический сразу смерти не предавали, а прежде жестоко мучили, огнем жгли, пытали. Некоторых монахов воинские люди заставляли на себя работать: сторожить лагерь, варить пиво, готовить еду, кормить и пасти лошадей. Иереев заставляли молоть муку, рубить дрова, прислуживать блудницам, носить им воду и дрова, стирать их одежду. Старых светолепных мужей казаки заставляли валяться у своих ног или скакать и петь срамные песни. Всех непокорных тут же убивали».

Из рассказа Авраамия следует, что бывшие тушинцы относились к вере с полным пренебрежением.

Они грабили церкви, а священников и монахов превращали в своих слуг. Сами же вели крайне разгульный образ жизни: пьянствовали, развлекались с продажными женщинами, издевались над престарелыми людьми. Словом, считали себя хозяевами жизни, попирая прежние устои, обычаи и законы.

Для простых людей наступили страшные времена:

«Жилища человеческие переменились на звериные. Медведи, волки и лисицы, а также птицы веселились на великой пище — на трупах человеческих. Птицы в черепах человеческих себе гнезда вили. Горы убиенных лежали во многих местах. Одни из них сражались за правду, другие — против нее».

Казаки в это время превратились в разбойников и грабителей. Их набеги на населенные пункты стали для жителей настоящим бедствием. По этому поводу Авраамий Палицын писал:

«Стали прятаться люди в дебрях непроходимых, в чащобах темных, в пещерах неведомых. Ни днем, ни ночью не было покоя бегающим. Вместо луны большие пожары освещали ночью поля и леса. Казаки и изменники где не пожгут домов и все не пограбят, там оставшееся добро мелко порубят и в воду бросят, в домах же все сломают, чтобы никто в них жить не смог».

Некоторые люди пытались защитить своих домочадцев и имущество. С ними расправлялись с наибольшей жестокостью: одних сбрасывали с высоких башен, других с камнем на шее сталкивали с крутого берега в реку, третьих расстреливали из луков и самопалов, а иным ломали ноги и бросали умирать мучительной смертью.

Казаки доходили до настоящего зверства. Они хватали маленьких детей и на глазах у родителей поджаривали их на огне. Младенцев вырывали из рук матерей и с силой бросали на землю или разбивали им головы об угол дома. Красивых женщин и девушек насиловали целым отрядом, и те от мучений умирали.

Особенно привлекали казаков молодые монахини. Их забирали из монастырей и превращали в наложниц. Издеваясь над их верой, заставляли в постные дни есть мясо и сыр, пить молоко. Во время блуда подстилали вышитые иконы и покровы со святых мощей, топили печи порубленными образами. Так казаки демонстрировали свое полнейшее пренебрежение к православию и церковным святыням.

Авраамий Палицын полагал, что обрушившиеся на русских людей несчастья стали Божьей карой за измены, сребролюбие, угнетение бедных, чванство, ростовщичество и прочие грехи. Так, после разграбления Иваном Грозным Новгорода в 1570 году, через год крымским ханом Девлет-Гиреем была сожжена и разорена Москва, а Борис Годунов, мечтавший прославиться на века строительством храма Святая Святых, оказался проклят современниками. Василий Шуйский также пострадал, поскольку ради борьбы с врагами нещадно обирал подданных, грабил церкви и монастыри. Но больше всех, по мнению Палицына, пострадали москвичи, оказавшиеся в польском плену. Это стало наказанием «за разграбление Годуновых и иных неповинных людей, за безумное крестное целование Ростриге и Сандомирскому (Лжедмитрию I и его тестю), за дружелюбство с ложным царем (Лжедмитрием II), с поляками, казаками и грабителями. Все это делалось ради власти и богатства».

В сочинении Авраамия нарисована страшная картина гибели некогда могучей и богатой державы и ее народа:

«Где неоскверненные святые Божии церкви и Божии образы? Где иноки, многолетними сединами цветущие? Где инокини, невесты Христовы, добродетелями украшенные? Где всякое благолепие российское? Не все ли это до конца разорено и обругано злым поруганием? Где народ общий христианский? Не весь ли скончался горькой смертью? Где множество бесчисленных в городах и селах работающих людей, чад Христовых? Не все ли без милости пострадали и в плен уведены? Никого не пощадили: ни старших возрастом, ни украшенных многолетними сединами, ни младенцев невинных, сосущих молоко».

Писатель призывал людей, стремящихся к власти и обогащению путем злодеяний, одуматься, вспомнить заповеди Христовы и научиться делать добро. В противном случае всех их неизбежно постигнет лютая смерть.

В это тяжелейшее время не только церковные деятели осознавали, что Русь стоит на краю гибели, и пытались найти путь спасения. Понимать происходящее начали и некоторые члены московского правительства, и многие городские воеводы. До нас дошло анонимное сочинение одного московского дьяка, размноженное и в виде грамот отправленное в другие города. В нем он так описал ситуацию, сложившуюся в стране к концу 1610 — началу 1611 года:

«Злой же супостат король в злонравии своем ничего того не хотел и в уме своем не помышлял того, чтобы было так, как нам годилось. С давних лет замышляют против нашего великого государства все те окаянные безбожники, что были и прежде того из его же братии. Все они думали, как бы им великое государство наше похитить, веру христианскую искоренить. Понадеялся окаянный король на то, что по Божьему изволению царский корень у нас перевелся, что земля наша без них, государей, овдовела и за великие прегрешения наши в великую скорбь повергнута. А горше всего то, что разделилась она и многие из-за гордости своей и ненависти не захотели из рода христианского царя из-, брать и ему служить, но пожелали среди иноверных и безбожников царя сыскать и тому служить. И вот его (Сигизмунда III. — Л. М.) доброты, а наши злодеи, растлились умом своим и пожелали обманом мира сего в великой славе быть и сана почетного достигнуть не по своему достоинству. Те ради этого от Бога отпали, от православной веры отстали и к нему, супостату нашему королю, всей душой пристали и почти полностью они уже Российское царство ему, врагу, отдали. Российское царство ему хотят отдать целиком ради своей мимолетной славы и величия».

Как видим, автор сочинения считает короля Сигизмунда главным врагом Русского государства, желающим его полностью разорить, искоренив православную веру Он скорбит по поводу междоусобия и желания некоторых людей ради славы и богатства отдать родину врагу. Но в то же время он указывает и на примеры истинного патриотизма:

«Подивимся великому городу нашему Смоленску, который противостоит Западу. Как в нем наши же братья православные христиане обороняются, терпят всякие невзгоды и лишения, но крепко стоят за православную веру, за святые Божии церкви, за свои души и за всех нас и общему нашему врагу и супостату королю не покоряются и не сдадутся. И какое же мужество они показали, какую славу и похвалу снискали во всем нашем Российском государстве!»

Вторым примером было «крепкостоятельство» патриарха Гермогена:

«Еще подивимся на пастыря нашего и учителя, великого святителя и отца, что стоит непоколебимо, как столп, посреди нашей великой земли, посреди нашего великого государства. Он православную веру защищает от всех тех волков, явившихся погубить наши души, увещевает и стоит один против всех. Подобно мужу исполину вместо оружия только словом Божиим всем нашим соперникам заграждает уста и посрамляет их и нас всех укрепляет, учит страха и угроз не бояться, от Бога не отступать, а стоять крепко и единодушно за данную нам от Христа веру и за свои души, как стоят осажденные смоляне и посланцы наши под тем же городом».

В данном случае автор указывал на членов Смоленского посольства, которые не желали идти на сговор с польским королем.

В сочинении, названном позже «Новой повестью», не только описана сложившаяся ситуация, но и указан выход из нее:

«Вооружимся на общих супостатов наших и врагов и постоим сообща и стойко за православную веру, за святые Божии церкви, за свои души, за Отечество свое и достояние, что Господь дал. Изберем славную смерть: если и случится нам умереть, то лучше после смерти обрести Царство Небесное и вечное, нежели здесь бесчестную позорную и горькую жизнь под рукой врагов своих».

Автор прямо обращался ко всем русским людям, которые еще не примкнули к противникам и желали стоять за веру и отечество:

«Мужайтесь и вооружайтесь! Держите между собой совет, как бы от врагов избавиться. Время, время пришло! Время в деле показать подвиг и на страдание идти смело! Бог наставит вас и подаст помощь».

Недовольство поляками стали выражать даже члены временного правительства. Так, на одном из заседаний Боярской думы боярин А. В. Голицын заявил следующее:

«Господа поляки! Кривду великую мы от вас терпим. Признали мы королевича государем, а вы его нам не даете и пишете нам грамоты не от его имени, а от имени короля, раздавая дани и чины, что и теперь наглядно видно. Люди низкого звания с нами, большими, поднимаются, будто ровня. Или впредь так. не делайте, или нас от крестного целования освободите, и мы сами о себе помыслим».

Выступление Голицына поддержал и И. М. Воротынский, недовольный тем, что всеми делами стали заправлять королевский наушник Ф. Андронов с бывшими тушинцами Ф. Мещерским, Ю. Хворостинским, М. Молчановым, И. Салтыковым, И. Грамотиным и другими. В их руках оказались даже казна и все основные приказы. Более того, в Думе стал заседать безродный торговец Соловецкий, находившийся в приятельских отношениях с Андроновым. Вместе они распоряжались царскими сокровищами: часть отсылали королю Сигизмунду, другую отдавали в качестве платы за службу польскому гарнизону. Многое оседало в карманах самого Андронова, его родственников и друзей. В итоге большая часть царских сокровищ, собранных несколькими поколениями московских государей, была расхищена.

Самым активным противником поляков и их сторонников был патриарх Гермоген. Он не только резко критиковал их во время проповедей в Успенском соборе, но и начал рассылать по городам грамоты, в которых рассказывал о положении в столице и призывал православных не идти на сговор с королем Сигизмундом, а вооружаться и начать борьбу с польскими интервентами — главными врагами Отечества.

Его призывы находили отклик у многих. Особенно воодушевился рязанский воевода П. П. Ляпунов, всегда чувствовавший свою личную ответственность за судьбу родины. В переписку с Гермогеном вступили нижегородцы, которые не хотели служить ни Владиславу, ни Сигизмунду. Их примеру последовали и жители других волжских городов. С начала 1611 года патриотическое движение стало охватывать страну. Медленно, но верно она излечивалась от прежних хворей: междоусобицы, братоубийственной войны, всеобщей ненависти, массового стремления к личному обогащению и возвышению не по заслугам.

Вскоре в города начали приходить грамоты от смолян. В них писалось о том, что оккупанты захватывают в плен их родственников и отправляют в Польшу.

Они призывали всех объединяться, чтобы окончательно не погибнуть:

«Если же вы не объединитесь, не будете вместе со всей землей, то будете горько плакать, рыдать неутешным плачем, Вера наша будет заменена латынством, божественные церкви со всей красотой будут разорены, род наш христианский будет убиен лютой смертью, поработят, осквернят и уведут в плен матерей, жен и детей наших».

Смолянам даже якобы удалось узнать, что король намеревался «вывести лучших людей, опустошить всю землю, овладеть всей землей Московской».

Читатели грамот из Москвы и Смоленска пришли к выводу, что им пора объединяться, брать в руки оружие и очищать землю от захватчиков.

Ополченцы — спасители Отечества

В январе 1611 года возникло сразу несколько центров, объявивших короля Сигизмунда и поляков своими врагами. Жители Калуги отказались целовать крест не только Сигизмунду, но и Владиславу. Они заявили, что будут подчиняться только тому государю, который венчается царским венцом в Москве. Во главе их встал бывший тушинский боярин Д. Т. Трубецкой. К этому времени И. Заруцкий вместе с Мариной Мнишек и ее сыном уже уехали в Тулу. Вместе с туляками они также не желали признавать власть поляков.

Псков объявил себя самостоятельным городом. Отправленное против него войско под командованием И. М. Салтыкова было разбито. Новгородцы не приняли посланцев из Москвы, которые хотели привести их к присяге Владиславу. Воевода Переславля-Залесского И. В. Воротынский даже вступил в борьбу с московскими полками под руководством боярина И. С. Куракина. Его победа воодушевила многих и побудила их к скорейшему объединению.

Ведущую роль в этом движении сыграл рязанский воевода Прокопий Петрович Ляпунов. Он принадлежал к старинному рязанскому боярскому роду. В бывшей столице Рязанского княжества Ляпуновы занимали одно из первых мест и обладали правом возглавлять городовую дружину. Их земельные владения составляли около 600 четвертей прекрасного чернозема. Выращенный урожай зерновых и овощных культур был настолько велик, что позволял вести активную торговлю продовольствием на московских рынках, поэтому Ляпуновы были известными людьми не только на Рязанщине, но и в столице. Правда, им долго не удавалось занять какие-либо места при царском дворе или в правительстве, хотя все представители этого рода очень стремились к этому. Им всегда хотелось быть в гуще важнейших событий в государстве.

Впервые на страницах русской летописи имя П. П. Ляпунова встречается в 1584 году. Тогда он — участник волнений, вспыхнувших после смерти Ивана Грозного. Заподозрив, что бывший царский любимец Б. Я. Бельский хочет «извести царский корень», Прокопий Петрович вместе с горожанами наставил большую пушку на закрытые ворота Кремля и потребовал, чтобы бояре объяснили происходящее. В противном случае он был готов разбить ворота и выяснить все сам. В итоге Бельский был отправлен в ссылку.

В 1598 году, когда умер Федор Иванович, П. П. Ляпунов прибыл в Москву на Земский собор, чтобы решить судьбу царского престола. Вместе со всеми он голосовал за Годунова. Однако, когда появился «царевич Дмитрий», Прокопий решил помочь ему в достижении «отчего» трона, не подозревая об обмане. Правда, в ближнее окружение воцарившегося самозванца он не вошел и вернулся в родной город.

Переворот, осуществленный В. И. Шуйским в мае 1606 года, видимо, возмутил рязанского воеводу. Получалось, что заговорщики все решили между собой, даже не поинтересовавшись мнением жителей других городов.

Когда к Москве двинулся И. И. Болотников, намеревавшийся скинуть Шуйского с престола, Ляпунов вместе с рязанцами с готовностью примкнул к нему. Он полагал, что борется за интересы свергнутого законного «царя Дмитрия». Только убедившись в том, что в реальности никакого Дмитрия нет, он поддался уговорам царя Василия и перешел на его сторону. В благодарность спасенный Шуйский присвоил рязанцу чин думного дворянина. Это дало возможность П. П. Ляпунову стать постоянным участником заседаний Боярской думы.

В 1607 году Прокопию Петровичу довелось принять активное участие в боях с самозваным царевичем Петрушей и помогать царю в разгроме болотниковцев. Под Каширой ему удалось победить болотниковца князя А. А. Телятевского, под Тулой он разбил один из казачьих отрядов.

В следующем году рязанскому воеводе было приказано остановить Лжедмитрия II под Пронском. Но силы оказались неравными. Прокопий был ранен и отступил к Переславлю-Залесскому. Здесь он смог организовать крепкую оборону и не пропустил врага в город.

Во время двоевластия Ляпунов сохранял верность царю Василию, хотя престарелый, скупой и мнительный государь не слишком ему нравился. Пробиваясь сквозь осадное кольцо, созданное тушинцами, Прокопий привозил в Москву продовольствие. Там он видел, что всеобщее недовольство Шуйским постоянно возрастает. Вполне вероятно, что непопулярный монарх давно бы лишился престола, если бы не успешная борьба с тушинцами М. В. Скопина-Шуйского. Медленно, но верно тот двигался из Новгорода к Москве, чтобы освободить город от плена.

Когда Скопин в начале 1610 года обосновался в Александровой слободе, рязанский воевода отправил ему поздравительную телеграмму. В ней он прямо назвал полководца «новым государем и царем всея Русии». Об этом стало известно в столице. Подозрительный царь Василий решил, что племянник посягает на его корону, и вместе с братом Дмитрием начал строить планы по уничтожению соперника.

В марте 1610 года москвичи радостно приветствовали своих освободителей — М. В. Скопина-Шуйского и Ф. И. Шереметева, сразу же ставших народными героями и любимцами. Однако всеобщее восхищение сыграло роковую роль в судьбе полководца-освободителя.

После трагической гибели Скопина П. П. Ляпунов, всегда считавший себя ответственным за судьбу родины, вновь решил вмешаться в московские дела. Он начал списываться с боярами по вопросу сведения с престола непопулярного государя. Наибольшую поддержку он получил от князя В. В. Голицына, который сам мечтал о престоле.

Благоприятная обстановка для задуманного сложилась после клушинского разгрома царского войска. Защищать Шуйского стало практически некому. Во главе заговора встал брат Прокопия Захарий. 17 июля 1610 года он вместе с единомышленниками ворвался в царский дворец и предложил Василию Ивановичу добровольно отдать царский венец и скипетр. Заговорщиков поддержали и некоторые бояре во главе с И. М. Воротынским. В итоге Шуйский покинул дворец и переселился на свой старый боярский двор. В дальнейшем планировалось созвать избирательный Земский собор и на его заседании избрать нового государя, который устраивал бы всех. Однако нападение на Москву сразу двух врагов — польского гетмана С. Жолкевского и Лжедмитрия II — помешало осуществить задуманное. П. П. Ляпунов, видимо, поддержал план избрания на престол королевича Владислава, поэтому его брат Захарий был включен в состав Смоленского посольства к королю Сигизмунду.

Сам рязанский воевода вновь занялся снабжением столицы продовольствием. Он даже иногда выполнял личные заказы поляков, полагая, что с ними следует сотрудничать. Однако уже к концу 1610 года Прокопий начал понимать, что его союз с королем был ошибкой. Захарий сообщил ему из-под Смоленска, что Сигизмунд планирует захватить Русское государство и присоединить к своей короне. Москвичи постоянно жаловались на самоуправство поляков, их грубость по отношению к русским женщинам, заносчивое поведение, на неуважение местных обычаев и порядков.

Вскоре призыв о помощи раздался и из уст патриарха Гермогена. Поляки и их сторонники всячески притесняли архипастыря, выказывали непочтение к святыням, неподобающе вели себя в храмах.

Все это побудило П. П. Ляпунова к решительным действиям. Он принялся рассылать по городам грамоты, в которых рассказывал о тревожной ситуации в Москве, об истинных планах короля Сигизмунда и призывал к борьбе с захватчиками. Эти послания находили горячий отклик у многих русских людей;

О деятельности рязанского воеводы стало известно и в Москве. «Седьмочисленные» бояре сочли ее крамольной и отправили на Рязанщину карательный отряд. Но Прокопий был уже не один: на помощь к нему пришел зарайский воевода Д. М. Пожарский. Общими усилиями каратели были отогнаны. После этого Ляпунов отправил в столицу гневную грамоту, в которой осудил бояр-изменников и потребовал прекратить гонения на Гермогена, проводившиеся в угоду королю.

Сам же Ляпунов продолжал с удвоенной энергией собирать сторонников на освободительную борьбу. Он отправил грамоту в Псков к воеводе Ф. М. Плещееву и пригласил того приехать для «доброго совета» о будущем Русского государства. Его гонцы поскакали в Калугу, где всеми делами заправлял Д. Т. Трубецкой, и в Тулу, где обосновался с Мариной Мнишек И. М. Заруцкий. Оба бывших тушинских воеводы согласились влиться в антипольское движение.

Отряды ополченцев начали формироваться во многих городах. В Ярославле их возглавил И. И. Волынский, в Муроме — князь Литвинов-Мосальский, в Нижнем Новгороде — князь Репнин, в Суздале — окольничий Измайлов, в Вологде — князь Пронский, в Костроме — князь Волконский, в Галиче — воевода Мансуров, в Суздале — атаман А. Просовецкий и другие.

Ляпунов разработал текст присяги — крестоцеловальной записи, под которой каждый воин должен был поставить свою подпись:

«Стоять за православную веру и за Московское государство. Королю польскому крест не целовать, не служить ему и не прямить. Московское государство от польских и литовских людей очищать, с королем и королевичем, с польскими и литовскими людьми, и кто с ними против Московского государства станет, против всех биться неослабно. С королем, поляками и русскими людьми, которые королю прямят, никак не ссылаться. Друг с другом никакого междоусобия не затевать. А кого нам на Московское государство и на все государства Российского царствия государем Бог даст, то тому нам служить и прямить, и добра хотеть во всем вправду, по сему крестному целованию».

Таким образом, в феврале 1611 года силы ополченцев окончательно определились. Местом общего сбора были обозначены Серпухов и Коломна. В начале марта городовые отряды из разных мест выступили в поход. По дороге местные жители встречали их с образами, снабжали деньгами и продовольствием. В Нижнем Новгороде даже удалось собрать артиллерию с боеприпасами. Их повез Тимофей Шаров. Даже из-под Пскова пришли бывшие тушинские казаки, а с Поморья через Вологду добрался воевода Ф. Нащокин. В Ярославле его войска влились в сформированные там полки, и 7 марта все вместе выступили в поход к Москве.

Ополченцы писали и в более дальние города: Казань, Вятку, Пермь, Великий Устюг, Чебоксары, Свияжск, Верхотурье, Соликамск. Всюду жители были готовы их поддержать, правда, из этих городов отряды прибыли под Москву только в июне.

Между тем волнения начались и в столице. С самоуправством начальника польского гарнизона А. Гонсевского и его русских сторонников во главе с Ф. Андроновым очень многие мириться не желали. Приближался праздник Святой Пасхи, на который, по обычаю, съезжалось много людей из окрестных мест. Это беспокоило поляков, и они решили приготовиться к обороне и усилили надзор за Гермогеном, патриотически настроенными боярами и рядовыми горожанами. Было даже решено на всех городских башнях установить пушки. Чтобы их подвезти, шляхтичи решили использовать городских извозчиков. Однако далеко не все согласились этим заниматься.

Наконец 19 марта недовольство горожан достигло предела, и они подняли восстание. В страхе поляки были вынуждены отступить в Кремль и Китай-город и затворить ворота. В Белом и Земляном городе власть оказалась в руках мятежников. Они взяли под свой контроль все центральные улицы, соорудили на них баррикады и поставили пушки. На Лубянской площади Д. М. Пожарскому удалось даже захватить дальнобойные орудия на Пушечном дворе. Из них он стал обстреливать укрепления Китай-города.

Горожане знали, что им на помощь спешат войска ополченцев, и надеялись на скорую победу. Однако поляки по совету М. Г. Салтыкова отправили в Белый город своих лазутчиков, которые занялись поджогом домов, стоявших в начале каждой улицы. В результате скоро повсюду забушевал пожар. Жителям пришлось бросить оружие и спасать своих домочадцев. Этим тут же воспользовались поляки и бросились в атаку. Началась массовая резня. Тысячи людей пали под ударами польских сабель. Среди них были женщины, дети и старики. С тяжелыми боями восставшие были вынуждены отступить к Симонову монастырю. Вскоре подошли передовые отряды ополченцев во главе с А. Просовецким, и поляки были отогнаны.

Когда пожар утих, поляки и их сторонники занялись грабежом торговых лавок, погребов с ценным имуществом и церквей. Их добыча была поистине огромной.

Весть о московском погроме вскоре облетела всю страну. Многие люди окончательно укрепились в мысли, что поляки во главе с Сигизмундом являются их злейшими врагами. И король понял, что его истинные намерения раскрыты, и перестал церемониться со своими противниками. По его приказу боярин А. В. Голицын был казнен, а боярин И. М. Воротынский взят под стражу. Патриарха Гермогена бросили в земляную тюрьму Чудова монастыря. Видеться с ним было запрещено под страхом смерти. Правда, посланцы ополченцев все же умудрялись проникать к первосвященнику и получать от него наставления.

Узнав о подавлении московского восстания, П. П. Ляпунов пришел к выводу, что медлить больше нельзя. В конце марта полки двинулись к Москве. Сообща был разработан план захвата наименее укрепленного Белого города.

Главная атака началась в ночь на 1 апреля. Ляпунов ударил у Яузских ворот, Трубецкой и Заруцкий — со стороны Воронцова поля, Волконский, Волынский, Козловский и Мансуров — у Покровских ворот, Измайлов и Просовецкий — у Сретенских ворот, Мосальский-Литвинов — у Тверских. Тяжелые бои продолжались до 6 апреля, но полякам все-таки пришлось отступить в Китай-город и Кремль и занять там оборону.

Во время сражений многие воеводы продемонстрировали личное мужество и военный опыт. Особенно прославился П. П. Ляпунов, которого стали называть властителем всего московского воинства и сравнивали со львом.

Вскоре территория Белого города превратилась в огромный военный лагерь. Каждый отряд стоял отдельно со своим воеводой во главе и оборонял определенный участок. Однако на военный совет собирались все. Высшим органом власти считался Совет всей рати, но для решения текущих проблем было создано временное правительство, состоявшее из трех воевод: тушинского боярина князя Д. Т. Трубецкого, тушинского боярина И. М. Заруцкого и думного дворянина П. П. Ляпунова. В помощь им было создано несколько приказов: Разрядный занимался служебными назначениями и росписями полков, Большой приход ведал сбором налогов с территории, подчинявшейся ополченцам, Большой дворец занимался сбором доходов с бывших царских владений, Разбойный осуществлял борьбу с разбоями и грабежами, а Земский ведал всевозможными делами, касающимися управления городами.

Во главе приказов были поставлены опытные дьяки. Фактически в ополчении появились свои органы власти, дублирующие московские. Они понадобились для того, чтобы окончательно изолировать боярское правительство и наилучшим образом снабжать войско продовольствием и боеприпасами.

Боярское правительство пыталось дискредитировать ополченцев в глазах простолюдинов. Через сторонников короля Сигизмунда они рассылали грамоты, в которых называли восставших смутьянами и крамольниками, вступившими в борьбу с законными властями.

Чтобы опровергнуть эти утверждения, ополченцы решили составить своеобразный свод законов, которым все обязаны были подчиняться. Он был назван «Приговор всей рати». Согласно этому документу, руководить всеми делами должны были Трубецкой, Заруцкий и Ляпунов. В их ведении оказались: разработка военных планов, поддержание воинской дисциплины, снабжение воинов всем необходимым и так далее. Цель борьбы определялась так: «Стоять за дом Пресвятой Богородицы и за православную христианскую веру против разорителей веры христианской, польских и литовских людей».

Получалось, что они действовали по призыву патриарха Гермогена, который являлся главой страны, так как царский трон не был занят, а следовательно, их действия становились законными и обоснованными.

В «Приговоре» был подробно рассмотрен вопрос о наделении воинских людей землей, поскольку в то время она считалась своеобразной платой за службу. Ляпунов предложил давать каждому такое количество земли, какое было у него при прежних государях. Все пожалования самозванцев и короля изымались и раздавались тем, у кого ничего не было. Дворцовые земли отписывались в особое ведомство. Земли изменников и московских бояр поступали в распоряжение Поместного приказа. Доходы с них использовались на общие нужды.

Однако зафиксированное в «Приговоре» распределение земель устроило далеко не всех. Особенно недоволен был И. М. Заруцкий, полагавший, что имеет право на огромные земельные владения, хотя раньше у него вообще ничего не было. Возмущались и бывшие тушинцы, терявшие щедрые пожалования «царика». Но Ляпунов, вставший во главе Поместного приказа, не пожелал удовлетворить их претензии.

Еще больше споров возникло по поводу сбора продовольствия. Прокопий Петрович считал, что этим должны заниматься дворяне вместе со стрельцами и казаками. Для этого из соответствующего приказа им следовало получить указ с перечнем названий населенных пунктов и количества собираемого. Заруцкий же полагал, что казаки имеют право брать все необходимое в любых местах и никакого контроля над их деятельностью быть не должно. В итоге набеги казаков на монастыри, села и деревни превращались в настоящие грабежи и разбои. Узнав об их самоуправстве, Ляпунов вынес этот вопрос на Совет всей рати. После долгих совещаний решили, что казаки-разбойники, застигнутые на месте преступления, должны тут же наказываться без суда и следствия. Ополченцам было важно не дискредитировать себя в глазах мирного населения и тем самым не оттолкнуть его от себя.

Разношерстный состав ополчения привел к тому, что внутри него начал назревать конфликт. Городовые воеводы стремились жить по прежним законам и хотели восстановить старые порядки. Атаманы же и казаки полагали, что с оружием в руках имеют право диктовать свою волю мирным людям. Они стремились получить власть и обогатиться, хотя раньше не имели на это права.

Серьезные разногласия вызвал вопрос о судьбе царского престола. Заруцкий с тушинцами хотели посадить на него Марину Мнишек с сыном Иваном, а городовые воеводы категорически возражали против этого. Среди них даже возник план войти в соглашение с новгородцами, которые после захвата Новгорода шведами 16 июня 1611 года признали своим правителем шведского королевича Карла-Филиппа.

Для переговоров в Новгород был отправлен князь И. Ф. Троекуров. Это вызвало возмущение у Заруцкого, считавшего себя покровителем Марины Мнишек и ее сына.

Вскоре произошел инцидент, внесший раскол в лагерь ополченцев. Объезжая окрестности столицы, воевода И. Плещеев узнал, что 28 казаков из ополчения грабят Николо-Угрешский монастырь. Он тут же приказал своим воинам схватить их и с камнями на шеях бросить в воду. Товарищи казаков выловили их, и все вместе они отправились к атаманам с жалобой на Плещеева. Собрался казачий круг, на который для разбирательства пригласили и Прокопия Петровича. Ведь именно он приказал воеводам без суда и следствия расправляться с грабителями.

Ляпунов со своими сторонниками бесстрашно прибыл к казакам и попытался было объяснить им, что нельзя подрывать доверие к себе бесчинствами. Однако никто не захотел его слушать. Наученные Заруцким казаки принялись кричать, что Прокопий слишком груб и заносчив, гнушается общением с рядовыми воинами, игнорирует их просьбы и все дела решает единолично, сидя за закрытыми дверями в приказной избе. Для казаков, привыкших все важные дела обсуждать на сходках, это казалось неприемлемым.

Такие обвинения возмутили Ляпунова, и он решил уехать из лагеря домой на Рязанщину. Городовые воеводы узнали об этом и бросились его догонять. Под Симоновым монастырем состоялось совещание, во время которого Ляпунова все же удалось уговорить вернуться: ведь в ополчении именно он был лидером дворян и представителей городов, которые не хотели подчиняться ни тушинскому боярину Трубецкому, ни бывшему атаману Заруцкому.

На время в лагере восстановился мир. Но покровитель Марины Мнишек не желал успокаиваться. Для дискредитации Прокопия он пошел на явный подлог — изготовил фальшивую грамоту, в которой от имени Ляпунова приказывалось городовым воеводам уничтожать всех казаков. Эту фальшивку подбросили казачьим атаманам. Те возмутились и потребовали воеводу к ответу, но на этот раз Прокопий Петрович решительно отказался идти на казачий круг. По совету друзей он остался в расположении своего отряда и усилил охрану. Тогда к нему прибыли два авторитетных атамана — С. Толской и Ю. Потемкин — и пообещали, что не дадут его в обиду. Вместе с тем они сказали воеводе о том, что ему следует убедить казаков в своей невиновности, иначе среди ополченцев может возникнуть вражда.

Не чувствовавший за собой никакой вины Ляпунов отправился с несколькими сторонниками в ставку Заруцкого и смело вышел к казакам. Однако ему не удалось вымолвить ни слова: разъяренные казаки, заранее подготовленные бывшим атаманом, набросились на него и зарубили саблями. Вместе с ним погиб и рязанский дворянин И. Ржевский.

Это печальное событие, случившееся 22 июля 1611 года, вызвало негодование у большинства городовых воевод. Они не захотели «быть в соединении» с казаками и покинули лагерь в Белом городе, что существенно ослабило силы ополченцев. К тому же верховную власть захватил И. М. Заруцкий, который начал диктовать всем свою волю, присвоил значительные земельные владения, в том числе и дворцовые, принялся забирать большую часть доходов для личных нужд и официально объявил, что в случае победы на престол взойдет Марина Мнишек с сыном Иваном.

Все это стало известно в Москве. Патриарх Гермоген тут же написал грамоту о том, что проклинает «верен ка Ивана», поскольку тот — сын неизвестного бродяги и никаких прав на царский престол иметь не может. Оставшихся ополченцев он обозвал «Казачьей армией», с которой истинные Патриоты не должны были иметь ничего общего.

Таким образом, надежда на скорое избавление Москвы от польских интервентов рухнула. Национально-освободительное движение оказалось под угрозой полного развала. Из лагеря в Белом городе ушли дружины Кашина, Дмитрова, Ростова, Мурома, Владимира, Юрьева-Польского, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Вологды, Галича, Архангельска, Костромы, Переславля-Залесского, Брянска, Воронежа, Волхова, Звенигорода и Рязани.

Пока Заруцкий обогащался и упивался властью, Д. Т. Трубецкой пытался остановить распад первого ополчения. Он стал рассылать грамоты в западные города, которые после оккупации Сигизмундом Смоленска в начале июня 1611 года оказались под угрозой оккупации поляками. На его призывы откликнулись дворяне Алексина, Белой, Козельска, Медыни, Вязьмы и Боровска.

Но в целом авторитет первого ополчения был существенно подорван. Жители многих городов перестали присылать для него продовольствие и деньги, а казанцы и пермяки даже начали призывать всех объявить войну «русским ворам», то есть казакам из Первого ополчения.

Чтобы хоть как-то реабилитировать себя, Д. Т Трубецкой обратился за помощью к монахам Троице-Сергиева монастыря. Ведь в октябре пришло известие о подходе к столице двухтысячного войска под командованием гетмана Хоткевича, которое могло легко смести ополченческий лагерь и снять осаду Кремля и Китай-города.

Архимандрит Дионисий сразу же откликнулся на просьбу. Он отправил под Москву монастырских слуг с пушками и боеприпасами и начал рассылать по городам грамоты, в которых призывал жителей не бросать ополченцев в трудное время и оказать им поддержку. Его посланцы отправились в Ярославль, Владимир и некоторые поволжские города. Кроме того, было решено поднять моральный уровень ополченческого войска. Для этого по инициативе монастырских властей был организован перенос чудотворной иконы Казанской Божией Матери в подмосковный стан.

Трубецкой с воеводами с большой почтительностью встретили святыню. В честь ее был организован многолюдный молебен. Заруцкий же демонстративно не спешился и насмехался над верующими. Все предвещало неминуемый раскол в будущем.

Рассмотрим теперь, кем же были два руководителя первого ополчения, в руках которых во второй половине 1611 года оказалась судьба Российского государства.

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой принадлежал к знатному роду князей Гедиминовичей — потомков великого князя Литовского Гедимина, жившего в XIII–XIV веках. Наследственным владением Трубецких считался город Трубчевск. В 1500 году князья вместе со своими землями перешли на службу к великому князю Ивану III, поэтому некоторое время носили звание государевых слуг и не сливались с остальной московской знатью. При Иване Грозном Трубецкие вошли в опричнину, а при Федоре Ивановиче сравнялись с остальными князьями. Отец Дмитрия Тимофеевича, Тимофей Романович, носил боярский чин, к тому же был видным воеводой. Свое высокое положение он сохранил и при Борисе Годунове.

В это время началась служба молодого князя Дмитрия. Он считался стольником при дворе царевича Федора Борисовича и после его воцарения должен был войти в его ближнее окружение. Но появление Лжедмитрия I поставило крест на этой успешной карьере: самозванец не включил знатного князя в состав своего двора. Не изменилось его положение и при престарелом Василии Шуйском, который приблизил к себе своих родственников и друзей. В итоге Трубецкой решил сменить государя. Во время второй битвы на Ходынке осенью 1608 года он переметнулся на сторону Лжедмитрия II. В Тушинском лагере он был встречен с распростертыми объятиями — безродный бродяга очень нуждался в поддержке знатных князей. Так Дмитрий Тимофеевич сразу же получил боярский чин и был поставлен во главе Стрелецкого приказа. На такой взлет при дворе Шуйского он, конечно же, рассчитывать не мог.

В благодарность Трубецкой сделался одним из наиболее верных сторонников самозванца. После его бегства в Калугу князь последовал за ним. Там он еще больше возвысился, став ведущим полководцем. Гибель Лжедмитрия II поставила князя перед выбором: кому служить теперь? Кандидатура полячки Марины Мнишек с малюткой Иваном не казалась Трубецкому подходящей для царского престола, поскольку ни женщина, ни младенец не были в состоянии бороться за корону с другими претендентами, особенно с королем Сигизмундом и его сыном. Но и польские монархи нисколько не устраивали Дмитрия Тимофеевича. В Тушинском лагере князь хорошо изучил замашки шляхтичей, считавших русских необразованными и грубыми и едва ли не людьми второго сорта. К тому же они относились с полным пренебрежением к православию и его святыням. Своему родственнику Ю. Н. Трубецкому, приехавшему в Калугу уговаривать бывших тушинцев целовать крест либо королю, либо его сыну, князь ответил так:

«Сигизмунду я никогда не буду целовать крест. Я знаю его коварный и лживый нрав. Владиславу же я готов служить, если он крестится в православную веру и сядет на московский трон. Пока этого не случится, я и королевичу не буду целовать крест».

С большим интересом отнесся Д. Т. Трубецкой к посланцу от рязанского воеводы П. П. Ляпунова, который призывал его начать совместную борьбу с польскими интервентами, захватившими столицу и притеснявшими православного архипастыря Гермогена за его нежелание идти на сговор с Сигизмундом. Князь решил влиться в ополчение и пригласил в свой отряд не только бывших тушинцев, но и воевод северских городов, которые опасались оказаться в плену у поляков. В результате умело проведенной агитации под началом Трубецкого оказался достаточно большой отряд, в составе которого были знатные дворяне: Измайловы, Пушкины, Шереметевы, Плещеевы, Вельяминовы, Остафьевы, Колтовские, Безобразовы, Сабуровы, Лодыженские, Милославские, Желябужские, Хлоповы, Стрешневы, Головины, Ртищевы и другие. Были под его началом и князья: Щербатовы, Волконские, Солнцев-Засекин, Мезецкие, Приимков-Ростовский.

Все это свидетельствовало о том, что вокруг Дмитрия Тимофеевича объединялись не какие-нибудь любители легкой добычи, а уважаемые люди, имевшие древние родословные, крупные земельные владения и чины. Признание ими лидерства Трубецкого говорит о том, что он обладал воинскими талантами, был хорошим организатором и руководителем, несмотря на свой возраст. В то время ему было около двадцати пяти лет.

В феврале отряд Дмитрия Тимофеевича выступил к Коломне, где был назначен большой сход. В самом начале апреля начались бои за Белый город, закончившиеся полной победой ополченцев. На Совете всей рати Трубецкого избрали главой временного правительства. Это также свидетельствовало о его незаурядных способностях и авторитете среди воинов.

Когда между Заруцким и Ляпуновым возник конфликт, Дмитрий Тимофеевич занял нейтральную позицию. Он боялся, что из-за внутренних распрей «доброе дело» будет «порушено». Однако невмешательство князя привело к тому, что рязанского воеводу убили. Его многочисленные сторонники — городовые воеводы северных и северо-восточных городов — покинули подмосковный стан. Пришлось Трубецкому в одиночку спасать начатое ополченцами дело.

В отличие от потомка князей Гедиминовичей, Заруцкий был весьма низкого происхождения. Историки считают, что он родился в Тернополе, но еще ребенком попал в плен к крымским татарам, а повзрослев, смог убежать на Дон к казакам. Там благодаря отваге он получил чин старшины. Современники описывали его так: высокого роста, могучего телосложения, с копной черных кудрей, закрывавших крутой лоб. Его большие черные глаза всегда смотрели дерзко и вызывающе. Некоторые люди, правда, полагали, что Иван Мартынович был не столько храбр, сколько лют и скор на расправу над слабыми и беззащитными. К тому же он был очень хитер, нравом лукав, с легкостью давал клятву и тут же ее нарушал, не имел никаких твердых убеждений и стремился лишь к власти и богатству, добытым любой ценой. Судя по всему, никаким наукам Заруцкий не обучался и даже не умел писать. Грамоты за него подписывали другие.

Год рождения Ивана Мартыновича неизвестен, но можно предположить, что в 1604 году, когда он решил влиться в войско первого Лжедмитрия, ему было лет восемнадцать — двадцать, но, может быть, и немного больше, поскольку он уже был женат и имел сына.

Вместе с самозванцем Заруцкий с успехом сражался с войсками Бориса Годунова, потом с триумфом въехал в Москву. Возможно, во время царствования Лжедмитрия I удалой и красивый казак входил в его охрану. После свержения лжецаря вместе с другими донцами Иван Мартынович вернулся домой, но ненадолго, поскольку уже летом 1606 года в Путивле стало формироваться войско еще не материализовавшегося нового авантюриста.

Заруцкому удалось войти в ближнее окружение И. И. Болотникова. Вместе с ним он сначала осаждал Москву, потом бежал в Калугу и, наконец, отражал натиск царских войск в Туле. В конце лета 1607 года, когда стало ясно, что победа будет за В. И. Шуйским, Болотников отправил Заруцкого в Стародуб, где наконец-то появился долгожданный «царь Дмитрий». Естественно, Иван Мартынович сразу же смекнул, что прежнего самозванца заменил другой человек.

В то время у «царика» почти не было войска и осажденным в Туле Болотникову и Петруше он помочь не мог. Правда, он выступил в поход, но дошел только до Орла. К этому времени Тула пала, а Болотников с Петрушей оказались в плену. Помогать им уже не имело смысла.

Поскольку у нового самозванца почти не было опытных воинских людей, Заруцкий вызвался поехать на Дон для сбора казаков, желавших возвыситься и обогатиться с помощью нового авантюриста. Весной 1608 года пятитысячное казачье войско под командованием Заруцкого подошло к Орлу, и это позволило Лжедмитрию II начать поход на Москву.

В благодарность «царик» присвоил казачьему атаману боярский чин и назначил главой Казачьего приказа. Это означало, что Заруцкому должны были подчиняться все казаки в самозванческой армии. Раньше ни одному выходцу с Дона не удавалось сделать столь блестящую карьеру. Естественно, все это прославило Ивана Мартыновича. Среди рядовых казаков его авторитет вознесся на небывалую высоту.

Летом Лжедмитрий II подошел к столице и обосновался в Тушине. Вскоре там возникла вторая столица с органами власти, дублирующими московские. Во время нескольких боев с царем Василием Заруцкому удалось продемонстрировать свое воинское искусство. Находясь в засаде, он не раз спасал тушинские полки от полного разгрома.

После бегства Лжедмитрия II в Калугу Заруцкий с казаками решил перейти на службу к польскому королю Сигизмунду, стоявшему под Смоленском. Он надеялся получить и высокие чины, и хорошие деньги. Однако выяснилось, что заносчивые шляхтичи отказываются считать его ровней, да и денег у короля нет. Поэтому Заруцкий вновь примкнул к Лжедмитрию.

После гибели самозванца Иван Мартынович решил стать покровителем молодой вдовы Марины Мнишек и ее сына. Он пообещал, что во что бы то ни стало посадит их на царский престол. Свою законную жену Заруцкий постриг в монахини, а сына назначил стольником при дворе «царевича» Ивана Дмитриевича. Однако его планы по возведению на трон польской шляхтянки не понравились многим бывшим тушинцам, особенно Д. Т. Трубецкому. Тогда Заруцкий с казаками забрал Марину с сыном и отвез их в Тулу. В это время по призыву Ляпунова городовые воеводы начали формировать первое ополчение. Иван Мартынович решил примкнуть к нему, надеясь таким образом воплотить свои планы в жизнь.

Удача сопутствовала ополченцам. В начале апреля им удалось отбить у поляков Белый город, в то время — окраинную часть Москвы. На его территории и образовался военный лагерь. Поскольку под началом Заруцкого находилось несколько казачьих отрядов и сам он был достаточно опытен в военном деле, на Совете всей рати его избрали одним из трех членов временного правительства. В нем он занял второе место после Трубецкого, так как в Тушине носил боярский чин.

Однако очень скоро оказалось, что раздачей земель, выплатой жалованья и наведением в войске порядка руководит П. П. Ляпунов. На стороне рязанского воеводы были представители городов, от которых зависело материальное обеспечение ополченцев, поэтому даже вопрос о кандидатуре будущего государя оказался в компетенции Прокопия Петровича, а он был категорически против Марины Мнишек и ее сына.

Осознав, какую опасность для реализации его планов представляет Ляпунов, Заруцкий решил избавиться от него. Бывший атаман без труда смог настроить казаков против рязанца, сфабриковал подложную грамоту, компрометирующую Ляпунова, и с помощью своих сторонников лишил воеводу жизни.

Добившись своего, Иван Мартынович восторжествовал, но тут оказалось, что ополчение начало распадаться на глазах. От прежнего состава в Белом городе осталось не более трети. Правда, Заруцкого это не слишком обеспокоило, поскольку реальная власть в военном лагере оказалась в его руках. Он тут же присвоил себе часть дворцовых земельных владений и поместья московских бояр, позволил соратникам грабить мирное население и обогащаться за его счет. Разбоями занялись и рядовые казаки, которые затем пропивали и проигрывали в карты награбленное имущество. В подмосковном лагере воцарились хаос, беззаконие и бесчинства. С огромным трудом Д. Т. Трубецкой поддерживал минимальную дисциплину и заставлял выполнять главную задачу — бороться с поляками.

В это время польский король решил активизировать свою деятельность. Сначала он отправил на помощь московскому гарнизону П. Сапегу, который смог доставить в город продовольствие, выбил ополченцев из Алексеевской башни и даже захватил часть крепостных стен Белого города у Тверских ворот. Кроме того, он выжег Замоскворечье, в котором у ополченцев было несколько острогов.

В конце осени к столице подошел отряд под командованием гетмана Хоткевича и начал осаду Белого города. Очень скоро у ополченцев закончились боеприпасы и продовольствие. На помощь им вновь пришли троице-сергиевские монахи, приславшие порох и свинец вместе с монастырскими слугами.

От полного разгрома ополченцев спасли начавшиеся холода. Хоткевич отошел в подмосковное село Рогачево, где занялся сбором продовольствия в окрестных населенных пунктах. Сапега умер, находясь в Московском Кремле, а его воины потребовали значительную плату за свою службу. Поскольку денег в казне давно не было, то им отдали корону, подаренную императором Максимилианом Ивану Грозному, недоделанную корону Марины Мнишек, царское седло с отделкой из золота и драгоценных камней, несколько царских шапок, а также скипетр и державу-яблоко. Последние царские регалии входили в число особо ценных вещей, находившихся в царской казне.

Ободренные помощью короля Сигизмунда, бояре решили переманить на свою сторону воевод наиболее крупных городов — Ярославля, Костромы и Владимира. Они отправили туда своих людей с грамотами, в которых всячески хулили ополченцев, называя их крамольниками и грабителями, вносящими в государство смуту. Однако под этими грамотами не было подписи патриарха Гермогена, которого многие считали своим вдохновителем и лидером, поэтому московские грамоты не произвели впечатления на ярославцев, костромичей и владимирцев. Они сохранили верность освободительному движению.

Правда, очень скоро руководители первого ополчения себя дискредитировали. Из Иван-города и Пскова пришла весть, что там появился «царь Дмитрий Иванович», якобы вновь спасшийся от убийц. Он громил шведские отряды и хотел освободить Новгород. Псковский воевода Ф. М. Плещеев признал его истинным государем и превратил свой город в царскую ставку. Ополченцы отправили к «государю» своего представителя, чтобы выяснить обстоятельства новой авантюры. Во время переговоров стало очевидно, что появление «Дмитрия Ивановича» очень выгодно Трубецкому и Заруцкому, поскольку до того у них не было никакой реальной кандидатуры на престол. Получалось, что представители московских властей сами были «смутьянами» и «крамольниками». К тому же с помощью «Дмитрия» можно было упрочить положение Марины Мнишек с сыном — они становились членами его семьи.

Итак, 2 марта 1612 года первое ополчение присягнуло Псковскому вору, как в народе стали называть Лжедмитрия III. От его имени была составлена грамота. В ней жителям города предлагалось целовать крест «законному государю». Подписали это послание Д. Т. Трубецкой, И. М. Заруцкий, А. Просовец-кий (он заменил во временном правительстве Ляпунова), а также тушинские бояре Г. П. Шаховской, И. П. Засекин и И. В. Плещеев, костромской воевода И. П. Шереметев и его отец, боярин П. Н. Шереметев. Все они, кроме Заруцкого и Просовецкого, были достаточно знатными и известными людьми.

Между тем присланная ополченцами грамота в городах вызывала лишь смех и издевательства. Городовые воеводы принялись писать в подмосковный лагерь и стыдить воевод за новую авантюру. Они напомнили бывшим тушинским боярам о том, что в декабре 1610 года они же оповестили всех о гибели Лжедмитрия II, в течение двух недель прощались с ним и с большими почестями похоронили в Калуге.

Патриарх Гермоген также был возмущен появлением нового Лжедмитрия и присягой, принесенной ему ополченцами. Он вновь призвал русских людей сформировать истинное православное войско для борьбы и с интервентами, и с казачьей армией из подмосковного табора. Его послания нашли горячий отклик у жителей Нижнего Новгорода во главе с земским старостой Кузьмой Мининым.

Кузьма происходил из рода торговых людей, проживавших в Балахне. Его отцом был Мина Анкудинов по прозвищу Сухорук (из-за его физического недостатка). Мина был довольно состоятельным человеком, поскольку владел тремя деревнями, соляными варницами и несколькими торговыми лавками и домами в Балахне. Его старшие сыновья, Иван и Федор, стали продолжателями отцова дела. Младший, Кузьма, получив свою долю деньгами, переехал в Нижний Новгород и занялся там торговлей мясом. Вскоре он женился на некоей Татьяне Семеновне, которая родила ему сына Нефеда.

Торговые дела Кузьмы шли хорошо, в городе он считался уважаемым человеком, поэтому в 1611 году нижегородцы избрали его земским старостой. В его ведении находились дела, связанные со сбором налогов, поддержанием порядка и решением некоторых спорных проблем между горожанами. Естественно, Кузьма хорошо знал и о ситуации в столице, и о тяжелом положении патриарха Гермогена, и о засилье поляков. Призывы первосвятителя вновь собрать ополчение и выступить в поход для освобождения Москвы от польского плена нашли в его душе самый горячий отклик.

Уже в сентябре 1611 года после воскресной службы в Спасо-Преображенском соборе Кузьма Минин обратился к горожанам с пламенной речью. Он призывал нижегородцев собрать деньги и другие ценности для воинских людей, которые вступят в борьбу с поляками. По его мнению, богатые торговые люди должны были пожертвовать на эти цели третью часть своего имущества. Бедные могли дать только пятую часть. Показывая пример, Кузьма тут же выложил значительную сумму и драгоценности жены.

Горожане поддержали почин своего старосты. Вскоре жертвователей стало так много, что удалось начать вербовку воинских людей в новое ополчение. В него вошли смоляне и дорогобужане, которые были вынуждены бежать из родных мест после захвата Смоленска Сигизмундом III, стали прибывать и жители поволжских городов: Арзамаса, Кинешмы, Балахны и других.

Когда под знаменами нижегородцев собрались почти две тысячи человек, встал вопрос о главном полководце. После совещаний и размышлений ополченцы остановились на кандидатуре князя Дмитрия Михайловича Пожарского, который в то время лечился от ран в своем имении Мугреево. Он никогда не вступал в связи ни с самозванцами, ни с интервентами, отличался честностью и воинским опытом. Именно к нему по указанию Кузьмы Минина и была отправлена представительная делегация.

После непродолжительных переговоров без всяких условий князь согласился возглавить новое освободительное движение — второе ополчение.

Дмитрий Михайлович Пожарский принадлежал к старинному и разветвленному роду Стародубских князей. В него входили, кроме Пожарских, Ряполовские, Палецкие, Ромодановские, Хилковы, Гундоровы, Тулуповы, Гагарины и другие. При этом Пожарские считались старшей ветвью, хотя при московском великокняжеском дворе представители этой фамилии никогда высоких чинов не имели. Отец Д. М. Пожарского, Михаил Федорович, носил прозвище Глухой и, видимо, вообще не служил. Мать, Мария Федоровна, принадлежала к роду Берсеневых-Беклемищевых. Родовыми владениями Пожарских считалось подмосковное село Медведково, село Мугреево и деревни на реке Угра.

Дмитрий Михайлович родился 1 ноября 1578 года. Он был вторым ребенком в семье, старшей была сестра Дарья, а позже на свет появился его брат Василий. Будущий полководец лишился отца в девятилетием возрасте. Мать переехала с детьми в Москву, чтобы дать им хорошее образование. Учителями, видимо, служили образованные представители духовенства и нанятые подьячие.

По меркам того времени Дмитрий Михайлович считался ученым человеком: он хорошо знал Священное Писание, историю своего рода, основы воинского искусства. В 1593 году Пожарский получил первую придворную должность — стряпчего по платьям. В его обязанности входило подавать одежду царю Федору Ивановичу. После воцарения в 1598 году Бориса Годунова Дмитрий Михайлович стал стольником. Его — мать вошла во двор царевны Ксении и стала боярыней, правда, это было не столь почетным, как нахождение при царице Марии Григорьевне. Поэтому Д. М. Пожарский решил вступить в местнический спор с Б. М. Лыковым, чья мать получила чин царской боярыни. Но суд, видимо, не состоялся. Зато в 1603 году Дмитрий Михайлович, выступая за родственника князя А. И. Гундорова, смог выиграть спор с князем В. Ф. Мосальским.

При царе Василии Шуйском Пожарский пытался местничать и с князем Б. М. Лыковым, и с И. М. Пушкиным, но из-за сложности ситуации в стране споры так и не были разрешены.

Вполне вероятно, что при царе Борисе карьера молодого придворного могла бы сложиться удачно, но появление Лжедмитрия I поставило на ней крест. Стольником Дмитрий Михайлович остался и при Шуйском. Правда, уже в 1608 году он получил боевое крещение — по приказу царя отправился в Коломну за продовольствием и был вынужден вступить в сражение с польским полковником Лисовским, сторонником Лжедмитрия II. В следующем году, доставляя продовольствие в осажденную столицу, Пожарский разгромил отряд атамана Салькова.

Заметив воинские таланты стольника, царь Василий отправил его воеводой в Зарайск. Жители этого городка хотели перейти на сторону второго самозванца, но Дмитрию Михайловичу удалось предотвратить измену и образумить зарайцев. Он вошел в дружеские сношения с рязанским воеводой П. П. Ляпуновым и не раз оказывал ему помощь в борьбе с тушинцами. Благодаря их усилиям Рязанщина осталась верна московскому государю.

После свержения Шуйского в июле 1610 года Дмитрий Михайлович вместе со всеми решил служить королевичу Владиславу. Однако уже в конце 1610 года он узнал от П. П. Ляпунова о коварных планах короля Сигизмунда по присоединению Российского государства к своей короне и изменил позицию. Вместе с Ляпуновым Пожарский отбил польские атаки на Переяславль Рязанский и поспешил в Москву, чтобы вывезти семью в безопасное место.

В это время в городе началось антипольское восстание. Пожарский не мог оставаться в стороне от столь важного события и поддержал москвичей. Рядом с домом на Лубянской площади он соорудил баррикаду из бревен, прикатил пушки с Пушечного двора и начал обстреливать засевших в Китай-городе поляков. Однако с помощью своих сторонников полякам удалось поджечь дома в Белом городе. Грандиозный пожар заставил восставших отступить. При этом Пожарский был ранен и больше не мог сражаться. Слуги вынесли князя в безопасное место и потом отвезли в родовое имение Мугреево. Здесь его и нашли посланцы нижегородских ополченцев.

Приехав в Нижний Новгород, Дмитрий Михайлович собрал всех воинских людей и заставил их принести следующую клятву:

«Быть в совете и соединении, стоять за Московское государство, друг друга не побивать, не грабить и дурного никому не делать. Московских воевод, дьяков и голов, и всяких приказных людей в свои города не пускать и стоять за общее дело до тех пор, пока Бог не даст государя на Московское государство. Выбирать государя всей землей Российской державы, а если казаки из первого ополчения выберут кого-то по своему хотению, то того не признавать».

К началу 1612 года основное ядро второго ополчения было сформировано. В него вошли нижегородцы, смоляне, дорогобужане, балахнинцы, гороховчане, казанцы и муромцы. В окрестные города были отправлены грамоты следующего содержания:

«Мы, жители Нижнего Новгорода, сославшись со всеми поволжскими городами и Казанью, видя Московскому государству конечное разорение, прося у Бога милости, идем на помощь Москве… Непременно следует вам быть с нами в совете и идти вместе на польских и литовских людей.

Мы, всякие люди Нижнего Новгорода, утвердились на том, что Маринки и сына ее, и того вора, который стоит под Псковом, не хотеть на государстве, как и литовского и польского короля».

Вскоре на этот призыв откликнулся воевода Коломны В. Е. Сукин и прибыл со своим отрядом. По просьбе жителей от ставленников первого ополчения были очищены Кострома, Суздаль и Муром. К новому ополчению примкнули также калужане, каширцы, туляки, рязанцы, серпуховчане, тверичи, жители Старицы и Ржева. В Нижний Новгород из подмосковного лагеря бежали такие видные воеводы, как М. А. Вельяминов, И. Погожий, Д. М. Черкасский, П. И. Мансуров, И. Ф. Троекуров. Из Москвы прибыли князья С. В. Прозоровский, И. П. Пронский и А. М. Львов и многие другие представители знати. Это. свидетельствовало об авторитете нижегородцев во всей стране.

Желая обеспечить надежность тылов, Д. М. Пожарский отправил отряды в Пошехонье, Углич и Калязин, чтобы привести местных жителей к присяге. Каждый должен был дать клятву верности: «Стоять за один и быть в совете за общее дело».

Когда к марту 1612 года численность ополченческого войска достигла 3000 человек, было решено выступить в поход. Наиболее безопасным представлялось двигаться по Волге — через Кострому к Ярославлю. Далее шел прямой путь к столице через Ростов, Переславль-Залесский и Троице-Сергиев монастырь.

В подмосковном лагере также стало известно о походе нижегородцев. Трубецкой воспринял это с радостью, поскольку понимал, что у первого ополчения слишком мало сил для освобождения Москвы от интервентов. Заруцкий же решил помешать второму ополчению и отправил большой отряд под командованием А. Просовецкого для захвата Ярославля. Горожане вовремя об этом узнали и послали гонцов к Пожарскому. Тот тут же выслал конный полк под началом своего родственника Д. П. Пожарского по прозвищу Лопата.

В итоге казакам не удалось захватить стратегически важный город. В Ярославль вскоре прибыли основные силы второго ополчения и организовали ставку. Сюда из северных городов стало подтягиваться подкрепление, привозились продовольствие, боеприпасы и доставлялись деньги, которые жертвовали богатые люди, в частности промышленники Строгановы. Вскоре в Ярославле оказалась и икона Казанской Божией Матери, которую везли назад в Казань. Для второго ополчения она стала священным символом и главной покровительницей.

В апреле Пожарский получил грамоту от троицких старцев, в которой те призывали его войти в соединение с Д. Т. Трубецким. По утверждению монахов, главный воевода первого ополчения целовал крест Псковскому вору под давлением казаков и находится «в утеснении» от Заруцкого. В заключение старцы просили воевод второго ополчения поскорее двинуться к Москве, пока из-за розни освободительное движение не ослабеет окончательно.

Действительно, Трубецкой вскоре осознал, что присяга Псковскому вору — большая ошибка. Он приказал провести расследование новой самозванческой авантюры и выяснил, что именем Дмитрия назвался некий Сидорка — служитель одной из московских церквей. Воеводы Иван-города и Пскова помогли ему перевоплотиться в «царя Дмитрия». Узнав об этом, Дмитрий Тимофеевич приказал арестовать обманщика и привезти его в подмосковный лагерь. Там он был посажен на цепь для всеобщего обозрения. После воцарения Михаила Федоровича Сидорку казнили.

Выбор кандидатуры будущего царя был очень важен и для руководителей второго ополчения, ведь московские бояре постоянно называли их мятежниками и крамольниками, выступавшими против законной власти. В начале апреля 1612 года по приказу Пожарского по городам была разослана грамота, в которой писалось о том, что без государя страна может прийти в «конечное разорение», без него трудно бороться с интервентами и невозможно сноситься с окрестными странами. Вопрос о новом царе следовало решить как можно скорее. Для этого необходимо была прислать в Ярославль от каждого города по два человека для общего совета. Кроме того, Пожарский просил горожан написать в полки, стоявшие под Москвой, о том, чтобы «воинские люди отстали от Псковского вора Сидорки и не чинили с новым ополчением розни».

Пожарский вместе со своими соратниками, в числе которых были бояре В. П. Морозов, В. Т. Долгорукий, А. П. Куракин и В. И. Бахтеяров-Ростовский, окольничие С. В. Головин, Г. Б. Долгорукий, А. В. Измайлов и Г. П. Ромодановский, думные дворяне Г. Г. Пушкин и В. Б. Сукин, а также несколько чашников, стольников и дьяков, пытался созвать в Ярославле представительный Земский собор и на нем избрать нового государя. Но сделать это не удалось, поскольку Москва все еще находилась под властью польских интервентов.

В феврале пришла печальная весть о кончине патриарха Гермогена. Он умер от нечеловеческих условий жизни: его держали в глубокой земляной яме без света и тепла. Пищей ему служил сноп овса и кувшин воды.

Руководители второго ополчения избрали временное правительство, которое, как и в первом ополчении, назвали Советом всей земли. Руководителем его стал Д. М. Пожарский, получивший титул «По избранию всея земли Московского государства всяких чинов людей у ратных и у земских дел стольник и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский». Его помощником стал Кузьма Минин, занимавшийся материальным обеспечением воинских людей. Для упорядочения всех дел было сформировано несколько приказов: Разрядный, Поместный, Посольский и другие, которые возглавили бежавшие из Москвы опытные дьяки: С. Самсонов, А. Варев, М. Данилов, А. Иванов и другие.

Временное правительство второго ополчения оказалось весьма представительным. В нем не было ни атаманов, ни казаков, которые скомпрометировали себя в глазах простых людей. К Пожарскому и его соратникам мирные жители испытывали значительно больше доверия, чем к Трубецкому и Заруцкому.

Поскольку в Ярославле не удалось собрать Земский собор, Дмитрий Михайлович решил вступить в переговоры с новгородцами, которые в это время отпали от Московского государства и считали себя подданными шведского королевича Карла-Филиппа. Он знал о том, что шведы крайне враждебно относятся к полякам, и надеялся заручиться их поддержкой.

Однако быстро менявшаяся обстановка не позволила довести переговоры до конца. Сначала в Ярославле был раскрыт организованный Заруцким заговор по убийству Пожарского. Из-под Москвы от Трубецкого прибыли посланцы с известием о приближении к столице многочисленного польского войска под руководством гетмана Хоткевича. Руководитель первого ополчения просил о помощи.

К этому времени под знамена второго ополчения встало уже больше 10 000 человек. Среди них были и видные князья и бояре, и опытные дворяне, и стрельцы, и казанские князья и мурзы, и бывшие служители царского двора, и даже видные купцы и горожане, владевшие различными профессиями. В июне ко второму ополчению примкнули даже несколько казачьих отрядов из ополчения первого, надеявшиеся на щедрое материальное обеспечение. В подмосковном лагере им приходилось либо заниматься грабежами, либо вести полуголодное существование.

Узнав о скором прибытии войска под началом Д. М. Пожарского, И. М. Заруцкий решил уйти из Белого города. Вместе с Мариной Мнишек и ее сыном он отправился на Рязанщину, где после гибели Прокопия и Захария Ляпуновых не осталось опытных воевод-защитников. Правда, Переяславль Рязанский ему взять так и не удалось и пришлось обосноваться сначала в Коломне, а потом в Михайлове.

По просьбе Трубецкого Пожарский выслал передовые полки под Москву, сам же сначала отправился помолиться у гробов предков в Спасо-Евфимиевом монастыре в Суздале, а потом поехал в Троице-Сергиев монастырь для получения благословения у архимандрита Дионисия.

К этому времени в монастырь прибыла остальная рать во главе с помощниками Пожарского князем И. А. Хованским и К. Мининым. По дороге к ним присоединились дружины из Переславля-Залесского, Ростова и других городов. Воины хотели преклонить колени у раки преподобного Сергия Радонежского, но из Москвы прискакали казаки с известием о том, что гетман Хоткевич уже близко, поэтому следует торопиться. Пожарский одарил посланцев деньгами и сукнами и отправил к столице отряд под командованием князя В. И. Туренина. Он должен был расположиться у Чертольских ворот, чтобы не позволить гетману внезапно прорваться к Кремлю.

Остальное войско собралось около холма, находящегося у Московской дороги. Туда же прибыли архимандрит Дионисий с братией. Они принесли икону Андрея Рублева «Троица», образа преподобных Сергия и Никона, кресты и святую воду. После этого к Дионисию стали по очереди подходить воины. Архимандрит благословлял каждого крестом и окроплял святой водой. Этот обычай существовал со времен Куликовской битвы, когда Дмитрий Донской получил благословение от самого Сергия Радонежского.

В заключение Дионисий сказал: «Бог с вами и великий чудотворец! Они придут вам на помощь и помогут выстоять. Вам же следует пострадать за истинную православную христианскую веру».

В ответ все воины пообещали умереть за дом Пречистой Богородицы и за православную христианскую веру.

Ободренные благословением ополченцы выступили в поход. К ночи они добрались до Москвы и расположились у Арбатских ворот. Утром к ним прибыли посланцы Д. Т Трубецкого и предложили переехать в военный лагерь в Белом городе около Китайгородской стены. Но Пожарский, помня о покушении на него Заруцкого, не захотел находиться рядом с казаками из первого ополчения и остался на Арбате. Он приказал хорошо укрепить лагерь: выкопать вокруг ров и соорудить деревянную стену. Воины первого ополчения сочли, что Пожарский не желает вступать с ними в союзнические отношения. Ополченцы не сразу поняли, что раздоры между ними на руку только их врагам.

Через некоторое время разведчики донесли, что гетман подошел к Вязьме и 21 августа должен направиться к столице. Пожарский с воеводами начал готовиться к битве. Он отправил своих людей к Трубецкому с предложением обсудить тактику и стратегию боя, но в ответ услышал: «Вы из Ярославля пришли богатые, вот и сражайтесь с гетманом сами».

Хоткевич подошел к окрестностям Москвы 22 августа и сначала расположился на Поклонной горе, потом под Новодевичьим монастырем форсировал Москву-реку и двинулся к Чертольским воротам. Против него оказалось все войско второго ополчения. Сразу же разгорелась ожесточенная битва.

Вскоре оказалось, что всадникам негде развернуться. Ополченцы спешились и набросились на врагов с еще большим остервенением. Однако через некоторое время поляки начали теснить ополченцев, к тому же со стороны Кремля их поддерживал московский гарнизон стрельбой из пушек. Воины второго ополчения оказались как бы зажаты с двух сторон.

В этих условиях Пожарский запросил помощи у Трубецкого, но тот считал себя обиженным и не ответил. Тогда казачьи атаманы, примкнувшие ко второму ополчению еще в пути, бросились к своим товарищам из первого ополчения и стали призывать их вступить в бой с поляками. Откликнулись Филат Межаков, Афанасий Коломна, Дружина Романов, Макар Козлов и другие, сказавшие своим воеводам: «Из-за вашей нелюбви друг к другу Московскому государству и ратным людям будет неминуемая погибель».

Они бросились на помощь Пожарскому и помогли отбить атаки гетмана.

Потери поляков в этом бою составили более тысячи человек. Хоткевич отошел к Поклонной горе и решил вновь напасть на ополченцев у Донского монастыря. Кроме того, под прикрытием ночи ему удалось отправить отряд гайдуков в Кремль. Провел их изменник Григорий Орлов, соблазнившийся хорошей платой.

Решающее сражение ополченцев с гетманом состоялось 24 августа. На этот раз Д. М. Пожарский и Д. Т. Трубецкой решили действовать сообща. Трубецкой расположился в Лужниках, чуть дальше по берегу Москвы-реки занял оборону Пожарский. Рано утром Хоткевич ударил по русским полкам. Ополченцы шесть часов подряд отражали его атаки и не позволяли переправиться на другой берег реки. Боясь, что все его соратники погибнут, Трубецкой приказал своим воинам отступить в укрепленный лагерь в Белом городе.

Очень нелегко пришлось и Пожарскому. Поляки рвались к Кремлю со стороны Замоскворечья. В их руках оказалась территория возле церквей Святой Екатерины, стоящей на улице Большая Ордынка, и Климента (на Пятницкой улице). Около церкви Георгия Победоносца в Ендове на набережной Моск-вы-реки их поджидали гайдуки, приведенные Григорием Орловым. До окончательного прорыва к осажденным в Кремле интервентам оставалось совсем немного. Это хорошо понимали Д. М. Пожарский и окружавшие его люди. Среди них был троицкий келарь Авраамий Палицын. Он бросился в казачий табор Трубецкого и принялся умолять атаманов постоять за веру и отечество, обещая им в награду всю троицкую казну. Это воодушевило казаков. С криками: «Сергиев! Сергиев!» — они решительно кинулись на поляков и быстро выбили их и от церкви Климента, и из Ендова.

Тем же вечером довершить разгром гетмана решил Кузьма Минин. Он призвал добровольцев в свой полк и вместе с тремя сотнями перешел Москву-реку у Крымского двора. Там он обнаружил роту конных и пеших поляков, которые уже не ожидали нападения. В страхе они бросились бежать в основную ставку гетмана. В это время казаки Трубецкого, находившиеся в Замоскворечье, начали обстреливать польский лагерь из пушек. Это спровоцировало панику среди польских воинов. Гетман пытался их остановить, но, поняв, что это невозможно, решил отступить вместе с ними.

Таким образом, гарнизон, находившийся в Кремле и Китай-городе, не получил помощи от короля Сигизмунда.

Отпраздновав победу, Пожарский и Трубецкой решили продолжать действовать сообща. Хотя предводителю первого ополчения хотелось, чтобы остальные воеводы собирались для совещаний именно в его ставке, это оказалось невозможным. Пожарский боялся провокаций со стороны казаков — печальная участь П. П. Ляпунова была свежа в памяти. Договорились встречаться для обсуждения общих дел на нейтральной территории — на берегу реки Неглинки, где возвели деревянные здания для приказов и заседаний временного правительства.

Через некоторое время разведчики донесли, что гетман собирает продовольствие в северных областях и хочет вновь прорваться к Кремлю. Чтобы его нападение не стало неожиданностью, Трубецкой и Пожарский приказали местным крестьянам окопать их лагерь рвом и обнести изгородью. Кроме того, специальным отрядам было поручено круглосуточно охранять эти укрепления.

Положение московского гарнизона и людей, находившихся в Кремле и Китай-городе, оказалось поистине бедственным: продовольствие и боеприпасы не поступали, а собственные средства к существованию давно уже были исчерпаны. В летнее время питались кореньями и зеленью с небольших огородов. Наступавшая осень сулила лишь новые бедствия: холод, голод, болезни и смерть.

Вскоре осажденные стали употреблять в пищу собак, кошек, мышей, ворон и даже человечину. Изголодавшиеся гайдуки по ночам подстерегали одиноких прохожих, нападали на них, тут же освежевывали трупы и жарили их на костре. Иногда тела убитых людей солили в больших чанах и заготавливали впрок.

Кроме поляков в Кремле и Китай-городе находилось много русских людей: видных бояр, представителей высшего духовенства, купцов и ремесленников. Среди них оказался и будущий царь — Михаил Федорович Романов вместе с матерью. Для них это было уже третье тяжелое испытание — первое они пережили в ссылке, куда их отправил мнительный и жестокий Борис Годунов в 1601 году, второе — во время осады Москвы тушинцами.

С сентября ополченцы начали готовиться к решающему штурму осажденных крепостей. К этому времени Трубецкой и Пожарский установили орудия у главных ворот Китай-города и сосредоточили вокруг него свои отряды. Несколько раз предпринимались попытки штурмовать Китайгородские стены. Наконец, 22 октября мощная атака увенчалась успехом. Уже немногочисленные воины польского гарнизона с боями отошли за кремлевские стены. Их начальник, пан Струсь, сознавая бесперспективность дальнейшего сопротивления, вынужден был вступить в переговоры о капитуляции.

Поскольку в Кремле находилось немало знатных женщин с детьми, договорились, что уже 24 октября они покинут крепость. Истощенные, едва живые от голода они вышли на мост, соединяющий Кремль с остальной городской территорией. Трубецкой и Пожарский тут же взяли всех под свое покровительство, поскольку знали, что казаки готовились к грабежам. Женщинам с детьми было позволено отправиться в свои имения для поправления здоровья.

Еще через день, 26 октября, сдался польский гарнизон с «седьмочисленными» боярами. Первыми из ворот Кремля вышли Ф. И' Мстиславский, Ф. И. Шереметев, Б. М. Лыков и И. Н. Романов. Все они едва передвигали ноги от голода, а у Мстиславского при этом была перевязана голова. Согласно его версии, досталось ему от поляков, поскольку он давно призывал их к капитуляции.

Казаки попытались было расправиться с «боярами-изменниками», но руководители ополчений не позволили им это сделать. К знатным людям приставили охрану и отправили их в ставку полководцев. Купцов и торговых людей взял под свое покровительство Кузьма Минин.

Все тычки, тумаки и оскорбления достались только полякам, хотя и их охраняли, как военнопленных, ведь согласно условиям капитуляции сдавшимся гарантировалась жизнь.

После того как Кремль был полностью очищен от интервентов и всех их взяли под стражу, был устроен грандиозный праздник. Ранним утром представители высшего духовенства во главе с ростовским митрополитом Кириллом и троицким архимандритом Дионисием собрались на Красной площади вместе с москвичами.

Воины Д. Т. Трубецкого в парадной одежде выстроились возле церкви Казанской Божией Матери у Покровских ворот. Ополченцы Д. М. Пожарского собрались у церкви Иоанна Милостивого на Арбате. Затем по сигналу колоколов обе колонны двинулись к Красной площади. Священники и монахи, сопровождавшие ополченцев, несли чудотворные иконы и кресты, воины — свои знамена. Все вместе пели псалмы, воздавая хвалу Богу за дарование победы.

Когда ополченцы собрались у Лобного места, архимандрит начал молебен. После него из ворот Кремля вышли представители кремлевского духовенства во главе с архиепископом Арсением. Они несли самую почитаемую на Руси икону Владимирской Божией Матери, а также образа московских митрополитов Петра, Алексея и Ионы. Увидев святыни, ополченцы упали на колени, прослезились и стали восклицать:

«О, Всенепорочная Мать Владыки Христа Бога нашего! Если бы не Твои молитвы, нам бы не освободить град наш от люторского и латинского плена. Спасибо, что позволила нам лицезреть пречистый образ Твой и наш царствующий град, который мы вернули себе Твоими молитвами!»

После этого собравшиеся с молебным пением медленно и чинно проследовали через Спасские ворота в Кремль. Первым они посетили Успенский собор, потом — Архангельский и в завершение — Благовещенский.

Увиденное удручило всех: в храмах валялся мусор, многие иконы были разломаны, дорогие оклады сорваны, ценная утварь украдена. В подвалах были обнаружены бочки с засоленными трупами, обглоданные человеческие кости и нечистоты. Царский дворец находился в полуразрушенном состоянии — без окон, дверей, полов и крыши.

Казна была полностью опустошена. С великим трудом боярину Ф. И. Шереметеву, заведовавшему Казенным дворцом, удалось сохранить некоторые царские реликвии: знаменитую шапку Мономаха, бармы и несколько скипетров.

Узнав об этом, ополченческие воеводы простили боярину участие в правительстве Семибоярщины и даже вернули ему родовые земли в Кремле, отнятые еще Борисом Годуновым. В новое правительство вошел и И. М. Воротынский, посаженный поляками в тюрьму. Остальные «седьмочисленные» бояре — Ф. И. Мстиславский, Б. М. Лыков и И. Н. Романов — были ненадолго высланы из столицы в свои имения. К этому времени А. И. Голицына и А. В. Трубецкого уже не было в живых.

Из членов пропольского правительства арестам подверглись лишь низшие чины: помощник казначея Ф. Андронов — его считали главным расхитителем царской казны; И. Безобразов из Постельного приказа; думный дьяк И. Чичерин — глава Поместного приказа, дьяки С. Соловецкий, Т. Савин и Б. Замотчиков. Последние трое умерли во время пыток. Ополченцы хотели узнать от них о судьбе царского имущества.

Очистив Кремль от интервентов, ополченцы выполнили лишь одну из стоявших перед ними задач. Им еще предстояло собрать избирательный Земский собор, на котором следовало назвать имя нового государя.

Всенародный избранник

Михаил Федорович Романов

Очень скоро эйфория по поводу победы и изгнания интервентов из Кремля прошла и чрезвычайно сложные проблемы потребовали немедленного разрешения. Прежде всего, казаки требовали выплатить им жалованье за все время нахождения в ополчениях, денег же в казне практически не оставалось. Страна была настолько разорена, что простые люди едва сводили концы с концами. Тогда казаки решили самовольно захватить чудом уцелевшие кремлевские ценности. С большим трудом Пожарскому и Трубецкому удалось выбить воров и грабителей из сердца столицы, после чего казаки во главе со своими атаманами занялись разбоем на больших дорогах. К ним присоединились поляки и литовцы, когда-то служившие Тушинскому вору. Их набеги стали для мирных жителей настоящим бедствием. По этому поводу Авраамий Палицын писал следующее:

«Казацкого же чина воинство многочисленное тогда было, и впало оно в прелесть великую горше прежнего: предавались казаки блуду, питию и зерни (игре в азартные игры: в кости или зерна. — Л. М.). Проиграв и пропив все деньги и имущество, они стали отнимать силой все ценное у православных христиан. Покинув царствующий град, города, села и деревни, на дорогах занялись грабежом и начали нещадно мучить простых людей еще больше, чем поляки».

Вторая проблема была связана с польским королем. Не зная о падении московского гарнизона, он решил наконец-то отправиться в столицу вместе с сыном. В Вязьме его приняли радушно, поскольку тоже не были осведомлены о победе ополченцев. Более того, один из местных дворян согласился отвезти в Москву королевскую грамоту, в которой тот извещал о своем приезде и готовности дать сына на царский престол. Грамота оказалась в руках у Трубецкого и Пожарского, которые тут же приказали арестовать вязьмичей и выслать заградительный отряд на Смоленскую дорогу.

Сложность ситуации заключалась в том, что в Москве в это время было мало военных людей. Большая часть дворян разъехались по поместьям для отдыха, а казаки разбойничали. Кроме того, среди знати находилось немало сторонников Сигизмунда и Владислава.

Правда, и у польского короля вооруженных сил почти не было. Его сопровождала лишь личная охрана и русские сторонники. Сигизмунд надеялся на то, что москвичи останутся верны клятве, которую они осенью 1610 года дали его сыну. Однако около Погорелого Городища выяснилось: местные жители во главе с воеводой Ю. И. Шаховским не желают служить польскому монарху. Когда же король попытался взять город силой, Шаховской через своего посланника передал ему следующее: «Иди под Москву. Если будет столица твоя, то и мы тебе будем служить».

Пришлось Сигизмунду двинуться дальше, сделав своей ставкой Иосифо-Волоколамский монастырь. Отсюда он отправил отряд под началом сына гетмана Жолкевского и князя Д. И. Мезецкого, который раньше входил в Смоленское посольство. Посланцы должны были убедить москвичей принять Владислава на царство.

Об этом стало известно руководителям ополчений, и они выслали войско против польского отряда. Посланцам короля пришлось отступить. Для выяснения ситуации в Москве они захватили в плен русского дворянина Ивана Философа и устроили ему допрос. Дворянин смело ответил, что «столица хлебна и людна. Ее жители поклялись умереть за православную веру и не хотят королевича на царство». Узнав об этом, Д. И. Мезецкий и другие русские дворяне покинули королевскую ставку и бежали в Москву.

Это испугало короля, поскольку он в любой момент мог оказаться в плену у ополченцев. К тому же воеводы Волоколамска вступили в бой с поляками и нанесли им ощутимый удар. Осознав полную бесперспективность своих честолюбивых замыслов, Сигизмунд был вынужден поскорее покинуть пределы Российского государства. По дороге часть его воинов умерли от голода и холода, так как начиналась суровая зима. Правда, многочисленные потери поляков оказались не совсем напрасными — на долгие годы Смоленск с окрестностями отошел к Польскому королевству. Только в середине века его удалось вернуть царю Алексею Михайловичу.

После ухода короля ополченцы смогли отпраздновать новую победу, хотя ситуация в стране продолжала оставаться невероятно тяжелой. На Рязанщине самоуправствовал И. М. Заруцкий на пару с Мариной Мнишек. В Казани дьяк Никанор Шульгин захватил власть и не желал подчиняться московскому временному правительству. В Новгороде господствовали шведы, пытаясь оторвать его от остальной России. В Архангельске появились иностранные наемники во главе с французским капитаном Я. Маржеретом. Возможно, они хотели захватить этот важный порт, но, узнав о победе ополченцев, стали проситься к ним на службу. Трубецкой и Пожарский ответили им отказом, поскольку, с одной стороны, не надеялись на их верность, а с другой — наемникам нечем было платить.

Для того чтобы навести в государстве хотя бы минимальный порядок и избрать нового государя, решено было сформировать временное правительство. Главой его стал Д. Т. Трубецкой, поскольку он был знатнее Пожарского и носил боярский чин, хотя и тушинский. Он поселился в Кремле в боярских палатах Годунова. Соправителем считался Д. М. Пожарский, который своей резиденцией сделал Воздвиженский монастырь на Арбате. Для решения важных дел он ездил к Трубецкому в Кремль.

Вместо Боярской думы был сформирован объединенный Совет всей земли. В его состав вошли видные ополченческие воеводы: В. И. Бутурлин, В. И. Ту-ренин, И. П. Шереметев, боярин В. Т. Долгорукий, М. С. Дмитриев, М. И. Плещеев, Д. М. Черкасский, И. В. Измайлов, А. В. Сицкий, М. М. Бутурлин, Д. Ми-кулин, Ф. К. Плещеев, Н. Ф. Плещеев и несколько дьяков: И. Яфамов, Ф. Юрьев, Д. Головин, И. Зыбин, Л. Новокщенов, Б. Блудов и П. Соковнин. Большинство из этих лиц входили в состав второго ополчения, хотя до этого одни служили Василию Шуйскому, другие — Лжедмитрию II, третьи были сподвижниками П. П. Ляпунова.

На базе ополченческих приказов были созданы новые. Главой Земского двора, ведавшего делами городов, стал московский дворянин И М. Ласкирев. Посольский приказ возглавил П. Третьяков, служивший и Тушинскому вору, и Владиславу, и руководителям ополчений. Во главе Поместного приказа был поставлен дьяк Г. Мартемьянов, который возглавлял одноименный приказ в Ярославле во втором ополчении. Главой Большого прихода, куда должны были собираться доходы с дворцовых земель, стал опытный дьяк Ф. Лихачев.

Перед приказами была поставлена задача взять под свой контроль все государственные земли и собрать средства для выплаты жалованья военным людям и восстановления царского дворца, ведь будущему государю практически негде было жить, нечем питаться и не на что нанимать слуг. Даже на новую одежду, положенную царю, денег в казне не было.

Одновременно Трубецкой и Пожарский занялись организацией Земского собора. С начала ноября 1612 года они стали рассылать грамоты по городам, в которых рассказывали об освобождении Кремля от поляков и о необходимости избрания нового государя.

Грамоты, датированные серединой ноября, содержали просьбу прислать в Москву по пяти представителей от каждого городского сословия. Датой сбора был обозначен Никола зимний, то есть. 6 декабря. С выборными людьми следовало прислать налоги за два года. Особую грамоту отправили в Сольвычегодск промышленникам Строгановым, которые уже оказывали материальную помощь ополченцам. Им предлагалось от себя лично направить посланцев на Земский собор, поскольку их мнение было важно для Пожарского и Трубецкого, надеявшихся вновь получить материальную поддержку.

К началу декабря стало ясно: из большинства городов представители вовремя не приедут. Тогда руководители временного правительства вновь стали рассылать по всей стране грамоты: в Нижний Новгород, Казань, Астрахань, в северные города и в Сибирь. В них они просили отправить в Москву уже по десять человек, а также всех бояр, окольничих, думных дворян и членов царского двора — чашников, стольников, стряпчих, оружничих, рынд и прочих. В числе выборных людей могли быть представители духовенства, купечества, ремесленников и даже черносошных крестьян. Трубецкой и Пожарский хотели, чтобы избираемый Земский собор был многолюдным и представительным. Только в этом случае кандидат на престол мог рассчитывать на поддержку всех слоев населения из разных частей страны. В данном случае они стремились избежать ошибок, допущенных при избрании Бориса Годунова и Василия Шуйского. Ведь, как известно, их кандидатуры устраивали далеко не всех.

В грамотах отмечалось, что представители городов должны быть «разумными и постоятельными», уметь «о государственном деле говорить вольно и бесстрашно, без всякой хитрости». Кроме того, отправлявшим их горожанам следовало дать своим посланцам четкий наказ — за кого именно голосовать.

Интересно отметить, что воеводы отправили грамоты даже в Новгород, захваченный шведами. В них они рассказали об обстоятельствах создания ополчений, о победе над поляками и предлагали новгородским властям быть с ними «в совете и любви», вместе оберегать российские города от польских захватчиков и даже обещали, что в северных городах шведов будут обеспечивать всем необходимым. Правда, по вопросу избрания на московский престол шведского королевича Карла-Филиппа они ничего определенного не писали, поскольку не могли принять никакого решения без обсуждения с жителями всей страны. При этом они приглашали новгородцев на избирательный собор. В ответ в Москву было отправлено посольство во главе с Б. Дубовским.

Поскольку и в декабре в Москву прибыло мало выборщиков, грамоты с просьбой прислать дополнительных представителей на собор отправили еще раз. Датой сбора было определено 6 января. От каждого крупного населенного пункта приглашалось уже по двадцать человек. В конце грамот Пожарский и Трубецкой подчеркивали, что если никто не приедет к указанному сроку, то они сами изберут царя, поскольку без него государство существовать не может — его неминуемо начнут раздирать на части вероломные соседи и внутренние враги — Заруцкий с Мариной Мнишек и вольными казаками.

Вполне вероятно, что в конце декабря — начале января 1613 года большая часть ополченцев склонялась к кандидатуре Д. Т Трубецкого. Он официально считался правителем страны и был достаточно знатен, в отличие от худородного Д. М. Пожарского. Правда, он служил Тушинскому вору, от него получил боярский чин и даже присягал совершенно ничтожной личности — Псковскому вору Сидорке, но другого кандидата, имевшего реальную силу, не было. Поэтому на Земском соборе было решено пожаловать Трубецкому богатую волость Вага и прославить его заслуги. Так когда-то делалось при избрании на престол Бориса Годунова и Василия Шуйского.

В жалованной грамоте о Трубецком писалось следующее: задумал очистить Москву от поляков, пригласил воевод объединиться в ополчение, призвал всех к единению для борьбы за веру и Отечество. Ополченцы, видя «премудрость, разум, дородство, храбрость, правду и ревнительство к святым Божиим церквям и православной вере», избрали его правителем и вместе с ним отправились очищать Москву от интервентов. В данном случае составители грамоты почему-то «запамятовали» о том, что главным организатором первого ополчения был Ляпунов, а в число его руководителей входил и Заруцкий. Из содержания документа следовало, что все заслуги по очищению столицы принадлежали исключительно князю Дмитрию Тимофеевичу, Пожарский же только пришел ему на помощь. Получалось, что Трубецкой один брал Белый город, самостоятельно целый год удерживал польский гарнизон в осаде и потом в одиночку разгромил гетмана Хоткевича. Составители грамоты, видимо, хотели повлиять на умы тех членов избирательного собора, которые были плохо осведомлены о московских событиях. Думается, в январе 1613 года Трубецкой полагал, что имеет все шансы занять вакантный царский престол.

Но к концу месяца ситуация радикально изменилась. В столицу наконец прибыли приглашенные бояре, окольничие, думные люди и члены царского двора. Они, судя по всему, не поддержали кандидатуру тушинского боярина. Слишком много темных пятен было в его биографии. К тому же он не был Рюриковичем, как все русские правители, и не состоял даже в отдаленном родстве с прежней династией. Его права на престол трудно было объяснить и подданным, и европейским монархам, особенно польскому королю Сигизмунду, считавшему себя вместе с сыном законными российскими государями. По утверждению короля, в его роду были женщины из рода Рюриковичей, и это роднило его с прежними царями.

К началу февраля Земский собор стал по-настоящему представительным органом. На нем присутствовало не менее пятисот человек. Из них приблизительно сто были духовными лицами во главе с ростовским митрополитом Кириллом. Участвовали три архиепископа — Суздальский, Рязанский и Галосунский (Архангельский), коломенский епископ, девять архимандритов и игуменов крупнейших московских и близлежащих монастырей, наиболее почитаемые старцы, протопопы кремлевских соборов, а также священники из различных городов, входившие в делегации выборщиков.

Было на соборе много членов Боярской думы: двенадцать бояр и четверо окольничих. Среди них: Ф. И. Шереметев, И. Н. Романов, И. М. Воротынский, В. П. Морозов, В. Т Долгорукий, А. П. Куракин, А. А. Нагой, В. И. Бахтеяров-Ростовский, И. С. Куракин, Д. Т Трубецкой (он был единственным тушинцем, чей чин официально признавался). Позже прибыли Ф. И. Мстиславский и Б. М. Лыков, на время высланные из Москвы. В результате оказалось, что всех оставшихся в живых членов Семибоярщины вновь привлекли к решению важнейших государственных дел.

Были на соборе и окольничие: С. В. Головин, Ф. В. Головин, Д. И. Мезецкий и даже приехавший из сибирской ссылки Н. В. Годунов. Из членов царского двора присутствовали чашники, стольники и стряпчие — всего тринадцать человек. Из приказных людей было восемнадцать дьяков и подьячих, воевод — более двадцати человек.

Остальными выборщиками стали духовные лица и посланцы от различных городов: Владимира, Ростова, Переславля-Залесского, Ярославля, Мурома, Суздаля, Костромы, Калязина, Коломны, Боровска, Погорелого- Городища, Каширы, Рязани, Мценска, Одоева, Торопца, Осташкова, Твери, Вологды, Устюжны, Сольвычегодска, Устюга, Галича, Торжка, Нижнего Новгорода, Арзамаса, Балахны, Уфы и некоторых других. По подсчетам историков, таких городов было около сорока — пятидесяти. Именно их жителям предстояло решать судьбу царского престола, а не одним московским боярам, как практиковалось ранее.

Первые заседания Земского собора проходили весьма бурно из-за постоянных взаимных оскорблений, ссор и споров. Ведь среди делегатов оказались и сторонники царя Василия, и бывшие тушинцы, и «семи-боярщики». Но потом удалось договориться о следующем: не избирать на царский престол иностранных принцев Владислава и Карла-Филиппа «из-за их неправды и крестного преступления», не поддерживать притязаний на корону Марины Мнишек с сыном и выдвигать кандидатуры только представителей московских родов из числа родственников прежних государей. Таковых было несколько: Ф. И. Мстиславский — правнук Ивана III по линии его дочери, Ф. И. Шереметев — брат последней жены царевича Ивана Ивановича Елены, И. Н. Романов — двоюродный брат царя Федора Ивановича, И. Б. Черкасский — сын двоюродной сестры царя Федора Ивановича и родственника второй жены Ивана Грозного Марии Темрюковны, И. Ф. Троекуров — муж еще одной двоюродной сестры царя Федора Ивановича, А. В. Сицкий — сын тетки царя Федора Ивановича. К ним можно было добавить и родственников жен Ивана Грозного: А. А. Нагого, Д. М. Черкасского, Колтовских и Собакиных. Даже у Голицыных в числе предков была дочь великого князя Московского Василия I…

В конце концов после бурных дебатов стали склоняться к мнению, что самой подходящей кандидатурой является Михаил Федорович Романов — двоюродный племянник царя Федора Ивановича. Он был молод, способен иметь детей и, значит, стать основателем династии, обладал приятной внешностью, в детстве много страдал от происков Бориса Годунова (это могло вызвать к нему симпатию простых людей) и не был замешан в авантюрах Смутного времени. Остальные кандидаты всеми этими достоинствами не обладали. Мстиславский не обзавелся детьми, да и сам был стар, И. Н. Романов имел физические недостатки, вызванные церебральным параличом, и тоже был бездетен. Остальные приходились слишком уж отдаленными родственниками прежним правителям.

Когда вопрос о кандидатуре будущего государя был решен, в работе собора сделали перерыв, чтобы узнать мнение населения крупных городов.

Наконец все выборщики вновь собрались в Успенском соборе Кремля и 21 февраля в торжественной обстановке официально провозгласили Михаила Федоровича Романова новым государем и царем всея Руси. При этом говоривший от лица избирателей митрополит Кирилл подчеркнул: «Бог его, государя, на такой великий царский престол избрал мимо всех людей, по Своей неизреченной милости, и всем людям… в сердца вложил едину мысль и утверждение».

После этого по городам стали рассылаться соответствующие грамоты. Население должно было принести присягу новому государю.

Рассмотрим подробнее, кем же был юный народный избранник, которому выпала честь основать новую царскую династию, правившую в России более трехсот лет.

Михаил Романов родился 12 июля 1596 года в семье богатого и знатного боярина Федора Никитича, приходившегося двоюродным братом царю Федору Ивановичу. Матерью его была Ксения Ивановна Шестова из очень разветвленного рода Салтыковых-Морозовых.

Михаил был долгожданным ребенком в семье, поскольку первенцы — братья-близнецы Борис и Никита — умерли вскоре после появления на свет. Потом, в 1593 году, родилась Татьяна. После Михаила в семье было еще два сына — Лев и Иван, но они также скончались в младенчестве: из-за отсутствия квалифицированной медицинской помощи смертность детей в то время даже в боярских семьях была очень велика.

Первые годы жизни Михаила, несомненно, были безоблачными и счастливыми, поскольку его отец занимал высокое место при дворе царя Федора Ивановича. Но уже в ноябре 1600 года на всю семью Романовых обрушились жестокие репрессии: новый царь Борис Годунов заподозрил их в покушении на свою жизнь. Началось следствие, в результате которого родители Михаила были пострижены в монахи, а сам он в четырехлетием возрасте вместе с сестрой и тетками, Марфой и Анастасией, оказался в белозерской тюрьме. Там муж Марфы, князь Б. К. Черкасский, тяжело заболел и вскоре умер. Занедужила и сама Марфа. После этого по приказу царя малолетних «преступников» перевели в село Клин Юрьевского уезда. Там они встретились с матерью и наконец-то стали досыта есть и тепло одеваться, но по-настоящему жизнь Романовых переменилась к лучшему только после воцарения Лжедмитрия. Он вернул из ссылки всех тех, кто пострадал от произвола Годунова, и приблизил их к своему двору. Дядя Михаила, И. Н. Романов, стал боярином, отец — ростовским митрополитом Филаретом. Михаил с матерью и сестрой вновь поселился в уютном доме на Варварке.

Перемены на троне, происшедшие в мае 1606 года, не коснулись семьи Романовых. В. И. Шуйский оставил всех на своих местах. К этому времени Михаил уже подрос и получил должность стольника при царском дворе. Он был одним из немногих продолжателей некогда очень разветвленного рода Захарьиных-Юрьевых. Кроме него оставался еще дядя, Иван Никитич, женатый на Ульяне Федоровне Литвиновой-Мосальской, но и в его семье дети умирали один за другим.

Однако воцарение боярского ставленника В. И. Шуйского не принесло стране мира и покоя. В западных городах вновь стала разворачиваться авантюра Лжедмитрия, уже второго по счету. Сначала Москву осадили полки И. И. Болотникова, потом летом 1608 года подошел Лжедмитрий Пи образовалось двоевластие. В это время сестра Михаила Татьяна вышла замуж за князя И. М. Катырева-Ростовского, состоявшего в родстве с новой царицей, Марией Петровной Буйносовой-Ростовской.

Мать Михаила оказалась приближенной ко двору, но никаких дополнительных благ ей это не принесло, поскольку Москва находилась на осадном положении. Вновь приходилось терпеть лишения от голода и холода. Муж Татьяны разочаровался в старом и скупом на пожалования царе Василии и решил переметнуться к Лжедмитрию II в Тушино. Однако его замысел раскрылся, и князь Катырев оказался в сибирской ссылке.

Отец Михаила, митрополит Филарет, оказался в плену у тушинцев. Те, желая превратить свой табор во вторую столицу, провозгласили его своим патриархом. Неудивительно, что после этого царь Василий стал с некоторым подозрением относиться к Михаилу и его матери.

Правда, уже летом 1610 года Шуйского свергли с престола. Во временное боярское правительство Семибоярщина вошло сразу несколько родственников Михаила: родной дядя Иван Никитич, его двоюродный брат Ф. И. Мстиславский, женатый на А. Н. Романовой Б. М. Лыков, женатый на дочери М. Н. Романовой Ф. И. Шереметев и И. М. Воротынский, прабабка которого представляла род Захарьиных. Все они покровительствовали юному Михаилу и его матери.

Вскоре в столице оказался и Филарет. Его назначили главой Смоленского посольства, отправившегося к королю Сигизмунду III для решения вопроса о воцарении в Москве королевича Владислава.

Несомненно, Михаил и его мать надеялись, что в стране наконец-то установятся мир и покой, но и на этот раз ситуация лишь усугубилась. В столицу был введен польский гарнизон под предлогом защиты ее от Лжедмитрия II. Посольство к Сигизмунду провалилось, поскольку выяснилось, что король сам хочет править Русским государством. Хотя в декабре 1610 года самозванец погиб, поляки отказались выходить из Москвы и принялись наводить в ней свои порядки. Послы во главе с Филаретом были арестованы и отправлены в плен в Польшу.

Михаил с матерью и сестрой оказались «невольными сидельцами» и уже в который раз терпели всевозможные лишения. Здоровье Татьяны оказалось настолько подорванным, что летом 1611 года она умерла. Ей было всего 18 лет. Много невзгод перенесли и Михаил с матерью, пока 24 октября 1612 года-их не выпустили из осажденного Кремля. Ополченцы позволили им уехать в далекое костромское имение Домнино для поправки здоровья. Но и там жить было очень опасно из-за разбойничавших повсюду казаков и поляков, входивших прежде в армию Лжедмитрия II. Только благодаря подвигу Ивана Сусанина будущий царь и его мать не попали в плен к шайке воров и грабителей. Вовремя оповещенные об угрозе, они переехали в костромской Ипатьевский монастырь, окруженный мощными крепостными стенами. Там они и узнали о решении избирательного Земского собора.

Существует версия о том, что мать Михаила Марфа Ивановна заранее узнала от Ф. И. Шереметева о решении собора избрать ее сына на царство. В ответ она написала письмо, в котором выразила свое категорическое несогласие. Она прекрасно помнила, чем закончилось воцарение и Бориса Годунова, и Василия Шуйского, й Лжедмитриев, и очень опасалась, что ее единственного сына постигнет та же участь. К тому же править в совершенно разоренной стране было равносильно самоубийству.

Однако члены Земского собора не посчитались с мнением Марфы Ивановны, поскольку иной, более подходящей и устраивавшей всех кандидатуры попросту не было. Итак, хотя Михаил и был избран государем, свое согласие им стать он никому не давал и его мнение по этому поводу Земскому собору известно не было. Поэтому, чтобы убедить избранника принять возложенную на него честь, члены собора выбрали несколько авторитетных людей и отправили к нему в составе Костромского посольства. Главами его были назначены рязанский архиепископ Феодорит и боярин Ф. И. Шереметев — опытный политик и дипломат. В посольство входили также троицкий келарь Авраамий Палицын, боярин В. И. Бахтеяров-Ростовский, окольничий Ф. В. Головин, архимандриты, протопопы, дворяне и приказные люди. Характерно, что ополченческих воевод в нем не было, поскольку, как позже выяснилось, Марфа Ивановна с большой опаской относилась и к Трубецкому, и к Пожарскому, и к окружавшим их военным людям. Она боялась, что ее юный сын окажется лишь послушной игрушкой в их руках.

В начале марта посольство выехало из Москвы и 13 числа оказалось в пригородах Костромы. Торжественное шествие к Ипатьевскому монастырю было назначено на утро следующего дня.

В парадных одеждах, с иконами и крестами все двинулись по льду реки к резиденции будущего монарха. Заранее оповещенные Михаил и Марфа ждали гостей в воротах монастыря. Их лица были сумрачны и суровы: визит московских посланцев нисколько их не радовал.

Когда Феодорит вручил Михаилу грамоту от собора о его избрании царем, тот со слезами бросил ее на землю и решительно заявил, что отказывается от возложенной на него высокой чести. Марфа Ивановна поддержала сына. Она сказала послам, что Михаил слишком молод, чтобы управлять таким большим государством. К тому же она напомнила о том, что «московские люди по грехам измалодушествовались, прежним московским государям, дав свои души, не прямо служили», изменяли им, предавали и даже доводили до горькой и позорной смерти. Характерными примерами послужили правления Бориса Годунова и его сына, Лжедмитрия и Василия Шуйского. В заключение Марфа Ивановна задала послам вопрос: «Видя такие прежним государям крестопреступление и позоры, и убивства, и поругание, как бы-ти на Московском государстве даже прирожденному государю и уж, конечно, не моему сыну?»

Инокиня напомнила о том, что Российское государство находилось в плачевном состоянии: царские сокровища были вывезены поляками, дворцовые земли розданы в поместья служилым людям и пришли в запустение; сами служилые люди бедны, платить им за службу нечем, покупать вооружение не на что… К тому же отец Михаила находился в польском плену. Если король узнает о воцарении его сына, то может причинить Филарету большой вред. Поэтому, по мнению Марфы, для Михаила стать царем равносильно смерти.

Послы прекрасно понимали, что слова матери будущего государя справедливы, но знали они и о том, что не имеют права возвращаться в Москву с пустыми руками: ведь без царя страна вновь ввергнется в пучину междоусобной борьбы и станет легкой добычей для соседей. Они встали на колени и вновь и вновь со слезами на глазах начали просить Марфу Ивановну благословить сына на царство. При этом Феодорит даже сказал, что Михаил избран не собственным хотением или желанием, как Годунов, Лжедмитрий или Шуйский, а по воле Бога, который внушил всем русским людям единую мысль о том, что только он достоин царского престола. Авраамий Палицын стал протягивать к упорствующим чудотворную икону Феодоровской Божией Матери, пытаясь с ее помощью добиться согласия, но все было напрасно.

Шесть часов подряд московские посланцы плакали, молились и пытались добиться положительного ответа от народного избранника и его матери. Наконец, Ф. И. Шереметев сказал, что если Михаил окончательно откажется от престола, то в Москве наступят скорбь и печаль, неприятели тут же начнут расхищать страну и раздирать ее на части, а православная вера погибнет. За все это, равно как и за кровь невинных жертв новой междоусобицы, Бог взыщет с Марфы и Михаила. Ведь именно они будут повинны в новых бедах и несчастиях русского народа.

Эти слова заставили мудрую Марфу Ивановну глубоко задуматься. Она сознавала правоту Шереметева, предсказывавшего столь трагичное будущее.

Чувствуя, что инокиня уже готова пойти навстречу, ловкий Авраамий Палицын принялся уверять ее в том, что бояре непременно обменяют Филарета на знатных польских пленников, поэтому в ближайшем будущем ее семья воссоединится и у сына появится мудрый наставник. Это окончательно сломило избранников. Мать и сын начали истово молиться у иконы Феодоровской Божией Матери, прося Ее стать заступницей и защитницей. Позже эта икона сделалась родовой для всех царей из дома Романовых.

К концу дня 14 марта 1613 года старица Марфа Ивановна благословила сына на царство. С этого времени Михаил Федорович стал считаться нареченным государем. В монастырском храме Феодорит также благословил его и вручил царский посох. Все это вызвало у присутствовавших радость и ликование. С утверждением на престоле первого Романова медленно, но верно страна начала излечиваться от многолетней Смуты.

Послесловие

Анализируя события Смутного времени, можно сделать вывод: главная составляющая этого периода — непрекращавшаяся борьба за верховную власть. Сначала она шла между различными придворными группировками, потом в нее вмешались иностранные силы, затем оказались вовлеченными самые разные слои населения, включая казаков и крестьян. При этом каждая «партия» выдвигала своего претендента на трон и вела ожесточенную борьбу с конкурентами. Это превратило страну в арену бесконечных междоусобных сражений и позволило предприимчивым соседям отхватывать от нее значительные территории. В результате Российское государство оказалось на краю гибели. Спасли его воеводы, сформировавшие сначала первое, а потом и второе ополчение и начавшие бескомпромиссную борьбу с интервентами и поддерживавшими их изменниками.

Характерно, что борьба ополченцев шла не за какие-то личные цели и выгоду, а за свою «православную веру, святые Божии церкви, за свои души, за свое Отечество». В это время русские люди осознали свою ответственность за судьбу родного края, за государство, в котором они жили. Они не захотели потерять национальную независимость и оказаться в подчинении либо у польского, либо у шведского короля. Именно в это время в народном сознании сформировалось понятие патриотизма.

В Смуту резко возросло самосознание русского народа. Даже простые люди поняли, что являются не просто подданными царя, но и гражданами своего отечества и отвечают за его судьбу. Взяв в руки оружие, они стали защищать не владения государя, а свою родину, свой дом, семью и детей. Именно в это время широкие народные массы стали вершителями судеб России.

В завершение расскажем о дальнейшей судьбе главных героев этой книги.

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой поначалу был обласкан новым царем. За ним сохранились и боярский чин, и богатая волость Вага. Во время венчания Михаила на царство в июле 1613 года полководцу было предоставлено почетное право нести царский скипетр — символ власти. Но потом его отправили почти без войска на борьбу со шведами. Считалось, что Трубецкой сам должен вербовать вольных казаков в свои полки, но те предпочитали заниматься разбоем в не-разоренных северных областях. В первых же боях со шведами Трубецкой потерпел поражение и едва не попал в плен. После установления мира князя пригласили ко двору, но отвели ему место много ниже того, которое он заслуживал. Было ясно: Михаил Федорович и его мать так и не смогли простить полководцу того, что он претендовал на корону. Многочисленные обиды и подчеркнутое равнодушие двора подточили здоровье еще молодого князя. В апреле 1625 года он скончался, не дожив до сорокалетия.

Дмитрий Михайлович Пожарский прожил значительно дольше. Правда, и к нему первое время власти не слишком благоволили. Хотя во время царского венчания ему было пожаловано боярство и право нести яблоко-державу, вскоре после этого он был отправлен под Смоленск с очень незначительными вооруженными силами. Нанести решающий удар по полякам ему так и не удалось. При дворе заслуженному полководцу отвели место еще ниже, чем Трубецкому, и также не раз подвергали унижениям. Только возвращение из плена Филарета в 1619 году изменило ситуацию. Пожарский стал почетным гостем на всех торжествах во дворце, его назначали главой сначала Ямского, потом Разбойного и московского Судного приказов. Был он и на почетном воеводстве в Новгороде Великом. Когда началась подготовка к Смоленской войне 1632–1634 годов, Филарет предлагал Дмитрию Михайловичу стать главнокомандующим, но тот отказался из-за плохого здоровья — давали о себе знать старые раны. В конце концов царскую армию возглавил старый и медлительный М. Б. Шеин, обладавший к тому же чрезвычайно сварливым характером. Он не только не взял Смоленска, но и с позором капитулировал перед польским королем Владиславом, отдав ему всю артиллерию и многочисленное оружие. Останавливать победоносное шествие короля к Москве пришлось Д. М. Пожарскому, вновь ставшему спасителем Отечества. Умер Дмитрий Михайлович в весьма преклонном возрасте в апреле 1642 года. Провожать его в последний путь вышла вся Москва во главе с царем Михаилом Федоровичем.

Кузьма Минин, в отличие от Трубецкого и Пожарского, не считал себя обиженным новым государем. Он получил необычайно высокий чин для торгового человека — думного дворянина и стал членом Боярской думы. В его ведении оказался сбор налогов с торгового сословия. К тому же ему подчинялись Гостиная и Суконная сотни, в которых состояли самые богатые московские купцы. Сам он получил оклад в двести рублей и был пожалован вотчиной в Нижегородском уезде. На рубеже 1615–1616 годов Минин скончался и был с почетом похоронен в соборе Нижегородского кремля.

Исключительно бесславной оказалась судьба еще одного руководителя ополчения — И. М. Заруцкого. В 1612 году вместе с Мариной Мнишек и ее сыном он бежал на Рязанщину, где против него начал борьбу ополченческий воевода М. Вельяминов. В начале 1613 года ему на помощь были отправлены дополнительные войска. Заруцкий с Мариной бежали в Астрахань и попытались было создать там самостоятельное государство, но весной 1'614 года против них были посланы правительственные войска. Узнав об этом, астраханцы взбунтовались и заставили своих «государей» бежать на реку Яик. Там на острове Медвежий их настигли царские стрельцы, арестовали и под конвоем отвезли в Москву. Состоявшийся боярский суд признал их виновными по всем статьям. Заруцкого посадили на кол, Ивана повесили, а Марину бросили в тюрьму, где она вскоре и умерла. На этом авантюра Лжедмитрия, сотрясавшая несколько лет устои Российского государства, завершилась.

Михаил Федорович правил долго и успешно. Ему удалось заключить мирные договоры с Польшей и Швецией и вывести страну из многолетнего экономического и политического кризиса. Его сын, Алексей Михайлович, в ходе войны с Польшей сумел не только вернуть России Смоленск, но и присоединил к своим владениям Левобережную Украину. Впрочем, окончательно ликвидировать последствия Смуты довелось уже Петру I. В ходе войн со Швецией он обеспечил России выход в Балтийское море.

Глоссарий

Аргамак — быстрая и легкая верховая лошадь восточной породы.

Архимандрит — монашеское звание (обычно настоятеля мужского монастыря), предшествующее епископу.

Бармы — род наплечников в торжественной одежде русских князей и царей.

Бояре — с XV в.: высшие чины служилых людей, занимали главные административные, судебные и военные должности, возглавляли приказы, были воеводами.

Боярская дума — в XV — начале XVIII в.: постоянный сословно-представительный орган аристократии при великом князе (царе) законосовещательного характера, обсуждавший вопросы внешней и внутренней политики.

Венгерка — гусарская куртка с нашитыми поперечными шнурами по образцу форменной одежды венгерских гусар.

Вербное воскресенье (Вход Господень в Иерусалим) — один из двунадесятых церковных праздников. Последнее воскресенье Великого поста, предшествующего Пасхе.

Ворвань — вытопленный жир морских животных и некоторых рыб.

Вотчина — на Руси до XVIII в.: родовое наследственное земельное владение, переходившее от отца к сыну.

Гайдуки (от венг. hajduk — пехотинец) — легкие воины, ратники. Здесь: выездные служители у вельмож.

Гетман — в старину в Польше: командующий войсками, армией.

Голова — название военных и административных должностей в России XVI–XVII вв.

Гостиная сотня — привилегированная корпорация купцов в Русском государстве XVI — начала XVIII в., вторая по значению после гостей.

Дворецкий — придворный титул. Глава дворцового управления в XV–XVII вв.

Держава — золотой шар с короной или крестом наверху. Эмблема власти, одна из регалий монарха.

Дьяк (от греч. diakonos — служитель) — начальник и письмоводитель канцелярии разных ведомств в России вплоть до XVIII в. Руководили работой местных учреждений (съезжие избы) и приказов (начальники приказов или их помощники).

Дядька — в старину: слуга-воспитатель, приставленный к мальчику.

Ересь (от греч. hairesis — особое вероучение) — религиозное течение, отклоняющееся от официальной церковной доктрины в области догматики и культа.

Земский приказ (Земский двор) ведал управлением Москвы, сбором налогов с ее населения, судами по уголовным и гражданским делам.

Земский собор — в России в XVI–XVII вв.: высшие сословно-представительные учреждения.

Земщина — основная часть территории Русского государства, не включенная Иваном IV в опричнину. Центр — Москва. Управлялась земской Боярской думой и приказами.

Игумен (от греч. hegumenos — предводительствующий) — настоятель мужского монастыря.

Иезуиты — члены католического монашеского ордена «Общество Иисуса Христа» (лат. «Societas Jesu»), основанного в 1534 г. Игнатием Лойолой. Основные принципы организации ордена — строгая централизация и абсолютный авторитет главы ордена.

Иерей (от греч. hiereus — жрец) — официальное название православного священника.

Извет (изветная челобитная) — в Русском государстве XVI–XVIII вв: донос. Извет без подписи назывался подметным письмом.

Инокиня — православная монахиня.

Келарь (от среднегреч. kellarios — кладовщик, эконом) — в православной и католической церквах: монах, ведающий монастырским хозяйством.

Келейник — прислужник при игумене, архиерее.

Клавикорд (клавикорды) — старинный клавишный музыкальный инструмент прямоугольной формы, предшественник фортепьяно.

Конюший — со второй половины XVI в.: должностное лицо, ведавшее Конюшенным приказом.

Кравчий — придворный чин у московских царей. Первоначально прислуживал царю за столом.

Ксендз (польск. ksiądz) — католический священник в польской церкви.

Ливонская война 1558–1583 гг. России против Ливонского ордена, Швеции, Польши и Великого княжества Литовского за выход к Балтийскому морю. Завершилась подписанием невыгодных для России перемирий.

Ловчий — придворная должность и чин в Русском государстве в XVI–XVII вв.

Местничество — система распределения служебных мест в Русском государстве в XIV–XVII вв. при назначении на военную, административную и придворную службу с учетом знатности рода, служебного положения предков боярина и его личных заслуг. Отменено в 1682 г.

Мурза (mam. murza) — мелкий татарский дворянин.

Новый летописец — название одной из летописей, составленной около 1630 г. в кругах, близких к Филарету Романову. Дал официальную концепцию русской истории с конца царствования Ивана IV. Существуют и более поздние редакции летописца.

Окольничий — в Русском государстве до XVIII в.: один из высших боярских придворных чинов.

Опричнина — система внутриполитических мер, предпринятых Иваном Грозным в 1565–1572 гг. для борьбы с предполагаемой изменой в среде знати (массовые репрессии, казни, земельные конфискации и т. п.), а также часть государственных территорий, находившаяся в непосредственном управлении царя Ивана IV и служившая ему опорой в насаждении этих мер.

Оружничий ведал царской оружейной казной, состоял в чине боярина или окольничего. В XVII в. — глава Оружейного приказа (изготовление, хранение и закупка оружия).

Острог — крепостная стена из вкопанных вплотную и заостренных кверху столбов.

Печатник — хранитель государственной печати при дворе русских князей и царей в XIII–XVII вв. В XVI–XVII столетиях возглавлял Печатный, Посольский и другие приказы, заведовал личной канцелярией царя и государственным архивом.

Подклет — в русской каменной и деревянной архитектуре нижний этаж жилого дома или храма, обычно имевший служебно-хозяйственное назначение.

Подьячий — на Руси в XVI — начале XVIII в.: помощник дьяка, канцелярист.

Поместный приказ наделял дворян поместьями, контролировал изменения в сфере землевладения, производил описания земель и переписи населения, а также сыск беглых крестьян. Центральная судебная инстанция по земельным тяжбам.

Посольский приказ — центральное государственное учреждение Российского государства в 1549–1720 г. Осуществлял общее руководство внешней политикой, ведал выкупом и обменом пленными, управлял рядом территорий на юго-востоке страны и некоторыми категориями служилых людей.

Постельничий — придворная боярская должность в допетровской Руси. Ведал постельной казной — одеждой, украшениями, иконами, рукописями и архивом, внутренним распорядком великокняжеских (царских) покоев, мастерской палатой, в которой шили белье и платье для царя и членов его семьи. Хранил личную печать царя и часто возглавлял его канцелярию. Управлял слободами дворцовых ткачей.

Приказ — в Русском государстве XVI–XVII вв.: учреждение, ведающее отдельной отраслью управления или отдельной территорией.

Пуд — русская мера веса (1 пуд = 40 фунтам _ 16,38 кг).

Пушкарский приказ — руководил производством, учетом и распределением артиллерийских орудий и боеприпасов. пушкарями, казенными кузнецами, контролировал состояние крепостей в большинстве городов.

Рака (от лат. area — ящик, гроб) — гробница, ковчег с мощами святого угодника. Имеет вид саркофага, сундука или архитектурного сооружения и устанавливается в церкви.

Речь Посполита (польск. Rzeczpospolita) — официальное название объединенного польско-литовского государства с 1569 по 1795 г.

Рында — на Руси в XV–XVII вв.: воин придворной охраны.

Скипетр — украшенный жезл. Символ власти, одна из регалий монарха.

Старец — престарелый монах, отшельник или лицо не монашеского звания, пользующееся уважением и авторитетом за свою подвижническую жизнь.

Стольник — в России до XVII в.: придворный, рангом ниже боярина, назначавшийся из представителей знатных родов и занимавший высшие должности в администрации. Стольники направлялись на воеводские, посольские, приказные и другие должности.

Стрелецкий приказ — одно из центральных государственных учреждений России XVI–XVII вв. Ведал московскими и городовыми стрельцами, их землями и дворами, выдачей им жалованья, судом над ними и т. д.

Стрельцы — в Русском государстве XVI — начала XVIII в.: служилые люди, составлявшие постоянное войско; пехота, вооруженная огнестрельным оружием. Изначально набирались из свободного сельского и городского населения, затем их служба стала пожизненной и наследственной. Получали жалованье деньгами, хлебом, иногда землей. Жили слободами и имели семьи, занимались также ремеслами и торговлей. Стрелецкое войско упразднено Петром I с созданием регулярной русской армии.

Стряпчий — придворный чин, следовавший ниже за стольником. Исполнял хозяйственные обязанности при дворе.

Суконная сотня — корпорация купцов в Русском государстве, третья по значению после гостей и гостиной сотни. Члены суконной сотни (суконники) освобождались от общепосадских налогов и исключались из юрисдикции местных властей.

Сырная седмица (Масленица) — неделя, предшествующая Великому посту.

Титулярник — справочная книга, содержавшая перечни титулов конца XV — начала XIX в. «Царский титулярник» 1672 г. включал краткие сведения по русской истории, портреты русских князей и царей.

Фунт — единица массы в системе русских мер. Один фунт равен 0,409 кг.

Хоругвь — большое полотнище с изображением Христа или святых, укрепленное на длинном древке и носимое при крестных ходах.

Чашник — придворная должность и чин в хозяйстве русских князей и царей в ХIII — начале XVIII в. Прислуживал князю, царю на праздничных обедах; ведал пчеловодством и медоварением.

Четверть — русская мера объема сыпучих тел (1 четверть = 2 осьминам = 209,91 л).

Чудов (Алексеевский Архангело-Михайловский) мужской монастырь был основан в Москве в 1365 г. митрополитом Алексием. С конца XIV в. — центр книгописания. В 30-х годах XX в. здания монастыря были разрушены.

Шапка Мономаха — золотой филигранный остроконечный головной убор среднеазиатской работы XIV в. с собольей опушкой, украшенный драгоценными камнями и крестом. Регалия русских князей и царей, символ самодержавия в России. В конце XV — начале XVI в. получила известность легенда о византийском происхождении шапки Мономаха, якобы присланной императором Константином Мономахом великому князю Киевскому Владимиру II Мономаху. Эта легенда была использована при создании политической теории «Москва — третий Рим».

Шляхтич — польский мелкопоместный дворянин.

Ярлыки на княжение давали русским князьям во времена ига татарские ханы.

Ясельничий — в Русском государстве с начала XVII в.: глава Конюшенного приказа. Ведал лошадьми и царской

INFO

Морозова Л. Е.

М8 °Cмута на Руси. Выбор пути. — М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА. — 272 с., 8 л. ил. — (Историческое расследование).

ISBN 978-5-462-00608-1

УДК 947

ББК 63.3(2)4

Историческое расследование

Морозова Людмила Евгеньевна

СМУТА НА РУСИ.

ВЫБОР ПУТИ

Научно-популярное издание

Главный редактор Т. Деревянко

Редактор С. Ермолаев

Дизайнер серии Т. Кудрявцева

Дизайн обложки, макет и верстка вклейки

С. Мжельского, З. Буттаева

Художественный редактор З. Буттаев

Технический редактор З. Теплякова

Корректоры Т. Меньшикова, Е. Барановская

Компьютерная верстка И. Белкиной

Подписано в печать 10.07.07. Формат 84x108/32. Бумага газетная.

Печать офсетная. Гарнитура «Ньютон». Печ. л. 8,5 + цв. вкл. 0,5.

Тираж 5000 экз. Заказ № 19782. С-081.

Общероссийский классификатор продукции

ОК-005-93, том 2 — 953000.

Санитарно-эпидемиологическое заключение

№ 77.99.02.953.Д.010018.10.06 от 26.10.2006 г.

ООО «АСТ-ПРЕСС-КНИГА».

107078, Москва, Рязанский пер., д. 3.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Саратовский полиграфкомбинат».

410004, г. Саратов, ул. Чернышевского, 59.

www.sarpk.ru

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

Примечания

1

Мангазея — ныне село Туруханск, районный центр Красноярского края.

2

Романов — ныне г. Тутаев.

3

Ям — древнее название г. Кингисепп.

4

Орешек — название г. Шлиссельбург в 1323–1611 гг.

5

Корела — название г. Приозерска до 1611 г.

Content

Л. Е. Морозова
СМУТА НА РУСИ
Выбор пути

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Предисловие

Династический кризис

Тайна царя Бориса

Кто назвался именем царевича Дмитрия?

Взлет и падение Василия Шуйского

Семибоярщина

Россия на краю гибели

Ополченцы — спасители Отечества

Всенародный избранник Михаил Федорович Романов

Послесловие

Глоссарий

INFO

Примечания