Б. В. Соколов

ВАСИЛИЙ СТАЛИН

Сын «отца народов»

*

Соколов Борис Вадимович —

доктор филологических наук, профессор кафедры социальной антропологии Московского государственного социального университета. Автор более 20 книг и 500 научных статей.

Дизайн серии

Т. Кудрявцевой

Обложка, макет вклейки

Е. Урусова

Художественный редактор

М. Егиазарова

На титуле: полковник Василий Сталин

© ООО «АСТ-ПРЕСС КНИГА», 2003

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Мать Василия и Светланы Н. С. Аллилуева

Василий и Светлана

Василий. Яков и Светлана с бабушкой Е. Г. Джугашвили

Василий с отцом

Василий, Светлана со Сталиным и Буденным на даче в Зубалове

Василий, Светлана и Яков со Сталиным и А. А. Ждановым

Галина Бурдонская. Германия, 1945

Галина Бурдонская и Светлана. Зубалово, 1942

Василий и Галина Бурдонская на отдыхе в Сочи. 1941

Василий с товарищем-летчиком на Каче

Полковник Василий Сталин в ЦП КО

Василий и Светлана со Сталиным и членами Политбюро Л. М. Кагановичем, Г. М. Маленковым и А. А. Ждановым

Сталин с начальником охраны Н. С. Власиком на встрече с премьер-министром Великобритании У. Черчиллем

Василий с сыном Сашей

Василий с сыном Сашей в Германии

Сын Василия Саша. Внуково, 1944

Василий Сталин с друзьями в Зубалове

Дети Василия — Саша и Надя

ДЕТСТВО

«Не давайте волю Васе и будьте с ним строги»

Герой этой книги, в сущности, знаменит только одним — он был сыном Иосифа Виссарионовича Сталина, урожденного Джугашвили, носившего громкие титулы «отца народа», «великого кормчего», «лучшего друга пионеров, писателей, летчиков, спортсменов, языковедов, и прочее, и прочее, и прочее». Мой герой вошел в историю только потому, что был сыном человека, почти тридцать лет железной рукой правившего «шестой частью земли с названьем кратким Русь». Впрочем, Русь тогда была заменена на другие четыре буквы — СССР. Василий, сын Иосифа, при рождении получил фамилию Сталин, а погребен был, хотя и против его прижизненной воли, под фамилией Джугашвили. И столь же зеркально судьба Василия Сталина повторила судьбу отца. Сын бедного сапожника из грузинского местечка Гори, прошедший тюрьмы и ссылки, в конце концов поднялся к самым вершинам власти, сделавшись главой одной из двух ядерных сверхдержав. А вот его собственному сыну пришлось пережить «золотое детство», генеральство в двадцать шесть лет, лавры великого спортивного мецената, заточение в тюрьму после кончины отца, освобождение и смерть в безвестности.

Родись Василий Иосифович в другой семье, он бы в лучшем случае стал одним из сотен авиационных генералов. Если бы повезло не погибнуть в первых боях Великой Отечественной, то, может быть, Василий сделался бы асом, сбил пару десятков немецких самолетов, получил Золотую звезду Героя. А после войны, если бы уцелел, тихо спился бы в безвестности, и его фамилию можно было бы отыскать разве что на страницах справочника «Герои Советского Союза».

Но, разумеется, Василий Сталин родился в той семье, в которой родился. Родителей ведь не выбирают. И всю жизнь, и даже после своей преждевременной смерти Василий Иосифович находился как бы в лучах славы и бесславия собственного отца. Сначала он пользовался всеми благами сталинского величия. Вокруг Василия создавался своеобразный мини-культ личности, подобный тому, что существовал вокруг Иосифа Виссарионовича. Только культ «генерала Василия» был локальный и распространялся лишь на среду военных летчиков и спортсменов. После же смерти генералиссимуса его сыну невольно пришлось в памяти народной отвечать за грехи отца. Василий Сталин надолго стал отрицательным мифологическим героем. Лишь с наступлением эры перестройки и гласности стала возможной более объективная оценка личности и деяний генерал-лейтенанта Василия Сталина.

В этой книге я попытаюсь судить моего героя без гнева и пристрастия, не делая из него «рыцаря без страха и упрека», чем грешат в последние годы некоторые искренние поклонники его и его отца, но и не изображая сына вождя в виде самодура-алкоголика, способного только водку пить да баб портить, а летать толком не умевшего (такие слухи о Василии усиленно распускались в хрущевские времена).

При жизни Иосифа Сталина многие, очень многие хотели дружить с его сыном Василием, считали за честь выпить с молодым летчиком-генералом чарку-другую, искали его покровительства. После смерти отца друзья враз забыли Василия, и его имя на долгие десятилетия исчезло с газетных полос. В народе же о Василии Сталине говорили все больше как о пьянице и самодуре, в лучшем случае — как о капризном ребенке-переростке, возомнившем себя наследным принцем и жестоко за это поплатившемся. На оценку личности Василия навеки легла память о делах Иосифа Сталина. Сталинисты видели в нем сына своего кумира, но не знамя, вокруг которого можно объединиться. Для знамени Василий не слишком подходил. Противники культа личности вольно или невольно переносили на генерал-лейтенанта ненависть к его великому и ужасному предку. Большинство же населения о Василии просто забыло. Только в конце 80-х, с приходом в Советский Союз гласности, ряд журналистов и писателей стал оценивать личность Василия Сталина более объективно, рисовать его портрет не одними только черными красками. Все-таки Василий Сталин был классным летчиком и, не в пример отцу, действительно добрым человеком. Он уже стал героем, правда далеко не главным, по крайней мере двух романов — «Московской саги» Василия Аксенова и «Голубого сала» Владимира Сорокина. Моя же книга — не роман, а возможно более правдивое повествование, основанное на документах, письмах и мемуарах тех, кто знал Василия Сталина.

21 марта 1921 года у Иосифа Виссарионовича Джугашвили, к тому времени более известного под псевдонимом Сталин, и его второй жены, Надежды Сергеевны Аллилуевой, родился сын Василий. Мать Василия происходила из воронежских безземельных крестьян, а ее прабабушка была цыганкой. Ее отец, Сергей Яковлевич Аллилуев, был сыном кучера Якова Трофимовича и батрачки Марфы Прокофьевны. Вот что сообщает дочь Иосифа Сталина Светлана Аллилуева о родословной деда: «Дедушка был из крестьян Воронежской губернии, но не чисто русский, а с очень сильной цыганской примесью — бабка его была цыганка. От цыган, наверное, пошли у всех Аллилуевых южный, несколько экзотический облик, черные глаза и ослепительные зубы, смуглая кожа, худощавость. Особенно эти черты отразились в мамином брате Павлуше… и в самой маме. Может быть, от цыган же была в дедушке неистребимая жажда свободы и страсть к перекочеванию с места на место».

Василий Сталин унаследовал от деда только худощавость и беспокойный, цыганский характер. Он был непоседлив и горяч — видно, играла цыганская кровь.

Сергей Аллилуев был хорошим слесарем, паровозным машинистом, электриком. Таким людям в Российской империи жилось неплохо. Перед Первой мировой войной Сергей Яковлевич работал мастером петербургского Общества электрического освещения, зарабатывал неплохо, не меньше жандармского ротмистра. Но все равно хотел перемен. Помнил сиротское тяжелое детство, когда в пять лет остался на руках матери одним из пяти детей. Еще в 1896 году Сергей Яковлевич вступил в РСДРП, а через год членом партии стала и его жена Ольга Евгеньевна Федоренко. Они обвенчались в Тифлисе в 1893 году, причем Ольга Евгеньевна была младше мужа на целых одиннадцать лет. Этой же традиции последовала дочь Аллилуевых Надежда — она была младше Иосифа Сталина на двадцать три года. Мужа называла на «вы», а он к ней всегда обращался на «ты» и сердился, что она не переходит на это более интимное обращение.

Отец Ольги был украинцем по отцу и грузином по матери, так что в Василии Сталине грузинской крови в результате оказалось чуть больше половины. Мать Ольги, Магдалина Айхгольц, по отцу была полькой, а по матери — немкой. Но фамилию носила немецкую — в Российской империи лучше было быть немкой, чем полькой. Евгений Федоренко работал каретником, его жена происходила из богатой немецкой колонии в окрестностях Тифлиса. Они мечтали выдать дочь за состоятельного торговца. Но Ольга предпочла молодого рабочего Аллилуева, который столовался у них (семья Федоренко отпускала платные обеды). Не получив родительского благословения, молодая девушка сбежала вместе с любимым.

Историю этого замужества Светлана Аллилуева излагает так: «Брак дедушки был весьма романтичным. К нему, молодому рабочему Тифлисских мастерских, бабушка сбежала из дома, выкинув через окно узелок с вещами, когда ей еще не было четырнадцати лет. Но в Грузии, где она родилась и выросла, юность и любовь приходят рано, так что ничего необычайного в этом не было.

Необычайно было то, что она бросила свой дом с относительным достатком, любимых родителей, огромную семью братьев и сестер — ради двадцатилетнего бедного слесаря. На память о доме у бабушки хранилась всю жизнь фотография: все семейство в пролетке возле их дома, любимая лошадь, тут же собака лежит, кучер держится за уздечку, и все домочадцы, проглотив аршин, глядят из пролетки прямо в объектив…

В семье Федоренко говорили по-немецки и по-грузински. Бабушка лишь позже выучила русский язык и всю жизнь говорила с типично кавказским акцентом, с разными «вайме, швило», «генацвале, чириме» и тут же вставляла «Йезус-Мария» и неизменное «Майн Готт». Она всю жизнь была религиозна, и ее последующая «революционная жизнь» с дедушкой только очистила ее религиозность от узости и догматизма. Она не признавала различий между протестантизмом, григорианской (армянской) церковью и православием и считала эти различия чепухой. А если мы, дети, начинали смеяться и допрашивать ее «где же Бог?» и «где у человека душа?» — то она очень сердилась и говорила: «Вырастете взрослыми, состаритесь, и поймете — где. Отстаньте! Меня не перевоспитаете». Она оказалась права: когда мне было уже тридцать пять лет, я поняла, что бабушка была умнее нас всех…»

Ольга Федоренко буржуазную семейную идиллию променяла на бурную жизнь с профессиональным революционером. И их дочери тоже суждено было связать свою судьбу с одним из вождей революции.

Чего-чего, а религиозности от бабушки Василий Сталин не унаследовал. Всю жизнь он оставался, как и отец, убежденным атеистом и атеистом помер.

Иосиф был сыном грузинского сапожника Виссариона Ивановича Джугашвили, выходца из крестьян, человека пьющего и грубого. Мать Иосифа, Екатерина Георгиевна Геладзе, тоже из крестьян, работала прачкой, швеей и кухаркой в состоятельных семьях. Она была женщиной доброй, но твердой, умевшей урезонить пьяницу-мужа, и надолго его пережила — почти на тридцать лет.

С семьей Аллилуевых Джугашвили познакомился в Тифлисе еще в 1903 году. Тогда Иосиф Виссарионович организовал сложную операцию по переправке ручного печатного станка из Тифлиса в Баку, для местной нелегальной типографии. Изготовляли станок рабочие-большевики, среди которых был и брат Ольги Федоренко Иван. Прятали станок на квартире Марии Айхгольц, а перевозкой его руководил С. Я. Аллилуев.

В 1905 году Сергею Яковлевичу за революционную деятельность запретили жить на Кавказе, а в 1907-м ему удалось перебраться в Петербург. Там знакомство с Иосифом Джугашвили, превратившимся в Сталина, продолжилось. В 1912 году только что бежавший из нарымской ссылки Иосиф Виссарионович на квартире Аллилуевых на Самп-сониевском проспекте познакомился с дочерью Сергея Яковлевича Надеждой, которой в ту пору было только одиннадцать лет. История умалчивает, когда именно между ними вспыхнула любовь — тогда же или уже по возвращении Сталина в Петербург в 17-м году, после освобождения из туруханской ссылки. Семейное предание Аллилуевых гласит, будто Ленин сватал за Сталина свою сестру Марию Ильиничну. «Коба» встретил это предложение с улыбкой и сообщил Ильичу, что только что женился на Надежде Аллилуевой. Ленин, хорошо знавший эту семью (в июле 17-го ему несколько дней пришлось скрываться на квартире Сергея Яковлевича), рассмеялся и одобрил сталинский выбор.

Почему Надежда влюбилась в человека старше ее на двадцать с лишним лет? Тут сыграл свою роль культ профессиональных революционеров, поддерживавшийся в семье Аллилуевых. Один из руководителей большевиков, не раз бежавший из ссылок, был окружен в глазах семнадцатилетней девушки романтическим ореолом. Потом ореол исчез, начались будни. Выяснилось, что у обоих очень сильные характеры, и ни один не хотел уступать. Отсюда — постоянные ссоры.

Вот как описывала Надежду Аллилуеву бывший секретарь Совнаркома Лидия Фотиева в беседе с писателем Александром Беком: «Красивая она была, очень красивая. Грузинские глаза (дед грузин), почти всегда красивая, но иногда неинтересная. Вдруг проступало что-то грубое. Сталин с ней бывал очень груб».

Портрет Надежды оставила нам и ее дочь Светлана: «Мама родилась в Баку, и ее детство прошло на Кавказе. Южная ее внешность иногда заставляла тех, кто плохо знает Грузию, принимать ее за грузинку. На самом деле такими бывают болгарки, гречанки, украинки — с правильным овалом лица, черными бровями, чуть вздернутым носом, смуглой кожей и мягкими карими глазами в черных прямых ресницах. Правда, у мамы к этому облику было добавлено что-то от цыган — какая-то восточная томность, печальные глаза и длинные суховатые пальцы. Она очень любила кутаться в шали, ей это шло; на ней естественно выглядело бы и индийское сари».

Словом, Надежда была настоящая восточная красавица, и не удивительно, что Сталин ее полюбил. Сам же Коба отличался довольно неказистой внешностью: рябой, низкорослый, с высохшей левой рукой. Однако романтический ореол, которым был окружен в глазах юной Нади бывалый революционер, искупал все недостатки ее избранника. Но со временем ореол стал блекнуть.

Брак Надежды и Иосифа был зарегистрирован 24 марта 1919 года. Но, по утверждению их дочери Светланы Аллилуевой, родители поженились еще весной 18-го, в самый канун переезда Совнаркома, где Сталин возглавлял наркомат по делам национальностей, из Петрограда в Москву. Для того времени такой разрыв между фактическим началом семейной жизни и официальным оформлением супружеских отношений был делом обычным. Многие десятилетиями жили в незарегистрированном браке. Например, маршал Г. К. Жуков свой первый брак не узаконивал более тридцати лет. Так что Иосиф с Надеждой, прожившие вместе без заветного штампа в паспорте всего год, выглядели даже немного старомодно.

Иосиф хотел, чтобы у Надежды родилась девочка. Когда на свет появился Василий, отец был огорчен. По свидетельству Фотиевой, тогда «Сталин перестал с Надей разговаривать… Не разговаривал целый месяц. Она решила уйти от него, переселиться к отцу. Произошло наконец объяснение. Сталин сказал, что обижен на нее за то, что она говорит ему «вы». После этого и она перешла на «ты». И помирились». Но окончательно Иосиф успокоился только через пять лет, когда родилась Светлана.

По утверждению племянника Надежды Владимира Аллилуева, ее ссора с Иосифом произошла еще до рождения Василия. В результате «перед родами Надежда ушла из дома, и никто не знал, где она находится. Родился Василий в каком-то родильном доме на окраине Москвы».

В том, что Иосиф со второй женой часто ссорились, сыграл свою роль и характер Надежды. Ее дочь Светлана вспоминает: «Мама была очень скрытной и самолюбивой. Она не любила признаваться, что ей плохо. Не любила обсуждать свои личные дела». К несчастью, теми же качествами обладал и Иосиф Сталин. А когда у обоих супругов такие характеры, конфликты в семье становятся неизбежными.

По свидетельству Фотиевой, Сталин загружал жену разными делами, диктовал ей свои статьи: «Она и его гостей должна была принимать, и работала машинисткой в секретариате Ленина. Однажды пришла и, взволнованная, сказала, что уходит с работы. Так он ей велел. Не оставалось у нее времени для него. Я пошла к Владимиру Ильичу и рассказала. Владимир Ильич сказал: «Если завтра не выйдет на работу, сообщите мне, я с ним поговорю».

Однако она вышла. Я сказала об этом Владимиру Ильичу. Он произнес: «Азиат».

Возможно, перед нами очередная красивая легенда о «добром» Ленине и «злом» Сталине. В действительности в 1921 году в связи с рождением сына Надежда ушла с работы и «за пассивность» в декабре того же года в рамках чистки была исключена из партии. Несмотря на заступничество Ленина, ошибку исправили и восстановили жену Сталина в партии только в 1924 году. Хотя Владимир Ильич 20 декабря 1921 года написал руководителям Центральной Контрольной Комиссии П. А. Залуцкому и А. А. Сольцу целое письмо в защиту Надежды Аллилуевой: «До меня дошло известие об исключении из партии Надежды Сергеевны Аллилуевой. Лично я наблюдал ее работу как секретарши в Управлении делами СНК, т. е. мне очень близко. Считаю, однако, необходимым указать, что всю семью Аллилуевых, т. е. отца, мать и двоих дочерей, я знаю с периода до Октябрьской революции. В частности, во время июльских дней, когда мне и Зиновьеву приходилось прятаться, и опасность была очень велика, меня прятала именно эта семья, и все четверо, пользуясь полным доверием тогдашних большевиков-партийцев, не только прятали нас обоих, но и оказывали целый ряд конспиративных услуг, без которых нам бы не удалось уйти от ищеек Керенского. Очень может быть, что, ввиду молодости Надежды Сергеевны Аллилуевой, это обстоятельство осталось неизвестным комиссии. Я не знаю также, имела ли возможность комиссия при рассмотрении дела о Надежде Сергеевне Аллилуевой сопоставить сведения об ее отце, который работал в разнообразных функциях по содействию партии (наверное, понять этот канцелярский оборот даже таким опытным бюрократам, как Сольц и Залуцкий, было непросто. — Б. С.) задолго до революции, оказывая, как я сказал, серьезные услуги нелегальным большевикам при царизме. Считаю долгом довести эти обстоятельства до Центральной комиссии по очистке партии».

Однако «комиссия по очистке» почти три года изучала дело Надежды, прежде чем согласилась его пересмотреть. Показательно, что до сих пор не обнаружено никаких документов, где Сталин заступался бы за жену в связи с ее исключением из партии. Может быть, Иосифа устраивало, чтобы Надежда была беспартийной, не пропадала целыми днями в Совнаркоме, а сидела дома, занималась детьми и выполняла функции его личного секретаря. Однако Надежда все же вернулась на службу в Совнарком, а позднее поступила учиться в Промышленную академию.

Сначала Вася, как и всякий младенец, только умилял родителей. Правда, оба сына Сталина с детства отличались слабым здоровьем. О Васе и о старшем сыне Сталина Якове Надежда писала свекрови 8 октября 1922 года: «Яша уже давно ходит в школу, занимается он ничего, хотя ему трудно одному, а Иосиф нанимать ему учительницу запретил, поэтому ему заниматься трудно, чувствует он себя ничего, но часто простужается и кашляет, ведь у него слабый организм, он также просил послать своей дорогой бабушке привет.

Васенька в Москве чувствует себя совсем иначе, чем на Кавказе, он стал совсем здоровый, ни разу не болел и кушать стал лучше, уже кушает котлетку мясную, кашку и кисели; говорить он еще не научился, но так просто кое-что лепечет. Он так привык ко мне на Кавказе (там они побывали весной 22-го; сообщая матери о приезде Надежды.

Иосиф просил: «Эта женщина — моя жена. Постарайся не дать ее в обиду». — Б. С.), что очень скучает, когда я бываю на службе, а когда я к нему прихожу, он все время держит меня за юбку и никуда не пускает. Гуляет каждый день, когда нет дождя, но сейчас несколько дней уже льет дождик, и он сидит дома». А 23 октября с улыбкой сообщала «дорогой дэде» (по-грузински — маме): «Яша учится, шалит, курит и меня не слушается, Васенька тоже шалит, обижает маму и тоже меня не слушается, курить еще не курит, но, наверное, его Иосиф скоро научит, так как он его всегда угощает своей папироской… Целую Вас крепко, Васенька просит передать своей бабушке крепкий поцелуй». В ту пору никто еще не предполагал, что с годами шалить Васенька будет все больше и больше.

В 25-м году Надежда порадовала свекровь тем, что Васенька здоров, очень вырос и «стал очень хорошим мальчиком». Она была уже беременна вторым ребенком. Надежда не очень хотела этой беременности. 11 января 1926 года она признавалась в письме Марии Анисимовне Сванидзе, свояченице Иосифа: «Я очень жалею, что связала себя опять новыми семейными узами. В наше время это не очень легко, так как вообще страшно много новых предрассудков, и если ты не работаешь, то уже, конечно^ «баба», хотя, может быть, не делаешь этого потому, что считаешь работу без квалификации просто не оправдывающей себя интересом к ней. А теперь, особенно когда я займусь семьей, думать о квалификации не приходится. Я Вам, дорогая Маруся, очень советую за границей (М. А. Сванидзе вместе с мужем, Александром Семеновичем Сванидзе, работала тогда в советском торгпредстве в Берлине. — Б. С.) чем-либо для России запастись. Серьезно. Вы даже не представляете, как тяжело работать только для заработка, выполняя любую работу, нужно иметь обязательно специальность, которая дает тебе возможность не быть ни у кого на побегушках, как это обыкновенно бывает в «секретарской» работе, а выполнять все, что касается специальности».

Чувствуется, что Надежду Сергеевну ее прежняя секретарская работа тяготила и она искала себе более творческого занятия. Потому и поступила впоследствии в Промышленную академию. Но, в полном соответствии с духом времени, жена Сталина для женщины — члена партии главным считала работу, а не семью. Детям надо уделять лишь то время, которое остается после учебы или службы. Поэтому Василий с ранних лет был предоставлен попечению нянек и гувернанток. Это не могло не отразиться на его воспитании самым негативным образом.

А 14 апреля 1926 года Надежда Сергеевна сообщила «дорогой маме Кэкэ» о прибавлении в семействе: «Недавно я родила Вам внучку, очень хорошую девочку, которую звать Светланой. Родилась она 28/II в 3 часа ночи… Васенька стал совсем большим мальчиком, он эту зиму очень часто болел и поэтому чувствует себя немного слабо. Он вырос и стал очень самостоятельным человечком». Это в пять-то лет! Чего-чего, а самостоятельности и характера Василию было не занимать всю жизнь.

Светлана Аллилуева со слов своей тети Анны Сергеевны приводит рассказ о крупной ссоре, вспыхнувшей между отцом и матерью вскоре после ее рождения: «Анна Сергеевна всегда говорит, что мама была «великомученицей», что отец был для нее слишком резким, грубым и невнимательным, что это страшно раздражало маму, очень любившую его. Как-то еще в 1926 году, когда мне было полгода, родители рассорились, и мама, забрав меня, брата и няню, уехала в Ленинград к дедушке, чтобы больше не возвращаться. Она намеревалась начать там работать и постепенно создать себе самостоятельную жизнь. Ссора вышла из-за грубости отца, повод был невелик, но, очевидно, это было уже давнее, накопившееся раздражение. Однако обида прошла. Няня моя рассказывала мне, что отец позвонил из Москвы и хотел приехать «мириться» и забрать всех домой. Но мама ответила в телефон, не без злого остроумия: «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству! Я приеду сама». И все возвратились домой…»

Конфликт как будто был исчерпан, и 24 декабря 1926 года Надежда Аллилуева вновь написала Екатерине Джугашвили довольно спокойное письмо о детях: «Яша учится, готовится дома к высшему учебному заведению, что из этого выйдет, пока не знаю, так как на ученье он ленив и не совсем способен. Но посмотрим, может быть, что-либо выйдет, с ним занимается учитель ежедневно. Вася уже грамотный, сейчас он болен, у него грипп, а как поправится, то вместе со своей карточкой пришлет письмо, самим написанное».

Ленью Василий был весь в старшего брата, но зато, кажется, не без способностей. Его сестра Светлана вспоминала, как позднее радовался отец, что начальники называют генерала Василия Сталина «очень способным» (интересно, нашелся бы в Советской армии хоть один генерал или маршал, который рискнул бы заявить Иосифу Виссарионовичу, что его сын — дурак?).

24 февраля 1927 года Надежда сообщала свекрови: «Яша это лето, очевидно, опять поедет на Кавказ, и тогда Вы увидите, какой он стал большой и как он похож на Иосифа. Светланочка тоже похожа на него (а вот Василий на отца внешне походил мало. — Б. С.). Она очень хорошая и веселая девочка, так что мы ее все очень любим, только Васенька, хотя и очень любит ее, но все-таки немного ревнует, но это пока он еще глупенький. Вырастет немного и поймет, что не нужно этого делать».

Надо сказать, что Василий и дальше ревновал к отцовской любимице «Сетанке», как ласково звали Светлану в семье. И сама Надежда в письме свекрови от 12 марта 31-го года отмечала: «Светланочке 5 исполнилось 28.11.31 г. С ней в большой дружбе отец, пока что девочка ничего, увидим, что будет дальше». Василий чувствовал, что отец больше всех любит Светлану, и это его немного задевало. А уж что любимая дочь вождя когда-нибудь станет невозвращенкой и «выберет свободу» в Америке, ни сам Иосиф Виссарионович, ни его жена и в страшном сне себе не могли вообразить.

Беззаботное детство кончилось после того, как Вася поступил в школу. Желания учиться у него явно не оказалось. Послушанием сын Сталина тоже не отличался. Однако, по воспоминаниям одноклассников, дрался Василий только с теми, кто был старше его. Никогда не обижал тех, кто меньше и слабее.

Как я уже говорил, у Надежды с Иосифом жизнь не заладилась с самого начала. Уже через несколько месяцев совместной жизни начались ссоры. Но Иосиф Надежду любил. Любил и детей от второго брака — сына Василия и дочь Светлану, появившуюся на свет в 1926 году. Тогда старшему сыну Якову, от первой жены, Екатерины Семеновны Сванидзе, было уже девятнадцать лет. Он принадлежал к другому поколению, чем сводные брат и сестра. И частенько вызывал гнев отца. 9 апреля 1928 года Иосиф писал Надежде: «Передай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет». Речь здесь шла о предпринятой Яковом попытке самоубийства после того, как умерла его новорожденная дочь и распался его первый брак. Утешения мачехи не помогали. Надежда никак не могла сгладить постоянные конфликты мужа со старшим сыном.

Светлана Аллилуева утверждает, что Яков очень хорошо относился к ее матери, так же, как и она к нему: «Старший брат мой Яша был моложе мамы только на семь лет. Она очень нежно к нему относилась, заботилась о нем, утешала его в первом неудачном браке, когда родилась дочка и вскоре умерла. Мама очень огорчилась и старалась сделать жизнь Яши возможно более сносной, но это было вряд ли возможно, так как отец был недоволен его переездом в Москву (на этом настоял дядя Алеша Сванидзе), недоволен его первой женитьбой, его учебой, его характером — словом, всем.

Должно быть, на маму произвела очень тягостное впечатление попытка Яши покончить с собой. Доведенный до отчаяния отношением отца, совсем не помогавшего ему, Яша выстрелил в себя у нас в кухне, на квартире в Кремле. Он, к счастью, только ранил себя, — пуля прошла навылет. Но отец нашел в этом повод для насмешек: «Ха, не попал!» — любил он поиздеваться. Мама была потрясена. И этот выстрел, должно быть, запал ей в сердце надолго и отозвался в нем…

Яша очень любил и уважал мою маму, любил меня, любил маминых родителей. Дедушка и бабушка опекали его как могли, и он уехал потом в Ленинград и жил там на квартире у дедушки, Сергея Яковлевича».

Несмотря на кажущуюся душевную хрупкость, выразившуюся в попытке покончить с собой, Яков Джугашвили обладал твердой волей и имел мужество перечить отцу, оба раза женившись против его воли. А Иосиф Сталин терпеть не мог, если кто-нибудь ему не подчинялся, тем более — старший сын. Отсюда — нараставшее отчуждение между Яковом и отцом, остановить которое Надежда Сергеевна оказалась не в состоянии.

Вот Василий отцу никогда не перечил, обещал все его требования выполнить, исправиться, взяться за ум. Правда, обещаний, как правило, не выполнял. Сталин гневался, но все же продолжал любить младшего сына. Чувствовал, что тот против него никогда не пойдет, перечить в серьезных вопросах не будет. Потому и прощал многие шалости и постепенно двигал все выше и выше по ступенькам военной иерархии.

По словам двоюродного брата Василия Сталина Владимира Аллилуева, «семья Аллилуевых сердечно приняла Якова, полюбив его за искренность, доброту, спокойный и уравновешенный характер». Однако отец не одобрял женитьбы старшего сына на Ольге Голышевой, считая, что ему еще рано жениться. Заработать на жизнь двадцатилетний Яков еще не мог, и Иосиф Виссарионович подозревал, что молодые рассчитывают сесть на шею высокопоставленному родителю.

То, что Сталин не слишком тепло относился к, старшему сыну, подтверждает и М. А. Сванидзе. 28 декабря 1934 года она отметила в дневнике, как Иосиф Виссарионович «остроумно и метко высмеивал стяжание Марико и Сашико (сестер своей первой жены, Е. С. Сванидзе. — Б. С.) и даже своего старшего сына. Когда год тому назад я заговорила о том, что Яшу надо изъять из той среды, где он находится, и протянуть ему руку помощи, что он жертва окружающих (его тетушка и пр.), он на меня довольно резко напал и сказал: «Извините, вы говорите чепуху — его ничто не спасет, и стремится он ко мне, потому что это выгодно». И даже сострил насчет семьи Орахелашвили, которые усиленно хлопотали вокруг Яши, чтоб его женить на Кетусе. Кетусе надоело ждать Яшиного предложения, отец не пускал его после Надиной смерти к себе, и она вышла замуж за дирижера оперы Микеладзе. Иосиф сострил так: «Да что вы, если Яша будет жить у меня, то не только Кетуся разведется с мужем, но и ее мать (Мария Платоновна Орахелашви-ли)». Мы много хохотали и на этом поставили точку, предоставив все времени». Насмешки отца доводили Якова буквально до слез и отравляли атмосферу в семье.

А Надежда Аллилуева относилась к Якову очень по-доброму.

Хотя, надо признать, Яков порой огорчал мачеху своим поведением, и в частности нежеланием учиться и как-то устраивать собственную жизнь. 11 января 1926 года Надежда Аллилуева в письме Марии Анисимовне Сванидзе хвалила ее сына Толю: «Молодец мальчик», но тут же оговаривалась: «Про Яшу этого сказать никак не могу, я уже потеряла всякую надежду, что он когда-либо сможет взяться за ум. Полное отсутствие всякого интереса и всякой цели. Так, что-то необъяснимое. Очень жаль и очень неприятно за Иосифа, его это (при общих разговорах с товарищами) иногда очень задевает. Но что же делать. Особенно характерно, что Толя в Германии все-таки твердо держится, где гораздо легче оторваться». И Яков, и позднее Василий с успехом отрывались и в Москве, и в подмосковном Зубалове. Детям Сталина море было по колено!

К мачехе Яков относился далеко не так тепло, как она к нему. М. А. Сванидзе 9 мая 1935 года записала в дневнике свою беседу со Сталиным о старшем сыне: «Заговорили о Яше. Тут Иосиф опять вспомнил его отвратительное отношение к нашей Надюше, вновь его женитьбу, все его ошибки, его покушение на жизнь, и тут Иосиф сказал: «Как это Надя, так осуждавшая Яшу за этот его поступок, могла сама застрелиться. Очень она плохо сделала, она искалечила меня». Сашико вставила реплику — как она могла оставить двух детей — «Что дети, они ее забыли через несколько дней, а меня она искалечила на всю жизнь. Выпьем за Надю!» — сказал Иосиф. И мы пили за здоровье дорогой Нади, так жестоко нас покинувшей».

В этих сталинских словах — весь эгоцентризм «великого кормчего». Главным пострадавшим от самоубийства Надежды Сергеевны он считал себя, а к переживаниям детей относился с явным пренебрежением.

Мария Анисимовна, недолюбливавшая сестер мужа, 28 июня 1935 года с удовольствием записала: «Иосиф… в конце концов послал Сашико к черту: «Я знаю, она оказывала услуги мне и некоторым старым большевикам, правда, тут же нас попрекая куском, но все же она добрая женщина, я и решил ей отплатить, но она вздумала на меня обижаться, пишет письма по всякому поводу и вообще требует, чтобы я ею занимался. Мне некогда собою заняться, я женою совсем не занимался. Она всегда была обижена, так стану я ей заниматься и т. д.». Сталин в данном случае как бы бравировал собственной неустроенностью: вот посмотрите, буквально горю на работе, собой некогда заняться, а тут еще лезут со всякими малозначительными просьбами. На Надю и на детей у него никогда не находилось времени, что самым дурным образом сказалось на их воспитании. Впрочем, еще очень большой вопрос, какими бы выросли Яков и Василий, если бы отец более плотно занимался ими. Не привил ли бы Иосиф Виссарионович сыновьям жестокость и уважение к макиавеллиевскому принципу: цель оправдывает средства? А так сыновья выросли избалованными, не умеющими в нужный момент собраться, сосредоточиться на каком-нибудь одном деле, зато без присущих отцу палаческих наклонностей.

И от младшего брата Яков Джугашвили был далек. Сын первой жены Сталина, Екатерины Семеновны Сванидзе, умершей от тифа, когда ему было всего несколько месяцев, Яков сознавал себя грузином. Русский был для него неродным языком, и он до конца жизни говорил на нем не совсем правильно и с сильным грузинским акцентом. Светлана Аллилуева утверждает, что отец в Москве фактически считал себя в первую очередь русским, а не грузином: «Вообще… грузинское не культивировалось у нас в доме, — отец совершенно обрусел. Да и вообще в те годы «национальный вопрос» как-то не волновал людей, — больше интересовались общечеловеческими качествами. Брат мой Василий как-то сказал мне: «А знаешь, наш отец раньше был грузином». Мне было лет шесть, и я не знала, что это такое — быть грузином, и он пояснил: «Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами». Вот и все, что мы знали тогда о своих национальных корнях. Отец безумно сердился, когда приезжали товарищи из Грузии и, как это принято — без этого грузинам невозможно! — привозили с собой щедрые дары: вино, виноград, фрукты. Все это присылалось к нам в дом и, под проклятия отца, отсылалось обратно, причем вина падала на «русскую жену» — маму… А мама сама выросла и родилась на Кавказе и любила Грузию и знала ее прекрасно, но, действительно, в те времена как-то не поощрялась вся эта «щедрость» за казенный счет…

Я говорю, конечно, о том времени, которое сама помню, т. е. примерно о 1929–1933 годах, когда у нас в доме был наконец создан мамой некоторый порядок, в пределах тех скромных лимитов, которые разрешались в те годы партийным работникам. До этих лет мама вообще сама вела хозяйство, получала какие-то пайки и карточки, и ни о какой прислуге не могло быть речи. Во всяком случае, важно то, что в доме был нормальный быт, которым руководила хозяйка дома…

Примерно так же жила тогда вся «советская верхушка». К роскоши, к приобретательству никто не стремился. Стремились дать образование детям, нанимали хороших гувернанток и нянек («от старого времени»), а жены все работали, старались побольше читать. В моду только входил спорт — играли в теннис, заводили теннисные и крокетные площадки на дачах. Женщины не увлекались тряпками и косметикой, — они были и без этого красивы и привлекательны».

Действительно, быт сталинского семейства был весьма скромен. Ведь Иосиф Виссарионович любил власть, а не роскошь. До войны он ходил в одной и той же потертой солдатской шинели. В ходе войны сменил ее на маршальскую, да так и проходил в ней до самой смерти. Когда генералиссимуса клали в гроб, то охранники с удивлением обнаружили, что обшлага шинели и мундира протерлись до неприличия. Одно и то же пальто Иосиф Виссарионович носил лет пятнадцать, а единственная шуба на беличьей подкладке, крытая оленьим мехом, служила ему еще со времен Гражданской войны.

Жена и дети Сталина тоже не могли похвастать богатым гардеробом, но, как и глава семьи, нисколько не жалели об этом. Надежда довольствовалась всего несколькими скромными платьями. Светлана свидетельствует: «Мама сама была предельно скромна в своих жизненных запросах; только в последние годы ее жизни Павлуша, работавший в полпредстве в Берлине, прислал ей несколько хороших платьев, делавших ее совершенно неотразимой… А обычно она ходила в скромнейших тряпочках домашнего изготовления, только изредка «лучшее» платье шила портниха, но все равно она и так выглядела прекрасной». Василий, пока служил в армии, носил только военную форму и не имел штатской одежды. Никакими предметами роскоши дети Сталина не владели, довольствовались непритязательной казенной обстановкой кремлевской квартиры и дачи в Зубалове. Тогда среди партийной верхушки была мода не на красивые вещи, а на коммунистические идеалы. Эта мода стала постепенно сходить на нет при Хрущеве, после краха попытки построить коммунизм за двадцать лет, и окончательно исчезла во времена Брежнева. Василий до этих времен не дожил и умер с верой в правоту отца и в возможность построения светлого коммунистического будущего.

Василий, в отличие от Якова, всегда считал себя русским, а не грузином. И характерами они с братом были несхожи и потому часто ссорились. Светлана была очень удивлена, когда Яков поступил в Артиллерийскую академию, сделался профессиональным военным. Видно, не знала, что это было сделано по настоятельной рекомендации отца. Яша, по ее словам, «был глубоко мирный человек — мягкий, немного медлительный, очень спокойный, но внутренне твердый и убежденный. Он был похож на отца миндалевидным, кавказским разрезом глаз, и больше ничем (наверное, убежденность и твердость у Якова тоже были от отца — ведь этих качеств Иосифу Виссарионовичу было не занимать. — Б. С.)… Больше он походил на свою мать, Екатерину Сванидзе… Очевидно, и характер достался ему от нее — он не был ни честолюбив, ни властолюбив, ни резок, ни одержим. Не было в нем противоречивых качеств, взаимоисключающих стремлений; не было в нем и каких-либо блестящих способностей; он был скромен, прост, очень трудолюбив и трудоспособен и очаровательно спокоен.

Я видела лишь раз или два, что он может и взорваться — внутренний жар был в нем; это происходило всегда из-за Василия, из-за привычки последнего сквернословить в моем присутствии и вообще при женщинах и при ком угодно. Яша этого не выдерживал, набрасывался на Василия как лев, и начиналась рукопашная».

Василий был способнее Якова, но трудолюбием и усердием не отличался. Да и характер у него был по-настоящему взрывной. Вот и ссорились братья постоянно. Играло свою роль и то, что они принадлежали к разным поколениям и разным культурам. Яков долго воспитывался в Грузии, и Россия во многом оставалась для него чужой страной. По словам Светланы, «Яша жил в Тбилиси довольно долго. Его воспитывала тетка, сестра его матери, Александра Семеновна. Потом юношей, по настоянию своего дяди Алеши Сванидзе, он приехал в Москву, чтобы учиться. Отец встретил его неприветливо, а мама старалась его опекать. Вообще говоря, жизнь в Кремле в одной квартире с нами и учеба на русском языке, трудно дававшемся ему вначале, — все это было совсем не для него. Оставшись в Грузии, он, наверное, жил бы спокойнее и лучше, как и его двоюродные братья.

Яша всегда чувствовал себя возле отца каким-то пасынком, — но не возле моей мамы, которую он очень любил. Первый брак принес ему трагедию. Отец не желал слышать о браке, не хотел ему помогать и вообще вел себя как самодур».

Иосиф Виссарионович родню своей первой жены не любил и в ходе великой чистки 1937–1938 годов истребил род Сванидзе почти под корень. Может быть, советскому диктатору не нравилось, что эти его родственники тесно связаны с Грузией, тогда как он уже старался забыть о своем грузинском происхождении. Аллилуевым в этом отношении повезло гораздо больше. По крайней мере, ни один из них не был казнен. Расстреляли только мужа Анны Сергеевны, Станислава Францевича Реденса, но не из-за свойства с Иосифом Виссарионовичем, а, скорее, по должности. Реденс был видным чекистом и погиб в ходе очередной «смены караула» в органах, затеянной Берией. Сталин тогда решил не вмешиваться и не стал спасать свояка, отношения с которым к 38-му году уже сильно испортились. Жена Реденса отделалась шестью годами тюрем и лагерей. Детей от второго брака Иосиф Виссарионович любил гораздо больше, чем Якова. Василий же, к несчастью, унаследовал от отца некоторые худшие черты, в том числе самодурство.

Когда Васе было чуть больше двух лет, он понес первую потерю. Надежда так рассказала об этом в письме Екатерине Георгиевне 1 мая 1923 года: «Иосиф здоров, работает очень много и поэтому устал, но летом он будет отдыхать и тогда опять поправится. У него иногда болит нога и рука (это ревматизм), но сейчас опять легче. Яша учится, бегает, иногда меня не слушается, но, в общем, он очень хороший мальчик, только лентяйничает и поэтому не очень хорошо учится, он стал очень большой, совсем как Иосиф, только голова у него, к сожалению, не такая. Васенька за зиму очень поправился и стал очень большим мальчиком, очень упрямый и непослушный, из-за чего я с ним очень часто ссорюсь (как видно, Василий Иосифович свой характер проявлял с младенчества. — Б. С.). Говорит очень мало, но понимает абсолютно все, так что очень часто уже исполняет мои поручения. Он тоже очень хочет видеть свою дорогую и хорошую бабушку и забавляться с ней. Он очень огорчен сегодня, так как у него были два очень хорошеньких кролика и внезапно околели, отравившись чем-то. Так бедный Васенька все время ищет и никак не может понять, что их нет и не будет больше». Замечу, что, в отличие от отца, Василий жестоким не был и за всю свою жизнь не подписал ни одного смертного приговора.

Капризы двухлетнего бутуза не очень волновали мать. В этом возрасте все младенцы капризны, особенно мальчики. Хотя Вася, как кажется, уже пережил первую трагедию: гибель любимых кроликов. Не знал, бедняга, сколько еще неприятностей его ждет в жизни.

Распространено мнение, что на детях великих людей природа отдыхает. Не знаю, справедливо ли оно, но и Яков, и Василий в самом деле значительно уступали отцу по волевым качествам и не обладали столь изощренным умом, как Иосиф Виссарионович. Про Василия, правда, потом говорили, что он наделен большими способностями, но был с детства слишком избалован, а учителя опасались быть слишком требовательными к сыну вождя.

Отец и мать Василия были люди очень занятые и нередко отдавали сына в детский дом — некогда было следить за ним. Сводный брат Василия Сталина Артем Сергеев вспоминал: «В детском доме по адресу Малая Никитская, 6, мы пробыли с 1923 по 1927 год. Там беспризорники жили. Вот нас двоих в эту самую компанию…» О детдоме Надежда Сергеевна свекрови ничего не писала.

Иосиф Виссарионович в письмах жене не забывал и Василия. Вот что сообщал он 2 июля 1930 года: «Бываю иногда за городом. Ребята здоровы. Мне не очень нравится учительница. Она все бегает по окрестностям дачи и заставляет бегать Ваську и Томика (приемного сына Сталина Артема, сына известного большевика Федора Андреевича Сергеева, по кличке Артем, погибшего в 21-м году. — Б. С.) с утра до вечера. Я не сомневаюсь, что никакой учебы у нее с Васькой не выйдет. Недаром Васька не успевает с ней в немецком языке. Очень странная женщина». Однако, как мы скоро убедимся, никакой учебы не выходило у Василия и с другими учителями.

В письме от 8 сентября 1930 года Иосиф поинтересовался у жены: «Как дело с Васькой, с Сатанкой?» (интересно, это просто описка или Сталин шутливо сравнил свою бойкую дочку с сатаной?). Надежда отвечала 12 сентября: «Всех нас в Москве развлек прилет Цеппелина (10 сентября 1930 года состоялся демонстрационный полет крупнейшего в мире дирижабля «Граф Цеппелин». — Б. С.), зрелище было, действительно, достойное внимания. Глазела вся Москва на эту замечательную машину… В день прилета цеппелина Вася на велосипеде ездил из Кремля на аэродром через весь город. Справился неплохо, но, конечно, устал». Девятилетний Вася уже вовсю рвался в небо. И техника его тоже очень интересовала — от велосипедов до самолетов.

К 1930 году относится и первое из сохранившихся писем Васи к отцу: «Здравствуй, папа!

Как поживаешь? Я живу хорошо: хожу в школу, катаюсь на велосипеде, занимаюсь по ручному труду и гуляю.

Я завел породистых рыбок — вуалехвосток и гуппи, которые вывели маленьких. Этим рыбкам нужна теплая вода.

Мама давала нам летом аппарат, которым мы сделали очень много снимков.

У нас в Москве очень плохая погода, идут дожди и очень грязно и холодно. До свидания. Вася».

Обычные детские радости — аквариум, велосипед, фотография. Сын вождя тут не отличался от миллионов менее благополучных сверстников.

29 сентября 31-го Сталин просил жену поцеловать за не-то «Васю и Сетанку» и подчеркивал, что они — «хорошие ребята». Не знал, что еще предстоит пережить им при жизни отца и особенно после его смерти.

Надежда, занятая учебой в Промышленной академии, не могла уделять детям достаточно внимания. Да и отношения с мужем становились все более неровными. Как утверждает Владимир Аллилуев, «после замужества круг близких людей Надежды как-то неожиданно оборвался… Рядом с ней самым близким человеком оказался муж, но он был намного старше, и, главное, его все больше и больше отбирала у нее работа, он практически уже не принадлежал себе самому и внимания молодой жене мог уделять все меньше и меньше. Надежда разумом понимала все, но чувства бунтовали. Конфликт между этими по-своему любившими друг друга людьми развивался то приливами, то отливами, то замирал, то разгорался, что и привело наконец к трагической развязке. Видимо, она принадлежала к такому типу женщин, которые были максималистами в любви. Логично предположить, что Надежда очень любила Сталина, и это чувство было настолько сильным, всепоглощающим, что не оставляло даже места для любви к детям. К тому же ее постоянно снедало чувство ревности (мне в семье многие говорили, что Надежда была очень ревнивой), а «доброхотов» из числа ее окружения хватало, чтобы это чувство подогревалось».

Дочь Светлана также отмечает, что отношения родителей постепенно ухудшались, хотя, каждый по-своему, они любили друг друга: «Мамина сестра Анна Сергеевна говорила мне… что в последние годы своей жизни маме все чаще приходило в голову — уйти от отца…

Анна Сергеевна говорит, что в самые последние недели, когда мама заканчивала академию, у нее был план уехать к сестре в Харьков, — где работал Реденс в украинской ЧК, — чтобы устроиться по своей специальности и жить там. Анна Сергеевна все время повторяет, что у мамы это было настойчивой мыслью, что ей очень хотелось освободиться от своего «высокого положения», которое ее только угнетало. Это очень похоже на истину…

Все дело было в том, что у мамы было свое понимание жизни, которое она упорно отстаивала. Компромисс был не в ее характере. Она принадлежала сама к молодому поколению революции — к тем энтузиастам-труженикам первых пятилеток, которые были убежденными строителями новой жизни, сами были новыми людьми и свято верили в свои новые идеалы человека, освобожденного революцией от мещанства и от всех прежних пороков. Мама верила во все это со всей силой революционного идеализма, и вокруг нее было тогда очень много людей, подтверждающих своим поведением ее веру. И среди всех самым высоким идеалом нового человека показался ей некогда отец. Таким он был в глазах юной гимназистки, — только что вернувшейся из Сибири «несгибаемый революционер», друг ее родителей. Таким он был для нее долго, но не всегда…

И я думаю, что именно потому, что она была женщиной умной и внутренне бесконечно правдивой, она своим сердцем поняла в конце концов, что отец — не тот новый человек, каким он ей казался в юности, и ее постигло здесь страшное, опустошающее разочарование (вот для Василия Иосиф Виссарионович навсегда остался идеалом, хотя к концу жизни сын готов был признать, что отец допускал ошибки. — Б. С.).

Моя няня говорила мне, что последнее время перед смертью мама была необыкновенно грустной, раздражительной. К ней приехала в гости ее гимназическая подруга, они сидели и разговаривали в моей детской комнате (там всегда была «мамина гостиная»), и няня слышала, как мама все повторяла, что «все надоело», «все опостылело», «ничего не радует»; а приятельница ее спрашивала: «Ну а дети, дети?» — «Все, и дети», — повторяла мама. И няня моя поняла, что, раз так, значит, действительно, ей надоела жизнь… Но и няне моей, как и всем другим, в голову не могло прийти предположение, что она сможет через несколько дней наложить на себя руки…

Ей, с ее некрепкими нервами, совершенно нельзя было пить вино; оно действовало на нее дурно, поэтому она не любила и боялась, когда пьют другие. Отец как-то рассказывал мне, как ей сделалось плохо после вечеринки в Академии, — она вернулась домой совсем больная оттого, что выпила немного и ей стало сводить судорогой руки. Он уложил ее, утешал, и она сказала: «А ты все-таки немножко любишь меня!..» Это он сам рассказывал мне уже после войны, — в последние годы он все чаще и чаще возвращался мыслью к маме и все искал «виновных» в ее смерти.

Мое последнее свидание с ней было чуть ли не накануне ее смерти, во всяком случае, за один-два дня. Она позвала меня в свою комнату, усадила на свою любимую тахту… и долго внушала, какой я должна быть и как должна себя вести. «Не пей вина! — говорила она, — никогда не пей вина!» Это были отголоски ее вечного спора с отцом, по кавказской привычке всегда дававшим детям пить хорошее виноградное вино. В ее глазах это было началом, которое не приведет к добру. Наверное, она была права, — брата моего Василия впоследствии погубил алкоголизм…

«Ты все-таки немножко любишь меня!» — сказала она отцу, которого она сама продолжала любить, несмотря ни на что… Она любила его со всей силой цельной натуры однолюба, как ни восставал ее разум, — сердце было покорено однажды, раз и навсегда. К тому же мама была хорошей семьянинкой, для нее слишком много значили муж, дом, дети и ее собственный долг перед ними. Поэтому… вряд ли она смогла бы уйти от отца, хотя у нее не раз возникала такая мысль».

Представим на мгновение, что в 1926 году Надежда Аллилуева осуществила бы свое намерение и навсегда рассталась с Иосифом Сталиным, забрав с собой детей. Как сложилась бы в этом случае ее судьба и судьба Василия? Думаю, что гораздо счастливее, чем произошло в действительности. Надежда Сергеевна вряд ли покончила бы с собой, а тихо трудилась бы на какой-нибудь скромной должности в Ленинграде или Харькове, в обкоме или на каком-нибудь заводе. Если бы ее миновали жернова репрессий, то в хрущевское время Надежда Аллилуева пользовалась бы уважением как старый член партии и, кто знает, могла даже написать мемуары с критикой Сталина. Василий же, по всей вероятности, воспитывался бы тогда в более благоприятных условиях и не был бы развращен «дядьками» и «бабками» из охраны и обслуги, откровенным подхалимажем со стороны окружающих. Вполне возможно, что младший сын Сталина сделался бы настоящим асом истребительной авиации и, если бы уцелел в пекле Великой Отечественной войны, то стал бы Героем Советского Союза, боевым авиационным генералом, не подвергся бы опале после смерти отца, а по достижении пенсионного возраста тихо ушел бы в отставку генерал-лейтенантом, а то и генерал-полковником. Примерно так сложилась в реальной жизни судьба приемного сына Иосифа Сталина Артема Сергеева. Он, правда, был не летчиком, а артиллеристом и звезду Героя так и не получил, зато благополучно дослужился до генеральской пенсии.

Не исключено, что, уйди Надежда от Иосифа, судьба Василия была бы куда более ординарной, не столь яркой. Ведь того же Артема Федоровича Сергеева сегодня вспоминают нечасто, а большинство вплоть до последнего времени и не подозревало о существовании у Иосифа Сталина приемного сына. Василий же Сталин не был забыт даже после опалы и смерти. Другое дело, что оценка его личности постоянно менялась, и сегодня мы оцениваем многие его поступки куда снисходительнее, чем еще несколько лет тому назад.

Старший сын Иосифа Сталина Яков в школе не блистал успехами, но, в отличие от младшего, занятиями не манкировал. И был куда здоровее болезненного Василия. 14 апреля 1926 года Надежда Аллилуева сообщала свекрови «о самом большом внуке, о Яше»: «Он стал прямо великан, на здоровье жаловаться нельзя. Хотя он и худ, но крепок, занимается ничего, но нужно было бы получше».

8 ноября 1932 года, в пятнадцатую годовщину Октябрьской революции, в семье Сталиных произошла трагедия. Надежда Аллилуева покончила с собой. В тот день она с мужем была в Большом театре. Супруги в очередной раз поссорились из-за какой-то ерунды. А вечером, на праздничном банкете, Иосиф бросил Надежде в тарелку апельсиновую корку и крикнул: «Эй, ты!» Это он так любил шутить с детьми. Аллилуева оскорбилась, не девочка ведь уже: «Я тебе не «эй, ты»!» — и демонстративно ушла из-за стола. Это — в изложении Владимира Аллилуева. А по версии Светланы Аллилуевой, роковой диалог звучал несколько иначе: «Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете в честь XV годовщины Октября. «Всего-навсего» отец сказал ей: «Эй, ты пей!» А она «всего-навсего» вскрикнула вдруг: «Я тебе не — ЭЙ!» — и встала, и при всех ушла вон из-за стола».

Следом за Надеждой бросилась жена Молотова Полина Семеновна Жемчужина, постаралась успокоить. Они вместе гуляли по Кремлю. Полине показалась, что Надежда перекипела. Она проводила жену Сталина до дверей квартиры. Позднее Полина Семеновна рассказывала Светлане: «Она успокоилась и говорила уже о своих делах в Академии, о перспективах работы, которые ее очень радовали и занимали. Отец был груб, ей было с ним трудно — это все знали; но ведь они прожили уже немало лет вместе, были дети, дом, семья. Надю все так любили… Кто бы мог подумать! Конечно, это не был идеальный брак, но бывает ли он вообще?

Когда она совсем успокоилась, мы разошлись по домам спать. Я была в полной уверенности, что все в порядке, все улеглось. А утром нам позвонили с ужасным известием…»

Надежду Аллилуеву нашли мертвой с пулевой раной в голове. Она застрелилась из маленького дамского браунинга, когда-то подаренного братом Павлом. О дальнейшем со слов матери, бабушки и других родственников рассказывает племянник Надежды Сергеевны Владимир Станиславович Аллилуев: «Бабушке (Ольге Евгеньевне Федоренко) сообщили о случившемся сразу, как только обнаружили труп, и она на подкашивающихся ногах едва добежала до квартиры Сталина. Там уже были Молотов и Ворошилов. Был врач. Бабушку встретил совершенно убитый и ошеломленный случившимся Сталин. Ольге Евгеньевне стало совсем плохо, и врач принес ей рюмку с валерьянкой. Бабушка рюмку взяла, но выпить капли не смогла, спазм сдавил ей горло, рюмка беспомощно болталась в трясущейся руке. Сталин обнимал бабушку за плечи, пытаясь успокоить, и, поняв, что валерьянку ей не выпить, взял от нее рюмку и потом, махнув рукой, сказал:

— А, давай я сам ее выпью (возможно, Иосиф Виссарионович в эту скорбную минуту вспомнил о той злосчастной рюмке, которую он понуждал Надежду выпить, спровоцировав тем самым роковую ссору. — Б. С.)…

Сталин переживал самоубийство жены тяжело и болезненно. Его долгое время боялись оставлять одного. Кто-нибудь из семьи обязательно был рядом. Моя мать (Анна Сергеевна Аллилуева, в 1948 году по приказу Сталина отправленная шефом МГБ В. С. Абакумовым в ГУЛАГ. — Б. С.), бабушка или Евгения Александровна, жена Павла, ночевали у него в кремлевской квартире.

В день похорон, 11 ноября 1932 года, гроб с телом Надежды был установлен для прощания в здании, где теперь располагается ГУМ. Все время, пока шла процессия прощания, у изголовья гроба стояла моя мама и вытирала платком сукровицу, вытекавшую из уголка рта покойной. Когда эта печальная церемония подходила к концу, в зал вошел Сталин. Постояв несколько минут около покойной, он вдруг сделал движение руками, как бы отталкивающее от себя гроб, и проговорил:

— Она ушла, как враг!

Затем повернулся и пошел к выходу. Взгляд его наткнулся на Павла.

— Ты подарил ей пистолет?

— Да, — упавшим голосом пробормотал Павел.

— Нашел чего подарить!

Уже выходя из зала, Сталин обернулся к Енукидзе.

— Ты ее крестил, ты ее и хорони, — сказал он и ушел. На Новодевичье кладбище, где хоронили Надежду, он не пришел.

У многих членов нашей семьи, и у меня в том числе, было убеждение, что обида на Надежду за самоубийство была столь глубока, что Сталин никогда так и не приходил на ее могилу. Но оказалось, что это не так…

В октябре 1941 года, когда судьба Москвы висела на волоске и предполагалась эвакуация правительства в Куйбышев, Сталин приехал на Новодевичье проститься с Надеждой. Сотрудник охраны Иосифа Виссарионовича А. Т Рыбин… утверждает, что Сталин несколько раз ночью приезжал на Новодевичье и подолгу молча сидел на мраморной скамейке, установленной напротив памятника… Сталин горько переживал случившееся, называя этот Надеждин акт предательством».

А вот что пишет о смерти матери Светлана Аллилуева: «Моя няня, незадолго до своей смерти, когда уж почувствовала, что недолго осталось ей жить, как-то начала мне рассказывать, как все это случилось. Ей не хотелось уносить с собой это, хотелось очистить душу, исповедоваться…

Каролина Васильевна Тиль, наша экономка, утром всегда будила маму, спавшую в своей комнате. Отец ложился у себя в кабинете или в маленькой комнатке с телефоном, возле столовой. Он и в ту ночь спал там, поздно возвратясь с того самого праздничного банкета, с которого мама вернулась раньше.

Комнаты эти были далеко от служебных помещений, надо было идти туда коридорчиком мимо наших детских. А из столовой комната, где спал наш отец, была влево; а в мамину комнату из столовой надо было пройти вправо и еще этим коридорчиком. Комната ее выходила окнами в Александровский сад, к Троицким воротам…

Каролина Васильевна рано утром, как всегда, приготовила завтрак в кухне и пошла будить маму. Трясясь от страха, она прибежала к нам в детскую и позвала с собой няню, — она ничего не могла говорить. Они пошли вместе. Мама лежала вся в крови возле своей кровати; в руке был маленький пистолет «вальтер» (в других версиях смерти Надежды Аллилуевой обычно фигурирует дамский браунинг. — Б. С), привезенный ей когда-то Павлушей из Берлина. Звук его выстрела был слишком слабый, чтобы его могли услышать в доме. Она уже была холодной. Две женщины, изнемогая от страха, что сейчас может войти отец, положили тело на постель, привели его в порядок. Потом, теряясь, не зная, что делать, побежали звонить тем, кто был для них существеннее, — начальнику охраны, Авелю Софроновичу Енукидзе, Полине Семеновне Молотовой, близкой маминой подруге…

Вскоре все прибежали. Отец все спал в своей комнате, слева от столовой. Пришли В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов. Все были потрясены и не могли поверить…

Наконец и отец вышел в столовую. «Иосиф, Нади больше нет с нами», — сказали ему…»

В этом рассказе много психологически точных деталей, которые трудно было придумать. Например, то, что Сталину далеко не сразу сообщили о самоубийстве жены. Наверняка каждый слишком сильно боялся спонтанного гнева вождя, чтобы взять неприятную миссию на себя.

В сознании шестилетней Светланы тоже запечатлелась смерть матери: «Я помню, как нас, детей, вдруг неожиданно утром в неурочное время отправили гулять. Помню, как за завтраком утирала платочком глаза Наталия Константиновна (учительница рисования, занимавшаяся со сталинскими детьми. — Б. С.). Гуляли мы почему-то долго. Потом нас вдруг повезли на дачу в Соколовку, — мрачный, темный дом, куда мы все стали ездить этой осенью вместо нашего милого Зубалова… Потом, к концу дня, к нам приехал Климент Ефремович, пошел с нами гулять, пытался играть, а сам плакал. Я не помню, как мне сказали о смерти, как я это восприняла, — наверное, потому что этого понятия для меня тогда еще не существовало…

Я что-то поняла, лишь когда меня привезли в здание, где теперь ГУМ, а тогда было какое-то официальное учреждение, и в зале стоял гроб с телом, и происходило прощание. Тут я страшно испугалась, потому что Зина Орджоникидзе взяла меня на руки и поднесла близко к маминому лицу — «попрощаться». Тут я, наверное, и почувствовала смерть, потому что мне стало страшно — я громко закричала и отпрянула от этого лица, и меня поскорее кто-то унес на руках в другую комнату. А там меня взял на колени дядя Авель Енукидзе и стал играть со мной, совал мне какие-то фрукты, и я снова позабыла про смерть. А на похороны меня уже не взяли, — только Василий ходил».

Смерть Надежды Аллилуевой стала тяжелейшим потрясением для ее детей. Может быть, оттого Василий вырос очень нервным мальчиком с взрывным характером.

По мнению Владимира Аллилуева, одной из причин самоубийства второй жены Иосифа Сталина была ревность: «Надежде вдруг показалось, что Сталин как-то не так посмотрел на одну из балерин в Большом театре». Но племянник Надежды полагает, что эта причина не была единственной: «Видимо, трудное детство не прошло даром, у Надежды развилась тяжелая болезнь — окостенение черепных швов. Болезнь стала прогрессировать, сопровождаясь депрессиями и приступами головной боли. Все это заметно сказывалось на ее психическом состоянии. Она даже ездила в Германию на консультацию с ведущими немецкими невропатологами. Эту поездку ей устроил Павел Сергеевич Аллилуев, работавший в то время торгпредом в Германии. Врачи предписали ей полный покой и запретили заниматься какой-либо работой.

Вот и накладывалось одно на другое. Скандалы вспыхивали, как сухая солома жарким летом, и чаще по пустякам. Надежда не раз грозилась покончить с собой. И трагедия совершилась».

Для Иосифа самоубийство жены стало полной неожиданностью. Его дочь Светлана свидетельствует: «Мне рассказывали потом, когда я была уже взрослой, что отец был потрясен случившимся. Он был потрясен, потому что он не понимал: за что? Почему ему нанесли такой ужасный удар в спину? Он был слишком умен, чтобы не понять, что самоубийца всегда думает «наказать» кого-то — «вот, мол», «на вот тебе», «ты будешь знать!». Это он понял, но он не мог осознать — почему? За что его так наказали?

И он спрашивал окружающих: разве он был невнимателен? Разве он не любил и не уважал ее как жену, как человека? Неужели так важно, что он не мог пойти с ней лишний раз в театр? Неужели это важно?

Первые дни он был потрясен. Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. (Это говорила мне вдова дяди Павлуши, которая вместе с Анной Сергеевной оставалась первые дни у нас в доме день и ночь.) Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.

Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела. Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упреков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И, прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет.

Он был потрясен этим и разгневан и, когда пришел прощаться на гражданскую панихиду, то, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками и, повернувшись, ушел прочь. И на похороны он не пошел».

Похороны матери Светлана, основываясь на рассказах родственников, описывает несколько иначе, чем Владимир Аллилуев: «Хоронили маму друзья, близкие, шагал за гробом ее крестный — дядя Авель Енукидзе. Отец был выведен из равновесия надолго. Он ни разу не посетил ее могилу на Новодевичьем. Он не мог. Он считал, что мама ушла как его личный недруг.

И только в последние годы, незадолго до смерти, он вдруг стал говорить часто со мной об этом, совершенно сводя меня этим с ума… Я видела, что он ищет, мучительно ищет «причину» и не находит ее… Он искал вокруг — «кто виноват», кто ей «внушил эту мысль»; может быть, он хотел таким образом найти какого-то очень важного своего врага…

Но, если он не понимал ее тогда, то позже, через двадцать лет, он уже совсем перестал понимать ее и забыл, что она была такое… Хорошо хоть, что он стал теперь говорить о ней мягче; он как будто бы даже жалел ее и не упрекал за совершенное…»

Иосиф не мог простить жене, что она оставила сиротами детей, заниматься которыми у него не было ни времени, ни особого желания. М. А. Сванидзе 9 мая 1935 года записала в дневнике: «Женя (жена Павла Сергеевича Аллилуева Евгения Александровна Земляницына, впоследствии проведшая несколько лет в ГУЛАГе. — Б. С.) сказала: «У Нади были приступы тоски, Надя была больна (это со слов Канель (врача, лечившей Н. С. Аллилуеву. — Б. С.) я сказала Нюре и Жене)». — «Я этого не знал, я не знал и того, что она постоянно принимала Koffein, чтобы подбадривать себя». (Канель мне сказала после смерти Нади, что при просвечивании рентгеном установили, что у нее был череп самоубийцы.) Не знаю, так ли это, во всяком случае, у нее был ранний климакс, и она страдала приливами и головными болями».

И несколько лет спустя Иосиф все не мог забыть безвременной гибели Надежды. Хотя виду не показывал и в письмах матери старался бодриться. Так, 24 марта 1934 года он писал: «Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но, ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным».

После смерти матери воспитанием Василия никто толком не занимался. В своем заявлении в Президиум ЦК от 23 февраля 1955 года он писал из Лефортовской тюрьмы: «С малых лет оставшись без матери и не имея возможности воспитываться под повседневным наблюдением отца, я, по сути дела, рос и воспитывался в кругу взрослых мужчин (охраны), не отличавшихся нравственностью и воздержанностью. Это наложило свой отпечаток на всю последующую личную жизнь и на характер. Рано стал курить и пить. В средней школе, хотя и имел способности, занимался от зачета к зачету и поэтому выше середняка не поднимался». А своему другу по Качинской авиашколе Александру Григорьевичу Котову Василий говорил о том же еще яснее и грубее: «Отец на меня жалуется, говорит, что я горяч, невыдержан, веду себя не как положено. А кто в этом виноват? От кого я мог быть хорошо воспитан? Сам он не занимался нашим воспитанием — у него работа. После смерти матери отдал нас на воспитание во второй интернациональный дом (в детдоме, как мы помним, Василий и Артем побывали еще в середине 20-х. — Б. С.) — вместе с испанскими детьми. Затем нас воспитывали беззубая немка и рязанский милиционер, который научил меня пить водку и шляться по бабам. Вот и все мое воспитание. Хорошо хоть немного подправила пробелы в этом Качинская школа, где мне не давали поблажек…»

Уже в 70-е годы Молотов в беседах с поэтом Феликсом Чуевым оправдывал Сталина: «Не до детей ему было. Его не хватало и на то, что делалось, — очень трудные условия». Может быть, всем нам было бы лучше, если бы Сталина хватало только на детей, а не «на то, что делалось» — на миллионы загубленных жизней и консервацию экономической отсталости страны?

Значительную часть своей жизни дети Иосифа Сталина провели на подмосковной даче в Зубалове. Это место всем им запомнилось как райский уголок. Вот как описывает зубаловскую дачу Светлана Аллилуева: «Солнечный дом, в котором прошло мое детство, принадлежал раньше младшему Зубалову, нефтепромышленнику из Батума. Он и отец его, старший Зубалов, были родственниками Майндорфа, владельца имения в Барвихе — и сейчас там, над озером, стоит его дом в готическом немецком вкусе, превращенный в клуб (Барвиху же превратили в правительственный санаторий. — Б. С.). Майндорфу принадлежала и вся эта округа, и лесопилка возле Усова, возле которой возник потом знаменитый птичий совхоз «Горки II». Станция Усово, почта, ветка железной дороги до лесопилки (теперь (в начале 60-х. — Б. С.) запущенная и уничтоженная), а также весь этот чудный лес до Одинцова, возделанный еще лесником-немцем, с сажеными еловыми аллеями по просекам, где ездили на прогулки верхом, — все это принадлежало Майндорфу. Зубаловы же владели двумя усадьбами, расположенными недалеко от станции Усово, с кирпичными островерхими, одинаковой немецкой постройки, домами, обнесенными массивной кирпичной изгородью, крытой черепицей.

А еще Зубаловы владели нефтепрогонными заводами в Батуме и в Баку. Отцу моему и А. И. Микояну хорошо было известно это имя, так как в 900-е годы они устраивали на этих самых заводах стачки и вели кружки. А когда после революции, в 1919 году, появилась у них возможность воспользоваться брошенными под Москвой в изобилии дачами и усадьбами, то они и вспомнили знакомую фамилию Зубаловых.

А. И. Микоян с семьей и детьми, а также К. Е. Ворошилов, Шапошников и несколько семей старых большевиков разместились в Зубалове-2, а отец с мамой — в Зубалове-4 неподалеку, где дом был меньше.

На даче у А. И. Микояна до сегодня сохранилось все в том виде, в каком бросили дом эмигрировавшие хозяева. На веранде мраморная собака — любимица хозяина; в доме — мраморные статуи, вывезенные в свое время из Италии; на стенах — старинные французские гобелены; в окнах нижних комнат — разноцветные витражи. Парк, сад, теннисная площадка, оранжерея, парники, конюшня — все осталось как было. И так приятно мне всегда было, когда я попадала в этот дом добрых старых друзей, войти в старую столовую, где все тот же резной буфет, и та же старомодная люстра, и те же часы на камине. Вот уже десять внуков Анастаса Ивановича бегают по тем же газонам возле дома и потом обедают за тем же столом под деревьями, где выросли его пять сыновей (один из них, Владимир, дружил с Василием, тоже стал летчиком и погиб в первом же бою. — Б. С.), где бывала и мама, дружившая с покойной хозяйкой этого дома.

В наш век моментальных перемен и стремительных метаморфоз необыкновенно приятны постоянство и крепкие семейные традиции, — когда они где-то еще сохранились…

Наша же усадьба без конца преобразовывалась. Отец немедленно расчистил лес вокруг дома, половину его вырубил — образовались просеки; стало светлее, теплее и суше. Лес убирали, за ним следили, сгребали весной сухой лист. Перед домом была чудесная, прозрачная, вся сиявшая белизной, молоденькая березовая роща, где мы, дети, собирали всегда грибы. Неподалеку устроили пасеку и рядом с ней две полянки засевали каждое лето гречихой, для меда. Участки, оставленные вокруг соснового леса — стройного, сухого, — тоже тщательно чистились; там росла земляника, черника, и воздух был какой-то особенно свежий, душистый. Я только позже, когда стала взрослой, поняла этот своеобразный интерес отца к природе, интерес практический, в основе своей — глубоко крестьянский. Он не мог просто созерцать природу, ему надо было хозяйствовать в ней, что-то вечно преобразовывать. Большие участки были засажены фруктовыми деревьями, посадили в изобилии клубнику, малину, смородину. В отдалении от дома отгородили сетками небольшую полянку с кустарником и развели там фазанов, цесарок, индюшек; в небольшом бассейне плавали утки. Все это возникло не сразу, а постепенно расцветало и разрасталось, и мы, дети, росли, по существу, в условиях маленькой помещичьей усадьбы с ее деревенским бытом — косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным «своим» медом, «своими» соленьями, маринадами, «своей птицей».

Новая коммунистическая элита пришла на смену старой капиталистической и унаследовала от нее усадьбы и мебель. Василий ощущал себя хозяином жизни, но, в отличие от отца, был уже целиком городским жителем по привычкам и психологии. С природой его связывала разве что любовь к лошадям, но ничуть не меньше нравилась ему езда на «железных конях» — мотоцикле, а позднее — автомобиле.

Светлана вспоминала, что мать очень беспокоилась по поводу их с Василием образования: «Маму больше заботило другое — наше образование и воспитание. Мое детство с мамой продолжалось всего лишь шесть с половиной лет, но за это время я уже писала и читала по-русски и по-немецки, рисовала, лепила, клеила, писала нотные диктовки. Моему брату и мне посчастливилось: мама добывала откуда-то замечательных воспитательниц… В особенности это требовалось для моего брата Василия, слывшего «трудным ребенком». Возле брата находился чудесный человек, «учитель» (как его называли), Александр Иванович Муравьев, придумывавший интересные прогулки в лес, на реку, рыбалки, ночевки у реки в шалаше с варкой ухи, походы за орехами, за грибами, и еще Бог весть что. Конечно, это делалось с познавательной целью, вперемежку с занятиями, чтением, рисованием, разведением кроликов, ежей, ужей и прочими детскими полезными забавами. Попеременно с Александром Ивановичем с нами проводила все дни, лето и зиму, воспитательница (тогда не принято было называть ее «гувернанткой») Наталия Константиновна, занимавшаяся с нами лепкой из глины, выпиливанием всяких игрушек из дерева, раскрашиванием и рисованием и уже не знаю еще чем… Она же учила нас немецкому языку. Я не забуду ее уроков, они были занимательны, полны игры, — она была очень талантливым педагогом».

Василий, в отличие от сестры, в немецком не преуспел, как и в других учебных дисциплинах. Играл он с удовольствием, а учиться было лень. До поры до времени никто сына вождя к учебе особо не принуждал. Надежде Сергеевне же заняться детьми было недосуг. Светлана свидетельствует: «Вся эта образовательная машина крутилась, запущенная маминой рукой, — мамы же никогда не было дома возле нас. В те времена женщине, да еще партийной, вообще неприлично было проводить время около детей. Мама работала в редакции журнала, потом поступила в Промышленную академию, вечно где-то заседала, а свое свободное время она отдавала отцу — он был для нее целой жизнью. Нам, детям, доставались обычно только ее нотации, проверка наших знаний. Она была строгая, требовательная мать, и я совершенно не помню ее ласки: она боялась меня разбаловать, так как меня и без того любил, ласкал и баловал отец. Мы, конечно, не понимали еще тогда, что всеми нашими развлечениями, играми, всем своим весельем и интересным детством мы были обязаны ей. Это мы поняли позже, когда ее не стало…»

С Василием отец был построже, чем со своей любимицей Сетанкой. Но времени на детей у него вечно не хватало. Зубаловская же обслуга их баловала. Поэтому Василий жил как маленький барчук, все капризы которого подлежали немедленному удовлетворению. Эта привычка, к сожалению, осталась у него и во взрослой жизни.

Детство у детей Иосифа Сталина было действительно веселое. Особенно радовались они, когда в Кремле устраивались праздники. Светлана оставила нам зарисовку одного из них: «…Какие чудесные бывали у нас в доме детские праздники! Приглашались дети — человек 20–30, весь тогдашний Кремль. Тогда в Кремле жило очень много народу, и жили просто, весело. Всегда устраивалась — и долго подготавливалась, вместе с Александром Ивановичем и Наталией Константиновной — детская самодеятельность.

Я помню свой последний (при маме) день рождения в феврале 1932 года, когда мне исполнилось шесть лет. Его справляли на квартире в Кремле — было полно детей. Ставили детский концерт: немецкие и русские стихи, куплеты про ударников и двурушников, украинский гопак в национальных костюмах, сделанных нами же из марли и цветной бумаги. Артем Сергеев… накрытый ковром из медвежьей шкуры и стоя на четвереньках, изображал медведя, — а кто-то читал басню Крылова. Публика визжала от восторга.

По стенам были развешаны наши детские стенгазеты и рисунки. А потом вся орава — и дети, и родители — отправились в столовую, пить чай с пирожными и сластями. Отец тоже принимал участие в празднике. Правда, он был пассивным зрителем, но его это занимало; изредка, для развлечения он любил детский гвалт. Все это врезалось в память навсегда. А наша чудная детская площадка в лесу, в Зубалово! Там были устроены качели, доска, перекинутая через козлы, и «Робинзоновский домик» — настил из досок между тремя соснами, куда надо было влезать по веревочной лестнице. И всегда гостил у нас кто-нибудь из детей. У Василия постоянно жил в одной с ним комнате Артем Сергеев; у меня часто бывала Оля Строева (дочь маминой давней подруги), и летом обычно жила у нас на даче «Козя» — Светлана Бухарина, со своей матерью Эсфирью Гурвич».

Светлане и Василию приходилось часто видеться с именитыми взрослыми, в том числе с будущими «врагами народа». Дочери Сталина, например, очень нравился Бухарин: «Он наполнял весь дом (в Зубалове. — Б. С.) животными, которых очень любил. Бегали ежи на балконе, в банках сидели ужи, ручная лиса бегала по парку; подраненный ястреб сидел в клетке. Я смутно помню Н. И. Бухарина в сандалиях, в толстовке, в холщевых летних брюках. Он играл с детьми, балагурил с моей няней, учил ее ездить на велосипеде и стрелять из духового ружья; с ним всем было весело. Через много лет, когда его не стало, по Кремлю, уже обезлюдевшему и пустынному, долго еще бегала «лиса Бухарина» и пряталась от людей в Тайницком саду…»

Через несколько лет, в марте 38-го, весельчак и балагур Николай Иванович Бухарин предстал главным обвиняемым на знаменитом процессе «правотроцкистского блока». Там он признавался в самых страшных преступлениях — в шпионаже в пользу Германии и Японии, в намерении извести Ленина и Сталина. Как и подавляющее большинство соотечественников, дети Иосифа Сталина тогда не сомневались в виновности Бухарина. А Василий, как кажется, до конца своих дней сохранил убеждение, что Николай Иванович действительно был врагом и строил козни против отца.

Запомнился Светлане еще один опальный политик — Г. К. Орджоникидзе, впоследствии вступивший в острый конфликт с Иосифом Виссарионовичем и от безысходности покончивший с собой. Но большинству посетителей Зубалова посчастливилось уцелеть в мясорубке репрессий 30-х годов. «Ближний круг» соратников Иосиф Виссарионович периодически прореживал, но некий костяк своих людей в высшем эшелоне власти сохранял всегда.

Вот что пишет Светлана Аллилуева о других высокопоставленных гостях, частенько наведывавшихся в Зубалово: «Взрослые часто веселились, — должно быть, по праздникам или справляли дни рождения… Тогда появлялся С. М. Буденный с лихой гармошкой, и раздавались песни — украинские, русские. Особенно хорошо пели С. М. Буденный и К. Е. Ворошилов. Отец тоже пел, у него был отличный слух и высокий, чистый голос (а говорил он, наоборот, почему-то глуховатым и низким негромким голосом). Не знаю, пела ли мама или нет, но говорят, что в очень редких случаях она могла плавно и красиво танцевать лезгинку…

Словом, у нас тоже был дом как дом, с друзьями, родственниками, детьми, домашними праздниками. Так было и в городской нашей квартире, и, особенно летом, в Зуба-лове. Зубалово из глуховатой, густо заросшей усадьбы, с темным острокрышим домом, полным старинной мебели, было превращено отцом в солнечное, изобильное поместье, с садами, огородами и прочими полезными службами. Дом перестроили: убрали старую мебель, снесли высокие готические крыши, перепланировали комнаты. Только в маленькой маминой комнатке наверху сохранились, — я еще помню их, — стулья, стол и высокое зеркало в золоченой оправе и с золочеными резными ножками. Отец с мамой жили на втором этаже, а дети, бабушка, дедушка, кто-нибудь из гостей — внизу.

Центром жизни летом были терраса внизу и балкон отца на втором этаже, — куда меня вечно посылала моя няня. «Поди отнеси папочке смородинки» или «поди отнеси папочке фиалочки». Я отправлялась, и что бы я ни приносила, всегда получала в ответ горячие, пахнущие табаком, поцелуи отца и какое-нибудь замечание от мамы…»

Со смертью Надежды Аллилуевой атмосфера праздника навсегда исчезла из Зубалова. Светлана вспоминала: «После маминой смерти… наступило для меня десятилетие, в котором отец мой был и старался быть по возможности хорошим отцом, хотя при его образе жизни это было очень трудно. Но в эти годы, несмотря на то что вся прежняя жизнь в доме разрушилась, авторитет отца был для меня неукоснительным во всем. Потом, с окончанием школы и благодаря некоторым другим событиям, начиная с 1942—43 года, все очень переменилось. Переменились и наши отношения, — пришло разобщение, которое потом уже только все больше прогрессировало.

Наша детская беззаботная жизнь, полная игр, полезных развлечений, занятий и веселья, развалилась вскоре после того, как не стало мамы.

Уже в следующий, 1933 год, приехав в наше любимое Зубалово летом, я вдруг не нашла там нашей детской площадки в лесу, — с качелями, кольцами, «Робинзоновским домиком», — все было как метлой сметено. Только площадка и следы песка на ней еще долго оставались среди леса. Потом все заросло…

Сразу же ушла от нас воспитательница Наталия Константиновна, чьи уроки немецкого языка, чтения, рисования я не забуду никогда. Сама ли она отказалась, или ее выжили, не знаю, но весь ритм занятий был нарушен. Александр Иванович, «учитель» брата, оставался еще года два, но потом он надоел Василию тем, что заставлял его иногда готовить уроки (а этого младший сын Сталина ох как не любил! — Б. С.), и вскоре исчез и он.

Отец сменил квартиру, он не мог оставаться там, где умерла мама. Он начал строить себе отдельную дачу в Кунцеве (так называемую «ближнюю» дачу. — Б. С.), куда и переехал жить на следующие двадцать лет. Мы же все — дети, близкие — продолжали ездить по воскресеньям, в каникулы и летом в Зубалово. На новой квартире в Кремле отец бывал мало, он заходил лишь обедать. Квартира для жилья была очень неудобна. Она помещалась в бельэтаже здания Сената, построенного Казаковым, и была ранее просто длинным официальным коридором, в одну сторону от которого отходили комнаты — скучные, безликие, с толстыми, полутораметровыми стенами и сводчатыми потолками…

Нас, детей, он видел на квартире во время обеда; тут он и спрашивал об учебе, проверял отметки в дневнике, иногда просил показать тетради. Вплоть до самой войны, как это полагается делать всем родителям, он сам подписывал мой школьный дневник, а также дневник брата (пока тот не ушел в 1939 году в авиационную спецшколу). Все же мы виделись тогда часто, почти каждый день.

Еще продолжались летние поездки в Сочи, куда брали и нас… Все вместе ездили к отцу на Ближнюю справлять чьи-то дни рождения или Новый год. Вместе отдыхали все в Сочи.

Но все катастрофически переменилось изнутри. В самом отце что-то сломалось. И изменился дом…

Без мамы в Зубалове появилось что-то, чего никогда не было при ней, — склоки между родственниками… Дядя Федя, тоже иногда живший здесь, враждовал с моим старшим братом Яшей, поселившимся со своей женой в Зубалове. Яша ссорился с Василием. Единокровные братья были до того разными людьми, что не могли найти общий язык ни в чем… Яшина жена враждовала с бабушкой и дедушкой, которые сами грызлись между собой. Приходила жена (овдовевшая в 1938 году) дяди Павлуши и своим острым языком подливала масла в огонь… Мы, дети, вертелись между ними всеми, принимали сторону то одних, то других, не зная, в чем дело. Няня моя, миротворица, умудрялась сохранить прекрасные отношения со всеми, поэтому на нее возлагались дипломатические миссии по урегулированию отношений…

Враждующие группировки искали защиты у отца. Для этого высылали меня: «Поди скажи папе…» Я шла и получала от отца нагоняй. «Что ты повторяешь все, что тебе скажут, как пустой барабан!» — сердился он и требовал, чтобы я не смела обращаться к нему с просьбами за других… Требовал он также, чтобы я не носила к нему ничьих писем, — мне иногда давали их в школе, — и не служила «почтовым ящиком»…

Нет, это было не прежнее Зубалово… Дух его и вся обстановка были совсем иными».

В отличие от дочери, у младшего сына Сталина никогда не возникало отчуждения с отцом. Он остался для Васи единственным авторитетом. 5 июля 1933 года он писал из Сочи, где они со Светланой отдыхали под присмотром няни и учителя:

«Папа, я лично просил коменданта, чтобы он устроил жену учителя, но он отказался. Учитель устроил ее в рабочем бараке.

Папа, шлю тебе 3 камушка, на которых я сам рисовал (у Василия были определенные задатки художника. — Б. С.). Мы живы и здоровы, я занимаюсь. До скорого свидания. Васька Красный».

Как видно, с юных лет сын Сталина отличался известным демократизмом. Вот уже в двенадцать лет хлопотал за жену своего учителя, чтобы поселили на правительственной даче. Но комендант не поддался — инструкция!

И псевдоним себе наш герой выбрал уже тогда вполне идеологический — Васька Красный. Близко знавший младшего сталинского сына Молотов в беседах с Феликсом Чуевым подтвердил, что, в отличие от старшего, младший сталинский сын до известной степени верил в коммунизм: «Я бы сказал, что Яков каким-то беспартийным был. Я его встречал у Сталина, но очень редко, и особой теплоты, конечно, не было. Сталин его суховато принимал. Был ли Яков коммунистом? Наверно, был коммунистом, но эта сторона у него не выделялась… Василий — тот был более-менее боевым коммунистом, не то что коммунистом, а советским гражданином военного направления, бойцом Советской армии». Однако в целом Вячеслав Михайлович Василия Иосифовича ценил невысоко: «…был человек неважный. Нельзя сказать, что он во всех отношениях был плох, но много плохого у него было. Его прославлять начали, а он и доволен. А талантов не особо, не заметно. Не в отца, не в отца, да. Слабовольный человек. Ему с разных сторон — угощение, награды, а сам он — малоразвитый человек в политическом отношении. А что касается окружения его — окружение ненадежное, малопартийное, во всяком случае. И он был малопартийным. Грелись около него многие, нагревали руки».

Насчет «слабоволия» сталинского отпрыска Молотов ошибся. Воля у Василия была, и крепкая. От своих намерений он никогда не отступался, друзей не предавал, а подчиненных умел заставить исполнять то, что приказано. А вот «прославлять» Василия, а точнее, подхалимничать перед ним начали уже в школьные годы. Сталина это беспокоило: не испортили бы мальчика. Поэтому 12 сентября 1933 года он пишет коменданту дачи в Зубалове С. А. Ефимову: «Няня и Светлана вернулись в Москву Светлану надо немедля определить в школу, иначе она одичает вконец (как видно, в раннем детстве «Сетанка» была таким же сорванцом, как и «Васька Красный». — Б. С.). Прошу Вас и Паукера (офицера сталинской охраны. — Б. С.) устроить ее в школу. Посоветуйтесь оба с няней и Каролиной Васильевной (речь идет об экономке К. В. Тиль, которой был поручен присмотр за детьми; не исключено, что ее имел в виду Василий, говоря Котову о «беззубой немке». — Б. С.) и определите, в какую школу устроить.

С приездом няни Каролина Васильевна должна взять отпуск, — иначе она надорвется вовсе. Если она захочет провести отпуск в Сочи, устройте ей поездку. Если почему-либо не захочет, устройте ее в Зубалове и предоставьте ей все необходимое. Она — человек хороший и заслуживает всяческого внимания (такого же мнения была и Светлана, а вот Василий немку-экономку невзлюбил с самого начала. — Б. С.). Если она захочет взять с собой в Зубалово свою сестру, я не возражаю против этого.

За время отпуска Каролины Васильевны в доме в Москве останется няня. Следите хорошенько, чтобы Вася не безобразничал. Не давайте волю Васе и будьте с ним строги. Если Вася не будет слушаться няни или будет ее обижать, возьмите его в шоры… Держите Васю подальше от Анны Сергеевны (Аллилуевой. — Б. С.): она развращает его вредными и опасными уступками».

Однако «вредные и опасные уступки» делала Василию не только родная тетя, но и почти все из кремлевской обслуги, не исключая коменданта Ефимова. Возможно, он и был тем рязанским милиционером, который, по уверению Василия, научил его «пить водку и шляться по бабам». К спиртному же, увлечение которым сыграло роковую роль в его жизни, сын Сталина впервые приобщился еще в тринадцатилетнем возрасте.

Артем Сергеев вспоминал: «Когда нам исполнилось по тринадцать лет, мы с Василием нашли бутылку шампанского. Выпили. Домашние пожаловались Сталину. Он вызвал нас и спросил: «Голова не кружилась? О, значит, ваша голова не голова. Еще рано, надо подождать немножко».

Наверное, если бы он на нас накричал, мол, такие-сякие, не смейте, мы бы на следующий день еще попробовали…» К несчастью, Василий, уже став летчиком, попробовал горячительного с большим избытком, что способствовало развитию у него алкоголизма.

Колоритный портрет Ефимова дает в своей книге «Двадцать писем к другу» Светлана Аллилуева: «…Сергей Александрович Ефимов, бывший еще при маме комендантом Зубалова, также перешедший затем на Ближнюю, в Кунцево… был из всех «начальников» наиболее человечный и скромный по своим собственным запросам. Он всегда тепло относился к нам, детям, и к уцелевшим родственникам, словно в нем сохранились какие-то элементарные человеческие чувства к нам всем как к семье, — чего нельзя было сказать о прочих чинах охраны, имена которых мне даже не хочется теперь и вспоминать… У этих было одно лишь стремление — побольше хапануть себе, прижившись у теплого местечка. Все они понастроили себе дач, завели машины за казенный счет, жили не хуже министров и самих членов Политбюро, — и оплакивают теперь лишь свои материальные блага. Сергей Александрович таковым не был, хотя по своему высокому положению тоже пользовался многим, но «в меру».

Наряду с «добрым охранником» Ефимовым Светлане запомнился и «злой охранник» Власик: «Приходится упомянуть и другого генерала, Николая Сергеевича Власика, удержавшегося возле отца очень долго, с 1919 года. Тогда он был красноармейцем, приставленным для охраны, и стал потом весьма властным лицом за кулисами. Он возглавлял всю охрану отца, считал себя чуть ли не ближайшим человеком к нему и, будучи сам невероятно малограмотным, грубым, глупым, но вельможным, — дошел в последние годы до того, что диктовал некоторым деятелям искусства «вкусы товарища Сталина», — так как полагал, что он их хорошо знает и понимает. А деятели слушали и следовали этим советам. И ни один праздничный концерт в Большом театре или в Георгиевском зале на банкетах не составлялся без санкции Власика… Наглости его не было предела, и он благосклонно передавал деятелям искусства — «понравилось» ли «самому» — будь то фильм, или опера, или даже силуэты строившихся тогда высотных зданий…

Не стоило бы упоминать его вовсе, — он многим испортил жизнь, но уже до того была колоритная фигура, что никак мимо него не пройдешь. В доме у нас для «обслуги» Власик равнялся почти что самому отцу, так как отец был высоко и далеко, а Власик данной ему властью мог все, что угодно…»

И Ефимов, и Власик фактически не столько наблюдали за воспитанием Светланы и Василия, сколько заискивали перед детьми вождя, опасаясь, что те пожалуются на них всесильному отцу.

14 сентября 1933 года на письмо, адресованное ему и Ефимову, ответил личный охранник Сталина К. В. Паукер, не уцелевший в 37-м: «С Васей и учителем (с каждым отдельно) при Каролине Васильевне я имел серьезный разговор. Напомнил Васе его грехи, пригрозил. Он обещал мне с сегодняшнего дня вести себя хорошо (подобных обещаний Василий в своей жизни давал без счета, но пересилить гордую и независимую натуру, а потом — и пагубное пристрастие к спиртному так и не смог. — Б. С.). Учителю предложил не замазывать Васины проказы и не советоваться ему с Анной Сергеевной и бабушкой, а говорить обо всем Каролине Васильевне или звонить мне.

Хорошо бы Васю перевести в другую школу. В 20-й школе очень много развинченных ребят — у меня намечена 25-я школа на Пименском пер. (Тверская) (в эту «25-ю образцовую школу» в том же 33-м году поступила Светлана Сталина. — Б. С.). Там очень строго, большая дисциплина. В какую его группу зачислят — четвертую или пятую — покажут испытания. В эту же школу можно поместить и Светланку. Было бы хорошо взять ей учительницу. Я сегодня одну нашел. Знает немецкий, французский языки. Член партии с 19 г. Одинока, ей 41 год — хороший педагог. Она бы могла и Васе преподавать языки. По всем вопросам прошу Вашего согласия и ответа».

Сталин с ответом замешкался, и 23 сентября Паукер послал шифровку начальнику охраны Сталина Н. С. Власику:

«Ответа нет. Время идет. Мне надо телеграфное или письменное согласие на все мои предложения. Не могу сам решить эти дела. Вообще срочный перевод Васи в другую школу необходим по ряду соображений». Наконец-то Иосиф Виссарионович наложил на шифровку долгожданную резолюцию: «Согласен на все Ваши предложения о Васе и Светлане. Сталин».

Василия тотчас перевели в 25-ю школу. 1 октября он делился с отцом первыми впечатлениями: «Здравствуй, папа! Я живу средне и занимаюсь в новой школе очень хорошей и думаю, что я стану тоже хорошим Васькой Красным… Привет тебе от нашего трудового коллектива».

В новой школе Васе тоже понравилось. Сына вождя учителя не перегружали, смотрели сквозь пальцы на то, что он не всегда делает домашние задания. Единственное, что раздражало Василия, так это мелочная опека со стороны педагогов. Они не могли даже самостоятельно решить вопрос, может ли он играть в футбол в школьной команде. Как бы чего не вышло: ушибется, травму получит, а то и шею сломает. Тогда уж точно их головы полетят! 26 сентября 1934 года Василий писал отцу: «Я живу ничего, хожу в школу, и вообще жизнь идет весело. Пап, я играю в первой школьной команде по футболу, но каждый раз, когда я хожу играть, бывают по этому вопросу разговоры, что, мол, без папиного разрешения нельзя и вообще. Ты мне напиши, могу я играть или нет. Как ты скажешь, так и будет… У меня маленькая просьба — чтобы ты прислал немного персиков».

Иосиф сыну в тот раз персиков прислал и в футбол играть разрешил. 14 октября Василий благодарил отца: «Я живу хорошо. Твое письмо получил, спасибо. Персики очень сладкие, и я их уже почти все съел. В школе у меня все в порядке и в смысле учебы, и в смысле физкультуры. Я играю в 2 сборной школы по футболу и волейболу, так что все в порядке. С приветом. Васька Красный».

Но лучше учиться Вася не стал. Через год ситуация не изменилась. 2 сентября 1935 года сын пишет отцу бодрое письмо: «Я живу пока хорошо… Живем мы с Томом дружно», но его опровергает зубаловский комендант Ефимов, информирующий Власика, а через него и Сталина о Васиных шалостях: «Светлана учится хорошо. Вася занимается плохо — ленится, три раза Каролине Васильевне звонила заведующая школой — говорила, что Вася один день не стал в классе заниматься по химии, через несколько дней так отказался по географии, мотивируя отказ, что не подготовился. В тетрадях по письму пишет разными чернилами, то черными, то синими, то красными, что в школе не разрешается. Бывают случаи — в школу забывает взять то тетрадь, то вечную ручку, а другой ручкой он писать не может и отказывается. 7.IX. в школу не пошел совсем, говоря, что у него болит горло, но показать горло врачу отказался, температура у него была нормальная, а перед выходным днем и в выходной день он уроков не делал и, по-моему, в школу не пошел, не потому, что у него болело горло, а потому, что не сделал уроков и болезнь горла придумал, чтобы не идти в школу.

Вася имеет большое пристрастие к игре в футбол, так что через день после уроков в школе идет сыграть в футбол и домой приходит вместо 3 часов в 6–7 вечера, конечно, усталый, и учить уроки ему трудновато, тем более что учителя у него нет. Я его отпустил по распоряжению «тов. С.» (Сталина. — Б. С.), а с учительницей Вася занимается только по немецкому языку, а по остальным предметам он за помощью к ней не идет, говоря, что он справляется сам.

19. IX. по двум предметам в школе получил отметку «плохо», так что у него есть уже 5–6 отметок на «плохо».

Несколько дней тому назад у Васи в кармане Каролина Васильевна обнаружила 10 рублей, на вопрос, откуда у него деньги, он вперед ей ответил, что не твое дело, а потом сказал, что он продал альбом с почтовыми марками, альбом этот ему был кем-то подарен.

19. IX. он на листе бумаги писал все свое имя и фамилию, а в конце написал: «Вася Ст… (написано полностью) (в отличие от Василия, чекисты не смели писать фамилию обожествленного вождя полностью, ограничивались инициалами. — Б. С.) родился 1921 года марта месяца умер в 1935 году». 20.IX. мне об этом сказала Каролина Васильевна. Записки я сам не видел, так как она ее уничтожила, эта надпись производит нехорошее впечатление. Уж не задумал ли он что?

Отношения с ним бывают хорошие, а бывают и такие, когда он капризничает.

В Кремле с ним вместе живет Том, с которым он и проводит время. Каждый выходной день дети проводят в Зубалове.

Вообще Вася чувствует себя взрослым и настойчиво требует исполнения его желаний, иногда глупых. Почему у нас и происходят с ним разногласия, которые почти сейчас же аннулируются благодаря моим доводам и уговорам».

В общем, Василий мало чем отличался от многих мальчишек, вступивших в сложный переходный возраст. Разве что на него давило еще и сознание своего высокого происхождения — как-никак, сын «великого кормчего». Тем тяжелее было подчиняться школьной дисциплине. Отсюда и не столь уж редкий в его возрасте шантаж самоубийством. Знал, что у отца это больное место — после самоубийства Надежды и попытки Якова покончить с собой. Да и характером Василий был в отца — не терпел, чтобы ему навязывали чью-нибудь волю. Вот только отцовской хитрости, умения, когда надо, лавировать и стравливать между собой своих соперников был лишен начисто.

Иосиф Виссарионович пытался воспитывать сына, оставляя его без подарков. 18 октября 1935 года он писал Светлане: «Здравствуй, хозяюшка!

Посылаю тебе гранаты, мандарины и засахаренные фрукты. Ешь — веселись, моя хозяюшка! Васе ничего не посылаю, так как он все еще плохо учится и кормит меня обещаниями. Объясни ему, что я не верю в словесные обещания и поверю Васе только тогда, когда он на деле начнет учиться хотя бы на «хорошо». Докладываю тебе, товарищ хозяйка, что был я в Тифлисе на один день, побывал у мамы и передал ей от тебя и Васи поклон. Она более или менее здорова и целует вас обоих. Ну, пока все. Целую. Скоро увидимся».

Однако к фруктам, сладостям и вообще деликатесам Василий был равнодушен с самого детства. «Лишив сладкого», его нельзя было заставить учиться хорошо.

Помимо футбола и волейбола, Василий увлекался верховой ездой, боксом, позднее — мотоциклами. Это было куда интереснее, чем школьные уроки. В одном из писем охраннику Паукеру, отправленном из Железноводска 16 июня 1934 года, Светлана с восторгом сообщает, как они с Василием ходили на скачки, а потом на конный завод, где им больше всего понравился «лучший во всем мире арабский конь по кличке «Цилиндр». С годами Василий стал понимать толк в лошадях и позднее, когда стал командующим ВВС Московского округа, держал под Москвой хорошую конюшню, не хуже иного конезавода.

Успехами в науках ученик Василий Сталин не блистал и позднее. 17 ноября 1935 года М. А. Сванидзе записала в дневнике: «За ужином говорили о Васе. Он учится плохо. Иосиф дал ему 2 месяца на исправление и пригрозил прогнать из дому и взять на воспитание 3-их вместо него способных парней. Нюра плакала горько, у Павла тоже наворачивались на глаза слезы (речь идет о Павле Сергеевиче и Анне Сергеевне Аллилуевых. — Б. С.). Они мало верят в то, что Вася исправится за 2 месяца, и считают эту угрозу уже осуществившейся. Отец верит, наоборот, в способности Васи и в способность исправления. Конечно, Васю надо привести в порядок. Он зачванился тем, что сын великого человека, и, почивая на лаврах отца, жутко ведет себя с окружающими. Светлану отец считает менее способной, но сознающей свои обязанности. Обоих он считает холодными, ни к чему не привязанными, преступно скоро забывшими мать…»

Я не знаю, исправился ли Вася за те два месяца, что ему были отпущены. Может, не успел и за это был сослан в интернациональный детский дом? Но тогда почему там оказалась и Светлана? Она ведь училась неплохо и никаких поводов отцу для недовольства как будто не давала. Вероятнее всего, Сталину просто надо было отдать детей под чей-то присмотр. Вот он и выбрал детский дом, не очень надеясь на домашних нянек. Считал, что в детдоме со Светланой и особенно с Василием будут построже. Получилось же только хуже. Сын, лишенный скупой отцовской ласки, еще больше манкировал школьной дисциплиной и шел на сознательный эпатаж.

Светлане Аллилуевой так запомнились школьные годы брата: «У Василия… дела с учебой пошли все хуже и хуже. Учителя из школы и директор ее одолевали отца письмами о дурном поведении и плохой успеваемости сына. Отец разъярялся, шумел, давал Василию нагоняй, ругал при этом всех — Власика, теток, весь дом, — но дело от этого не улучшалось. В конце концов брат перешел в артиллерийскую спецшколу, а затем — в авиационное училище в Каче, в Крыму». Что и говорить, не радовал Иосифа Виссарионовича младший сын, и от приступов гнева вождя перепадало не только самому Василию, но и обслуге. Толку, однако, не было никакого. Василий отца боялся, но готов был заниматься только тем, что было ему интересно, — лошадьми, техникой, футболом. Зубрить математику или русский он упорно отказывался.

Начальнику сталинской охраны генерал-лейтенанту Николаю Сергеевичу Власику Вася запомнился непослушным, хотя и способным подростком: «Дети были еще маленькие, уделять им много внимания т. Сталин ввиду своей занятости не мог. Пришлось передать воспитание и заботу о детях Каролине Васильевне. Она была культурной женщиной, искренне привязанной к детям (у Василия Сталина об этой женщине, как мы помним, было несколько иное мнение. — Б. С.).

Светлана была спокойной и послушной, чего нельзя было сказать о Васе, очень подвижном и шаловливом мальчике. Он доставлял немало хлопот своим воспитателям. Когда дети подросли и оба уже учились, часть ответственности за их поведение легла и на меня.

Дочь, любимица отца, хорошо училась и была скромной и дисциплинированной. Сын, по натуре одаренный, занимался в школе неохотно. Слишком он был нервным, порывистым, не мог долго усидчиво заниматься, часто в ущерб занятиям и не без успеха увлекаясь чем-то посторонним, вроде верховой езды (для Васи лошади были явно интереснее и важнее математики или русского языка. — Б. С.). О его поведении, скрепя сердце, приходилось докладывать отцу и расстраивать его. Детей он любил, особенно дочь, которую в шутку называл «хозяйкой», чем она очень гордилась. К сыну относился строго, наказывал за шалости и проступки. Девочка, внешне похожая на бабушку, мать т. Сталина, характером была несколько замкнутой, молчаливой (вся в отца. — Б. С.).

Мальчик, наоборот, живой и темпераментный, был очень душевный и отзывчивый. Воспитывались дети вообще очень строго, не допускалось никакого баловства, излишеств (здесь Николай Сергеевич скорее выдает желаемое за действительное. — Б. С.). Дочь выросла, окончила институт, защитила диссертацию, имеет семью, работает, воспитывает детей. Фамилию отца она сменила на фамилию матери. Впоследствии уехала за границу проводить в последний путь мужа и так там и осталась (позднее, в начале 80-х, Светлана вернулась в СССР, но потом снова эмигрировала. — Б. С.). Судьба сына сложилась более трагично. Окончив авиационное училище, он стал участником войны, командовал, и неплохо, авиационным полком. После смерти отца был арестован (за гибель эскадрильи?) (в действительности подобных обвинений против сына Сталина никогда не выдвигалось. — Б. С.), Отбыв наказание, он вышел на свободу совершенно больным. Военное звание ему сохранили и назначили пенсию, но предложили отказаться от фамилии отца, на что он не согласился (на самом деле в последний год жизни Василия стороны как будто пришли к компромиссу: сын Сталина взял себе первую фамилию отца — Джугашвили. — 5. С.). После этого он был выслан в Казань, где вскоре умер в марте 1962 года в возрасте 40 лет».

По свидетельству Марии Анисимовны Сванидзе, Сталину далеко не всегда докладывали о Васиных шалостях. Вот что, например, она записала в дневнике 4 ноября 1934 года: «Мы остались пить чай с Каролиной Васильевной (домоправительница живет у них уже 8 лет). Говорили о детях, о Васе в частности, который плохо учится, использует свое имя и положение отца, грубит всем взрослым, учителям и той же Каролине Васильевне, которая его выхаживает столько лет. Для Иосифа было бы ударом знать все во всех подробностях — он устает, ему хочется дома уюта и покоя среди детей, и вдруг надоедать ему со всеми дрязгами в детской. Необходимо как-то со стороны воздействовать на детей, в особенности на Васю, чтоб из любви к отцу, которого они, несомненно, любят, — они справились, чтоб не надо было ему гневаться и огорчаться.

Обстановка создана идеальная, чтоб учиться, развиваться и быть хорошими. Ужас в том, что дети чувствуют привилегированность своего положения, и это их губит навеки. Никогда у великих родителей не бывает выдающихся детей, потому что с самого детства они обречены на ничтожество из-за исключительности своего положения (бывают, однако, и исключения, классический пример здесь — Дюма-отец и Дюма-сын. — Б. С.). Надя много старалась растить детей в аскетизме, но после ее смерти все пошло прахом. В конце концов, всем обслуживающим детей такого великого человека эпохи, каким является Иосиф, выгодно, чтоб эти дети были в исключительных условиях, чтоб самим пользоваться плодами этой исключительности».

В проницательности Марии Анисимовне не откажешь. Может быть, за эту проницательность дорогой зять, «великий человек эпохи» и распорядился расстрелять ее в 42-м году. Иосиф Виссарионович опасался иметь в своем ближнем семейном кругу людей умных и проницательных, через которых некоторые кремлевские тайны могли получить нежелательную огласку.

Вася же упорно не хотел «развиваться и быть хорошим». Через три недели, 26 ноября, М. А. Сванидзе с грустью констатировала: «Вася… последние полгода все время с отцом. Но внутренне он не заботится быть отцу приятным, так как учится неважно и ведет себя в школе на «удовлетворительно». Приходится всем окружающим скрывать от отца все Васины проделки. При отце он тихий и дисциплинированный мальчик».

У отца и сына общей была воля к власти, стремление повелевать окружающими. Зато характерами Иосиф Виссарионович и Василий сильно различались. Отец был сдержан, немногословен, умел владеть собой. Сын, наоборот, — нервный, вспыльчивый, быстро увлекающийся. Васе очень нравилось быть в центре всеобщего внимания, любой ценой выделяться из толпы. Отсюда и многочисленные шалости. Была, правда, у него еще одна общая черта с отцом. По свидетельству М. А. Сванидзе, Иосиф, Василий и ближайший друг Сталина Киров очень любили быструю езду на автомобиле и часто выезжали втроем покататься в окрестностях Москвы. Страсть к скорости сохранилась у Василия на вею его короткую жизнь.

После 25-й школы Василий учился в 175-й московской школе. Гром грянул, когда младшего сына Сталина перевели в элитную спецшколу № 2, с углубленным изучением физико-математических дисциплин и иностранных языков. Сюда брали только мальчиков. Предполагалось, что после школы им прямой путь в артиллерийское училище. По воспоминаниям Артема Сергеева, в 37-м году Сталин вызвал его, Василия и Якова и заявил: «Ребята, скоро война, и вы должны стать военными». Иосиф Виссарионович надеялся, что не за горами время, когда Красная армия начнет освободительный поход в Западную Европу, неся на своих штыках пожар мировой революции. Но война началась совсем не так, как он предполагал, и в ее пламени предстояло сгореть многим из «золотой молодежи» — Якову Джугашвили, Леониду Хрущеву, Тимуру Фрунзе, Владимиру Микояну…

Яков поступил в Артиллерийскую академию. Артиллеристом стал и А. Ф. Сергеев. Однако как раз в те годы, в связи с войной в Испании, наиболее престижным родом войск была авиация, куда в итоге и попали такие именитые ученики спецшколы № 2, как Василий Сталин, Тимур Фрунзе и Степан Микоян.

Вскоре после того, как в 35-м году Яков Джугашвили стал слушателем академии, в его личной жизни произошла важная перемена. Как пишет Светлана, «он женился на очень хорошенькой женщине, оставленной ее мужем. Юля (Юлия Мельцер. — Б. С.) была еврейкой, и это опять вызвало недовольство отца. Правда, в те годы он еще не высказывал свою ненависть к евреям так явно, — это началось у него позже, после войны, но в душе он никогда не питал к ним симпатии.

Но Яша был тверд. Он сам знал все слабости Юли, но относился к ней как истинный рыцарь, когда ее критиковали другие… Он любил ее, любил дочь Галочку, родившуюся в 1938 году, был хорошим семьянином и не обращал внимания на недовольство отца.

Он приходил иногда к нам на квартиру в Кремль, играл со мной, смотрел, как я делаю уроки, и с напряжением ждал, когда отец придет обедать. За столом он сидел обычно молча. Яша уважал отца и его мнения и по его желанию стал военным. Но они были слишком разные люди, сойтись душевно им было невозможно (вот с Василием у отца было определенное «сродство душ». — Б. С.). («Отец всегда говорит тезисами», — как-то раз мне сказал Яша.) Яшино спокойствие и мягкость раздражали отца, бывшего порывистым и быстрым даже в старости.

До войны Яша с семьей жил у нас в Зубалове каждое лето, а весной мы с ним вместе занимались, готовясь каждый к своим экзаменам. У нас была там баня, а на бане был обширный чердак, где висели сухие березовые банные веники. Там было сухо и ароматно, мы притащили туда ковер и занимались там вместе.

Перед началом войны Яше было тридцать три года, а мне пятнадцать, и мы только-только с ним подружились по-настоящему. Я любила его именно за его ровность, мягкость и спокойствие. А он всегда меня любил, играл со мной, а я теперь возилась с его дочкой…

Если бы не война, мы стали бы настоящими крепкими друзьями на всю жизнь».

У Василия же с Яковом дружба так и не заладилась. Может быть, тут сыграло свою роль извечное соперничество старшего и младшего брата, живущих вместе, усиленное еще несходством характеров. Бросается в глаза, что настоящего друга, на всю жизнь, у младшего сына вождя никогда не было. Как, похоже, не сохранялась надолго и любовь к многочисленным женам и просто подругам.

8 июня 1938 года Иосиф Виссарионович написал впоследствии многократно цитировавшееся письмо учителю Василия В. В. Мартышину: «Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил. Спасибо за письмо. Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой.

Василий — избалованный юноша средних способностей, дикаренок (типа скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких (руководителей), нередко нахал, со слабой, или вернее — неорганизованной волей.

Его избаловали всякие «кумы» и «кумушки», то и дело подчеркивающие, что он «сын Сталина».

Я рад, что в Вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят директора, вроде упомянутого Вами, люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.

Мой совет: требовать построже (это слово Сталин троекратно подчеркнул. — Б. С.) от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника насчет «самоубийства». Будете иметь в этом мою поддержку.

К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот. Привет!»

С письмом по поводу Василия к Сталину обратился еще один жалобщик — помощник директора по учебной части (иначе: завуч) Н. В. Макеев:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Приказом наркома просвещения я снят с работы пом. директора по учебной части. Основной причиной, по сути дела, является вопрос о воспитании и обучении Вашего сына Васи. Письмо к Вам тов. Мартышина В. В. и Ваш ответ ему сыграли решающую роль. Зам. наркома просвещения тов. Лихачев, не заслушав отчета о моей работе и не произведя никакого обследования, сделал скороспелое заключение, не вскрывающее действительных причин неудовлетворительной работы школы и воспитания и обучения Васи.

В воспитании Васи, пришедшего из 175-й школы, были многие неправильности — подхалимство, о котором Вася, не стесняясь, рассказывал окружающим (стесняться-то, по логике, полагалось бы самим педагогам, надеявшимся неумеренной лестью сыну вождя упрочить свое положение и гарантировать себя от репрессий, пышным цветом расцветавших в стране. — Б. С.). Решено было Сталина Васю, Микояна Степана, Фрунзе Тимура и др. подчинить общешкольному режиму, беречь и любить их, но «не нянчиться» с ними. Вначале все было благополучно, а отдельные отклонения от общего режима быстро ликвидировались; например — застаю Васю во время кросса в комнате комсорга, делаю ему замечание, и Вася немедленно идет в класс, или — получив сведения о плохом поведении Фрунзе Тимура, добиваюсь разговора по телефону с т. Ворошиловой (сын Фрунзе воспитывался в семье Ворошиловых. — Б. С.), что оказало влияние на Тимура.

Результаты работы в первом полугодии были плодотворны. Во втором полугодии начались осложнения. Надо указать, что работа в школе протекала исключительно в трудных условиях: отсутствие положения о спецшколе, инертность Наркомпроса в этом вопросе, крайне бедная материальная база, недостаток и текучесть педагогических кадров. Все это усугублялось разобщенностью школы с семьей большого контингента учащихся — детей крупных ответственных работников, в частности детей членов Политбюро ЦК ВКП (б). На отсутствие связи школы с семьей я и обращаю особое внимание, считая его кардинальным вопросом.

Вася опаздывает на уроки, не выполняет домашние задания. Вызываем его для беседы, выясняем причины, и оказывается, что он просыпает, проводит много времени в манеже и т. п. Школа не может оказать в данном случае воздействия, так как она разобщена с семьей. Вместе с тем передают Ваш приказ завести для Васи второй дневник для подробной записи дисциплины и успеваемости Васи, который об этом ничего не должен знать. Сотрудники НКВД утверждали, что Вы просматриваете дневник, подчеркивая синим и красным карандашом. Но такая система связи школы с семьей себя не оправдала.

Не наладилась связь школы с семьей и Т. Фрунзе. Запросов никогда не поступало, а вызвать представителей семьи на родительские собрания директор не разрешал. Когда у Васи начала снижаться успеваемость, мною лично с ним, при участии классного руководителя, было составлено расписание дополнительных занятий, но Вася от них уклонился, и выяснить причину уклонения точно не удалось, так как в это время были отозваны сотрудники НКВД и прекращено ведение второго дневника.

Постепенно Вася все больше начал отходить от общешкольного режима, сознавая бессилие школы воздействовать на него. Комсорг и директор утверждали, что Вася требует особого подхода, что он может прийти в такое состояние, когда ни за что нельзя ручаться. В конце учебного года дошло до резких выходок по отношению особенно преподавателя истории В. В. Мар-тышина. Инцидент с отметкой по истории за IV четверть Вам уже известен (нам, к сожалению, нет, поскольку первое письмо Мартышкина Сталину до сих пор не найдено. — Б. С.). Об этом было сообщено инспектору гороно т. Крюкову. Мною было назначено Васе весеннее испытание по истории, что директором было отменено. Затем Вася стал манкировать некоторые испытания. Вызванный мною на испытания по русскому языку к 2 ч. дня, он по приезде был отпущен директором.

8 или 9 июня я с комсоргом просили принять нас зам. наркома просвещения т. Лихачева. Тов. Лихачев назначил прием на 11.V1, но прием отпал, так как в этот день появилась заметка в «Учительской газете» — «Директор-очковтиратель», подробности которой не были тщательно рассмотрены.

Оргвыводы сделаны, но основной вопрос, вопрос воспитания и обучения Васи, Тимура, Степана и др., остается неразрешенным, пока не установится настоящая тесная связь школы и семьи и отсюда правильная ориентация и осведомленность семьи и школы.

Только тогда, несомненно, Вася закончит школу в числе лучших учеников (он способен, но неустойчив), а учитель будет чувствовать под собой твердую почву и будет исключена возможность подвергаться взысканию наркома, сводящего на нет двадцатилетнюю педагогическую работу.

С глубоким уважением к Вам Я. В. Макеев».

Наркомат просвещения принял соломоново решение. Вместе с «портящим» Василия директором были уволены и те, кто жаловался на высокопоставленного отпрыска. Летом 38-го Мартышин направил Сталину последнее письмо:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Пользуюсь случаем выразить Вам глубочайшее удовлетворение, перешедшее в радость, которое доставило мне Ваше ответное письмо.

Я не знаю Вас лично, но знал, что Вы ответите, и ждал ответа.

Ваш ответ — выражение непосредственности и простоты, свойственной гению, — оставил неизгладимое впечатление. Теперь я могу сказать, что знаю Вас лично. Простите за нескладные обороты, так как пишу экспромтом.

Ваше письмо подняло на новую высоту мою ненависть к обывательщине вообще и к обывателям из среды моих коллег в частности, которые на мои неоднократные предложения поставить Вас в известность о работе Василия твердили: «В лучшем случае бесполезно, а в худшем — опасно!» или: «Молчи. Молчание украшает юность».

Цель настоящего письма — доложить Вам о впечатлении от работы Василия по истории и его настроении после Вашего вмешательства.

Василий занимался дополнительно под моим руководством с 13.VI. по 5 июля с. г. и сдавал мне зачеты по частям курса, что стимулировало его на дальнейшую работу, а мне давало возможность составить твердое представление о степени его подготовленности. Продолжительность зачетов 1 час и более.

В результате могу сообщить, что достигнутые им знания сугубо относительны, не покоятся на прочном фундаменте, поверхностны, страдают многими пробелами и недостатками, в частности, схематизмом и социологизмом. Но и то, что он сумел одолеть в такой короткий срок и, что меня особенно удовлетворяет, совершенно сознательно, дает мне право выставить ему за год посредственную оценку.

Прошу извинить за навязчивость, но я не могу скрыть от Вас одного наблюдения, а именно: Василий болезненно переживает ту неприятность, которую он Вам причинил, Вам, которого он искренне любит и к которому его влечет.

Однажды в разговоре со мной о его самочувствии Василий заявил мне, что готов сделать все, чтобы восстановить Ваше доверие, чтобы быть ближе к Вам.

Мне понятны его потребности. Мое мнение: если Василию предоставить известную свободу в смысле сокращения до минимума опеки над ним, иногда оскорбляющей его, и в то же время обеспечить систематический, но незаметный для него контроль за тем, как он оправдывает оказанное ему доверие, Василий будет тем, чем он должен быть.

В заключение должен довести до Вашего сведения, что я, по всей вероятности, не смогу оправдать той доли доверия, которую Вы мне оказали, когда писали, что в руководстве работой Василия и его поведением я могу рассчитывать на Вашу поддержку, так как я не числюсь в списке преподавателей спец, школы № 2 на 1938-39 г. Тысяча извинений.

Привет!

Ваш В. Мартышин».

Недолго же длилось взаимодействие семьи и школы в случае с Василием Сталиным! Мавр сделал свое дело — поставил искомую посредственную оценку по истории, мавр должен уйти. И Мартышин ушел. Хорошо, если только из спецшколы № 2, а не прямиком в ГУЛАГ. Молодой, но шустрый учитель истории мог вызвать у Иосифа Виссарионовича определенную тревогу: вдруг расскажет кому не следует о том, как Василий Иосифович угрожает с собой покончить. От таких педагогов беды не оберешься. Но психологию Василия уловил правильно: опеку над собой, особенно в мелочах, тот не терпел, из принципа поступал прямо противоположно тому, что рекомендовали опекуны. И насчет оценки способностей Василия преподаватель разошелся со Сталиным. У будущего генерала способности отнюдь не средние, вот только надо точно определить, к чему у него лежит душа (уж явно не к истории), и дать возможность проявить себя.

Последовал ли в дальнейшем Иосиф Виссарионович мартышинскому совету? Сомневаюсь. Василий не зря жаловался на отсутствие толковых воспитателей. Таких, что могли бы воспитывать и обучать незаметно, творчески, без навязчивой опеки Каролины Васильевны, без приторной ласки Анны Сергеевны, но пограмотнее рязанского милиционера, чьи интересы ограничивались водкой и бабами. Отец, человек по складу характера авторитарный и подозрительный, вряд ли проникся идеей «систематического, но незаметного контроля» над успеваемостью и поведением сына.

Спецшколу № 2 Василий так и не закончил. Он раздумал быть артиллеристом. Увлекла гораздо более романтическая профессия летчика. Василия всегда манила скорость.

В НЕБО!

Вместо последнего класса средней школы Василий Сталин осенью 1938 года пошел в Качинскую краснознаменную военную авиационную школу имени А. Ф. Мясникова под Севастополем. Все время пребывания в Каче Василий был «под колпаком» у чинов НКВД. 8 декабря 1938 года нарком внутренних дел Л. П. Берия направил докладную записку на высочайшее имя:

«Товарищу Сталину.

Мною был направлен с письмом к начальнику Ка-чинской авиашколы комбригу т. Иванову сотрудник, который на месте выяснил, что, узнав о приезде Васи, командование школы сделало для него исключение с нарушением общих условий, существующих для курсантов.

По прибытии Васи в г. Севастополь на вокзале его встретили комиссар школы полковой комиссар т. Семенов и работник особого отдела. По дороге в школу Вася сказал т. Семенову: «В этом году в Севастополь должен приехать папа отдыхать и, вероятно, заедет на Качу».

Поместили Васю не в общежитии для курсантов, а в отдельный дом для приезжих, в так называемую гостиницу-школу.

Первые дни питание ему готовили отдельно в комсос-тавовской столовой. Был случай, когда Вася заказал восточное блюдо, изготовление которого не было известно местным поварам, и специально был послан человек в Севастополь, чтобы узнать, как готовится это блюдо.

Три-четыре раза на машине, предоставляемой командованием школы, Вася ездил в Севастополь и Муха-латку, звонил по телефону ВЧ в Москву т. Поскребышеву и в 1-й отдел ГУГБ НКВД.

24 ноября с. г. Вася с начальником штаба школы Герасименко на территории школы катались на мотоциклах (сегодня бы их назвали «рокерами»; картина забавная — полковник вместе с не очень простым курсантом гоняют по двору училища. — Б. С.). Вася упал, получил легкие царапины на лице и руках. По просьбе Васи этот факт Герасименко скрывал от командования несколько дней.

До укомплектования группы Вася занимается с преподавателями индивидуально по теории полетов, изучению материальной части самолетов «У-2» и мотора «М-11», а также по уставу.

В письме, посланном в адрес начальника Качинской авиашколы т. Иванова и начальника НКВД Крымской АССР т. Якушева, мною были даны следующие указания:

а) снять гласную охрану, как неприемлемую, и организовать агентурную охрану с тем, однако, чтобы была гарантирована сохранность жизни и здоровья Васи.

б) внимание и заботу в отношении него проявлять не в смысле создания каких-либо особых условий, нарушающих установленный режим и внутренний распорядок авиашколы, а оказание помощи в деле хорошего усвоения программы школы и соблюдения учебной и бытовой дисциплины».

Сталин не замедлил согласиться с рекомендациями Лаврентия Павловича и направил сыну письмо. Василий ответил на него 15 декабря 1938 года:

«Здравствуй, дорогой папа!

Большое спасибо за письмо. Я живу хорошо. Занимаюсь много и пока успешно (на сей раз не лукавил! — Б. С.). Товарища себе нашел, некоего Мишу Лепина, очень хорошего и умного парня.

Думаю подать заявление в партию. Придется много готовиться, но ничего, думаю, что примут (и не ошибся — в 39-м стал кандидатом, а в 40-м — членом ВКП(б)! — Б. С.).

Вообще экивем очень хорошо и весело. Приехало новое пополнение курсантов, и все из Москвы. Пятнадцать человек. Погода у нас испортилась. Дуют очень сильные северные ветры, но пока погода летная и я летаю.

До свидания, папа.

Твой Вася Сталин».

Не знаю, перевели ли Васю на курсантские харчи, переселили ли в общежитие, но в авиаучилище он учился гораздо лучше, чем в спецшколе № 2.

Успехи Василия подтверждаются уже первой его летно-строевой характеристикой, представленной 17 февраля 1939 года начальнику секретариата Сталина А. Н. Поскребышеву за подписью начальника Управления ВВС РККА командарма 2-го ранга А. Д. Локтионова: «Политически грамотен. Предан делу партии Ленина — Сталина и нашей Родине. Живо интересуется и хорошо разбирается в вопросах международного и внутреннего положения. Хороший общественник, активно участвует в общественно-комсомольской организации звена. Самокритичный, несколько резковат в быту с курсантами. Вообще с курсантами уживчив и пользуется хорошим авторитетом.

Теоретически успеваемость хорошая. Может учиться отлично, мало оценивает теоретическую учебу, особенно систематическое изучение предмета. Любит учить «залпом» — сразу, не усидчивый. Летным делом интересуется. Летать любит. Усвоение отличное, закрепление хорошее, недооценивает «мелочей» в технике пилотирования, вследствие чего допускает отклонения в полете, которые после серьезного решительного замечания изживает и не допускает в последующих полетах.

Воинская дисциплина хорошая, имел ряд нарушений в начале обучения: опаздывание в Учебно-летное отделение, выход на полеты небритым, пререкание со старшиной группы, стремился оправдать их объективными причинами. В последнее время резко улучшилась дисциплина, откровенно признает и охотно изживает недостатки.

Общая оценка техники пилотирования отличная. Усвоение по элементам: взлет — отлично, набор высоты — отлично. Нормальный профиль посадки усвоил отлично, движения на посадке плавные и соразмерные. Посадку на колеса выполняет отлично…

Пилотаж любит и чувствует себя на нем хорошо. Осмотрительность в полете отличная. Пилотирует энергично, свободно. В полете инициативный, решительный. На контрольных полетах несколько волнуется.

На неудачи в полете реагирует болезненно, внутренняя досада на себя, особенно в элементах полета, которые уже делал хорошо. Считаю, что курсант т. Сталин к самостоятельному вылету готов.

Имеет на 3-е февраля 1939 года налет: вывозных — 54 полета, 19 ч. 07 м. Контрольных — 12 п., 4 ч, 20 м. Всего — 66 полетов, 23 часа 27 минут…

За время обучения имел приступ аппендицита, требует соответствующего наблюдения. Из элементов полета с трудом усваивает расчет на посадку».

Такая характеристика не может быть липовой. Очковтирательство обойдется себе дороже. Ведь курсанту предстоит летать не на бумаге, а на вполне реальных самолетах, которые порой врезаются в землю вместе с пилотами. Не дай Бог, погибнет курсант Сталин — и полетят головы у всех руководителей училища, если выяснится, что летать на «отлично» Василий Иосифович в действительности не умел. Поэтому инструктора старались вовсю. Главное же, сам Василий почувствовал, что наконец нашел дело по душе. Видно, было у него призвание к небу.

Три дня спустя после первой летно-строевой характеристики, 20 февраля 1939 года, комбриг Иванов послал победную телеграмму в Управление военно-учебных заведений ВВС РККА: «Курсант Сталин Василий сегодня выпущен самостоятельно самолете У-два оценкой отлично». Ее копия в тот же день ушла Поскребышеву. Но Иосифа Сталина мучили сомнения: не дают ли сыну опасных поблажек при освоении летного мастерства. И в тот же день Локтионов, явно по указанию свыше, телеграфирует в Качу Иванову и Семенову: «Лично проверьте, не допускались ли перескакивания в летном обучении при проведении вывозных полетов курсанта Василия С. (фамилию даже командующий ВВС полностью написать боится. — Б. С.).

Впредь лично и тщательно за этим следите и этого не допускать, не торопиться. Продолжать дальнейшее обучение выдержкой не переутомлять тщательным контролем и отшлифовкой с инструктором всех элементов полета особо расчета на посадку удлинить тренировку с инструктором. Исполнение донести».

В училище Василий Сталин летал без каких-либо серьезных происшествий, да и полеты его всегда находились под усиленным контролем. К тому же сам курсант буквально рвался в воздух и летное искусство старался освоить, не жалея ни времени, ни сил. Впрочем, силы расходовались и на веселые вечеринки с братьями курсантами и приглашенными девицами, так что взлетать иной раз приходилось с густого похмелья. Отцу же Василий продолжал писать бодрые письма. 13 ноября 1939 года он сообщал: «Я здоров. Настроение хорошее. Занимаюсь и летаю хорошо.

Оказывается, я не понял того твоего письма. Светлушка перепутала и сказала тебе, что я хочу к праздникам приехать в Москву, а ты разрешил приехать.

Папа! Я не приеду больше до тех пор, пока не кончу школу, хотя очень соскучился по тебе. Осталось недолго, и я решил выдержать, потому что, я думаю, тебе будет приятней встретиться со мной уже окончившим школу, да и мне это будет во много раз приятней. Я думаю, что поймешь меня и согласишься со мной».

И из сына Сталина получился в итоге неплохой пилот. Это чувствуется уже в выпускной аттестации на курсанта В. И. Сталина, копия которой была послана отцу. Она датирована 21 марта 1940 года — днем девятнадцатилетия Василия. Руководство школы явно хотело сделать подарок сыну вождя. Аттестация подписана летчиком-инструктором К. Маренковым и утверждена командиром отряда капитаном Слюсаренко, командиром эскадрильи майором Коробко, комиссаром эскадрильи старшим политруком Мясниковым, начальником школы полковником Рябченко и военкомом школы полковым комиссаром Семеновым. Вот ее текст: «Политически грамотный; предан делу партии Ленина — Сталина и социалистической Родине.

Политически и морально устойчивый. Может хранить военную тайну. Хорошо разбирается и Живо интересуется вопросами международного и внутреннего положения страны. Общее развитие хорошее. Пользуется хорошим, деловым и политическим авторитетом среди товарищей, активно участвует в общественной жизни части. Энергичный, инициативный, настойчивый, принятое решение доводит до конца, требовательный к подчиненным, как старшина отряда, внимательный к запросам подчиненных, резковат в обращении, иногда в разговорах с вышестоящими командирами. Лично дисциплинированный, может служить примером для других, охотно делится с товарищами своими знаниями. Теоретическая успеваемость отличная. Больше интересуется практическими занятиями по всем предметам, недооценивает теоретическую часть их. Хорошо усвоил полеты в закрытой кабине и штурманские, отлично выполнял полеты на высоту с кислородом, отлично летает строем. Летать любит, но недостаточно тщательно готовится к полетам, необходим контроль за подготовкой к полетам. Физически развит хорошо. Строевая подготовка отличная.

По личным и летным качествам может быть использован в истребительной части как летчик-истребитель и достоин присвоения военного звания «лейтенанта», так как все предметы и технику пилотирования сдал на «отлично».

Заключение аттестационной комиссии гласило: «Школу закончил по теоретической и летной успеваемости с круглой оценкой «отлично». Достоин присвоения звания «лейтенант» и назначения летчиком в истребительную часть на И-15». А временно исполнявший должность начальника школы полковник Рябченко и военком школы полковой комиссар Семенов пришли к очень благоприятному для курсанта итоговому выводу: «Летным делом интересуется. Летает отлично и любит летать. Теоретические предметы, пройденные, усвоил отлично. Достоин выпуска младшим летчиком в истребительную авиацию с присвоением военного звания «лейтенант».

Перед нами — стандартные положительные штампы. Иногда натяжка видна невооруженным глазом. Если Василий теорией манкирует, «недооценивает теоретическую часть», то почему у него «теоретическая успеваемость отличная»? Как может служить примером для других в отношении дисциплины курсант, который «резковат в разговорах с вышестоящими командирами»? Конечно, командиры-то Васины грубости спокойно сносили — знали, чей сын, но если, глядя на него, каждый курсант начнет начальство нести по матушке, получится форменный развал дисциплины. Правда, как я уже говорил, особенно сильно завышать успеваемость Василия Сталина в освоении практических навыков летного дела было опасно. В случае катастрофы такое могло выйти боком всем авиационным начальникам.

Иосиф Виссарионович не вполне доверял блестящей аттестации на младшего сына. И уже в апреле 1940 года с места службы Василия в 16-м истребительном полку 57-й авиабригады, дислоцировавшемся в Московском военном округе, поступило донесение от начальника особого отдела бригаду сержанта госбезопасности (что соответствовало армейскому лейтенанту) Титова: «Учитывая авторитет отца Сталина В. И. — тов. Сталина, — политкомандование 57-й авиабригады в лице комиссара авиабригады — полкового комиссара Воеводина и нач. политотдела авиабригады — батальонного комиссара Соловьева ставят лейтенанта Сталина в такие условия, которые могут привести к антагонизму между ним и другими военнослужащими авиаполка.

Лейтенант Сталин командованием авиабригады поселен в квартире-общежитии летного состава 16-го АП в отдельной комнате нового 8-го дома гарнизона, который еще не радиофицирован. По распоряжению нач. политотдела бригады Соловьева с занятием комнаты л-том Сталиным был сделан специальный ввод радиоточки в комнату л-та Сталина, даже несмотря на то, что в квартире было 4 комнаты и остальные 3 комнаты остались нерадиофицированными.

Комиссар авиабригады — полковой комиссар Воеводин на один из последних концертов в Д КА привел с собой л-та Сталина, причем раздел его не в общей раздевалке, а в кабинете начальника ДКА, где всегда раздевается и сам, посадил вместе с собой на 1-й ряд, отведенный для руководящего состава авиабригады.

После концерта среди военнослужащих было много разговоров, сводившихся к тому, что вот достаточно л-ту Сталину иметь отца, занимающего высокое положение в стране, так сразу же к нему совершенно другое отношение, даже со стороны комиссара авиабригады».

А тут и первое ЧП не замедлило случиться. 3 июля 1940 года пилотируемый Героем Советского Союза А. П. Пьянковым самолет «И-153» № 8209, изготовленный специально для Василия Сталина, вынужден был сесть на фюзеляж, так как не смог выпустить шасси. При осмотре машины были обнаружены производственные дефекты. В связи с этим командир 57-й бригады полковник Н. А. Сбытов приказал самолет Василию Сталину «не передавать до тех пор, пока на самолете не будет произведен общий налет не менее 10 часов с опробованием самолета как на пилотаже, так и при стрельбе и бомбометании».

В конце июля 40-го Василий съездил в отпуск в Красную Поляну поохотиться, а осенью поступил в Военно-воздушную академию. После первого семестра, в январе 41-го, он отправился в Липецк на курсы усовершенствования комсостава ВВС, где готовили будущих командиров эскадрилий. Однако тут с летной практикой Василия возникли проблемы.

4 марта 1941 года он жаловался отцу:

«Я недавно (22, 23-го и половину 24-го) был в Москве, по вызову Рычагова (начальника Главного управления ВВС. — Б. С.), очень хотел тебя видеть, но мне сказали, что ты занят и не можешь.

Начальник Главного управления ВВС Рычагов вызвал меня по поводу учебы. Летать тут мне опять не дают. Боятся, как бы чего не вышло. Он меня вызывал и очень сильно отругал за то, что я начал вместо того, чтобы заниматься теорией, ходить и доказывать начальству о том, что необходимо летать. И приказал об этом выводе и разговоре доложить тебе, но я тебя не видел.

Все же Рычагов приказал давать мне летать столько же, сколько летают и остальные. Это для меня самое главное, так как я уже 2 месяца не летал, и если бы так пошло бы и дальше, то пришлось бы учиться сначала летать.

Вообще от курсов ожидали все слушатели большего.

В Люберцах и многих других частях летают на новых машинах МиГ, Як, ЛаГ, а у нас на курсах командиры эскадрилий летают на таком старье, что страшно глядеть. Летают в большинстве на И-15.

Непонятно, кем мы будем командовать. Ведь к июню м-цу большинство частей будет снабжено новыми машинами, а мы, будущие командиры эскадрилий, не имеем понятия о этих новых машинах, а летаем на старых. Проходим в классах И-16 и мотор М-63 и М-62. По-моему, лучше было бы нас учить мотору 105 и 35 и самолету Як и МиГ, потому что тот командир, кто не знает новой материальной части, не может командовать летчиками, летающими на ней.

Слушатели получают письма от товарищей из частей и, правду говоря, жалеют о том, что не находятся в части, летают на старых машинах без охоты, а лишь для того, чтобы выполнить задание. Да это вполне понятно. Люди тут собрались по 1000 и 2000 часов летавшие, почти все орденоносцы. У них очень большой практический опыт. И вполне понятно, что им надоело летать на старье, когда есть новые хорошие машины. Это мне все равно, на чем летать, так как у меня этого практического опыта мало. А им, конечно, хочется нового.

К тому же были случаи, когда эти старые самолеты не гарантировали благополучного исхода полета. Например, отлетали фонари, отлетали щитки крепления крыльевых пулеметов. А такие случаи очень редко кончаются благополучно. В данном случае все обошлось хорошо только благодаря тому, что на этих самолетах были старые и очень опытные летчики.

Вот, отец, обо мне и курсах пока все.

Отец, если будет время, то напиши хоть пару слов, это для меня большая радость, потому что без тебя ужасно соскучился.

Твой Вася».

В этом письме бросается в глаза фраза о том, что к июню большинство эскадрилий будет оснащено самолетами новых типов. Василий, естественно, не мог знать, что через неделю, 11 марта 1941 года, на только что принятом плане стратегического развертывания вооруженных сил заместитель начальника Генштаба Н. Ф. Ватутин, явно по сталинскому указанию, поставил резолюцию: «Наступление начать 12.6». Сталин собирался в этот день напасть на Гитлера и поэтому готовился к началу июня завершить перевооружение авиационных частей на Западе новой техникой. Иосиф Виссарионович не имел ясного представления, что на освоение незнакомых машин у летчиков уйдут месяцы. Когда выяснилось, что к 12 июня советские войска не успеют сосредоточиться у границ, а новейшие самолеты — прибыть на приграничные аэродромы, срок вторжения в Западную Европу был перенесен на июль. Однако Гитлер, сам того не подозревая, упредил готовившуюся советскую атаку.

Сын Сталина знал, что еще с января 41-го весь личный состав ВВС приказом наркома обороны переведен на казарменное положение, и понимал, что начало большой войны неумолимо приближается.

До сих пор распространено мнение, что именно письмо Василия Сталина отцу привело к смещению и последующему аресту и казни П. В. Рычагова, Я. В. Смушкевича и других руководителей ВВС. После ареста Василия Иосифовича в 53-м это дело стало одним из пунктов выдвинутых против него обвинений.

Эти обвинения он категорически опровергал. 23 февраля 1955 года в заявлении в Президиум ЦК сын Сталина утверждал: «Смушкевича я никогда не видал и не знал. От отца слышал о Смушкевиче много хорошего: «Прям, храбр, дело знает».

Очевидно, на судьбу Смушкевича повлияла передача письма отцу от Сбытова (в 1940–1941 гг. зам. командующего, затем командующий ВВС МВО) о М-63, которое я передал в 1940 г. И, вернее, не письмо, а вызов Сбытова в правительство и доклад его. Какой доклад — мне неизвестно. Знаю, что Сбытое неоднократно говорил, что Смушкевич не реагирует на его (Сбытова) сигналы о неприятностях с М-63, и нещадно ругал за это Смушкевича, говоря, что он (Смушкевич) обманывал правительство. Могу только предполагать, что Сбытое использовал вызов правительства для доклада этого своего мнения. Если Сбытое использовал вызов правительства в целях свести какие-то счеты с Смушкевичем и позже с Рычаговым, то я действительно виноват в том, что помог Сбытову добиться приема правительством. Мое же мнение о ВВС, Смушкевиче или Рычагове никто не спрашивал. По мотору М-63 я действительно докладывал отцу, что «он не годится для истребителей», так как сам летал на этом моторе и знал его недочеты.

О Смушкевиче, Рычагове и ВВС если бы я и сказал что-либо отцу, то он не стал бы слушать, так как в то время я только начал службу в ВВС, знал мало и заслуживать внимания мое мнение о Главкоме ВВС и его замах не могло».

Согласимся, что содействие в передаче письма Н. А. Сбытова, где тот просил Сталина и правительство принять его, никак не тянет на заговор с целью погубить Смушкевича с Рычаговым. Ведь Василий не мог знать, какие оргвыводы сделает отец в связи со злосчастным мотором М-63, и понятия не имел, справедливы ли претензии Сбытова к руководителям ВВС. Напомню только, что прежде Николай Александрович командовал 57-й авиабригадой, где служил Василий, и хорошо относился к сыну вождя, сквозь пальцы смотря на его проделки. Вот Василий и отблагодарил командира.

Кстати сказать, насчет Смушкевича Сбытов был не прав. Яков Владимирович отнюдь не идеализировал состояние советской авиации. В докладе по итогам «незнаменитой» войны с Финляндией он подчеркивал: «Шла погоня за количеством произведенных самолето-вылетов и сброшенных тонн бомб без учета того, какой тактический и оперативный результат этим достигается… ДБ-3 не оправдал себя как дальний бомбардировщик вследствие своей большой уязвимости и недостаточной скорости. Нам нужен дальний бомбардировщик со скоростью 600 км в час на высоте 7–8 тысяч метров… Опыт войны еще раз показал, что скорость полета является важнейшим качеством, необходимым для всех типов самолетов. Отсюда мы должны неотложно форсировать строительство скоростной материальной части. В этом отношении мы отстаем от основных капиталистических стран, где в связи с войной лучшие типы скоростных самолетов выпускаются промышленностью в крупных сериях». Указывал Смушкевич в том докладе и на недостаточный ресурс работы моторов, уступающий в несколько раз зарубежным образцам.

Беспокоило тогдашнего начальника ВВС и то, что промышленность даже не смогла за период войны восполнить убыль моторов из-за потерь. Указывал Смушкевич и на нехватку горючего, что не позволяло должным образом готовить молодых пилотов. Может быть, подобный критический настрой и сыграл роковую роль: Сталин в конце концов решил избавиться от знаменитого летчика-истребителя, одного из немногих в ту пору дважды Героев Советского Союза.

Сменившего Смушкевича Рычагова погубила резко выросшая при нем аварийность в ВВС, а отнюдь не письмо Василия. Кстати, через четыре дня после получения этого письма, 8 марта 1941 года, Сталин даже повысил Рычагова, сделав заместителем наркома обороны. Впрочем, тут могла быть игра кота с уже пойманной мышью. Через месяц, 9 апреля, Павел Васильевич был снят со всех постов постановлением ЦК и Совнаркома «Об авариях и катастрофах в авиации Красной Армии» с убийственной формулировкой «как недисциплинированный и не справляющийся с обязанностями руководителя ВВС».

Строго говоря, при Рычагове аварийность увеличилась не из-за его недисциплинированности или злой воли, а вследствие объективных причин. В преддверии войны резко увеличилось число самолетов, поступающих на вооружение, в том числе и машин новых типов. В связи с этим требовалось срочно подготовить значительное число пилотов, для обучения которых не хватало ни инструкторов, ни специальных самолетов, ни горючего. Руководство страны, начиная со Сталина, не привыкло жить по принципу «лучше меньше, да лучше».

Для того чтобы достичь наилучших результатов, надо было бы уменьшить выпуск самолетов, зато обратить больше внимания на качество их конструкций и производства, одновременно приведя количество машин в соответствие с обеспеченностью авиации горючим и возможностями по нормальной подготовке пилотов. Вместо этого пошли по пути ускоренного наращивания численности ВВС и массовой подготовки летчиков по системе «взлет — посадка» (в училищах большинство курсантов успевало кое-как освоить только эти два элемента полета). Отсюда — большое число аварий и катастроф и огромные потери советских ВВС в годы Великой Отечественной войны, многократно превзошедшие потери люфтваффе.

Если верить данным официального справочника «Гриф секретности снят», наша авиация в период Великой Отечественной войны безвозвратно потеряла 88,3 тысячи боевых самолетов, из них больше половины, 45,2 тысячи машин, — по эксплуатационным причинам. Правда, есть некоторые основания полагать, что эксплуатационные потери в действительности завышены примерно вдвое, поскольку в них включали несуществующие машины, появившиеся за счет приписок в авиапромышленности.

Люфтваффе же в период с 1 сентября 1939 года по 1 января 1945 года потеряло уничтоженными и поврежденными около 72 тысяч боевых машин (без учета потерь в летных школах). Статистика потерь за последние месяцы войны отсутствует, но вряд ли с немецкой стороны потери в этот период были особенно велики. Ведь тогда германские самолеты летали очень редко, как из-за нехватки горючего, так и потому, что авиация союзников обладала почти абсолютным господством в воздухе. Надо также учесть, что около двух третей безвозвратных потерь люфтваффе понесло в борьбе с англо-американской авиацией. К этому выводу приводит анализ распределения безвозвратных потерь личного состава люфтваффе по военным театрам.

В период с начала войны и до конца января 1945 года на Востоке потери личного состава люфтваффе погибшими и пропавшими без вести составили 102 тысячи человек, на Западе, включая территорию рейха, — 87 тысяч и на Юге — 77 тысяч. Таким образом, на Восточный фронт падает лишь 38 процентов всех безвозвратных потерь. А ведь в категорию «Восток» включены также потери, понесенные люфтваффе в ходе польской кампании 1939 года. Тогда немцы лишились более 300 боевых машин. Кроме того, значительная часть потерь германской авиации на Восточном фронте была понесена в борьбе с англо-американскими бомбардировщиками, бомбившими нефтепромыслы и транспортные узлы в Румынии и Венгрии. С учетом этого потери, которые нанесла люфтваффе советская авиация, можно оценить в 36 процентов от общего числа безвозвратных потерь.

Если принять за данность, что из общего числа в 72 тысячи потерянных самолетов примерно половина приходится на поврежденные машины и небоевые потери, то боевые безвозвратные потери люфтваффе на Восточном фронте составят около 12 тысяч машин до конца 44-го года. Даже с учетом потерь за последние месяцы войны общие безвозвратные потери германской авиации на советско-германском фронте вряд ли превысят 13,5 тысячи. Выходит, что сталинские соколы потеряли в 3,5 раза больше машин, чем асы Германа Геринга.

Если же сравнить безвозвратные потери офицерского состава ВВС Красной армии и люфтваффе, то соотношение будет еще более удручающим для советской стороны. С 1 сентября 1939 года по 28 января 1945 года германская авиация потеряла на Востоке погибшими и пропавшими без вести 5067 офицеров. Потери же советской авиации в 1941–1945 годах составили 39 104 погибших и пропавших без вести офицеров, превысив немецкие потери почти в восемь раз. Если прибавить к немецким потерям треть из примерно 3 тысяч офицеров, погибших в школах и прочих тыловых учреждениях, соотношение кардинально не изменится и составит около 6,5:1. Можно предположить, что примерно таким было общее соотношение безвозвратных потерь, включая и небоевые потери, между ВВС Красной армии и люфтваффе. Если принять, что примерно четверть из 26 тысяч самолетов, потерянных немцами на Восточном фронте, пришлась на поврежденные машины, то 88,3 тысячи советских самолетов, безвозвратно потерянных на земле и в небе, соответствуют 19,5 тысячи немецких. Добавим сюда треть потерь люфтваффе, понесенных в летных школах. Исходя из доли этих потерь в общих потерях личного состава германской авиации, в летных школах вряд ли разбилось больше 10 тысяч самолетов, из которых до 7,5 тысячи было потеряно безвозвратно. Из этого числа около 2,5 тысячи можно приплюсовать к потерям, понесенным на Востоке. Это дает суммарные безвозвратные потери немцев на советско-германском фронте в 22 тысячи машин. Соотношение же потерь самолетов наших ВВС и люфтваффе составит приблизительно 4:1. Возможно, действительное соотношение безвозвратных потерь в самолетах было еще хуже для советской стороны и лежит в пределах между 4:1 и 6,5:1.

Не исключено, что соотношение потерь личного состава люфтваффе между Востоком и Западом искажено за счет потерь авиаполевых дивизий, действовавших в качестве обычных пехотных дивизий только на Восточном фронте и в период с октября 1942 года до 1 ноября 1943 года организационно входивших в состав люфтваффе. Может быть, за счет потерь в этих дивизиях среди погибших и пропавших без вести на Востоке военнослужащих германской авиации на одного офицера в среднем приходится 19,4 рядовых, тогда как на Западе и Юге — только 16,3. Та же картина и в случае с ранеными. На западных театрах на одного раненого офицера люфтваффе приходилось 21,8 рядовых, а на Востоке — 26. Если эта разница действительно образовалась за счет потерь в авиаполевых дивизиях, то последние за год своего пребывания в составе люфтваффе должны были бы потерять около 15 тысяч рядовых и около 500 офицеров (если соотношение потерь офицеров и рядовых в авиаполевых дивизиях было примерно таким же, как и в парашютных дивизиях, по которым имеются соответствующие данные). Сведения о потерях в авиаполевых дивизиях за 1943 год дают близкие к этим цифры. Так, известно, что в зимней кампании 1942/43 годов 14 авиаполевых дивизий потеряли около 32 тысяч. Если предположить, что число раненых по крайней мере вдвое превышало безвозвратные потери, то получается, что эти дивизии потеряли около 10 тысяч погибшими и пропавшими без вести. Во второй половине 43-го авиа-полевые дивизии действовали на второстепенных участках фронта и больших потерь не несли.

Исключив из безвозвратных потерь личного состава люфтваффе на Восточном фронте предполагаемые потери авиаполевых дивизий, получим безвозвратные потери тех, кто был непосредственно связан с авиацией. Они примерно равны 86,5 тысячи человек. Тогда соотношение с потерями на театрах, где действовала авиация западных союзников, будет 1,9:1. Вероятно, таковым и было истинное соотношение потерь самолетов между Востоком и Западом. По этому методу подсчета на советско-германском фронте было потеряно не более 34,5 процента всех немецких самолетов, а за вычетом потерь, понесенных в ходе польской кампании и в схватках с англо-американскими бомбардировщиками, урон, понесенный люфтваффе в борьбе против Красной армии, можно оценить в треть от общего числа потерь.

Рычагов если в чем и был виноват, то в частностях, например в переоценке злополучного мотора М-63. Адмирал Флота Советского Союза И. С. Исаков в беседе с писателем Константином Симоновым вспоминал, как однажды на совещании в Кремле, когда речь зашла об аварийности в авиации, Павел Васильевич в сердцах бросил Сталину, что он заставляет летчиков летать на гробах. Иосиф Виссарионович только заметил тихим голосом: «Вы не должны были так сказать!» Возможно, уже тогда участь Рычагова была решена. В июне 41-го он, Смушкевич и ряд других генералов, связанных с авиацией, были арестованы, а в октябре — расстреляны. Сомнительно, чтобы письмо Василия отцу о недостатках устаревших самолетов и моторов сыграло здесь сколько-нибудь значительную роль.

Сам Василий в мае 41-го вернулся с курсов и занял должность летчика-инспектора по технике пилотирования при Управлении ВВС. Но он не только летал. Вот донесение одного из офицеров госбезопасности от 14 июня 1941 года:

«Начальнику 3-го (истребительного) отдела 1 Управления ГУ ВВС полковнику тов. Гращенкову поручено выпустить на самолетах «ЛаГ-3» и «Як-3» сына тов. Сталина, ст. л-та тов. Сталина (после курсов Василию присвоили очередное звание. — Б. С.).

Ст. л-т тов. Сталин ежедневно приезжает к полковнику Гращенкову в 16–17 часов, и едут на аэродром на полеты. Перед полетами ст. л-т т. Сталин много ездит на автомашине, тренируется на скаковой лошади и к концу дня едет на аэродром летать уже достаточно усталым.

По рассказам полковника Гращенкова (со слов ст. л-та Сталина), ст. л-т т. Сталин почти ежедневно порядочно напивается со своими друзьями, сыном Микояна и др., пользуясь тем, что живет отдельно от отца, и утром похмеляется, чтобы чувствовать себя лучше.

9 июня с. г. ст. л-т т. Сталин взял с собой сына т. Микояна, переодел его в свою форму и попросил т. Гращенкова провезти его на самолетах.

Полковник т. Гращенков, потворствуя весьма опасным забавам, взял его на самолете УТИ-4 и произвел полет.

Ст. л-т т. Сталин просил полковника Гращенкова «покрутить» т. Микояна в полете так, чтобы вызвать у него рвоту (и тем самым облегчить тяжесть похмелья. — Б. С.).

Т. Гращенков, правда, не разрешил себе этого (вдруг сын члена Политбюро Владимир Микоян не выдержит перегрузок и отдаст концы. — Б. С.), и ст. л-т т. Сталин сказал: «Вот когда полечу самостоятельно, тогда я его покручу».

Ст. л-т т. Сталин очень молодой, горячий, не встречал соответствующего руководства, а наоборот, поощряемый т. Гращенковым, может в один из дней, никого не ставя в известность, взять в полет кого-нибудь из приятелей и, думая удивить их, может позволить себе то, что приведет к катастрофе, а это вызовет непоправимые последствия в здоровье т. Сталина.

Необходимо установить надзор за поведением ст. л-та т. Сталина и исключить возможность попыток к полетам вне программы его подготовки».

Как мы только что убедились, у Василия очень быстро развился алкоголизм. Этому способствовала служба в авиации. Летчики каждый день подвергаются смертельному риску в полете. Для разрядки используются дружеские застолья, устраиваемые чуть ли не каждый день, — благо казенный спирт всегда под рукой. Регулярные пьянки, а не внепрограммные полеты очень скоро привели к «непоправимым последствиям в здоровье… т. Сталина». Впрочем, не его одного. Спиртным злоупотребляли многие известные летчики, взять хотя бы легендарного Валерия Чкалова.

Если бы Василий Сталин родился и жил в наше время, думаю, он бы запросто мог оказаться среди байкеров. Может быть, придумал бы еще какое-нибудь новое движение «аэробайкеров», соединив вместе столь любимые им самолет и мотоцикл. И байкерский хит «Я люблю кататься» Василию наверняка бы понравился. Он действительно любил кататься — на лошади, велосипеде, мотоцикле, аэроплане… Движение для сына Сталина было все, сама жизнь — ничто. Оттого и почти полное пренебрежение материальными благами, удобствами, бытовой устроенностью. Гонки, полеты, лихачество в воздухе и на земле, дружеские застолья, мимолетные романы — этим исчерпывался для сына вождя смысл существования. Иосифу Виссарионовичу это не нравилось. Вполне возможно, что он смотрел на Василия как на будущего наследника (с Яковом у отца отношения давно расстроились), но где-то в глубине души чувствовал, что на роль правителя великой империи сын не слишком годится.

Вот и двоюродный брат младшего сына Сталина Владимир Аллилуев утверждает: «Больше всего любил Василий быструю езду и компании. Ездить он обожал на всем — от лошадей до самолетов. Техникой владел безупречно, хорошо ездил на мотоцикле, прекрасно водил автомобиль любой марки, классно летал. Я предпочитал с ним ездить на машине, которая в его руках была легка и покорна, как живое существо. На мотоцикле тоже с ним катался, но страшновато было, уж больно лих был на виражах.

Его всегда окружала куча друзей. Он с ними гонял в футбол, ездил на рыбалку, парился в бане. Ребята эти были веселые, бескорыстные. Но, взрослея, эти компании все больше притягивали к себе людей, которым что-то надо было от сынка. Кстати, отец этого терпеть не мог и всегда внушал Василию и Светлане, чтобы они были поразборчивее со своими друзьями и не привечали тех, которые не прочь использовать их в своих корыстных интересах. К сожалению, эти увещевания помогали мало…»

Василий-то, безусловно, как был бессребреник, так и остался им до конца своей короткой и не очень задавшейся жизни. Но многие высокопоставленные авиационные начальники (да и не только авиационные) искали его дружбы, рассчитывая на карьерный рост. Оттого и смотрели сквозь пальцы на его проказы, порой весьма рискованные, и тем самым еще больше развращали сына вождя.

Не остепенила Василия и женитьба. Зимой 1940/41 годов он познакомился с Галиной Бурдонской. Фамилия у девушки была редкая. Много лет спустя сын Василия и Галины Александр Бурдонский вспоминал:

«Мама, Галина Александровна Бурдонская, училась в Полиграфическом институте. Фамилия ее идет от прадеда — француза Бурдоне. Пришел он в Россию вместе с армией Наполеона, был ранен. В Волоколамске женился на русской. С Василием Иосифовичем Сталиным они поженились в 1940 году Я родился в сорок первом, а через полтора года (в 43-м. — Б. С.) появилась на свет сестра Надежда… Мама была жизнерадостным человеком. Она любила красный цвет. Свадебное платье, неизвестно почему, сшила себе красное. Оказалось, это дурная примета…»

Но тогда, в 41-м, об этом не думали. Галина еще не могла знать, что жизнь с Василием у них не заладится. Она так вспоминала их первую встречу:

«Познакомилась я с Василием на катке. Он подъехал ко мне, как-то отчаянно, весело познакомился, дурачился на льду, картинно падал, поднимался и снова падал. Проводил домой…

Василий по натуре был человеком шальной смелости. Ухаживая за мной, он не раз пролетал над станцией метро «Кировская» на небольшом самолете. За такие вольности его наказывали. Но наказывали робко и Сталину Иосифу Виссарионовичу не докладывали».

Галина Александровна умалчивает, что познакомил их с Василием хоккеист Владимир Меньшиков, ее тогдашний жених. Но Василий быстро отбил у друга невесту. Их роман развивался стремительно. Расписались Василий и Галина 30 декабря, в самый канун Нового, 41-го года. Отца Василий известил постфактум, уже из Липецка. Может быть, боялся, что тому не понравятся родители Галины, отец — всего-навсего инженер кремлевского гаража. Сталин ответил правительственной телеграммой: «Что ты спрашиваешь у меня разрешения? Женился — черт с тобой! Жалею ее, что вышла замуж за такого дурака». По отношению к дочери Светлане Иосиф Виссарионович не был столь демократичен. Когда она полюбила киносценариста Александра Яковлевича Каплера, вождь быстренько сплавил несостоявшегося жениха в ГУЛАГ. Трудно сказать, почему не понравился Сталину Каплер — из-за профессии, национальности или потому, что был вдвое старше юной Светланы. Василию же с Галиной он выделил комнату в кремлевской квартире и на свои деньги приобрел им роскошный спальный гарнитур темно-бежевого бархата и бархатные шторы.

Да, сын Сталина был веселым человеком. Удалым, храбрым, грешным и добрым. Любил летать, любил выпить, любил женщин. И редко хранил верность тем, с кем в данный момент состоял в браке.

Начало войны принципиальных перемен в образ жизни Василия Сталина не внесло. 22 июня 41-го года застало его в командировке в Таллине. Затем Василий обретался в запасных авиационных частях. На фронт он выехал 21 августа 1941 года. По этому поводу сохранился любопытный документ. Пять дней спустя начальник секретариата Разведывательного управления Красной армии батальонный комиссар Панов, в ответ на запрос заведующего отделом кадров ЦК ВКП(б) Силина, имеется ли согласие отца на отъезд Василия в действующую армию, сообщал, со слов заместителя начальника штаба Главного управления ВВС полковника Беляева, что «согласие отца имеется, о чем ему (Беляеву. — Б. С.) якобы сказал сам т. Иванов (так шифровали фамилию и отца, и сына Сталиных. — Б. С.), и это ему подтвердил тов. Жигарев (тогдашний командующий ВВС. — Б. С.)». Многоопытный товарищ Силин не рискнул спросить самого Иосифа Виссарионовича, позволил ли ой сыну отправиться на фронт. Поэтому пришлось выяснять истину окольными путями. К тому времени старший брат Василия артиллерист Яков уже томился в немецком плену. Несанкционированное появление старшего лейтенанта Василия Сталина на фронте могло иметь печальные последствия для авиационных и партийных начальников различных уровней. Вот и подстраховывались.

Судьба старшего брата непосредственно отразилась на судьбе Василия: в бой его старались не пускать. Яков-то отправился на войну еще в первый день, 22 июня, когда Иосиф Виссарионович надеялся на скорую победу и даже в страшном сне не мог представить, что дивизия, в которой служил старший сын, будет разбита и старший лейтенант Яков Джугашвили окажется в плену.

В суровую военную пору Василий своим привычкам не изменял. Вот, например, донесение, поступившее 9 сентября 1941 года в Управление особых отделов Наркомата обороны (будущее Смерш): «8 сентября 1941 года т. Василий (смахивает на партийную кличку, вроде «товарища Артема» у отца его сводного брата — Артема Федоровича Сергеева. — Б. С.) в 15.00 прилетел с завода № 301 с механиком т. Тарановым и приказал подготовить самолет через 30 минут, в 18.00 подъезжает на автомашине с двумя девушками, авиатехник т. Ефимов запускает мотор и выруливает на старт. Дает приказание т. Таранову сесть в автомашину и привезти девушек, чтобы видеть, как он будет летать. Во время полета он делал резкие виражи и проходил на большой скорости бреющим полетом, делая затем горки. После полета самолет поставил в ангар и уехал. В ночь с 8 на 9 сентября 1941 года, во время воздушной тревоги т. Василий приехал на аэродром, вместе с ним приехала молодая девушка, он въехал на своей автомашине в ангар. Приказал автомеханику т. Таранову запустить мотор и стал требовать, чтобы его выпустили в воздух. Время было 0.15, причем он был в нетрезвом состоянии. Когда его убедили, что вылет невозможен, он согласился и сказал: «Я пойду лягу спать, а когда будут бомбить, то вы меня разбудите».

Ему отвели кабинет полковника Грачева (между прочим, личного пилота Берии. — Б. С.), и он вместе с девушкой остался там до утра (как знать, не использовал ли Грачевский кабинет с той же целью и сам Лаврентий Павлович. — Б. С.).

Данный факт является серьезным и опасным тем, что он своим приказом может разрешить себе вылет (хороши же авиационные начальники — на старшего лейтенанта Сталина управу найти не могут; а ведь не дай Бог разобьется — с них же головы полетят. — Б. С.).

Вылет же ночью очень опасен тем, что он ночью на этом типе самолета не летал и, кроме этого, была сильная стрельба из зенитных орудий».

Очень уж хотелось двадцатилетнему Василию блеснуть перед девушкой летным мастерством и, если повезет, сбить немецкий бомбардировщик. Но в тот раз ему не довелось открыть счет боевым вылетам. И славу Богу! Иначе для пьяного пилота первый вылет вполне мог бы оказаться последним. Люди Германа Геринга летали трезвыми (мне вообще не доводилось встречать в источниках даже намеков на то, что в люфтваффе процветало пьянство) и готовились не по системе «взлет — посадка». Перед тем как пойти в бой, каждый из них должен был налетать в училище 450 часов самостоятельных полетов. Только в последний год войны, когда в Германии катастрофически не хватало летчиков, подготовку в училищах сократили до 150 часов. После этого пилотов отправляли на более спокойный Восточный фронт, где они могли, без такого сильного риска быть сбитым, как на Западе, налетать оставшиеся 300 часов, перед тем как сразиться в небе над Германией с американскими «летающими крепостями», эскортируемыми дальними истребителями. И даже в последние месяцы войны в люфтваффе соблюдалось правило: первые 100 боевых вылетов новичок без крайней необходимости в бой не вступает, а наблюдает, как сражаются опытные асы, и изучает противника. Все это ни в какое сравнение не шло с советскими пилотами, которые в училище успевали налетать 10–12 часов, да и то часто не самостоятельно, а в спарке с инструктором, а потом — сразу в бой. Сам же Василий Сталин хоть и числился летчиком-инструктором, но, как мы помним, еще в марте 41-го жаловался отцу на недостаток летной практики.

Повоевать сыну Сталина все же пришлось, но не скоро. Виной была трагическая судьба старшего брата. Старший лейтенант 14-го гаубичного полка 14-й танковой дивизии Яков Джугашвили 16 июля 1941 года, находясь в окружении на Западном фронте, в Белоруссии, был взят немцами в плен. Через два дня сына Сталина допросили офицеры люфтваффе, прикомандированные к штабу 4-й немецкой армии, — капитан Ройшле и майор Гольтерс. На допросе Яков, в частности, показал: «К сожалению, совершенное вами окружение вызвало такую панику, что все разбежались в разные стороны… Я командир батареи, но в тот момент, когда нам стало ясно, что мы окружены, — в это время я находился у командира дивизии, в штабе. Я побежал к своим, но в этот момент меня подозвала группа красноармейцев, которая хотела пробиться. Они попросили меня принять командование и атаковать ваши части. Я это сделал, но красноармейцы, должно быть, испугались, я остался один, я не знал, где находятся мои артиллеристы, ни одного из них я не встретил».

Позднее в ходе допроса Яков уточнил обстоятельства своего пленения: «16-го приблизительно в 19 часов, нет, позже, позже, по-моему, в 12 (часов вечера. — Б. С.), ваши войска окружили Лясново. Ваши войска стояли несколько вдалеке от Лясново, мы были окружены, создалась паника, пока можно было, артиллеристы отстреливались, отстреливались, а потом они исчезли, не знаю куда. Я ушел от них. Я находился в машине командира дивизии, я ждал его. Его не было. В это время ваши войска стали обстреливать остатки нашей 14-й танковой дивизии. Я решил поспешить к командиру дивизии, чтобы принять участие в обороне. У моей машины собрались красноармейцы, обозники, народ из обозных войск. Они стали просить меня: «Товарищ командир, командуй нами, веди нас в бой!» Я повел их в наступление. Но они испугались, и, когда я обернулся, ро мной уже никого не было. Вернуться к своим уже не мог, так как ваши минометы открыли сильный огонь. Я стал ждать. Подождал немного и остался совсем один, так как те силы, которые должны были идти со мной в наступление, чтобы подавить несколько ваших пулеметных гнезд из 4–5, имевшихся у вас, что было необходимо для того, чтобы прорваться, этих сил со мной не оказалось. Один в поле не воин. Начало светать, я стал ждать своих артиллеристов, но это было бесцельно, и я пошел дальше. По дороге мне стали встречаться мелкие группы, из мотодивизии, из обоза, всякий сброд. Но мне ничего не оставалось, как идти с ними вместе. Я пошел. Все начали переодеваться, я решил этого не делать. Я шел в военной форме, и вот они попросили меня отойти в сторону, так как меня будут обстреливать с самолета, а следовательно, и их будут обстреливать. Я ушел от них. Около железной дороги была деревня, там тоже переодевались. Я решил присоединиться к одной из групп. По просьбе этих людей я обменял у одного крестьянина брюки и рубашку, я решил идти вечером к своим. Да, все это немецкие вещи, их дали мне ваши, сапоги, брюки. Я все отдал, чтобы выменять. Я был в крестьянской одежде, я хотел бежать к своим. Каким образом? Я отдал военную одежду и получил крестьянскую. Ах, нет, боже мой! Я решил пробиваться вместе с другими. Тогда я увидел, что окружен, идти никуда нельзя. Я пришел, сказал: «Сдаюсь». Все!..

Я не хочу скрывать, что это позор, я не хотел идти, но в этом были виноваты мои друзья, виноваты были крестьяне, которые хотели меня выдать. Они не знали точно, кто я. Я им этого не сказал. Они думали, что из-за меня их будут обстреливать… Они виноваты в этом, они поддерживали крестьян. Крестьяне говорили: «Уходите». Я просто зашел в избу. Они говорили: «Уходи сейчас же, а то мы донесем на тебя!» Они уже начали мне угрожать. Они были в панике. Я им сказал, что и они должны уходить, но было поздно, меня все равно поймали бы. Выхода не было. Итак, человек должен бороться до тех пор, пока имеется хотя бы малейшая возможность, а когда нет никакой возможности, то… Крестьянка прямо плакала, она говорила, что убьют ее детей, сожгут ее дом».

На вопрос, как с ним обращались немецкие солдаты, когда брали в плен, Яков ответил: «Ну, только сапоги с меня сняли, в общем же, я сказал бы, неплохо… Со мной обращались хорошо, ничего не могу сказать. Мои сапоги понравились людям, но я не сержусь, ведь это, в конце концов, трофеи, пожаловаться не могу… Когда я пришел и сдался в плен, я был в крестьянской одежде и в сапогах, но на следующее утро сапоги у меня забрали. Мне было немного неприятно, но я не так уж сердился. Раз взяли, значит, взяли… Сапоги мне дали, эти, конечно, хуже, но для меня они лучше, потому что не жмут».

Можно себе представить, какое унижение испытал сын вождя, когда оказался в плену, да еще вынужден был предстать перед немецкими офицерами в немецкой солдатской форме с чужого плеча, в стоптанных сапогах. На допросе он признал, что Красная армия оказалась не готова к схватке с вермахтом: «Дивизия, в которую я был зачислен и которая считалась хорошей, в действительности оказалась совершенно неподготовленной к войне, за исключением артиллеристов, потому что переходы совершались плохо, сплошная неразбериха, никаких регулировщиков, ничего… вы уничтожали бронемашины по частям». Яков считал, что советские войска обладали хорошим вооружением, но не умели им как следует пользоваться. По его словам, дивизия была разгромлена главным образом усилиями люфтваффе, уничтожившего до 70 процентов ее танков.

На допросе Яков твердо отстаивал марксистские догмы. Но вынужден был признать, что фактически его вынудили сдаться в плен крестьяне, которые грозились выдать его немцам. Немецкие офицеры все интересовались, как кулаки и их дети, пострадавшие при советской власти, будут теперь сражаться за эту власть. Один из офицеров спросил Якова, не считает ли он, что «кулак защищал свою собственность в бывшей Русской империи, или же немецкий крестьянин защищает теперь свою собственность только потому, что он еще является собственником, у нас в Германии ведь существует частная собственность, а в России она упразднена». Сын вождя решительно возразил: «Вы забываете, кулак — это одно, а его дети совсем другое, они воспитаны в совершенно ином духе. В большинстве случаев дети отказываются от таких родителей».

Тогда немец ехидно осведомился: «Считаете ли вы, что последние годы в Советском Союзе принесли рабочему и крестьянину преимущества по сравнению с тем, что было раньше?»

«Безусловно!» — выпалил Яков.

«Но мы не видим здесь никаких поселков для крестьян и для рабочих, никаких фабрик с прекрасными цехами, — бесстрастно отметил немец. — Все здесь так примитивно, как не было в Германии даже при социал-демократическом правительстве».

Джугашвили в ответ использовал старый прием советской пропаганды: «Спросите их, как было при царизме, спросите их, они вам ответят».

«За эти долгие годы можно было сделать бесконечно больше, чем сделано, — заметил немецкий офицер. — Стоит только сравнить с тем, что было сделано в Германии за гораздо более короткий срок. Чего только там не было сделано для рабочего человека — во всех отношениях».

Яков возражал в духе «Краткого курса истории ВКП(б)» или, как мы сказали бы сегодня, в духе маоистской концепции «опоры на собственные силы»: «В России построили собственную промышленность. Россия почти ни от кого не зависит… У России есть все свое, может быть, это делалось за счет недовольства, за счет крестьян, за счет рабочих, и вполне возможно, что часть населения недовольна».

«Но для рабочего ничего не сделано, — перебил Якова капитан Ройшле. — Ведь всегда говорят: армия крестьян и рабочих».

«Эта самостоятельность ведь для них, — не смутившись, продолжал старший лейтенант Джугашвили, — самостоятельность — это значит собственная промышленность, а собственная промышленность — это все, все. Для них это делается, ибо плоды всего этого имеются уже сейчас частично, а недовольны потому, что у нас все это делается поспешно, у нас не было достаточно времени. У нас не было времени для того, чтобы раскачиваться, у нас не было времени для того, чтобы претворить в действительность все то, что было задумано, причем сделать это так, чтобы народ сам мог убедиться, на что тратились деньги, народ знает, на что шли деньги, на строительство».

Хитрый немец коммунистическим проповедям не поверил: «Но я видел эти же самые места 25 лет тому назад, во время Первой мировой войны. Тогда они выглядели более зажиточно. За 25 лет дома развалились; я знаю деревни, через которые я проезжал 25 лет назад, когда был солдатом, эти деревни сейчас пришли в упадок и обнищали. Как вы можете объяснить это?»

«Все, что вы здесь видите, — не смутился Яков, — бедная страна, здесь крестьяне не живут так богато, как, скажем, на Украине, на Северном Кавказе, в Сибири. Там хорошая, самая лучшая земля. Обратитесь к этим крестьянам, если вам удастся окончательно нас разбить. Спросите их, довольны ли они. Хорошо, вы хотите, чтобы я вам ответил. Война, в которую Россия была втянута англичанами и французами в 1914 году, эта война настолько ослабила Россию, что мы были совершенно разорены.

Неверно будет говорить о 20 годах строительства. Не было собственных кадров, не было технической интеллигенции, профессоров, учителей, за 10 лет нужно было построить промышленность и создать кадры. Разве это богатая интеллигенция? Я говорю о среднем слое интеллигенции, об учителях, крупные инженеры — это одно дело, другое дело средние руководители и инженеры, которых в России было мало. Очень мало! За 10 лет нужно было все это создать! Россия не имела никакой интеллигенции, никакой!»

Насчет того, что Россия до 1917 года не имела никакой интеллигенции, Яков Иосифович явно погорячился. Понять его можно — все-таки попал в экстремальную ситуацию, оказался во вражеском плену. Кроме того, отец воспитывал детей в духе ленинских заветов. А основоположник Советского государства, как известно, был убежден, что русская интеллигенция — это не мозг нации, а ее дерьмо. Боюсь, что столь же пещерный взгляд на дореволюционную Россию Иосиф Виссарионович привил и Василию. Тот, как и Яков, свято верил, что коммунизм — это светлое будущее человечества и что трудящиеся капиталистических стран стонут под гнетом и спят и видят, когда придет Красная армия — освободительница. Только после войны, во время службы в Германии, воочию увидел, как живут немцы, и, кажется, засомневался в безусловном превосходстве социализма. Светлана Аллилуева вспоминает о своей поездке к брату в советскую зону оккупации: «Встреча с Европой была удручающей. Проехав на машине, за неделю, от Варнемюнде и Ростока — через Берлин, Дрезден и Лейпциг до Йены и Веймара, я видела только разрушения войны и напуганных, молчаливых людей. Но дом бывшего владельца велосипедной мастерской в местечке Kyritz, где жил брат, свидетельствовал о высоком уровне жизни в гитлеровской Германии…»

Вероятно, посещением Германии навеяны следующие строки из датированного 1 декабря 1945 года письма Светланы отцу: «Папа, дай мне «ориентировку» — что же в Европах-то делается? — ничего не разберешь, все на нас фыркают и рычат».

Якову Джугашвили на допросе зачитали выдержку из трофейного письма советского лейтенанта, датированного 11 июня 1941 года. Призванный из запаса командир писал своему другу, что «хотел бы осенью поехать домой, но это удастся только в том случае, если этой осенью не будет предпринята прогулка в Берлин». Старший сын Сталина отверг мысль о том, что Советский Союз действительно собирался напасть на Германию. Он лишь предположил, что в Москве считали, что «Германия может напасть, а для того, чтобы предотвратить это, нужно было быть готовыми».

Тогда немец стал расспрашивать его о советском гербе: «Разве не бросается в глаза, что на всех знаках Советского Союза, на глобусе изображен серп и молот? Видели ли вы когда-либо, чтобы национал-социалистическая Германия изготовила глобус со свастикой? Свастика и национал-социализм — это понятия, принадлежащие одной Германии, и должны быть действительны только для Германии. Почему же Советский Союз всегда изображал земной шар с серпом и молотом? Он ведь должен был указывать на мировое господство красного правительства».

Здесь Ройшле то ли лукавил, то ли добросовестно заблуждался. Гитлер действительно не раз говорил, что национал-социализм не предназначен для экспорта. Однако это отнюдь не означало, что фюрер не стремился к мировому господству. Просто в будущей «Новой Европе» во главе с Третьим рейхом остальным государством отводилась роль простых вассалов Германии, без привнесения туда национал-социалистических порядков. Внутри страны идея мирового господства особо не пропагандировалась, и начавшаяся война преподносилась как борьба Германии за окончательное освобождение от оков версальской системы, против англо-французских, а с 41-го — и против советских «поджигателей войны» и «американских плутократов».

Яков Джугашвили отверг доводы немецкого офицера: «И все же он (серп и молот. — Б. С.) повсюду прокладывает себе дорогу. Факт остается фактом. Ведь вы первые напали, правда? Не Советский Союз первым напал на Германию, а Германия напала первой! Мне говорят, будто бы есть такая речь Сталина, в которой говорится, что если Германия не нападет первой, то это сделаем мы. Я никогда не слыхал ничего подобного! Никогда не слыхал! Это я могу сказать. Я не знаю».

На допросе Якова Джугашвили всплыл и столь актуальный для нацистской Германии «еврейский вопрос». Ройш-ле поинтересовался: «А почему ненавидят комиссаров и евреев в тех городах и селах, через которые мы прошли? Люди постоянно говорят — евреи — наше несчастье в красной России».

Яков, хоть и сам был женат на еврейке, во многом согласился с немцем: «О евреях я могу только сказать, что они не умеют работать, что евреи и цыгане одинаковы, они не хотят работать. Главное, с их точки зрения, — это торговля. Некоторые евреи, живущие у нас, говорят даже, что в Германии им бы было лучше, потому что там разрешают торговать. Пусть нас и бьют, но зато нам разрешат торговать (бедняги не знали, что такое гитлеровское «окончательное решение еврейского вопроса»! — Б. С.). У нас не разрешается торговать, если ты хочешь, можешь учиться, если ты хочешь, можешь работать, но он (еврей. — Б. С.) не хочет работать, он не умеет, он или занимается торговлей, или же хочет стать инженером, а быть рабочим, или техником, или же крестьянином он не хочет, поэтому их и не уважают».

Можно предположить, что Яков в данном случае повторял оценки отца. Скорее всего, бытовой антисемитизм отца, о котором пишет Светлана Аллилуева, и старшего брата разделял и Василий.

Между прочим, братья в последние годы почти не общались между собой. Это следует из показаний, данных Яковом на допросе 18 июля 1941 года. На вопрос, чем занимается его брат, Джугашвили ответил: «Я не знаю, он должен был поступить в авиацию, он хотел поступить, но в настоящий момент я не знаю. Пошел он или не пошел — точно я не знаю!» Если учесть, что к тому времени Василий давно уже окончил авиационную школу и служил в ВВС Красной армии, можно оценить уровень осведомленности Якова о судьбе брата. По сути, они были людьми разных поколений, мало контактировавшие друг с другом и лишь формально связанные кровными узами.

Потом Якова Джугашвили допрашивал переводчик штаба группы армий «Центр» капитан Вильфрид Штрик-Штрикфельдт. Впоследствии Вильфрид Карлович стал одним из ближайших соратников генерала Власова. Он и сына Сталина пытался склонить к борьбе против советской власти, но потерпел неудачу. В мемуарах он дал подробное изложение своих бесед с Яковом Джугашвили: «Однажды в штаб фронта был доставлен майор (в действительности — старший лейтенант. — Б. С.) Яков Иосифович Джугашвили. Интеллигентное лицо с ярко выраженными грузинскими чертами. Держался он спокойно и корректно. Джугашвили отказался от поставленных перед ним кушаний и вина. Лишь когда он увидел, что Шмидт (квартирмейстер штаба. — Б. С.) и я пьем то же самое вино, он взял стакан (Яков, возможно, опасался, что его хотят отравить или подсунуть в еде и питье препараты, парализующие волю. — Б. С.).

Он рассказал нам, что отец простился с ним, перед его отправкой на фронт, по телефону.

Крайнюю нищету, в которой русский народ живет под советской властью, Джугашвили объяснял необходимостью вооружения страны, так как Советский Союз со времени Октябрьской революции окружен технически высоко развитыми и прекрасно вооруженными империалистическими государствами.

— Вы, немцы, слишком рано на нас напали, — сказал он. — Поэтому вы нашли нас сейчас недостаточно вооруженными и в бедности. Но придет время, когда плоды нашей работы будут идти не только на вооружение, но и на поднятие уровня жизни всех народов Советского Союза.

Он признавал, что время это еще очень далеко и, может быть, придет лишь после победы пролетарской революции во всем мире (это светлое время так и не наступило. — Б. С.). Он не верил в возможность компромисса между капитализмом и коммунизмом. Ведь еще Ленин считал сосуществование обеих систем лишь «передышкой». Майор Джугашвили назвал нападение немцев на Советский Союз бандитизмом. В освобождение русского народа немцами он не верил, как и в конечную победу Германии. Русский народ дал выдающихся художников, писателей, музыкантов, ученых…

— А вы смотрите на нас свысока, как на примитивных туземцев какого-нибудь тихоокеанского острова. Я же за короткое время моего пребывания в плену не видел ничего, что побудило бы меня смотреть на вас снизу вверх. Правда, я встретил здесь немало дружелюбных людей. Но и НКВД может быть дружелюбным, когда хочет достичь своей цели.

— Вы сказали, что не верите в победу Германии? — спросил один из нас.

Джугашвили помедлил с ответом.

— Нет! — сказал он. — Неужели вы думаете занять всю огромную страну?

По тому, как он это сказал, мы поняли, что Сталин и его клика боятся не оккупации страны чужими армиями, а «внутреннего врага», революции масс по мере продвижения немцев. Так был затронут политический вопрос, который Шмидт и я считали исключительно важным, и мы спрашивали дальше:

— Значит, Сталин и его товарищи боятся национальной революции или национальной контрреволюции, по вашей терминологии?

Джугашвили снова помедлил, а потом кивнул, соглашаясь.

— Это было бы опасно, — сказал он.

По его словам, он на эту тему никогда не говорил с отцом, но среди офицеров Красной армии не раз велись разговоры в этой и подобных плоскостях.

Это было то, что и мы со Шмидтом думали. Теперь открывалась возможность довести эти мысли до высшего руководства. Ведь с тем, что говорили мы, — не считались! Но взгляды сына Сталина Верховное командование вооруженных сил, генерал-фельдмаршал фон Браухич (главком германских сухопутных сил. — Б. С.) и даже Ставка фюрера могли принять во внимание…

«Сталин, по мнению Якова Джугашвили, сына Сталина, боится русского национального движения. Создание оппозиционного Сталину национального русского правительства могло бы подготовить путь к скорой победе» — такова была основная мысль нашего доклада, который фельдмаршал фон Бок (командующий группой армий «Центр». — Б. С.) переслал в Ставку фюрера».

К великому сожалению Штрик-Штрикфельдта и его единомышленников, Гитлер не принял во внимание показания Якова Джугашвили и не счел необходимым поддержать «русское национальное движение», которого фюрер боялся ничуть не меньше, чем Сталин. Гитлеру была нужна не избавившаяся от коммунизма национальная Россия, а полностью зависимая от Германии страна, уступившая рейху значительную часть своей территории.

Интеллигентным, в отличие от старшего брата, Василий никогда не выглядел. Он не был склонен к отвлеченным рассуждениям. Стихия Василия — техника и спорт, практическое дело, а не фантазии и мечтания.

Исчезновение Якова вызвало настоящий переполох в Москве. Светлана Аллилуева, уверенная, что начальники не позаботились оставить старшего лейтенанта Джугашвили при штабе только потому, что знали о его плохих отношениях с отцом, так пишет о последующих событиях в книге «Двадцать писем к другу»: «Яша ушел на фронт на следующий же день после начала войны, и мы с ним простились по телефону, — уже невозможно было встретиться. Их часть отправляли прямо туда, где царила тогда полнейшая неразбериха, — на запад Белоруссии, под Барановичи. Вскоре перестали поступать какие бы то ни было известия.

Юля с Галочкой оставались у нас. Неведомо почему (в первые месяцы войны никто не знал толком, что делать, даже отец) нас отослали всех в Сочи: дедушку с бабушкой, Анну Сергеевну с двумя ее сыновьями, Юлю с Галочкой и меня с няней. В конце августа я говорила из Сочи с отцом по телефону. Юля стояла рядом, не сводя глаз с моего лица. Я спросила его, почему нет известий от Яши, и он медленно и ясно произнес: «Яша попал в плен». И, прежде чем я успела открыть рот, добавил: «Не говори ничего его жене пока что…» Юля поняла по моему лицу, что что-то стряслось, и бросилась ко мне с вопросами, как только я положила трубку, но я лишь твердила: «Он ничего сам не знает»… Новость казалась мне столь страшной, что я была не в силах сказать ее Юле — пусть уж ей скажет кто-нибудь другой (а может, просто побоялась нарушить отцовский запрет? — Б. С.)…

Но отцом руководили совсем не гуманные соображения по отношению к Юле: у него зародилась мысль, что этот плен неспроста, что Яшу кто-то умышленно «выдал» и «подвел», и не причастна ли к этому Юля… Когда мы вернулись к сентябрю в Москву, он сказал мне: «Яшина дочка пусть останется пока у тебя… А жена его, по-видимому, нечестный человек, надо будет в этом разобраться…» (Иосиф Виссарионович готов был подозревать в измене всех, даже собственную невестку, к тому же подкачавшую по «пятому пункту»; ему даже в голову не пришло, что несколько странно для еврейки шпионить в пользу тех, кто собирался весьма радикально и жестоко раз и навсегда решить «еврейский вопрос». — Б. С.)

И Юля была арестована в Москве, осенью 1941 года, и пробыла в тюрьме до весны 1943 года, когда «выяснилось», что она не имела никакого отношения к этому несчастью, и когда поведение самого Яши в плену наконец-то убедило отца, что он тоже не собирался сам сдаваться в плен…

На Москву осенью 1941 года сбрасывали листовки с Яшиными фотографиями — в гимнастерке, без ремня, без петлиц, худой и черный… Василий принес их домой, мы долго разглядывали, надеялись, что это фальшивка, — но нет, не узнать Яшу было невозможно (наверное, в эти минуты младший брат пожалел, что когда-то дрался со старшим, что так и не нашел с ним общий язык. — Б. С.)…

Спустя много лет возвращались домой люди, которые тоже побывали в плену, а освободившись из плена, попадали к нам в лагеря, в тайгу, на север… Многие слышали о том, что Яша был в плену, — немцы использовали этот факт в пропагандных целях. Но было известно, что он вел себя достойно, не поддаваясь ни на какие провокации, и, соответственно, испытывал жестокое обращение…»

По утверждению Светланы, отец получил предложение об обмене Якова на кого-то из немцев, находившихся в советском плену, но не стал его даже обсуждать: «Зимою 1943—44 года, уже после Сталинграда, отец вдруг сказал мне в одну из редких тогда наших встреч: «Немцы предлагали обменять Яшу на кого-нибудь из своих… Стану я с ними торговаться! Нет, на войне — как на войне». Он волновался, — это видно было по его раздраженному тону, — и больше не стал говорить об этом ни слова…» Из этого сообщения родилась легенда, что Гитлер хотел обменять Якова Джугашвили на Фридриха Паулюса, на что Сталин будто бы ответил исторической фразой: «Я солдат на маршалов не меняю!» Немецкие источники по поводу планов такого обмена ничего не сообщают, так что свидетельство дочери Сталина остается пока единственным. Если оно соответствует действительности, то подобное обращение с немецкой стороны могло последовать только до гибели Якова Джугашвили в апреле 43-го. Не исключено, что Иосиф Виссарионович только год спустя решился рассказать Светлане об этом предложении. Возможно, то обстоятельство, что немцы больше не зондировали почву для обмена, навело Сталина на мысль, что Якова уже нет в живых.

Судьба старшего лейтенанта Джугашвили действительно сложилась трагически. Об этом отец и младший брат с сестрой узнали только после войны. 14 сентября 1946 года заместитель министра внутренних дел СССР И. А. Серов сообщал министру С. Н. Круглову: «Оперативным Сектором МВД гор. Берлина 10-го июля с. г. был арестован работник отдела «1-Ц» Гтавного штаба Центральной группы немецких войск — ГЕНСГЕР Пауль.

Будучи допрошенным, он показал, что в 1941 году в городе Борисове он в качестве переводчика участвовал на допросе старшего лейтенанта артиллерии ДЖУГАШВИЛИ Якова. Допрос вел капитан отдела «1-Ц» доктор ШУЛЬЦЕ, работник 5 отдела Главного Управления Имперской Безопасности. После допроса ДЖУГАШВИЛИ был направлен в концлагерь Заксенхаузен.

В дальнейшем нами было установлено, что американцы в 1945 году арестовали более 15 работников лагеря Заксенхаузен (Генриха Гиммлера работнички! — Б. С.). Поэтому была заявлена просьба передать их для дальнейшего следствия нам, так как концлагерь Заксенхаузен находится на нашей территории (строго говоря, не на «нашей», а на территории Советской оккупационной зоны Германии; однако и Серов, и Круглов, да и сам Иосиф Сталин рассматривали Восточную Германию как свою территорию, на которой можно устанавливать те же самые порядки, что и в СССР. — Б. С.). Американцы передали арестованных, в числе которых оказался комендант лагеря КАЙНДЛЬ, полковник «СС», и командир охранного батальона ВЕГНЕР, подполковник «СС».

В целях проверки показаний ГЕНСГЕРА был допрошен арестованный бывший командир охранного батальона «СС» дивизии «мертвая голова», охранявшего концлагерь Заксенхаузен, ВЕГНЕР Густав, 1905 года рождения, с высшим полицейским образованием, член фашистской партии с 1939 года.

На допросе ВЕГНЕР Густав показал, что в концлагере Заксенхаузен находился особый лагерь «А». В этом лагере содержались генералы и старшие офицеры Красной армии, английской и греческой армий.

В марте месяце 1943 года ВЕГНЕР шел по территории особого лагеря «А» вместе с комендантом концлагеря Заксенхаузен полковником «СС» — КАЙНДЛЬ, который обратил его внимание на барак № 2 и сказал, что в этот барак сегодня должны быть переведены из тюрьмы концлагеря два старшие лейтенанта, один из которых является сыном Сталина, а второй родственником Молотова (фамилии «Сталин» и «Молотов» Иван Александрович вписал от руки. — Б. С.).

При этом приказал ему, чтобы в бараке вывесили правила поведения военнопленных на русском языке.

На следующий день действительно в барак № 2 были переведены генерал БЕССОНОВ, два подполковника и старшие лейтенанты ДЖУГАШВИЛИ Яков и КОКОРИН (Кокорин, очевидно, и являлся родственником В. М. Молотова или выдавал себя за такого родственника. — Б. С.). Генерал-майор БЕССОНОВ был у немцев начальником школы диверсантов-подростков в гор. Познань, в настоящее время арестован и находится в Москве.

В последующем ВЕГНЕР несколько раз приходил в барак № 2 и спрашивал у старшего лейтенанта ДЖУГАШВИЛИ, какие он имеет просьбы к комендатуре лагеря. ДЖУГАШВИЛИ никогда ничего не просил, кроме газет, по которым интересовался положением на фронте. Свою фамилию ДЖУГАШВИЛИ никогда не называл. Держал себя всегда независимо и с некоторым презрением к администрации лагеря.

Далее ВЕГНЕР показал, что в конце 1943 года ему стало известно, что ДЖУГАШВИЛИ был убит часовым «при попытке к бегству». Подробностей убийства ВЕГНЕР якобы не знает, так как следствие по этому случаю велось по поручению ГИММЛЕРА.

В связи с такими показаниями нами был допрошен комендант концлагеря Заксенхаузен — КАЙНДЛЬ, полковник СС, член фашистской партии с 1937 года, который подтвердил, что, действительно, старший лейтенант ДЖУГАШВИЛИ в течение трех недель содержался в лагерной тюрьме, а затем по указанию ГИММЛЕРА был переведен в особый лагерь «А». Этот лагерь состоял из трех бараков, огороженных каменной стеной, и, кроме того, на расстоянии 2-х метров от стены были поставлены 3 забора из колючей проволоки. Через один из них был пропущен ток высокого напряжения.

Как показал КАЙНДЛЬ, он каждую неделю входил в барак № 2 и интересовался заключенными.

Генерал БЕССОНОВ по заданию ГИММЛЕРА писал проект о реорганизации России по принципу Германии. КАЙНДЛЮ было известно, что БЕССОНОВ и два подполковника являлись агентами гестапо, работали более года под руководством немцев по разложению Красной армии, но в чем-то провинились, и поэтому их направили в концлагерь.

Старший лейтенант ДЖУГАШВИЛИ держал себя замкнуто, ни с кем не разговаривал, в том числе и с генералом БЕССОНОВЫМ, и никаких просьб к администрации лагеря не заявлял, но весьма интересовался положением на фронте.

КАЙНДЛЬ один раз, по просьбе ДЖУГАШВИЛИ, кроме газет, дал карту с обозначением положения частей Красной армии и немецкой армии. ДЖУГАШВИЛИ долго и внимательно рассматривал карту.

Относительно убийства ДЖУГАШВИЛИ, КАЙНДЛЬ показал, что в конце 1943 года старший лейтенант ДЖУГАШВИЛИ был убит часовым при следующих обстоятельствах:

Арестованные барака № 2 были на прогулке около барака. В 7 часов вечера СС-овец — ЮНГЛИНГ, наблюдавший за ними, приказал зайти в барак и все пошли. ДЖУГАШВИЛИ не пошел и потребовал коменданта лагеря. СС-овец ЮНГЛИНГ повторил свое приказание, но ДЖУГАШВИЛИ отказался его выполнить. Тогда СС-овец сказал, что пойдет звонить по телефону коменданту КАЙНДЛЮ. Во время разговора по телефону ЮНГЛИНГ сказал КАЙНДЛЮ, что слышит выстрел, и повесил трубку. В это время, как показывает КАЙНДЛЬ, происходило следующее: ДЖУГАШВИЛИ, идя в раздумье, перешел через нейтральную тропу к проволоке. Часовой взял винтовку на изготовку и крикнул «стой». ДЖУГАШВИЛИ продолжал идти. Часовой крикнул «стрелять буду».

После этого окрика ДЖУГАШВИЛИ начал ругаться, схватился руками за гимнастерку, разорвал ворот, обнажил грудь и закричал часовому «стреляй». Часовой выстрелил в голову и убил ДЖУГАШВИЛИ.

Арестованный КАЙНДЛЬ, чтобы оправдаться в расстреле ДЖУГАШВИЛИ, на допросе добавил, что ДЖУГАШВИЛИ одновременно с выстрелом часового схватился за проволоку высокого напряжения и сразу же упал на первые два ряда колючей проволоки.

В таком положении убитый ДЖУГАШВИЛИ по указанию КАЙНДЛЯ лежал 24 часа, пока не поступило распоряжение ГИММЛЕРА снять труп и отвезти на исследование в лагерный крематорий. Затем в крематорий приехали два профессора из Имперской Безопасности, которые составили акт о том, что ДЖУГАШВИЛИ убит ударом электрического тока высокого напряжения, а выстрел в голову последовал после. Вместе с тем в акте было записано, что часовой действовал правильно, согласно инструкции.

После заключения профессоров, тело ДЖУГАШВИЛИ было сожжено в крематории, а пепел помещен в урну, которая была отправлена вместе с материалами расследования убийства ДЖУГАШВИЛИ в Главное Управление Имперской Безопасности.

Как показывает КАЙНДЛЬ, он во время следствия боялся неприятностей от ГИММЛЕРА, но дело обошлось «благополучно».

В целях проверки правильности показаний КАЙН ДЛЯ о расстреле ДЖУГАШВИЛИ, ему было предложено описать внешний вид ДЖУГАШВИЛИ.

КАЙНДЛЬ хорошо помнит внешний облик ДЖУГАШВИЛИ и правильно описал его.

Кроме того, был предъявлен снимок ДЖУГАШВИЛИ, вырезанный из немецкого журнала. И на снимке КАЙНДЛЬ сразу показал ДЖУГАШВИЛИ.

Таким образом, показания КАЙНДЛЯ в той части, что у него в лагере в 1943 году содержался и был расстрелян ДЖУГАШВИЛИ, не вызывают сомнения.

Добавление КАЙНДЛЯ о том, что ДЖУГАШВИЛИ убит электрическим током высокого напряжения, является вымыслом КАЙНДЛЯ в целях смягчения его ответственности за расстрел ДЖУГАШВИЛИ.

На заданный мной вопрос КАЙНДЛЮ, где хранилось личное дело на военнопленного ДЖУГАШВИЛИ, он ответил, что дело хранил у себя в сейфе, а перед капитуляцией Германии приказал своему адъютанту сжечь.

В ходе следствия установлено, что комендант концлагеря полковник «СС» — КАЙНДЛЬ и командир охранного батальона «СС» — подполковник «СС» ВЕГНЕР, боясь предстоящей ответственности за совершенные преступления в концлагере, не все говорят. Зафиксированы их попытки покончить жизнь самоубийством, при этом высказывают намерения броситься на часового, разбиться о стены камеры и т. д.

В связи с тем, что при приеме нами арестованных работников «СС» лагеря Заксенхаузен от американцев последние просили пригласить их на суд, поэтому применить меры физического воздействия к арестованным КАЙНДЛЮ и ВЕГНЕРУ в полной мере не представилось возможным. Организованы агентурные мероприятия по внутрикамер-ному освещению арестованных».

Чувствуется, что у чекистов руки чесались применить к Кайндлю и Вегнеру «меры физического воздействия» в самой полной мере. Тогда бы комендант Заксенхаузена точно признался, что лично отдал приказ об убийстве Якова. Но бить арестованных немцев пришлось очень аккуратно — их еще надо было предъявить на процессе союзникам-американцам.

Я уверен, что Кайндль действительно врал, когда утверждал, будто Яков Джугашвили погиб оттого, что схватился руками за находившуюся под напряжением колючую проволоку, а пуля часового вошла уже в мертвое тело. Только причина этой лжи была совсем не в том, что бывший комендант Заксенхаузена опасался быть привлеченным к ответственности советскими органами за убийство сына Сталина. Слишком очевидно было то, что полковник к смерти Якова не имеет никакого отношения. Нет, Кайндлю пришлось выкручиваться гораздо раньше, в 43-м, и не перед руководителями советского МВД, а перед Гиммлером.

Рейхсфюрер СС наверняка был сильно огорчен, что подчиненные не уберегли столь ценного пленника. Вот и пришлось Кайндлю, выгораживая рядового эсэсовца, придумывать, что часовой поразил уже труп, поскольку сын Сталина предпочел добровольно уйти из жизни и помешать ему не было никакой возможности.

Насчет времени смерти Якова Джугашвили Кайндль ошибся. То ли за три года успел позабыть, то ли умышленно пугал следы, хотя не совсем понятно, зачем. На самом деле старший сын Сталина был убит 14 апреля 1943 года, а отнюдь не в конце года. Личное дело Якова Джугашвили, хранившееся в Заксенхаузене, Кайндль действительно уничтожил. Однако такое же дело сохранилось в архиве Имперского главного управления безопасности (РСХА) и было в конце войны захвачено американцами. Уже 30 июня 1945 года исполняющий обязанности госсекретаря Грю писал американскому послу в Москве Гарриману: «Сейчас в Германии объединенная группа экспертов государственного департамента и британского министерства иностранных дел изучает важные германские секретные документы о том, как был застрелен сын Сталина, пытавшийся якобы совершить побег из концлагеря. На сей счет обнаружено: письмо Гиммлера к Риббентропу в связи с данным происшествием, фотографии, несколько страниц документации. Британское министерство иностранных дел рекомендовало английскому и американскому правительствам передать оригиналы указанных документов Сталину, а для этого поручить английскому послу в СССР Кларку Керру информировать о найденных документах Молотова и попросить у Молотова совета, как наилучшим образом отдать документы Сталину. Кларк Керр мог бы заявить, что это совместная англо-американская находка, и презентовать ее от имени британского министерства и посольства США. Есть мнение, однако, что передачу документов следует произвести не от лица нашего посольства, а от госдепартамента. Суждение посольства о способе вручения документов Сталину было бы желательно знать в госдепартаменте».

Однако документы так и не дошли до Иосифа Виссарионовича. Они на десятки лет осели в Национальном архиве США в Вашингтоне. Рассекретили досье № «Т-176» только в 1968 году. Официальная версия гласила: документы не стали передавать советской стороне, чтобы не огорчать «дядюшку Джо». Об этом посла Гарримана известили специальной телеграммой 23 августа 1945 года. Может быть, это была своеобразная месть за отказ Сталина предоставить данные об обстоятельствах самоубийства Гитлера и о том, что тело фюрера было найдено в Берлине советскими солдатами.

Из досье «Т-176» стало известно о мужественном поведении Якова Джугашвили. Незадолго до гибели он, в частности, утверждал: «Скоро германские захватчики будут переодеты в наши лохмотья и отправятся в Россию восстанавливать камень за камнем все то, что они разрушили…»

В связи со смертью сына Сталина Гиммлер 22 апреля 1943 года сообщил Риббентропу о том, что «военнопленный Яков Джугашвили, сын Сталина, был застрелен при попытке к бегству из особого блока «А» в Заксенхаузене близ Ораниенбурга». Фактически же это была не попытка к бегству (Яков прекрасно понимал, что выбраться за пределы лагеря ему не удастся), а род самоубийства. Он, как мы помним, и прежде пытался покончить с собой.

По показаниям Кайндля видно, что Яков Джугашвили все время плена находился в глубокой депрессии, переживал, что подвел отца, оказался заложником в руках неприятеля. Еще на одном из первых допросов, 18 июля 1941 года, в ответ на вопрос, почему он не хочет, чтобы его семья знала о том, что он в плену, может быть, из опасений, что у его семьи будут неприятности, Яков прямо ответил: «Нет, никаких неприятностей, мне стыдно, мне!.. Мне стыдно перед отцом, что я остался жив».

В данном случае старший сын Сталина не кривил душой. Печально знаменитый приказ № 270, объявлявший пленных предателями Родины и предусматривавший репрессии против членов их семей, был издан только 16 августа 1941 года, через месяц после того, как Яков попал в плен. Справедливости ради отмечу, что на себя самого и на семью своего старшего сына Иосиф Виссарионович действие этого приказа в полной мере распространять не стал. Только на всякий случай продержал жену Якова Юлию Мельцер в одиночном заключении полтора года, но затем выпустил без всякого поражения в правах.

Яков Джугашвили держался в плену достойно. Находившийся вместе с ним весной 42-го в лагере Хаммельсбург в Южной Баварии майор Минасян после войны показал, что Яков «показал себя стойким, а своим поведением мужественным и непоколебимым советским офицером, достойным сыном Великого отца, Маршала товарища Сталина. Питание он получал такое, как и остальные советские офицеры, т. е. 150 гр. отварного — «хлеба», в день один раз брюквенный суп без всякой приправы.

Немцы его использовали на хозяйственных работах внутри лагеря, воспользовавшись его способностями — он работал резчиком по кости. Из лошадиных костей он резал фигуры, шахматы, табачные трубки и т. д.

Ежедневно приезжали к нему фотокорреспонденты фашистских газет с сотрудниками гестапо, чтобы принудить Яшу и получить от него им выгодные сведения, на что всегда встречали твердый отказ. «Я люблю свою Родину, я никогда ничего не скажу плохого о моей Родине!» — таков был ответ Яши. Яшу Джугашвили одели немцы в «камуфлет». На его красноармейском мундире (возможно, Минасян что-то путает, из текста первого допроса старшего лейтенанта Джугашвили следует, что вместо изъятой крестьянской одежды и советских офицерских сапог ему выдали мундир, брюки и сапоги немецкого солдата. — Б. С.) в 12-ти местах большими буквами разноцветными красками было написано «S.U.».

Яков не выдержал унижения и мук собственной совести, пошел на проволоку и погиб от пули эсэсовца-часового. А ведь мог бы дождаться в лагере конца войны. Офицеров и генералов в плену кормили скудно, но хватало, чтобы не умереть с голоду. Вот пленных советских солдат порой совсем не кормили, и число жертв среди них исчислялось миллионами. Интересно, как встретил бы Иосиф Виссарионович вернувшегося из германского плена сына? Думаю, в фильтрационный лагерь, как сотни тысяч других выживших пленников, все-таки не отправил бы, но и звездой Героя не наградил бы. Ушел бы Яков из армии в запас и тихо работал где-нибудь инженером. Но гордый грузин был весь в отца и не мог пережить позор плена.

Иосиф Виссарионович еще в годы войны был в курсе, как ведет себя в лагере его старший сын. Маршал Георгий Константинович Жуков вспоминал, как в начале марта 1945 года на «ближней» даче Верховный главнокомандующий, еще не зная о гибели сына, говорил, что Яков в плену держится хорошо, но что немцы его живым не выпустят: «Во время прогулки И. В. Сталин неожиданно стал рассказывать мне о своем детстве.

Так за разговором прошло не менее часа. Потом сказал:

— Идемте пить чай, нам нужно кое о чем поговорить.

На обратном пути я спросил:

— Товарищ Сталин, давно хотел узнать о вашем сыне Якове. Нет ли сведений о его судьбе?

На этот вопрос он ответил не сразу. Пройдя добрую сотню шагов, он сказал каким-то приглушенным голосом:

— Не выбраться Якову из плена. Расстреляют его фашисты. По наведенным справкам, держат они его изолированно от других военнопленных и агитируют за измену Родине.

Помолчав минуту, твердо добавил:

— Нет, Яков предпочтет любую смерть измене Родине.

Чувствовалось, он глубоко переживает за сына. Сидя за столом, И. В. Сталин долго молчал, не притрагиваясь к еде.

Потом, как бы продолжая свои размышления, с горечью произнес:

— Какая тяжелая война! Сколько она унесла жизней наших людей. Видимо, у нас мало останется семей, у которых не погибли близкие…»

Вероятно, размышления о сыне были навеяны донесением наркома внутренних дел Л. П. Берии, поступившим как раз в марте 45-го: «В конце января с. г. Первым Белорусским фронтом (которым как раз и командовал Жуков. — Б. С.) была освобождена из немецкого лагеря группа югославских офицеров. Среди освобожденных — генерал югославской жандармерии Стефанович, который рассказал следующее. В лагере «Х-с» г. Любек содержался старший лейтенант Джугашвили Яков, а также сын бывшего премьер-министра Франции Леона Блюма — капитан Роберт Блюм и другие. Джугашвили и Блюм содержались в одной камере. Стефанович раз 15 заходил к Джугашвили, предлагал материальную помощь, но тот отказывался, вел себя независимо и гордо. Не вставал перед немецкими офицерами, подвергаясь за это карцеру. Газетные сплетни обо мне — ложь, говорил Джугашвили. Был уверен в победе СССР. Написал мне (разумеется, Стефановичу, а не Берии. — Б. С.) свой адрес в Москве: ул. Грановского, д. 3, кв. 84».

Впервые же о смерти Якова отец, по утверждению Светланы Аллилуевой, узнал летом 1945 года. Он сказал дочери: «Яшу расстреляли немцы. Я получил письмо от бельгийского офицера, принца, что ли, с соболезнованием, — он был очевидцем… Их всех освободили американцы…» Светлана вспоминает, что в тот момент отцу «было тяжко, он не хотел долго задерживаться на этой теме».

Дочь Сталина приводит и другие свидетельства о гибели старшего брата: «Валентина Васильевна Истомина (Валечка), бывшая в то время экономкой у отца, рассказывала мне позже, что такое же известие о Яшиной гибели услышал К. Е. Ворошилов на одном из фронтов в Германии, в самом конце войны. Он не знал, как сказать об этом отцу, и страдал сам — Яшу все знали и любили…

Может быть, слишком поздно, когда Яша уже погиб, отец почувствовал к нему какое-то тепло и осознал несправедливость своего отношения к нему… Яша перенес почти четыре года плена (на самом деле — меньше двух лет. — Б. С.), который, наверное, был для него ужаснее, чем для кого-либо другого… Он был тихим, молчаливым героем, чей подвиг был так же незаметен, честен и бескорыстен, как и вся его жизнь.

Я видела недавно во французском журнале статью шотландского офицера, якобы очевидца гибели Яши… В этой статье — похожи на правду две вещи: фото Яши, худого, изможденного, в солдатской шинели, безусловно, не подделка; и тот приведенный автором факт, что отец тогда ответил отрицательно на официальный вопрос корреспондентов о том, находится ли в плену его сын. Это значит, что он сделал вид, что не знает этого, — и тем самым, следовательно, бросил Яшу на произвол судьбы… Это весьма похоже на отца — отказываться от своих, забывать их, как будто бы их не было… Впрочем, мы предали точно так же всех своих пленных…

Во всяком случае, жизнь Яши всегда была честной и порядочной. Он был скромен, ему претило всякое упоминание о том, чей он сын… И он честно и последовательно избегал любых привилегий для своей персоны, да у него их никогда и не было».

О Василии Сталине такого не скажешь. Чем-чем, а избытком скромности он никогда не страдал, всегда помнил, чей он сын, и хотел, чтобы окружающие это тоже помнили. И эксцессов на жизненном пути Василия хватало. Грешил он рукоприкладством. А вот представить Якова, бьющего подчиненного по лицу, просто невозможно. Вместе с тем Василий был человеком добрым (пока не выпьет) и подлости людям не делал. Он был в чем-то талантливее и, как личность, крупнее старшего брата, но в то же время был куда беспокойнее и бесшабашнее Якова.

Вполне возможно, что информатором, сообщавшим в Москву о старшем лейтенанте Джугашвили, был другой старший лейтенант, находившийся вместе с ним в Заксенхаузене, — подлинный или мнимый родственник Молотова, в рапорте Серова названный Кокориным. Сейчас я хочу сделать небольшое отступление и рассказать подробнее об этом человеке. В немецкой и англо-американской литературе его называют племянником заместителя председателя Совнаркома и наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова, в годы войны — второго человека в руководстве страны после Сталина. Этого человека считают одним из самых удачливых германских агентов, ходивших в советский тыл. Однако внимательное изучение его истории привело меня к неожиданному выводу. Тот, кто выдавал себя за племянника Молотова и носил в германской разведке кличку «Игорь», в действительности был двойным советским агентом, первоначально засланным как раз с целью выяснить судьбу старшего лейтенанта Якова Джугашвили. Берия, отправляя его на задание, вполне мог предполагать, что племянника Молотова немцы поместят в какой-то особый лагерь для высокопоставленных пленников, где агент, скорее всего, и встретится с сыном Сталина.

История того, кого Яков Джугашвили знал под фамилией Кокорин, если судить по книгам отставного английского разведчика, грека по национальности, Эдварда Кукриджа (его настоящее имя — Эдвард Спиро) и американского журналиста Чарльза Уайтинга, посвященным бывшему начальнику отдела «Иностранные армии — Восток» и главе Федеральной разведывательной службы Западной Германии Рейнхарду Гелену, была следующей.

В своей сильно беллетризованной книге Уайтинг переносит нас в далекий август 1944 года. Место действия — Белоруссия. Действующие лица — агенты немецкой разведки «Игорь» и «Грегор». Их историю и боевые подвиги на ниве служения Гелену Кукридж и Уайтинг описывают довольно подробно.

«Игорь» — это Василий Антонович Скрябин, родившийся 13 мая 1920 года в Нижнем Новгороде. Родителей его, по утверждению Кукриджа, звали Петр Давыдович и Мария Иосифовна. Тут сразу возникает неразрешимая пока загадка, почему будущий немецкий агент носил отчество, отличное от имени отца. Кукридж вообще смело утверждает, что Василий Антонович Скрябин был ни больше ни меньше, как родной племянник Вячеслава Михайловича Молотова, чья настоящая фамилия была Скрябин. Правда, Кукридж не объясняет, каким именно образом Петр Давыдович Скрябин ухитрился стать родным братом Вячеслава Михайловича Скрябина. Уайтинг не решается на столь сенсационное предположение и никак не обозначает связь своего героя с Молотовым. В чем сходятся Кукридж и Уайтинг, так это в том, что родители Василия Антоновича были репрессированы «за контрреволюционную деятельность», вследствие чего советскую власть он сильно невзлюбил.

Скрябин учился в Московском университете (по другой версии — в Политехническом институте), куда сыну репрессированных родителей тогда попасть было очень непросто. Из университета его призвали лейтенантом в 38-й гвардейский полк, и при первой возможности 17 августа 1941 года «Игорь» сдался противнику. Заметим, что к тому времени советских гвардейских дивизий еще не существовало. Единственным исключением были части реактивных минометов, славных «катюш», которым еще при формировании присваивался статус гвардейских. Возможно, в одном из полков «катюш» и служил В. А. Скрябин. Он прошел специальную подготовку как агент абвера и, по утверждению Кукриджа и Уайтинга, несколько раз с успехом выполнял разведывательные миссии за линией фронта.

Под псевдонимом же «Грегор» скрывался немец Альберт Мюллер, родившийся 11 ноября 1909 года в Санкт-Петербурге. Его отец, Лео Мюллер, представлял в России интересы одной крупной германской текстильной компании. Мать же, по уверению Кукриджа, была русской, Евгенией Павловной Столяр, принявшей позднее фамилию мужа. Заметим, что девичья фамилия матери агента сильно напоминает еврейскую, и не исключено, что «Грегор» имел в своих жилах какую-то толику еврейской крови. Это, однако, не мешало ему служить в германской разведке.

Альберт учился в Ленинграде на инженера-электротехника, а когда в 1928 году после смерти отца они с матерью эмигрировали в Германию, продолжил образование в Лейпцигском университете. За несколько лет до начала войны благодаря свободному владению русским языком он стал сотрудником абвера.

9 августа 1944 года «Игорь» и «Грегор» — эта «сладкая парочка» — начали подготовленную по приказу Гелена операцию «Дрозд». Сперва агенты в роли офицеров Генштаба Красной армии должны были разведать дислокацию советских войск в районе Витебска, а затем, под видом демобилизованных из армии, проникнуть в Москву и поступить работать на военный завод, в Госплан или какой-нибудь наркомат, чтобы собрать сведения о военном производстве и переброске на фронт войск и боевой техники. Странно, правда, почему Гелен такое пристальное внимание уделил Витебску, который к моменту начала операции «Дрозд» находился уже в глубоком тылу наступающих советских армий. Так или иначе, «дрозды» были благополучно сброшены с парашютами ночью в советский тыл и утром явились в штаб 11-й гвардейской дивизии генерала Козлова, расположенный в городе Острове. Остров, кстати сказать, расположен совсем не в Витебской, а в Барановичской области, недалеко от тогдашней линии фронта, так что Кукридж здесь, вероятно, от истины не отклоняется.

Свежеиспеченные генштабисты майор Посухин или Посючин («Грегор») и старший лейтенант Красин («Игорь») встретили в штабе дивизии, как писал позднее «Грегор» в донесении, столь теплый прием, сопровождавшийся обильной выпивкой, что сразу вспомнились сцены бессмертной комедии Гоголя «Ревизор». От Козлова агенты направились в Витебск в любезно предоставленной генералом машине с шофером. Из Витебска они передали по радио собранную информацию и, сменив документы, двинулись в Москву. Теперь они превратились в офицеров, откомандированных из армии для работы в народном хозяйстве как имеющие ценные технические специальности. «Игорь» устроился на работу в Госплан, а «Грегор» — на электрозавод. Они поселились на московской окраине в деревянном бараке с коридорной системой, в одной комнате. Однажды вечером агенты решили вновь выйти в эфир, но обнаружили, что батарейки к рации сели, и ее пришлось подключать к общей электросети дома. Вдруг «Грегор» заметил, что лампочка в комнате мигает, в точности повторяя передаваемые по рации сигналы. И в это время к ним в комнату вошла соседка, молодая симпатичная девушка двадцати с небольшим лет. В связи с манипуляциями «Игоря» и «Грегора» у нее возникли перебои с напряжением в электроплитке, на которой она готовила скудный ужин, и Марфа хотела попросить соседей-инженеров починить плитку. «Игорь» второпях забыл спрятать наушники, и Марфа сразу поняла, что перед ней вражеские шпионы. «Грегор» мучительно думал, надо ли теперь для безопасности дальнейшего течения операции убивать Марфу и куда в случае чего можно будет спрятать тело. Однако беспокоились друзья напрасно. Марфа, на их счастье, оказалась убежденной антикоммунисткой. К тому же она по уши влюбилась в молодого и симпатичного «Игоря». Смышленая девушка не только смогла достать остродефицитное в условиях военной Москвы питание для рации, но и стала выполнять другие деликатные поручения, так что «Грегор» получил у Гелена формальное разрешение завербовать ее.

«Игорю» в Госплане удалось познакомиться с каким-то высокопоставленным чиновником из Наркомата путей сообщения, большим любителем выпивки и денег, выказывающим наклонность к коррупции. «Игорь» решил взять быка за рога и после одной грандиозной попойки прямо попросил своего собутыльника продать график железнодорожных перевозок на ноябрь и декабрь 1944 года (дело было в октябре), на что чиновник вполне трезво запросил солидную сумму в 40 тысяч рублей. Такой суммы у друзей не оказалось, и пришлось просить по радио Гелена срочно прислать курьера с деньгами. Курьер по кличке «Петр» был сброшен с парашютом в окрестностях Москвы и благополучно приземлился. Передав требуемую сумму «Грегору» и «Игорю», «Петр», русский перебежчик, отправился, по утверждению Уайтинга, аж в район Вологды, чтобы установить там контакт с большой группой немецких солдат, бежавших из советских лагерей или каким-то невероятным образом ухитрившихся не попасть в плен и сумевших даже установить радиосвязь со штаб-квартирой Гелена.

Трудно сказать, что именно питало безудержную фантазию американского журналиста. Но его рассказ о поездке «Петра» в Вологду не может не настораживать. Не могли немецкие окруженцы забраться так далеко на север. Ни там, ни в каком-либо другом районе СССР не было немецких партизанских отрядов из бежавших военнопленных. То ли здесь мы имеем дело с какой-то радиоигрой с советской стороны (хотя вряд ли местом дислокации мнимых партизан избрали бы столь отдаленный пункт, как Вологда), либо кто-то эту историю просто выдумал.

Но вернемся к «Игорю» с «Грегором» и их подруге Марфе, которую, кажется, так и звали, без кавычек. Продажный чиновник получил деньги и на одну ночь передал агентам требуемые документы. Пока «Игорь» их фотографировал, «Грегор» на всякий случай, в нарушение инструкции по конспирации, выписал из графика перевозок наиболее важную информацию. Теперь усталым, но довольным шпионам оставалось только дождаться самолета, который за ними должен был прислать Гелен.’ Описание этого завершающего и наиболее драматичного эпизода их многотрудной миссии я хочу процитировать по книге Уайтинга полностью.

Но прежде напомню другое описание: как розыскники-контрразведчики наконец-то встретились с немецкой разведгруппой «Неман» в романе Владимира Богомолова:

«Негромкие голоса приближались. Ни Таманцев, ни Блинов, спрятанные в кустах, не могли никого видеть, но Алехин, метрах в девяноста от них, укрывшись за деревьями, уже рассматривал троих в военной форме, вышедших из леса по другую сторону поляны, и внимательно считал их шаги.

Выждав сколько требовалось, он с помощником коменданта появился на дороге; завидев их, трое, шедшие навстречу, умолкли; пять человек сближались, с интересом разглядывая друг друга.

Они встретились, как и рассчитал весьма точно Алехин, у гнилого пенька, прямо напротив кустов, за которыми притаились Блинов и Таманцев, поздоровались, и помощник коменданта, задержав руку у козырька, предложил:

— Товарищи офицеры, попрошу предъявить документы! Комендантский патруль.

— Ваш мандат на право проверки, — попросил один из троих, бритоголовый, с погонами капитана, так спокойно, будто ему заранее было известно, что здесь, в лесу, у него должны проверить документы и что это малоприятная и пустая, но неизбежная формальность. — Кто вы такой?

Слева от него, ближе к засаде, стоял высокий, крепкого сложения старший лейтенант, лет тридцати или чуть побольше, а справа — молодой лейтенант, тоже плотный и широкий в плечах. На всех троих было обычное летнее офицерское обмундирование (у лейтенанта — поновее), пилотки и полевые пехотные погоны без эмблем. На гимнастерке у капитана над левым карманом виднелась колодка с орденскими ленточками, а над правым — желтая и красная нашивки за ранения».

Разумеется, здесь мы имеем дело с художественным произведением, так сказать, с плодом писательской фантазии. Но согласись, читатель, что изображение в этой сцене, в отличие от опуса Уайтинга, вызывает наше доверие психологической и бытовой точностью деталей. Чем все кончилось в романе Богомолова, читатели хорошо помнят. После короткой схватки немецкие агенты были обезврежены, а их главарь, бритоголовый капитан (он же — матерый враг советской власти и опытнейший разведчик, неуловимый Мищенко), убит. При этом расколовшийся по горячим следам молоденький лейтенант-радист выдал контрразведчикам ценнейшего немецкого информатора по кличке «Матильда», работавшего шифровальщиком в штабе фронта, правда, не у К. К. Рокоссовского на 1-м Белорусском, а на 1-м Прибалтийском у И. X. Баграмяна. Интересно: опирался ли здесь Богомолов на архивы советских спецслужб или просто придумал «Матильду»?

Посмотрим теперь, чем закончилась эпопея «Грегора» и «Игоря», подобно антигероям Богомолова, попавших в засаду. Итак, слово Чарльзу Уайтингу: «Грегор», «Игорь» и Марфа были вне себя от радости, когда узнали, что их собираются эвакуировать через линию фронта. Они немедленно начали искать подходящее место вблизи Москвы, где мог бы сесть легкий самолет люфтваффе, который Гелен обещал прислать. В конце концов они нашли приемлемую для посадки точку поблизости от города Дзержинска, в 60 или 70 милях к западу от Москвы.

Ночь, когда предпринималась попытка спасти агентов, была сырой и холодной, и все трое, ужасно промерзнув на мокрой траве, постоянно сверяли часы и прислушивались, не донесет ли ветер звуки приближающейся долгожданной машины. Когда настало время зажечь сигнальные костры, чтобы показать пилоту спасательного самолета место посадки, «Грегор» и «Игорь» принялись за работу и вскоре зажгли то, что представлялось им гигантским костром.

Огонь поднимался все выше и выше, и казалось, что вся окружающая местность окунулась в яркий кроваво-красный свет. «Грегор» и «Игорь» в ужасе посмотрели друг на друга: огонь наверняка был виден на много миль вокруг. Минуты текли и текли, а самолет все не появлялся. «Грегор» облизывал сухие, потрескавшиеся, губы (Уайтинг постоянно заставляет своего героя делать так во время особо сильного волнения. — Б. С.), пока пламя вздымалось вверх. Напряжение становилось непереносимым. А что, если этот чертов самолет никогда не прилетит? Прошло полчаса. Постепенно испуганные агенты стали думать, что все напрасно. Самолет не прилетит, они будут предоставлены своей судьбе: похоже, что спасение не придет с неба ни в эту ночь, ни в какую-либо другую. В это время «Игорь» вдруг издал сдержанный, но радостный крик. Еще до того, как они распознали его, самолет приземлился, и плохоразличимая фигура выпрыгнула из него, что-то крича им сквозь шум пары моторов.

«Грегор» среагировал первым. В тот момент, когда он начал свой бег к самолету, раздалась неистовая команда: «Стой!» Вслед за этим Нули застучали по траве вокруг них, словно дождь по жестяной крыше. Они обнаружены! Трассирующие пули прорезали воздух. Похожие на мириады красных, злых пчел, очереди чертили неровные линии в ночи.

«Грегор» бежал так, как он не бегал никогда прежде в своей жизни. Пилот заметил опасность и начал запускать моторы. «Грегор» увидел, как хвост самолета начал подниматься, и удвоил свои усилия. У него перехватывало дыхание, легкие грозили в любой момент лопнуть. Но он сделал это последнее усилие! Сильные грубые руки подхватили его под мышки и втащили в самолет. Как только он тяжело рухнул на металлический пол самолета, скорее мертвый, чем живой, машина начала подниматься. В страхе, что он не догонит самолет, «Грегор» не заметил, что ранен в руку. Летчики разорвали на бинты его белье и перевязали кровоточащую рану. Лучшее, что они могли предложить ему, это небольшую дозу морфия. Но «Грегор» не чувствовал боли; его мысли были рядом с бедными «Игорем» и Марфой, оставшимися на земле.

«Боже, — тяжело вздыхал он, сжимая голову здоровой рукой, — что же будет с ними?» И вслед за этим впал в уныние. Микрофильм! Он дал его спрятать «Игорю». У «Игоря» жизненно важная информация!

Несколько часов спустя «Грегор», переодевшись в мундир капитана германской армии, докладывал заместителю Гелена подполковнику Отто Шеферу. В мрачном расположении духа он признал, что жизненно важная информация все еще у «Игоря». И тут же внезапно вспомнил, что его собственные заметки при нем. «Грегор» немедленно попросил принести его гражданскую одежду, бритвой вспорол швы на куртке и достал свои карандашные записи. Триумфальным жестом он передал их своему начальнику, который поспешил уйти с ними.

Через несколько минут эти заметки были уже на столе у самого генерала Гелена, и мастер шпионажа приводил их в порядок, пытаясь осмыслить их значение. В это время капитан Мюллер, чувствовавший себя воскресшим из мертвых, ворочался в постели, полностью истощенный и даже не будучи в состоянии заснуть, снова и снова переживая то, что произошло в одиноком леске недалеко от Москвы всего несколько часов назад».

Кукридж рисует эпизод с эвакуацией «Грегора» иначе, в духе романтической любовной истории. По его словам, на прилетевший самолет никто не нападал. Зато «Игорь», вознамерившийся взять с собой Марфу и получивший на это разрешение от Гелена, опоздал вместе с ней к месту посадки самолета и появился на поляне в тот момент, когда машина уже взлетела в воздух и находившийся на ее борту «Грегор» отчаянно махал своему товарищу рукой.

В чем согласны и Уайтинг, и Кукридж, так это в том, что «Игорь» через несколько недель опять вышел на связь и получил приказ вместе с Марфой пробираться в Восточную Пруссию, однако туда так и не прибыл. Уайтинг утверждает, что сотрудники Гелена упорно молчат в ответ на вопрос о дальнейшей судьбе «Игоря» и Марфы, и высказывает предположение, что они все еще в начале 70-х работали в Москве на западногерманскую и американскую разведку.

Как мне представляется, наиболее правдоподобен рассказ Уайтинга. Вероятно, все так и было: обстрел самолета советскими солдатами, бедняга Мюллер, из последних сил бегущий к спасительной серебряной птице, «Игорь» и Марфа, из-за начавшейся суматохи не успевшие сесть в самолет.

Но признаемся, читатель: вся эпопея двух немецких агентов с самого начала развивалась слишком уж гладко. Тут и дурак-генерал, с готовностью знакомящий их со всеми секретными планами. Тут и хорошая девушка Марфа, только и мечтающая, как помочь Германии в ее борьбе с большевизмом, да еще способная каким-то образом достать остродефицитные батареи для радиопередатчика. Тут и весьма кстати подвернувшийся коррумпированный советский чиновник-пьяница, готовый по сходной цене продать столь необходимый германской разведке график предстоящих железнодорожных перевозок. А чего стоит уникальное совпадение, когда на поляну вблизи Дзержинска под Москвой одновременно приземляется присланный за агентами самолет и врываются советские автоматчики! Кстати говоря, не вполне понятно, что за Дзержинск имеется в виду. В Московской области города с таким названием нет. Есть Дзержинск в Горьковской области, но он находится восточнее, а не западнее Москвы, и расстояние от него до столицы более 300 километров, а отнюдь не 70 миль (около 120 км). Есть Дзержинск в Минской области. Он действительно к западу от Москвы, но уж больно далеко. Скорее всего, речь идет о поселке Дзержинский в Московской области на Москве-реке.

Я думаю, что все чудеса, случившиеся с «Игорем» и «Грегором», несложно объяснить, если принять одну, по моему убеждению, единственно правильную версию. В действительности Скрябин-«Игорь» и Марфа были советскими агентами и вся операция «Дрозд» фактически проходила под контролем НКВД. Главной целью советской стороны было снабдить немцев дезинформацией. Здесь было рассчитано буквально все. Не исключено, что «Игорь» тем или иным образом побудил «Грегора» сделать выписки из подброшенного ему фальшивого плана железнодорожных перевозок. Затем он сделал так, что микропленка с этим документом осталась у него. Далее чекисты устроили засаду на месте приземления самолета таким образом, чтобы легко раненный «Грегор» успел в него впрыгнуть, а «Игорь» с Марфой, вполне мотивированно, не смогли этого сделать. Видно, передавать полный текст документа противнику советская разведка опасалась из-за боязни, что подделка может раскрыться. В этом отношении куда надежнее были отрывочные заметки Мюллера-«Грегора». Любые несуразицы в них можно было списать на спешку, в которой делались записи. Понятным становится и то, почему Скрябин с Марфой не рискнул возвратиться к немцам. У Скрябина не было уверенности, что немецкая разведка не заподозрит его в двойной игре, когда внимательно ознакомится с докладом Мюллера о ходе и исходе операции «Дрозд». Между прочим, вполне возможно, что Гелен в конце концов пришел к заключению о предательстве «Игоря», и потому отмалчивались его сотрудники вместо ответа на вопрос о послевоенной судьбе Скрябина и Марфы. Думаю, бывшие агенты действительно продолжали жить в Москве, но работали, теперь уже вполне открыто, на КГБ. Что же касается Мюллера-«Грегора», то ему повезло гораздо больше, чем придуманному Мищенко из романа «В августе сорок четвертого»: он вернулся к своим, но только потому, что это было на руку советским контрразведчикам.

Не очень преуспев в получении достоверных сведений о судьбе Якова Джугашвили, Кокорин-Скрябин-«Игорь» зато сумел удачно провести операцию по дезинформации противника.

Своей героической гибелью Яков Джугашвили стал удобной фигурой для официального советского мифа. Впервые его попытались канонизировать еще при жизни Сталина. Светлана Аллилуева утверждает: «Была сделана попытка увековечить его (Якова. — Б. С.), как героя. Отец сам рассказывал мне, что Михаил Чиаурели, собираясь ставить марионеточную «эпопею» — «Падение Берлина», советовался с отцом: у него был замысел дать там Яшу как героя войны. Великий спекулянт от искусства, Чиаурели почуял, какой мог бы выйти «сюжет» из этой трагической судьбы… Но отец не согласился. Я думаю, он был прав. Чиаурели сделал бы из Яши такую же фальшивую куклу, как из всех остальных. Ему нужен был этот «сюжет» лишь для возвеличения отца, которым он так упорно занимался в своем «искусстве». Слава Богу, Яша не попал на экран в таком виде…

Хотя отец вряд ли имел это в виду, отказывая М. Чиаурели, ему просто не хотелось выпячивать своих родственников, которых он, всех без исключения, считал не заслуживавшими памяти.

А благодарной памяти Яша заслуживал; разве быть честным, порядочным человеком в наше время — не подвиг?..»

Своя логика в поведении Иосифа Виссарионовича была. Он прекрасно понимал, что все его родственники останутся в истории только благодаря ему, «великому Сталину» (это словосочетание, по свидетельству рада мемуаристов, он не раз произносил с иронией). И не хотел раздаривать свою славу столь дешево. Культ личности был для Сталина определенным капиталом, гарантирующим незыблемость его власти в стране.

Только два десятилетия спустя, в 1970 году, образ изможденного, но не сломленного пленом старшего лейтенанта Джугашвили, гневно отвергающего предложение генерала А. А. Власова присоединиться к его Русской освободительной армии, появился в киноэпопее режиссера Юрия Озерова «Освобождение». Он хорошо запомнился зрителям. Через несколько лет после премьеры фильма, 28 октября 1977 года, указом Президиума Верховного Совета СССР, подписанным Л. И. Брежневым, Яков Иосифович Джугашвили был посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени. Восемь лет спустя, в последние месяцы правления К. У. Черненко, орден передали на хранение дочери Якова Галине.

Давайте представим себе на минутку, что в июле 41-го в немецком плену оказался бы не Яков, а Василий. Ничего невероятного в таком повороте событий не было. Представим себе, что Василий отправился бы на фронт 22 июня 1941 года в составе одного из истребительных авиационных полков, в первых боях был бы сбит и оказался в плену.

Я уверен, что он никогда не предал бы отца, отказался бы от сотрудничества с немцами. Его могли убить, как Якова, якобы при попытке к бегству Только сам Василий свою смерть не приблизил бы никогда. За восемь лет пребывания в советской тюрьме он на самоубийство не покушался. Если бы Василия все же убили в немецком концлагере, вокруг него наверняка бы создался положительный пропагандистский миф, возможно, еще при жизни Иосифа Висссарионовича. Ведь генералиссимус гораздо больше любил младшего сына, чем старшего. Тогда бы Василий Сталин остался в сознании народа героем войны, погибшим в фашистской неволе, а не генералом-пьяницей, прославившимся кутежами и самодурством (тут уж хрущевские пропагандисты постарались).

В 42-м истребительном авиаполку, где Василий Сталин служил командиром эскадрильи, помощник командира полка Г. В. Зимин получил задушевное напутствие в Управлении ВВС: «Пропустишь Василия за линию фронта — головой отвечаешь!..» Эскадрилья Василия Сталина была вооружена новыми истребителями Як-1, на которых ни сам комэск, ни многие его подчиненные еще не летали. Для тренировки должны были поступить самолеты-спарки (со спаренным управлением), но их все не было. И Василий не вытерпел.

О том, что произошло дальше, рассказал писателю Станиславу Грибанову бывший командир 42-го авиаполка Федор Иванович Шинкаренко: «Однажды утром, работая в штабе, я услышал гул самолета. Погода была облачная, заявок на боевые вылеты не поступило, учебно-тренировочные полеты не планировались. «Кто же самовольничает?» — встревожился я. Подошел к окну и вижу «як», выруливающий на взлетную полосу. Звоню на стоянку. Докладывают: «Командир эскадрильи решил выполнить тренировочный полет». Только этого не хватало! Без единого провозного — и сразу самостоятельный?..

Василий взлетел уверенно. Набрал высоту до нижней кромки облаков, выполнил, как принято, круг — маршрут с четырьмя разворотами в районе аэродрома — и запросил по радио: «Я — Сокол. Разрешите посадку?»

Скорость на «яке», как в воздухе, так и посадочная, была значительно больше, чем на «ишачке». Летчик сообразил, что будет перелет, и принял грамотное решение — уйти на второй круг, чтобы не промазать и приземлить машину в безопасных пределах летного поля. Но только с третьего захода колеса «яка» коснулись земли. Василий справился с посадкой, хотя пробег самолета оказался больше рассчитанного. Многие на аэродроме тогда видели, как истребитель вырвался за посадочную полосу, а затем стремительно понесся на линию железной дороги…

Кто-то сказал, что у пьяных и влюбленных есть свой ангел-хранитель. Василий был трезв. Но того, что произошло дальше, другому хватило бы на полжизни — вспоминать да описывать в ярких красках. Самолет на большой скорости ударился о железнодорожное полотно, вздыбился, перескочил через рельсы, чудом не зацепив колесами шасси, и остановился в нескольких метрах от глубокого оврага…

Конечно, я отчитал тогда Василия, пытался образумить его, но он беспечно отмахнулся, мол, что шуметь — маши-на-то цела. А потом откровенно заявил: «Надоело сидеть, когда другие летают. Я все-таки комэск. Сколько, в конце концов, ту спарку ждать!..» И тут Василий вдруг предложил: «Отпусти в Москву. Даю слово: будут у нас те машины!»

Командир полка отпустил Василия в столицу, и тот слово сдержал. Шинкаренко же постарался избавиться от опасного подчиненного. С помощью комиссара полка Лысенко и начальника ГлавПУРа Л. З. Мехлиса удалось добиться назначения сына Сталина начальником Инспекции ВВС. Так что Василий пригнал в полк обещанные спарки и улетел обратно в Москву к новому месту службы.

Владимир Аллилуев позднее в мемуарах так прокомментировал это назначение своего двоюродного брата: «Услужливое окружение придумало для Василия какую-то инспекторскую должность, чтобы подальше держать его от фронта. Возможно, в этом и был некий политический резон, но на пользу Василию это не пошло. Он маялся от безделья и пристрастился к спиртному (в действительности пить Василий начал значительно раньше, еще в Качинской школе. — Б. С.). На даче в Зубалово, где жила наша семья, начались шумные застолья. Однажды Василий привез сюда известного деятеля кино А. Я. Каплера и произошло его знакомство со Светланой (закончившееся для «известного деятеля» довольно плачевно. — Б. С.). Слухи об этих гулянках дошли до Сталина, и в конце концов произошел грандиозный скандал, Зубалово закрыли, все — и дед, и бабушка, и моя мать — получили «по мозгам».

Впрочем, во время службы в инспекции Василий не только от безделья маялся и водку пил, но и совершил свой первый боевой вылет и заслужил орден Красного Знамени. Случилось это в 42-м году. Артем Сергеев так рассказывал об этом подвиге сводного брата Феликсу Чуеву: «Орден Красного Знамени ему (Василию. — Б. С.) дали за то, что он разогнал немецкие бомбардировщики, летевшие бомбить наш тыл. Поднялся в небо на незаряженном истребителе наперерез строю… Командующий, с земли наблюдавший эту картину, не зная, что там сын Сталина, велел наградить летчика…»

В октябре 41-го во время инспекционной поездки на авиазавод в Саратов Василий Сталин встретился с молодой женой известного кинодокументалиста Романа Кармена Ниной Орловой, с которой когда-то учился в одной школе. Между ними возникла любовь. Финал этой истории был трагикомичным. Связь Василия и Нины стала известна всей Москве. Сын Сталина открыто жил с женой Кармена, забыв о Гале Бурдонской. Через своего друга, начальника личной охраны вождя генерала Н. С. Власика, Кармен пожаловался Верховному главнокомандующему. Вождь начертал юмористическую резолюцию: «Верните эту дуру Кармену. Полковника Сталина арестовать на 15 суток. И. Сталин». Дело было уже в декабре 42-го, когда Василий Иосифович имел три большие звезды на погонах (в полковники его произвели еще в 42-м, прямо из майоров, минуя подполковничий чин). После этого инцидента отец наконец направил сына на фронт.

Служба в Инспекции ВВС не была для Василия Сталина слишком обременительной. Светлана Аллилуева описывает один из визитов брата в Куйбышев, где в эвакуации находился весь московский «высший свет». Он «уже был майор и назначен Начальником Инспекции ВВС, — какая-то непонятная должность непосредственно в подчинении у отца (разумеется, здесь Светлана преувеличивает, Василий подчинялся командующему ВВС, а отнюдь не непосредственно наркому обороны — своему отцу; другое дело, что авиационные генералы и маршалы не очень-то могли командовать скромным майором — Василий всегда мог пожаловаться на них Верховному главнокомандующему. — Б. С.). Недолго Василий был под Орлом, потом штаб-квартира его была в Москве, на Пироговской, — там он заседал в колоссальном своем кабинете. В Куйбышеве возле него толпилось много незнакомых летчиков, все были подобострастны перед молоденьким начальником, которому едва исполнилось двадцать лет (в таком возрасте получить уже власть над людьми; у кого от такого не закружится голова! — Б. С.). Это подхалимничание и погубило его потом. Возле него не было никого из старых друзей, которые были с ним наравне (Тимура Фрунзе, Степана Микояна, Артема Сергеева и других представителей «золотой молодежи», которым не надо было лебезить перед сыном вождя. — Б. С.)… Эти же все заискивали, жены их навещали Галю (Бурдонскую. — Б. С.) и тоже искали с ней дружбы».

С 13 июля 1942 года Василий Сталин от лица Инспекции ВВС руководил действиями 32-го гвардейского истребительного авиаполка, в августе переброшенного под Сталинград. Туда неоднократно вылетал и Василий, впоследствии, как и летчики полка, удостоившийся медали «За оборону Сталинграда». В декабре разбился командир полка майор Иван Клещев. После него командиром полка был назначен Василий Сталин. Из-под Сталинграда 32-й гвардейский полк перебросили на Калининский фронт. Там на аэродроме сын Сталина впервые попал под бомбежку. Сброшенными с «юнкерса» бомбами было повреждено три самолета, но человеческих жертв не было. Командиру полка, спасаясь от осколков, пришлось искупаться в сугробе. К происшествию Василий отнесся с юмором.

Возвращаясь в Москву с фронта, Василий останавливался по-прежнему в Зубалове, где жила Галина Бурдонская с сыном Александром (в 43-м родилась еще дочь Надежда). Там к тому времени произошли большие перемены. Осенью 41-го, опасаясь прихода немцев, дачу взорвали. Светлане Аллилуевой хорошо запомнилось первое посещение родного пепелища: «Стояли ужасные глыбы толстых, старых стен, но строили уже новый, упрощенный вариант дома, непохожий на старый, — что-то было безвозвратно утрачено. Мы поселились пока что во флигеле, а к октябрю (1942 года. — Б. С.) перебрались в только что отстроенный несуразный, выкрашенный «для маскировки» в темно-зеленый цвет, дом. Бог знает как он теперь выглядел: уродливый, с наполовину усеченной башней, с обрезанными террасами. Там мы все и разместились: Галя с ребенком, Василий, Гуля — Яшина дочка со своей няней, я — со своей, Анна Сергеевна с сыновьями».

В несуразном темно-зеленом доме Василий предавался беспробудному пьянству. Его сестра свидетельствует: «Жизнь в Зубалове была в ту зиму 1942 и 1943 года необычной и неприятной… В дом вошел неведомый ему до этой поры дух пьяного разгула. К Василию приезжали гости: спортсмены (вероятно, уже тогда сын Сталина примерял на себя роль спортивного мецената. — Б. С.), актеры, его друзья — летчики, и постоянно устраивались обильные возлияния, гремела радиола. Шло веселье, как будто не было войны. И вместе с тем было предельно скучно, — ни одного лица, с кем бы всерьез поговорить, ну хотя бы о том, что происходит в мире, в стране и у себя в душе… В нашем доме всегда было скучно, я привыкла к изоляции, к одиночеству. Но если раньше было скучно и тихо, теперь было скучно и шумно».

Беда Василия заключалась в том, что так и не нашлось рядом человека, с которым можно было поговорить о серьезных вещах, по-настоящему излить душу. Его окружали только подхалимы, и никто не решался сказать ему правду о нем самом. Сын вождя уверовал в собственную непогрешимость, уверовал, что может делать то, что другим запрещено. И до поры до времени все выходки ему сходили с рук. Отец порой наказывал юного авиатора за «шалости», но неизменно продвигал вверх по служебной лестнице.

После скучно-веселых дней в Зубалове приходилось возвращаться на фронт. Василий Сталин водил свой полк в атаку на Великие Луки, а потом на Демянский плацдарм. 5 марта 43-го полковник Сталин сбил свой первый самолет — «Фокке-Вульф-190». Но вскоре в боевой работе Василия наступил длительный перерыв по его же собственной вине.

23 марта 32-й полк получил распоряжение перебазироваться на подмосковный аэродром Малино для доукомплектования людьми и техникой. Но по дороге к новому месту службы Василий приземлил полк на одном из полевых аэродромов, чтобы пилоты могли несколько дней отдохнуть и развеяться. Развеялись…

4 апреля 1943 года начальник Лечсанупра Кремля Бусалов представил Власику «Заключение о состоянии здоровья полковника Сталина Василия Иосифовича». Там говорилось: «Т. Сталин В. И. доставлен в Кремлевскую больницу 4/IV-43 г. в И часов по поводу ранений осколком снаряда.

Ранение левой щеки с наличием в ней мелкого металлического осколка и ранение левой стопы с повреждением костей ее и наличием крупного металлического осколка.

В 14 часов 4/IV-43 г. под общим наркозом профессором А. Д. Очкиным произведена операция иссечения поврежденных тканей и удаления осколков.

Ранение стопы относится к разряду серьезных.

В связи с загрязнением ран введены противостолбнячная и противогангренозная сыворотки.

Общее состояние раненого вполне удовлетворительное».

Неужели Василию Иосифовичу, как и в 42-м, пришлось отражать нападение «юнкерсов» на тыловой аэродром и получить боевое ранение осколком от авиационного снаряда? Нет, к сожалению, почетной желтой нашивки за тяжелое ранение сын вождя на этот раз не заработал. История оказалась куда прозаичнее. Никакого героизма в происшедшем чрезвычайном происшествии не было, одно сплошное разгильдяйство. Вот что об этом случае, происшедшем 3 апреля 1943 года, рассказал на допросе десять лет спустя, 23 апреля 1953 года, адъютант В. Полянский: «В 1943 году я, будучи адъютантом авиаэскадрильи, принимал участие в рыбной ловле, которая была организована Василием Сталиным на реке в районе гор. Осташково, Калининской области. Эта рыбная ловля кончилась тем, что один из авиаснарядов «РС», которыми мы глушили рыбу, взорвался в руках участвовавшего в ней полкового инженера. Взрывом этот инженер был убит, а летчик Котов и Василий Сталин ранены. Приказом Верховного главнокомандующего Василий Сталин был отстранен от должности инспектора истребительного авиакорпуса (в действительности — от должности командира авиаполка. — Б. С.) и в течение восьми месяцев после этого отсиживался на даче во Внуково».

Несколько подробнее описан данный трагический эпизод в политдонесении замполита 32-го гвардейского истребительного полка майора Стельмашука:

«Происшествие произошло при следующих обстоятельствах. В 15.30 группа летного состава, состоящая из командира АП полковника Сталина В. И., Героя Советского Союза подполковника Власова Н., заместителя командира 3 АЭ, Героя Советского Союза капитана Баклан А. Я., заместителя командира 2 АЭ, Героя Советского Союза капитана Котова А. Г., заместителя командира 1 АЭ, Героя Советского Союза Гаранина В. И., командира звена старшего лейтенанта Шишкина А. П., инженера по вооружению полка инженер-капитана Разина Е. И., вышла на реку Селижаровка, находящуюся в 1,5 километрах от аэродрома, на рыбную ловлю.

Бросая в воду гранаты и реактивные снаряды, глушили рыбу, собирая ее с берега сачком. Перед бросанием реактивного снаряда инженер-капитан Разин предварительно ставил кольцо капсюля-детонатора на максимальное замедление (22 секунды), отворачивал ветрянку, а затем бросал снаряд в воду. Так им лично было брошено 3 реактивных снаряда. Готовясь к броску последнего реактивного снаряда, инженер-капитан Разин вывернул ветрянку — мгновенно произошел взрыв в руке, в результате чего 1 человек был убит, 1 тяжело ранен, 1 легко ранен…»

То ли бедняга инженер-капитан забыл поставить кольцо капсюля на максимальное замедление, то ли снаряд оказался бракованный — точную причину мы не узнаем никогда. Но в любом случае Разин за свою оплошность заплатил жизнью, Котову пришлось долго лечиться, а Василий Сталин охромел на левую ногу. На славу порыбачили летчики-браконьеры, нечего сказать.

Любой другой командир полка за подобные шалости немедленно оказался бы в штрафной роте. Василий Сталин же отделался восьмимесячной ссылкой на подмосковную дачу. Его двоюродный брат Владимир Аллилуев вспоминал: «Сталину об этом доложили, и он пришел в ярость. Василия отовсюду выгнали, и он, выйдя из госпиталя с перевязанной еще ногой, какое-то время жил у нас, часто жалуясь моей матери, что его не хотят послать на фронт: «Этими руками только чертей душить, — возмущался Василий, — а я сижу здесь, в тылу!»

Когда Василий выздоровел, 26 мая 1943 года последовал грозный приказ наркома обороны: «Приказываю:

1) Немедленно снять с должности командира авиационного полка полковника Сталина В. И. и не давать ему каких-либо командных постов впредь до моего распоряжения.

2) Полку и бывшему командиру полка полковнику Сталину объявить, что полковник Сталин снимается с должности командира полка за пьянство и разгул и за то, что он портит и развращает полк.

3) Исполнение донести».

К январю 44-го Иосиф Виссарионович простил сына и разрешил назначить его летчиком-инспектором по технике пилотирования 1-го гвардейского истребительного авиакорпуса.

В мае 44-го, в связи с предстоящим назначением на должность командира дивизии, полковник Сталин получил очень хорошую аттестацию, подписанную командиром 1-го гвардейского истребительного авиационного корпуса генералом Е. К. Белецким. Вот ее текст: «В должности инспектора-летчика авиакорпуса с января 1944 года. За это время он проявил себя весьма энергичным, подвижным и инициативным командиром. Сразу же по прибытии в корпус включился в боевую работу частей корпуса.

Во время проведения операций на Витебском и Полоцком направлениях — в январе — феврале 1944 года — и Идрицком направлении в марте 1944 года — часто находился непосредственно на ВПУ (вспомогательном пункте управления. — Б. С.) командира корпуса, руководил воздушными боями истребителей, анализировал и разбирал бои с летным составом частей.

Провел большую работу по проверке техники пилотирования у летчиков корпуса.

Обладает отличной техникой пилотирования, летное дело любит. По прибытии в корпус на должность инспектора в течение трех дней изучил и самостоятельно вылетел на самолете Ла-5, до этого летал на самолетах типа «Як».

Тактически грамотен, боевую работу авиационных полков и дивизии может организовать хорошо.

С людьми работать умеет, но иногда проявляет излишнюю горячность, вспыльчивость.

Принимает активное участие в партийно-политической работе, является членом парткомиссии корпуса. Лично дисциплинирован, исполнителен, обладает хорошими командирскими качествами. Пользуется авторитетом у личного состава корпуса.

Занимаемой должности соответствует, достоин выдвижения на должность командира истребительной авиационной дивизии».

И выдвинули. 18 мая 1944 года приказом Главного маршала авиации А. А. Новикова В. И. Сталин был назначен командиром 3-й гвардейской истребительной авиадивизии.

Вот еще одна блестящая аттестация, данная гвардии полковнику В. И. Сталину командующим 16-й воздушной армией генералом-полковником С. И. Руденко 20 июля 1945 года. В ней подведены итоги боевой деятельности Василия Иосифовича в годы Великой Отечественной войны: «1921 года рождения, грузин, член ВКП(б) с 1940 г. Образование общее — 10 кл., военное — Качинская ВАШП в 1940 г., 1-й курс при ВВА не окончил в 1943 году, политического образования не имеет. В КА и ВВС с 1938 г. На фронтах Отечественной войны 3 г. 9 м. Офицер кадра с 1938 г. Первичное офицерское звание присвоено в 1940 г. Состояние здоровья слабое: болезнь ноги, позвоночника, особенно на перегрузке, переутомление и расстройство нервной системы. До начала Отечественной войны занимал должность инспектора-летчика по технике пилотирования Управления ВВС КА. Награжден: орденом Красного Знамени в 1942 г., орденом Александра Невского в 1943 г., орденом Красного Знамени в 1944 г., орденом Суворова 2-й степени в 1945 г., медалью «За оборону Сталинграда» в 1942 г., ранений и контузий не имеет. В занимаемой должности с февраля 1945 года.

Летает на самолетах ПО-2, УТ-1, И-15, И-153, ЛИ-2, И-4, МИГ-3, ЛАГГ-3, ЯК-1, ЯК-7, ЯК-9, Харрикейн, ИЛ-2, Бостон-3, ДС-3, ЛА-5, ЛА-7, общий налет — 3145 ч. 45 мин. За время участия в Отечественной войне произвел 27 боевых вылетов, в проведенных воздушных боях сбил 2 самолета противника.

Участвуя на фронтах Отечественной войны с 22. 6. 41 г., занимал должности — пом. нач. отдела истребительной авиации ВВС КА, командира истребительного авиаполка. За успешное выполнение боевых заданий полк под командованием тов. Сталина неоднократно отмечался благодарностями в приказах Верховного Главнокомандующего.

С января по май 1944 г. работал инспектором-летчиком по технике пилотирования 1 ГИАК (гвардейского истребительного авиакорпуса. — Б. С.), после чего командиром 3-й гвардейской ИАД.

Дивизия под командованием тов. Сталина принимала участие в боевых действиях по освобождению городов: Минск, Вильно, Лида, Гродно, Паневежис, Шяуляй и Елгава, где произведен 1781 боевой самолетовылет, проведено 30 воздушных боев, в ходе которых сбито 16 самолетов противника.

Наряду с боевой работой вводился в строй молодой летный состав, не имеющий боевого опыта. С этой задачей дивизия справилась хорошо.

В феврале 1945 года тов. Сталин назначен командиром 286 ИАД. В период подготовки к Берлинской операции в части поступило 50 самолетов ЛА-7, за счет которых перевооружен целый полк.

За время переучивания на новую матчасть лично тов. Сталин произвел 11 учебно-тренировочных полетов, успешно справился с переучиванием и подготовил в целом весь полк для ведения боевой работы на самолетах ЛА-7.

За период проведения Берлинской операции частями дивизии произведен 961 успешный боевой самолетовылет, проведено 15 воздушных боев, в ходе которых сбито 17 самолетов противника, из них только в первый день Берлинской операции сбито 11 самолетов, при своих потерях 1 экипаж.

Сам тов. Сталин обладает хорошими организаторскими способностями, как летчик подготовлен, свой боевой опыт может передать подчиненным.

В работе энергичный, инициативный, требовательный, этих же качеств добивается от подчиненных. В выполнении приказов точен».

Следующая аттестация датирована 3 августа 1945 года и подписана, вместе с тем же Руденко, командующим Группой советских войск в Германии маршалом Г. К. Жуковым и членом Военного совета Группы генерал-лейтенантом К. Ф. Телегиным. Из ее текста следует, что мнение командующего 16-й армией о полковнике Сталине за каких-нибудь две недели радикальным образом изменилось: «Офицер кадра с 1938 г., первичное звание присвоено в 1940 г., состояние здоровья — слабое: болезни ног, позвоночника, особенно при перегрузке, переутомление и расстройство нервной системы. В личной жизни допускает поступки, несовместимые с должностью командира дивизии. В обращении с подчиненными допускает грубость, крайне раздражителен.

Перечисленные недостатки в значительной степени снижают его авторитет как командира-руководителя. Лично дисциплинирован, идеологически выдержан.

Вывод: Для повышения теоретической подготовки желательно послать на учебу в Военно-Воздушную Академию. Занимаемой должности соответствует».

А вот другая аттестация, еще менее мажорная: «В. И. Сталин исполняет должность командира дивизии с мая месяца 1944 года. Лично т. Сталин обладает хорошими организаторскими способностями и волевыми качествами. Тактически подготовлен хорошо, грамотно разбирается в оперативной обстановке, быстро и правильно ориентируется в вопросах ведения боевой работы. В работе энергичен, весьма инициативен, от своих подчиненных всегда требует точного выполнения отданных распоряжений. Боевую работу полка и дивизии организовать может.

Наряду о положительными качествами лично гвардии полковник Сталин В. И. имеет ряд больших недостатков. По характеру горяч и вспыльчив, допускает несдержанность, имели место случаи рукоприкладства к подчиненным (ну, этим в Красной армии кого-нибудь удивить было трудно. — Б. С.). Недостаточно глубокое изучение людей, а также не всегда серьезный подход к подбору кадров, особенно штабных работников, приводил к частым перемещениям офицерского состава в должностях. Это в достаточной мере не способствовало сколачиванию штабов.

В личной жизни допускает поступки, несовместимые с занимаемой должностью командира дивизии, имелись случаи нетактичного поведения на вечерах летного состава, грубости по отношению к отдельным офицерам, имелся случай легкомысленного поведения — выезд на тракторе с аэродрома в г. Шяуляй с конфликтом и дракой с контрольным постом НКВД.

Состояние здоровья слабое, особенно нервной системы, крайне раздражителен: это оказало влияние на то, что за последнее время в летной работе личной тренировкой занимался мало, что приводит к слабой отработке отдельных вопросов летной подготовки (ориентировки).

Все эти перечисленные недостатки в значительной мере снижают его авторитет как командира и несовместимы с занимаемой должностью командира дивизии.

Дивизией командовать может при обязательном условии изжития указанных недостатков».

Такую вот «черно-белую», «полосатую» аттестацию дал Сталину 25 декабря 1945 года командующий авиакорпусом генерал Белецкий и утвердил командующий 3-й воздушной армией генерал Папивин. Фактически сыну вождя записали неполное служебное соответствие. Может быть, причиной стали действительно связанные с именем Василия скандалы? Согласимся, что поездка на тракторе в город и драка с патрулем НКВД — проступок, за который любой другой полковник без разговоров отправился бы под трибунал. Да и одно дело, когда тебе бьет морду просто полковник, и совсем другое, когда этот полковник — сын великого Сталина. Офицеры и солдаты могут подумать: если сын руки распускает, может, и отец не такой добрый, любящий детей, колхозников, ученых и, само собой разумеется, военных, как о нем говорят. Боюсь, однако, что все дело тут в конфликте сына Сталина с командующим ВВС Главным маршалом авиации А. А. Новиковым. Ведь в другой аттестации, появившейся полугодом раньше, как мы помним, инцидент с трактором, относящийся к августу 44-го, даже не упомянут.

Прежде чем разобраться, почему всего за несколько месяцев столь резко изменился тон аттестаций на Василия Сталина, попробуем проследить его боевую деятельность в последний год войны по другим источникам.

Заместитель командира 3-й гвардейской истребительной дивизии Герой Советского Союза Александр Федорович Семенов счастливо дожил до мемуаров. Но в его книге «На взлете», вышедшей в 1969 году, Василий Иосифович Сталин не упомянут ни разу! Словно не его заместителем был полковник Семенов. Правда, о боевых делах родной дивизии Александр Федорович отозвался хорошо: «Плодотворно поработал партийно-политический аппарат дивизии во главе с подполковником Д. А. Матлаховым. Партийные и комсомольские собрания, политические информации, беседы агитаторов, выступления ветеранов дивизии, киносеансы, концерты профессиональных артистов и самодеятельных коллективов — все это било в одну цель: мобилизовать личный состав на безупречное выполнение своего воинского долга, на беспощадную борьбу с врагом.

За месяц с небольшим общими усилиями мы подготовили дивизию к новым боям, и 20 июня 1944 года она перебазировалась на исходные аэродромы. Перелет производился скрытно: на малой высоте, отдельными группами и по разным маршрутам».

Хочется верить, что в «общих усилиях» была толика вклада и комдива и что роль полковника Василия Сталина в безупречной организации скрытого перелета дивизии на прифронтовые аэродромы была несколько большей, чем роль агитаторов и самодеятельных коллективов. Да и пилотом Василий Иосифович был более опытным, чем Александр Федорович: общий налет часов у комдива в тот момент был почти вдвое больше, чем у его заместителя. Спасибо Семенову, что хоть ни одного дурного. слова не сказал о своем опальном командире. Впрочем, может быть, мемуарист в рукописи и написал о сыне Сталина, да эти места, если они были, купировала бдительная цензура.

3-я дивизия, по утверждению Александра Федоровича, только в сентябре 44-го произвела 2240 боевых вылетов. В 65 боях сбила ИЗ неприятельских самолетов, потеряв 16 машин. Даже если принять во внимание, что потери противника в Красной армии обычно завышались в несколько раз, результат вполне пристойный. И свой вклад в успех дивизии наверняка внес и ее командир Василий Сталин. Кстати, за тот же сентябрь 44-го он объявил подчиненным 53 благодарности и наложил только одно взыскание. В отличие от отца, Василий в отношениях с подчиненными полагался почти исключительно на пряник, а не на кнут.

За время боев в Белоруссии и Литве летом 44-го летчики 3-й гвардейской истребительной авиадивизии и ее командир дважды попадали в весьма драматические ситуации. О них хорошо рассказал в боевых донесениях сам Василий Сталин. К вечеру 5 июля части немецкой группировки, окруженной восточнее Минска, прорвались к окраине белорусской столицы в районе аэродрома Слепянка, где размещалась 3-я дивизия. О том, что произошло дальше, Василий написал в донесении командиру корпуса: «Я принял решение спасти материальную часть, гвардейские знамена и секретные документы штаба дивизии и штабов частей. Для этого отдал приказ об эвакуации их на северо-восточную окраину Минска. Начальнику штаба дивизии подполковнику Черепову поручил организовать наземную оборону на подступах к аэродрому для охраны материальной части, так как с наступлением темноты без заранее организованного ночного старта поднять в воздух летный эшелон было невозможно.

Сам на У-2 убыл ночью на аэродром Докуково — для организации там ночного старта. Организовав старт, оставил для приема экипажей капитана Прокопенко и на Ла-2 вернулся в Слепянку. В случае крайней необходимости я уже был готов поднять самолеты в воздух.

К моему возвращению эвакуация штабов была закончена. Она прошла исключительно организованно и быстро. Под минометным обстрелом было вывезено необходимое имущество, знамена, документация штабов.

Начальником штаба нашей дивизии, командирами 43-й истребительной артиллерийской бригады и 1-й гвардейской Смоленской артбригады была организована надежная оборона на подступах к аэродрому.

Утром на штурмовку противника произвели 134 боевых вылета, израсходовали 13 115 снарядов. Штурмовка парализовала группировку противника и раздробила его на мелкие группы.

После штурмовки летный эшелон был выведен из-под удара и перебазирован на аэродром Докуково. Личный состав управления дивизии вместе с техническим составом частей, взаимодействуя с артбригадами, уничтожили в наземном оборонительном бою 200 солдат и офицеров и захватили в плен 222 человека».

Бросается в глаза, что в критический момент боя командир дивизии покинул атакуемую немцами Слепянку и отправился в более безопасное Докуково организовывать ночной старт, который в итоге так и не понадобился — утром на штурмовку вылетели самолеты с осаждаемой неприятелем Слепянки. Строго говоря, не в традиции авиационных командиров было оставлять подчиненных в случае возникновения острой ситуации на земле при прорыве к аэродрому сухопутных частей врага. Вот, например, в декабре 42-го советские танки из 24-го танкового корпуса генерала В. М. Баданова внезапно появились у аэродрома Тацинская, где базировались самолеты 8-го немецкого авиакорпуса. Сухопутных сил для защиты аэродрома у немцев не было. Командир корпуса генерал Мартин Фибиг срочно организовал под огнем советских танковых орудий перелет своих подчиненных в Новочеркасск и покинул аэродром одним из последних, когда танки уже врывались на летное поле. Я отнюдь не хочу уличить Василия Сталина в недостатке храбрости. Хотя отмечу, что положение его дивизии в Слепянке было лучше, чем корпуса Фибига в Тацинской: к самому аэродрому немцы так и не прорвались. Я уверен, что в Докуково Василий улетел только по настоятельной рекомендации смершевцев, отвечавших за безопасность сына вождя. Ведь в начавшейся заварушке полковник Сталин запросто мог погибнуть или, еще хуже, попасть в плен.

Свою смелость и решительность Василию довелось продемонстрировать во время второго сухопутного боя 3-й авиадивизии в августе 44-го под Шяуляем. К нему как раз 17-го числа приехала жена, Галина Бурдонская. А к вечеру того же дня немецкие танки прорвались к аэродрому. Началась паника. Василий прекратил ее несколько своеобразным способом. В открытой машине вместе с женой выехал на аэродром и стал корить растерявшихся летчиков и техников: «Трусы! Вон, смотрите, баба, и та не боится!..» И добавил несколько образных выражений, на которые был большой мастер. По свидетельству дружившего с Василием курсанта Б. А. Шульги, тот «мог дать сто очков форы любому боцману на флоте по части виртуозной матерщины». Да и по морде съездить нерадивому подчиненному Василий свободно мог. Воспитательная работа оказалась действенной. Паника прекратилась, гвардейцы бросились по машинам, которые надо было срочно перегнать на другой аэродром. На этот раз Василий улетел последним самолетом.

Когда немцев отогнали от города, Галина улетела из Шяуляя в Москву. Василий просил захватить ее ценный груз — раненую лошадь для своей конюшни. Галина отказалась, но муж через некоторое время все равно сумел переправить раненого жеребца в Москву, где его выходили. Животных

Василий очень любил, да и людям, по крайней мере в трезвом виде, зла не делал.

Василий Сталин командовал неплохо, лучше многих иных авиационных комдивов и комкоров, которые сами с трудом поднимались в воздух. В целом же в схватках советских и немецких асов победа оказалась на стороне пилотов люфтваффе. Давайте сравним 10 лучших летчиков-истребителей с той и с другой стороны. Оговорюсь, что лучшими я считаю, достаточно формально, тех, кто сбил наибольшее число неприятельских самолетов. Хотя часто самые опытные и подготовленные пилоты оказывались не в истребительной, а в бомбардировочной и штурмовой авиации или на испытательных полигонах. Кроме того, число сбитых самолетов напрямую зависело от числа боевых вылетов, совершенных летчиком-истребителем. Поэтому часто количество вылетов, затраченных на один сбитый самолет, оказывалось наименьшим у тех пилотов, которые отнюдь не находились среди первых по общему числу сбитых вражеских машин. Со всеми этими оговорками я все же приведу десятку лучших асов в люфтваффе из числа тех, кто большинство побед одержал на Восточном фронте: Эрих Хартманн — 352 победы, 1425 вылетов; Герхард Баркхорн — 301 победа, 1404 вылета; Гюнтер Ралль — 275 побед, 621 вылет; Отто Киттель — 267 побед, 583 вылета; Вальтер Новотны — 258 побед, число вылетов неизвестно, но условно примем его равным числу вылетов у следующего в списке пилота — 445; Вильгельм Батц — 237 побед, 445 вылетов; Эрих Рудорфер — 222 победы, более 1000 вылетов; Герман Граф — 212 побед, 830 вылетов; Генрих Эхлер — 209 побед, число вылетов неизвестно, но условно примем его равным числу вылетов у следующего в списке пилота — более 500; Теодор Вайссенбергер — 208 побед, более 500 вылетов. А у нас: И. Н. Кожедуб — 62 победы, 330 вылетов; А. И. Покрышкин, 59 побед, 650 вылетов; Г. А. Речкалов — 56 побед, 450 вылетов; Н. Д. Гулаев — 53 победы, 240 вылетов; К. А. Евстигнеев — 53 победы, 296 вылетов; А. В. Ворожейкин — 52 победы, 400 вылетов; Д. Б. Глинка — 50 побед, 300 вылетов; Н. М. Скоморохов — 46 побед, 605 вылетов; А. И. Колдунов — 46 побед, 412 вылетов; Н. Ф. Краснов — 44 победы, 400 вылетов. Поскольку в люфтваффе самолеты, сбитые в групповых боях, не засчитывались в счет асам, то подобные групповые победы я не учитывал и у советских асов. В сумме лучшие немецкие асы Восточного фронта сбили 2541 самолет, совершив более 7750 вылетов. Советские асы смогли уничтожить только 521 самолет, совершив около 4100 вылетов.

Наши историки традиционно утверждали, что число побед немецких асов сильно преувеличено. Однако подобные подозрения существуют и в отношении боевого счета наших асов. Тем более что общие цифры сбитых немецких самолетов, приводимые в донесениях советских командиров, оказались завышены в несколько раз, как это выяснилось после войны, когда открылись архивы люфтваффе. Например, в ходе Курской битвы авиационные начальники Красной армии докладывали о 3700 вражеских самолетах, уничтоженных только в воздушных боях. Между тем на всем Восточном фронте за июль и август 1943 года немцы, согласно архивным данным, безвозвратно потеряли лишь 1030 самолетов.

Если подойти к проблеме объективно, то сразу бросается в глаза: 10 лучших советских асов сбили примерно впятеро меньше самолетов и совершили почти вдвое меньше боевых вылетов, чем 10 лучших асов люфтваффе, сражавшихся на Восточном фронте. Значит, в среднем они действовали эффективнее советских летчиков всего в 2,5 раза. Такой разрыв вполне объясним более высоким уровнем подготовки и некоторым качественным превосходством немецких истребителей над советскими в первый год Великой Отечественной войны.

Разрыв в боевом мастерстве основной массы советских и немецких пилотов сохранялся вплоть до самого конца войны. Не случайно немцы в 1944–1945 годах рассматривали Восточный фронт как своеобразный учебный полигон, где молодые летчики люфтваффе могли обстреляться и налетать необходимое количество часов в сравнительно спокойных условиях, перед тем как вступить в гораздо более тяжелую схватку с англо-американской авиацией в небе над Германией.

Превосходство советской авиации в 1944–1945 годах было подавляющим. Так, в июне 1944-го люфтваффе располагало на Восточном фронте всего 395 истребителями, тогда как с советской стороны истребителей было более 6 тысяч.

Но Кожедуб, Покрышкин и другие советские асы были классными летчиками, не уступавшими лучшим летчикам люфтваффе. В их числе мог оказаться и Василий Сталин, если бы его всячески не оберегали от воздушных боев.

Наши летчики-асы были настоящими героями. Их подвиги, в отличие от многих иных, — не миф. За их плечами действительно десятки уничтоженных немецких самолетов, и их мастерство признавали их противники из рядов люфтваффе. Как отмечает американский историк авиации Майк Спик, в начале войны советские летчики отличались храбростью, но им «недоставало мастерства и инициативы… Русские пилоты-истребители продолжали придерживаться (вплоть до 1943 года. — Б. С.) старой тактики — полетов тройками в строю «клина», понимая при этом, что индивидуализм и новаторство — вещи политически весьма опасные. В целом летали русские летчики неважно, что было следствием неполноценных и не отвечающих требованиям времени тренировок». Для полноценных тренировок у «сталинских соколов» вплоть до начала Великой Отечественной войны не хватало авиационного бензина. Только после того как его стали поставлять по ленд-лизу в более или менее достаточном количестве, подготовка пилотов несколько улучшилась. Однако и в последние годы войны превосходство в тактике ведения воздушного боя оставалось на стороне люфтваффе.

Вот другие подвиги советских воинов, гремевшие в годы войны, на поверку оказались мифами, имевшими очень мало общего с действительностью. Взять хотя бы знаменитый подвиг 28 героев-панфиловцев у подмосковного разъезда Дубосеково 16 ноября 1941 года. Впоследствии выяснилось, что кое-кто из тех, кого за этот бой посмертно удостоили высокого звания Героя Советского Союза, на самом деле уцелел и даже успел послужить в немецкой вспомогательной полиции. Когда в 1948 году одного из них, сержанта Ивана Евстафьевича Добробабу (Добробабина), судили за пособничество немцам, лишили звания Героя и щедро отвалили 25 лет лагерей, то в ходе процесса были выяснены истинные обстоятельства боя у разъезда Дубосеково, ничего общего не имевшие с красивой пропагандистской легендой. Оказалось, что гвардейцев было не 28, а 130 или 140. Вот после боя в живых их осталось, действительно, человек 25–30. Количество подбитых панфиловцами немецких танков было не 20, а штук 5–7, причем задержать немцев тогда им не удалось. Танки противника легко прорвали оборону и разгромили полковой командный пункт. Командир 1075-го стрелкового полка И. В. Капров спасся только чудом. Он-то и был одним из главных виновников поражения, равномерно распределив противотанковые средства по всему фронту полка, тогда как наиболее танкоопасным был участок 2-го батальона, и особенно участок 4-й роты этого батальона, которой командовали капитан Гундилович и политрук Клочков. Гундиловичу посчастливилось остаться в живых, поэтому он в герои не попал. А вот из Василия Клочкова сделали культовую фигуру, приписав ему, в частности, «историческую фразу»: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» Василий Георгиевич таких красивых слов в горячке боя, разумеется, никогда не говорил и сказать не мог. Можно уверенно утверждать, что последние слова политрука, нашедшего честную солдатскую смерть у разъезда Дубосеково, были такими, что воспроизводить их в печати неудобно по соображениям приличия. А звонкую фразу придумал написавший очерк о героях-панфиловцах журналист А. Ю. Кривицкий, пороху не нюхавший. В авторстве этих слов он честно признался в 1948 году, во время следствия по делу Добробабина.

Другой подвиг, где советские герои ценой собственной жизни останавливают и уничтожают танки врага, — это бой у селения Дуванкой под Севастополем 7 ноября 1941 года пяти моряков во главе с политруком Н. Фильченковым. Они будто бы уничтожили до 15 немецких танков. Последние вражеские машины Фильченков и его товарищи подорвали, обвязавшись гранатами и бросившись под гусеницы танков. И опять перед нами — всего лишь красивая легенда, не имеющая ничего общего с действительностью. Начать с того, что 7 ноября 1941 года в составе действовавшей в Крыму немецко-румынской 11-й армии не было вообще ни одного танка, так что моряки-севастопольцы при всем желании не могли уничтожить ни 5, ни 10 неприятельских танков, даже если бросались под них с гранатами и бутылками с горючей смесью. Кстати, совершенно непонятно, зачем надо было бросаться под танк, если уже удалось подобраться к нему так близко. Неужели затем, чтобы своим телом смягчить действие ударной волны и защитить днище танка от осколков? Не проще ли было самому швырнуть связку гранат под гусеницу?

Посмотрим, как зарождался миф в этом случае. Капитан I ранга Л. Н. Ефименко, бывший Комиссар 8-й отдельной бригады морской пехоты, осенью 41-го сражавшейся под Севастополем, вспоминал, что о подвиге Фильченкова и его товарищей стало известно буквально на следующий день: «Скоро главной темой разговоров в окопах стал подвиг, совершенный… на участке восемнадцатого отдельного батальона морской пехоты, который был только что сформирован и стал нашим соседом. Первые сведения об этом подвиге дошли до нас через связных и мгновенно распространились по бригаде. Однако сперва никто не знал фамилий героев, да и подробности всего, что произошло, излагались по-разному.

Вечером 8 ноября я соединился с соседями по телефону и спросил комиссара восемнадцатого батальона старшего политрука Мельника, не может ли он прийти на КП ближайшего к нему батальона нашей бригады — второго. Минут через сорок мы там встретились, и вот что я услышал.

— Не зная, что и где предпримет противник, — рассказывал комиссар, — мы в порядке усиления боевого охранения сформировали несколько групп-пятерок, которые назвали разведывательными. Одну такую группу возглавил политрук Николай Фильченков. Она выдвинулась на высоту у дороги, что ведет к северу от Дуванкоя. Вчера утром, когда вы уже вели бой, у нас сперва было спокойно. Потом Фильченков дал знать на КП, что показались танки и что он со своими краснофлотцами постарается их задержать. Шло семь танков, группа Фильченкова залегла на их пути с гранатами и бутылками. Три танка разведчики подбили. Остальные повернули назад — немцы, с перепугу, должно быть, не поняли, что наших всего пятеро… А потом там появилось пятнадцать танков. Мы уж приготовились встретить их на переднем крае. Но Фильченков решил не допустить врага и до батальонного рубежа. И не допустил. Пятеро моряков уничтожили еще несколько танков. Гранат у них было порядочно, но на такой бой, понятно, не хватило. Гранаты кончаются, а танки лезут… Чтобы хоть как-то их задержать, наши ребята стали с последними гранатами бросаться под гусеницы. Первым Фильченков, за ним двое краснофлотцев, кажется, уже раненные… Погибла вся пятерка. Последний, Василий Цибулько, умер уже на руках у нашего военфельдшера Петренко. От него и известно главное. Подробности уточняем — кое-кто видел эту схватку издали…

Старший политрук кончил, и все в землянке некоторое время молчали. С чем было сравнить этот подвиг? (Через несколько дней появилось с чем сравнить — со столь же фантастическим подвигом 28 гвардейцев-панфиловцев. — Б. С.). А он совершен вот тут, рядом. И люди, наверное, самые обыкновенные… Я спросил Мельника, что он о них знает.

— Трех других краснофлотцев звали Иван Красносельский, Юрий Паршин и Даниил Одинцов, а больше мне о них почти ничего не известно, — вздохнул комиссар Мельник и развел руками. — Батальон новый, все незнакомые… Про Фильченкова знаю, что призван из запаса. Он горьковчанин, волжский водник. Срочную служил на пограничном катере на Амуре — вспоминал тут как-то…

Подвиг пяти героев вошел в историю, их имена известны теперь далеко от Севастополя. У того места, где они преградили путь фашистским танкам, стоит памятник. И наверное, каждый, кто к нему приходит, хоть на минуту мысленно переносится в севастопольский ноябрь сорок первого года, ощущает грозное величие тех дней. Ведь в подвиге политрука Фильченкова и четверых его друзей-матросов с изумительной силой проявился тот необыкновенный душевный подъем, с которым вставали на защиту Севастополя черноморцы, готовые остановить врага любой ценой».

Бросается в глаза сходство многих деталей мифов о 28 гвардейцах-панфиловцах и 5 моряках-севастопольцах. В обоих случаях герои ценой своей жизни останавливают немецкие танки, а об их подвиге становится известно от единственного раненого бойца, добравшегося до своих и перед смертью рассказавшего о своем последнем бое. Это — традиционный мифологический прием, в обоих случаях ничего общего не имеющий с действительностью. На самом деле мы уже знаем, как погибла 4-я рота 1075-го полка панфиловской дивизии. Что же касается группы политрука Фильченкова, то сегодня с уверенностью можно сказать только то, что она целиком погибла в неприятельском тылу. Каким именно был последний бой пятерки моряков-севастопольцев, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Ведь нет практически никаких шансов отыскать в архивах донесение командира того немецкого или румынского взвода, который сражался с Фильченковым и его товарищами.

В очерке Кривицкого «О 28 павших героях» единственным бойцом, рассказавшим, красноармейцам о судьбе своих павших товарищей, стал Иван Натаров: «Все это рассказал Натаров, лежавший уже на смертном одре. Его разыскали недавно в госпитале. Ползком он добрался в ту ночь до леса, бродил, изнемогая от потери крови, несколько дней, пока не наткнулся на группу наших разведчиков. Умер Натаров — последний из павших двадцати восьми героев-панфиловцев. Он передал нам, живущим, их завещание. Смысл этого завещания был понят народом еще в ту пору, когда мы не знали всего, что произошло у разъезда Дубосеково. Нам известно, что хотел сказать Клочков, когда неумолимая смерть витала над ним. Сам народ продолжил мысли умиравшего и сказал себе от имени героев: «Мы принесли свои жизни на алтарь отечества. Не проливайте слез у наших бездыханных тел. Стиснув зубы, будьте стойки! Мы знали, во имя чего идем на смерть, мы выполнили свой воинский долг, мы преградили путь врагу, идите в бой с фашистами и помните: победа или смерть! Другого выбора у вас нет, как не было его и у нас. Мы погибли, но мы победили».

Это завещание живет в сердцах воинов Красной армии. Солнце победы все ярче и ярче горит на их знаменах. Враг отступает. Его преследуют кровные братья героев-панфиловцев, истребляют без жалости, мстят без милосердия».

Сразу бросается в глаза одна странная вещь: как мог человек, страдавший от потери крови, несколько дней блуждать по лесу и умереть только после того, как встретил своих. В очерке Кривицкого немало и других несуразностей, но не будем сейчас тратить время на их разбор. Главное, здесь довольно откровенно объясняется, зачем понадобились героические мифы военного времени. Бойцам и командирам Красной армии, миллионы которых в 41–42 годах сдались в плен, внушали, что выбор у них один: победа или смерть. Истории гвардейцев-панфиловцев политрука Клочкова и десятки других, изобретенные пропагандистами ГлавПУРа и журналистами «Правды», «Красной звезды» и других центральных газет, не случайно убеждали общественность: наш долг — ценой своей жизни уничтожить как можно больше врагов. При этом не надо щадить своей жизни, ибо противник при этом понесет еще большие потери. В действительности в тот момент немецкие потери были во много раз меньше советских. Для поддержания боевого духа требовалось уничтожать немецкие танки и солдат хотя бы на бумаге, что благополучно и делалось.

Характерно также то, что и под Москвой, и под Севастополем в подвигах-мифах борьбу с немецкими танками возглавляют коммунисты-политруки. Это должно было продемонстрировать жизненную необходимость института комиссаров, восстановленного в Красной армии вскоре после начала Великой Отечественной войны, 30 июня 1941 года, специальным указом Президиума Верховного Совета. Фильченков же свой подвиг совершил вообще в день 24-й годовщины Великой Октябрьской революции.

О подвиге 28 гвардейцев-панфиловцев стали говорить вскоре после того, как 1 ноября 1941 года появился приказ командующего войсками Западного фронта генерала армии Г. К. Жукова, где, в частности, говорилось: «В эти суровые дни нашей Родины наш народ и наш Великий СТАЛИН нам с Вами вручили защиту родной и любимой МОСКВЫ. Родина-мать доверила нам ответственную и почетную задачу: стать нерушимой стеной и преградить путь немецким ордам к нашей столице. Ни шагу назад — таков боевой приказ Родины нам, защитникам Москвы (именно эти слова, «Ни шагу назад!», Кривицкий вложил в уста Клочкова в своей первой статье о 28 гвардейцах, появившейся в «Красной звезде» 28 ноября 1941 года. — Б. С.)… В этих решающих боях за Родину, за славную МОСКВУ войска Западного фронта, соединения и части всех родов оружия должны нанести сокрушительные удары по фашистским полчищам. Гордые соколы сталинской авиации, славные танкисты, артиллеристы, минометчики, пехотинцы, кавалеристы, истребители танков, разведчики, саперы и связисты — Родина ждет от Вас бесстрашного сокрушения врага и славных подвигов».

И в тот же день Военный совет Западного фронта предложил Государственному Комитету Обороны впредь поощрять бойцов и командиров за уничтоженные вражеские танки. За 5 танков полагался орден Красного Знамени, а за 10 и более — звание Героя Советского Союза. Правда, в очерках, посвященных 28 панфиловцам, подбитых ими танков в сумме хватало максимум на две Золотых звезды. Однако погибшим щедро выделили 28 таких звезд (несколько потом отобрали у тех, кому посчастливилось уцелеть, но вместе с тем побывать в немецком плену).

А 16 ноября, как раз в день боя у разъезда Дубосеково, Жуков ходатайствовал перед Сталиным о присвоении 316-й стрелковой дивизии генерала И. П. Панфилова звания гвардейской и награждении ее орденом Красного Знамени за то, что «отважными и умелыми действиями в течение 20–27.10.41 отбивала атаки трех пехотных дивизий и танковой дивизии фашистов». При этом дивизия будто бы «уничтожила у противника до 80 танков и несколько батальонов пехоты». По утверждению Георгия Константиновича, «ни один боец не дрогнул перед атаками двух сотен фашистских танков», причем «личный состав дивизии храбро дрался и, не имея танков, с бутылками в руках бросался в атаку на танки противника». Но тут совсем некстати произошел прорыв на участке 1075-го полка легендарной дивизии. Чтобы не портить благостной картины, в штабе фронта поражение успешно превратили в геройский подвиг.

Подвиг моряков-краснофлотцев во главе с Фильченковым тоже пришелся крымскому начальству как нельзя кстати. Как раз 7 ноября из Ставки командованию Крымского фронта и Черноморскому флоту поступила директива, где содержалось категорическое требование «Севастополь не сдавать ни в коем случае» и при этом организовать активную оборону Керченского полуострова. К тому времени советские войска в Крыму уже были разбиты. Остатки 51-й армии откатывались к Керчи, а войска переброшенной из Одессы Отдельной Приморской армии — к Севастополю. Миф о пятерке политрука Фильченкова должен был заставить бойцов забыть о недавних неудачах и воодушевить их на оборону черноморской твердыни.

В том же мифологическом ряду и подвиг Александра Матросова, совершенный 23 февраля 1943 года во время наступления в районе Великих Лук. Здесь немаловажную роль сыграла приуроченность события ко дню Красной армии. И опять перед нами случай, когда герой ценой жизни обеспечивает успех товарищей. Тогда советские войска уже главным образом наступали, неся при этом большие потери при атаках на хорошо укрепленные немецкие позиции. Вот и родилась легенда, впоследствии многократно тиражировавшаяся, будто рядовой Александр Матвеевич Матросов в бою за деревню Чернушки Псковской области закрыл своим телом амбразуру немецкого пулеметного дзота и тем самым обеспечил успешное продвижение вперед роты. Позднее пропаганда утверждала, что в ходе войны подвиг Матросова повторили еще почти 200 бойцов и командиров. Что тут сказать! Фантазия у советских пропагандистов была отменная. Только почему-то никто не задумывался над простейшим вопросом: каким чудом бездыханное тело Матросова удержалось на амбразуре злополучного дзота? Ведь хорошо известно, что даже пистолетная пуля, выпущенная с близкого расстояния, моментально сбивает человека с ног. Что уж тут говорить об очереди в упор из крупнокалиберного пулемета. Она в одно мгновение отбросит тело, живое или мертвое, прочь от амбразуры. В действительности-то все в случае с Матросовым обстояло иначе. Он закрыл своим телом не амбразуру, а вентиляционное отверстие дзота. Пока застрелившие его немцы втаскивали бездыханного Матросова внутрь дзота, они вынуждены были прекратить огонь, что и позволило нашим бойцам преодолеть пространство перед дзотом и вынудить немецких пулеметчиков спасаться бегством. Подвиг, безусловно, был, но не тот, о котором трубила пропаганда несколько десятилетий.

Призывать же бойцов грудью закрывать амбразуры немецких дотов и дзотов командирам и комиссарам понадобилось потому, что путь «вперед, на Запад» Красной армии пришлось буквально устилать телами павших. Артиллерии и авиации, действовавшим главным образом по площадям, редко удавалось эффективно подавить неприятельские огневые точки. Вот и приходилось уповать на самопожертвование красноармейцев, у которых к тому же выбора не было. Или — геройская смерть от немецких снарядов и пуль, или — позорная гибель от рук бойцов заградотрядов и комендантских команд при трибуналах.

С летчиками, танкистами, артиллеристами ситуация была несколько иная, чем с пехотинцами и кавалеристами. Правда, пилотов, особенно в первые два года войны, готовили по ускоренной программе «взлет — посадка» при налете не более 30 часов. Василий Сталин такой участи счастливо избежал. За тем, чтобы сына вождя готовили как следует, бдительно следили из Кремля. Тысячам же советских пилотов, успевших перед схватками с асами люфтваффе освоить с грехом пополам только то, как поднимать машину в воздух и сажать ее на полевой аэродром, повезло гораздо меньше. Они стали легкой добычей гораздо более опытных немецких летчиков.

Офицеры люфтваффе после войны говорили, что в 1941 году с советскими летчиками можно было справиться без особого труда, в 42-м — уже прилагая некоторые усилия, а с 43-го года, когда численность немецких самолетов на Восточном фронте резко сократилась, а советских ВВС, оснащенных новыми машинами, наоборот, возросла, борьба шла уже почти на равных. Правда, немецкие асы по-прежнему превосходили советских. «Чемпион» Эрих Хартманн 351 из 352 своих побед, как известно, одержал, начиная с 27 февраля 1943 года (в их число вошли не только советские самолеты, но и 7 американских истребителей Р-51 «Мустанг» в небе над Румынией). Другой видный ас Восточного фронта, Вильгельм Батц, одержавший там 232 победы, свой первый бой провел только в декабре 42-го, так что практически все его победы приходятся на период 1943–1945 годов. В декабре 42-го впервые вступил в схватку с нашими истребителями другой ас, Гельмут Липферт, уничтоживший за войну 201 советскую боевую машину. Также и знаменитый Вальтер Новотны из 255 своих побед на Восточном фронте 155 одержал после июня 1943 года (из них почти 100 — в период Курской битвы). Кстати, его ведомые Карл Шнорер, Антон Дебеле и Рудольф Радемахер также имели весомый послужной список — соответственно 46,94 и 135 побед. Это опровергает распространенную в советской историографии легенду, будто число побед немецких асов, выступавших в роли ведущих, завышалось за счет того, что им записывались победы их ведомых. В люфтваффе не было советской «стахановщины», когда уголь, добытый всей бригадой, записывался на счет одного, которого начальство назначило на роль героя. Ни один немецкий летчик не стал бы таскать каштаны из огня ради того, чтобы тот же Хартман попал в Книгу рекордов Гиннесса.

Все свои 71 победу одержал на Востоке весной и летом 43-го Гюнтер Шеель, погибший под Орлом. На 1943–1945 годы приходится и большинство из 177 побед, которые одержал на Восточном фронте Вальтер Крупинский. На этот же период приходятся 152 победы Герхарда Тюбена и 150 побед Петера Дютгмана. Альбин Вольф, впервые вступивший в бой в мае 42-го, и Курт Танцер, дебютировавший в марте того же года, одержали соответственно 144 и 126 побед, подавляющее число которых приходится на последние годы войны.

Карл Гратц, стартовавший осенью 1942 года, успел сбить 121 советский самолет. Рудольф Тренкль, открывший боевой счет в феврале 42-го, уничтожил на Востоке 138 боевых машин (в том числе — один американский четырехмоторный бомбардировщик). Эмиль Ланг, первые боевые вылеты совершивший в 42-м, уничтожил до середины 1944 года 148 советских самолетов. Франц Шалль, первый бой которого пришелся на февраль 1943 года, успел одержать на Восточном фронте 123 победы, прежде чем погиб на Западе в апреле 45-го. Вальтер Вольфрум, совершивший первый боевой вылет в январе 43-го, записал на свой личный счет 137 уничтоженных советских самолетов.

Отто Фоннекольд, принявший боевое крещение в самом конце 42-го, до лета 44-го уничтожил 136 машин, прежде чем погиб в схватке с англо-американскими бомбардировщиками в небе над Голландией. Карл Гейнц Вебер, попавший на Восточный фронт весной 42-го, первенствовал в 136 воздушных схватках. А вот на Западе он очень быстро нашел свою гибель. Это случилось 7 июля 1944 года в окрестностях Руана.

В небе над Германией в схватке с авиацией западных союзников в марте 1945 года погиб и другой ас Восточного фронта Ганс Вальдман, попавший туда только в августе 42-го и успевший одержать 121 победу. 127 побед на Востоке одержал Генрих Штерр, впервые вступивший в бой в 1942 году и тоже погибший на Западе в ноябре 44-го. Вольф Эттель, попавший на Восток грозным летом 1942 года, успел сбить 120 советских боевых машин. Столько же побед на Восточном фронте одержал Гейнц Маркуард, но он впервые вступил в бой только в августе 43-го.

Фридрих Облезер, стартовавший в январе 1943 года, уничтожил 111 советских самолетов. Ганс Йоахим Бирк-нер, также дебютировавший в 43-м, одержал на Востоке 117 побед, в том числе однажды — над истребителем американских ВВС типа Р-51 «Мустанг». В 1943–1944 годах одержал все свои 117 побед на Востоке Якоб Норц. На этот же период приходится подавляющее большинство из 117 побед, одержанных Гейнцем Вернике. Их счет он начал весной 42-го. 116 раз добивался успеха Август Ламберт.

Вероятно, в 1943-м одержал большинство из своих 113 побед Бертольд Корте, первый боевой вылет совершивший в июле 42-го. Он пропал без вести 29 августа 1943 года. Бернхард Фехтель, прибывший на Восток в мае 1942 года, добивался успеха 108 раз. Гейнц Заксенберг, первый свой боевой вылет совершивший в конце 42-го, успел уничтожить 103 советских самолета. Ульрих Вернитц, начавший воевать на Востоке только в мае 43-го, уступил ему только две машины, добившись 101 победы.

Пауль Генрих Дане, дебютировавший в 42-м, уничтожил 80 наших боевых машин. На 1943–1945 годы падают и 96 побед, одержанных на Востоке Германом Шлейнхеге, а также большинство из 70 побед Леопольда Мунстера. А Герхард Лоос, первый боевой вылет совершивший в конце 1942 года, записал на свой счет 78 советских самолетов, прежде чем погиб на Западе в марте 44-го. 82 победы на Востоке одержал Оскар Ромм, и 91 — Антон Реш, первый боевой вылет совершивший летом 43-го. 86 советских самолетов сбил Ульрих Вонерт, открывший счет боевым вылетам весной 1942 года. По 84 победы одержали Гейнц Эвальд и Петер Кальден, прибывшие на Восток летом 43-го.

В 43-м начал свою деятельность на Восточном фронте Отто Веслинг. Он погиб на Западе в апреле 44-го, но прежде успел уменьшить боевой состав советских ВВС на 70 машин. Гельмут Мисснер одержал на Востоке 82 победы, а погиб на Западе в сентябре 44-го. Гуго Брох, дебютировавший на Восточном фронте в январе 1943-го, одержал 81 победу. Столько же побед на счету Германа Луке, но он появился на Востоке немного раньше — в 42-м году. 79 советских самолетов успел уничтожить Герберт Бахник, прибывший на Восточный фронт в декабре 1942 года. Он погиб в Силезии 7 августа 1944 года в схватке с американскими бомбардировщиками. Отто Вурфель, стартовавший в 42-м, до своей гибели в Белоруссии одержал 79 побед. Вероятно, большинство из них пришлось на 1943–1944 годы. Иоганн Герман Мейер, открывший боевой счет в 1942 году, уничтожил 76 советских самолетов, прежде чем погибнуть на Западе в марте 44-го.

75 боевых машин сбил Ганс Иоахим Крошинский, первый бой на Восточном фронте проведший в июне 1942 года. Иоганн Бунцек, дебютировав в 42-м, также одержал 75 побед, прежде чем погиб в бою с советскими истребителями 11 декабря 1943 года. Большинство из своих 74 побед одержал в 1943 году Отто Гайзер, пропавший без вести в России 22 января 1944 года. Фридрих Хаас, начавший свою карьеру аса только в конце 43-го, успел тем не менее расправиться с 74 советскими самолетами, до того как погиб в небе над Веной 9 апреля 1945 года.

На 1943–1945 годы приходится и большинство из 70 побед аса Восточного фронта Руди Линца, погибшего в Норвегии в феврале 45-го. 68 побед добился Курт Домбахер, первый бой на Восточном фронте принявший в мае 1943 года. Начавший свою карьеру на Востоке в 42-м, Рейнхольд Хоффман успел сбить 60 советских самолетов, прежде чем погиб в схватке с союзной авиацией в небе над Германией в мае 44-го. В последние годы войны одержал большинство своих побед и Генрих Фулльгрэбе, погибший на Восточном фронте 30 января 1945 года.

Виктор Петерман смог добиться успеха в схватке с советскими самолетами 64 раза. 62 победы, начиная с 43-го года, одержал Вильгельм Хюбнер, прежде чем был повержен в схватке над Восточной Пруссией 7 апреля 1945 года. Гельмут Нойман, стартовавший в августе 42-го, сумел сбить 62 советских самолета.

Таким образом, в 1943–1945 годах в рядах люфтваффе 62 пилота добились больших успехов, чем воевавшие в то же время лучшие советские асы Иван Никитович Кожедуб, совершивший первый боевой вылет 26 марта 1943 года, и Александр Иванович Покрышкин, который дебютировал 22 июня 1941 года, но крайне неудачно, сбив советский бомбардировщик Су-2. Основную часть неприятельских самолетов, 50 из 59, он уничтожил в период с весны 1943 года и до конца войны. Но в люфтваффе, повторяю, в ту пору на Восточном фронте сражались как минимум 62 своих Кожедуба и Покрышкина.

Если же посчитать советские самолеты, сбитые на Восточном фронте в последние два с половиной года войны только этими 62 немецкими асами, т. е. летчиками, сбившими не менее 60 самолетов только в этот период боев, то цифра получится внушительная — более 5800 машин.

Для сравнения — десять лучших советских асов смогли за всю войну уничтожить только 515 неприятельских самолетов — в 11 раз меньше. При этом я суммировал результаты только тех летчиков, про которых достоверно известно, что они большинство своих побед на Востоке одержали, начиная с 43-го года. Если же часть своих побед они одержали в 42-м году, то на 1943–1945 годы я условно относил две трети от общего числа сбитых ими самолетов.

Всего немецкими асами на Восточном фронте было уничтожено 24 тысячи советских самолетов. Как минимум, четверть из них пришлась на долю тех асов, чья активная боевая деятельность приходится только на 1943–1945 годы. Надо учесть также, что в этот период самолеты сбивали и те асы-истребители, кто свой боевой счет открыл еще в 41-м. И не только истребители. Например, Герберт Финдейзен из своих 67 побед на Восточном фронте 42 одержал как пилот самолета-разведчика. А пилот штурмовика Август Ламберт в 1943–1945 годах сбил на Восточном фронте 116 самолетов, 70 из которых пришлись на три недели весны 44-го в Крыму.

ВВС Красной армии несли потери не только в воздушных боях, но и от огня зенитной артиллерии. Во второй половине войны доля этого вида потерь возросла, поскольку у немцев значительно уменьшилось число истребителей на Восточном фронте и они вынуждены были в большей степени полагаться на огонь средств ПВО. Зато резко уменьшилось число советских самолетов, уничтоженных на аэродромах. У люфтваффе уже не было сил осуществлять крупномасштабные операции такого рода.

В целом же потери советской авиации в 1943–1945 годах были больше, чем в 1941–1942 годах. По официальным данным, боевые безвозвратные потери ВВС Красной армии с 22 июня 1941 года по 1 января 1943 года составили 18 100 самолетов, или в среднем 1000 машин в месяц. А с начала 43-го и до конца войны боевые потери достигли 25,5 тысячи боевых самолетов, или в среднем 900 самолетов в месяц. Легко убедиться, что среднемесячный уровень боевых потерь у нашей авиации практически не уменьшился, хотя в этот период боевая активность люфтваффе, равно как и их потери, резко уменьшились. Если в 1942 году немецкая авиация ежемесячно в среднем совершала на Восточном фронте 41 тысячу самолето-пролетов (боевых вылетов, связанных с пересечением линии фронта), то в 1945 году — только 16 тысяч, или в 2,6 раза меньше. Тут сказалась как переброска значительных сил германской авиации с Востока для борьбы против западных союзников, так и начавшая ощущаться со второй половины 1944 года острая нехватка авиационного бензина. К тому времени англо-американские «суперкрепости» разбомбили основные заводы по производству синтетического горючего, где и выпускался авиабензин. Благодаря этому большая часть сил люфтваффе оказалась прикована к земле.

Значительно уменьшились немецкие потери в боевых самолетах. Так, в 1944 году люфтваффе на всех фронтах потеряло более 32 тысяч боевых машин, однако эти потери пришлись главным образом на бои с англо-американской авиацией. В 1943 году уровень потерь был ниже — 17,5 тысячи уничтоженных и поврежденных самолетов, однако почти треть потерь тогда приходилась на советско-германский фронт. За первый год войны против СССР, с июня 1941 года по июнь 1942 года, общие потери люфтваффе (боевые и эксплуатационные) составили 8529 бомбардировщиков, истребителей и штурмовиков, причем большинство самолетов было потеряно на Восточном фронте. Во втором полугодии 1942 года немцы лишились 5240 самолетов, причем эти потери примерно поровну разделились между советско-германским фронтом и сражениями с англо-американской авиацией в Средиземноморье, у берегов Норвегии и на Западе. В целом же начиная с 42-го года отчетливо проявилась тенденция к падению роли Восточного фронта в воздушной войне.

Василию Сталину довелось повоевать уже тогда, когда люфтваффе уже не представляло собой такого грозного противника, как в начале войны. На Восточном фронте появилось немало выпускников немецких летных школ, не имевших еще боевого опыта. Некоторые из них, не успев уничтожить ни одного советского самолета, сами оказывались сбиты.

Младший сын вождя с его богатым летным опытом мог бы легко увеличить свой счет на десятки сбитых неприятельских машин. Однако после пленения Якова Василия берегли как зеницу ока и к боевым вылетам не допускали. Зато полком и дивизией он командовал довольно грамотно. Конечно, донесения о числе сбитых немецких самолетов были, как водится, преувеличенными, но вот собственные потери комдив вряд ли занижал. А они оказались небольшими. За весь 1944 год его 3-я гвардейская истребительная авиадивизия лишилась в боях 66 самолетов и 39 летчиков, что составило по самолетам всего 0,7 процента боевых безвозвратных потерь советской авиации в этом году.

Те наши летчики, кому посчастливилось уцелеть в первые годы войны, к 44-му превратились в настоящих асов. Они на равных сражались с питомцами Германа Геринга. И психология у наших летчиков была во многом иной, чем у красноармейцев-пехотинцев. Пилоты отличались куда большей самостоятельностью, уверенностью в себе, да и по образованию далеко превосходили крестьянских парней, успевших окончить в лучшем случае семь классов. Были и асы-танкисты, уничтожившие десятки немецких машин. Но если в Германии и во время войны, и после ее окончания вовсю прославляли асов — летчиков, танкистов и подводников, уничтоживших большое количество самолетов, танков и торговых судов, то в СССР подвиги собственных асов пропаганда стала выдвигать на первый план только много лет спустя, уже после смерти Сталина. А прежде герои-панфиловцы и Александр Матросов были куда известнее народу, чем Кожедуб и Покрышкин, ас-танкист Д. Ф. Лавриненко и ас-подводник А. И. Маринеско.

Александра Ивановича Маринеско окончательно признали героем вообще уже в самый канун крушения советской власти — в 1990 году, когда автор «атаки века», отправившей на дно Данцигской бухты лайнер «Вильгельм Густлоф», был посмертно удостоен Золотой звезды.

В самом конце войны у Василия Сталина возник конфликт с командующим ВВС Главным маршалом авиации А. А. Новиковым. Его причиной стало поступление в войска бракованной авиатехники. В 53-м году на следствии Василию Иосифовичу предъявили грозное обвинение в том, что он способствовал аресту Александра Александровича. Генерал-лейтенант Сталин это обвинение категорически отверг.

В заявлении в Президиум ЦК от 23 февраля 1955 года он писал: «Мне неизвестно, какие обвинения предъявлены Новикову при снятии его с должности главкома ВВС, так как я был в это время в Германии. Но если на снятие и арест Новикова повлиял мой доклад отцу о технике нашей (Як-7 с М-107) и о технике немецкой, то Новиков сам в этом виновен. Он все это знал раньше меня. Ведь доложить об этом было его обязанностью как главкома ВВС, тогда как я случайно заговорил на эти темы. Ведь было бы правильно и хорошо для Новикова, когда я рассказывал отцу о немецкой технике, если бы отец сказал: «Мы знаем это. Новиков докладывал». А получилось все наоборот. Я получился первым докладчиком о немецкой технике, а Новиков, хотел я этого или нет, умалчивателем или незнайкой. В чем же моя вина? Ведь я сказал правду, ту, которую знал о немецкой технике.

Значимость решения, принятого ЦК и правительством, о перевооружении ВВС на реактивную технику и вывозе специалистов из Германии огромна. А в том, что не Новиков оказался зачинателем этого реактивного переворота в нашей авиации, а ЦК и Совет Министров, только сам Новиков и виноват. И по штату, и по осведомленности Новиков обязан был быть инициатором этого переворота и главой его по линии ВВС. Невольно вспоминается приезд Никиты Сергеевича Хрущева в Германию (невольно ли? Думаю, Василий прекрасно понимал, кому в тот момент надобно польстить. — Б. С.). Никита Сергеевич уехал из Германии не с пустыми руками (строго говоря, все генералы, в том числе и Василий Сталин, из Германии вернулись не с пустыми руками, чтобы было чем квартиры и дачи обустроить, — об этом я еще скажу; однако в данном случае опальный генерал имел в виду только то, что Хрущев прихватил с собой техническую документацию на немецкие реактивные самолеты, а заодно и немцев-конструкторов. — Б. С.). А ведь Новиков был в Германии и должен был знать о немецкой технике в десять раз больше меня и не только мог, а обязан был доложить об этом ЦК и Совету Министров.

Говорить о причинах личного порядка, могущих склонить меня на подсиживание или тем более клевету на Новикова, нет смысла, так как их не было, как не было и клеветы».

Василий ссылался на свой доклад о недостатках мотора, установленного на новом истребителе Як-9, что повлекло многочисленные аварии и катастрофы. В связи с этим Государственным Комитетом Обороны 24 августа 1945 года было принято специальное постановление «О самолете Як-9 с мотором ВК-107А», один из пунктов которого гласил: «За невнимательное отношение к поступающим из строевых частей ВВС сигналам о серьезных дефектах самолета Як-9 с мотором 107А и отсутствие настойчивости в требованиях об устранении этих дефектов — командующему ВВС Красной Армии т. Новикову объявить выговор». С этого началось падение Главного маршала авиации. 16 марта 1946 года его сняли с поста главкома как не справившегося с работой, а спустя пять недель, 23 апреля, арестовали.

С Александром Александровичем поговорили по душам люди министра госбезопасности В. С. Абакумова. Они намекнули маршалу, что пока еще говорят с ним по-хорошему, но могут — и по-плохому. Новиков намек понял и уже 30 апреля написал заявление на имя Сталина, где признавал свою вину в приеме на вооружение бракованных самолетов. Александр Александрович обвинял своего друга маршала Жукова в «политически вредных разговорах», в которых Георгий Константинович будто бы «пытается умалить руководящую роль в войне Верховного Главнокомандования и в то же время… не стесняясь выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им».

Новиков спешил покаяться: «Я являюсь непосредственным виновником приема на вооружение авиационных частей недоброкачественных самолетов и моторов, выпускавшихся авиационной промышленностью, я, как командующий Военно-Воздушных Сил, должен был обо всем этом доложить Вам, но этого я не делал, скрывая от Вас антигосударственную практику в работе ВВС и НКАП (Наркомата авиационной промышленности. — Б. С.).

Я скрывал также от Вас безделие и разболтанность ряда ответственных работников ВВС, что многие занимались своим личным благополучием больше, чем государственным делом, что некоторые руководящие работники безответственно относились к работе… Я сам культивировал угодничество и подхалимство в аппарате ВВС.

Все это происходило потому, что я сам попал в болото преступлений, связанных с приемом на вооружение ВВС бракованной авиационной техники. Мне стыдно говорить, но я также чересчур много занимался приобретением различного имущества с фронта и устройством своего личного благополучия».

Ну, в этом последнем пункте Главный маршал авиации был не одинок. «Трофейная лихорадка» охватила едва ли не всех советских генералов и маршалов, вошедших во главе Красной армии в Западную Европу. От Новикова не отставал Жуков, пуще Жукова тащил трофейное добро Телегин, с Телегиным соперничал Руденко. В первых рядах «трофейных героев» был и Василий Сталин. Светлана Аллилуева вспоминает: «Его (Василия. — Б. С.) карьера была стремительной и необычной. После войны его корпус стоял недалеко от Берлина, ему надоела служба в оккупационных войсках, и он прилетел в Москву в июле 1947 года, чтобы «устроить» себе перевод в столицу. Ему это удалось с помощью таких покровителей, как Берия и Булганин. Маршалы и генералы боялись его, зная, что он «устранил» на своем пути маршала авиации А. А. Новикова, относившегося к нему критически: маршал Новиков попал в тюрьму. Василий же, назначенный с одобрения отца командовать авиацией Московского военного округа, не смог отказать себе в удовольствии завладеть опустевшей дачей Новикова, куда перевез из Германии свою семью и награбленное имущество. Я летала с ним тогда в Германию на десять дней, повидать его жену (речь идет о второй жене Василия — дочери маршала С. К. Тимошенко. — Б. С.), только что родившую девочку, и вернулась обратно, тем же «личным самолетом», полным «трофеев» для его дачи».

Когда Иосиф Сталин арестовывал впавших в немилость генералов и маршалов, то трофейные дела шли обычно солидным довеском к более серьезным политическим обвинениям. Василия судили в 55-м, уже при Хрущеве, и трофеи в строку ставить не стали. Но до этого было еще далеко.

Новиков в своем заявлении утверждал: «Жуков на глазах всячески приближает Василия Сталина, якобы по-отечески относится к нему и заботится. Но дело обстоит иначе. Когда недавно уже перед моим арестом я был у Жукова в кабинете на службе и в беседе он мне сказал, что, по-видимому, Василий Сталин будет инспектором ВВС, я выразил при этом свое неудовлетворение таким назначением и всячески оскорблял Василия. Тут же Жуков в беседе со мной один на один высказался по адресу Василия Сталина еще резче, чем я, и в похабной и омерзительной форме наносил ему оскорбления».

А Василий-то искренне считал Георгия Константиновича своим другом. И делился с ним самым сокровенным. Об этом даже Жуков в мемуарах свидетельствует. Василий там упомянут всего однажды, но зато именно с ним связан очень колоритный рассказ о подготовке Парада Победы 24 июня 1945 года. Вот что пишет маршал: «Точно не помню, кажется, 18–19 июня меня вызвал к себе на дачу Верховный. Он спросил, не разучился ли я ездить на коне.

— Нет, не разучился, да и сейчас продолжаю упражняться в езде.

— Вот что, — сказал И. В. Сталин, вам придется принимать Парад Победы. Командовать парадом будет Рокоссовский.

Я ответил:

— Спасибо за такую честь, но не лучше ли парад принимать вам? Вы Верховный Главнокомандующий, по праву и обязанности парад следует принимать вам.

И. В. Сталин сказал:

— Я уже стар принимать парады. Принимайте вы, вы помоложе.

Прощаясь, он заметил, как мне показалось, не без намека:

— Советую принимать парад на белом коне, которого вам покажет Буденный…

На другой день я поехал на Центральный аэродром посмотреть, как идет тренировка к параду. Там встретил сына Сталина Василия. Он отозвал меня в сторону и рассказал любопытную историю:

— Говорю вам под большим секретом. Отец сам готовился принимать Парад Победы. Но случился казус. Третьего дня во время езды от неумелого употребления шпор конь понес отца по манежу. Отец, ухватившись за гриву, пытался удержаться в седле, но не сумел и упал. При падении ушиб себе плечо и голову, а когда встал — плюнул и сказал: «Пусть принимает парад Жуков, он старый кавалерист».

— А на какой лошади отец тренировался? — спросил я Василия.

— На белом арабском коне, на котором он рекомендовал вам принимать парад. Только прошу об этом никому не говорить, — снова повторил Василий.

И я до сих пор никому не говорил. Однако прошло уже много лет, и думаю, что теперь об этом случае можно рассказать…»

Стал бы, в самом деле, Василий рассказывать столь деликатные подробности человеку, которому не доверял, а тем более тому, против кого вел какие-либо интриги. Ведь дойди информация о разговоре Василия с Жуковым до Верховного, генералу Сталину бы точно не поздоровилось. А ведь именно Георгию Константиновичу надо было в первую очередь сообщить о происшествии. Василий, сам опытный наездник, понимал, как важно предупредить маршала, что любезно предлагаемый ему конь в действительности с норовом, иначе Жуков мог бы оконфузиться, подобно самому Иосифу Виссарионовичу. Правда, писатель Владимир Карпов утверждает, будто о падении отца с лошади Василий говорил «в кругу собутыльников». Но, во-первых, судя по рассказу Жукова, во время беседы с ним сын Сталина находился в трезвом уме и твердой памяти, и, во-вторых, вряд ли бы Василий рискнул при жизни отца говорить об инциденте в манеже первому встречному-поперечному. Может быть, тот рассказ, который приводит Карпов в своей книге о Жукове со ссылкой на Василия, появился уже после смерти вождя?

Думаю, что с Жуковым летом 45-го у Василия были хорошие, дружеские отношения. Вероятно, сложнее обстояло дело с близким к Жукову Новиковым. Сначала Александр Александрович, возможно, старался произвести на сына вождя самое благоприятное впечатление. Но когда Василий выразил свое неудовольствие поступлением на фронт, и в частности в его дивизию, бракованных истребителей, Новиков решил скомпрометировать его перед Иосифом Виссарионовичем, чтобы тот не придал значения жалобам сына на плохое качество авиационной техники.

Позднее, в 54-м, уже после реабилитации и в связи с проходившим тогда процессом Абакумова, Новиков составил заметки, где старался в благоприятном для себя свете выставить обстоятельства своего ареста и доказать собственную невиновность. Он, в частности, утверждал: «Находясь в состоянии тяжелой депрессии, доведенный до изнеможения непрерывными допросами без сна и отдыха, я подписал составленный следователем Лихачевым протокол моего допроса с признанием моей вины во всем, в чем меня обвиняли…

Причиной создания… комиссии (по проверке деятельности командования ВВС. — Б. С.) и ревизии ВВС послужило письмо Василия Сталина отцу о том, что ВВС принимают от промышленности самолет Як-9 с дефектами, из-за которых бьется много летчиков… Делу о приемке самолетов был дан ход, принявший обычный путь объяснений, разъяснений, обещаний исправить и т. д. Но хитрый, рвущийся к власти Васька хотел выдвинуться…»

Александр Александрович прекрасно знал, что в это время «рвущийся к власти Васька» томится там же, где когда-то держали самого маршала. И валил на него всю вину за возникновение «дела о приемке самолетов». Хотя даже в «оправдательных записках» Новиков вынужден был признать, что сигнал, поступивший от Василия Сталина, был далеко не единственным: «Командующий ВВС МВО генерал Сбытое… написал пространное письмо в ЦК о недостатках в ВВС».

Да и мудрено было утаить шило в мешке. Ведь одних злосчастных Як-9 с недоработанным, прошедшим только заводские, а не государственные испытания мотором ВК-107А поступило в войска почти 4 тысячи. Из них 2267 сразу поставили на прикол. Всего же, по словам бывшего члена Военного совета ВВС Н. С. Шиманова, за годы войны ВВС приняли не менее 5 тысяч бракованных самолетов. В результате вследствие конструктивного и заводского брака, по данным Смерш, в период с 1942 года по февраль 46-го произошло 756 аварий и 305 катастроф. А примерно в 45 тысячах случаев самолеты не смогли вылететь на боевые задания из-за поломок, случившихся на земле. Шиманов на следствии показал, что бывший нарком авиапромышленности Шахурин «создавал видимость, что авиационная промышленность выполняет производственную программу, и получал за это награды. Вместо того чтобы доложить народному комиссару обороны, что самолеты разваливаются в воздухе, мы сидели на совещании и писали графики устранения дефектов на самолетах. Новиков и Репин (главный инженер ВВС. — Б. С.) преследовали лиц, которые сигнализировали о том, что в армию поступают негодные самолеты. Так, например, пострадал полковник Кац (начальник штаба одного из истребительных авиационных корпусов. — Б. С.)».

Выходит, что жалобы на некачественные истребители шли целым потоком, и Василий Сталин в своих претензиях к авиапромышленности был далеко не одинок. Новиков же объяснял приемку представителями ВВС заведомо бракованных самолетов стремлением дать фронту как можно больше техники, чтобы поскорее достичь победы над немецко-фашистскими захватчиками. Как будто на истребителях с неисправными бензопроводами и дефектными моторами (эти «недостатки» Александр Александрович признал) можно было много навоевать.

Все эти свидетельства, как мне кажется, объясняют загадку, почему вдруг появилась не слишком лестная для Василия аттестация от 3 августа 1945 года, подписанная Жуковым, Телегиным и Руденко. Георгию Константиновичу стало известно о письме сына вождя по поводу поступившей в его дивизию бракованной авиатехники. Понимая, какие неприятные последствия может иметь начавшийся скандал для Новикова, Жуков решил срочно подправить прежнюю аттестацию на полковника Сталина. Чтобы отец знал — Василий прежние свои недостатки отнюдь не изжил, поэтому к его письму не стоит слишком серьезно относиться. И вообще лучше убрать его с командных должностей, чтобы меньше было среди солдат и офицеров разговоров о его пьянках и амурных похождениях, и отправить в академию подучиться. Там Василий окажется под присмотром кремлевской охраны, а веселиться станет в любимом Зубалове, за высоким забором, и разговоров меньше будет. Но тем самым Георгий Константинович только укрепил Иосифа Виссарионовича в мысли, что оба маршала, Жуков и Новиков, слишком засиделись на высоких постах, и через несколько месяцев они познали горечь опалы.

Проблема бракованных самолетов, которые принимал на вооружение Новиков с ведома Маленкова, является частью более общей проблемы, насколько соответствуют действительности цифры производства в годы войны советских боевых самолетов, о которых рапортовал наверх нарком авиапромышленности А. Н. Шахурин. Отмечу, что в этом отношении не безгрешны и немцы. Широко известны данные о производстве германских самолетов в 1939–1945 годах — ни много ни мало 113 515 штук, в том числе 104 220 боевых (без самолетов-разведчиков — 97 921). Однако немецкие исследователи почему-то предпочитают не уточнять, что в это число входят не только вновь произведенные самолеты, но и те поврежденные машины, которые пришлось ремонтировать на заводах. Что это именно так, убеждают данные о потерях германских боевых самолетов. Всего в период с 1 сентября 1939 года по конец 1944 года (за последние месяцы войны точные данные отсутствуют) люфтваффе потеряло 71 964 боевых самолета (без учета разведчиков).

Однако, как отмечает германский военный историк О. Греффрат, в это число входят как уничтоженные самолеты, так и те, что были повреждены на 10 и более процентов. Если же допустить, что цифра в 97 921 машину включает только вновь произведенные самолеты, то к концу войны немецкие ВВС должны были бы располагать многими десятками тысяч боевых самолетов. В действительности же к 31 декабря 1941 года люфтваффе имело в своем распоряжении 5575 боевых машин — максимальный показатель за всю войну, из которых боеспособными были только 3888 самолетов. К этому времени было безвозвратно потеряно или частично повреждено, как я уже говорил, почти 72 тысячи боевых самолетов, а производство истребителей, бомбардировщиков и штурмовиков составило 79 324 самолета. Если предположить, что число поврежденных самолетов составило хотя бы 20 процентов от общей величины потерь (скорее всего, этот показатель был гораздо больше), то к будто бы произведенным 79 324 новым самолетам должно было добавиться, как минимум, 14,5 тысячи отремонтированных и восстановленных машин. В этом случае, учтя в общем балансе самолетов те машины, которыми люфтваффе уже располагало к началу 1939 года (а это — не менее 2180 истребителей, бомбардировщиков и штурмовиков), германские ВВС к началу 1945 года имели бы в своем распоряжении, как минимум, 24 тысячи боевых машин, а не на 18,5 тысячи меньше, как это было в действительности.

Этот несложный расчет доказывает, что в данные о немецком производстве включали не только вновь построенные, но и отремонтированные самолеты. Не приходится сомневаться, что такая же картина была и в отчетах советской авиапромышленности. Поэтому цифра советского производства боевых самолетов с 1 января 1941 года по 1 мая 1945 года — 101 200 машин наверняка включает в себя не только вновь произведенные, но и отремонтированные самолеты. Бракованные самолеты, которые Новиков принимал у Шахурина, потом опять возвращались на заводы и тем самым дополнительно увеличивали общую цифру производства, обеспечивая авиапромышленности выполнение плана.

Однако есть основания полагать, что не только за счет бракованных и отремонтированных самолетов завышался показатель советского производства самолетов. Похоже, часть боевых машин существовала только на бумаге. Иначе как объяснить, что количество самолетов, находившихся в действующей армии, в 1944–1945 годах составляло менее половины от их общего числа. Получается, что огромное число боевых машин — 20–25 тысяч — постоянно находились в учебных частях, в резерве или в переброске на фронт. Такого большого значения этого показателя не было у авиации других стран — участниц Второй мировой войны. Подозреваю, что значительная часть «бумажных самолетов», о которых отчитались, но которые в реальности не произвели, так и находились в вечной переброске в действующую армию. С учетом этого можно предположить, что в действительности производство самолетов в Германии было больше, чем в СССР. Да и как ухитрилась советская промышленность произвести больше самолетов, чем немецкая, но потребить при этом почти втрое меньше алюминия, остается неразрешимой загадкой.

Зато потери советской авиации, как я уже показал, были гораздо выше, чем у люфтваффе. Напомню, что за время войны ВВС Красной армии безвозвратно лишились 88 300 машин (поврежденные самолеты сюда не входят), тогда как немецкие потери боевых самолетов уничтоженными и поврежденными к концу 44-го на всех фронтах составили лишь 72 тысячи истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков.

Всего же за войну в ВВС Красной армии, согласно официальным данным, приведенным в сборнике «Гриф секретности снят», поступило 115 600 боевых самолетов, из которых около 17 тысяч были поставлены по ленд-лизу от союзников. По тем же официальным данным, к началу войны советская авиация располагала примерно 20 тысячами боевых самолетов (существуют и другие оценки, разнящиеся в пределах от 17 до 35 тысяч самолетов). К концу же войны в ВВС Красной армии осталось только 35 200 машин, но из них всего 8100 — в действующей армии. Даже если считать истинной кажущуюся серьезно завышенной цифру в 35 200 оставшихся у Советского Союза боевых самолетов, то совершенно непонятно, куда делись еще по меньшей мере 12 100 машин. Возможно, это как раз те самолеты, которые были произведены лишь на бумаге.

Кстати, в США в производство самолетов отремонтированные на заводах машины не включали — слишком накладно было везти поврежденную боевую технику через океан. Поэтому 192 тысячи произведенных за войну американских самолетов в действительности не равны германскому и советскому производству авиационной техники вместе взятым, а превосходят их сумму в полтора-два раза.

В целом в Великую Отечественную Василий воевал не лучше и не хуже других авиационных комдивов. С должностью справлялся. Подчиненные выполняли боевые задания, сбивали вражеские самолеты, сами несли потери. Нельзя сказать, что сын Сталина чем-либо обогатил тактику или оперативное искусство боевого применения истребительной авиации. Но этим и мало кто из других начальников советской авиации мог похвастаться. Асом-истребителем Василий также не стал, хотя задатки для этого у него были. Техника пилотирования у полковника Сталина, по отзывам компетентных современников, была отличной. Однако сына вождя очень тщательно берегли, никогда не отпускали в одиночку за линию фронта и старались сделать так, чтобы в рискованных воздушных схватках он не участвовал. Вот и было у Василия всего 27 боевых вылетов и 2 сбитых неприятельских самолета.

Чем отличался Василий в худшую сторону от других, так это своими загулами, которые ему при жизни отца благополучно сходили с рук. Вместе с тем подчиненных он успешно заставлял выполнять все требования воинской дисциплины, что и отмечалось в аттестациях. Пьянством же в Красной армии, и особенно в ВВС, удивить кого-либо было трудно. Начальники Василия пили ничуть не меньше его.

Вот как генерал-лейтенант Сталин описывал обстоятельства смещения командующего ВВС П. Ф. Жигарева в своем письме ЦК от 19 января 1959 года: «Мне приписывают (Серов), что я имел отношение к снятию Жигарева в 1942 году. Это не верно! Меня в то время в Москве не было, и причины снятия Жигарева я узнал от Власика и Поскребышева. Вот что они рассказывали. Жигарев совершенно пьяный явился на вызов в ГКО к т. Сталину и был снят с работы за пьянство в боевое время».

Но и преемник Жигарева Новиков трезвостью не отличался. Генерал Н. А. Сбытов рассказывал писателю Станиславу Грибанову, как на одном совещании в главкомате ВВС было упомянуто имя Булганина, тогдашнего заместителя наркома обороны, который якобы дал иные указания, чем Новиков. Александр Александрович возмутился: «Булганин разбирается в авиации как свинья в апельсинах!» Кто-то из присутствующих доложил о происшедшем Иосифу Виссарионовичу, и тот позвонил Сбытову: «Правда, что Новиков был пьян?» Николай Александрович утверждает, что уклонился от прямого ответа, хотя всем участникам совещания было ясно, что Главный маршал был не вполне трезв.

Ладно, Сбытов — свидетель пристрастный и, как мы помним, написал Сталину письмо о недостатках в ВВС, явно направленное против Новикова. Но вот у Хрущева с Александром Александровичем никаких счетов как будто бы не было. Однако пристрастие Главного маршала авиации к Бахусу Никита Сергеевич в своих мемуарах однозначно подтверждает: «Я хорошо знал Новикова. Он командовал ВВС Советской Армии большую часть войны и во время Сталинградской битвы приезжал к нам в штаб. У него были недостатки. Он пил, возможно, больше, чем ему следовало…»

А главный штурман ВВС генерал Б. В. Стерлигов прежде не считал зазорным выпить вместе с Василием Сталиным. В той части мемуаров, что осталась в рукописи, Борис Васильевич вспоминал, как в 44-м им вместе с Василием довелось ехать на фронт в поезде Главного маршала авиации Новикова (тогда Александр Александрович, как видно, ничего против такого соседства не имел): «Вошли мы в вагон и скоро, по примеру Главного маршала, разошлись по своим купе на отдых (с употреблением немалой толики водки, коньяка и иных горячительных напитков. — Б. С.).

— Войдите, — сказал я, и в дверях показался небольшого роста рыжеватый полковник в авиационной форме, в котором я сразу узнал сына Сталина — Василия.

Я откровенно изумился его появлению, так как на перроне в Москве при отправке нашего эшелона Василия не видел.

— Разрешите, генерал, скоротать с вами время? — спросил полковник, и тут же вслед за ним в купе протиснулся какой-то грузин в форме лейтенанта.

Василий распорядился:

— Коба, сообрази…

Коба исчез, но скоро появился с водкой и закуской.

После двух-трех рюмок мы разговорились. Василий посетовал на отца, на свой арест на слишком большой срок (после злополучной рыбалки. — Б. С.), но потом примирительно, как-то по-мальчишески заключил:

— Ничего, я ему еще покажу!»

Стерлигов представляет дело так, что чуть ли не впервые пришлось выпивать ему с Василием Сталиным. Но некоторые детали говорят, что — не в первый раз. С чего бы это полковник заглянул в купе именно к Борису Васильевичу, а тот, в свою очередь, нисколько не удивился этому визиту. Удивился только, откуда Василий взялся, раз на перроне его вроде бы не было. Чувствуется, что многие из высоких чинов ВВС (и не только ВВС) за честь считали разделить рюмку с полковником Сталиным, надеясь, что замолвит за них словечко перед грозным отцом. Такие застолья еще больше развращали Василия. Он уверовал, что любая выходка сойдет ему с рук.

Несостоявшийся великий меценат

Конец войны Василий Сталин встретил в Германии. Мирная жизнь оставляла больше времени для веселого отдыха в кругу сослуживцев. У полковника Сталина оказались и немалые возможности для того, чтобы поживиться трофейным добром. В его распоряжении имелись самолеты, которыми можно было бесконтрольно возить в Москву и мебель, и картины, и дорогие сервизы, и много других хороших и разных вещей, созданных руками трудолюбивых и умелых немцев.

Произошли перемены и в личной жизни сына Сталина. Светлана Аллилуева вспоминает, как Василий сообщил отцу о причинах своего развода с Галиной Бурдонской: «Когда Василий сказал ему, что развелся с первой женой «из-за того, что с ней не о чем говорить», отец расхохотался: «Ишь ты! Идейную захотел! Ха! Знали мы таких идейных… селедок, — кожа да кости!» Это было при мне; но вслед за этим отец и сын пустились в непристойную дискуссию (очевидно, на тему, кто каких предпочитает: толстых или тонких. — Б. С.), и я ушла». Как утверждает Светлана, «отец вообще не проявлял интереса и симпатии к образованным женщинам. Он не выносил гувернанток, которых мама брала в дом… Отцу вообще был свойственен крестьянский взгляд на многое, — узкий практицизм, недоверие к «учености». Он часто повторял в последние годы своим комендантам: «Разогнать вас всех надо, ни черта не умеете! Простая крестьянка лучше готовит и лучше вас вела бы хозяйство!» И я думаю, что круглолицая курносая Валечка, прослужившая у него экономкой последние восемнадцать лет, вполне соответствовала его идеалам женщины в доме; она была дородна, опрятна, ловко прислуживала за столом и не пускалась в разговоры».

Сталинская экономка Валентина Истомина запомнилась и Молотову. Он говорил Феликсу Чуеву: «В разные периоды разные люди были. Грузинка одна старая была. Потом Валентина Истомина… Это уже на даче. Приносила посуду. А если была женой, кому какое дело?» И Вячеслав Михайлович и Светлана Иосифовна, похоже, не сомневались в существовании интимных отношений между Валей и Иосифом Виссарионовичем.

Вот вкусы насчет женщин у отца и сына совпадали не полностью. Василий хотел, чтобы с женой или любовницей было еще и о чем поговорить, тогда как Иосиф Виссарионович ценил женщин молчаливых, не пускающихся в ненужные разговоры, а тем более не лезущих в серьезную мужскую компанию. Новую жену сыну, однако, он подыскал, исходя не из собственного идеала, а сугубо по расчету. Екатерина Семеновна Тимошенко, дочь Маршала Советского Союза и бывшего наркома обороны конармейца Семена Константиновича Тимошенко, особо теплых чувств к супругу не испытывала, равно как и он к ней.

Иосиф Виссарионович, возможно, видел в Василии своего наследника. После окончания войны Сталину представили трофейные документы и показания пленных, доказывающие, что Яков погиб в лагере в 43-м году. Впрочем, из-за напряженных отношений со старшим сыном Иосиф Виссарионович вряд ли когда-либо рассматривал его как своего преемника. Вся надежда была на Василия. Родство с Тимошенко позволило бы ему в будущем приобрести опору среди генералитета, что помогло бы младшему сыну унаследовать власть отца. Кроме того, надеялся Иосиф Виссарионович, что тесть-маршал немного приструнит за-гульного зятя. Зря надеялся. Если уж самому «великому кормчему», генералиссимусу это было не под силу, то что мог сделать один из его маршалов, пусть даже человек жестокий и решительный. Недаром, став наркомом обороны, Семен Константинович по сталинскому указанию распорядился на учениях обстреливать войска боевыми снарядами. По принципу — кто не спрятался, я не виноват.

По поводу второго брака Василия его двоюродный брат Владимир Аллилуев писал с явным неодобрением: «Он бросает жену с двумя детьми и женится на дочери маршала С. К. Тимошенко, красивой молодой женщине с ис-синя-черными волосами и голубыми белками глаз. От второго брака у него появились сын и дочь, но алкоголь отца пагубно отразился на здоровье детей, сегодня их уже нет в живых…»

С Катей Тимошенко Василий познакомился во время Потсдамской конференции, на которую ездил вместе с отцом. Поженились они в начале 46-го, причем сын Сталина ухитрился при этом обойтись без формального развода с Галиной Бурдонской. В 49-м у них родился сын Василий, а в 52-м — дочь Светлана. Детей от первого брака, Александра и Надежду, Василий Сталин оставил у себя. Беда была в том, что Галина, пробуя сначала бороться с алкоголизмом мужа, сама постепенно пристрастилась к спиртному. Василий побоялся оставлять детей с пьющей матерью.

Жизнь с дочерью Тимошенко для Василия была трудной с самого начала. Детей от первого брака мужа, Сашу и Надю, Екатерина не любила. Александр Бурдонский свидетельствует: «Отец прилетал все время, и мама летала к нему. Но они должны были расстаться. Мама не умела приобретать друзей в этом кругу. Власик, вечный интриган, сказал ей:

— Галочка, ты должна мне рассказывать, о чем говорят Васины друзья.

Мать его — матом! Он прошипел:

— Ты за это заплатишь.

Вполне возможно, развод с отцом и был платой. Власик мог начать интригу — чтобы Василий взял жену из своего круга. И подсунул Катю Тимошенко, маршальскую дочь…

Екатерина Тимошенко с нами страшно обращалась. Сестру била жесточайшим образом, у нее почки до сих пор отбиты. На роскошной даче мы умирали с голода. Вылезли как-то… маленькие дети, прокрались туда, где овощи лежат, набрали себе в штаны и зубами чистили свеклу, немытую грызли в темноте. Просто сцена из фильма ужасов. Это в царском доме (роскошной новиковской даче, отделанной трофейными материалами и обставленной трофейной мебелью и картинами. — Б. С.)! Няньку, которую Екатерина поймала на том, что та нас подкармливала, выгнала… Жизнь Екатерины с отцом — сплошные скандалы. Я думаю, он ее не любил… Скорее всего, чувств особых не было с обеих сторон. Очень расчетливая, она, как и все в своей жизни, просто просчитала этот брак.

Надо знать, чего она добивалась. Если благополучия, то цель, можно сказать, была достигнута. Екатерина вывезла из Германии огромное количество барахла. Все это хранилось в сарае на нашей даче, где мы с Надей голодали. Когда отец Екатерину выставил в 1949 году, ей потребовалось несколько машин, чтобы вывезти это добро. Мы с Надькой услышали шум во дворе и кинулись к окну. Видим — «студебеккеры» цепочкой идут…»

Ну, уж конечно, не Власик Екатерину Тимошенко Василию сосватал, а сам Иосиф Виссарионович. И, судя по тому, что сообщает Светлана, брак с Галиной Бурдонской распался по инициативе Василия, а не из-за происков отца или Власика.

Бывший шофер Василия Сталина А. Брот одно время был личным шофером Екатерины Тимошенко. Его рассказ тоже не добавляет теплых красок в портрет второй жены сталинского сына: «Екатерина тогда жила на даче, и дела для меня находились каждый день. То одно надо привезти из города, то другое. Еще она часто выезжала в театр, цирк, гости…

Один раз подарила мне моя хозяйка ковер — красивый, громадный… Он даже в нашу комнату не влезал. Вроде как за выполнение особого задания… Тогда для высшего командования из Германии прислали несколько вагонов трофейных вещей. Поскольку Василий был равнодушен ко всем этим шмоткам, Полянский (адъютант Василия. — Б. С.) и отобрал для него лишь кое-что из письменных принадлежностей да кабинетных украшений. А все остальное из предназначенного семье велел отвезти Екатерине на дачу. Но предупредил, чтоб хозяину я не проговорился, иначе он обязательно все это раздарит, и жена останется ни с чем…

Ну, я сопроводил этот грузовик до дачи, помог солдатам его разгрузить и стал с Екатериной разбирать вещи. Уж насколько она была привычна ко всей этой роскоши, но и то глаз оторвать не могла. Действительно, чего там только не было! Каракулевые и котиковые шубы, песцовые и лисьи горжетки, ковры, фарфор, золотые украшения с бриллиантами и изумрудами, всякое разное женское белье, одежда, обувь… Из всего этого богатства Екатерина оставила себе только золото, а остальное велела продать. Через комиссионки действовать было нельзя — там требовался паспорт, вот я и решил сдать кое-что в скупку. Деньги получил сразу же. Привожу их Екатерине, а она и спрашивает: «Это много или мало?» Т. е. никакого понятия о ценах вообще не имела, на всем готовом жила».

Точно так же Василий Сталин вряд ли до смерти отца имел представление о реальном масштабе цен в магазинах. Но, в отличие от жены, сын диктатора был бессребреником и награбленное в Германии раздавал друзьям, женам, собутыльникам и любовницам.

В июле 1946 года Василий Сталин был назначен командиром 1-го гвардейского авиакорпуса. В преддверии этого ему присвоили звание генерал-майора авиации. Командир 3-го авиакорпуса Е. Савицкий дал ему превосходную аттестацию, значительно лучше той, что была написана всего год назад: «Генерал-майор авиации Сталин летает на самолетах: По-2, Ут-1, Ут-2, И-15, И-153, МиГ-3, ЛАГГ-3, Як-1, Як-7, Як-9, Ил-2, «бостон», «зибель», Ла-5, Ла-7, «харрикейн» — общий налет 3174 часа 15 минут.

286-й дивизией командует с февраля 1945 года, под его руководством частями дивизии по выполнению плана УБП (ускоренной боевой подготовки. — Б. С.) в 1946 году произведено всего 14 111 вылетов с налетом 8376 часов 12 минут, из них на По-2 днем 5091 полет с налетом 2996 часов 27 минут и ночью 3392 полета с налетом 1357 часов 47 минут. Летным составом дивизии отработаны взлет восьмерки и посадки парами и четверками. Летчики хорошо овладели стрельбами по воздушным и наземным целям. Большое внимание в дивизии уделяется стрельбам из фотокинопулеметов. Всего проведено из фотокинопулеметов 7635 стрельб. Учеба с летно-техническим составом дивизии организована хорошо и проводится планомерно в учебном кабинете дивизии, который состоит из 16 хорошо оборудованных классов. Технико-эксплуатационная служба дивизии организована хорошо, о чем свидетельствует тот факт, что за аттестационный период не было случаев отказа материальной части по вине технического состава… Штаб дивизии сколочен и работает хорошо: за упомянутый период дивизией проведено 3 двухсторонних летно-технических полковых учения с охватом летного состава 4 полков по взаимодействию с бомбардировщиками.

За первое полугодие 1946 года произведено 22 летно-тактических учения, все они прошли организованно, без происшествий. В целом дивизия по выполнению плана всех видов учебно-боевой подготовки занимает первое место в корпусе. За время, прошедшее после войны, 286-я дивизия заметно выросла, стала более организованной. Летный состав полностью подготовлен к выполнению боевых задач на средних высотах. 40 процентов летчиков могут летать на больших высотах и в сложных метеоусловиях. Сам генерал-майор авиации Сталин обладает хорошими организаторскими способностями, оперативно-тактическая подготовка хорошая. Свой боевой опыт умело передает летному составу. Энергичен и инициативен, этих же качеств добивается от подчиненных. В своей работе большое внимание уделяет новой технике, нередко подает новаторские мысли и настойчиво проводит их в жизнь. Летную работу организует смело и методически правильно.

Состояние здоровья слабое. Вспыльчив и раздражителен, не всегда умеет себя сдерживать. В общении с подчиненными допускает грубость, иногда слишком доверяет подчиненным, даже в то время, когда они не подготовлены и не способны выполнить решение командира. Эти недостатки личного характера снижают его авторитет как командира-руководителя. Лично дисциплинирован, идеологически выдержан, морально устойчив.

Вывод: занимаемой должности вполне соответствует, может быть назначен на повышение, целесообразно было бы использовать в инспекторском аппарате Главного управления Воздушных Сил Красной Армии».

Командующий 16-й армии С. И. Руденко, вероятно знакомый с планами отца Василия, предложил генерал-майору Сталину другую должность: «Дивизия по боевой подготовке занимает ведущее место в армии. Достоин продвижения на должность командира корпуса». Сергей Игнатьевич указал также на необходимость «изжить недостатки, указанные в аттестации», но подчеркнул, что «по сравнению с прошлым имеется резкое и заметное улучшение».

Самое любопытное, что в конце 80-х маршал Савицкий отзывался о генерал-лейтенанте Сталине совершенно иначе: «Видно, были в нем заложены какие-то недобрые гены, если, повзрослев, он стал таким — деспотичным, мстительным, привыкшим жить на широкую ногу, всеми командовать». В 46-м маршал генов не чувствовал, а вот сорок с лишним лет спустя, в эпоху перестройки, сразу ощутил. Как же, сын деспота и сам не может не быть деспотом! Но я что-то очень сомневаюсь, что Василий тогда ухитрялся командовать Савицким, своим непосредственным начальником, а тем более за что-то мстить ему (неужели за великолепную аттестацию?).

Если сравнить эту с аттестацию с предыдущей, от 20 июля 1945 года, бросается в глаза одно немаловажное обстоятельство. За прошедший с того времени год Василий Иосифович налетал смехотворно мало — 28 часов 30 минут. Сказалось слабое состояние здоровья: организм боевого генерала был серьезно ослаблен неумеренным потреблением спиртного. Скоро Василий практически перестал подниматься в воздух. А четыре года спустя, 9 декабря 1950 года, на стол Иосифа Виссарионовича легла справка, подписанная начальником Лечсанупра Кремля ГТ. Егоровым:

«Считаю своей обязанностью доложить Вам о состоянии здоровья Василия Иосифовича.

Василий Иосифович страдает истощением нервной системы, хроническим катаром желудка и малокровием. Причиной указанных заболеваний является чрезмерное злоупотребление алкоголем.

16 ноября с. г. у Василия Иосифовича внезапно (дома около часу ночи во время просмотра кинокартины) развился эпилептический припадок — полная потеря сознания, общие судороги мышц тела, прикус языка и выделение из полости рта пенистой жидкости.

На другой же день Василий Иосифович был помещен в санаторий «Барвиха»», где удалось задержать его только лишь до 26 ноября. Однако и за этот короткий срок наступило в состоянии здоровья Василия Иосифовича явное улучшение — он прибавил в весе до 5 !/2 килограмма, наладился аппетит, улучшился сон и значительно уменьшилась возбудимость нервной системы.

К сожалению, за последние 7-10 дней Василий Иосифович вновь стал много пить, и в связи с этим снова появились симптомы резкой интоксикации (отвращение к пище, похудение, повышенная раздражительность, плохой сон).

Убеждения и требования врачей прекратить употребление спиртных напитков ни к чему не привели.

Прошу Вашего воздействия.

Со своей стороны полагаю целесообразным поместить Василия Иосифовича на более длительный (не менее чем на 2 месяца) срок в санаторий «Барвиха», где всегда удавалось быстро восстановить его здоровье, которое, к сожалению, после выписки скоро расшатывалось, и только потому, что Василий Иосифович резко нарушал общий режим, возобновляя злоупотребление алкоголем».

Гений всех времен и народов так и не смог воздействовать на собственного сына и заставить его бросить пить. Двоюродный брат Василия Владимир Аллилуев утверждает: «Водка свою разрушительную работу вела неуклонно. Василий стал все более неразборчив в людях, в связях, все меньше чувствовал свою ответственность перед семьей».

Но, несмотря на прогрессирующий алкоголизм, карьера сына Сталина в послевоенные годы продолжала стремительно развиваться по восходящей линии. В июле 1947 года его назначили помощником командующего ВВС Московского военного округа по строевой части. К орденам генерал-майора Сталина добавились медали «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина» и «За победу над Германией», а также польский военный крест. 22 мая 48-го года он удостоился благодарности главкома ВВС «за хорошую организацию межокружного перелета и своевременный перегон больших групп самолетов Ла-3», а также за приемку, подготовку и укомплектование этих самолетов. А 18 июля 1948 года генерал-майор Василий Сталин был назначен командующим авиацией Московского военного округа. Карьера нашего героя достигла пика. 11 мая 1949 года постановлением Совмина его произвели в генерал-лейтенанты и в том же году избрали депутатом Верховного Совета СССР.

Иосиф Сталин собирался в 1952 году назначить своего сына на какой-то более ответственный политический пост (может быть — министром физкультуры и спорта?). Одним из пунктов обвинения против Василия стал пункт о самовосхвалении и зазнайстве. В представленной в Президиум ЦК КПСС «Справке по актам о результатах ревизии ВВС Московского военного округа за период с 1948 года по 1952 год» утверждалось: «Примером самовосхваления, зазнайства и подхалимства является подготовленная к изданию в АН Грузинской ССР так называемая «Справка об участии в Великой Отечественной войне командующего ВВС МВО гвардии генерал-лейтенанта авиации товарища Сталина Василия Иосифовича» и приложенная к ней статья заместителя начальника штаба ВВС МВО по политчасти полковника Дубинина «Сын советского народа». В этой справке и статье на все лады восхваляется деятельность В. И. Сталина во время Великой Отечественной войны и в послевоенный период. Его личность возводится в идеал, поднимается на недосягаемую высоту и становится примером беспредельно преданного служения делу народа и коммунистической партии».

Копии макета будущей книги, на обложке которого стоит 1952 год, разослали членам Президиума. Здесь перечислялись все награды Василия Иосифовича — три ордена Красного Знамени, орден Суворова 2-й степени, орден Александра Невского, медали «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией», «800 лет Москвы», «30 лет Советской Армии», а также польский орден «Крест Грюнвальда» и польские медали «За Варшаву» и «За Одер, Ниссу, Балтику». В числе заслуг Василия Сталина в годы Великой Отечественной войны было названо, в частности, то, что он внес «идею о создании специальной авиагруппы (части летчиков-асов) для использования ее на самом ответственном участке боевых действий». Стоит отметить, что здесь Василий использовал немецкий опыт: в люфтваффе такие группы действовали с начала Второй мировой войны. Позднее специальная авиагруппа успешно действовала под его командованием в районе Сталинграда. Как подчеркивалось в справке, «полковник Сталин уже тогда показал высокий организаторский талант и большое умение в руководстве боевыми действиями. Он вдохновлял на подвиг вверенных ему людей, учил их и воспитывал, проявляя во всех случаях чуткое отношение к ним и отеческую заботу». Разумеется, о том, что «отеческая забота» сопровождалась обильными совместными возлияниями, в панегирическом труде, подготовленном начальником штаба МВО гвардии полковником Коренновым, не говорилось ни слова.

Уже известный нам бой у аэродрома Слепянка под Минском здесь приобрел характер героического мифа, а сам Василий превратился в положительного героя мифа, у которого мужество героически сочетается со скромностью: «Подготовив оперативный аэродром для посадки ночью, гвардии полковник Сталин, в самый разгар боевых действий на земле на окраинах аэродрома, рискуя жизнью, возвратился на аэродром Слепянка и произвел посадку при одном подсвечивании ракетой. После посадки при осмотре его самолета оказалось, что он был весь изрешечен пулевыми пробоинами, и бензин с пробитых баков лился струей, козырек у места сидения летчика был пробит в нескольких местах, буквально в 8—10 сантиметрах от головы. Гвардии полковник Сталин В. И. по своей скромности не придал никакого значения своему героическому поступку и, вставая с самолета, окруженный боевыми товарищами, прежде всего спросил: «Как дела? Какова боевая обстановка, имеются ли потери в личном составе и материальной части?» Получив доклады, тут же отдал распоряжение вызвать руководящий состав, с прибытием которого отдал приказ об организации штурмовых действий с рассветом 6.7.1944». Именно штурмовым ударам возглавляемого Василием Сталиным авиаполка автор справки приписывал решающую роль в капитуляции действовавшей в районе Слепянки 57-й немецкой пехотной дивизии.

В заслугу Василию Иосифовичу ставилось и предложение, сделанное в августе 1944 года, отказаться от сопровождения штурмовиков истребителями и перейти, по примеру немцев, к прикрытию района, где расположены цели штурмовиков, методом патрулирования большими группами истребителей — не менее 40 машин. Благодаря этому более скоростные истребители не должны были теперь подстраиваться под относительно тихоходные штурмовики.

Деятельность Василия Сталина на посту командующего ВВС Московского военного округа Коренное характеризовал следующим образом: «Как командующий ВВС МВО, он проводит, под руководством коммунистической партии и Советского правительства, огромную работу по освоению личным составом новейшей современной авиационной техники и укреплению боевой мощи сталинской авиации. В феврале 1951 года трудящиеся Щелковского избирательного округа Московской области единодушно избрали генерал-лейтенанта авиации товарища Сталина В. И. депутатом Верховного Совета РСФСР». Позднее его изберут и депутатом Московского городского Совета. Однако депутатство не спасло Василия Иосифовича от незаконного ареста. Никто даже не позаботился запросить президиумы соответствующих советов о снятии с него депутатского иммунитета. В письмах Хрущеву сын Сталина будет указывать на это обстоятельство, но никакого ответа на сей счет так и не получит.

По части лести полковника Кореннова далеко превзошел полковник Дубинин. В статье «Сын советского народа» он утверждал: «Среди… плеяды лучших людей нашей Родины и талантливых командиров Советской армии мы с чувством высокой любви и гордости называем имя Василия Иосифовича Сталина — верного сына советского народа, молодого и замечательного командира Военно-Воздушных Сил». Привел Дубинин и пример заботливого отношения Василия Иосифовича к сбережению жизни подчиненных: «К концу воздушного боя, когда разбитый враг, понеся большие потери, уже в беспорядке уходил с поля (точнее, с неба. — Б. С.) боя, летчик-истребитель Павел Андреев передал на командный пункт, что в бою повреждена его машина, вражеским снарядом разбита значительная часть крыла самолета, поэтому произвести посадку нельзя, так как скорость недопустимо велика, а положение машины не позволяет снизить скорость до необходимой при посадке.

Приняв это донесение, В. И. Сталин, не колеблясь, по-отечески сердечно передал летчику: «Паша! Советский народ сделает нам десятки, сотни машин, а твоя судьба, твоя жизнь нам нужна и безмерно дорога! Оставь машину и воспользуйся парашютом!» Андреев последовал совету своего командира и благополучно приземлился. Интересно, что в простых, проникающих в душу словах командира было заключено глубочайшее и интересное содержание. В. И. Сталин говорил летчику-истребителю, что могущество и возможности советского народа необъятны, что народ своими усилиями, своим трудовым героизмом сделает для армии все потребное, ибо знает: это его армия, борется за народные интересы. И далее: как бы ни были тяжелы для нас материальные потери, все же жизнь человека в нашем обществе неизмеримо ценнее. Мы можем пойти на жертву, мы готовы отдать жизнь, если это неизбежно в борьбе, но мы прежде предпримем все для сохранения человека».

Данный рассказ внушает доверие, потому что идет вразрез со сложившимися стереотипами советской пропаганды. Василий Сталин отличался от других генералов Красной армии в лучшую сторону тем, что больше заботился о сбережении людей, а не самолетов. Другие-то поступали иначе. Достаточно вспомнить свидетельство Дуайта Эйзенхауэра, цитировавшего в мемуарах рассказ маршала Жукова о применявшихся им методах разминирования: сначала на минные поля посылали пехоту, затем в образовавшиеся ценой жизни бойцов проходы шли саперы и снимали противотанковые мины, чтобы техника могла двигаться без потерь. И после смерти Иосифа Сталина стереотип, что ценой жизни надо спасать народное добро, не изменился. Достаточно вспомнить тиражировавшиеся пропагандой рассказы о комбайнерах, погибших, спасая колхозный хлеб. И не случайно Дубинину пришлось растолковывать сущность поступка Василия Сталина, упирая на его веру в способность советского народа произвести множество новых самолетов и лишь потом проводя крамольную мысль, что надо думать о сохранении человека, а не техники.

Автор статьи «Сын советского народа» привел и другие примеры заботы Василия о личном составе: «Случалось заболеть кому-либо из подчиненных или по ранению попасть в госпиталь, В. И. Сталин лично сам заботился о подыскании лучшего врача, о создании необходимых условий для лечения, поправки здоровья и восстановления сил заболевшего или раненого…

Каждый знал, что командир не оставит без внимания даже малейшей просьбы, касающейся положения семьи его подчиненных, он сделает все, чтобы просьба была удовлетворена во всей полноте».

По утверждению Дубинина, как депутат Московского городского Совета, Василий Сталин получал 250–300 писем в месяц. Полковник процитировал благодарственное письмо матери погибшего на фронте летчика В. Г. Карпухина, которой Василий предоставил бесплатную путевку в санаторий «Подсолнечное» в Солнечногорске, и добавил: «Подобных примеров народной благодарности многое множество, и все они говорят о нераздельной и прочной связи В. И. Сталина с советским народом. Как верный сын Родины, он отвечает на доверие народа горячим патриотическим служением своему народу. Воспитанный на принципах советского гуманизма, он чуток и отзывчив во взаимоотношениях с людьми, он на каком угодно участке деятельности будет верен качествам советского человека и советского государственного деятеля, верен качествам, которым учит ленинско-сталинская наука». Здесь можно усмотреть явный намек на то, что Василия Сталина собирались назначить на какую-то ответственную государственную должность. Вероятно, и выход книги собирались приурочить к этому событию. Однако провал советских олимпийцев в Хельсинки круто изменил судьбу сына вождя не в лучшую сторону.

Закончил Дубинин свой панегирик признанием в любви к Василию Иосифовичу от лица всего советского народа: «В заключение хочется сказать, что любовь и признательность нашего народа генерал Сталин снискал не только свойственным ему вниманием ко всем советским людям в служебных и общегражданских отношениях, но также и тем, что вообще этот талантливый человек многосторонне интересен, сведущ, прекрасен в повседневном общении с людьми, располагает к себе, любовно покоряет обаянием своего богатого внутреннего, духовного мира».

Похоже, Иосиф Сталин собирался создать мини-культ собственного сына как своего наследника, но не успел. И после смерти отца на «талантливого» и «многосторонне интересного» навешали всех собак, приписав ему и подлинные, и мнимые прегрешения. Оказалось, что у нас все-таки не Сирия, где после тридцатилетнего правления Хафеза Асада президентом стал его сын, ранее почти неизвестный стране и миру. В СССР после смерти Иосифа Виссарионовича нашлись могущественные претенденты на престол, которые поспешили поскорее избавиться от «кронпринца».

Хорошим ли был Василий командующим? После его ареста укрепилось мнение, что — плохим. Боевой подготовкой летчиков не занимался, все больше бражничал с друзьями-спортсменами. Но вот свидетельство одного из офицеров штаба ВВС МВО Е. П. Цуканова: «В штабе на улице Осипенко (там позднее, в 53-м, содержали арестованного Берию. — Б. С.) он (Василий Сталин. — Б. С.) был хозяином. Круто изменился режим работы. Если раньше сидели чуть ли не до полуночи, потому что сидит вышестоящий (а все начальники ориентировались на самого главного начальника, Иосифа Сталина, который имел обыкновение бодрствовать в Кремле до двух часов ночи и даже позднее. — Б. C.), то теперь задержка на работе станет наказуемой. На 30 минут разрешалось это делать только начальникам отделов.

На первом этаже появились театральная касса и книжный киоск. Стали нормой коллективные посещения театров, концертов, вечеров отдыха в Центральном Доме Красной Армии — туда приглашались лучшие артистические силы. Регулярно выезжали и вылетали на охоту: отстрел уток в Астрахани, волков в Архангельске, зайцев и кабанов в Подмосковье. Присутствие на Северной трибуне стадиона «Динамо» было обязательным, если играла команда ВВС. Праздники после официальной части переносились к кому-нибудь на квартиру. Все офицеры штаба обязаны были присутствовать на зимнем мотокроссе на приз В. П. Чкалова, который проводился в Химках. То же самое касалось и летнего мотокросса, проводившегося на Минском шоссе. Чествование победителей проводил сам Василий.

Зачем я это все написал? Наверное, чтобы показать время, в котором мы жили, как жили и кто нами руководил».

Цуканов словно оправдывается, что рисует Василия Сталина не одной только черной краской, и вроде бы готов согласиться, что методы руководства нового командующего ВВС Московского округа достойны осуждения. А за что, собственно, Василия ругать? За то, что запретил подчиненным перерабатывать, без крайней нужды, сверх нормы по нескольку часов? Ведь толку от таких ночных бдений чуть. Усталый, невыспавшийся офицер все равно много не наработает. И только Василий, как сын вождя, мог рискнуть своей властью распускать подчиненных вовремя, с окончанием рабочего дня. В других управлениях Министерства обороны, равно как и в остальных министерствах, руководящие работники боялись покинуть свои кабинеты, пока «отец народов» бодрствовал в Кремле.

Ходить строем в театр или на стадион с точки зрения нашего времени вряд ли является таким явлением, которое стоит приветствовать. Но тогда, в условиях жесткой командно-административной системы, приходилось именно так приобщать офицеров ВВС к культуре и спорту. И чего плохого, спрашивается, что в штабе стали работать книжный киоск и театральная касса?

А на охоту Василий с офицерами летал все-таки в выходные дни и в отпуск, а не в служебное время. Конечно, казенный бензин при этом расходовался задаром, но ведь и другие генералы охотой баловались не за собственный счет. Василий же, со свойственным ему демократизмом, брал на охоту и сослуживцев-офицеров. И наверняка пускал охотничьи трофеи в общий котел.

О его бескорыстии пишет Владимир Аллилуев: «Я часто общался с Василием, и в моей памяти он был и остался порядочным человеком. Он был намного проще и, я бы сказал, мягче Светланы. Его отличала исключительная доброта и бескорыстие, он мог спокойно отдать последнюю свою рубашку товарищу. На моих глазах он подарил прекрасную «татру» одному своему другу, который просто не смог скрыть своего восхищения машиной. Хорошо зная эти его качества, я никогда не поверю, что он мог присвоить себе какие-то казенные деньги, спекулировать заграничными шмотками. Он был очень прост и демократичен с людьми, но холуев не переносил и не упускал случая над ними поиздеваться».

Тот же Владимир Аллилуев вспоминает, как Василий помогал родне, даже если она получала грозное клеймо «членов семьи врага народа». Когда мать Владимира Станиславовича Анна Сергеевна была арестована, то, по его словам, хотя многие родственники и друзья отвернулись от их семьи, «Светлана и Василий относились к нам… по-прежнему ласково и заботливо. А между тем наша главная опора, бабушка, стала заметно сдавать… Приехала навестить нас в дом на набережной, собралась уже уезжать к себе, но почувствовала себя плохо. Дома был один Леонид (брат Владимира. — Б. С.), он вызвал «скорую», и бабушку отвезли в «кремлевку». Прошло совсем немного времени — час или два, нам позвонили из больницы и сообщили о смерти бабуси… Похоронили ее рядом с младшей дочерью (Надеждой Сергеевной Аллилуевой. — Б. С.).

На следующий после похорон день Василий пригласил к себе Леонида, как самого старшего. Он сказал, что за нами сохраняются обеды, которые мы получали при жизни бабушки, половина пенсии, которую мама получала за деда…

— Что еще нужно? — спросил Василий у Леонида.

— Поставить памятники дедушке и бабушке и помочь Сергею (сыну Павла Сергеевича Аллилуева; мать Сергея, Евгения Александровна Земляницына, была к тому времени арестована как «враг народа». — Б. С.) с аспирантурой, он сын врага народа, могут не принять, — ответил Леонид.

— Разберемся, — пообещал Василий.

И действительно, на следующий день к ректору МГУ пришел адъютант Василия, майор Дагаев, и популярно объяснил, что Сергея нужно оценивать по уровню знаний и способностей, которые к его анкете не относятся. И если он человек способный, препятствовать его поступлению в аспирантуру не следует». И Сергея Павловича Аллилуева благополучно приняли в аспирантуру.

Иосиф Виссарионович поручил сыну сделать Советский Союз великой спортивной державой. На базе спортивных команд ВВС предполагалось воспитать спортсменов мирового уровня, способных отстаивать честь страны за рубежом. Заодно Василия Иосифовича избрали председателем Федерации конного спорта СССР — чтобы наши конники не посрамили спортивной чести Родины. Большой спорт требовал больших расходов. И Василий рьяно взялся за дело. После смерти отца ему все это поставили в вину. Хотя никак не мог командующий ВВС МВО генерал-лейтенант Василий Иосифович Сталин распорядиться, чтобы авиация Московского округа взяла на себя ответственность за формирование команды ВВС всей страны. А такое распоряжение было сделано главкомом ВВС и министром вооруженных сил, и поступить так без ведома генералиссимуса они никогда не решились бы.

Бывший хоккеист команды ВВС В. Тихонов так вспоминал о Василии Сталине: «Каким человеком был Василий Сталин? Судить не берусь. Рассказываю только о том, что помню, что было тогда. Я был, в сущности, мальчишкой и ни во что особенно не вникал. Безусловно лишь одно. Он был крайне нетерпим к возражениям.

Даже Всеволод Михайлович Бобров, которого Василий Сталин буквально боготворил, не осмеливался ему возражать. Да это было и бессмысленно. Сейчас, задним числом, думаю, что у Василия Сталина не было того, что принято называть чувством меры. Вероятно, бесконтрольность, к которой он привыкал годами, развратила его. Мог подарить, сняв с руки, золотые часы (так он отметил фантастическую игру Всеволода Михайловича в матче против команды города Калинина, когда Бобров забросил шесть шайб), а мог и неожиданно несправедливо и даже грубо обрушить упреки…»

Спортивные подвиги Василия Сталина запомнились современникам. Вот что пишет, например, в романе «Московская сага» Василий Аксенов: «Идеалом тогдашней молодежи был Спортсмен. Довоенное слово «физкультурник» употреблялось лишь в насмешку, как показатель непрофессиональности. Высококлассный носитель слова «спортсмен» был профессионалом или полупрофессионалом, хотя в Стране Советов профессионального спорта в отличие от растленного Запада не существовало. Спортсмен получал от государства стипендию, точные размеры которой никто не знал, поскольку она шла под грифом «совершенно секретно». В крайнем случае, если Спортсмен до стипендии еще не дотянул, он должен был получать талоны на спецпитание. Спортсмен был нетороплив и неболтлив, среди публики цедил слова, передвигался с некоторой томностью, скрывающей колоссальную взрывную силу. Из репарационных клеенок настоящий спортсмен, конечно, вырос. Являл обществу струящийся серебристый габардин или богатую пилотскую кожу… Из всех спортсменов главными героями были футболисты команд мастеров, особенно ЦДКА и новоиспеченного клуба ВВС, опекуном которого был генерал-лейтенант авиации Василий Иосифович Сталин».

Стипендии, талоны на спецпитание, квартиры спортсменам, летные кожанки, наконец, требовали средств, и немалых. Пока был жив вождь, никто у его сына, естественно, не спрашивал отчета, откуда он берет деньги для Спортсменов с большой буквы. А брал, конечно, из средств округа, точно так же, как другие меценаты по необходимости залезали в казну крупного завода или МВД. Правда, делать это без ведома начальника финансовой части и своего заместителя по тылу Василий никак не мог, но те впоследствии попали под амнистию от 27 марта 1953 года, а генерал-лейтенанту Сталину вкатили срок на полную катушку. Кто-то из офицеров-летчиков не получал тех квартир, что уходили спортсменам с голубыми погонами. Но, справедливости ради, замечу, что на обычных летчиков и техников ВВС Московского округа при Василии Сталине обрушился такой град квартир и путевок, как никогда прежде. Сын вождя не только о спортсменах заботился, и отказать ему не смели. Зато после смерти всемогущего папы Василию все припомнили, и что было, и чего не было.

Василий сам в душе был спортсмен и среди спортсменов чувствовал себя как рыба в воде. В «Московской саге» запечатлено его явление народу среди хоккейной команды ВВС. Кстати, это единственная известная мне портретная зарисовка Василия Иосифовича в художественном произведении. Не знаю только, видел ли писатель сына Сталина самолично или только на фотографиях: «В толпе… шел всякий другой народ: тренеры, массажисты, доктор, спортивные фотографы и журналисты, несколько офицеров в форме ВВС, а во главе двигался невысокий и широкий в плечах молодой человек с крепко очерченной челюстью и припухшими подглазьями, одетый в такую же, как у Бориса (одного из главных героев романа, Бориса Градова. — Б. С.), только похуже, пилотскую куртку без всяких знаков различия, скандально известный по Москве, как бы сейчас сказали, плейбой, Василий Сталин…

Борис с любопытством смотрел на всесильного Васю. Виски у того отсвечивали темной медью, как и у самого Бориса. Он полугрузин, а я грузин на четверть, подумал Борис. Конечно, как и все спортивные люди Москвы, он знал о невероятной активности, с какой «принц крови» создавал свои собственные спортивные конюшни под флагом клуба ВВС».

Да, был всесильный Вася, но в 53-м весь вышел. И «спортивные люди Москвы» его быстренько забыли.

Когда осенью 61-го в Казань приехали футболисты ЦСКА, многим из которых Василий дал когда-то путевку в жизнь, ссыльный генерал-лейтенант захотел встретиться с прежними друзьями. Так начальство не разрешило. И даже любимец Василия легендарный Всеволод Бобров не нашел времени (или мужества?) навестить бывшего патрона и друга.

Как же сам Василий Сталин охарактеризовал свою деятельность на ниве спортивного меценатства? На допросе, длившемся три дня, с 9 по 11 мая 1953 года, он, в частности, показал: «Я, занимая вначале пост заместителя, а затем командующего ВВС Московского военного округа, допускал разбазаривание государственного имущества и незаконное расходование денежных средств, чем нанес большой материальный ущерб Советскому государству. Я не отрицаю и того, что ряд моих незаконных распоряжений и действий можно квалифицировать как преступления… Расхищения государственных средств и казенного имущества в целях личного обогащения я не совершал и виновным в этом себя признать не могу…

Будучи назначен в 1948 году на должность командующего ВВС МВО, я в первую очередь занялся переоборудованием переданного ВВС под помещение штаба округа здания Центрального аэропорта, на что было израсходовано несколько миллионов рублей, но сколько именно, точно не помню. Значительная часть этих средств по моему распоряжению была растрачена на излишне роскошную внутреннюю и внешнюю отделку здания и на приобретение дорогостоящей обстановки, которая была специально закуплена в Германии.

В ноябре 1951 года я задумал и начал осуществлять строительство пятидесятиметрового водного бассейна на территории Центрального аэродрома. На это строительство было затрачено до четырех миллионов рублей… Необходимости строить водный бассейн для военнослужащих ВВС МВО, безусловно, не было, причем сметных ассигнований на это строительство также не было и оно было начато без разрешения Военного министерства. Так как вскоре выяснилось, что для окончания сооружения бассейна необходимо затратить еще четыре с половиной миллиона рублей, а такими средствами ВВС МВО не располагало и для меня было ясно, что Военное министерство требовавшихся на это денег нам не даст, строительство бассейна было «законсервировано», а вложенные в него крупные средства омертвлены. Однако я считаю необходимым пояснить, что, приступая к строительству бассейна для плавания, я исходил из того, что в Москве нет ни одного пятидесятиметрового водного бассейна для проведения Олимпийских соревнований…

Бесспорно, что я занимался не своим делом и никто, конечно, мне не поручал строить водный бассейн. Одной из побудительных причин к этому явилась мастер спорта по плаванию моя сожительница Васильева Капитолина. Васильева меня подбивала на сооружение водного бассейна, и, желая угодить ей, а также рассчитывая популяризовать себя сооружением бассейна, я поставил перед собой задачу осуществить эту затею. Бассейн строился на территории одного из ангаров Центрального аэродрома без утвержденного технического проекта и смет. И только после начала строительства в конце 1951 года я решил добиться в Военном министерстве получения ассигнований на сооружение бассейна. В ноябре 1951 года, обратившись за получением денег на строительство бассейна к Военному Министру Советского Союза Василевскому, я ввел его в заблуждение, сказав, что мне поручено отцом организовать спортивную работу в ВВС. Василевский отпустил на это строительство вначале 700 000 рублей, а затем в конце января 1952 года по моему настоянию он же дополнительно утвердил расходы еще на 1 миллион 500 тысяч рублей… Это строительство так и не было закончено, и в августе 1952 года, т. е. к тому времени, когда я был освобожден от занимаемой должности, работы по постройке водного бассейна находились только в начальной стадии.

Помимо сооружения водного бассейна, я занимался и другими строительными делами… В 1950 году на территории парка культуры и отдыха Ленинградского района г. Москвы по моему распоряжению было начато строительство так называемого «спортивного центра» Дома офицеров ВВС МВО. Получив согласие Военного Министра Василевского на это строительство, я добился через быв. Секретаря МК ВКП(б) и председателя Московского городского Совета Попова Г. М. передачи под строительную площадку территории парка культуры и отдыха Ленинградского района, в связи с чем этот парк был закрыт для пользования трудящимися.

Генерал-полковник В. Е. Белокосков (начальник Главного управления военно-строительных работ, по словам маршала Жукова — Василий Евлампиевич был «достойнейшим коммунистом, скромным тружеником и умелым руководителем». — Б. С.) также поддержал мою инициативу о постройке «спортивного центра», предложив использовать под каркас здания демонтированный в Германии ангар. Металлические конструкции ангара были доставлены из Германии в Москву. На это ушло много времени и средств. Когда наконец каркас ангара был доставлен в Москву, то и здесь при его разгрузке, доставке на строительную площадку и установке мы имели много хлопот, так как ни у нас в ВВС, ни в Военном министерстве не было таких мощных подъемных кранов, которые могли бы поднять отдельные металлические части конструкций этого ангара (жаль, что Белокосков не догадался вместе с ангаром и краны из Германии выписать. — Б. С.).

В 1952 году и это сооружение было «законсервировано», так как у нас не хватило средств на дальнейшее строительство. Насколько я помню, на это строительство было израсходовано более 5 млн. рублей.

В этом деле я повинен еще и в том, что, отняв у трудящихся Ленинградского района г. Москвы их излюбленное место отдыха — парк культуры и отдыха, разрушив кинотеатр, уничтожив зеленые насаждения и не выстроив «спортивного центра», я фактически уподобился «собаке на сене».

Полтора миллиона рублей с санкции Военного Министра Василевского я израсходовал на строительство двухэтажного здания контрольно-пропускного пункта в Куркино, чтобы наблюдать пролеты самолетов, принимающих участие в воздушных парадах в Москве, в то время как в этом не было никакой практической необходимости…

Кроме того, своим недостойным поведением, выражавшимся в систематическом пьянстве, сожительстве с подчиненными мне по службе женщинами, различного рода скандальных происшествиях, получавших широкую огласку, я фактически дискредитировал себя как командующий округом. От решения насущных вопросов, связанных с повышением качества боевой и политической подготовки подчиненных мне воинских подразделений, отвлекало меня также и то, что большую часть своего времени я уделял спортивной деятельности. В этой связи я должен остановиться на созданных по моему указанию при ВВС МВО спортивных командах, которые содержались за счет средств, ассигнованных на боевую и физическую подготовку войск ВВС МВО.

В период с 1947 по 1949 год в ВВС МВО были сформированы команды мастеров почти по всем видам спорта: конно-спортивная, хоккейная, мотоциклетная, конькобежно-велосипедная, баскетбольная, гимнастики, плавания и водного поло. Кроме того, я добился передачи из ВВС Советской Армии футбольной команды. Во всех спортивных командах числилось более 300 человек, содержание которых обходилось в сумму свыше 5 млн. рублей в год.

В связи с организацией конно-спортивной и мотоциклетной команд я приказал за счет средств ВВС МВО перестроить три ангара на Центральном аэродроме. Один из них был переоборудован под манеж, в другом устроена конюшня, а третий ангар был перестроен под мотовелобазу. На это была незаконно израсходована значительная сумма, но сколько именно, я не помню…

Военнослужащих ВВС округа в этих командах не было. Они комплектовались спортсменами-профессионалами и мастерами спорта, которые по моему указанию различными незаконными способами переманивались из других спортивных коллективов.

Так, по моему указанию в 1951 году в г. Таллин была командирована тренер по плаванию Макарова с целью уговорить перейти в команду пловцов ВВС МВО эстонских пловцов Прангель и Мяги. Я поручил Макаровой обещать Прангель и Мяги большую заработную плату и обеспечение в Москве жилищной площадью. Макарова сумела выполнить свое задание и перетянула в Москву Прангель и Мяги. В 1952 году Прангель и Мяги выступали в соревнованиях за коллектив ВВС МВО, а я создал для них обещанные условия. Так мне удалось усилить команду пловцов.

Таким же способом, безусловно развращающим спортсменов, я перетянул из добровольного спортивного общества «Спартак» в коллектив ВВС МВО мастеров спорта Новикова, Зикмунда и Тарасова, которым предоставил квартиры и присвоил офицерские звания.

Путем предоставления квартиры удалось также переманить в ВВС МВО и заслуженного мастера спорта велосипедиста Тарачкова, ранее являвшегося членом спортивного общества «Динамо».

Особенно активное участие я принимал в устройстве на работу в ВВС МВО Старостина Н. П. Стремясь перетянуть к себе Старостина, я не только незаконно стал выплачивать ему и его жене зарплату за счет спорткоманд ВВС МВО, но и в обход советских законов предпринимал меры к прописке Старостина на жительство в Москве, хотя я и знал о том, что Старостин, как судимый за антисоветские преступления, не имел права проживать в Москве.

Когда органы милиции отказали, несмотря на мое вмешательство, в прописке Старостина, я предложил моему адъютанту Полянскому вывезти его из Москвы — в охотничье хозяйство ВВС МВО. Однако через некоторое время Старостин милицейскими работниками был обнаружен в Москве на квартире своей жены, и ему было предложено немедленно покинуть Москву.

Узнав, что Старостин выехал из Москвы, я предложил бывшему начальнику отдела контрразведки ВВС МВО Голованову и своему адъютанту Полянскому немедленно на самолете догнать поезд, в котором следовал Старостин, и доставить его ко мне на квартиру, что было ими и выполнено…

Я, будучи тщеславным, пытался популяризировать свое имя и для достижения этой цели решил заняться «спортивной деятельностью». Этому «делу» я уделял основное внимание, не считаясь с затратами государственных средств. Для того, чтобы перетащить в спортивные команды ВВС МВО лучших спортсменов из других спортивных обществ, по моему указанию им создавались особые материальные условия.

По моим распоряжениям члены спортивных команд ВВС МВО зачислялись в кадры ВВС, им присваивались офицерские звания и выплачивалась зарплата по повышенным ставкам. Спортсменам, кроме того, выдавались премии, обмундирование, предназначенное для личного состава ВВС МВО, предоставлялись в неочередном порядке квартиры и санаторное лечение. Ясно, что эти мои действия ослабляли другие столичные спортивные коллективы, так как из них переманивались в команды ВВС МВО лучшие спортсмены, которые к тому же развращались созданными им особыми материальными условиями. Все это, конечно, не могло не вызвать недовольства летного офицерского и летно-технического состава, так как указанные выше льготы и преимущества спортсменам предоставлялись за их счет…

Я не могу отрицать, что в расходовании средств на содержание спортивных команд мной допускались и другие злоупотребления. Ряд лиц, числившихся инструкторами и тренерами спортивных команд, фактически не имели никакого отношения к спорту и, получая зарплату за счет ВВС МВО, обслуживали меня лично.

Так, например, подполковник Дагаев, являвшийся моим адъютантом, был проведен по штату инструктором конноспортивной команды, мои адъютанты майор Капелькин и капитан Купцов получали зарплату в качестве инструкторов I категории хоккейной команды и команды гимнастов.

В 1950 году был зачислен на должность инструктора второй категории хоккейной команды Евсеев Н. В., который в действительности являлся комендантом моей дачи.

За счет спортивных команд содержались преподавательницы моих детей Новикова К. И. и Августовская М. И.

Приглашенные мною из Сочи для художественной отделки и росписи моей дачи и квартиры художник Лошкарев и его помощник, фамилию которого не помню, в течение нескольких месяцев оплачивались за счет хоккейной команды по ставке инструкторов высшей квалификации.

В таком же положении находились мои личные шоферы, массажист и даже моя сожительница Васильева Капитолина, получавшая зарплату как тренер команды пловцов, хотя в действительности она ничего в этой команде не делала.

Всем лицам, которые меня лично обслуживали, в том числе и Васильевой, ежемесячно выплачивалось до двух тысяч рублей каждому. Кроме того, большинству из них мною были предоставлены квартиры в домах военведа и также систематически выдавалось высококачественное военное обмундирование, предназначенное для летчиков, штурманов и другого летного состава ВВС МВО.

За счет средств, предназначенных на боевую и физическую подготовку личного состава ВВС МВО, я содержал еще «охотничье хозяйство»… «Охотничье хозяйство» было мною создано в 1948 году на месте закрытого по моему распоряжению Переяславль-Залесского полигона ВВС МВО. Это «хозяйство» занимает территорию в 55 тысяч гектаров. По моему указанию там построены три финских дома, переделана и исправлена имевшаяся узкоколейная железная дорога, для которой была специально изготовлена автодрезина. Из заповедника «Аскания-Нова» в охотничье хозяйство были завезены двадцать пятнистых оленей, которые обошлись в 80 тыс. рублей, а также доставлены, не знаю откуда именно, бобры и белые куропатки. Кроме штата специальных егерей, в «охотничьем хозяйстве» содержалась охрана из военнослужащих срочной службы.

При ВВС МВО я организовал специальное «управление охотничьим хозяйством», начальником которого назначил находившегося в запасе капитана интендантской службы Удалова Георгия Иосифовича, числившегося инструктором первой категории футбольной команды. В аппарате «управления» также находилось еще 9 человек, проведенных по штатам различных спортивных команд ВВС МВО, и в их числе Евсеева Мира Ивановна, являвшаяся женой коменданта моей дачи, которая числилась инструктором первой категории команды гимнастов.

Фактически все «работники» этого «управления», так же как егеря и вооруженная охрана охотничьего хозяйства, бездельничали, так как в этом «охотничьем хозяйстве» я был всего два раза, а больше туда никого не допускали. Если же кто-либо из охотников осмеливался появиться в этом «хозяйстве», то стража отбирала у них ружья.

Мои поездки на охоту, конечно, выглядят весьма неприглядно. На охоту я вылетал на самолете «Дуглас» в сопровождении Васильевой, шофера Чистякова и ряда сослуживцев: моего помощника по физической и строевой подготовке Василькевича, инспектора истребительной авиации полковника Макарова и быв. начальника отдела военно-учебных заведений округа полковника Морозова. Одновременно на Переяславль-Залесский аэродром направлялся самолет Як-12. Этот самолет использовался мною для связи с Москвой и доставки оттуда продуктов, водки, вина, так как на охоте мы находились по нескольку дней…

Кроме того, из Москвы в охотничье хозяйство по моему распоряжению прибывали несколько автомашин, в том числе и «виллис» со специальной радиоустановкой ЦСР-399. Этой радиоустановкой я пользовался для связи с Переяславль-Залесским авиационно-техническим училищем, которое имеет радиотелефонную связь с ВВС МВО. Когда мне надо было во время пребывания на охоте вызвать самолет или дать какое-либо иное распоряжение для штаба ВВС МВО, я делал это, используя свою радиоустановку, через Переяславльское училище, поскольку мощность ее была недостаточной для связи с Москвой.

Из Тулы доставлялся известный охотник на волков Сафонов со своей сворой собак. Конечно, такая охота стоила государству немалых расходов, так как эти расходы целиком производились за счет государства.

Кроме того, я виноват в больших излишествах, которые допускал за государственный счет, используя свое положение. Особенно это имело место в оборудовании и обслуживании занимаемой мною дачи. Так, например, за счет Военного министерства СССР была построена водокачка, способная обеспечить водой около тридцати тысяч человек. По моему же ходатайству на берегу Москвы-реки, прилегающем к моей даче, была сооружена бетонная дамба и бетонированная лестница от дачи к Москва-реке, на которые было израсходовано около полумиллиона рублей.

На этом строительстве продолжительное время использовался батальон солдат Военно-строительного управления Военного министерства СССР, выделенный по моей просьбе и письменному ходатайству Теренченко заместителем министра Белокосковым. Эти же военнослужащие строили двухкилометровую асфальтированную дорогу от Успенского шоссе до моей дачи и из шлакобетонных блоков скотный двор, рассчитанный на двух лошадей, трех коров, шесть овец и большой птичник.

На даче за счет средств ВВС МВО моим заместителем по тылу генерал-майором Теренченко и начальником административно-хозяйственного отдела ВВС МВО Касабиевым был сооружен специальный холодильник с компрессорной установкой, рассчитанный на длительное хранение большого количества продуктов. Он же — Теренченко построил для меня баню и насадил на территории дачи за счет средств, отпущенных для озеленения штаба округа, фруктовый сад — более ста корней яблонь и вишен, доставленных из г. Мичуринска, а также большое количество малины, смородины, шиповника и декоративных растений.

Должен сказать, что по моему распоряжению имевшиеся в моем личном пользовании две лошади, три коровы, шесть овец, свинья, полсотни кур, цесарки и фазаны снабжались вплоть до моего ареста фуражом из ВВС МВО (интересно, что стало с бедными животными потом? И кому потом досталась дача Василия Сталина? Неужели из нее сделали дом отдыха или пионерский лагерь? Оказывается — секретарю ЦК Екатерине Фурцевой, только ее за владение роскошным особняком, чудо-холодильником и водокачкой не судили; правда, ходят слухи, что дооборудование злополучной дачи мраморной ванной, сауной и бассейном за казенный счет стоило ей секретарства. — Б. С.). Все это бесплатно обеспечивал Теренченко по заявкам моего адъютанта Капелькина. Продукты же этого моего хозяйства: молоко, масло, яйца, фрукты и овощи — моя сожительница Васильева Капитолина сбывала на рынке при помощи своей матери и сестер, которые постоянно проживали на даче. Это хорошо известно коменданту дачи Евсееву.

При посредничестве своего помощника генерал-майора Василькевича я взял из ВВС МВО в личное пользование две байдарки и четырехместную моторную лодку.

Кроме того, я в течение 1952 года держал в своем пользовании катер Министерства речного флота, за эксплуатацию которого ВВС МВО был предъявлен счет около семидесяти тысяч рублей. Из ВВС МВО мною была взята автоматическая телефонная станция, причем телефонные аппараты были установлены не только в жилых комнатах, но и в коридорах, ванной, бане, скотном дворе и даже в уборной дачи.

Вот и все, чем я лично пользовался за счет государства, если не считать присвоения мной автомашины «Паккард».

Числящаяся моей личной собственностью автомашина марки «Паккард» была приобретена в Германии в 1952 году за несколько сот тысяч марок (точно ее цену не помню) для автомотокоманды ВВС МВО. Мне эта машина очень понравилась, и я решил ее присвоить, сдав взамен принадлежавшую мне изношенную, дешевую и менее комфортабельную автомашину марки «Корд», которую я ранее привез из Германии.

Для покупки «Паккарда» я специально посылал в Германию своего адъютанта Дагаева, который затем оформил документы на «Паккард» как на собственную машину.

Дагаев и начальник отделения физической подготовки ВВС МВО Соколов не раз выезжали в Германию, где закупали для ВВС МВО специальный инвентарь на большие суммы. Наряду с этим Дагаев и Соколов… приобретали для меня в Германии за валюту в больших количествах различные ценные вещи, материалы на десятки костюмов, несколько комплектов ценных сервизов и много других предметов домашнего обихода, счет которым я потерял. Об этом могут сказать мои жены — Васильева и Тимошенко, которые распоряжались этими ценностями. Васильева, например, после размолвки со мной увезла от меня двенадцать чемоданов различных вещей. Не отставала от нее и другая моя бывш. жена — Тимошенко Екатерина, которая, уезжая от меня в апреле 1953 года, также вывезла большое количество ценностей и другого имущества…

Я не имел валюты, и вещи, которые привозили мне Да-гаев и Соколов из Германии, были куплены за счет валюты, выделенной для ВВС МВО. Обычно все вещи из Германии доставлялись самолетами ВВС МВО на военный аэродром в Кубинке в 30 км от Москвы, а оттуда ко мне на дачу… С тем, чтобы не платить пошлину за доставлявшиеся Дагаевым и Соколовым из Германии вещи, я давал распоряжение о приземлении самолетов в Кубинке, где доставленные мне из Германии вещи разгружались из самолета, грузились адъютантами на автомашину и перевозились ко мне на дачу».

Да, умели жить люди и полвека назад, в эпоху расцвета самой жестокой тоталитарной системы. Но только те, кто составлял верхушку тоталитарной пирамиды. Впрочем, и сейчас мало что изменилось. Описание охоты Василия Сталина вполне соответствует тому изображению генеральской охоты, которую мы видим в сегодняшнем фильме «Особенности национальной охоты». А история с «паккардом» очень напоминает историю с «мерседесами», которые вывез из Германии первый министр обороны России генерал армии П. С. Грачев. Что же касается средств, якобы незаконно использованных для так и не завершенного строительства бассейна, катка и других спортивных сооружений, то здесь винить надо скорее не Василия Сталина, а всю экономическую систему социализма в целом. Ведь социалистическая экономика — это экономика дефицита. То ведомство и тот начальник, кто обладает большим весом и влиянием, выбивает для себя финансовые и материальные ресурсы за счет других. Если же начальник впадает в немилость, то начатые им объекты обречены на долгострой. Развалины недостроенного катка и сегодня могут видеть москвичи в Чапаевском переулке. Бассейн же достроили уже после смерти Василия, и тысячи москвичей — его посетителей, вероятно, не подозревают, кто был инициатором его строительства.

Положение Василия Сталина как единственного сына вождя, безусловно, открывало перед ним огромные возможности. И трудно поверить, что свои грандиозные спортивные проекты Василий осуществлял без ведома отца. Бросается в глаза, что во время допроса генерал-лейтенант Сталин утверждал, будто соврал Василевскому, что действует по поручению Иосифа Виссарионовича. А ведь спокойно мог бы сказать следователям, что генералиссимус действительно поручил ему вплотную заняться развитием спорта. Опровергнуть-то его, по причине смерти вождя, никто не мог. Поверить же, что Сталин в действительности не давал сыну подобных указаний и что Василий все это выдумал, очень трудно. Василевский в любой момент мог попросить Иосифа Виссарионовича выделить Военному министерству дополнительные средства на строительство бассейна, сославшись на Василия, и обман тотчас бы раскрылся. То же — с дачей и охотничьими домиками. Никогда не поверю, что охрана ничего не докладывала отцу о поездках Василия на охоту, что Иосиф Виссарионович знать не знал, на какой даче и с какими удобствами обитает его сын.

Вот во время войны, когда Василий был еще полковником, Иосиф Виссарионович решительно отказал ему в присылке денег на буфет и на пошив новой формы. Написал с иронией: «Насколько мне известно, строевой паек в частях ВВС КА вполне достаточен. Особая форма для сына тов. Сталина в Красной Армии не предусмотрена». Тогда Василий, мол, еще чином и положением не вышел для получения особых привилегий. Теперь дело другое — генерал-лейтенант, командующий авиацией столичного округа. Можно и дачу иметь с обширным хозяйством, и поохотиться всласть.

И «паккард» теперь Василию вроде бы по чину. Напомню, что на «паккардах» ездил сам Сталин и другие члены Политбюро. Генерал-лейтенанту, конечно, до высшего партийного руководства еще далеко, но, как знать, не собирался ли Иосиф Виссарионович со временем ввести сына в состав Политбюро и сделать его своим преемником. И популяризовать свое имя на ниве спортивного меценатства Василий мог только с одобрения отца. Возможно, Иосиф Виссарионович рассчитывал положить начало своеобразному культу сына вождя, чтобы создать условия для наследования власти. Но на допросе Василий вообще предпочел не ссылаться на отца, хотя мог бы делать это без всякого риска. Мертвому человеку можно приписать все что угодно. Но по этому легкому пути Василий не пошел. Почему? Думаю, сын не хотел давать следователям возможность связать имя Сталина с теми преступлениями, которые инкриминировались ему, Василию, как командующему ВВС МВО. Он помнил, что Берия уже начал разоблачение «культа личности», демонстрировал отсутствие почтения к умершему властителю. И не хотел давать новых козырей в руки Лаврентию Павловичу.

Уже после ареста Берии новый министр внутренних дел генерал С. Н. Круглов 8 августа 1953 года направил председателю Совета Министров Г. М. Маленкову справку по результатам следствия по делу Василия Сталина. Там было точно подсчитано, сколько растратил генерал-лейтенант государственных средств. Оказалось, например, что Василий добился от Военного министерства размещения в Германии, за счет средств, выделенных на аэродромное строительство дислоцированной под Берлином 26-й воздушной армии, заказов на оборудование для бассейна на сумму в 250 тысяч марок. На такую же сумму он закупил в ГДР спортинвентарь по линии Министерства внешней торговли, причем по этой графе проходил и злополучный «паккард». И на «дооборудование» дачи израсходовал 635 тысяч рублей вместо отпущенных 296 тысяч. Да еще два миллиона — на различные хозяйственные постройки на прилегающей к даче территории. Цифры, конечно, внушительные. Но смотря с чем сравнивать.

Вот в Германии, например, Жуков, Серов и еще несколько генералов из штаба оккупационных войск и из органов госбезопасности смогли за какой-нибудь год растратить почти 80 миллионов марок, причем главным образом на обустройство собственного быта. Большинству из них это впоследствии принесло определенные неприятности, даже аресты, но тюрьмы почти всем удалось избежать. Осужден был только уже известный нам генерал-лейтенант К. Ф. Телегин, но тому трофейные дела пошли лишь прицепным вагоном к политическим обвинениям. Кстати, после смерти Сталина Константина Федоровича реабилитировали подчистую, в том числе и в части хищения государственного имущества. Правда, изъятые при аресте трофейные ценности генералу так и не вернули, решив, что не по чину. Реабилитировали и маршала Новикова, и тоже полностью. Хотя его халатность и очковтирательство привели к гибели десятков, если не сотен пилотов. За каток и бассейн, за охотничье хозяйство и дачу Василия Сталина никому, слава Богу, не пришлось расплачиваться жизнями. 30 сентября 1999 года Военная коллегия Верховного суда России реабилитировала его только по политическим обвинениям в антисоветской агитации, но отнюдь не по экономическим статьям. Может быть, и на этот раз на решение судей повлияла фамилия Сталин? Все-таки сын кровавого тирана. Сам вроде никого не убивал, но все равно не может быть чист перед законом. Выходит, и сегодня Василий Иосифович остается виноватым, а Александр Александрович и Константин Федорович — ни в чем не виноватыми. Справедливо ли это?

Да, Василий Сталин не вполне законно брал средства для возведения спортивных сооружений. Да, он допускал многочисленные нарушения штатного расписания, оформляя спортсменов летчиками, а обслугу собственной дачи — спортсменами. Но точно так же поступали все мало-мальски заметные советские начальники. Не уверен, что и среди обслуги дач членов Политбюро и особенно номенклатурщиков рангом пониже многие не числились на совершенно фантастических должностях и в организациях, которые не подозревали о существовании у себя липовых «инструкторов» и «техников». А уж стоимость строительства объектов практически всегда превышала в несколько раз первоначально заявленную сметную стоимость. Сначала смету сознательно занижали, чтобы разрешили приступить к строительству. Надеялись, что потом удастся выбить дополнительные средства, чтобы не оставлять «незавершенку», не выбрасывать в трубу уже затраченные средства. Кстати, будь бассейн и каток достроены, спортсмены получили бы первоклассные сооружения, да и для московской публики туда можно было бы открыть доступ. С бассейном, как я уже говорил, в итоге так и поступили. Нынешний крытый бассейн ЦСКА и есть тот самый бассейн, что начинал строить Василий Сталин. Вот до катка у властей руки до сих пор не дошли.

Интересно, что с точки зрения сегодняшнего дня принесло бы больше пользы жителям России в начале 50-х — строительство военного аэродрома в Германии или оборудование в Москве плавательного бассейна? Вряд ли кто затруднится тут с ответом.

Вся реальная хозяйственная деятельность в СССР была связана с тем или иным отступлением от действовавшего законодательства. Вышестоящие инстанции до поры до времени закрывали на это глаза. Как правило, директоров предприятий, а иной раз и партийных руководителей привлекали к ответственности по экономическим статьям только тогда, когда на это имелись политические причины, как в случае с Василием Сталиным, или при возникновении каких-либо личных конфликтов обвиняемых с вышестоящим начальством. Советский Союз никогда не был правовым государством. Все средства производства являлись государственной собственностью. Ни один человек в стране, по крайней мере легально, не обладал средствами для строительства стадиона или бассейна. Меценатом можно было быть только за государственный счет. Василий попробовал себя на ниве меценатства явно с благословения отца. Денег не считал и не умел считать. Но сколько у нас было других «великих строек», поглотивших огромные ресурсы и в конце концов закрытых за ненадобностью. Вон сам Лаврентий Павлович Берия после смерти Иосифа Виссарионовича добился прекращения строительства более 20 крупных строек, на которых трудились главным образом заключенные. Среди проектов, признанных нерентабельными и экологически вредными, оказались главный Туркменский канал, канал Волга — Урал, гидроузлы на Нижнем Дону, железная дорога Чум — Салехард — Игарка, БАМ и др. Однако никто из инициаторов этих строек так и не понес наказания, хотя средств они поглотили в десятки и сотни раз больше, чем бассейн и каток ВВС МВО.

В юриспруденции действует следующий принцип. Если за деяние, совершенное в прошлом, действующее сегодня законодательство предусматривает меньшее наказание, чем действовавшее на тот момент, то обвиняемые или освобождаются от наказания, или получают меньший срок. Не думаю, что с точки зрения сегодняшних российских законов Василий Сталин совершил что-то предосудительное. Ведь себе он из тех «спортивных миллионов» ничего не присвоил. Может быть, подобный принцип освобождения от наказания стоит применять и при рассмотрении дел о реабилитации осужденных в советскую эпоху?

Конечно, содержание Василия Иосифовича обходилось государству недешево. Однако никакой тяги к стяжательству у сына вождя не было. Как свидетельствует упомянутая в протоколе допроса Капитолина Васильева, деньги в доме никогда не задерживались, причем отнюдь не из-за расточительности мужа: «Раз Василий звонит:

— Ты не против — я получку отдам взаймы? Протянешь месяц?

— Протяну, — отвечаю. — Если цепочку не будешь водить.

— Какую цепочку?

— Из генералов! — Как завалятся — тут по тревоге собирай, накрывай. А ведь все это что-то стоило…»

О том же вспоминает и сводный брат Василия Артем Сергеев: «О Василии сейчас пишут много неправды. Образ жизни у него был такой, что в доме часто было просто нечего поесть. Только несколько дней после получки — выпивка и закуска, полно друзей, а потом — шаром покати, надо приходить со своей буханкой хлеба».

Когда в январе 1950 года разбилась в авиакатастрофе хоккейная команда ВВС, Василий несколько месяцев не приносил домой зарплату, отдавая ее семьям погибших.

А когда год спустя команда, несмотря на трагедию, смогла вернуть себе чемпионский титул, сын Сталина наградил хоккеистов по-царски — не только присвоил им очередные воинские звания, но и выделил кому машину, а кому квартиру. Тоже ведь, по сути, незаконно. И игроков переманивал не вполне легальными методами, был грех. Только ведь точно так же действовали руководители всех спортивных клубов в СССР — давали «звездам» квартиры, дачи, машины, денежные премии, переманивали перспективных спортсменов из провинциальных городов. Что ж, судить их за это, как судили Василия Сталина?

Василий не только роскошную дачу себе отгрохал, но и о летчиках своего округа не забывал. Вот что рассказывает сын его адъютанта В. Полянский: «Тренировались и жили футболисты (как, впрочем, и многие другие спортсмены ВВС других видов спорта) в Подмосковье в санатории ВВС МВО — «Марфино».

Этот великолепный комплекс В. Сталин отвоевал у правительственных структур для личного состава округа. Дворец и все окружающее его поместье — великолепный парк с вековыми липами, архитектурными ансамблями, беседками для уединения… огромный рукотворный пруд с насыпными островами посредине. Пруд был соединен с рекой, через которую были перекинуты два средневековых каменных моста. Когда-то Петр I подарил это имение своей фаворитке графине Паниной.

В 1947–1952 годах это изумительное творение зодчества… было реставрировано по приказу В. Сталина. Усадьба по его настоянию была передана в ведение авиации Московского округа… Была проведена полная и скрупулезная реставрация дворца, фонтанов, эспланады с каменными лестницами, арочных каменных мостов… Этот санаторий… стал сказочным уголком для летчиков, специалистов авиации и их семей, всего личного состава округа. Путевки выдавались бесплатно.

Для В. Сталина в отдельном месте на уединенном берегу пруда был построен одноэтажный деревянный, оригинальный, очень уютный, на склоне откоса, выходящего к самой воде (можно было прыгать в воду из окна), домик. Но сам «хозяин» был в этом «гнездышке» лишь однажды. А так предоставлял право там отдыхать своим друзьям… В этом доме отдыхали комдив из Кубинки генерал П. Чупиков, член Военного совета ВВС МВО В. Федоров (со своей любовницей — знаменитой певицей Большого театраЛ. Масленниковой), Всеволод Бобров (легендарный футболист и хоккеист, которого с Василием связывала большая дружба. — Б. С.), заместитель командующего и его друг Борис Морозов».

Генералы ВВС и спортивные «звезды» расслаблялись в домике Василия. Но в обычных палатах марфинского санатория не только же спортсмены отдыхали! Наверняка летчики и техники ВВС МВО добрым словом поминали Василия, что устроил для них этот райский уголок.

Среди спортсменок Василий нашел и ту единственную из своих жен, которая, как кажется, его по-настоящему любила. С многократной чемпионкой СССР по плаванию Капитолиной Георгиевной Васильевой он познакомился в 1948 году, когда награждал победительниц соревнований по плаванию. В тот раз Капитолина пришла первой, но когда молодой симпатичный шатен генерал-лейтенант (друзья почему-то звали его «рыжим») объявил: «Первое место — Капитолина Васильева!» — она не сразу вышла из строя. Пришлось Василию повторить то же самое громче, и только тогда 30-летняя пловчиха (на три года его старше) подошла к пьедесталу и удостоилась медали и чемпионской ленты. Потом уже, когда они сблизились, Василий спросил Капитолину, почему она тогда не вышла сразу. «Хотела обратить на себя внимание», — улыбнулась Капитолина. Впоследствии, правда, она выдвинула другую версию: будто бы сначала не расслышала, что ее вызвали, поскольку впервые увидела сына вождя народов и очень разволновалась.

Как бы то ни было, через несколько дней Василий предложил Капитолине быть вместе. Прислал роскошный букет цветов, достал для нее билет на первомайский парад 49-го года. Дальше, по воспоминаниям Капитолины Георгиевны, события развивались следующим образом: «Наш брак не был, да и не мог быть зарегистрирован. По паспорту Василий еще оставался мужем Галины Бурдонской, хотя после этого уже и Катя Тимошенко успела побывать его женой, родила ему сына и дочь. Саша и Надя Бурдонские жили вместе с Василием, моей мамой и моей дочерью Линой в особняке на Гоголевском бульваре. А дети Тимошенко жили с маменькой. Лину Василий удочерил, она стала Линой Васильевной Васильевой. Лина и Саша Бурдонский одногодки, учились в одном классе, правда, по-разному — у Лины в дневнике «пятерки», а у Саши встречалось всякое. Василий, бывало, налетал на Сашу с кулаками за то, что сын учится «так себе». Я вставала между ними…»

Саша Бурдонский сохранил самые теплые впечатления о третьей жене отца: «Я Капитолину Георгиевну вспоминаю с благодарностью, да и теперь мы поддерживаем связи. Она была единственной в то время, кто по-человечески пытался помочь отцу».

Из воспоминаний Капитолины Георгиевны может создаться впечатление, что их брак с сыном Сталина состоялся уже после того, как Василий порвал с Екатериной Тимошенко. Однако, если верить Владимиру Аллилуеву, старший сын, Василий, родился у Екатерины в 49-м, а младшая дочь, Светлана, — в 52-м. С Капитолиной же Василий был вместе с 1949 года. Получается, что несколько лет сын Сталина жил на два дома. Возможно, из-за этого возникали ссоры, после одной из которых Капитолина увезла двенадцать чемоданов шмоток с подмосковной дачи.

Иосиф Виссарионович принял новую жену сына хорошо. Стройная, но отнюдь не худая красавица, настоящая «кровь с молоком», вполне отвечала женскому идеалу вождя. К. Г. Васильева вспоминала: «В октябре или ноябре 1950-го мы с Василием поехали в санаторий в Сочи. Иосиф Виссарионович в это время отдыхал в Рице и пригласил нас к себе. Я думала, что едем на день-другой, села в одном платьице в машину, и мы покатили.

Со Сталиным отдыхали некоторые члены правительства, и утром, когда все собрались на завтрак, Иосиф Виссарионович представил меня им, начиная с Молотова: «Вот моя невестка». Эти слова он произнес так, будто мы были давным-давно знакомы».

Иосиф Виссарионович оказал молодым и материальную помощь. Семейный бюджет генерал-лейтенанта Сталина, как выяснилось, был довольно напряженным. Капитолина Васильева так охарактеризовала их с мужем финансовое положение в разговоре со свекром: «Иосиф Виссарионович как-то поинтересовался:

— Какие у вас доходы? Сколько человек семья?

Я стала перечислять: мы с Васей, Саша, Надя, Лина — моя дочка. У Василия оклад 5 тысяч рублей, у меня — 2,5 тысячи. Василий платит алименты 1,5 тысячи, потом взносы, займ. Остается на семью тысячи четыре.

— Это сколько же получается в день? — спросил Сталин.

Я попыталась сосчитать: выходило что-то около 25 рублей на человека.

— Маловато, — заметил Иосиф Виссарионович. — Вот когда будет сотня в день, да еще бутылка вина сухого к обеду, вот тогда жизнь можно будет назвать нормальной. А сейчас — неважная жизнь…

На этом разговор закончился. Вдруг через месяц в наш дом на Гоголевском бульваре приезжает водитель от Сталина. Василий выскочил, а водитель говорит:

— Нет, мне Капитолину Георгиевну. Пакет приказано передать ей.

Там была вся месячная зарплата генералиссимуса — 10 тысяч рублей. И стояла надпись: «Зарплата И. В. Сталина за декабрь 1950 года».

Василий, конечно, обрадовался:

— Слушай, мне нужно купить кобылу!

— Знаешь что, у тебя нет костюма, даже штанов гражданских. У Саши руки вылезают из рукавов. Не говорю уж о себе. Так что это деньги на семью! — возразила я.

А вечером позвонила Светлане:

— Света, отец дал нам десять тысяч. Прислал свою зарплату. Я поделюсь с тобой.

— Ни в коем случае! Не смей! И не придумьщай! У тебя семья… — заволновалась Светлана.

А через месяц звонит мне:

— Слушай, отец мне тоже прислал!..

Светлана не знала: когда Сталин подсчитывал наш доход, я сказала:

— У нас плоховато, а у Светланы еще хуже.

Она развелась тогда со вторым своим мужем, Юрой Ждановым, и осталась с двумя детьми… Так Иосиф Виссарионович и рассылал нам свою зарплату до конца 1952 года».

Некоторые детали в этом рассказе вызывают сомнения. Например, 5 тысяч рублей — это на самом деле только должностной оклад Василия Сталина, а ведь еще ему полагались доплаты за звание и за выслугу лет. С учетом этого он получал не менее 8 тысяч рублей в месяц, так что даже со всеми вычетами, вроде «добровольно-принудительного» государственного займа, и алиментами по 25 рублей на человека в семье Василия и Капитолины никак не выходило. Капитолина Георгиевна относит свой разговор со Сталиным о доходах Василия и Светланы ко времени совместного пребывания на Кавказе осенью 50-го. Получается, что к тому времени Светлана уже развелась со своим первым мужем Юрием Андреевичем Ждановым. Однако в действительности это событие произошло значительно позже. Только 10 февраля 1952 года Светлана сообщила отцу о своем желании расстаться с нелюбимым супругом: «Что касается Юрия Андреича Жданова, то мы с ним еще накануне Нового года решили окончательно расстаться. Это было вполне закономерным завершением после того, как мы почти полгода были друг другу ни муж, ни жена, а неизвестно кто, после того как он вполне ясно доказал мне — не словами, а на деле, — что я ему ничуть не дорога и не нужна, и после того как он мне вторично повторил, чтобы я оставила ему дочку. Нет уж, довольно с меня этого сушеного профессора, бессердечного «эрудита», пусть закопается с головой в свои книжки, а семья и жена ему вообще не нужны, ему их вполне заменяют многочисленные родственники. Словом, я ничуть не жалею, что мы расстались, а жаль мне только, что впустую много хороших чувств было потрачено на него, на эту ледяную стенку!

В результате этого события возникли некоторые вопросы чисто материального характера, о которых мне хотелось с тобой посоветоваться, потому что больше мне ждать помощи неоткуда (на великодушии Юрия Андреича держаться очень неприятно), а у меня все-таки двое детей, сынишка осенью уже в школу пойдет, да еще моя няня старая живет у меня (она теперь на пенсии). Деньги у меня сейчас есть — еще те, что ты прислал, — так что дело не в этом только».

Выходит, что впервые деньги дочери Иосиф Виссарионович послал где-то в конце, а не в начале 51-го. И вряд ли на пакете так уж прямо было написано, что это зарплата генералиссимуса Сталина. Скорее всего, вождь все-таки платил детям и родственникам не из своего кармана, а в рамках так называемых «пакетных выплат» — некоей суммы денег, не облагаемой налогом, которую после войны вместе с основной зарплатой, но в отдельных пакетах стали получать члены Политбюро и некоторые другие высокопоставленные руководители. После смерти отца Светлана 21 марта 1953 года написала письмо Маленкову, где отказалась от установленного для нее «временного денежного довольствия в размере 4000 рублей в месяц». Очевидно, это и были те «деньги в пакете», которые с какого-то времени платил дочери Сталин. Вероятно, сыну отец выделял не меньше. А те две тысячи рублей, которые, согласно утверждению Василия на следствии, ежемесячно сверх зарплаты получала Капитолина, по всей видимости, составляли ее «пакет». Так что средств в семье Василия Иосифовича, по крайней мере в последние полтора-два года жизни вождя, хватало. Другое дело, что деньги в руках сына Сталина долго не задерживались — Василий счета им не знал. Конечно, пропить несколько тысяч рублей в месяц он был не в состоянии. Тем более что генералу-летчику теперь уже немного и надо было — пьянел с двух-трех рюмок водки. Зато по-прежнему часто устраивал застолья с друзьями, которые порой влетали в копеечку (хотя при этом страдал и бюджет ВВС).

Капитолина пыталась вылечить мужа от алкоголизма, но безуспешно. Она вспоминала: «Вася был прекрасный муж, хозяин — пока не выпьет. Первое время мы жили замечательно. Дружили — наша семья, Юра Жданов со Светой и семья Шверника. Ходили на пляж, рядились как индейцы (Василий, даже став генералом, в сущности, оставался «большим ребенком»; отсюда, наверное, и эти детские игры в индейцев. — Б. С.). Было весело! Василь умел рассказывать анекдоты, особенно еврейские. Он обладал чувством юмора, но иногда Люся Шверник просила: «Вася, Вася, ну поменьше русского фольклеру…» (просьба была втуне: Василий, как и другие летчики, матом не выражался, а разговаривал. — Б. С.)… Человек он был непредсказуемый: не знаешь, что будет через минуту. Всегда нужна готовность парировать, сдерживать его поступки…»

В качестве иллюстрации Капитолина Васильева приводит один эпизод, едва не кончившийся трагически: «Мы летели на стареньком «Дугласе» в Сочи. Я настраивалась отдохнуть, поплавать вдоволь. Василь сидел рядом, дремал, но просил разбудить его, когда перелетим перевал. Я и сама-то заснула, а пробудилась от какой-то тяжести — меня вдавливала в спинку сиденья неведомая сила! Это была перегрузка… Василя рядом не было, я поняла, что он в кабине пилотов, и в следующее мгновение оказалась в воздухе. Оно было быстротечно — какие-то секунды, потом я грохнулась о дверцы кабины, ухватилась за кресло и в бортовое стекло «Дугласа» увидела, как машина падает вниз… А внизу было море, и, помню, все лодки, катера, пароходы расплывались в стороны.

Самолет вышел из пикирования над самой водой. Запомнились еще бледные лица летчиков. «Чуть не погибли!» — заметил после приземления командир экипажа. А Василий смеялся: «Это я тебе показал «мертвую петлю».

В этом поступке — весь Василий Сталин. Он готов был рисковать своей жизнью и жизнями близких людей ради нескольких пьянящих мгновений торжества над серебристой птицей. Только в «мертвой петле» Василий чувствовал себя по-настоящему свободным. Но веселиться ему оставалось недолго…

От выходок Василия страдали его родные и близкие. Александр Бурдонский вспоминает: «Отец бывал невыносим. Уже когда мама ушла от него, стрелял по нашим окнам. Пуля попала бабушке в бриллиант серьги и, отскочив, разбила статуэтку. Просто так, примчался и пострелял. Или караулил (что невероятно. — Б. С.), или «под этим делом», пьяный был».

Друживший с сыном Сталина сын Л. П. Берии Серго утверждает: «Василий — чудесной души человек, исключительно одаренный, но разбалованный. Дисциплины, как таковой, для него не существовало». Ну, насчет «исключительной одаренности» Серго Лаврентьевич преувеличивает. Хотя определенные способности, особенно к летному делу, у Василия Сталина, безусловно, были. А вот насчет разбалованности и недисциплинированности все сказано очень точно.

Да и супружеской верностью ни второй, ни третьей своей жене Василий Иосифович не отличался. Капитолина Васильева к этому относилась снисходительно. Позднее она рассказывала, как однажды застала дома Василия вместе с генералом Савицким, оба в подпитии: «Спрашиваю: «Шалили без меня?» Василий рассмеялся и рассказал, как прямо из театра — в балетном костюме и… папахе! — привезли к ним Плисецкую. Я стала корить Савицкого: «У вас такая милая жена… Человек устал после балета, а вы…» Эпизод с великой балериной подтверждает и Александр Бурдонский: «Плисецкая не пишет в своей книге, как, опаздывая на репетицию, звонила от отца: «Я не приеду… Звоню с дачи Сталина…» К сожалению, о знакомстве с сыном вождя в мемуарах писать было не принято.

Интересно, что, несмотря на то что Василий в бытность командующим авиацией Московского округа больше внимания уделял спортивным делам, боевая подготовка у его подчиненных оставалась на достаточно высоком уровне, во всяком случае, не хуже, чем в других округах. То ли, не страдая от излишней опеки начальства, летчики раскрепостились и летали лучше, чем прежде. То ли Василий все же обладал хорошим организационным талантом и за спортом не забывал и авиацию. Рассказывали, что он любил нагрянуть с внезапной проверкой, чтобы не успели подготовиться и построить «потемкинские деревни». При этом особое внимание уделял качеству пищи, которой кормили летчиков, и иной раз заставлял начпродов скушать тарелку с верхом малосъедобной каши, чтобы прочувствовали и больше на питании летного состава не экономили.

А еще за время своего командования генерал-лейтенант Василий Сталин успел построить военные аэродромы в Московской, Калининской, Брянской, Тульской и Смоленской областях (все они входили в Московский военный округ). Справедливости ради отмечу, что ему при его положении было легче, чем другим генералам, выбить стройматериалы, технику и солдат строительных частей (благо дружил с начальником Главного военно-строительного управления Белокосковым). Да и в боевой и политической подготовке ВВС МВО при Василии Сталине был налицо значительный прогресс. В 1947 году они занимали десятое место среди всех воздушных армий и ВВС военных округов, в 1948-м вышли на второе место, а в 1949–1951 годах прочно удерживали первое место. Авиация Московского округа была на первом месте и по рационализаторской работе, а Серпуховское военное училище стояло на первом месте среди всех технических вузов ВВС. Конечно, проверяющие могли делать скидку на личность командующего, но ведь сохранились и вполне материальные свидетельства деятельности Василия. Именно он добился строительства 500 финских домиков, в которых расселились семьи летчиков и техников трех гарнизонов, ютившиеся до этого в бараках. А кроме того, письменным приказом обязал офицеров посещать вечерние школы, чтобы получить среднее образование.

Показательно уже то, что специальная комиссия Министерства обороны, проверявшая ВВС МВО уже после отставки Василия, не нашла никаких серьезных изъянов в боевой подготовке летного и технического состава, так что и в обвинительное заключение позднее ничего на этот счет включить не удалось.

Сама же отставка Василия Иосифовича Сталина с поста командующего авиацией столичного округа до сих пор вызывает различные суждения. Светлана Аллилуева полагает, что причиной опалы стал неудачный первомайский парад 1952 года, когда при посадке разбилось два самолета. Сразу после парада брат будто бы и лишился своего поста. Однако на самом деле Василия сняли не в мае, а в августе, после другого воздушного парада — в честь Дня авиации 18-го числа. Тогда, слава Богу, обошлось без происшествий, и летчики даже удостоились похвалы от самого Иосифа Виссарионовича. Что же послужило подлинной причиной опалы Василия, из которой ему уже не суждено было подняться?

Маршал С. И. Руденко так описывает события, которые привели к снятию Василия Сталина с поста командующего: «На репетиции парада Василий приходил пьяным. Пробовал даже командовать в таком состоянии. Но мы перевели всю связь на другую волну, и летчики выполняли только наши команды. На торжественный обед к отцу в день майского (в действительности — августовского. — Б. С.) авиапарада Василий приехал пьяным. Отец приказал вывести его, снять с должности и отправить на Дальний Восток». Как уверяет Сергей Игнатьевич, письменного приказа о переводе Василия Иосифовича Сталина на Дальний Восток все же не последовало и генерал-лейтенанта без вступительных экзаменов отправили учиться в Академию Генерального штаба. Однако Василий впал в запой, на учебу не ходил, и преподаватели приезжали заниматься с ним дома.

Капитолина Васильева рисует обстоятельства смещения мужа с высокого поста несколько иначе: «Я отдыхала в Карловых Варах, а в Москве был парад ВВС. Над Красной площадью должны были лететь «красные соколы», летчики Василия. Праздник. Я наказала маме, чтобы она взяла детей на Красную площадь — и парад посмотреть, и за Василием Иосифовичем приглядеть: воздушные асы еще и не начинали, а в палатку, где был «штаб» Василия, несут уже второй графин водки. Мама предостерегала зятя: «Васенька, тебе еще парадом командовать…» Он рассердился: «Бери своих детей в охапку и уезжай!»

Мама с детьми уехала. Вскоре приехал Василий и лег спать. И вдруг звонок: срочно вызывают к Иосифу Виссарионовичу, он собрал у себя «мальчишник» в честь праздника, приглашены все высшие военные чины, Политбюро…

Василия, когда он пьян, никто не мог разбудить, кроме меня. А я-то в Карловых Варах! Словом, едва растрясли, в машине его еще больше укачало. Василий вошел, когда все сидели за столом. Качнулся влево, качнулся вправо. Ему подвинули стул. Плюхнулся. Иосиф Виссарионович сидел на другом конце стола, через весь стол спросил: «Ты пьян?! Выйди вон!» Василий заплетающимся языком отрицает очевидное. Иосиф Виссарионович повторяет приказ: «Выйди вон!» Василий, пятясь, как японец, вышел. На следующий день он уже не был командующим округом».

Есть и еще одна версия, как представляется, наиболее близкая к действительности. Парад 18 августа будто бы прошел отлично, и растроганный Иосиф Виссарионович объявил летчикам благодарность. После этого Василий пришел на банкет пьяным, и отец выгнал его вон, а на следующий день снял с командования округом. Думаю, что в глазах присутствовавших на банкете генералов формальным предлогом для опалы сыны вождя послужило пьянство. Но если немного подумать, то этот предлог останется только предлогом, а не истинной причиной. Будто Сталин только 18 августа 1952 года внезапно узнал, что его сын пьет!

Что же в действительности вызвало гнев Иосифа Виссарионовича? Как раз 5 августа завершились Олимпийские игры в Хельсинки. Это была первая Олимпиада, в которой после долгого перерыва участвовала советская сборная. Вождь поддался на уговоры сына и отправил олимпийцев в Финляндию. Генералиссимус рассчитывал, что они займут первое место среди всех команд по числу медалей и тем самым продемонстрируют миру преимущества социалистической системы над капиталистической. Но первого места завоевать не удалось, только второе. Кроме того, сборная СССР по футболу, костяк которой составляла команда ВВС, на олимпийском турнире в упорнейшей борьбе проиграла сборной злейшего врага Сталина — титовской Югославии. На самом деле чудом было уже то, что советские олимпийцы, чьей подготовкой на профессиональном уровне занимались почти с нуля всего четыре года, достигли так многого на своей первой Олимпиаде. Но Иосифу Виссарионовичу нужна была громкая победа. После проигрыша нашей команды в Хельсинки он охладел к спорту, а Василия убрал с должности спортивного куратора (на базе ВВС МВО). Но нельзя же сказать прямо, что сына-генерала пришлось снять за проигрыш Олимпиады. Пропаганда ведь проигрыш не признавала, хотя оргвыводы против тех же неудачников футболистов были сделаны.

Вот и пришлось изобретать повод для отставки генерал-лейтенанта Сталина, выставив его, пьяного, с банкета. Можно не сомневаться, что если бы во время августовского воздушного парада случились какие-нибудь серьезные происшествия, то Василия бы сняли именно за них. Но происшествия были раньше, на майском параде, еще перед Олимпиадой, когда снимать с должности командующего авиацией Московского округа Иосифу Виссарионовичу не было нужды. Августовский же парад, как на грех, прошел без сучка и задоринки. Поэтому пришлось использовать ту же не очень пристойную формулировку, что и тогда, когда Сталин снимал сына с командования полком.

Вождь отказался от мысли продвинуть наследника к вершинам политической власти через спортивное меценатство. Вот если бы хельсинкская Олимпиада закончилась советским триумфом, то газеты славили бы не только героев-олимпийцев, в трудной борьбе отстоявших спортивную честь Родины, но и их покровителя — сына вождя, так много сделавшего для развития спорта и олимпийского движения. Может быть, Василия назначили бы главой Комитета по физической культуре и спорту. Проживи Иосиф Виссарионович подольше, его сын мог бы стать со временем заместителем председателя правительства, а потом войти в Политбюро и стать официальным преемником отца, который, возможно, еще при своей жизни передал бы ему часть полномочий. Но от этого замысла пришлось пока отказаться. Диктатор не знал, что для реализации подобного сценария история не оставила ему времени.

У меня создается впечатление, что, направив сына в Академию Генерального штаба, Сталин как бы перевел его на «запасный путь». Проживи «великий кормчий» лет на пять-шесть больше, и Василий вполне мог вновь подняться после очередного удара судьбы. Можно не сомневаться, что он с грехом пополам, но закончил бы академию, — не рискнули бы преподаватели завалить слушателя с такой фамилией. А там можно было сделать Василия главнокомандующим ВВС, а впоследствии и военным министром. Дальше — то же самое, что и при варианте «спортивной» карьеры: членство в Политбюро и статус преемника.

Фантастика, скажут читатели. Не такая уж и фантастика. Вспомним совсем недавний пример: Северная Корея. Диктатор Ким Ир Сен обеспечил все условия для передачи власти своему сыну Ким Чен Иру, который если и отличается чем от Василия Иосифовича Сталина, то только в худшую сторону. Помимо сильнейшего алкоголизма, отпрыску основателя учения «чучхе» свойственна недюжинная жестокость. Кстати, сегодняшняя Корейская Народно-Демократическая Республика чрезвычайно напоминает даже внешне (формой армии и милиции) Советский Союз начала 50-х годов с его полным идеологическим единообразием и тотальным контролем власти над литературой и искусством, над мыслями и настроениями граждан, с деградацией потребительских отраслей экономики ради ускоренного развития атомного и ракетного проектов. Как знать, не собирался ли Сталин, готовя новую кровавую чистку в начале 53-го, проложить путь к наследственной власти, к фактической монархии. В последние месяцы жизни Иосифа Сталина в СССР нарастала волна антисемитизма и шла борьба за «русский приоритет» во всех областях знаний. Вождь рассматривал русский народ как самый восприимчивый к идеям социализма. Проживи Сталин подольше, мы вполне могли бы жить так, как живет сегодня народ Северной Кореи, с голодухи не брезгающий и травой.

В верхних эшелонах власти жертвами новой волны террора должны были стать Молотов, Ворошилов, Берия и Маленков. Тем самым Иосиф Виссарионович стремился избавиться от наиболее известных в стране представителей «старой гвардии» и среднего поколения политической элиты. На фоне новых выдвиженцев (одним из них был будущий генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, избранный на XIX съезде партии в Президиум ЦК) Василию Сталину было бы гораздо легче выделиться, да и свежеиспеченные члены Президиума ЦК гораздо спокойнее восприняли бы введение сына вождя в состав высшего политического руководства.

Смог бы Василий править страной после смерти отца? А почему нет? Авиацией округа он командовал, Федерацией конного спорта руководил, да и профессиональный спорт поставил на должную высоту. Помешал ли бы сыну Сталина его алкоголизм? В демократической стране, безусловно, верховный руководитель — алкоголик — это вещь невероятная. В ходе свободных и честных выборов конкуренты не упустят возможность воспользоваться болезненной привычкой соперника для его дискредитации. Даже если подобный претендент сможет подняться к вершинам власти, он там вряд ли долго удержится.

В демократическом обществе политика — дело публичное. Глава правительства и государства постоянно находится в центре внимания, и его запои неминуемо отражаются на положении в стране, парализуя нормальную деятельность аппарата управления и давая большой козырь оппозиции. Однако в случаях с авторитарными и тем более диктаторскими режимами ситуация иная. Здесь верховный вождь опирается на вертикаль исполнительной власти, не зависимую ни от парламента, ни от общественного мнения, ни от суда. Она продолжает функционировать независимо от состояния того, кто стоит на вершине пирамиды. Парализовать эту систему может лишь длительное и стойкое недомогание или последняя степень алкоголизма вождя, когда он надолго утрачивает контроль над положением в стране. Ким Чен Ир и Борис Николаевич Ельцин это хорошо доказали.

К тому же есть и более близкие ко времени Василия Сталина примеры. Его непосредственный начальник, министр обороны, член Политбюро и будущий глава Советского правительства Николай Александрович Булганин, был такой же законченный алкоголик, как и сын вождя. Однако нельзя сказать, что в бытность Булганина руководителем военного ведомства и председателем Совмина деятельность Министерства обороны и правительства чем-то особенно отличалась в худшую сторону по сравнению с периодом пребывания на этих постах его предшественников и преемников. Кстати, среди них были люди весьма известные — Иосиф Сталин и Георгий Жуков.

Думаю, Василий Сталин пару лет смог бы выступать в роли доброго царя. Но долго бы на троне не удержался. Ведь он, в отличие от своего отца, не был жестоким, а в тоталитарном обществе может удержать власть только политик, готовый устранять своих соперников любыми методами, вплоть до физического уничтожения. Ни к этому, ни к изощренным политическим интригам Василий не был подготовлен. Скорее всего, его бы свергли более искушенные лидеры, и сын Сталина мог заплатить жизнью за попытку отца утвердить коммунистическую монархию.

После снятия с поста командующего ВВС МВО Василий впал в длительный запой. В таком состоянии, с небольшими перерывами, он пребывал вплоть до смерти отца.

О последующих событиях рассказывает Светлана Аллилуева в книге «Двадцать писем другу»: «Моего брата Василия тоже вызвали 2-го марта 1953 года. Он тоже сидел несколько часов в этом большом зале, полном народа (на Кунцевской даче, где с диктатором случился тяжелейший инсульт. — Б. С.), но он был, как обычно в последнее время, пьян и скоро ушел. В служебном доме он еще пил, шумел, разносил врачей, кричал, что «отца убили», «убивают», — пока не уехал наконец к себе.

Он был в это время слушателем Академии Генштаба, куда его заставил поступить отец, возмущавшийся его невежеством. Но он не учился. Он уже не мог, — он был совсем больной человек — алкоголик.

Его судьба трагична. Он был продуктом и жертвой той самой среды, системы, машины, которая породила, взращивала и вбивала в головы людей «культ личности», благодаря которому он и смог сделать свою стремительную карьеру…

Ему все давали, все разрешали — Власик стремился ему угодить, чтобы Василий смог в должную минуту выгородить его перед отцом. Он позволял себе все: пользуясь близостью к отцу, убирал немилых ему людей с дороги, кое-кого посадил в тюрьму Ему покровительствовали и куда более важные лица (Берия, Абакумов, Булганин), чем Власик, — им вертели, как марионеткой, ему давали ордена, погоны, автомобили, лошадей, — его портили и развращали, — пока он был нужен. Но когда после смерти отца он перестал быть нужен, — его бросили и забыли…»

Тут Светлана Иосифовна то ли малость кривит душой, то ли просто неточно выражается. Не могли, ну никак не могли Берия, Абакумов и Булганин ни порознь, ни все вместе покровительствовать Василию Иосифовичу. Потому что у него был единственный и самый главный покровитель — Иосиф Виссарионович Сталин. Не такие дураки были два маршала и генерал-полковник, чтобы покровительствовать тому, кто в их покровительстве совсем не нуждался. Другое дело, что вредить сыну вождя они, разумеется, тоже не смели, а старались водить дружбу с сыном вождя, что и гарантировало быстрое и без особых проблем продвижение Василия по служебной лестнице. То, за что с других в лучшем случае сняли бы звездочки, для него оставалось без ощутимых последствий. Может быть, Светлана хотела снять с отца вину за то, что любимый брат оказался развращен почестями и привилегиями, переложить ответственность за это на сталинское окружение. Но эта попытка выглядит несколько наивной.

Что же касается мнения сестры, будто Василий «кое-кого посадил в тюрьму», то мы на примере маршала Новикова уже убедились, как далеки были подобные слухи от истины.

Светлана продолжает: «Он сидел на даче и пил. Ему не надо было много пить. Выпив глоток водки, он валился на диван и засыпал. В таком состоянии он находился все время. Смерть отца потрясла его. Он был в ужасе, — он был уверен, что отца «отравили», «убили»; он видел, что рушится мир, без которого ему существовать будет невозможно.

В дни похорон он был в ужасном состоянии и вел себя соответственно, — на всех бросался с упреками, обвинял правительство, врачей, всех, кого возможно, — что не так лечили, не так хоронили… Он утратил представление о реальном мире, о своем месте, — он ощущал себя наследным принцем».

К реальности сына почившего в бозе вождя вернули очень быстро. Но прежде чем перейти к последней главе повествования, рассказывающей о последних годах жизни нашего героя в ставшем вдруг враждебным окружающем мире, я хочу несколько слов сказать о том, насколько основательны были подозрения Василия насчет того, что отца убили.

Спор о том, не был ли Сталин умерщвлен соратниками по Президиуму ЦК, так или иначе ускорившими переход тирана в мир иной, ведется уже не одно десятилетие. Наиболее подробно аргументы в пользу версии о насильственной смерти генералиссимуса представлены в книге Авторхана Авторханова «Загадка смерти Сталина», к которой я и отсылаю интересующихся читателей. Здесь не место подробно разбирать этот вопрос. Скажу только, что мне эта версия не кажется убедительной. Она опровергается несколькими фундаментальными обстоятельствами. Насколько известно, не существует яда, который провоцирует инсульт, да еще такой, после которого больной живет еще в течение нескольких дней. А то, что у Иосифа Виссарионовича был именно инсульт, доказывается сохранившимся журналом болезни и позднейшими воспоминаниями врачей, находившихся у постели больного. Слишком много лиц пришлось бы посвятить в тайну покушения, чтобы замести следы насильственной смерти. Не менее важно и то, что ни один из предполагаемых заговорщиков: ни Берия, ни Маленков, ни Хрущев — не контролировали кремлевскую охрану, что было абсолютно необходимым условием для успеха попытки отравить Сталина. Версии же, будто Иосифа Виссарионовича пытались довести до инсульта, провоцируя попариться в баньке или подливая сухого вина, — слишком уж дилетантски. В такого рода делах никогда не действуют на авось: то ли помрет, то ли нет.

ОПАЛА И ДОЖИТИЕ

«Ты можешь махать руками и возмущаться»

После смерти отца над Василием сразу же начали сгущаться тучи. Вот что рассказала Светлана Аллилуева: «Его вызвали к министру обороны, предложили утихомириться. Предложили работу — ехать командовать одним из округов. Он наотрез отказался — только Москва, — только авиация Московского округа, — не меньше! Тогда ему просто предъявили приказ: куда-то ехать и работать там. Он отказался. Как, — сказали ему, — вы не подчиняетесь приказу министра? Вы что же, не считаете себя в армии? — Да, не считаю, ответил он. — Тогда снимайте погоны — сказал министр в сердцах. И он ушел из армии. И теперь уже сидел дома и пил, — генерал в отставке.

Свою третью жену он выгнал. Вторая жена, которую он снова привел в дом, теперь ушла от него сама (следовательно, живя с Капитолиной Васильевой, Василий не порывал связи и с Екатериной Тимошенко. — Б. С.). Он был невозможен. И он оставался совершенно один, без работы, без друзей, никому не нужный алкоголик.

Тогда он совсем потерял голову. Апрель 1953 года он провел в ресторанах, пил с кем попало, сам не помнил, что говорил. Поносил все и вся. Его предупреждали, что это может кончиться плохо, он на все и на всех плевал, — он забыл, что времена не те и что он уже не та фигура… После попойки с какими-то иностранцами его арестовали. 28 апреля 1953 года.

Началось следствие. Выплыли аферы, растраты, использование служебного положения и власти сверх всякой меры. Выплыли случаи рукоприкладства при исполнении служебных обязанностей. Обнаружились интриги на весьма высоком уровне, в результате которых кто попал в тюрьму, а кто погиб…

Вернули генерала (точнее, Главного маршала. — Б. С.) авиации А. А. Новикова, попавшего в тюрьму с легкой руки Василия… Теперь все были против него. Теперь уж никто его не защищал, только подливали масла в огонь… На него «показывали» все — от его же адъютантов до начальников штаба, до самого министра обороны и генералов, с которыми он не ладил… Накопилось столько обвинений, что хватило бы на десятерых обвиняемых…

Военная коллегия дала ему восемь лет тюрьмы. Он не мог поверить. Он писал в правительство письма, полные отчаяния, с признанием всех обвинений и даже с угрозами. Он забывал, что он уже ничто и никто…

Над ним сжалились. Зимой 1954—55 года он болел, и его перевели в тюремный госпиталь. Оттуда должны были отправить его в больницу, потом — в санаторий «Барвиха», а затем уже домой на дачу. Мне сказал об этом Н. С. Хрущев, вызвавший меня к себе в декабре 1954 года — он искал решения, как вернуть Василия к нормальной жизни.

Но все вышло иначе. В госпитале его стали навещать старые дружки, — спортсмены, футболисты, тренеры; приехали какие-то грузины, привезли бутылки. Он опять сошел с рельс, — забыв про обещания, он снова шумел, снова угрожал, требовал невозможного… В результате из госпиталя он попал не домой, а во Владимирскую тюрьму. Приговор военной коллегии оставили в силе.

Во Владимир я ездила навещать его вместе с его третьей женой, Капитолиной Васильевой, от всего сердца пытавшейся помочь ему.

Этого мучительного свидания я не забуду никогда. Мы встретились в кабинете у начальника тюрьмы. На стене висел, — еще с прежних времен, — огромный портрет отца. Под портретом сидел за своим письменным столом начальник, а мы — перед ним, на диване. Мы разговаривали, а начальник временами бросал на нас украдкой взгляд; в голове его туго что-то ворочалось, и, должно быть, он пытался осмыслить: что же это такое происходит?..

Начальник был маленького роста, белобрысый, в стоптанных и латаных валенках. Кабинет его был темным и унылым — перед ним сидели две столичные дамы в дорогих шубах и Василий… Начальник мучился, на лице его отражалось умственное усилие…

Василий требовал от нас с Капитолиной ходить, звонить, говорить, говорить, где только возможно, о нем, вызволять его отсюда любой ценой. Он был в отчаянии и не скрывал этого. Он метался, ища, кого бы просить? Кому бы написать? Он писал письма всем членам правительства, вспоминал общие встречи, обещал, уверял, что он все понял, что он будет другим…

Капитолина, мужественная, сильная духом женщина, говорила ему: не пиши никому, потерпи, недолго осталось, веди себя достойно. Он набросился на нее — «Я тебя прошу о помощи, а ты мне советуешь молчать!»

Потом он говорил со мной, называл имена лиц, к которым, как он полагал, можно обратиться. «Но ведь ты же сам можешь писать кому угодно! — говорила я. — Ведь твое собственное слово куда важнее, чем то, что я буду говорить».

После этого он прислал мне еще несколько писем, с просьбой писать, просить, убеждать… Была у него даже идея связаться с китайцами, — «они мне помогут!» — говорил он не без основания… Мы с Капитолиной, конечно, никуда не ходили и не писали. Я знала, что Хрущев сам стремится помочь ему».

В этом рассказе много неточностей. По поводу будто бы посаженных по навету Василия генералов-авиаторов повторять не стану. Что же касается обстоятельств увольнения сына Сталина из армии, то они вызывают сомнения. Ни в одном архиве так и не был найден проект приказа о назначении генерал-лейтенанта Сталина командующим авиацией одного из внутренних округов, который будто бы Булганин показывал Василию. Вероятно, до Светланы дошел слух, пущенный С. И. Руденко, о будто бы планировавшемся еще при жизни отца назначении генерал-лейтенанта Сталина на Дальний Восток, также вряд ли соответствовавший действительности. Мне представляется, что наследники Иосифа Виссарионовича после смерти вождя не стали бы церемониться с его сыном, отправляя в почетную ссылку командующим в провинцию. Опасно было оставлять в армии человека, которого часть народа могла воспринимать как «кронпринца».

26 марта 1953 года генерал-лейтенант Василий Иосифович Сталин был уволен из рядов Советской армии в отставку с пенсией, но без права ношения мундира. Последнее было вызвано якобы тем, что он дискредитировал звание генерала своим «морально-бытовым разложением». А на самом деле, думается, Хрущев, Маленков и остальные боялись, что в генеральском мундире Василий будет еще больше похож на отца-генералиссимуса. Потому и отвергли предложение начальника Главного управления кадров генерал-полковника А. С. Желтова уволить Василия Сталина в запас по состоянию здоровья с правом ношения военной формы. Пусть лучше ходит в штатском, так незаметнее. Пенсию, правда, положили немаленькую — 4950 рублей в месяц (что еще раз опровергает утверждение третьей жены генерала, будто его зарплата составляла всего 5 тысяч рублей в месяц, — не могла же пенсия быть такой же, как зарплата). Еще отставному генералу выдали единовременное пособие в размере шести должностных окладов. Но гулять Василию на эти оклады пришлось недолго — всего месяц. 28 апреля сын Сталина был арестован.

Встреча Василия с иностранцами, которую Светлана Аллилуева считает одной из причин его ареста, вдохновила творческий гений писателя-постмодерниста Владимира Сорокина на создание такой сцены в фантастической России 1954 года, где благополучно правит Иосиф Сталин, по-братски разделивший мир с другом-врагом Адольфом Гитлером, где Яков Сталин остался жив после Второй мировой войны и совращает с пути истинного младшего Василия.

Вот отрывок из романа, где действует герой нашей книги.

«На вид Сталину было лет пятьдесят. Он был одет в белую шелковую косоворотку, подпоясанную серебряным поясом, и узкие брюки белого бархата, заправленные в белые лаковые полусапожки с серебряным шитьем.

Посередине гостиной стояли сыновья Сталина — Яков и Василий, узнать которых было трудно из-за женских платьев и париков, надетых на них. Худую, стройную фигуру Якова обтягивало длинное вечернее платье черного бархата с бриллиантовым скорпионом и белыми пятнами на худой груди; кудрявый каштановый парик утопал в накинутом на голые плечи синем боа; на тонких женственных руках были черные сетчатые перчатки до предплечий, одна из которых была разорвана; пальцы и запястья украшали три кольца белого золота с сапфирами и изумрудами и два платиновых браслета с мельчайшими бриллиантами; худое, чрезвычайно похожее на отца, лицо его было сильно напудрено, что не скрывало припухлость правой подбитой скулы; подведенные синей тушью глаза смотрели в пол; под мышкой он держал узкую дамскую сумку из змеиной кожи. Невысокий, полноватый Василий был одет в бежевое крепдешиновое платье со стойкой и высокими плечами, ниспадающее мелкими складками и расшитое на груди персикового тона розами; на тонкой золотой цепочке висела большая жемчужина; полные руки обтягивали бежевые лайковые перчатки, выпачканные уличной грязью; светлые волосы парика с нарушенной укладкой были тем не менее перехвачены перламутровым гребнем; полноватую шею стягивала черная шелковая лента; нарумяненное пухлое лицо со ссадиной на подбородке, во многом повторяющее материнские черты, тоже смотрело в пол; на плече младшего сына вождя висела на массивной золотой цепи белая лакированная сумка.

— Друзья мои, могучие правители могучей страны, — заговорил Сталин грудным чувственным голосом, — посмотрите на детей великого Сталина. Внимательно посмотрите.

Члены правительства посмотрели на двух травести.

— Чем я провинился перед Богом и Россией? За что мне послано такое наказание? — Сталин оперся о мраморный подоконник и приподнялся на носках. — Почему я, и именно я, должен быть унижен детьми своими?

— Отец, я прошу тебя… — поднял голову Яков.

— Молчи, молчи… — Сталин закрыл глаза и прижал свой большой лоб к пуленепробиваемому оконному стеклу. — Ты не достоин ударов палкой, не то что слов. Тебе тридцать два года. И ты до сих пор — ничто. Мерзкое, грязное, мизерабельное ничто, способное только гнить заживо и разлагать брата и сестру.

— Отец, я очень прошу тебя не продолжать этого разговора при посторонних, — проговорил Яков.

— Посторонних? — Сталин резко повернулся, быстрой размашистой походкой подошел к Якову и заговорил, вплотную приблизив свое выразительное лицо к некрасивому белому лицу сына: — Здесь нет посторонних, кроме тебя! Здесь только мои друзья, товарищи по партии, по великому делу, да еще мой младший глупый сын, подпавший под твое гнусное влияние! Они мне не посторонние! Это ты — посторонний! Навсегда мне посторонний!

— Папа, ей-богу, ну прости нас, — конфузясь, забормотал Василий. — Я тебе обещаю, я клянусь, что больше…

— Не клянись, не клянись, черт тебя побери! — сморщился Сталин, словно от зубной боли. — Ты не знаешь, что такое настоящая клятва! Они, — указал тонким пальцем на членов правительства, — знают, что это такое! Вы — нет! Они знают, что такое честь и совесть! Вера и преданность! Что такое — высшее! То высшее, что позволяет нам оставаться людьми! Высшее! Настоящее, подлинное высшее! А не это, не эта… мразь, мразь, мразь! — Обеими руками он вцепился, в подолы платьев своих сыновей и поднял их вверх, разрывая. У Якова обнажились стройные тонкие ноги в черных ажурных чулках, у Василия — полные, кривоватые, в капроне под цвет тела.

Сталин с силой толкнул их, сыновья стали падать; Яков зацепился высоким каблуком за кресло и упал, сбив головой узкий бронзовый торшер; Василий, пятясь, рухнул спиной на китайскую вазу и раздавил ее, как яйцо.

Сталин сел на диван, открыл стоящую на журнальном столе сандаловую коробку, достал черную не очень толстую сигару, срезал кончик, прикурил от свечи хрустального канделябра, выпустил голубоватый дым широкой струей и привычным, до боли знакомым всем движением потер себе переносицу.

— Что мне делать с ними?

Стоящие хранили молчание. Только стонал, держась за затылок, Яков да всхлипывал, ворочаясь в фарфоровых осколках, Василий.

— Вот, полюбуйтесь, — Сталин взял с журнального стола лист бумаги с грифом МГБ. — Начальник отдела наружного наблюдения МГБ СССР генерал-лейтенант Рюмин докладывает: по оперативным данным, 1 марта 1954 года в 18.32 Сталин Василий Иосифович (в дальнейшем В) прибыл на квартиру Сталина Якова Иосифовича (в дальнейшем Я). Из квартиры Я и В вышли в 20.45 через черный ход в женской одежде. Выйдя с улицы Грановского на Манежную площадь, они стали громко обсуждать, в какой ресторан идти. В предлагал «Берлин», «потому что там много немецких офицеров», Я возражал ему и говорил, что «у немцев после потсдамской конференции стоит еще хуже, чем у коминтерновцев после высылки иудушки Троцкого». Таким образом, Я уговорил В идти в «Метрополь». В ресторане «Метрополь» Я и В заняли стол на четверых, заказали бутылку шампанского «Редерер 1948», рыбное ассорти, два салата из крабов, две котлеты по-киевски, мороженое, кофе. Я был приглашен на танец сотрудником посольства Испании Рамоном Гомесом. Вскоре Гомес и его московский приятель, владелец антикварного магазина «Атриум» В. Г. Пожарский пересели за стол к Я и В. Гомес заказал еще 3 бутылки шампанского, Я достал из сумки кокаин и угостил новых знакомых. В от кокаина отказался. Гомес предложил поехать к нему домой, но В сказал, что с Пожарским он не поедет, потому что «принципиально не дает бородатым». Я стал уговаривать В, просил его «засунуть свои принципы в пизду поглубже». На что В обозвал Я «Спасскими воротами» и предложил себя Гомесу. Я плеснул в лицо В шампанским. В полез драться на Я, но Пожарский удержал его и сказал, что он готов сбрить бороду. Тогда В подозвал официанта и потребовал принести бритвенный прибор. Официант отказался. Тогда В вынул сто рублей и дал официанту. Официант принес бритвенные принадлежности и безопасную бритву. В сказал, что «слово не воробей», и потребовал, чтобы Пожарский сейчас же за столом побрился. Пожарский ответил, что шутка зашла слишком далеко и что ему пора идти. Тогда В сказал, что сумеет отрезать ему уши и безопасной бритвой. Я стал удерживать В, но В бросил в лицо Я мороженое. Пожарский выбежал из зала. Я стал бить В. Гомес пытался разнять их. Официанты вызвали наряд милиции. Я, В и Гомес были доставлены в 12-е отделение милиции. Гомес вскоре был отпущен. В отделении В и Я грубо вели себя с сотрудниками милиции, оскорбляли их честь и достоинство.

Сталин бросил лист на стол, стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, глянул на притихших сыновей.

— Может, их посадить? На пятнадцать суток. Пусть метлой помашут. А, Лаврентий? — Он посмотрел на Берию и на остальных. — Что вы стоите, как в гостях? Садитесь, садитесь.

Члены правительства сели…

В это время за дверью послышались веселые женские голоса и голос Сисула. Щелкнул замок, дверь открылась, и вошли жена Сталина Надежда Юсуповна Аллилуева с дочерью Вестой. Супруга и дочь вождя были одеты в русском стиле. На Аллилуевой было вечернее платье абрикосового шелка с соболиной оторочкой и жемчужным ожерельем, перехваченным снизу большим рубином; темно-каштановые, красиво уложенные волосы облегала жемчужная самшура; в ушах светились рубиновые в бриллиантах подвески, на полноватых руках золотился тяжелый браслет и сияли два изумительных бриллиантовых кольца императрицы Марии Федоровны. Стройную фигуру дочери красиво облегал узкий, шитый золотом, серебром и жемчугом, бело-серо-сиреневый сарафан; голову Весты украшал жемчужно-бриллиантовый кокошник, в длинную черную косу были вплетены коралловые нити; в ушах синели серьги из бирюзы и жемчуга, пальцы сверкали изумрудами и бриллиантами.

— Иосиф, какой ты концерт пропустил, — заговорила Аллилуева своим насмешливым, но приятным голосом, не обращая внимания на сидящих на полу сыновей. — Как сегодня здорово было! Какая молодец Русланова! Клим Ефремыч, а? Да и все! Пятой, Массальский, Бунчиков и Нечаев… А этот молодой сатирик… Майкин, Байкин… как его? Какой талантливый парень! Про мясо в соплях? «Куда интеллигенту сморкаться, как не в говядину?» Зайкин?

— Гайкин, кажется, — подсказала дочь, перешагивая через ноги Якова, подходя к отцу, садясь рядом и целуя его. — Папка, а мы сегодня не с правительством сидели. Вот!

— Да? — рассеянно спросил Сталин.

— Мы с артистами сидели. В мхатовской ложе. Яншин такой смешной! Ты знаешь, оказывается, у него на подоконнике живет настоящий…

— Надя, — вдруг перебил дочь Сталин, — я принял сейчас решение. Я отдаю Василия в интернат. Пусть заканчивает одиннадцатый класс в интернате для трудновоспитуемых. Это первое. Второе: если я еще раз узнаю, что ты даешь Якову деньги, я переселю тебя к нему.

Аллилуева посмотрела на Якова, глянула в глаза Сталину, подошла к белому телефону, сняла трубку:

— Машину, пожалуйста.

Положив трубку, она подошла к двери, ведущей в детскую половину квартиры, открыла:

— Веста, Василий, идите спать.

Веста вышла. Василий встал, хрустя осколками, и побрел за сестрой.

Аллилуева закрыла за ними дверь, подошла к Якову, помогла ему встать:

— Жди меня в машине.

Яков, пошатываясь и держась за затылок, подошел к двери, стукнул три раза. Сисул отпер ее и выпустил Якова.

Аллилуева вынула из сумочки золотой портсигар, достала папиросу. Берия поднес зажигалку. Аллилуева затянулась, устало выпустила дым в сторону Сталина.

— Не стоит прикрывать свою тупую мещанскую ревность заботой о воспитании детей. Твои руки заточены на народные массы, а не на детей. Так что оставь моих детей в покое.

Она вышла».

Нетрудно убедиться, что, в полном соответствии с эстетикой постмодернизма, традиционные представления о детях Сталина перевернуты с ног на голову. В советское время Яков Сталин, в отличие от Василия, оставался «персоной грата». Он появлялся на экране в классической киноэпопее «Освобождение», где по поводу предложения обменять Якова на Паулюса Иосиф Виссарионович произносил приписываемую ему историческую фразу: «Я солдат на маршалов не меняю», и в мемуарах маршала Жукова упоминался во вполне положительном контексте.

Василий же пользовался репутацией пьяницы, скандалиста и самодура. Его рассказ Жукову о подготовке отца к Параду Победы вошел только в «перестроечные» издания «Воспоминаний и размышлений». Ранее же по отношению к Василию, как мы уже убедились, действовала «фигура умолчания».

В романе Сорокина, повторю, все наоборот. Главным развратником и дебоширом сделан Яков, дурно влияющий на хорошего в душе Василия. Писатель пародирует и известную легенду, не имеющую никаких оснований в действительности, о том, будто Надежда Аллилуева испытывала к пасынку отнюдь не платонические чувства. Мы уже успели убедиться, что в жизни все было совсем не так. Но в романе Сорокина не случайно и Яков, и Василий выведены как классические травести, а сам Иосиф Виссарионович представлен гомосексуалистом. Писатель как бы завершает ту постройку здания зрелого социализма, которое вождь не успел воздвигнуть при жизни. Здесь и русская национальная идея, вполне органически совместившаяся с марксистскими догмами. Здесь и плодотворный симбиоз коммунистов и капиталистов, вроде какого-то неонэпа. Только вот происходит все это в на редкость извращенной форме и сопровождается поистине людоедским садизмом. «Почвеннический социализм», который, очевидно, хотел построить Сталин и который должен был наследовать его сын, по мысли Сорокина, был бы конструкцией уродливой и нежизнеспособной.

В отличие от Светланы Аллилуевой, дочь Василия Надежда утверждает, что после увольнения он не пьянствовал с друзьями и случайными знакомыми, а в одиночестве ждал ареста, неизбежность которого сознавал: «После смерти И. В. Сталина отец каждый день ожидал ареста. И на квартире, и на даче он был в полном одиночестве. Друзья и соратники в одночасье покинули его. С. Аллилуева кривит душой, когда говорит, что отец провел последний месяц в пьянстве и кутежах. Он знал, что в ближайшие дни последует его арест. Видимо, поэтому он и просил меня быть с ним. Однажды, вернувшись из школы, я обнаружила пустую квартиру, отца уже увели, а дома шел обыск».

Однако один из тех, кто пил вместе с Василием в последние дни апреля 53-го, опровергает Надежду Сталину. Курсант Качинского авиационного училища Б. А. Шульга, прибывший в Москву для участия в первомайском параде, вспоминает, как 23 апреля его вместе с двумя товарищами встретил у здания штаба ВВС генерал Сталин. Василий Иосифович был очень расстроен: у него только что отказались принять партвзносы, а Булганин, которому он позвонил, отказался разговаривать. Генерал позвал курсантов к себе домой на Гоголевский бульвар. Три следующих дня они вместе пили, играли в бильярд, смотрели кинофильм, который показал гостям радушный хозяин. Затем Василий отдал курсантам почти все наличные деньги, что у него остались (видно, чувствовал, что больше не понадобятся), и отвез на знаменитом «паккарде» в казармы на Ходынское поле.

Сразу после ареста Василия Сталина содержали во Внутренней тюрьме МВД в Лефортове. Однако после падения Берии кампания по разоблачению культа личности притормозилась. Свергнувшие грозного Лаврентия Павловича Маленков, Хрущев и Молотов еще не знали, как повернется дальше внутрипартийная борьба и каким образом им сможет помочь или помешать сын «великого кормчего». Освободить Василия не решались, но и держать дальше в тюрьме не хотели. Ведь не исключалась возможность, что Иосиф Сталин останется «великим вождем и учителем», а дело против его сына будет прекращено. Встал вопрос, как обеспечить изоляцию «арестованного Васильева» (под такой фамилией сын Сталина содержался в тюрьме) в более комфортных условиях. 4 сентября 1953 года сменивший Берию на посту шефа МВД С. Н. Круглов представил Маленкову «Порядок содержания под стражей Сталина В. И.». Сергей Николаевич предлагал «в связи с принятым решением об изменении режима содержания под стражей арестованного Сталина В. И. вне тюрьмы» перевести его из Внутренней тюрьмы на дачу МВД. Вот как представлял себе министр будущие условия содержания под стражей сына Сталина: «Дача находится на окраине поселка Малаховка, представляет собой двухэтажное деревянное здание, на первом этаже которого находятся три комнаты и кухня, на втором этаже — две комнаты.

Территория дачи обнесена сплошным деревянным забором и изолирована от других строений поселка. На даче имеется электрическое освещение.

На даче поместить Сталина В. И. и трех лиц надзора из оперативного состава (поименно: подполковника Василенко Н. Л., т. Ванюшкина В. Е. и т. Максимова В. В.)…

5 сентября объявить Сталину В. И. о принятом решении об изменении тюремного режима и перевести его на дачу МВД СССР, где он будет находиться под охраной и подчиняться всем распоряжениям надзорсостава.

Поставить Сталина В. И. в известность, что ему разрешено чтение книг, журналов, газет и слушание радиопередач».

Распорядок дня арестованного, по мысли Круглова, должен был включать подъем в 8 часов утра, завтрак в 9 часов, обед — в 15, ужин — в 20 и отход ко сну в 24 часа. При этом питание арестованного предусматривалось по норме № 1 для военнослужащих Министерства обороны (офицерского состава), что означало потребление ежедневно 800 граммов хлеба, 175 граммов мяса, 100 граммов рыбы, 50 граммов жиров, 140 граммов крупы, 820 граммов овощей и 50 граммов сахара. Эта норма практически не изменилась со времен войны.

Бытовое обслуживание арестованного и его надзирателей должна была осуществлять состоявшая в штате МВД сестра-хозяйка в возрасте 50 лет, а для оказания медицинской помощи Василию предполагалось привлекать начальника санчасти Внутренней тюрьмы подполковника Кру-пянко, ранее уже пользовавшего сына Сталина.

Круглов считал необходимым «объявить Сталину В. И., что он лишен права общения с посторонними лицами и что ему не разрешаются переписка и свидания со знакомыми. Кроме того, предупредить… что в ночное время он не имеет права покидать помещение дачи, а передвижение по территории дачи и по участку разрешается только в дневное время… Сталину В. И. запрещается в любое время суток выходить за пределы территории дачи». Забор вокруг дачи должны были круглосуточно охранять внутренние войска МВД во главе со старшим офицером, а сыну Сталина было запрещено сообщать охране свою настоящую фамилию.

Однако 5 сентября Василию так и не объявили о переменах к лучшему в его положении. Только 9 сентября докладная Круглова попала на стол Маленкова. В тот же день Василий Иосифович отправил на его имя заявление, где утверждал: «Пребывание в заключении более 4-х месяцев дает мне право заверить Вас, что я действительно осознал порочность своего служебного и бытового поведения, а также просить Вас об ускорении решения моей судьбы».

Тут как раз министр обороны маршал Н. А. Булганин 17 сентября прислал материалы ревизии ВВС Московского военного округа, иллюстрирующие служебное и бытовое разложение Василия Сталина. Там перечислялись внушительные суммы, которые он использовал не по назначению. В частности, в вину бывшему командующему ВВС МВО ставилось «незаконное приобретение для охотничьих хозяйств пятнистых оленей, семиреченских фазанов, куропаток и охотимущества, строительство домиков-дач, подъездных путей и других хозяйственных построек… на сумму 842,8 тысячи рублей».

Был и специальный раздел, посвященный боевой и политической подготовке ВВС МВО. Там утверждалось, что Василий Сталин, «начиная с 1949 года, основное внимание уделял спортивным мероприятиям, а руководство соединениями и частями ВВС округа предоставил своим заместителям. Лично приказов и директив военного министра и главкома ВВС, за редким исключением, не читал, издаваемых приказов не подписывал. Партийно-политической и воспитательной работой не руководил, партийных собраний не посещал. От партийной организации оторвался, с личным составом деловой связи и общения не имел. Допускал грубость к подчиненным и гонение за критические выступления». В качестве примера таких гонений приводился случай с полковником Травниковым: «На 3-й окружной партконференции ВВС МВО бывший командующий… грубо обрывал делегатов, выступавших с критикой, а делегата полковника Травникова за критику приказал после конференции убрать из ВВС округа». Правда, при этом не уточнялось, действительно ли этот приказ был выполнен, или поостывший Василий решил оставить критически настроенного полковника в покое.

По словам автора «Справки» И. Карманова, «начальник Штаба ВВС МВО Кореннов А. А. при исполнении служебных обязанностей пьянствовал» и при этом «руководством Штаба… не занимался, должного контроля за организацией и ходом боевой подготовки ВВС округа не проводил, в соединениях и частях бывал редко». Словом, налицо полное разложение головки авиации МВО. Отсюда, мол, и аварии, и иные происшествия: «Несмотря на укомплектование частей и соединений ВВС МВО лучшим офицер-, ским составом и достаточное обеспечение ГСМ и боеприпасами, летная подготовка проводилась неудовлетворительно и сопровождалась высокой аварийностью. За период с 1948 года по август 1952 года совершено 253 летных происшествия, из них 31 катастрофа и 28 аварий. Имело место скрытие командирами частей и соединений большого количества чрезвычайных происшествий. Этому содействовали незаконное распоряжение бывшего начальника штаба ВВС МВО «представлять донесения о ЧП только в адрес командующего ВВС МВО».

Боевая готовность частей и соединений бывшим командующим ВВС МВО проверялась поверхностно, боевые тревоги проводились редко, в упрощенной обстановке и с ограниченными целями, без подъема в воздух и перебазирования на другие аэродромы.

Руководящий летный состав Управления ВВС округа, командиры соединений и частей лично совершенствованием летного мастерства занимались недостаточно.

Главный Штаб ВВС за период 1948–1952 годов не проверял состояние боевой подготовки и боеготовности частей и соединений ВВС МВО. Признанное комиссией удовлетворительное состояние боевой готовности и боевой подготовки ВВС МВО на день проверки является результатом честного и добросовестного выполнения воинского долга большинством офицеров частей и соединений, а не результатом руководства со стороны бывшего командующего ВВС МВО Сталина В. И., его заместителей и Штаба».

Вот тебе и на! Оказывается, даже после ареста Василия посланная Булганиным комиссия вынуждена была признать состояние боевой подготовки и боеготовности ВВС Московского округа удовлетворительным. Неужели новое руководство менее чем за год успело привести в порядок дела, столь запущенные генерал-лейтенантом Сталиным и его штабом? Впрочем, надо помнить, что иной вывод — о неудовлетворительной подготовке летчиков столичного округа — мог бы иметь скандальные последствия. Выходило бы, что московское небо открыто для самолетов потенциального противника, что стало бы хорошим поводом для смещения Булганина с поста министра обороны.

Но можно предположить и другое — в действительности положение в ВВС МВО было отнюдь не хуже, а даже лучше, чем в других округах. Не случайно же в справке не было приведено никакой статистики — на сколько самолетовылетов пришлось данное число аварий и как эти цифры соотносятся с показателями в остальных округах. Надо также учесть, что в Московском округе было больше не только опытных летчиков, но и больше самолетов новых конструкций, которые еще только предстояло освоить. Этот фактор тоже вел к увеличению числа происшествий в воздухе.

То ли Василий не настолько манкировал своими служебными обязанностями, как это старались изобразить после его ареста. То ли предоставление большей самостоятельности подчиненным на самом деле оказалось полезным.

Обсудив материалы ревизии и проверки авиации Московского округа, а также ознакомившись с материалами так и не вышедшей книги о роли Василия Иосифовича Сталина в Великой Отечественной войне, члены Президиума решили, что с его освобождением надо повременить. Однако, где именно и как содержать сына Сталина, еще не определили, так и не приняв предложенный Кругловым вариант с дачей в Малаховке.

Тем временем Василий все пытался прояснить свою судьбу и добивался личной встречи с руководством. 26 ноября 1953 года он написал Маленкову о том, что «продолжение настоящей изоляции ни морально, ни физически больше выдерживать не в состоянии. Прошу вызвать для объяснения, которое даст Вам возможность лично убедиться, а не через третье лицо, в искренности моего раскаянья и переживаний. Умоляю, не откажите мне в этой просьбе».

Вызывать Василия никто не стал, но было наконец определено новое, более комфортное место его заточения. Наверху, очевидно, решили, что Малаховка чересчур многолюдна, да и слишком жирно будет предоставлять в распоряжение пусть привилегированного, но узника большой двухэтажный особняк. В результате 15 декабря 1953 года Василия Сталина поместили на дачу МВД в более тихом Кратове. Она была одноэтажной и вдвое меньше по площади, чем малаховская, — всего три комнаты общей площадью 63 квадратных метра, кухня и терраса. Режим содержания был определен тот, который предлагал Круглов в своем письме 4 сентября 1953 года.

Находясь в заключении, Василий, чтобы облегчить свое положение, напирал на плохое состояние здоровья. Так, 20 января 1954 года в заявлениях на имя Маленкова и Хрущева он просил «в связи с резким ухудшением здоровья» разрешить свидание с сестрой. О том, как проходило это свидание, министр внутренних дел С. Н. Круглов 30 января докладывал Хрущеву: «Согласно Вашим указаниям, 29 января с. г. была организована встреча В. Сталина с его сестрой Светланою (имя и фамилия В. Сталина, равно как и имя С. Аллилуевой, здесь, как и в других машинописных документах, вписаны от руки — Василий оставался секретным узником, о существовании которого знал только очень узкий круг посвященных. — Б. С.). Встреча происходила в течение 3,5 часа на даче, где содержится Сталин. Беседа между ними протекала нормально. В заключение беседы В. Сталин и Светлана просили Вас принять Светлану и выслушать ее по делу В. Сталина. В. Сталин просил сказать, что, по его мнению, после осознания им своей вины и уже понесенного наказания он смеет рассчитывать на изменение установленного для него режима и устранение неопределенного состояния, в котором он пребывает.

Кроме того, остаются нерешенными такие вопросы, как возможность постоянного лечения, в котором он нуждается, а также беспокоящие его семейные дела».

Круглов переслал письмо Василия, написанное сразу после встречи со Светланой: «Уважаемый Никита Сергеевич! Большое спасибо за свидание с сестрой. Этого никогда не забуду. Очень прошу выслушать ее. В письме всего описать невозможно. Ваш В. Сталин».

Хрущев выслушал Светлану, просившую перевести брата в госпиталь. Доклады Круглова также свидетельствовали, что самочувствие у Василия Сталина неважное. 4 февраля] 954 года министр внутренних дел сообщал Хрущеву и Маленкову: «содержащийся с 15 декабря 1953 года на даче МВД СССР В. Сталин за последние две недели жалуется на общее недомогание, отсутствие аппетита, беспокойный сон и общую нервозность. За это время к В. Сталину систематически направлялись врачи, допускавшиеся к его лечению во время пребывания в тюрьме. Врачами установлено, что на почве общей слабости организма В. Сталин очень часто болеет гриппом, что приводит к ослаблению сердечной деятельности и катаральному состоянию верхних дыхательных путей и обостряющемуся бронхиту. Кроме того, у В. Сталина продолжительное время вследствие оголения шейки зубов и раздражения десен происходит загнивание зубов, вызывающее постоянные флюсы и повышение температуры. Это заболевание способствует неперевариванию пищи и обостряет гастрит, которым он болен длительное время. Указанные заболевания требуют немедленного и постоянного врачебного вмешательства, однако условия, в которых содержится В. Сталин, не позволяют начать работу по протезированию зубов и рентгеновскому обследованию желудка и легких.

В связи с изложенным полагал бы целесообразным перевести В. Сталина с дачи для лечения в стационарных условиях госпиталя МВД СССР на Песчаной улице, где выделить ему отдельную палату и обеспечить лечение квалифицированными врачами.

Сам В. Сталин просит разрешить ему находиться на своей даче до решения о нем вопроса под тем же наблюдением, но с предоставлением права посещать больницу и врачей при санатории «Барвиха». Прошу Ваших указаний».

Между прочим, данные о состоянии здоровья Василия Сталина, содержащиеся в этом письме, во многом объясняют причины его смерти восемь лет спустя. В условиях, когда он, оказавшись на свободе, вновь пристрастился к зеленому змию, ослабленный организма мог подвергаться частым гриппам и простудным заболеваниям, которые больной переносил на ногах. Все это приводило к ослаблению сердечной деятельности и действительно могло в итоге вызвать смерть от сердечной недостаточности.

Посещение «Барвихи» партийные лидеры сочли слишком опасным в плане возможных несанкционированных контактов с окружающими. А вот госпиталь МВД Хрущев и Маленков сочли подходящим местом, где сын Сталина мог бы поправить пошатнувшееся в заключении здоровье. Уже 5 февраля Василий оказался в госпитале и оттуда 9-го числа написал Никите Сергеевичу: «Невозможно выразить мою Вам благодарность за истинно отеческую заботу С 5-го февраля нахожусь в Ц. Г. МВД. Лечусь на правах генерала, а не арестованного. Никто не объявил мне, освобожден я или нет, отпустили меня временно, до излечения, а потом пожалуйте обратно, или на этом прекращается арест.

Ни словесно, ни документально никто мне этого не объявил. Это неясное положение нервирует и мешает лечению. К тому же здесь я встретил ряд знакомых, с которыми вести себя не знаю как. Пусть самое худшее, но скажут мне прямо и ясно, каково мое положение.

Требование врачей — меньше нервничать. Основная болезнь никуда не годные нервы. Мне нужно посоветоваться, открыть душу, выговориться, получить взбучку, но и совет и хоть немного тепла. Все это необходимо больше любого лекарства.

Никита Сергеевич, извините, но, пока не поможете, буду обращаться к Вам. Мне необходима моральная поддержка для того, чтобы крепко встать на ноги. Ваше отношение ко мне в столь тяжелый период жизни вселяет надежду, что и впредь Вы не откажете в теплом участии, а когда нужно, то и в крепкой поправке моего поведения и служебной деятельности. Будьте уверены, что все Ваши наставления мною будут восприняты так, как если бы они исходили от отца».

Ответа от Хрущева не было, и 23 февраля Василий отправил послание Маленкову: «Уважаемый Георгий Максимилианович,

Благодарю за возможность восстановить здоровье. Мучает неясность. Обращаются как с генералом, именуют генералом, но в душе каждый раз все переворачивается. Ведь после моего ареста о изменениях в моем положении (арестованного) ничего, никак не говорилось. Любая, самая для меня плохая ясность лучше теперешней неясности. Состояние здоровья позволяет в любую минуту явиться куда угодно. Ваш вызов был бы лучшим лекарством от всех болезней. Очень прошу вызвать».

Однако вскоре положение Василия Сталина изменилось к худшему. В начале марта 1954 года из госпиталя его вернули на дачу. 27 апреля 1954 года — в первую годовщину ареста — Василий направил заявления в адрес ЦК и Совмина. В них сын Сталина бил на жалость руководителей страны и убеждал их в своем раскаянии: «Всесторонний годичный анализ дает мне основание заверить Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров СССР, что прошлое недопустимое поведение осознано серьезно и возврата к нему быть не может. Прошу дать возможность делом доказать чистосердечное раскаянье и свою преданность партии и правительству Советского Союза».

Эти заявления были обсуждены членами Президиума ЦК 10 мая 1954 года, но никакого решения принято не было.

Василий не успокаивался. 15 июля 1954 года председатель КГБ И. Серов, на которого теперь были возложены заботы об узнике кратовской дачи, докладывал в ЦК: «6 июля с. г. на дачу, где содержится В. Сталин, был вызван начальник санчасти внутренней тюрьмы подполковник медицинской службы Крупянко. Перед осмотром В. Сталин заявил ряд жалоб. Проведенным осмотром было установлено, что состояние В. Сталина вполне удовлетворительно, без каких-либо серьезных заболеваний. После осмотра В. Сталин вручил т. Крупянко четыре письма, адресованных руководителям Партии и Правительства.

12 июля В. Сталин съел натощак полкилограмма рыбы и сразу же 200 грамм колбасы, все съеденное запил водой. Через некоторый период времени у него началась рвота, в связи с чем был вызван врач. После оказанной помощи В. Сталин начал высказывать угрозы по адресу начальника следственного управления и руководства Комитета госбезопасности о том, что они незаконно содержат его и не дают возможности лечиться.

Считаю, что подобные приемы В. Сталин применяет с тем, чтобы добиться помещения его в госпиталь, где он имел бы больше возможностей общаться со своими родственниками и знакомыми».

В приложенных к письму Серова посланиях, адресованных Маленкову, Хрущеву и Молотову и датированных 2 июля 1954 года, Василий просился обратно в госпиталь: «Состояние здоровье заставляет беспокоить Вас. Лечение в госпитале МВД восстановило здоровье, но ненадолго. Язва была не излечена, а временно залечена. При выписке из госпиталя (9 марта 1954 года) врачи зафиксировали, что от оперативного вмешательства воздержаться, но рекомендовать как необходимое продолжение лечения — санаторный режим и строгую диету в течение 1–1 1/2 месяцев. Такой возможности долечиться не было. В настоящее время общее состояние здоровья резко ухудшилось, язвенные боли возобновились, и боюсь, что теперь операции не избежать. Прошу Вашей помощи».

Это письмо обсуждалось членами Президиума ЦК 16 июля 1954 года, но в результате никаких изменений в положении Василия Сталина не произошло.

Единственным утешением для Василия Иосифовича стали встречи с сестрой, которые Хрущев разрешил в конце ноября и 21 декабря 1954 года — в день рождения их отца.

5 февраля 1955 года Серов направил большое послание в ЦК, где сообщил о переводе Василия Сталина во внутреннюю тюрьму КГБ. Председатель Комитета госбезопасности докладывал: «Находящийся под следствием арестованный В. Сталин до последнего времени содержался на одной из подмосковных дач, а в настоящее время, ввиду допущенных им серьезных нарушений режима содержания, переведен во внутреннюю тюрьму.

Арестованный на протяжении года систематически предъявлял различные незаконные требования, писал угрожающие записки с объявлением голодовки, требовал предоставления ему свиданий с сестрой и женами (Васильевой и Тимошенко), заявлял о болезненном состоянии и требовал направления в госпиталь, вместе с этим отказывался от осмотра врачами и допускал другие нарушения.

Так, например, в начале прошлого года арестованный был помещен в госпиталь, откуда начал устанавливать связи с родственниками и знакомыми, шантажировать врачей, пересылать негласные записки и нарушать распорядок (очевидно, под этим эвфемизмом подразумевается употребление спиртных напитков. — Б. С.), в связи с чем он был выписан из госпиталя.

В мае месяце прошлого года арестованный написал записку в Комитет госбезопасности о том, что он объявляет голодовку, так как «считает дальнейшее существование в подобной обстановке невозможным», и далее, развивая эту мысль, вносит предложение: «Объявить сына Сталина вне закона и покончить с этим постыдным происшествием. Есть и другой способ прекратить перемывание праха вождя. Сыну умереть и этим покончить всякие разговоры (сославшись, что умер от рака желудка). Что лучше и справедливее предпринять? Это должно решить правительство. Может ли сын терпеть дальше подобное положение? Нет, не может, не имеет права. Правильно ли будет самому пойти на помощь (не знающему, как выйти из создавшегося положения правительству)? По-моему, правильно (здесь — очевидный шантаж самоубийством, равно как и ясный намек, что он сидит только как сын Сталина, а не за какие-то прегрешения по службе. — Б. С.)».

Будучи вызванным надопрос, арестованный пытался повторять свое возмущение по поводу его «незаконного содержания», заявляя, что он сын Сталина и обращаться с ним так не имеют права, что за границей догадываются об его аресте, что, по имеющимся у него данным, многие советские граждане возмущены его содержанием под арестом.

Арестованному было разъяснено, что его преступления по службе в настоящее время следствием уточняются, с тем, чтобы закончить обвинительное заключение. Кроме этого, ему было объявлено, что в ходе пересмотра ряда следственных дел и реабилитации крупных ответственных работников (Шахурина, Новикова и других, незаконно арестованных) была установлена провокационная роль его и Абакумова, в связи с чем эти вопросы также подлежат уточнению.

На это арестованный признался, что он повинен в неправильной информации своего отца в отношении некоторых лиц, арестованных в связи с делом авиаторов.

Возвратившись к месту содержания, арестованный внешне стал вести себя спокойно, однако организованным наблюдением было установлено, что он подобрал на территории дачи резиновую грушу от пульверизатора, вложил туда две записки, адресованные Васильевой и сестре Светлане, и перебросил через забор на территорию детского сада фабрики «Красная Роза». Эту «грушу» с записками подобрала работница детского сада Кутепова.

В письме, адресованном Васильевой, арестованный описывает свое местопребывание и интересуется состоянием здоровья дочери Васильевой (о своих имеющихся 4-х детях арестованный не вспоминает).

В письме к сестре Светлане арестованный под угрозой проклятия требует от нее решительных действий по его освобождению и настаивает на ее встрече с т. Маленковым. В конце письма в ультимативной форме заявляет, что ждать будет только до 1 сентября.

Будучи вызванным на допрос, арестованный вначале отказывался, что перебросил записки, но был уличен в этом, после чего обещал исправиться.

Перед Новым 1955 годом он вновь отказался от приема пищи. Арестованному было объявлено, что он является подследственным и обязан подчиняться правилам содержания арестованных; если он будет эти требования нарушать, то к нему применят искусственное питание. После этого он заявил, что отказывается от голодовки. Однако на допросе вел себя нагло, заявляя, что «содержание его в заключении вызывает озлобление к руководителям», и вновь повторял вымыслы, изложенные в его записке. В конце допроса он заявил, что «если раньше я на следствии не упоминал высокопоставленных лиц из Министерства Обороны, которые утверждали расходы на ВВС, то сейчас я их буду называть».

В ходе почти двухлетнего наблюдения за арестованным можно сделать вывод, что, несмотря на неоднократные разъяснения его неправильного провокационного поведения, он по-прежнему остался таким же несерьезным, политически неустойчивым человеком, не исправившим свои пороки (лживость, самолюбие (милейший Иван Александрович готов был и самолюбие занести в число человеческих пороков, благо высокопоставленным советским чиновникам это качество было категорически противопоказано — чтобы убедительнее восхвалять вышестоящих. — 5. С), высокомерие и т. д.). Он до сих пор считает, что является особой исторической личностью. Будучи озлобленным, он пытается высказать свое пренебрежительное отношение к членам правительства. Исходя из изложенного, Комитет госбезопасности считает целесообразным закончить следствие о преступных действиях и злоупотреблении служебным положением В. Сталиным в бытность его командующим ВВС МВО и уголовное дело передать на рассмотрение Военной Коллегии. Прошу рассмотреть».

Предложение Серова было принято. 17 июня 1955 года Серов и Генеральный прокурор Р. А. Руденко представили в ЦК записку, где подвели итоги следствия по делу Василия Сталина: «Комитетом государственной безопасности при

Совете Министров Союза ССР окончено следствием дело по обвинению Сталина Василия Иосифовича в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58–10 ч. 1 и 193-17 п. «б» УК РСФСР.

Проведенным по делу следствием установлено, что Сталин В. И. на протяжении ряда лет использовал служебное положение в корыстных целях и преступно халатно относился к исполнению служебных обязанностей, что привело к расхищению и разбазариванию государственных средств, имущества и ценностей.

Проводящая проверку ВВС МВО Комиссия Министерства Обороны Союза ССР вскрыла, что в руководимых Сталиным В. И. частях незаконно израсходовано 9 651 000 рублей, нецелесообразно израсходовано 12 064 000 рублей, присвоено и растрачено свыше 200 000 рублей.

В нарушение финансовой дисциплины по приказанию Сталина В. И. в ВВС МВО за счет штатных должностей спортивных команд незаконно содержалось 79 человек, причем некоторые из них: Старостин, Войтехов, Пастухова, Зигмунд и др. — фактически не работали и вообще никакого отношения к ВВС не имели. Общая сумма незаконно выплаченных денег этим лицам составила 2 миллиона 88 тысяч рублей.

Только на обеспечение спортсменов различным летно-техническим обмундированием, которое им не было положено, по распоряжению Сталина В. И. было израсходовано свыше 1 миллиона рублей.

В 1949 году Сталин В. И. обманным путем за счет средств, отпущенных на строительство аэродромов, приступил к строительству спортивного центра ВВС МВО, в результате чего было затрачено и впоследствии, в связи с консервацией строительства, омертвлено 6 миллионов 22 тысячи рублей.

В 1949 году Сталин В. И. для удовлетворения личной прихоти создал так называемое охотничье хозяйство, на которое из бюджетных средств было незаконно израсходовано свыше 800 000 рублей. Только на покупку оленей для охотничьего хозяйства затратил 80 тысяч рублей.

Большие средства Сталин В. И. тратил на организацию банкетов, вечеров и различных угощений.

Злоупотребляя служебным положением, Сталин В. И. израсходовал значительные государственные средства на переоборудование своей дачи, квартиры и благоустройство квартир родственников своей сожительницы Васильевой К. Г.

Сталин В. И. не только злоупотреблял сам, но и толкал на преступления подчиненных ему лиц. Так, в 1952 году по его указанию сотрудники штаба ВВС МВО Касабиев, Ратников и Капелькин по фиктивным документам списали в КЭЧ (квартирно-эксплуатационной части. — Б. С.) Московского гарнизона мебель на сумму более 100 тысяч рублей, которая была завезена на его квартиру и дачу.

С целью присвоения государственных средств Сталин В. И. ввел систему фиктивных награждений военнослужащих. «Награжденные» Сталиным В. И. офицеры лишь расписывались в раздаточных ведомостях, но денег фактически не получали, а последние поступали в распоряжение Сталина В. И. и расходовались им по собственному усмотрению. Таким образом Сталиным В. И. было «награждено» свыше 20 офицеров, а полагавшиеся им премиальные деньги в сумме более 70 тысяч рублей присвоены.

Являясь командующим ВВС МВО, Сталин В. И. боевой и политической подготовкой военно-воздушных сил округа не занимался, в частях почти не появлялся, целыми неделями отсиживался у себя на квартире или на даче и занимался пьянством.

Самоустранившись от работы в округе, Сталин В. И. даже не считал нужным знакомиться с поступавшими приказами и директивами Министра Обороны СССР.

Не бывая в частях и не зная фактического их состояния, Сталин В. И. не принимал мер к ликвидации аварий и скрывал их от руководства Министерства Обороны.

Морально разложившись, Сталин В. И. чинил произвол, допускал рукоприкладство к подчиненным ему офицерам. В 1951 году Сталин В. И. приказал начальнику отдела контрразведки ВВС МВО Голованову доставить к нему на квартиру из Бутырской тюрьмы арестованного бывшего офицера Штаба ВВС МВО Кашина. Кашин был доставлен на квартиру Сталина В. И. и жестоко там избит.

В марте — апреле 1953 года Сталин В. И. систематически среди окружавших его лиц высказывал различные антисоветские измышления и допустил гнусный выпад террористического характера против одного из руководителей Партии и Советского правительства.

Сталин В. И. был подробно допрошен нами по существу предъявленного ему обвинения. На допросе он полностью признал себя виновным в совершении должностных преступлений и заявил, что за это его «не только можно, но и нужно предать суду». В проведении же антисоветской агитации Сталин В. И. виновным себя не признает, заявляя, что его разговоры не носили враждебного советскому строю характера. Однако в то же время в ходе допроса он признал, что, будучи озлоблен, допустил в разговоре со своей сожительницей выпад террористического характера против товарища Булганина Н. А., заявив «убить его мало».

Показал он также и то, что в своем окружении допускал высказывания, «которые могли быть расценены как антисоветские», а именно: «Я высказывал возмущение организацией похорон И. В. Сталина. Прочитав сообщение о реорганизации государственного аппарата и перемещениях руководящих деятелей государства по совместному постановлению Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР, я реагировал на него фразой «не могли подождать похорон вождя». Говорил с недовольством я среди своего окружения и об Указе «Об амнистии». Я заявил, что амнистия обычно бывает в момент смены династии, в дни больших торжеств, но не в дни траура».

Апеллируя к окружающим его лицам на решение о его увольнении в запас Советской Армии, Сталин В. И. распространял клеветнические измышления и склонял отдельных лиц писать письма в правительство. По этому поводу он показал: «Всем, с кем бы я ни встречался после увольнения из кадров Советской Армии, я говорил о чрезвычайной жестокости этого решения и жаловался на тяжелое материальное положение. Эти мои жалобы, в частности, привели к тому, что обслуживавшая меня парикмахерша Кабанова написала анонимное письмо на имя Председателя Совета Министров о якобы тяжелом моем положении и необъективном отношении ко мне».

Признал Сталин В. И. и то, что в апреле 1953 года он активно обсуждал с близкими ему лицами вопрос о возможности дачи им клеветнического интервью иностранным корреспондентам. Это интервью, по замыслу Сталина В. И., должно было дискредитировать Советское правительство в международном мнении.

В марте 1955 года в американской прессе появились сообщения о том, что еще до смерти И. В. Сталина представители американской разведки вели переговоры с Сталиным В. И. и получили согласие последнего перелететь на самолете в Турцию. Как сообщают газеты, Сталин В. И. в обеспечение своего материального положения потребовал перевода на его имя в один из швейцарских банков 300 тысяч долларов.

Допрошенный нами в связи с этим Сталин В. И. показал, что никогда никакого непосредственного контакта у него с представителями иностранных кругов не было, хотя среди его близких знакомых и имелись лица, тесно связанные с иностранцами. В частности, ему было известно о том, что его друг, ныне осужденный (в ходе кампании по борьбе с «космополитизмом». — Б. С.), писатель Войтехов был тесно связан с бывшим послом США в Москве Гарриманом и его дочерью. Затем он заявил: «Теперь для меня ясно, и я не исключаю возможность, что иностранные круги могли использовать мое окружение типа Войтехова и др. для сочинения во враждебных СССР целях различного рода инсинуаций и клеветы с ссылкой на меня как на источника… При моей невоздержанности, усугубленной пьянством, я мог сказать что-либо и забыть даже, кому говорил, а это, подхваченное кем-либо, могло быть передано заинтересованным кругам за кордоном с ссылкой на слова сына Сталина И. В. и затем использовано буржуазной прессой как сенсационное сообщение, объективно направленное против государственных интересов СССР».

Докладывая об изложенном, считаем необходимым Сталина В. И. за совершенные им преступления, предусмотренные статьями 58–10 ч. 1 и 193-17 п. «б» УК РСФСР, предать суду Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР, определив ему меру наказания 8 лет лишения свободы. Просим Вашего решения».

И решение последовало. 12 августа 1955 года Президиум ЦК согласился с предложениями Серова и Руденко.

Вот она, советская юстиция! Человек еще не предстал перед судом, а приговор ему уже определен и даже точный срок заключения назначен.

А в цифрах расхищенных и «неправильно», не по назначению использованных Василием средств бросается в глаза соотношение между тем, что он, возможно, лично присвоил или использовал в корыстных целях, и тем, что так или иначе пошло на общественные нужды. Оказывается, что присвоил он чуть больше 200 тысяч рублей, ну, если приплюсовать охотничье хозяйство, то миллион, а на строительство спортивных сооружений и развитие спорта истратил около 22 миллионов. Да и деяния, ему вменяемые, были делом обычным для подавляющего большинства руководителей такого ранга, в том числе и с генеральскими погонами. Кому из них не доводилось платить фиктивные премии, чтобы иметь наличные деньги для оплаты тех же электриков или слесарей! А какой генерал, занимавший аналогичную должность, не имел охотничьего домика, хотя, конечно, и не столь роскошного, как у сына вождя. И еще раз подчеркну, что все хозяйственные преступления Василия Сталина подпадали под амнистию 53-го года, которую он поминал в свое время недобрым словом и по которой были освобождены его бывшие подчиненные, давшие нужные следствию показания на своего начальника.

Что касается рукоприкладства Василия Сталина, то оно, безусловно, заслуживает осуждения, но этот порок никак не выделял сына вождя из основной массы советских генералов и маршалов. Вот, например, какую жалобу направил И. В. Сталину 19 сентября 1941 года член Военного совета 13-й армии секретарь ЦК Компартии Белоруссии Ганенко: «Находясь на передовой линии фронта истекшей ночью, я с генералом Ефремовым вернулись в опергруппу штарма для разработки приказа о наступлении. Сюда прибыли командующий фронтом Еременко с членом Военного Совета Мазеповым, при них разыгралась следующая сцена: Еременко, не спросив ни о чем, начал упрекать Военный Совет в трусости и предательстве Родины, на мои замечания, что бросать такие тяжелые обвинения не следует, Еременко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожал расстрелом. Я заявил — расстрелять он может, но унижать достоинства коммуниста и Депутата Верховного Совета он не имеет права. Тогда Еременко вынул маузер (пошел навстречу пожеланиям подчиненного — чтобы без унижений. — Б. С.), но вмешательство Ефремова помешало ему произвести выстрел. После того он стал угрожать расстрелом Ефремову. На протяжении всей этой безобразной сцены Еременко истерически выкрикивал ругательства, несколько остыв, Еременко стал хвастать, что он, якобы с одобрения Сталина, избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову. Сев за стол ужинать, Еременко заставлял пить с ним водку Ефремова, а когда последний отказался, с ругательством стал кричать, что Ефремов к нему в оппозиции и быть у него заместителем больше не может, тем более что он не может бить в морду командиров соединений. Прошу принять Ваше решение». Иосиф Виссарионович ограничился тем, что затребовал от Еременко объяснения, и оставил его на своем посту. По утверждению Хрущева, Верховный главнокомандующий мордобой генералов поощрял (хотя сам никогда не дрался). Василий унаследовал от отца эту дурную черту, но, по крайней мере, хоть расстрелом никому из подчиненных не угрожал.

Кстати, утка о несостоявшемся побеге Василия Сталина в Турцию продолжала жить своей жизнью. 14 марта в Президиум ЦК КПСС поступил перевод статьи из мексиканского журнала «Тьемпа», опубликованной 26 декабря 1955 года и посвященной деятельности американского ЦРУ. Там, в частности, говорилось: «Много активных и смелых агентов Центрального разведывательного управления находится в Советском Союзе. В середине 1955 года эти агенты сумели войти в контакт с Василием Сталиным и почти уже убедили его бежать из России в Западную Германию. Однако одна частная разведывательная организация, руководимая неким полковником в отставке, которому в течение длительного времени оказывал денежную помощь один нью-йоркский миллиардер, вмешалась в это дело и расстроила его. Целью этого «шпиона-любителя», начавшего заниматься профессиональной разведкой, было выкрасть Василия Сталина, и он добился того, что В. Сталин отказался от переговоров с агентами Центрального разведывательного управления…»

Можно не сомневаться, что, прочитав эту ахинею, Хрущев, Серов и их коллеги от души посмеялись. Первоначальные сообщения американской прессы в марте 55-го, восходящие, возможно, к каким-то пьяным разговорам самого Василия, имели хоть какое-то правдоподобие. После отстранения с поста командующего ВВС, но еще при жизни отца сын Сталина в принципе мог иметь и мотив, и даже какую-то теоретическую возможность свершить перелет на Запад. Но в марте 55-го он не имел никаких шансов на такой побег. Разве что только какой-нибудь предшественник Матиаса Руста приземлился бы во дворе Лефортовской тюрьмы! Сообщение «Тьемпа» должно было успокоить членов Президиума ЦК: значит, за границей до сих пор не знают об аресте Василия Сталина. Кстати, не исключено, что публикации действительно были инспирированы американскими спецслужбами, чтобы вызвать реакцию советской стороны и выяснить судьбу сына Сталина.

Как Президиум ЦК КПСС решил, так Военная коллегия Верховного суда и приговорила. 2 сентября 1955 года Руденко, Серов и председатель Военной коллегии Е. Зейдин докладывали в ЦК КПСС, что Военная коллегия 31 августа — 2 сентября рассмотрела дело Василия Сталина и, «найдя предъявленные ему обвинения доказанными, приговорила его к восьми годам лишения свободы». Однако секретный узник далеко не сразу после приговора покинул внутреннюю тюрьму КГБ. Наверху все решали, что с ним делать дальше, как обеспечить инкогнито сыну Иосифа Виссарионовича. 9 сентября Серов и Руденко направили в ЦК очередное послание, касающееся судьбы Василия Сталина: «Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР 2 сентября 1955 года был осужден к 8 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях Сталин В. И. Содержание Сталина В. И. в общих исправительно-трудовых лагерях считаем нецелесообразным, так как это будет способствовать распространению слухов о его осуждении и не исключит возможности установления нелегальных связей им самим. Докладывая об изложенном, полагали бы Сталина В. И. для отбытия наказания направить во Владимирскую тюрьму МВД. В этой тюрьме имеется оборудованная механическая мастерская, в которой Сталин В. И. мог бы работать и приобрести специальность. В целях ограничения количества лиц, которые будут общаться с Сталиным В. И., механическая мастерская Владимирской тюрьмы будет укомплектована заключенными со сроком наказания не менее 6 лет. Заключенные, работающие в механической мастерской, в количестве шести человек и Сталин В. И. будут содержаться вместе, изолированно от других заключенных. Просим Вашего согласия».

Согласие было получено, но, пока утрясали бюрократические формальности и укомплектовывали механическую мастерскую подходящим контингентом, прошло несколько месяцев. Поэтому во Владимирку Василий прибыл только в самом начале 1956 года.

Незадолго до отправки на этап, 21 декабря 1955 года, еще не зная, что его ждет, сын Сталина обратился с очередным заявлением в Президиум ЦК, где ставил под сомнение справедливость только что состоявшегося приговора: «С первого дня ареста (27 апреля 1953 года) по день суда и на суде (2 сентября 1955 года) доказывал, что Сталин не фамилия, а псевдоним революционера-ленинца, что арестованного надо лишить возможности трепать это дорогое для партии имя на допросах, что следствие оформлять надо на фамилию Джугашвили или Аллилуева. Кроме того, уж если лишили партийности, депутатства, звания генерала, то в первую очередь надо было лишить права пользоваться фамилией Сталин, как недостойного ее.

Однако все доводы ни к чему не привели, и на суд вызвали: бывшего члена КПСС, бывшего генерала, бывшего депутата (о депутатстве на суде и в протоколах суда ни слова не было упомянуто, так как со мной как с депутатом в 1953 году поступили всем законам на удивление. Поэтому этот момент был дипломатично опущен), но «настоящего» Сталина. Хотя и под любой другой фамилией я не отказывался, а признавал свою действительную вину.

Хочется верить, что Президиум КПСС не знал этих «деталей» и что это дело не в меру «услужливого» следователя Калистова, который вел дорасследование в 1955 году и был в курсе всех перипетий с фамилией и фиктивной подписью, из-за этого, протоколов 1953 года (как можно понять, протоколы на следствии Василий из-за соображений конспирации вынужден был подписывать чужой фамилией, вероятно — Васильев. — Б. С.). Уверен, что и руководство КГБ (Серов) было не полностью информировано Калисто-вым или информировано неверно, вследствие чего, естественно, и информация Президиума была также неполной и не соответствующей действительности.

Вместо объективного дорасследования следствия 1953 года и выявления действительной вины следователь Калистов встал на путь оправдания следствия 1953 года, чем ввел в заблуждение руководство КГБ, Президиум ЦК КПСС и Верховный Суд, составив обвинительное заключение исключительно на материалах 1953 года. Достаточно сказать в подтверждение вышесказанного, что в период «дорасследования» следователь Калистов, несмотря на мои неоднократные требования, отказал в очных ставках и не передопросил людей, дававших показания Владимирскому, и как эти показания «брались» Владимирским, на суде стало ясно из показаний свидетелей.

Таким образом, Калистов скрыл фальсификацию следствия 1953 года, необъективно разбирал действительную вину, чем свел на нет дорасследование 1955 года. Характерны в то же время высказывания Калистова о своем «личном» мнении. Калистов прямо высказывал, что считает правильным дело прекратить. Когда же было решено — выше, как это объяснил Калистов, — судить, то он повел дело совсем иначе. Примеров много. Одним из них может служить указание Калистову (это с его слов) товарища Суслова «не сделать ежовщину наоборот» (бывший заместитель Ежова по Комиссии партийного контроля очень хорошо знал, что такое ежовщина! — Б. С.). На вопрос: как это понимать? Калистов разъяснил: «Это надо понимать так: если Ежов перегибал и создавал дела из ничего, то вы не сделайте наоборот, не либеральничайте». Из этого мало что можно было понять. Но не думаю, что товарищ Суслов давал такие указания о ком-либо вообще и обо мне в частности.

Ознакомившись с обвинительным заключением (на суде), мне стало ясно, что Калистов действительно не сделал наоборот, а сделал точно по-ежовски (обвинительное заключение составлял Калистов).

Характерен второй кивок на «верха». Калистов спросил меня: «Мстителен ли Булганин?» Я ответил, что: «Не знаю, но какое это отношение может иметь к делу?» Калистов: «Очень большое». Я не нашелся, что на это сказать, так как в свете мстительности арест свой не рассматривал. Да если бы и рассматривал, так только со стороны Берия. Булганин же, наоборот, по моему глубокому убеждению, в день ареста старался его предотвратить (арест).

Это высказывание Калистова я привожу как подтверждение его слов и дела: «Я за Ваше освобождение, но мне приказывают, я должен подчиняться».

Такое противопоставление истины — приказу и прятание за стену «верхов», не называя руководство своего Комитета, а прямо кивая на ЦК КПСС, дает полное основание думать, что это ложь.

Я не верю, что Булганин мстителен и будет мстить мне. За что мстить? Не верю, что товарищ Суслов знает и поддерживает такое ведение дела Калистова. Калистов, благодаря занятости Серова, ввел его в заблуждение, это так, но не больше. К тому же сам Калистов после суда сказал мне: «Серов приказал передать, что сам снимает обвинение по статье 58–10». Это подтверждает мое мнение, что Серов, будучи очень занят, утвердил обвинительное заключение, доверившись Калистову, а после суда понял, что обвинение явно завышено. Иначе, если обвинение справедливо, как может Серов снять его?

Такова подоплека обвинительного заключения, составленного следователем Калистовым, на основании которого (обвинительного заключения) работал суд и вынес неверное решение.

21 декабря 1955 года (день рождения отца. — Б. С.) для меня Рубикон. Рубикон в смысле того, что у меня больше нет сил доказывать несправедливость и выпрашивать вызова для личного объяснения в ЦК на Президиум. Приходится смириться перед силой, но не справедливостью.

Желаю Вам все же уберечься от советников и следователей типа Калистова. Из-за подобных советников отец многое решал, не зная истины. Разжигались страсти, гнев, а при гневе справедливо решать невозможно. К чему это приводило, Вы знаете.

Безусловно, личное объяснение на многое пролило бы свет.

Прошу дать возможность отбывать срок, как это указано в приговоре, в лагерях. Одиночное заключение равно медленной смерти».

После этого заявления Руденко и Серов представили в Президиум ЦК 24 декабря обвинительное заключение по делу Василия Сталина, почти дословно повторившее то, что они же представляли на утверждение 17 июня. Новой была только часть, касающаяся обвинений по 58-й статье: «Ныне В. И. Сталин, не отрицая самого факта таких разговоров, пытается утверждать об отсутствии злого умысла с его стороны и представить эти разговоры как обывательские. Однако из его личных показаний на следствии, а также из показаний свидетелей Капелькина и Февралева на судебном заседании усматривается, что В. И. Сталин неоднократно в течение марта — апреля 1953 года категорически заявлял о своем намерении сделать иностранным корреспондентам или сотрудникам иностранного посольства клеветническое заявление».

Генеральный прокурор и председатель КГБ пришли к выводу, что оснований для изменения приговора нет и Василия Сталина следует в ближайшее время перевести во Владимир: «В своем заявлении В. И. Сталин пишет, что он якобы по состоянию здоровья вряд ли выдержит определенную ему судом меру наказания (тут Роман Андреевич и Иван Александрович привычно передергивают — Василий писал о гибельности для него только одиночного заключения, тогда как суд формально приговорил его к исправительно-трудовым лагерям; но в этой передержке была и проговорка: Руденко и Серов прекрасно знали, что сын Сталина будет содержаться в куда большей изоляции, чем обычные заключенные. — Б. С.). На протяжении всего следствия и после В. И. Сталин находится под наблюдением врачей. Следует отметить, что состояние его здоровья удовлетворительное и, более того, оно улучшилось, по сравнению с тем, каким было до ареста, в связи с прекращением систематического пьянства.

Докладывая об изложенном, считаем, что В. И. Сталин за совершенные им преступления осужден правильно, и оснований для пересмотра решения по его делу не находим.

В ближайшие дни он будет направлен во Владимирскую тюрьму для отбытия наказания, где имеется в виду использовать его на работе в мастерской».

Первое из известных писем Василия Сталина Никите Хрущеву, направленное из Владимирской тюрьмы, поступило в ЦК КПСС 13 июля 1956 года. В нем Василий делился мыслями по поводу принятого ЦК по итогам XX съезда партии постановления «О преодолении культа личности и его последствий»:

«Уважаемый Никита Сергеевич!

Прочитал постановление. Вы опять можете сказать: «Кто его спрашивает, его мнение?!» Но мне не с кем делиться своими мыслями. Считая себя коммунистом, я думаю, что самое верное делиться своим мнением о решениях партии — с партией. Поэтому и беспокою Вас.

О постановлении.

Это справедливое завершение начатого. Слишком много кривотолков и искажений бродило вокруг этого вопроса. Хотя я думаю, что это не финал, но постановление до того своевременно, что я, как сын, даже рад ему. Вы не представляете, что наворачивали вокруг этого вопроса. Как коммунист, могу только сказать: Ильич называл самой правильной политикой принципиальную политику. Сделано по Ильичу. Перед народом, партией, для их блага должно склоняться все и вся. В. Сталин».

Первая часть письма с одобрением постановления потребовалась сыну Сталина для того, чтобы выхлопотать себе некоторые послабления в режиме содержания. Об этом Василий написал во второй части своего послания:

«Два слова о себе.

Безусловно, разговор с Вами был бы очень большой радостью для меня. Личная беседа многое разъяснила бы и Вам, и мне.

Сейчас отбываю срок. Работаю.

О семье, Никита Сергеевич, позвольте Вас побеспокоить. Вы знаете, что я писал Президиуму ЦК КПСС о жене своей Екатерине Тимошенко (точнее, о своем разрыве с ней. — Б. С.). Оказался не прав. Горячность — плохой попутчик. Почему так получилось, я писал Николаю Александровичу (Булганину. — Б. С.), так как он, сам того не зная, помог восстановить справедливость. За это, как и за многое другое, великое ему спасибо.

Сейчас с семьей все наладилось. Екатерина была у меня. Но теперь вопрос с свиданиями не разрешен. Они (свидания) положены, и все их получают. Раньше я их получал, правда, очень нерегулярно, не так, как все остальные. Но теперь, с восстановлением законной семьи, тюремное начальство «растерялось». Без Москвы не дают свидания с законной женой, хотя не с законной давали. Нелогично. Юридически не имели права давать в первом и не имеют права отказать во втором, законном случае. Вообще, Никита Сергеевич, говоря правду, получается много отклонений в сторону строгости режима содержания. Причем эти отклонения колеблются в сторону «прижима» или ослабления в зависимости от усиления или затишья борьбы с культом личности в прессе. Неясно, почему так, но получается, правда, в мелочах, хотя Вы понимаете, что свидание 2 часа или 6 часов при пути из Москвы 4–5 часов и моем положении для меня не мелочь и очень болезненно воспринимается. К тому же соседи получают свидания и на ночь, и на две, так как такие свидания положены по закону и не являются роскошью. К тому же по приговору у меня лагеря, а сижу в тюрьме. Это не так меня беспокоит (нарушение приговора, да еще в сторону строгости), так как я, Никита Сергеевич, сам прячусь от людей, а где спать, в камере или в бараке, мне все равно, весь день проходит на работе в мастерской. Но лагерные условия резко отличаются от тюремных в отношении свиданий, в лагере даже возможно жить с семьей за зоной лагеря и являться на работу в положенное время. Вот это единственное, что меня очень интересует. Но если Вы против такого режима, то пусть хоть дают чаще и дольше свидания, чтобы хоть как-то компенсировать камеру и более строгое, чем обусловлено приговором, содержание.

Вы муж и отец, Никита Сергеевич, и должны нас с женой понять, особенно учитывая наш 3-летний разрыв, в течение которого мы не виделись. Это единственное, о чем мы просим Вас, Никита Сергеевич.

В. Сталин».

И в заключении сердце Василия Сталина разрывалось между двумя женщинами — Екатериной Тимошенко и Капитолиной Васильевой. В случае с Екатериной, кроме того, мог быть некий расчет и на то, что тесть, маршал Тимошенко, вытащит его из тюрьмы. Расчет, разумеется, весьма наивный. Не во власти Семена Константиновича было помочь заключенному, судьбой которого распоряжался сам Хрущев.

Вопрос о разрешении Василию Сталину дополнительных свиданий с законной женой Хрущев вынес на Президиум ЦК, и 3 августа 1956 года было принято короткое постановление: «Заявление В. Сталина. Поручено т. Серову решить положительно вопрос, поставленный В. Сталиным в его заявлении». Однако Иван Александрович почему-то не горел желанием делать поблажки зэку Васильеву и уже 9 августа накатал на него в ЦК очередную «телегу»: «В соответствии с Постановлением Президиума ЦК КПСС от 3 августа с. г. по заявлению В. Сталина о том, что ему не дают свидания с женой, нами был вызван начальник Владимирской тюрьмы МВД т. Козик, который сообщил, что свидания на 2–3 часа, как и всем заключенным, даются регулярно, в том числе разрешались свидания с ночевкой, когда приезжала его сожительница Васильева.

По существующим инструкциям МВД СССР заключенным, которые добросовестно относятся к труду, разрешается один раз в 5 месяцев проводить свидание с ночевкой.

В ходе беседы начальник тюрьмы т. Козик сообщил, что В. Сталин ведет себя недисциплинированно. На замечания тюремной администрации о прекращении нарушений правил тюремного режима проявляет грубость, а иногда угрозы в адрес начальника тюрьмы, что он ему напакостит по службе или будет разглашать среди арестованных (примечательная описка: надо бы «заключенных», но Серов привык, что у него в КГБ в тюрьмах содержатся только арестованные, и машинально так и написал. — Б. С.), кем он является.

Посещавшая его Васильева рассказала лагерной администрации, что В. Сталин требовал от нее в продуктовых посылках передавать коньяк, наливая флаконы из-под одеколона.

В настоящее время Е. Тимошенко привозит ему много продовольствия, при этом она жаловалась работникам тюрьмы, что В. Сталин с каждым разом начинает предъявлять все большие требования на продукты и их качество. Он также учил Е. Тимошенко доставлять ему коньяк вместе с продовольствием.

При последнем посещении В. Сталин вручил Е. Тимошенко письмо, адресованное тренеру футбольной команды мастеров (для Гогоберидзе), текст которого при этом прилагается.

В связи с попытками В. Сталина связываться из тюрьмы со своими знакомыми, а также требованиями к Е. Тимошенко идти на нарушение тюремного режима нами Е. Тимошенко будет вызвана для соответствующего разговора, с тем, чтобы исключить возможность со стороны В. Сталина к нарушению тюремного режима и попыткам связаться со своими знакомыми».

Присланное Серовым письмо Василия тренеру тбилисского «Динамо» Гаезу Гогоберидзе, озаглавленное «Игра с ЦДСА», не могло не насторожить Хрущева. Узник Владимирской тюрьмы писал своему другу по прежней жизни:

«Подобные игры (в Москве) это не футбол, а политика. Вы проиграли не матч, а мнение зрителей Москвы.

Вас разбили как щенят. Другой оценки быть не может. Тому, кто бережет честь Грузии, такие «игры» не по душе. Пора это учесть, Гаез.

Побольше агрессии (не драки, а темперамента и атак), подружнее надо играть, цепче, самоотверженнее. А вам, Гаез, надо показать себя тренером, а не мокрой курицей. Вы грозились с «Динамо» Тбилиси — бить всех. Но пока бьют вас, и бьют, к несчастью, успешно. Думается, что вы трус, Гаез. И эта трусость заразила команду.

Не обижайтесь, Гаез. Назвать вас трусом я имею право, и вы это отлично знаете. Вы с перепугу даже свою «авоську» сетчатую забыли взять. Теперь вы должны догадаться, кто это вам пишет. Пишу, любя Грузию, переживая Ваши поражения. Если вы смелый человек, то прочитайте это письмо команде и передайте ей от меня — победа».

Хотя письмо было без подписи, по кодовой фразе об «авоське» Гогоберидзе наверняка бы понял, кто это написал. Вряд ли Никиту Сергеевича порадовал ярко проявившийся в письме грузинский патриотизм Василия. Значит, сын Иосифа Сталина не только по анкете, но и по существу ощущал себя грузином и после освобождения наверняка был бы с распростертыми объятьями встречен на родине отца. А ведь именно в Грузии труднее всего шла борьба с «культом личности», и Василий, чем черт не шутит, мог бы стать там знаменем антихрущевской оппозиции. Поэтому его надо держать в тюрьме и свести к минимуму общение с внешним миром. 11 августа Президиум ЦК принял специальное постановление по записке председателя КГБ: «Поручить т. Серову предупредить В. Сталина, что в случае нарушения им правил установленного режима и непозволительных действий к нему будут применены меры взыскания и он будет лишен предоставленных ему льготных условий».

3 ноября 1956 года Василий Сталин, узнав об угрозах Хрущева направить советских добровольцев в Египет в случае, если англо-французская интервенция в зоне Суэцкого канала будет продолжаться, обратился в Президиум ЦК КПСС с просьбой «дать мне возможность в качестве солдата принять участие в боях за свободу народа Египта. Жив останусь — убедитесь во мне, а погибну — так как солдат, а не арестант. Это наиболее верный способ дать мне возможность показать себя или погибнуть и освободить Вас от возни со мной. В случае Вашего согласия, детали (фамилия и т. д.) нетрудно утрясти. Надеюсь, что мне не будет отказано в праве кровью заслужить к себе человеческого отношения». Быстрое окончание Суэцкого кризиса сняло вопрос с повестки дня. Впрочем, в любом случае Василия Иосифовича за границу никто бы не выпустил, ни под его настоящей фамилией, ни под чужой.

Надеясь, что признание решений XX партсъезда и готовность бороться за их претворение в жизнь облегчит его участь, 26 ноября 1956 года Василий Сталин обратился в Президиум с очередным заявлением: «Сейчас такое время, когда преданный ленинизму человек не может спокойно существовать, как посторонний наблюдатель. Каждый преданный партии человек не может быть лишним. Кто задело Ленина, за мир, за торжество нашей партийной программы, тот должен быть использован партией. Не дать в такой период участвовать в борьбе — значит не верить в искренность стремлений, оставить клеймо ренегата. Настаиваю на вызове. Личное объяснение поможет разобраться в том, к какой категории следует меня отнести». Ответом было молчание. Хрущев Василия ренегатом, разумеется, не считал, но его пребывание на свободе пока что полагал излишним. Ведь осуждение культа личности было встречено в стране далеко не однозначно. Особенно много недовольных было в Грузии, где снятие памятника Сталина даже вызвало мощные демонстрации, которые пришлось разгонять силой. А ведь именно в Грузии Василий Сталин был особенно популярен.

20 мая 1957 года из Владимирской тюрьмы ушло еще одно безответное послание Василия Хрущеву: «Никита Сергеевич! Извините, что беспокою, но не могу не беспокоить, так как без Вашего вмешательства не может быть решен вопрос о моей судьбе. Убедительно прошу вызвать и выслушать». Хрущев ни вмешиваться, ни вызывать не стал.

4 июля 1957 года в письме Президиуму ЦК КПСС Василий высказал свое суждение о постановлении Пленума ЦК, осудившего «антипартийную группу Маленкова, Кагановича и Молотова»:

«Считаю своим долгом заявить следующее:

1) Любая попытка невыполнения решений съезда несовместима с пребыванием в партии.

2) Считаю для себя обязательными решения XX съезда КПСС.

3) Партия для меня жизнь. Без партии не представляю своего существования. Я мог иметь свои суждения в период работы съезда, но после решения съезда все суждения должны подчиняться воле съезда безоговорочно, с полной отдачей себя на их претворение в жизнь. Прошу Президиум ЦК КПСС — считать меня коммунистом со всеми вытекающими из этого обязанностями».

Однако считать зэка Василия Павловича Васильева коммунистом никто не собирался. Наоборот, по указанию Хрущева было сделано все, чтобы он не вышел на свободу раньше времени. Еще 25 октября 1957 года Василию Сталину объявили о снятии с него зачетов — уменьшения тюремного срока за счет выполнения и перевыполнения норм выработки. Это было одно из самых сильных потрясений в его жизни. 4 февраля 1958 года Василий Иосифович надеялся выйти на свободу, но теперь надежды рухнули. 5 февраля он в большом волнении писал Хрущеву:

«Никита Сергеевич (даже без неизменного «уважаемый» — столь сильно было душевное смятение Василия Сталина, да и уважения к Хрущеву в тот момент у него явно не было. — Б. С.)! Видно, я проклят Вами, и судьба у меня простая: сидеть, сидеть и сидеть. 4 февраля 1958 года, т. е. вчера, я должен был быть освобожден. Снятием зачетов, честно заработанных, срок моего заключения продлен на 2 года 70 дней.

Вы не можете не знать об этом произволе, так как я писал Вам. Следовательно, все законы писаны не для меня: депутатский иммунитет, 3 года следствия (вместо 200 дней по закону), 6 месяцев в одиночке в КГБ, после приговора, вместо немедленной отправки в лагеря, тюрьма (Владимирский централ) вместо лагерей по приговору и, наконец, — лишение честно заработанных зачетов. Таковы факты, Никита Сергеевич!

3 мая 1958 года кончается 2/3 от общего срока моего заключения. Любой другой по 2/3 должен уйти на свободу, но я уже ничего не жду, ибо законы не для меня. Для меня — только тюрьма! И ясно, что все это только потому, что я сын Сталина.

Плохой пример для потомков, Никита Сергеевич! У многих есть дети, и их отцы не бессмертны, а такие примеры заразительны (Василий как в воду глядел, точно предсказав и будущую опалу детей и зятя Никиты Сергеевича (правда, до тюрьмы у них дело, к счастью, не дошло), и арест и длительное тюремное заключение зятя Брежнева Юрия Чурбанова. — Б. С.)…

Вы совершенно верно сказали недавно: «абсолютных секретов в наше время быть не может». И если посмотреть правде в глаза, то я с 25 октября (день объявления снятия зачетов) из заключенного превратился в мученика. Ибо этим беззаконием (снятием зачетов) возмущены не только работавшие вместе со мной и видевшие, как я работал, но и работники тюрьмы и прокуратуры. Очень тяжело, Никита Сергеевич, все это переживать. Невозможно убедить себя, что это сделано правильно. Вы честный человек, и правда для Вас превыше всего (такое о Хрущеве, впрочем, как и о других членах Президиума ЦК, можно было сказать разве что в насмешку, но Василий наивно надеялся, что лесть в конце концов откроет ему дорогу к сердцу «дорогого Никиты Сергеевича». — Б. С.). Вы можете прекратить этот произвол или молча покровительствовать ему… Вы достаточно самостоятельны для принятия того или иного решения — все в Ваших руках.

Или я буду всегда благодарен Вам за торжество справедливости, или буду знать, что вне закона поставлен Вами. Вполне возможно, что своим откровением я еще больше ухудшу свою судьбу, но правда есть правда, Никита Сергеевич.

Меня нельзя заставить бояться, Никита Сергеевич, но можно заставить уважать… А я очень хочу не только не потерять к Вам уважения, а уважать Вас от всей души, без всяких сомнений. Согласитесь, что происшедшее не может не вызывать сомнений. У меня глубочайшее убеждение, что кто-то неверно Вас обо мне информирует, и особенно теперь хотелось бы Вам лично высказаться, чтобы раз и навсегда развеять все сомнения. Никита Сергеевич, Вы услышали бы немало из того, что должны знать и из не касающегося меня лично (тут можно усмотреть намек на известный Василию Сталину компромат в отношение кого-то из членов Президиума ЦК. — Б. С.). Смотрите сами, Никита Сергеевич, а я готов ко всему. Искренний и от всей души желающий Вас уважать

В. Сталин».

Однако никакой реакции со стороны первого лица партии и государства не последовало, а положение узника между тем настолько ухудшилось, что он сам вынужден был попросить Серова перевести его из Владимирки во внутреннюю тюрьму КГБ. Этому переводу предшествовали драматические события.

Сначала все шло как будто мирно. Василий, который вновь обрел уважение к Хрущеву, 17 апреля 1958 года поздравил его с днем рождения:

«Уважаемый Никита Сергеевич!

Искренне поздравляю Вас с днем рождения. Желаю Вам: здоровья и счастья, успехов в Вашей сложнейшей и благороднейшей работе — на страх врагам и радость друзьям и товарищам (любопытно, что здесь сын Сталина, сознательно или бессознательно, процитировал царский гимн: «Царствуй на славу, на славу нам. Царствуй на страх врагам…» — Б. С.).

Ваш В. Сталин».

Но сразу же за поздравлением, 18 апреля, сын Сталина направил Хрущеву одно из самых отчаянных писем, где опять старательно избегал слова «уважаемый»:

«Никита Сергеевич!

Опять Вас беспокою… Но что же мне делать?! Сегодня пришел начальник тюрьмы и подтвердил:

1. На работу приказано не выходить. Это лишает меня возможности сокращать срок трудом. Действие незаконное.

2. Запрещены свидания с родными и детьми. Такое распоряжение противоречит всем законам.

3. Запрещено посещать телевидение (?!) (очевидно, комнату, где располагался предназначенный для заключенных телевизор. — Б. С.). Хотя это и кажется мелочью, но не в тюрьме, где нет ничего другого.

И почему все эти распоряжения касаются только меня?! Непонятно, Никита Сергеевич! Ломаю голову, чтобы понять, с чем это связано, и прихожу только к одному выводу: хотят любыми правдами и, больше всего, неправдами, — продержать дольше в тюрьме.

Я уже не знаю, как себя вести… Замечаний от начальника тюрьмы у меня нет. Лишить права работать, по моей вине, как в наказание, — оснований нет. На вопрос: «за что лишен работы и свиданий?» последовал ответ: «не за поступки и не в наказание, а причин я вам объяснять не буду…» (?!)

Заколдованный круг, Никита Сергеевич! Могла быть одна зацепка, Никита Сергеевич, но посудите сами, основательна ли она. В феврале 1958 года некий Громов из МВД при беседе со мной оскорбил не только меня, но и покойника отца и Вас. Он заявил, в связи с тем, что я сижу под фамилией Васильева: «не такая эта фамилия, чтобы прятать ее за Васильева, зря Хрущев прячет Вас… Наоборот, надо, чтобы вы сидели как Сталин, а не прятались за Васильева». Все это было сказано в таком оскорбительном тоне, что я написал Серову и Дудорову (тогдашнему министру внутренних дел. — Б. С.) письмо: «прошу дать указание начальнику тюрьмы содержать меня так, как я рожден…»

В свое время я дал слово Серову и Руденко, что не буду себя расшифровывать, и поэтому без их (Серова и Руденко) освобождения меня от этого слова не считаю себя вправе открываться. К тому же это мне ничего не дает. Но оскорбление Громовым до глубины души оскорбило меня.

Я это Вам описываю, так как, может быть, той зацепкой, о которой я упомянул, является опасение, что я себя открою, работая с другими заключенными?! Но ведь я 5 лет не открывал себя и не открыл сейчас, а написал об этом Серову и Дудорову. Открывать себя я не собираюсь без их согласия, но пусть и меня оградят от оскорблений.

Прошу Вашего вмешательства! Дайте возможность трудиться и видеть родных и детей, как это положено всем заключенным. Я не прошу для себя чего-то особого — наоборот, — прошу только одного: содержать, как полагается по приговору, как содержат всех!

Для этого я пошел на Васильева и буду этим Васильевым до конца срока. Закон один для всех! Для чего же Васильева выделять?! Я и так страдаю больше всех, есть же предел, Никита Сергеевич!

Вызовите, ради бога, Никита Сергеевич! Многое Вам станет яснее при встрече. В письме всего себя открыть невозможно. Я искренне предан: Родине, партии, ЦК КПСС! Встреча убедит Вас в этом, Никита Сергеевич.

Ваш В. Сталин».

Между тем положение заключенного Васильева настолько ухудшилось, что он вынужден был добиваться перевода в Лефортовскую тюрьму КГБ. Оттуда сын Сталина 27 июня 1958 года отправил следующее письмо Хрущеву, не менее отчаянное, чем предыдущее. В препроводительной записке Серов объяснил, что заключенный тюрьмы КГБ имеет право раз в месяц написать письмо и что содержится Василий в одиночной камере.

В письме Василия Иосифовича на этот раз досталось деятелям «антипартийной группировки», в симпатиях к которым его будто бы подозревали. И еще сын Сталина все больше убеждался, что наверху не верят ни единому его слову:

«Никита Сергеевич!

Создается впечатление, что Вы не верите мне. А если это так, то становится ясно все происходящее со мной. Не веря в человека, конечно, не будешь помогать ему встать на ноги — беспокоиться о его судьбе.

Не так давно мне задали вопросы:

1. Искренне ты высказал свое мнение о XX съезде, когда писал в ЦК, или это была уловка?

2. Неужели тебе не жалко Маленкова и других? Почему ты так быстро осудил их?

3. Неужели ты не считаешь Хрущева врагом твоего отца, а следовательно, и твоим?

Раз такие вопросы задал один человек, то, очевидно, думают об этом не один и не два человека. Вполне возможно, что такие сомнения есть и у Вас, Никита Сергеевич. И если у Вас есть такие сомнения, то совершенно очевидно, что ждать от Вас поддержки нет никакого смысла. Задавшему мне эти вопросы я дал исчерпывающее разъяснение. Но чтобы у ЦК и у Вас была ясность о моем отношении к этим немаловажным вопросам, считаю необходимым остановиться на них, чтобы больше не возникало неясностей и кривотолков.

Ответ на 1 вопрос.

Да, искренне! И готов, где и когда угодно, как устно, так и письменно, это подтвердить. Мое полное подчинение себя решениям XX съезда КПСС и твердое решение отдать всего себя на претворение этих решений в жизнь — неуклонно. Считаю это делом своей совести и партийного долга.

Ответ на 2 вопрос.

Чем меньше было бы в партии Маленковых, тем меньше пришлось бы краснеть на XX съезде КПСС за отца. Мои личные взаимоотношения с Маленковым всем известны по делам ВВС — в 1943 году, в 1946 году и в 1953 году, когда он посадил меня в тюрьму. Но не это является основным стимулом не жалеть его и ему подобных. У этих людей был весьма немалый авторитет в партии, и если ЦК партии вынес решение о исключении их из ЦК — значит, их нельзя было больше терпеть в ЦК нашей партии. Они живые люди и имели возможность защищать свое мнение в ЦК. Но это мнение шло вразрез с мнением партии и решениями XX съезда, т. е. было вредно для партии. Партия поступила с ними как с сорняком — дабы не глушить рост полезного, вырвала и отбросила их прочь.

Маленков и другие что посеяли, то и пожали. Мое глубокое убеждение состоит в том, что они заслужили большего, чем вывод из ЦК. А некоторых надо было даже изолировать (т. е. отправить во Владимирку или Лефортово! Выходит, 5 лет тюрьмы не научили Василия состраданию и он готов был поступить с теми, кого считал своими врагами, точно так же, как они поступили с ним; Хрущева этот пассаж мог насторожить: не попробует ли сын Сталина когда-нибудь и его самого, «дорогого Никиту Сергеевича», «изолировать», если представится удобный случай. — Б. С.). Слишком много вреда нанесли они партии.

Ответ на 3 вопрос.

При ответе на этот вопрос, сразу, — я не сдержался и ответил, не словом, а действием. Так как считаю такой вопрос оскорбительным не только для себя, но и для всей партии, — и безусловно провокационным. Но поскольку этот вопрос был задан и касается он Вас, Никита Сергеевич, я обязан дать более подробное объяснение о своем отношении к Вам.

Нет, не считаю Н. С. Хрущева врагом своего отца! Я видел собственными глазами взаимоотношения Н. С. Хрущева и отца — по предложению отца Н. С. Хрущев был введен в секретариат ЦК и ему же было доверено восстановить положение дел в Москве — ликвидировать Поповщину (предшественником Хрущева на посту первого секретаря МГК и МК партии в 1945–1946 годах был Г. М. Попов, до 1950 года остававшийся также председателем Моссовета. — Б. С.). Будучи в то время членом ГК партии, я не мог не видеть всей благотворности личного влияния Н. С. Хрущева на дела. И в центральном аппарате ЦК Н. С. Хрущев пользовался заслуженной любовью и уважением. Партия давно знала Н. С. Хрущева, и не с неба он свалился на пост 1-го секретаря ЦК, а избран по своим заслугам и достоинству — коммунистами Советского Союза.

Что же касается критики в адрес отца, и вообще критики, то можно к ней (критике) подходить двояко: с точки зрения собственного удобства и с точки зрения пользы для общего дела. Я предпочитаю второе — с точки зрения пользы для общего дела. И именно того дела, которому отец мой посвятил и отдал всю свою жизнь.

Свое мнение о XX съезде я высказал еще в период работы съезда и теперь могу только еще раз подтвердить его — велика заслуга съезда для общего дела и не менее велика личная заслуга Н. С. Хрущева, 1-го секретаря ЦК КПСС.

20 лет я член партии и, несмотря ни на какие провокации, сумею отличить, что полезно и что вредно партии. Таково мое мнение по 3 заданным вопросам. И я готов отстаивать это мнение где угодно.

Кроме этих вопросов, мне преподнесли еще и пожелания: «сиди смирно, тебя скорее выпустят»; «остерегись, ты себе хуже сделаешь, если будешь жаловаться на произвол МВД»; «не пиши, не надоедай»; «чего ты добился согласием с решениями XX съезда? Тебя не только не освободили к 40 годовщине Октября, но и 2-х лет зачетов лишили» и т. д. в том же духе.

Выпустили к 40 годовщине или не выпустили, это другой вопрос, и он относится больше к Вам, Никита Сергеевич. Но почему я должен скрывать от партии то, что думаю? Почему я должен молчать, когда вижу произвол МВД? Грош мне цена как коммунисту, если из-за боязни за свою шкуру я спрячу от партии, что нарушаются решения XX съезда о соблюдении законности и ленинская доктрина — закон один для всех (Василий то ли не знал, то ли сделал вид, будто не знал, что Ильич был сторонником «классовой юстиции» и слова «закон один для всех» он, равно как и отец Василия, счел бы «контрреволюционным лозунгом». — Б. С.). Почему я должен кого-то и чего-то бояться? Эти пожелатели «добра» не могут понять, что запугать меня — бессмысленная трата времени.

Почему я, убежденный, что XX съезд КПСС принес много пользы, должен его порочить? Почему, считая, что Маленков сволочь, я должен «жалеть» его и ему подобных? Почему я должен порочить Хрущева, а не радоваться успехам Родины, в которых и его личная заслуга колоссальна?

Неужели я должен молчать только потому, что кто-то не верит в мою искренность? Ну и пусть не верит! Я внутренне буду удовлетворен тем, что если богу душу отдам, а дело к этому идет, — партия рано или поздно узнает, что я думаю и как воспринимал ее решения, даже в этой обстановке.

Самое дорогое для меня — это партия, и, конечно, мне не все равно — верит мне партия или не верит.

Поэтому я и обращаюсь с просьбой к партии и к Вам, ее первому секретарю, — разобраться в вопросе доверия и недоверия к В. И. Сталину. Ваше право — верить мне или не верить, вызывать или не вызывать, оставить на мне клеймо врага или снять его. Сейчас это главное! Ибо врага и лечить нет смысла, и спасать ни к чему (этот отцовский принцип Василий усвоил очень хорошо и не сомневался, что и Хрущев исповедует данную заповедь. — Б. С.).

Понимаю Вашу занятость, Никита Сергеевич, но согласитесь, что Вы никогда и не будете свободны от дел, ибо Вы всегда в работе и заботах (тут сын Сталина не угадал — после Октябрьского пленума 1964 года досуга у Хрущева стало в избытке. — Б. С.).

Прошу Вас выбрать время и выслушать меня. С своей стороны, могу Вас заверить, что Вам не придется раскаиваться, если Вы окажете мне доверие.

Более 5 лет моральных и физических страданий делают свое дело. Врачи не в силах лечить моральные травмы. Да и любое лечение в этих условиях не идет впрок. Убивает меня недоверие. Жду Вашего решения.

В, Сталин».

Хрущев не спешил оказать доверие узнику и как-то определить его судьбу. И Василий решился на совсем отчаянное послание, где, презрев гордость, рассказал, каким унижениям подвергался во Владимирской тюрьме. 1 августа 1958 года он направил заявление на имя первого секретаря ЦК КПСС:

«Всему миру известны Ваши замечательные слова: пока у меня бьется сердце — я буду бороться за правду и справедливость…

Люди верят Вам! А поэтому обращаются к Вам в поисках защиты от неправды и несправедливости. Обращался к Вам и я, — но, видимо, Вас уверяли, что все законно и справедливо, а мои заявления не стоят Вашего внимания.

Но так ли справедливы и законны, — судьба моего дела и нынешняя действительность? Действительно ли не требуется Ваше личное вмешательство, во имя правды и справедливости? Это можете решить только Вы сами!

Принося свои извинения за беспокойство, — мне придется объяснить Вам все (насколько это возможно в заявлении) о истории моего дела и последующих мучениях, длящихся уже более 5-ти лет. И просить Вашего личного вмешательства. Наилучший способ — выслушать меня.

История моего дела делится на III этапа.

I этап — 27 апреля 1953 года — беспричинно и незаконно, без санкции прокурора и вопреки депутатскому иммунитету, ко мне по обоюдному согласию Маленкова, Берия и Булганина начальником следственной части МВД (того времени) Владзимерским (в прежних заявлениях Василий ошибочно именовал его Владимирским; принятая же транскрипция фамилии Льва Емельяновича — Влодзимирский. — Б. С.), — я был арестован.

Незаконно арестовав, — надо было доказать необходимость ареста. Это было поручено Владзимерскому. Поощряемый в этом гнусном деле Берия и, как ни странно, особенно Булганиным, — Владзимерский, — не без труда, но создал дело, вполне оправдывающее (?!) арест.

Формула создания дела была проста: клевещите, клевещите, что-либо да пригодится (здесь Василий Иосифович слегка перефразировал английского философа Фрэнсиса Бэкона, утверждавшего: «Клевещите, клевещите — что-нибудь да останется». — Б. С.)… В такой обстановке было создано дело.

II этап — после ареста Берия, Владзимерского и других, — дело было приостановлено. Более того, — работники МВД желали мне успехов в дальнейшей жизни и работе, предсказывая с дня на день, — освобождение. В этот период благодаря Вам и Серову (на самом деле — Круглову. — Б. С.) я имел возможность подлечить свое здоровье.

III этап — Булганин, став председателем Совета Министров СССР, — не захотел прекращения дела. Это неудивительно. Ведь и он дал в 1953 году санкцию на незаконный арест и помог созданию дела. Более того, он скрепил свои действия документами и отступать (?!) во имя правды и справедливости (человеку, думающему только о себе и своем Я) было не совсем удобно. Следовательно, надо было доказать мою виновность, т. е. справедливость (?!) ареста в 1953 году. Лучшего доказательства этого, чем сфабрикованное (уже расстрелянным) Владзимерским, — не было. И Булганин настоял это дело считать основой обвинения, так как он знает это дело и считает его верным. Еще бы, ведь оно составлялось по его указанию и при полной его поддержке.

Все это я, к несчастью своему, слишком поздно узнал и понял. Обиды свои адресовал неверно, чем затруднял работу честных людей и восстанавливал их против себя. Это прежде всего относится к Серову и следователю Калистову.

Но и это не все. Булганину нужен был суд, который облек бы этот произвол (парадокс — из беззакония рождается закон) во вполне законный приговор. И этого он добился. Добился потому, что вынудил честных людей подчиниться его требованиям (прямо скажем: власти хватило, слово его было слишком весомо), и за основу обвинения было взято созданное в мае 1953 года — Владзимерским. А по делу, созданному Владзимерским, ни один суд не вынес бы оправдательный приговор.

Да и сам я усложнил свое положение тем, что верил в его честность и молчал (обо всем, что касалось Булганина, как на следствии, так и на суде), — не отбивался от неверных обвинений. Полагая, что он, как человек честный, сам скажет, что им лично было утверждено в делах ВВС МВО (над этим пассажем Никита Сергеевич мог только от души посмеяться; Василий явно переборщил, представляя себя девственно наивным человеком; Хрущев достаточно повидал в жизни, чтобы понять: допустить, что Булганин добровольно признает себя соучастником в расхищении государственных средств (пусть и подпадающим под амнистию) и поставит крест на своей политической карьере, мог только идиот, а сына Сталина Никита Сергеевич идиотом никогда не считал. — Б. С.). Он же нечестно воспользовался моим молчанием.

Правда, на суде мне уже кое-что стало ясно, однако, не зная порядка и своих прав, я упустил возможность подачи кассационной жалобы. В дальнейшем я взывал к совести Булганина, но безрезультатно. Описать всего невозможно. Но такова, вкратце, история моего дела, которая тянулась три года и закончилась приговором к 8 годам и. т. л. Вы можете спросить: но ведь были честные люди, почему они молчали? Подумайте откровенно, — кто бы стал слушать в то время, что Булганин нечестно и незаконно поступает?!

Уверяю Вас, что и Вы не стали бы слушать такие заявления в тот период времени. Что же касается честных людей, то они, конечно, были и что могли делали, но много ли они были в силах сделать? Конечно, нет. Выступить сейчас (когда дело сделано и срок прошел немалый) с разоблачением не каждый, знающий истину, захочет. Ибо дело щекотливое. Поэтому люди молчат или повторяют ранее зафиксированное в документах. Так им спокойнее, и я понимаю этих людей, — жизнь есть жизнь, — и виню во всем одного Булганина.

Но надо и меня понять! Более 5-ти лет я мучаюсь зря, ибо те ошибки, в жизни и делах, которые действительно были, — ни в коей мере не вызывали ни ареста, ни тем более столь длительного заключения и искусственного торможения в освобождении.

Под искусственным торможением в освобождении я подразумеваю действия МВД после приговора. Эти действия надо разделить на II периода.

I период — с января 1956 года по ноябрь 1957 года.

Этот период был насыщен трудом и оценивался по законам, общим для всех. Правда, если рядом работавшие получали по 50–54 зачетных дня в месяц, я получал 38–40, так как давать полный зачет начальник тюрьмы не решался, хотя начальник мастерских представлял и меня на 50–54 дня. Ибо работать я старался. За этот период я заработал 760 дней (2 года 40 дней) и готовился к освобождению в феврале 1958 года.

II период. В ноябре 1957 года (ранее Василий Сталин называл другую дату — 25 октября 1957 года. — Б. С.) мне было зачитано указание МВД из Москвы, которое гласило:

1) Ранее полученные зачеты (760 дней) не засчитывать (?!).

2) Впредь В. И. Сталину более 25 дней в месяц зачетов не давать.

Сплошной произвол! Начальник тюрьмы ничего понять не может. Прокурор области тоже. Начальник мастерских говорит: ничего не пойму, ведь все получают зачеты, как и раньше, а вы работали и работаете, как и все?!..

Начал писать всюду я, — никакого ответа. Написал начальник тюрьмы, — получил неприятность; й с этого момента решил: бить можно, не опасаясь, а защищать, даже законно, нет смысла, — «в верху это не нравится». Этот бой дошел до того, что я вынужден был просить у Серова защиты и перевода в тюрьму КГБ. Спасибо ему за этот перевод. Но это не выход из положения и не конец моим мукам. Сейчас нахожусь в тюрьме КГБ г. Москва Лефортовский вал дом 5 в камере 1/2 на 3 метра и продолжаю медленно, но верно сводить дни своей жизни на нет.

В мае 1958 года истекли 2/3 моего срока, по которым я должен был (без всяких зачетов) освободиться, но уже август, а никто об этом и не заикается.

Видимо, не для меня писаны законы, общие для всех. Получается гордиев узел.

Вот почему я все время прошу Вас, — выслушать меня. И вот почему не всем удобно, чтобы я попал к Вам на беседу. Ибо многое вы увидите совсем не в том свете, как это представляется Вам сейчас.

Вам я верю, для Вас правда выше личных удобств и неудобств, Вы не станете поощрять произвол. У Вас сердце истинного борца за правду и справедливость!

Много я у Вас отнял времени одним лишь чтением моей печальной истории и действительности — прошу извинить. Но поймите, сколько я пережил за эти годы, и помогите разрубить этот гордиев узел. Вся моя надежда только на Вас! Ибо тот, кто еще думает, что происходит справедливое и законное возмездие, — глубоко заблуждается.

Более 5-ти лет жизни мне никто уже не вернет. Пусть эти годы остаются на совести одного Булганина, — ни к кому более я не имею претензий. Но я по природе своей не враг партии, и рано или поздно с меня будут сняты эти позорные обвинения, — рожденные произволом и несправедливостью (посмертно антисоветскую статью с Василия действительно сняли, зато хозяйственную оставили, хотя и она сегодня внушает все больше сомнений в своей справедливости и юридической правильности. — Б. С.). Если бы Вы могли принять меня, Вам все стало бы яснее. Описать всего невозможно. Вы лучше меня знаете, как восстанавливается правда и справедливость, но, так как дело касается меня, я позволю себе предложить один из вариантов.

Так как любой из вариантов расследования заденет немало честных и заслуженных людей (сбитых с толка Булганиным), иначе до правды не докопаться, — я прошу дать мне возможность убыть добровольцем к Арабам. При этом варианте никто, кроме меня, ничем не рискует. Я же риска не боюсь, ибо для меня это реальная возможность рассеять клевету и болтовню вокруг меня; и возможность лишний раз, в деле, доказать свою преданность партии и Родине. По возвращении с Востока отпадет необходимость объяснять: где был и что делал эти годы. Воевал, вот и весь ответ. К тому же партия будет иметь возможность проверить в деле мои словесные заявления и заверения. По делам будете и судить обо мне.

О всех деталях оформления добровольцем — готов говорить с тем, кому Вы это поручите. Но очень хотелось бы говорить с Вами лично, ибо Вы есть Вы. Мне думается, что это неплохой вариант, и нет смысла затягивать его осуществление, — чем раньше убуду, тем лучше для дела и здоровья.

Уверяю Вас, что краснеть за меня никому не придется. А по возвращении Вы примете меня в круг людей, достойных Вашего уважения. Для этого я сделаю все, что от меня зависит. Ибо я-то Вас действительно уважаю. И больнее для меня, больнее всего то, что доверие и уважение не взаимно. Надеюсь, что это положение мне удастся вскоре исправить. Вы, конечно, понимаете, с каким нетерпением я жду Вашего решения.

Ваш В. Сталин».

Василий напрасно пытался заклинать Хрущева словами «правда» и «справедливость». Как и другие коммунистические вожди, Никита Сергеевич использовал эти слова исключительно в интересах политической целесообразности. И, разумеется, о собственных немалых преступлениях в сталинские годы никогда не распространялся и делал все, вплоть до уничтожения документов, чтобы об этом не смог заикнуться публично кто-либо другой из числа соратников или противников.

1 сентября 1958 года Василий Сталин направил заявление Генеральному прокурору (два месяца спустя, 1 декабря, копию этого заявления он послал Хрущеву). Теперь сын Сталина настаивал, что его дело фальсифицировано как по политической, так и по экономической статье, и просил пересмотреть приговор в порядке надзора:

«Прошу в порядке надзора рассмотреть мое дело и заявление.

Просьба вызвана:

I Незаконным арестом в 1953 году.

II Фальсификацией акта ревизии ВВС МВО в 1953 году.

III Фальсификацией дела и обвинения по ст. 193 17(6) и 58 10 бывшим в 1953 году начальником следственной части МВД Владзимерским, незаконные действия которого прямо направлялись и поддерживались Маленковым, Берия и Булганиным в 1953 году.

IV На основании вышеизложенных пунктов I; II; III неверно вынесенным приговором Военной Коллегией Верховного Суда СССР в 1955 году.

Разъяснение по пунктам:

I Арест 27 апреля 1953 года незаконен, ибо произведен: без оснований, вопреки депутатскому иммунитету, без санкции прокурора. Этот произвол был осуществлен по согласию Маленкова, Берия и Булганина, — как месть. Формулировку месть берусь доказать в адрес всех троих.

II Для оправдания столь спешного и незаконного ареста Булганин (министр обороны того времени), злоупотребляя властью, заставил создать (путем фальсификации) акт ревизии ВВС МВО уже после моего ареста в 1953 году. Хотя ВВС МВО мною были сданы еще в 1952 году по акту, утвержденному министром обороны. Акт ревизии 1953 года (после ареста) нужен был Берия и Владзимерскому для создания на меня дела. Это подтверждается (см. дело) запиской Берия к Булганину о необходимости такой ревизии и ответом Булганина к Берия, что ревизия будет… Акт составлялся под контролем Владзимерского, при личном давлении Булганина. Владзимерский не только принимал участие в создании акта, но и арестовывал людей с целью вынудить их дать нужные ему показания. Выколачивание показаний, угрозы и запугивания — вскрыты после ареста Владзимерского и установлены на суде. Каков был акт, в таких условиях, понять нетрудно. Этот акт не может являться обвинением ни для кого, кроме Булганина (и Владзимерского), в виде явного подтверждения его злоупотребления властью, незаконных действий и личного давления на весь ход фальсификации дела и обвинения по ст. 193 17 (б).

В период следствия и на суде я отказался давать объяснения по этому акту, ибо требовал акта 1952 года, по которому мной сдан округ. Но законный акт 1952 года даже не приобщили к делу Таков был произвол Булганина.

III Кроме фальсификации ст. 193 17(6), в угоду Маленкову, Берия и Булганину меня обвинили по ст. 58 10. В этом случае Владзимерский пользовался поддержкой неограниченной. Ибо с Маленковым я был на ножах с 1942 года и дважды в 1945 году и в 1948 году спор наш доходил до ЦК и решался не так, как этого хотел Маленков. Ненависть же к Берия у меня была воспитана матерью. И я не стеснялся ее высказывать при отце. Свидетелями этого были: сестра Светлана, Поскребышев и Власик. Берия меня терпеть не мог и при любом случае мстил. Мое отношение к этим людям бралось за отношение к Советской власти (?), отсюда и обвинения по ст. 58 10. Обвинение же в террористических намерениях в адрес Булганина родилось в кабинете следователя — это измышление от начала до конца.

Сразу же после ареста Владзимерского в 1953 году следователем Козловым статья 58 10 была с меня снята. Утверждал снятие ст. 58 1 °Cеров в том же 1953 году.

IV После расстрела Берия, Владзимерского и др. дело мое было прекращено в 1953 году Серовым И. А. Булганин, став председателем Совета Министров, потребовал восстановления дела и доведения его до суда. Причем требовалось взять за основу (?) дело, созданное Владзимерским, ибо он (Булганин) его знает и оно верное (?). Конечно, как ему не знать, ведь душой дела Владзимерского он был сам. Суд же ему нужен был как ширма: «суд решил, при чем тут я».

Излишне разъяснять, что в 1955 году было бесцельно пытаться возражать Булганину и подвергать его мнение сомнению. Так в 1955 году вновь воскресло дело, созданное Владзимерским в 1953 году. Честные люди не могли противостоять Булганину. Суд состоялся, и был вынесен нужный Булганину приговор: виновен по ст. 193 17 (б) и 58 10.

К представителям обвинения и суду в 1955 году я не хочу предъявлять претензии, так как понимаю их положение. Используя: доверие партии и народа, свое государственное положение, вопреки Советской законности Булганин засадил меня в тюрьму. Только он один виноват в этом.

Теперь, когда нет необходимости доказывать, какова совесть у Булганина, ибо он эту совесть доказал сам своими двуличными поступками, — я прошу о пересмотре моего дела, в порядке надзора.

Описать всего невозможно. Личное объяснение внесло бы большую ясность».

Нарушений закона в деле Василия Сталина было выше крыши, но прокуратура, как Генеральная, так и областная Владимирская, прекрасно знали, что дело это политическое и решения по нему принимает не Генеральный прокурор, а Президиум ЦК.

1 декабря 1958 года сын Сталина писал Хрущеву, уже настаивая на своей полной невиновности и ссылаясь на свои предшествовавшие обращения в прокуратуру:

«Разрешите, в первую очередь, напомнить Вам о общем, актуальном деле — о письмах от 9-го сентября и 1-го октября 1958 года. В случае Вашего желания — я полностью в Вашем распоряжении.

Позволю себе перейти к личному вопросу. Кончается 1958 год, и в преддверии XXI съезда — считаю своим долгом изложить Вам некоторые факты, которые касаются не только моей личной трагедии, но и прямо задевают решения XX съезда и Советскую законность.

I — Судьба дела. Чтобы Вам была яснее обстановка — прилагаю копию заявления на имя Генерального прокурора (направил ему 1-го сентября 1958 года), в котором изложен весь ход дела, а также борьба о пересмотре дела в порядке надзора. Причиной для пересмотра дела выдвинуто разоблачение Булганина (основной движущей силы создания дела) как интригана в больших и малых делах. По советским законам пересмотреть любое дело в порядке надзора не только могут, но это их прямая обязанность: Генеральный прокурор, КГБ, Верховный Суд СССР и КПК при ЦК КПСС.

С 1-го сентября прошло 3 месяца, но никакой реакции на заявление по сей день не последовало: ни отказа в пересмотре, ни пересмотра. Поэтому и беспокою Вас, Никита Сергеевич.

Может быть, генеральному прокурору (как и КГБ) не совсем удобно пересматривать дело, которое было ими завизировано, под давлением Булганина, в 1955 году??! Но тогда возникает вопрос, не мешает ли это ложное неудобство (ибо ни Руденко, ни Серова никто ни в чем не обвиняет) разоблачению недопустимого произвола Булганина, который в 1955 году, злоупотребляя властью и доверием партии, — обманул: честных людей из КГБ, Прокуратуру, Верховный Суд СССР и потом, прикрывшись решениями этих, введенных в заблуждение, органов Советской власти — обманул и ЦК КПСС?!

Ведь не кто иной, а Серов — в 1953 году снял с меня обвинения, предъявленные Владзимерским, — как необоснованные. Но в 1955 году тот же Серов И. А. — вынужден был вновь (обманутый Булганиным) обвинить меня по тем же статьям, которые он же в 1953 году — снял, как фальсификацию. Парадокс, но факт!

Так неужели только потому, что на обвинении 1955 года стояли визы Серова и Руденко, — эти весьма уважаемые и безусловно честные (но обманутые Булганиным) товарищи будут отстаивать верность обвинения (??) и защищать произвол Булганина (теперь, когда ясна вся низость Булганина), — а не скажут прямо: да, мы были введены в заблуждение Булганиным, а поскольку он являлся душой этого дела, — надо рассмотреть в порядке надзора?! Непонятно — какой смысл кому бы то ни было защищать произвол и брать это беззаконие на себя, т. е. выгораживать Булганина?! Неужели ложное неудобство — выше правды и справедливости? В таком случае есть — Верховный Суд и КПК при ЦК КПСС. Обе эти инстанции не участвовали в обвинении, фальсифицированном Булганиным, и им нечего стесняться при пересмотре дела… Я не упоминаю о Президиуме ЦК КПСС и Президиуме Верховного Совета СССР, ибо само собой разумеется, что этим инстанциям подведомственно все в нашей стране, и в объективности этих органов сомневаться никто не может. И мечта моя, конечно, попасть к Вам, Никита Сергеевич, ибо уж очень меня опорочили — а в личной беседе Вам многое стало бы яснее. Но я не только готов, а и настоятельно прошу о предоставлении возможности — предстать перед любым партийным или советским органом для разбора моего заявления о пересмотре дела. Ибо как само дело, так и приговор (производное от дела) находится в вопиющем противоречии с решениями XX съезда КПСС — о социалистической законности.

Вы душа и совесть XX съезда, для Вас особенно священны решения съезда — поэтому к Вам и обращаюсь с фактами нарушения законности и произвола со стороны Булганина. Безусловно, моя личная трагедия — лишь капля в море бесстыдства и произвола Булганина — для этого человека не было и нет ничего святого, кроме своей персоны. Он способен называть Вас товарищем и другом, однако тут же, когда считает это выгодным для себя, — продаст, предаст и оклевещет Вас.

Счастье для партии и Родины, что Вы раскусили этого хамелеона и обезвредили. Счастье и польза для дела — его отстранение от дел. Вот кого действительно надо судить, так это — Булганина, Маленкова и К° — за величайшие государственные преступления перед партией и народом. Если требуется, то я с удовольствием могу быть свидетелем и доказать весьма серьезный вред, нанесенный ими Родине в период 1941–1953 годов. Фактов немало, Никита Сергеевич.

II — Не могу не остановиться на бытии этих лет. Это самая неприятная часть послания, но от действительности никуда не уйдешь. Как Вам неприятно читать, так и мне неприятно писать — уверяю Вас. Но еще неприятнее — было и есть испытывать на себе весь этот произвол, порожденный, безусловно, Булганиным и по инерции продолжающийся и по сей день. Обратимся к фактам.

а) Приговор (хотя и является следствием фальсификации, т. е. неверен) — объявлен от имени Верховного Совета СССР (вероятно, описка, вместо: «Верховного Суда СССР». — Б. С.) и, пока не отменен, является законом для всех. Приговор гласит: 8 лет исправительно-трудовых лагерей. На деле же я содержался и содержусь в тюрьме. Слишком велика разница между режимом лагерей и тюрьмы, чтобы об этом не упомянуть.

Лагерный режим: Работа, зачет трудодней, возможность житья на чистой квартире в районе лагеря с семьей, в случае житья на территории лагеря в общежитии — свидания с родными по воскресным дням и праздникам, т. е. не реже 4-х раз в месяц, кроме того, 2 личных свидания в месяц, кино, радио, телевизор, спорт, неограниченная переписка с родными, выписка (неограниченная) газет и журналов, возможность консультации с опытными врачами и т. д. Все это можно прочитать в положении о лагерях.

Тюремный режим: Камера 24 часа в сутки, 1 раз в месяц на 1 час свидания с родными, 1 письмо в месяц. Все!

Как видите, разница колоссальная. Поэтому в приговоре не случайно точно определяется режим — лагерный или тюремный. Причем закон строго карает нарушителей приговора. В применении ко мне — приговор нарушен, ибо с первого дня и по сей день (5 лет 8 месяцев) я сижу в тюрьме — вопреки приговора и закона.

б) Снятие 780 дней (2 года 60 дней) честно заработанных трудодней — незаконно. Кто бы Вас ни уверял в обратном — не верьте! Незаконность этого акта станет Вам ясна при первой же встрече или при первом же расследовании этого акта — любой объективной комиссией.

в) Об амнистии в честь 40 годовщины Великого Октября. Даже считая приговор верным, я подходил под амнистию, ибо на 7 ноября 1957 года у меня оставалось 3 месяца до освобождения. Освобождаться я должен был 4 февраля 1958 года (тут следует разобраться с арифметикой. Василий в разных письмах называет разное количество зачетных и почему-то считает в году 360, а не 365 суток. Однако в любом случае получается, что, если исчислять начало заключения Василия с 27 апреля 1953 года, то 8-летний срок должен был закончиться 27 апреля 1961 года, а с зачетом 2 лет и 60 дней — 26 февраля 1959 года. Но Василий несколько раз уверенно говорит о том, что, с учетом заработанных трудодней, должен был бы освободиться 4 февраля 1958 года; можно предположить, что 2 года и 4 месяца, которые он просидел до приговора суда, засчитывались в полуторном размере. — Б. С.). И именно чтобы я под амнистию не подошел (только поэтому), с меня (25 октября 1957 года) сняли 780 дней зачетов.

Совершенно не ясно — почему бы не амнистировать, раз по закону я подходил под амнистию? Опять нарушение законности и решений XX съезда о законности.

Кроме того, амнистия — это забвение. Почему бы не осуществить взаимное забвение? Я бы подтвердил где и как угодно, что все это время лечился. Несмотря

на то, что единственным пострадавшим являюсь я, — я бы на это пошел, так как иметь к кому бы то ни было претензии за подлость Булганина — не собираюсь и готов предать забвению — взаимному эти годы. Так нет: выдумывают инкогнито, делают все что угодно, кроме того, чтобы воспользоваться реальной и законной возможностью — прекратить произвол и восстановить правду и справедливость. К чему?

г) Возмущенный несправедливостью, я начал писать жалобы: Вам, Генеральному прокурору, прокурору области, КГБ, МВД, КПК при ЦК КПСС. Меня посчитали слишком назойливым (?!) и стали просто травить в тюрьме г. Владимира. Я попросил Серова оградить от произвола и перевести в систему КГБ. Спасибо ему за помощь. Но что вышло из этого перевода в КГБ — Москву? А вот что: не работаю, сижу на тюремном режиме (вопреки закону), лишен радио, кино, телевидения — этих единственных возможностей не потерять человеческий облик. Хотя другие заключенные с лагерным режимом, в этой же тюрьме — смотрят телевизор и пользуются всеми правами лагерного режима. Кроме того, я не получаю положенных по приговору: свиданий не реже 4-х в месяц, неограниченной переписки с родными, возможности выписывать газеты и журналы — т. е. всего того, что мне положено, как и всем с приговором — лагеря.

За эти 7 месяцев своего пребывания в Москве так и не удостоился вызова ни к Серову, ни к Руденко — хотя напоминаю об этом ежедневно.

Вот почему, Никита Сергеевич, я решил все это Вам описать. Ибо такова действительность моего бытия, которая никак не вяжется с решениями XX съезда о советской законности. Никакого птичьего молока я не прошу, но отношения законного — как и любой другой заключенный — имею право даже требовать. На моей стороне — закон.

Никита Сергеевич! Булганин обманул и втянул в этот произвол так много честных людей, что без Вашего вмешательства, по инерции и в целях ложной самозащиты, меня мучили и будут мучить, выставляя перед Вами, дабы я не получил от Вас законной защиты, в самом невыгодном свете. Любым путем добиваются, чтобы я Вам не писал. Вот факт, подтверждающий эти слова: по приговору я в переписке не ограничен, но мне дали право (?!) на 1 письмо или 1 заявление в месяц, что противоречит даже тюремному режиму, ибо по тюремному режиму разрешается в месяц — 1 письмо родным и 1 заявление в советские или партийные органы. Таким образом, я поставлен перед дилеммой — кому писать, Вам или родным. На протяжении этих 7 месяцев такого режима я писал Вам и этим лишал сам себя возможности писать родным. Но почему так делают, Никита Сергеевич? Ведь это незаконно, неверно и просто по-человечески — нехорошо. Боятся, что ли, что я Вам пишу? Но ведь я не пишу ничего такого, что могло бы принести ущерб самолюбию кого бы то ни было. Кроме правды, я ничего не пишу — это легко проверить. Зачем же так бессердечно и противозаконно поступать?

Говорят: бытие определяет сознание. Бытие, действительно, у меня противозаконное и отвратительное. Но никакое бытие не отравит моего сознания, ибо это действия отдельных людей, обманутых в свое время Булганиным и по инерции, пока их не остановят, продолжающих произвол.

Все это я совершенно отчетливо понимаю, но, откровенно говоря, не хватает сил и доводов — бесконечно оправдывать такое непонятное отношение к себе. Мне говорят: ЦК — товарищ Хрущев знает, как Вы содержитесь… Не верю! Ибо никогда не поверю, что Н. С. Хрущев санкционирует беззаконие и нарушение решений XX съезда о законности. Так говорят, чтобы я перестал Вам писать. Нехорошо, что Ваше имя используют для прикрытия произвола, — но, к несчастью, так было во Владимире и повторилось здесь.

Веру в партию, веру в то, что Вы действительно боретесь за правду и справедливость, — никакое бытие во мне не убьет! И все же без Вашего вмешательства эта оставшаяся булганинская накипь, сама собой, не отпадет. Без Вашего вмешательства не восстановится точное, по закону, отношение ко мне. И впредь могут выставлять меня в Ваших глазах так, что любой произвол будет казаться оправданным. Не разрубить без Вас этого гордиева узла, завязанного Булганиным.

Все вышеописанное легко проверить. Если я дезинформировал — наказать. Но если все это правда, то поправить товарищей и ввести все в законное русло.

Никита Сергеевич! Два слова о здоровье. Состояние здоровья у меня такое, что единственный путь у меня, раньше или позже, только в Кремлевку. Без лечения я не жилец на этом свете. А хочется, Никита Сергеевич, и пользу посильную Родине принести, и пожить с учетом всех огрехов.

Вся надежда на Вас, на Вашу борьбу за правду и справедливость. В Вашу непримиримость к произволу и неправде — я верю абсолютно; поэтому и обратился к Вам с этим письмом — в канун Нового 1959 года в преддверии XXI съезда КПСС. Разрешите поздравить Вас с наступающим Новым годом и пожелать здоровья и всяческих успехов на благо партии и Родине».

Похоже, на Никиту Сергеевича произвело впечатление описание положения заключенных в исправительно-трудовых лагерях. «Прямо как в санатории», — решил Никита Сергеевич и вскоре отменил зачеты и ужесточил лагерный режим. Что же касается избиений Василия и невыносимых условий содержания, созданных для него во Владимирской тюрьме, то это наверняка делалось по указанию Москвы, чтобы строптивый узник, уже порядком надоевший своими жалобами во все инстанции, сам попросил Серова перевести его в Лефортовскую тюрьму.

Все послания Василия Сталина Никите Хрущеву уходили в песок. Узник избрал единственно возможную для себя тактику. Он стремился убедить первого секретаря ЦК КПСС, что его, Василия Сталина, дело было сфабриковано по указке одного из тех руководителей, кто впоследствии оказался в опале и с грозным клеймом «врага народа» и участника «антипартийной группы». Сначала таким «лихим супостатом» был Берия, которого Хрущев устранил первым. Затем на эту роль в письмах Василия выдвинулся впавший немилость Маленков, а в 1958 году — лишившийся поста Председателя Совета Министров Булганин. Однако Василий сам вряд ли верил в то, что писал. Опыт и элементарный здравый смысл должны были подсказать ему, что раз Берия, Маленков и Булганин смещены со своих постов, значит, дело в первом лице — в Хрущеве, который не доверяет сыну Сталина, видит в нем какую-то потенциальную угрозу. Никита Сергеевич постепенно шел все дальше и дальше в разоблачении сталинских преступлений. В какой-то момент от формулы «ошибок и заслуг» он собирался перейти к безоговорочному осуждению и даже, по слухам, готовил символическое посмертное исключение Иосифа Виссарионовича из партии. Такой поворот дела вряд ли пришелся бы по душе сыну Сталина, следовательно, думал Хрущев, Василий рано или поздно станет его врагом. Поэтому его нужно как можно дольше держать в тюрьме, а после освобождения позаботиться, чтобы он не смог встречаться с иностранцами.

Пожалуй, единственным, кто в Президиуме ЦК с сочувствием относился к Василию, был Ворошилов. Не случайно именно Климент Ефремович беседовал с Василием после его освобождения. Запись этой беседы Ворошилов 13 апреля направил Хрущеву вместе со следующей запиской: «Очень прошу ознакомиться с беседой, которую записали т. Щербаков и Морозов. Беседа записана почти слово в слово. Василий Сталин вел себя скромно и немножко испуганно, как мне показалось, но был вежлив и предупредителен в разговоре. Просит дать ему работу, связывая ее с своим поведением, — «дайте мне работу, и я исправлюсь», все время твердил об этом. Сообщи, пожалуйста, и свое мнение, и предложение по существу. С большим братским приветом К. Ворошилов». Сам Ворошилов явно склонялся к тому, чтобы дать Василию работу и создать ему условия для нормальной жизни. Однако Никита Сергеевич думал иначе. 15 апреля 1960 года Президиум ЦК критиковал Ворошилова за то, что «не придал политического значения содержанию беседы… вел ее невыдержанно». На этом же заседании было решено поместить сына Сталина обратно в тюрьму: «В связи с антиобщественным поведением В. Сталина отменить постановление Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 года о досрочном освобождении В. Сталина от дальнейшего отбытия наказания и снятии судимости; водворить В. Сталина в места лишения свободы для отбытия наказания…» Василий отправился досиживать срок, а Ворошилов вскоре лишился поста Председателя Президиума Верховного Совета.

При чтении книги Светланы Аллилуевой «Двадцать писем другу» создается впечатление, что Василий был приговорен Военной коллегией к восьми годам тюрьмы тогда же, в 53-м, вскоре после ареста. Однако это не так. Приговор по делу генерала Василия Сталина был вынесен только 2 сентября 1955 года, через два с лишним года после ареста. В свете сообщения дочери Сталина о том, что в начале 55-го брата перевели в тюремный госпиталь и что потом Хрущев собирался отправить его в правительственный санаторий «Барвиха» и отпустить на свободу, задержка процесса получает свое объяснение. Очевидно, у Никиты Сергеевича и его коллег по Президиуму ЦК первоначально не было намерения судить сына Сталина. Его собирались продержать некоторое время под арестом, а когда он присмиреет и страсти по поводу смерти генералиссимуса утихнут, тихо выпустить. Но Василий в госпитале опять начал вредные разговоры, и для верности его решили на несколько лет упрятать с глаз долой во Владимирскую тюрьму.

Что же такого крамольного сообщил сын Сталина друзьям и случайным собутыльникам? В письме министра внутренних дел С. Н. Круглова Г. М. Маленкову от 8 августа 1953 года утверждалось, что Василий Иосифович «после кончины Сталина И. В. стал высказывать клеветнические измышления против руководителей КПСС и Советского правительства, якобы незаслуженно уволивших его из Советской Армии и стремящихся представить его как пьяницу и разложившегося человека (между прочим, вполне возможно, что в распространявшихся властями слухах о пьянстве сына Сталина было немало преувеличений; таким образом, в частности, военный министр Булганин, не реже Василия прикладывавшийся к бутылке, переводил стрелки на другого. — Б. С.). Вместе с тем Сталин В. И. осуждал мероприятия Советского правительства, направленные на обеспечение бесперебойного руководства страной после кончины Сталина И. В., а также высказывал недовольство тем, что Советское правительство якобы не проводит достаточных мероприятий по увековечению памяти Сталина И. В.

Окончательно морально разложившись, Сталин В. И. в конце марта и апреле с. г. своей жене Тимошенко, адъютантам Полянскому, Степаняну и Капелькину, слушателю Военной академии им. Ворошилова (Академии Генерального штаба. — Б. С.) полковнику Лебедеву и шоферу Фев-ралеву высказывал настроения встретиться с иностранными корреспондентами и дать им интервью о своем положении после кончины Сталина И. В.

Кроме того, Сталин В. И. признал, что в конце апреля с. г., встретившись у себя на квартире с парикмахершей штаба ВВС Кабановой, склонял ее к составлению клеветнического анонимного письма в адрес Главы Советского правительства от имени группы летчиков, которые якобы высказывают беспокойство за его судьбу. Эти показания Сталина В. И. подтверждены арестованными Кабановой, шофером Февралевым и адъютантами Полянским, Степаняном и Капелькиным.

Во всех предъявленных обвинениях Сталин В. И. признал себя виновным, и следствием совершенные им преступления полностью доказаны».

Однако в своем заявлении в Президиум ЦК КПСС от 23 февраля 1955 года Василий обвинения в антисоветских разговорах и клевете на правительство отверг:

«Из чего могло быть составлено мнение о клевете на правительство? Очевидно, из следующих высказываний:

а) Первый день похорон организован был плохо. Об этом звонили на квартиру совершенно не знакомые люди. Сам я был в таком состоянии, что к телефону не подходил, а все время принимал уколы (врач Мартынушкина) (следовательно, раз принимал уколы, то не пил. — Б. С.), так как было плохо с сердцем. Мое возмущение заключалось в ответах адъютанту Полянскому и Екатерине Тимошенко, которые надоедали своими рассказами о звонках и безобразиях, происходящих якобы при прощании с телом отца. Да, я возмущался вслух. Что это было? Оскорбления в адрес правительства? Нет (если отбросить Берия) (поскольку Лаврентия Павловича уже казнили, оскорбления в его адрес не считались теперь оскорблением власти. — Б. С.). Это была обида за тех, кто, не учтя всего, допустил не столько ужасов, сколько поводов для разговоров о них. Возмущался в адрес милиции и Берия, обеспечивавших порядок. Обидно было за Н. С. Хрущева (так как он был председателем комиссии) (хоть председатель комиссии Хрущев, но виноват все равно Берия! Хотя, справедливости ради, надо заметить, что Лаврентий Павлович всего несколько дней находился во главе объединенного МВД и даже не успел войти в курс дела; в этом, возможно, была подлинная причина давки с большим числом жертв во время прощания народа с телом Сталина; новый начальник еще не мог отдать нужные распоряжения, а нижестоящие милицейские начальники боялись взять инициативу на себя. — Б. С.)…

б) Читая газету с Постановлением Совета Министров и Указом Верховного Совета (о распределении должностей между преемниками Сталина. — Б. С.), бросил реплику: «Не могли подождать до окончания похорон». Реплика просто глупая, высказанная под впечатлением утраты, и вряд ли стоило строить на ней криминал.

в) На площади 9 марта.

При словах Берия: «пусть не надеются наши враги на раскол» я сказал: «на воре шапка горит». Слышали это адъютант, Екатерина Тимошенко и врач Мартынушкина.

Заметил вслух, что Вячеслав Михайлович снял шапку, когда выступал, а Берия нет.

Возмущался на поведение Берия при вносе тела в Мавзолей и просто обрадовался, когда Лазарь Моисеевич обрезал его «чего ты орешь».

г) Попав домой, высказал свое мнение, что лучше бы выступил Н. А. Булганин, а не Берия, так как отец был Министром Обороны, но от Министерства Обороны никто не выступил.

д) Прочитав «В Министерстве Внутренних дел» об освобожденных врачах в газете «Правда» (имеется в виду опубликованное 4 апреля 1953 года сообщение о пересмотре так называемого «дела врачей» и освобождении ранее арестованных кремлевских медиков. — Б. С.), я высказал свое мнение, что этого делать не следовало (печатать такое заявление), так как, кроме пищи для провокаторов и сволочи, оно ничего не давало.

е) Прочитав Указ об амнистии, сказал, «не слышал, чтоб в дни траура, дни смерти вождя бывали амнистии. Амнистии бывали при коронованиях и сменах династий или в дни больших праздников. Поэтому лучше было бы приурочить амнистию к 9 Мая — дню победы». По существу амнистии я высказался только положительно. Подбор же срока объявления в печати считал неудачным.

Все вышеперечисленное было сказано в присутствии Екатерины Тимошенко, адъютанта Полянского и врача Мартынушкиной.

Не знаю, может быть, я и не прав, но во мне было столько переживаний, что они должны были находить какой-то выход наружу. Если этот выход был резок и не сдержан в подборе выражений, то его нельзя отнести к разряду клеветы на правительство, этого не было и не могло быть. Она (резкость) относится к крайне раздраженному состоянию, которое вполне объяснимо обстановкой, и странно изображать ее как клевету на правительство».

Василий всячески подчеркивал, что если кого и ругал сгоряча, так это Берию, четырнадцатью месяцами раньше расстрелянного как «врага народа». И доказывал, что издавна не любил Лаврентия Павловича:

«Тут я обязан оговориться о Берия. Отвращение к Берия внушено мне было матерью. Она ненавидела его и прямо говорила: «он много зла и несчастья принесет отцу». До сих пор смерть матери я, в какой-то мере, связываю с влиянием Берия на отца. Позже я утверждался в плохом мнении об этом человеке. Часто замечал, как он разыгрывал перед отцом «прямодушного человека» и отец, к несчастью, попадался на это, верил, что Берия не боится говорить «правду». Невозможно было в этом переубедить отца. Впервые я прямо заговорил с отцом о Берия, рассказав случай в вагоне поезда по прибытии из Германии в Москву. (Отец спал, хотя уже прибыли на место, и пора было выходить. Разбудил отца Вячеслав Михайлович, рядом находился и Берия. Отец спросонья, не разобрав, где он и что происходит, страшно рассердился и уехал один. Я случайно попал в машину Берия, в которой ехал и Меркулов. О разговоре Берия с Меркуловым об этом случае я рассказал отцу, как о нечистоплотности Берия в отношении к Вячеславу Михайловичу.) Последний разговор о Берия был в Боржоми. На этот раз отец, увидав кое-какие грузинские «порядки» своими глазами, не сердился, а задумался и даже вспомнил: «Надя его терпеть не могла». Я вынужден воспроизвести эти далеко не все разговоры с отцом, чтоб стало ясно, почему так резко о Берия я высказывался после смерти отца. Это не случайность, а последовательное, все более и более утверждающееся мнение, что он подлец. Счастье мое, что он не вызвал меня после ареста. Отец однажды при нем заставил меня повторить мое мнение о нем. Берия перевел все в шутку. Но не такой он был человек, чтобы забыть, хотя внешне разыгрывал, особенно перед отцом, моего покровителя».

Трудно сказать, что здесь правда, а что придумано Василием в попытке представить свой арест следствием козней Берии и тем самым добиться освобождения и реабилитации в качестве жертвы разоблаченного партией «врага народа». Но действительно ли мать Василия ненавидела Лаврентия Павловича? Настораживает, что в заявлении Василия Иосифовича есть ссылки только на уже умерших свидетелей — отца, мать, Берию, Меркулова. Следует отметить, что Надежда Сергеевна Аллилуева, скорее всего, знала Берию лишь последние год-два своей жизни — после того, как Лаврентий Павлович в 31-м возглавил парторганизацию Грузии. Совершенно непонятно, за что она успела его так возненавидеть. И уж совсем невероятно, чтобы Берия мог повлиять на Сталина в плане провокации роковой ссоры, приведшей Надежду Сергеевну к самоубийству.

Утверждение же о будто бы слишком большом доверии Сталина к Берии — это не более чем расхожий миф. Иосиф Виссарионович в принципе никому не доверял и как-то в порыве откровенности признался, что сам себе не верит. Неужели для Лаврентия Павловича вождь должен был сделать исключение? Скорее наоборот. В последние месяцы жизни Сталина Берия ощущал явную угрозу для себя. Против него были направлены и «дело врачей», и «мингрельское дело», в ходе которого были арестованы близкие к Лаврентию Павловичу руководители Грузии. Симптоматичным было уже то, что среди советских вождей, которых будто бы собирались извести коварные «врачи-вредители» из Лечсанупра Кремля, имя Берии названо не было. И сыну Серго незадолго до смерти Сталина Лаврентий Павлович прямо говорил: «Сталин принял решение о моем аресте и только ждет, чтобы закончили работу над водородной бомбой» (Берия возглавлял водородный проект). Потому-то новоназначенный шеф МВД не скрывал своей радости по поводу смерти вождя и выступил с инициативами по постепенной ликвидации сталинского культа, что так покоробило Василия.

Я также никогда не поверю, что Лаврентий Павлович был настолько глуп, чтобы демонстрировать перед Иосифом Виссарионовичем покровительство Василию. Вот это была бы верная дорога к стенке. Такой наглости вождь никому бы не простил.

А уж ликование сына Сталина по поводу того, что после ареста Берия не вызвал его на допрос, было чистой воды игрой, и Хрущев, равно как и другие члены Президиума ЦК, это прекрасно понимали. Ведь еще 8 августа 1953 года Круглов сообщал Маленкову: «В течение последнего месяца Сталин В. И. неоднократно просил следователя, ведущего его дело, ускорить прием к Берия, объясняя это тем, что хотел бы знать, какое решение по его делу будет принято Советским правительством». С чего бы Василию Иосифовичу проситься на прием к тому, кого давно считал подлецом?

По поводу намерения «встретиться с иностранными корреспондентами с целью изменить Родине» Василий в февральском заявлении написал следующее:

«Дело было в присутствии Полянского, Екатерины Тимошенко и подошедшего позже моего однокурсника по Академии и товарища полковника Лебедева В. С. Разговор этот был совершенно не такой, каким его мне предъявляют в обвинении. Я говорил: если бы на моем месте был сволочь и враг советского народа, то он дал бы интервью иностранным корреспондентам, а последние, подняв шумиху в прессе, нажились бы сами и дали бы ему нажиться, а потом он (сволочь) удрал бы за границу Все «если бы» и «сволочь» отброшены, и мне предъявляется обвинение в желании связаться с корреспондентами и изменить Родине. Сплошная клевета.

Я, балда, даже не стеснялся этого говорить, так как не мог представить, что кому-либо придет в голову не только предъявить мне такое обвинение, но даже подумать о способности рождения в моей голове такой мысли.

Разговор начался с того, что в доме нет денег, добиваюсь на прием к Г. М. Маленкову, но не только нет надежды попасть на прием, а последнее средство связи, телефон, отключили (вероятно, в это время уже было принято решение об аресте Василия, и поэтому на всякий случай отключили телефон, чтобы сын Сталина не успел никого известить, что за ним пришли. — Б. С.). В это время Тимошенко, роясь в ящиках, нашла американский журнал с моим портретом. Он-то, этот портрет в журнале, и стал началом этого, вообще безобразного, но не имеющего ничего общего с предъявленным обвинением, разговора.

В дальнейшем следствие, как подтверждение моих побуждений, предъявляет мне посещение ресторана «Метрополь». Якобы посещение «Метрополя» было первым моим шагом к сближению с иностранными корреспондентами, для последующей измене Родине.

Клевета от начала до конца.

В «Метрополь» я пошел на свидание с Васильевой. Счастье мое, что у Васильевой не было телефона (о времена, о нравы! У 19-кратной чемпионки и рекордсменки нет телефона! — Б. С.) и мне пришлось приглашать ее через соседей и родственников, у которых телефон был. Эти люди могут подтвердить, как все это происходило.

Виноват я в том, что разговаривал о ну^де в доме и своем тяжелом положении, а не явился с повинной к Н. А. Булганину. Да, в этом виноват.

Но ни по духу своему, ни тем более по крови я не враг (уж не читал ли Василий Иосифович еще не реабилитированного к тому времени «врага народа» Осипа Мандельштама, пострадавшего за антисталинские стихи? Помните: «Но не волк я по крови своей»? Теперь, по иронии судьбы, опальный сын Сталина оказался в точно таком же положении, как и поэт, клеймивший «кремлевского горца». — Б. С.). У меня много пороков, в которых не особенно приятно сознаваться, но они были.

В отношении же чести Родины я чист. Родина для меня — это отец, это мать.

Кроме гнуснейшего клеветника, никто не мог предъявить мне такого обвинения. Человеком, способным дать подобные сведения, могла быть только Тимошенко. К несчастью, не я первый попал в ее сети. И всех она бросала в тяжелую минуту, созданную ею же, а сама оставалась ни при чем».

Здесь с резонами Василия трудно не согласиться. Материальное положение отставного генерала серьезно пошатнулось. Пенсия была в полтора раза меньше прежней зарплаты, выделенной отцом дотации он больше не получал. Василию приходилось содержать пятерых несовершеннолетних детей. К тому же он никак не мог разобраться со своими женами, второй и третьей. И разговоры Василия были не более чем ворчанием молодого, но оказавшегося не у дел генерала, привыкшего к совсем другой жизни, к почету и власти и мучительно переживавшего падение с высот. Разговоры, охотно признавал Василий Иосифович, действительно были глупые, но разве можно за них человека судить! Он не без основания полагал, что это Екатерина Тимошенко, мучимая ревностью к Капитолине Васильевой, постаралась представить поход мужа в «Метрополь» как попытку установить связь с иностранными корреспондентами с целью «оклеветать руководителей партии и государства». А уж бежать на Запад сын Сталина и подавно не собирался.

В заключение своего заявления Василий каялся в том, в чем считал себя грешным:

«Да, клевета налицо. Но кто бы ей поверил? Как могла она дать такие всходы, если бы все мое поведение не было благоприятной почвой для ее (клеветы) роста.

Не было бы зацепки, повода, возможности оклеветать, не было бы и клеветы, а особенно веры в нее.

Разбор всей своей жизни, в течение 22 месяцев ареста, дал возможность правильно оценить причину происшедшего со мной. Причина только во мне самом. Могли быть около меня и плохие люди, но ведь были и такие, и их больше, с которых надо было брать пример.

Ведь предупреждал меня Н. А. Булганин: «возьмись за ум, иначе сорвешься, брось пить, приведи в порядок семейные дела» (т. е. разберись наконец, с какой из двух жен будешь жить, с Тимошенко или с Васильевой. — Б. С.). А разве я послушался? Нет. Не пожелал сам взглянуть в свое нутро и взяться за ум. Тюрьма заставила разобраться в своих собственных грехах, сбила спесь. Я смог трезво оценить пройденную жизнь и подумать о будущей. Ведь мне всего 35 лет. 17 лет в армии. 16 лет в партии и докатился до такого положения. Виноват только сам. Обижаться не на кого. Поверьте, что нет строже суда, чем своя совесть. Больше всего я виноват перед отцом и партией. Прошу Вас, дайте возможность работой смыть эту свою вину перед партией. Дайте возможность доказать делом преданность Родине и народу».

Вероятно, разговор с Булганиным, на который ссылался Василий, происходил сразу после смерти отца, когда было принято решение об увольнении генерал-лейтенанта Сталина из армии. Можно предположить, что если бы Василий согласился «взяться за ум», то его отправили бы в запас с нейтральной формулировкой «по состоянию здоровья», как и предлагал Желтов, а не по дискредитирующим основаниям.

Боюсь, что поистине злую шутку сыграл с Василием его портрет в американском журнале. Наверняка этот журнал видели Хрущев, Маленков и другие члены Президиума. Именно опасение, что имя сына покойного вождя может быть использовано на Западе в антисоветских целях, толкнуло их на жесткие меры в отношении Василия Иосифовича. Ведь культ личности Сталина еще не был разоблачен, а неосторожные высказывания его сына могли дать пищу для самых разнообразных политических спекуляций. Поэтому тогда, в 53-м, решено было на всякий случай его изолировать.

Теперь же, в феврале 55-го, имя Иосифа Сталина упоминалось довольно редко, а до разоблачения «культа личности» на XX съезде партии оставался ровно год. Василий казался безопасен, обещал стать другим человеком, обещал исправиться, изжить пороки — алкоголизм и неразборчивость в связях с женщинами. Похоже, Хрущев склонялся к тому, чтобы выпустить его из тюрьмы.

Думаю, что как раз после февральского заявления опального генерала перевели в госпиталь с перспективой освободить совсем и направить в Барвиху подлечиться. Тем более что два года после ареста Василий не имел доступа к спиртному, его алкоголизм никак не проявлялся, и появилась надежда, что после освобождения генерал угомонится и будет вести себя тихо, не поднимая скандала. Однако пребывание Василия в госпитале разрушило эти надежды. 34-летний генерал вновь почувствовал себя на коне и, если верить Светлане, возобновил попойки с друзьями. Очевидно, более либеральный госпитальный режим вещи такого рода допускал. К тому же не исключено, что врачи и охрана смотрели на проделки Василия сквозь пальцы. Неизвестно доподлинно, какие разговоры он вел в госпитале. Вполне возможно, что говорил, будто Берия убил Сталина. Хотя ругать Лаврентия Павловича вроде бы не возбранялось, но Хрущеву и его товарищам по Президиуму ЦК разговоры Василия могли не понравиться. Обыватель-то мог подумать, что Иосифу Виссарионовичу помог отойти в мир иной не Берия, а кто-нибудь другой из его наследников, да и шум вокруг единственного сына Сталина Никите Сергеевичу вряд ли мог понравиться. Некоторые из фанатичных поклонников усопшего вождя продолжали видеть в Василии его подлинного наследника. Поэтому решено было довести дело до конца и разобраться с арестованным генерал-лейтенантом по полной программе.

Из госпиталя Василия отправили не в Барвиху, а обратно в тюрьму и через несколько месяцев осудили приговором Военной коллегии Верховного суда по обвинению в злоупотреблении служебным положением и антисоветской агитации на восемь лет тюрьмы. В приговоре утверждалось: «В. Сталин неоднократно высказывал резкое недовольство отдельными, проводимыми Партией и Советским правительством, мероприятиями… В. Сталин дошел и до прямых, явно антисоветских высказываний. Так, в присутствии Капелькина и Февралева В. Сталин высказывал свои намерения сделать иностранным корреспондентам или сотрудникам иностранного посольства клеветническое заявление, направленное на дискредитацию руководителей Партии и Советского правительства… Антисоветская настроенность В. Сталина ярко выявилась и в том, что он в своем озлоблении допустил выпад террористического характера в отношении одного из руководителей Партии и Советского правительства».

Судьи, разумеется, не стали уточнять, что свои показания Капелькин, Февралев и другие близкие Василию люди дали, томясь в Лубянских застенках и прекрасно понимая, что, если не скажут, как надо следователям, придется задержаться там не на один долгий год. И действительно, арестованных сослуживцев генерал-лейтенанта Сталина, продержав под стражей около года и добившись нужных показаний против их бывшего шефа, благополучно освободили. Судить-то было не за что. Служебные грехи Капелькина, Февралева и остальных все равно покрывались амнистией, той самой, форма объявления о которой вызвала недовольство сына Сталина. К самому же Василию Иосифовичу амнистию почему-то (впрочем, понятно почему) решили не применять.

Не рискнули судьи также воспроизвести в приговоре «террористический выпад против одного из советских руководителей». Сажать генерала за бассейн и каток было и незаконно, и нелепо. Но «террористический выпад» потребовал бы слишком серьезного наказания и мог породить ненужные разговоры. Вот и нашли спасительный пункт об «антисоветских разговорах» — весомый довесок, в конце концов перевесивший хозяйственные статьи.

Отбывать наказание сына Сталина перевели из Лефортова во Владимирскую тюрьму. Туда секретный узник прибыл в самом начале 56-го года под чужой фамилией — Васильев. Из Владимирки он писал письма в два адреса — Хрущеву и Капитолине Васильевой, единственной женщине, по-настоящему любившей его. 9 января 56-го Василий отправил жене первое письмо, где просил ее приехать вместе со Светланой, повидаться.

Получив от Капитолины первую весточку, Василий очень обрадовался. 18 февраля 1956 года он писал:

«Мамка милая! Первая ласточка, хотя и небольшая, но все же долетела. Жаль, что Линушка не написала ни строчки (к приемной дочери Василий был привязан, как к родной. — Б. С.)… Хотя ты далеко, но с письмом как будто приблизилась и находишься рядом. Не думал, что листок бумаги может так взволновать. Ты не представляешь, как приятно в этом «дворце» получить даже такое небольшое и бестолковое, но теплое посланьи-це!.. Твое тепло лучше всяких лекарств, и раз оно греет меня — мне сам черт не страшен!»

На следующий день последовало их первое тюремное свидание, а уже 21 февраля Василий послал следующее письмо:

«Ждал твоего письма, но оно, очевидно, еще не написано. Как доехала? Как твое горло? Ходила ли к врачу? Мне кажется, что нужно обратиться к хорошему специалисту… Чем скорее займешься своим здоровьем, тем меньше я буду беспокоиться…

Живу от встречи до встречи с тобой. Неделя разлуки тянется, как старая кляча. Ты не представляешь, какой бальзам для моей истрепанной нервной системы да и вообще для души эти встречи. Знать, что о тебе беспокоятся, что ты кому-то нужен… Без тебя мне было бы очень трудно. Многим я тебе обязан, а самое главное — верой в человека. Если бы и ты заставила меня разочароваться в человеческой порядочности, то не знаю — вынес ли бы я всю эту тяжесть, навалившуюся на меня».

Вот так и чередовались их письма и свидания.

Картину этих свиданий нарисовала дочь Василия Надежда: «Часто, когда мы его ожидали, через открытую дверь в коридоре было видно, как его вели. В телогрейке, ушанке, в кирзовых сапогах он шел, слегка прихрамывая, руки за спиной. Сзади конвоир, одной рукой придерживающий ремень карабина, а в другой державший палку отца, которую ему давали уже в комнате свиданий. Если отец спотыкался и размыкал руки, тут же следовал удар прикладом. Он действительно был в отчаянии. В письмах, которые передавал через нас и посылал официально, он доказывал, что его вины нет. Он требовал суда. Но все бесполезно».

Подозреваю, что насчет избиений прикладом — поэтическое преувеличение. Не такой был человек Василий Иосифович, чтобы безропотно сносить побои. Да и в письмах Хрущеву наверняка не преминул бы пожаловаться на то, что его бьют. Охранники прекрасно знали, кем был заключенный Васильев. И вряд ли бы посмели его пальцем тронуть. Начальство бы за такое по головке не погладило. Тем более что Василий был далеко не единственным высокопоставленным узником. Здесь же тянули срок, например, организаторы убийства Троцкого генералы госбезопасности Судоплатов и Эйтингон. Охрана знала, что таких важных птиц надо беречь как зеницу ока, а не рукоприкладством заниматься.

Бывший надзиратель Владимирской тюрьмы А. С. Малинин свидетельствует:

«Его (Василия Сталина. — Б. С.) привезли ночью, я тогда был на дежурстве. Одет он был в летную кожаную куртку, худощавый такой, с усиками. Мы уже знали, что он будет числиться по тюремному делу как «Васильев Василий Павлович». Это было согласовано с Москвой… Через месяц его перевели в третий корпус на третий этаж, в угловую камеру. Там он и отбыл весь срок — до осени 1959 года, когда его опять увезли в Лефортово. Официально от всех скрывали, что это сын Сталина, но почти все мы это знали и звали его просто Василий. Раза два он болел, нога у него сохла, с палочкой ходил, лежал в нашем лазарете. В тюрьме работать нельзя (только сидеть!), но для него, по его просьбе, сделали исключение и разрешили работать в нашей слесарной мастерской, так он инструменты из Москвы выписывал — чемоданами (значит, и в заключении сын Сталина продолжал пользоваться некоторыми привилегиями. — Б. С.)… Ничего плохого про него сказать не могу. Вел себя спокойно, корректно (это свидетельство явно контрастирует с утверждениями Светланы Аллилуевой, будто брат пребывал чуть ли не в истерике. — Б. С.), и мы относились к нему так же. Помню, вызывает меня начальник тюрьмы: «У твоей жены сегодня день рождения, возьми и передай поздравления». Дают мне корзину, а в ней 35 алых роз. Я сначала не понял, с чего это такая забота о моей жене. А потом выяснилось: 21 марта Василию исполнилось в тюрьме 35 лет, ему передали корзину цветов, а он в камеру их нести отказался. «Завянут быстро, — говорит, — без света. Отдайте кому-нибудь из женщин». Жена моя до сих пор этот букет забыть не может. Таких цветов ей в жизни никто никогда не дарил…»

Может, не только из-за боязни, что в темнице розы завянут, не захотел Василий нести в камеру роскошный букет, который наверняка прислала Капитолина. Думаю, ему было очень тяжело видеть рядом с собой в тюрьме то, что напоминало о прежней вольной жизни, когда он сам щедро дарил розы любимым женщинам и просто знакомым. Вот и решил сделать царский подарок жене надзирателя.

В письме, датированном 23 апреля 1956 года, Василий просил достать ему необходимые для работы инструменты и со знанием дела составил их подробный список:

«1. Отвертки. Но надо подобрать несколько штук разных размеров. Очень больших не нужно. В основном средние — пару штук и малых — пару штук. Всего 6–8 штук.

2. Пассатижи. 3 штуки — средние, малые и совсем малые. Достать это можно в магазине или через Ивана Константиновича. Но прошу тебя, скорей и хорошего качества. Нужно это для работы.

3. Было бы очень хорошо достать универсальный чемоданчик связиста (Володя (возможно, В. С. Аллилуев. — Б. С.) мог бы в этом помочь). В чемоданчике должно быть все: паяльник, пассатижи, отвертки, измерительный электроприбор, контрольная трубка (телефонная). Паяльник должен быть не один, а разных размеров. Также отвертки и пассатижи. Этот чемоданчик нужен очень. Чуть не забыл. Там, в чемоданчике, должны быть молоточки, напильники, ножницы (по металлу), дрель. В общем, полный набор…

Покажи эту заметку Светлане. Скажи, что мне это очень нужно. Объясни, что ты видела на моих руках из-за отсутствия инструментов (руки Василия были все в мозолях и ссадинах. — Б. С.). Не задерживай и постарайся привезти при первой же возможности все, что прошу. Если у нее не хватит денег, то надо что-либо продать, но достать. Все это завернуть вместе с продуктами и не выпячивать — я, мол, привезла — поскромнее. А то желающих получить такой инструмент очень много, и если узнают, то со своим характером я его весь отдам Павлу Полуэктовичу, а сам останусь на бобах».

По доброте душевной Василий действительно всегда мог уступить дефицитный инструмент товарищам по несчастью, не умел отказывать, когда очень сильно просили.

Сначала Капитолина и Светлана навещали Василия чуть ли не каждую неделю. Когда наступал более длительный перерыв в свиданиях, он начинал волноваться. Василий писал Капитолине 8 апреля 1956 года:

«Милая ты моя! Соскучился я здорово. Ждал и готовился к 9-му апреля, но!.. Ничего, это дело поправимое.

Родинка! Надо все же твердо договориться о свиданиях. Я понимаю, что не все от тебя зависит, но в основном, конечно, от тебя. Продумай такой вариант: может быть, тебе приезжать в субботу после работы? Ничего, что это будет поздно (хоть в 11–12 часов ночи) — в воскресенье можно отдохнуть. В общем, взвесь все варианты, и, когда приедешь, решим сообща, как лучше».

А в мае 56-го начальник Владимирской тюрьмы направил в Москву специальное донесение о том, как ведет себя «заключенный Васильев»: «В обращении с администрацией Васильев ведет себя вежливо, много читает… К нему два раза в месяц приезжала сестра Светлана». И тут же сообщил о трудовых подвигах Василия Иосифовича на слесарном фронте: в январе он заработал 18 трудодней, в феврале — 45, в марте — 52, а в апреле установил личный рекорд — 56 трудодней.

В заключении Василий, по крайней мере первое время, сохранял присутствие духа, но переживал неволю тяжело. В письме от 2 апреля 1956 года он признавался Капитолине:

«Настроение у меня очень отвратительное, но твердость духа моего может тебя не беспокоить. Хотя и трудно, но ничего».

И ставил в пример Иосифа Виссарионовича, чей культ только что развенчал на XX съезде партии Хрущев (о «секретном докладе» Никиты Сергеевича Василий вряд ли знал):

«Отец часто говорил: «Для того чтобы из железа получилась сталь, его надо бить» (может быть, отсюда и знаменитый псевдоним? Ведь «джута» по-осетински значит «железо»; псевдоним символизировал, что преследования за революционные убеждения только закалили его характер, превратив Джугашвили в Сталина. — Б. С.). Это, конечно, образно, но смысл в том, что за битого двух небитых дают. Сильный человек должен стать сильней от такой передряги, а слюнтяй расклеится… Мне очень трудно, вернее, тяжело, но расклеиваться не собираюсь. По крайней мере, стараюсь держаться. К тому же ты знаешь мое мнение в принципе, а детально можно было спорить до решения — теперь же уже поздно (эта загадочная фраза, возможно, восходит к предложению со стороны Хрущева сменить фамилию в обмен на освобождение. В тоталитарном обществе даже фамилии впавших в немилость политиков подлежали забвению; так, например, Серго Берии при освобождении в принудительном порядке присвоили фамилию матери — Гегечкори. — Б. С.). Остается переварить и сделать вывод на будущее. В общем, жизнь сложная штука, но вешать нос и предаваться полному отчаянию нет никакого смысла».

Василий писал из тюрьмы письма не только Капитолине, но и их приемной дочери Лине, пытался заниматься ее воспитанием. Очень хотел, чтобы дочка поступила в институт. И радовался, что в школе Лина учится куда успешнее, чем в свое время он сам. 20 февраля 1956 года Василий напутствовал дочь:

«Очень рад, что в школе в основном все хорошо. Русский язык — не такая простая штука. Не одной тебе он приносит неприятности. Дело это поправимое, но потрудиться придется немало. Ты у меня молодец, и я уверен, что сие нелегкое дело осилишь…

Ты пишешь, что «об институте сейчас пока как-то и не думала, без вашего с мамой совета этот вопрос не решу». Это должно быть не так. Ты, и только ты, должна решить, а помочь тебе в этом, конечно, мы обязаны. Мой тебе совет:

1. Назови, что тебя больше всего интересует. Это может быть не одно, а несколько дел, и ты этим не смущайся. Каждое названное тобой мы вместе разберем, и, таким образом, тебе будет легче на чем-то остановиться. Спешить не следует с окончательным решением. Семь раз примерь — один отрежь, но и тянуть не следует с названием этих нескольких дел, которые тебе нравятся, так как нам тоже надо подумать, прежде чем дать тебе тот или иной совет.

2. При выборе одного или нескольких дел, которые ты предложишь нашему разбору, руководствуйся прежде всего своими способностями. Лучше быть первой в не слишком «шикарном» деле, чем последней в «шикарном». При советах с нами — советую тебе — советоваться раздельно с мамой и со мной. Почему раздельно? Отвечаю: каждый из нас — мама и я — выскажем, не сговорившись, свое личное мнение. Оно может быть неодинаковым. Я, допустим, рекомендую, а мать против. Вот тут-то, взвесив все за и против, ты сможешь решить сама, не идя на поводу ни у меня, ни у матери. С мамой тебе советоваться легче — дома, а мне придется писать и ждать ответа. Так что не ленись, не откладывай в долгий ящик — пиши. Я же ответ не задержу.

Так-то, дочурка, обстоят дела с выбором специальности. Дело не легкое, но и не неразрешимое. Общими усилиями одолеем. Обязательно одолеем!

Ты писала, что 18-го соревнования по плаванию. Напиши, как прошли? Как твои «брасистые» успехи? Мамуська рассказывает, что твой курдючок так растет, что мешает плавать. Я это представляю себе примерно так (далее следует шуточный рисунок. — Б. С.). Художник я паршивый, но при соответствующем воображении с твоей стороны можно догадаться, что я пытался изобразить…

Ты пишешь, что в отношении бабушки начала исправляться. Золотко ты мое, ты меня неверно поняла. Исправлять тебе нечего. Так, как ты любишь бабушку, дай Бог, чтоб все любили. Просто она уже не так крепка и во многом надо ей помочь. Но сделать это надо незаметно, иначе она может обидеться. Скажет: «Что вы меня за старуху принимаете». Так что хозначальником должна остаться бабушка, а главным помощником хоз-начальника ты…

Скучаю очень сильно. Письма пока единственная возможность разговаривать с тобой. Не отказывай мне в этой малости, не ленись поддерживать дух папки, подбодряй.

Линушка! Заставь мать следить за своим голосом — беречь его. Эти оболтусы, из-за которых она срывает голос, не стоят этого. Пусть бережет свое здоровье, если не для себя, то для нас с тобой».

В этом письме Василий — любящий отец и заботливый супруг. Ему не чужд юмор, и советует он дочери разумные вещи. Беда в том, что этим рекомендациям сам Василий далеко не всегда следовал. 25 марта 1956 года, поздравляя Лину с днем рождения, сын Сталина желал ей «самого наилучшего в жизни, учебе и спорте».

Сам-то прекрасно понимал, что лучшее в его жизни давно уже позади. Прошли те времена, когда он дрался с грозными «фокке-вульфами», когда во главе парадного строя самолетов взмывал над Красной площадью, когда награждал спортсменов-победителей и азартно болел за футболистов. Теперь все в прошлом. Может быть, дочь будет счастливее отца? Василий так и писал:

«Расти здоровой и молодцом на радость нам. Любителем спорта и мастером своей профессии хотелось бы видеть тебя. Все дороги в жизнь открыты для тебя, пора и подумать о профессии. Ведь на будущий год ты уже получишь паспорт, т. е. станешь полноценным членом общества (не гражданином, а именно «членом общества», ибо понятие гражданских прав было Василию, как и подавляющему большинству соотечественников, глубоко чуждо. — Б. С.). Дело это не только приятное, но и ответственное, ко многому обязывающее. Пора, золотко, об этом подумать и начать подбирать специальность, а мы с мамуськой поможем…

Весь смысл жизни заключается в том, чтобы быть полезным Родине — желаю тебе всяческих успехов в этом деле. Примеров такого служения много. Примеров такого служения много, но лучший из них — жизнь деда твоего (письма, естественно, просматривались цензурой, и их содержание докладывалось наверх; то, что узник всего лишь через месяц после разоблачения «культа личности» на XX съезде не постеснялся представить Иосифа Виссарионовича в качестве образца для подражания в деле служения Родине, наверняка очень не понравилось Хрущеву. — Б. С.).

Сломать шею на соревнованиях, получить двойку, поругаться с Андреем — не желаю тебе.

От ругани с мамой, от грубости бабушке, от неписания писем отцу — избавь тебя черт Иванович».

Любопытно, что отец желал дочери избавиться от всех тех пороков, которыми страдал в детстве, и не только в детстве, особенно когда выпьет. Случайный собутыльник Василия в последние предарестные дни, курсант Б. А. Шульга вспоминал, как в его присутствии пьяный Василий отчитал последними словами старушку домработницу только за то, что она отказалась принести ему еще водки.

В письмах к Капитолине Василий также осведомлялся о том, как поживает дочка. 2 апреля 56-го года он с тревогой спрашивал:

«Ты пишешь, что Лину «учит жизнь». Как это понять? Если долго не сможешь приехать, так напиши хоть намеком. Меня это очень обеспокоило. Получила ли она мое поздравление и как справила свое 15-летие? Как здоровье? Как успехи со спортом? Напиши, что сейчас проходят у них по литературе. Лучше, если она сама напишет, но это долго ждать, — а ты напиши — быть может, я ей помогу советом, как исправить 3-ку».

Письма от Лины вызывали у Василия особую радость. Запертому в четырех стенах узнику очень хотелось быть кому-то полезным на этом свете. 16 апреля 1956 года он отвечал дочке:

«Очень рад, что ты написала. Тоскую без тебя. Теперь немного легче, мама привезла твою карточку — есть на что посмотреть, а с получением письма совсем хорошо. Сегодня как будто ты у меня рядышком — на карточку смотрю, а через письмо разговариваю с тобой. Правда, количеством написанного ты меня не балуешь, но на первый раз и это хорошо.

Очень беспокоит меня твое недомогание. Не связано ли это с тем, что ты перетренировалась? Ведь злости к спорту у тебя хватает даже больше, чем нужно. Может быть, поднажала посильнее и побольше — переборщила? Ведь меры ты не знаешь — плаваешь, пока дух вон. А потом, воздух: наверно, маловато времени остается на гулянье. Я не так выразился — гулять сейчас тебе некогда, а вот дышать свежим воздухом надо обязательно. Час в день надо обязательно быть на воздухе…»

Василий заботился, чтобы дочь не только спортом занималась, но и хорошо училась:

«Линок! «Ревизора» ты разревизируй как полагается. Желаю тебе в этом деле успеха. Мне думается, что попасть на кинокартину (может быть, ее показывают в «повторном фильме») или постановку было бы очень полезно. Но смотри сама, быть может, это противоречит методе вашего школьного совета. Хотя когда мы учились, то так называемые культпоходы по проходимым темам процветали и, на мой взгляд, были очень полезны. Но все идет, все изменяется, и то, что было хорошо вчера, может быть, сегодня не рекомендуется? Во всяком случае, желаю тебе успеха — ни пуха, ни пера!»

И еще Василий в том письме просил Лину побольше заботиться о матери:

«Мама уезжает в Киев. Надо, во-первых, ее проводить. Не знаю, как ты думаешь, но, по-моему, пока меня нет дома, обязанности провожать и встречать маму должны вообще лечь на тебя. Не бабушку же просить об этом! Подумай сама — как приятно, что тебя встречают и провожают. Это значит, что тебя любят, заботятся о тебе и стараются, по мере возможности, облегчить заботы и хлопоты. Мать у нас гордая и упрямая. Она может нашуметь на тебя за такое проявление дочерней нежности, но, поверь мне, что это будет только внешне, для «порядка», а в душе она будет очень тронута и довольна. Многое я отдал бы за то, чтобы облегчить ей трудную сейчас жизнь, но это пока невозможно. Так что, прошу тебя, и за меня, и за себя будь с матерью ласковой и обязательно проводи ее в Киев и встреть, когда приедет, а мне напиши, как все это происходило и ворчала ли она. Только, чур, это между нами. Ты ей ни слова о том, что я тебя просил об этом, а я ей тоже ни слова. Молчок! Ты ведь вообще у меня не болтушка, так что я буду спокоен за этот «секрет»…

А вообще мамка наша издергалась и надо ее беречь. Сделать же это сейчас можешь только ты, так как являешься, кроме мамки, единственной в доме раб-силой, люб-силой, успокой-силой и т. д. и т. п. Надеюсь на тебя.

Пиши, родная моя. Каждая твоя весточка — праздник для меня».

А в следующем письме, 23 апреля, спрашивал:

«Как проводила мать? С каким настроением она поехала? Как ее здоровье? Прошла ее мирихмондия? Как думаешь встречать? Будет ли она звонить из Киева?..

Если мамка позвонит — передай от меня большой привет и поцелуи. Подбодри ее. Она беспокоится за свое судейство (в Киеве Капитолина должна была судить всесоюзные соревнования по плаванию. — Б. С.). Ничего. Пусть не беспокоится. С ее опытом бояться нечего.

Лина батьковна! Обязательно встреть мамку. Купи хоть каких-нибудь цветочков и преподнеси от нас с тобой. Сделай это обязательно, дорогая моя. Обязательно. Ты теперь стала настоящей хозяйкой…»

И тут же давал дочери подробные инструкции, как подготовить квартиру к приезду матери:

«Дома надо, по-моему, сделать так:

1. Навести такой блеск, чтобы у нее в глазах зарябило от чистоты.

2. Накрыть (приготовить заранее — ведь с вокзала вы вместе приедете) стол на 4 персоны: бабушка, мамка, ты и поставь мой прибор. Хоть меня и нет с вами, но пусть прибор стоит, как будто и я с вами. Конечно, никаких сверхъестественных яств не будет, но обыкновенный обед или ужин с такой сервировкой напомнит о другом мае, и, мне думается, это будет приятно мамке.

А вот какое твое мышление по этому вопросу, очень хотелось бы знать, так что опять придется тебе поднатужиться и написать. Примерно стол будет выглядеть так (только сделай скидку на критику, ведь мои художественные «способности» тебе известны) (далее следует рисунок стола. — Б. С.).

3. Самое главное, найди какой-нибудь мой снимок и «посади» его вместо меня.

Не кажется ли тебе, что слишком много задумано? Хватит ли у тебя терпения все это сделать? Смотри не оплошай.

Было бы очень здорово, если бы это письмо осталось между нами, и все то, что ты сделаешь, — это от тебя мамке, а я ни при чем, я ничего не знаю. Я-то тебя не выдам, а вот как ты — справишься ли, сумеешь ли все это сделать? Не слишком ли трудно? Но если справишься, то будешь просто молодец. В общем, ни пуха, ни пера тебе в этом предприятии».

Когда Василий инструктировал Лину, как встретить мать, как подготовить стол, он мысленно переносился на волю, в прежний домашний уют. В эти минуты сын Сталина словно вновь ощущал себя свободным человекам, хоть в мечтах на мгновение вырываясь из мрачного тюремного быта. И заодно пустился на маленькую хитрость: попросил дочь поставить на праздничный первомайский стол его прибор и фотографию, чтобы Капитолина думала — Лина помнит и ждет приемного отца.

Между тем в отношениях сына Сталина и его третьей жены все яснее обозначалась трещина. Капитолине явно не нравилось, что в тюрьме Василий встречался с Екатериной Тимошенко. Он пробовал официально оформить состоявшийся ранее развод со второй женой, чтобы узаконить свои отношения с Васильевой. 22 мая 56-го года сын Сталина писал Капитолине:

«Мать! Посылаю тебе записку на имя Полянского. Надо ее передать лично ему, с женой дела не имей. Он, очевидно, приезжает в Москву, а если нет, то узнай его адрес и пришли мне. Записку имей все время при себе и при первой возможности передай ему. Я буду делать это дело и другим путем, но через Полянского можно было бы сделать быстрее и без лишних разговоров. Есть еще один вариант — это сходить тебе самой в суд и взять копию приговора, но это надо делать, получив от меня просьбу о выдаче копии, так как тебе могут не дать. Обсудим этот вариант 10 июня, а просьбу в суд я приготовлю. Шли быстрее адрес Екатерины Тимошенко. Светлану ждать долго».

А вот текст записки Василия своему бывшему адъютанту:

«Полянскому — о прекращении брака.

Виктор Семенович! Надо сходить в суд. Попросить поднять архив и цереслать мне копию решения о разводе с Е. Тимошенко. Ты знаешь адрес и кто был председателем. Не поленись и сделай быстренько. Полученное запечатай в конверт на мое имя и передай К. Васильевой, а она передаст мне.

Если архив похерен или будет какая-либо неувязка и ты не получишь копию решения суда (что было бы очень печально. Надо постараться и получить), то пришли мне справку — сам вспомни: когда и кто председательствовал, а я тогда официально запрошу через соответствующих людей, но это делать не хочется. Самое лучшее — если бьь ты прислал копию приговора. До скорой встречи.

В. Сталин».

Возможно, в тот момент у Василия возникли какие-то надежды на пересмотр дела и освобождение из тюрьмы, потому и написал: «До скорой встречи». Однако надежды не оправдались, а брак с Капитолиной так и не был зарегистрирован. Между ней и Василием внезапно пробежала черная кошка.

Отчуждение возникало постепенно. 27 мая 1956 года Василий по-детски радовался, что жена купила ему сандалии, хоть и сомневалась, подойдут ли:

«Самое главное, что не забыла, а сандалии натянем. Даже такая мелочь в этом положении радует. Любая мелочь, дающая понять, что тебя помнят, заботятся о тебе, приводит поистине в телячий восторг. Может быть, и глупо радоваться и так возвеличивать простую хозяйственную мелочь, но все же приятно, очень приятно. Раз мерила на свою ногу, значит, вспомнила, что самые мои любимые туфли были — твои красные стоптанные. А раз вспомнила это, значит, вспомнила и меня, подумала обо мне, посочувствовала и т. д.

С какой радостью уехал бы сейчас куда-либо в лес, в сторожку (с милой рай и в сторожке, тем более после тюрьмы. — Б. С.)! И пошли бы все эти люди ко всем чертям. Звериные законы куда благороднее. У них нет интриг, все ясно и просто. А тут, на нашей планете человеческой, говорят одно, а подразумевают другое. Не дипломат я и никогда не смогу им стать, да и не хочу. Вся моя идиллия заключается в возможности существовать, и подальше от всех этих интриг. Устал я от этих хитросплетений, недоверий, выдумок, от всей этой мишуры. Хочу отдохнуть, и, кроме тебя, никто не нужен мне, все раздражают меня, злят.

Сегодня на кладбище (из окна слышно) запел соловей. Вспомнил я веранду и попытки записать соловьиное пение. От этих воспоминаний защемило… В общем, «шел я лесом, песню пел соловей мне… Я хотел его поймать — улетел…» (здесь Василий, демонстрируя свое знание «фолькле-ера», приводит в смягченном виде непристойную частушку: «Шел я лесом, песню пел, соловей мне на хуй сел. Я хотел его поймать — улетел, ебена мать!» Видно, частенько пел он с товарищами такие частушки во время застолий. — Б. С.).

Ты пишешь: «Пиши, родной мой, не грусти, убедительно прошу. Помни мои слова…» Стараюсь. Взаимно, родная моя. Крепко целую и обнимаю. Твой Василь. Пиши чаще, родинка!»

И Лину поучал в письме от 10 июня 1956 года:

«Запомни на всю жизнь: когда человек на коне — у него тысяча «друзей», а когда человек под конем — у него только истинные друзья. Так было, так есть и так будет всегда». И тотчас привел пример из литературы (тюрьма располагала к чтению классиков): «На эту тему есть неплохой стишок у Беранже — «Гений». Советую вообще почитать Беранже. Есть такая книга «Песни Беранже». Ее очень полезно и очень нужно почитать и тебе, и маме. Обязательно купи сама. Не пожалеешь. Много посмеешься и в часы отдыха получишь колоссальное удовольствие…»

А еще Василий приготовил дочке подарок, сделанный своими руками:

«Посылаю письменный прибор. За не очень чистую отделку не обижайся — не успел доделать до конца, да и не из чего делать, так как Володя только обещает пластмассу, а не приносит».

Сын Сталина верил, что Капитолина с Линой — его истинные друзья, которые не оставят в беде. И тем тяжелее было чувствовать, что жена на него гневается. I октября 56-го года Василий в очередном письме вынужден был оправдываться перед Капитолиной:

«Ни в чем я тебя не обвинял и не обвиняю. Ты это знаешь. То, что сделал, — надо было сделать. Другого выхода в тот момент не было. Сделал правильно — для нас же. Объяснить в письме подробно невозможно».

По всей вероятности, до Капитолины каким-то образом дошли показания, данные мужем на допросе 9-11 мая 1952 года. Тогда Василий, в частности, заявил, что «одной из побудительных причин» к строительству им олимпийского бассейна «явилась мастер спорта по плаванию моя сожительница Васильева Капитолина. Васильева меня подбивала на сооружение водного бассейна, и, желая угодить ей, а также рассчитывая популяризировать себя сооружением бассейна, я поставил перед собой задачу осуществить эту затею». И тогда же он показал, что Капитолина получала зарплату как тренер команды пловцов, «хотя в действительности она ничего в этой команде не делала». Подобные заявления генерал-лейтенанта, безусловно, не красят. Тем более что даже из его тюремных писем видно, что Васильева действительно трудилась на тренерском поприще. Василий наивно думал, что, переложив часть вины на Капитолину, облегчит свою участь. Но жена, как кажется, простила ему минутное малодушие. Во всяком случае, писателю Станиславу Грибанову Капитолина Георгиевна четверть века спустя после смерти Василия Иосифовича пыталась представить этот эпизод скорее в благоприятном для мужа свете: «Однажды я приехала в тюрьму очень уставшая — добираться было трудно. Прилегла на железную койку отдохнуть, а Василь сел рядом и стал говорить. Говорил он долго, я слушала не слишком внимательно, но запомнилось, что он просил, чтобы я не всякому верила, что мне будут передавать о нем… Потом только поняла: Василь наговорил на меня, показал на следствии специально в невыгодном свете, чтобы не таскали за его «дело». В действительности все было ровно наоборот. Того, что сообщил Василий на следствии, при желании хватило бы следователям, чтобы притянуть Капитолину к его делу. Однако к старости третья жена Василия Иосифовича стремилась несколько облагородить своего знаменитого мужа. В глубине души ведь понимала, что главная ее слава для потомков — не в чемпионских лаврах и не в рекордах, а в том, что была, пусть и без штампа в паспорте, но женой сына самого Сталина.

В том же письме — настоящий крик души Василия:

«Разве эти подлецы могут понять, что происходит тяжелейшая, труднейшая борьба за существование, за жизнь, за любовь. Разве поймут острословы, любители сенсаций, что не при всех обстоятельствах форма этой борьбы бывает благообразна. Мне сейчас наплевать на формы — важна суть (под этим утверждением наверняка подписался бы и его отец. — Б. С.).

Ты хотела «свободного Василия», и ты его получишь. А как это будет сделано — не все ли тебе равно?.. Твоя горячность подтверждает, что я верно поступил, взяв все только на себя. Мне не страшно мнение всех (как это пишет Светлана), я слишком хорошо узнал цену этому мнению, чтобы обращать на него внимание. Но мнение твое — для меня все… Светлана набросилась на меня, «взорвавшись», как она пишет, после твоего телефонного звонка. Дело ее — взрываться или не взрываться, но, по-видимому, ты немало способствовала накоплению гремучего вещества в ней для взрыва. Если ты считаешь, что правильно поступила, — дело твое.

Но, думаю, что надо было сначала приехать, окончательно все выяснить и только потом, может быть, и в более резкой и обличающей форме выступать.

Светлане и так досталась нелегкая жизнь. Силы ей очень и очень нужны, а тратить их на беспричинные «взрывы» не вижу смысла. Ее энергия пригодится на более существенные и полезные вещи. Суть в тебе, а не в Светлане, в наших взаимоотношениях. Нам решать.

Не следовало мне писать это письмо сейчас, надо было для пользы дела еще немного подождать, но ты вынудила меня поспешить. Чувствую, что ты в своем гневе беспричинном можешь залезть в такие дебри, из которых не выберешься. Думай, мать, решай… Слово и дело за тобой. Жду

Василь».

В переписке и встречах супругов наступил перерыв на несколько месяцев. Только 12 марта 57-го Василий получил от Капитолины письмо и тотчас ответил:

«Спасибо за письмо. Очень тронут, что ты не забываешь… Ты пишешь: «Я не пишу тебе, потому что ничего хорошего написать не в состоянии, а плохого сейчас у тебя самого хватает». Не со всем я могу согласиться. Неужели ты не понимаешь, что любое твое письмо дорого мне (видно, уже не понимала. — Б. С.)? Ведь в любом случае ты не чужая для меня. Как бы мы ни решили свою дальнейшую жизнь — вместе или порознь, — твоя боль будет моей болью, и всем, чем только могу, я буду помогать тебе».

Порадовала его приемная дочь, взявшая при получении паспорта отчество Васильевна. В связи с этим сын Сталина благодарил ее в письме к жене:

«Лина решила вопрос моей принадлежности к Васильевым и Васильевых ко мне. Спасибо ей за это решение, оно очень много для меня значит. Совсем другими глазами смотрю теперь я и на Лидушку (вероятно, сестру Капитолины. — Б. С.), этого замечательного друга, ибо то, что она сделала для меня, могла сделать только сестра. Как видишь, я очень крепко «овасильевился». Да это и не случайно, ибо все те лучшие мои дни, я подразумеваю семейные дни, были с вами, с Васильевыми. За одно то, чего виновником являешься ты, кроме благодарности к тебе, у меня ничего нет, не было и никогда не будет…»

Дни, проведенные вместе с Капитолиной, навсегда остались самыми счастливыми в жизни Василия. Но повториться тем дням было не суждено.

В тюрьме сын Сталина постепенно сдавал, хотя в письмах жене и дочери иной раз пытался бодриться, но это не очень получалось. Так, 22 марта 1957 года он утверждал:

«Да, я сравнительно не стар, хотя и крепко подношен. Лидуня мне такой комплимент закатила, что я даже подзазнался. Цитирую: «Вы, Василий Иосифович, выглядите молодцом!» Если бы она знала, сколько надо было нервов, чтобы выглядеть молодцом 3 часа, а потом на сутки свалиться. Да, молодец крепко смахивал на мокрую курицу. Но все же я рад, что еще могу в нужный момент держать себя так, как надо, и по мне не все заметно. Значит, еще держусь!»

А 29 марта, поздравляя Лину с совершеннолетием, подчеркивал:

«Страшно переживаю, что такое событие, как торжество и праздник, прошли без меня. Но все мои мысли и душа были с тобой, как всегда, так и особенно в этот день… Хозяюшка! Напиши, как прошел твой праздник, только подробно опиши. Сама понимаешь, что подробное описание торжества будет единственным утешением за мое отсутствие на нем…»

9 апреля 1957 года Василий огорчался, что каникулы не принесли дочке радости, и сетовал на ее лень. Даже шутливое прозвище придумал:

«Здравствуй, дорогая Леньуся! Очень рад, что пишешь правду — «ленилась сесть и написать письмо»… пишешь, что каникулы прошли скучновато. Но ведь это от тебя зависело, как провести. Что же тогда мне говорить… если тебе в Москве и… скучновато? (подразумевалось: а мне-то тогда каково здесь, во Владимирке. — Б. С.). Ни черта не пойму. Видно, у тебя кавалеры действительно из «палеолита», если не смогли развеселиться. Так гони их в шею и подбери веселых! Неужели и этим добром Москва бедна стала? Столько спортивных и увеселительных мероприятий было в Москве во время каникул (Василий вспоминал свои приезды из Качи в столицу на каникулы. — Б. С.), что скучать, по-моему, некогда было. Конечно, в хорошей компании, а не с сопляками скучными. Подобрала, наверно, каких-то пузатых тюленей — где уж там до веселости… только сдобу, наверное, лопали без конца. Да в кино сидели, да у телевизора сидели, а двигаться когда (тогда еще не было молодежных дискотек, так что «активный отдых» сводился лишь к столь любимому Василием спорту. — Б. С.)? Вот и вышло скучно. Мать права, что спорт вселяет бодрость. А бодрость дает веселость, Линок, это закон. Но у тебя все еще впереди — леность пройдет, жирок спадет, веселость и бодрость придет. Конечно, если ты сама за это возьмешься…

Мое самое большое желание — видеть тебя счастливой, веселой и в порядке… Очень рад, что День рождения прошел хорошо. Раз вступила в совершеннолетие весело, значит, и жизнь твоя самостоятельная должна быть счастливой. Дай Бог!..

Обязательно напиши, когда будешь получать паспорт. А еще лучше было бы встретиться перед этим мероприятием и обсудить еще раз сие дело».

Как и большинство российских отцов, Василий тешил себя надеждой: моя жизнь не сложилась, но пусть хоть дети будут счастливы. А еще сын Сталина продолжал жить воспоминаниями о веселом, беззаботном прошлом. На такие воспоминания его навело, в частности, сообщение о кончине Вертинского. «Мая 1957 года 27-го дня» Василий писал Лине:

«Здравствуй, золотко! Ну и погодка! Все наоборот: в марте ходили раздетые, а в мае замерзаем. В такую погоду только пить под Вертинского. Но он взял и душу Богу отдал… Прочитал об этом сегодня в газете «Советская Россия» и вспомнил его песенку: «А мы пьем горькое пиво…» Песенка очень неплохая и как раз к этой погоде и моему настроению. С фокусами был старик, но пел, по-моему, хорошо. Душевно, по крайней мере, а не орал что есть силы, как это делают некоторые молодые «таланты». Чем сильнее орет, тем лучше — так думает такой петух. Вообще, если придерживаться такой теории, то лучшими певцами должны были бы считать себя ишаки — уж орут-то они действительно непревзойденно.

Чтобы согреться (замерз), сегодня и после работы работал. «Впихнул» в рамку твое величество.' Получилось неплохо, и настроение поправилось хоть немного…

Отругай Лидуню — не пишет. Бабусе привет. Обнимаю и крепко целую, дорогулю мою. Твой папка».

В августе Лина побывала на Кавказе и подробно описала свою поездку в письме. 30-го числа Василий отвечал ей:

«Очень и очень рад за тебя, дочурка! По духу твоего письма нельзя не понять, что ты очень довольна, а это самое главное. Судя по тому, сколько мест ты посетила, прямо скажем, что время зря не теряла. Молодец! Так и надо всегда поступать. О том, что ты похожа на негритоса, Лидуня мне уже написала. Это замечательно. А что волосы подвыгорели — это не беда. Кто тебя любит, для тех ты в любом виде и всегда дорога…»

Отец вспоминал разные кавказские достопримечательности:

«Заходила ли в храм в Новом Афоне и видела ли осла? Осел там знаменитый. Всем ослам осел. Откуда ни зайди, он все время смотрит на тебя. Или ты была занята другим делом и тебе было не до храмов?..

Рица! Да, ты права: Рица есть Рица!.. Твое мнение, что дорога на «Красную поляну» интереснее, чем на Рицу, верное. Дорога на «Красную поляну» — это Кавказ, а дорога на Рицу более походит на Альпы (похоже, после войны Василий успел не только в Германии, но и в Австрии побывать; иначе где еще он мог видеть Альпийские горы? — Б. С.). Дорога на Рицу более проста, а на «Красную поляну» более дикая — экзотики больше. Мне тоже больше по душе природа «Красной поляны» и особенно дорога, хотя по другим соображениям Рица дороже (поскольку там часто проводили самые счастливые дни с Капитолиной. — Б. С.)…»

Василий был доволен, что дочь наконец полюбила «активный отдых»:

«Молодец, Линуська! Уж тут никак не назовешь тебя Леньуськой — размахнулась как надо. А если к этому и голову не потеряла, тогда совсем хорошо. А то ты ездила по таким дорогам и на таких высотах, что голова могла закружиться. Бывает, Линок! Не заметишь за этим развлечением, как сначала сделаешь, а потом подумаешь. Поэтому я и посылаю тебе стрелка из лука (очевидно, рисунок или деревянную статуэтку, сделанную своими руками. — Б. С.)…»

О чем-либо радостном в своей жизни он дочке сообщить при всем желании не мог:

«О себе писать особенно нечего. Дважды за это время меня прихватывал грипп, но оба раза как будто все прошло благополучно.

Очень хочу тебя видеть, Линок. Скучаю страшно. Успокаивает только то, что уже недалек тот день и час, когда я смогу обнять тебя, мою дорогую, и крепко, крепко расцеловать. Пиши, золотко, чаще. Шли карточки. Всех благ, дорогуля».

Василия очень беспокоило, что Лина с трудом находит общий язык с его родными детьми от первого брака Надеждой и Александром. Очень ему хотелось, чтобы дети подружились. 8 февраля 1958 года Василий писал:

«Спасибо за привет Надюшке. Она приедет 10 февраля, и я обязательно передам. Но она должна была тебе звонить — я ее просил это сделать и передать от меня 100 приветов. То же самое и Саша — он был у меня 2-го февраля. Когда я его отругал за то, что не звонит тебе и вы не встречаетесь, он объяснил довольно правдоподобно — почему. Но мне кажется, что вам надо дружить — крепко и твердо, так, чтобы никакие стеснения и прочее не влияли на ваши взаимоотношения. Девушки вы замечательные, паренек Бичо тоже неплохой, делить вам нечего, и жить надо дружно. Конечно, это мое мнение, но, судя по твоему письму, и ты ничего против этого не имеешь, а временный перерыв — это вина сложившейся обстановки. Их телефон: Д-1-34-92.

Именно для того, чтобы дать им твой телефон — и они хотели бабушке позвонить, — я просил номера телефонов. Адрес их: ул. Новослободская, дом 50/52, кв. 36. Бурдонские Саша и Надя (Москва А-55).

Вот так-то, чада мои возлюбленные. Навязывать вам ничего не хочу, но, по-моему, надо дружить…»

Капитолине в последние тюремные годы Василий писал реже, чем дочке. Она тоже не часто баловала узника письмами. 8 апреля 58-го, отвечая на одно из таких посланий, Василий просил Капитолину о встрече:

«Очень ждал тебя до отъезда в Киев. Нам надо обязательно встретиться, и как можно скорее встретиться!

Судя по твоему письму, у тебя плохое настроение и тоскливо на душе… Не расстраивайся зря! Не в морщинках дело, и нечего их так дотошно рассматривать. Года, конечно, идут, этого нельзя забывать, но раскисать не следует. Что же тогда мне делать, если пойти по линии раскисания? Ведь мне очень тяжело! Особенно сейчас — при встрече поймешь, почему. Ты вспоминай почаще, что есть люди, которым очень тяжело, и твои невзгоды будут легче переноситься.

Много я дал бы, чтобы ты меньше хандрила, а была в хорошем настроении. Твои опасения, что «советы, может быть, не нужны», — обидная чушь! И ты, и морщинки твои — все мне нужно и дорого…

По поводу нарядов. Ты знаешь, какой твой наряд мне больше всего по душе… Ой!.. Не забывай про «невестку», мать! Помни об этом всегда, дорогая! Рица нас связала на всю жизнь крепче всех бумаг загсовских. И все, что делается вразрез с Рицей и «невесткой», не будет иметь ни успеха, ни счастья, ни душевного покоя! Сама это видишь… Надо плюнуть на все наносное и не вспоминать о нем, не разжигать себя зря, а смотреть в корень, в основу. Ничего у нас тобой врозь не получается и не получится! Надо быть терпимей к характерам друг друга и не мучить друг друга зря».

Василий призывал Капитолину:

«Давай думать не о том, что было, а о том, что должно быть!.. Пиши! Твои письма — лучший бальзам моим страданиям и болезням».

Тюрьма понемногу подтачивала физические и духовные силы. Через два дня после письма Капитолине и через два с лишним года после перевода во Владимирскую тюрьму, 10 апреля 1958 года, в письме Василия Хрущеву уже сквозило отчаяние:

«Никита Сергеевич! (даже «дорогого» или «глубокоуважаемого» забыл от волнения. — Б. С.) Сегодня слушал Вас, по радио из Дворца спорта, и — опять Вам пишу.

Знаю, что надоел, но что же мне делать, Никита Сергеевич?! Душевная тоска и опустошенность доводят до страданий невыносимых.

Я смотрю на действительных врагов, — они легко переносят заключение, гордятся им (непонятно, кто именно имелся здесь в виду под «действительными врагами» — то ли соратники Берии Эйтингон, Судоплатов, П. А. Шария и некоторые Другие, то ли бывшие коллаборационисты, вроде смоленского бургомистра Б. Г. Меньшагина. — Б. С.). Их стимул: «будущего мщения, ненависти», — дает им силы легче и, самое главное, проще переносить заключение (этот пассаж, подозреваю, является плодом творческой фантазии Василия: как мы помним, с «настоящей сволочью» он принципиально не общался, да и те вряд ли стали бы откровенничать с сыном Сталина насчет планов «будущего мщения»; автору письма необходимо было противопоставить себя «настоящим врагам» и тем самым побудить Хрущева сжалиться над ним. — Б. С.).

Но какая у меня может быть ненависть и к кому?! Сегодня я Вас слушал и вспомнил 30-е годы, которые Вы упоминали. Вспомнил, как мать возила меня на ткацкую фабрику, как брала с собой на лекцию, на которой, может быть, и Вы были. Знаю, что вы знали друг друга по учебе, так как она много говорила о Вас (Хрущев вместе с Надеждой Аллилуевой учился в Промышленной академии. — Б. С.).

Хорошо помню похороны, ибо они, как и смерть матери, врезались на всю жизнь в мою память. Помню Ваше выступление на похоронах матери, а фотографию Вашего выступления на Ново-Девичьем все время хранил (последний раз видел это фото у следователя в личных, изъятых вещах) в семейном альбоме.

Все эти воспоминания нахлынули на меня сегодня, когда слушал Ваше простое, до души доходящее выступление.

Бывают моменты, когда сливаешься с выступающим в одно единое целое. Такое ощущение было у меня, когда я слушал Вас. Буду откровенен до конца, Никита Сергеевич! Бывают и бывали моменты, когда и ругаю в душе Вас. Потому что невозможно не ругнуться, глядя на 4 стены и беспросветность своего положения со всеми этими: зачетами, работой, содержанием и т. д. Ведь по всем законам 4 февраля 1958 года я должен был быть дома (Василий не знал, что практика «зачетов», т. е. уменьшения сроков наказания в случае перевыполнения заключенными норм выработки, уже отменена; к тому же на узников тюрем она и раньше не распространялась. — Б. С.). Но, слушая Ваши выступления, а особенно сегодняшнее, вся злость пропадает и, кроме уважения и восхищения, ничего не остается. Ведь верно говорите и замечательно действуете! Нельзя не радоваться за Вас и Родину и не восхищаться! Действительно, очевидно, не знающие Вас думали, что Вы способны испугаться поездки в Венгрию… Но, Никита Сергеевич, кто видел Вас под Калачом, когда была разбита Ваша автомашина и вообще положение было не из легких, — не может сомневаться в Вашей стойкости и личной отваге!

Хочется быть с Вами, помогать Вам! Хочется, чтобы Вы испытали меня в деле и поверили в меня! Вы, Никита Сергеевич, Вы сами, а не по докладам третьих лиц. Я изголодался по настоящей работе, Никита Сергеевич!

Но оглянешься… опять 4 стены, глазок и т. д. Берет злость, дикая злость, Никита Сергеевич, на того, кто Вам представил меня в таком виде, что Вы соглашаетесь, даже сверх срока, держать меня в тюрьме, ибо я «враг»!

Ну, как мне убедить Вас в обратном?!

Уверяю Вас, я мог бы быть действительно преданным Вам человеком, до конца! Потому что (это мое глубочайшее убеждение) мешает такому сближению и взаимопониманию — не разность политических убеждений, ибо они одни; не обида и желание мстить за отца — у меня этого в голове нет, — а Ваша неосведомленность о истине моих взглядов и помыслов о дальнейшей своей жизни.

Например: я считаю, что у отца адвокат сильнее меня, — партия! Вы, достаточно ясно, говорили по этому вопросу (я Вам писал), и мне лучше не сказать!

И вообще, я считаю, что все полезное для партии должно восприниматься как полезное! Это я о Вас говорю, Никита Сергеевич! Потому что верю, что Вы пошли на борьбу с культом не с радостью, а в силу необходимости так поступить, ради партии. Были и другие — приспособленцы. Но это мелочь, а не люди. Были и враги принципиальной линии XX съезда. Многие, вначале, не поняли всей величины Ваших действий, всей Вашей принципиальности (а не кощунства) ради партии. Не осознали сразу, что так надо было поступить не от хорошей жизни, а во имя партии.

Это не была месть за что-то, кому-то, а был большой политической значимости акт, вызванный необходимостью, а не личным отношением!

Уверяю Вас, что я это понял!

Но тем больнее мне быть неверно понятым Вами и находиться не в числе Ваших ближайших помощников, а в числе «врагов» Ваших.

Поймите меня, Никита Сергеевич, и согласитесь, что мне невыносимо тяжело, не только физически, но и морально.

Разрубить этот «Гордеев узел» может только личная встреча, Никита Сергеевич!»

Василий пытался разбудить в Хрущеве сентиментальные чувства. Напоминал о похоронах матери, старался вызвать у него жалость к себе. Кроме того, стремился польстить, вспоминал встречи на Сталинградском фронте под вражескими бомбами, подчеркивал мужество и проницательность «дорогого Никиты Сергеевича». И всячески доказывал, что не собирается мстить ему за разоблачение «культа личности Сталина» на XX съезде. Василий подсказывал Хрущеву формулу, позволяющую ввести кампанию борьбы с культом личности в рамки, не затрагивая существующую политическую систему. У Сталина, мол, были ошибки, но он сделал и очень много полезного для укрепления советского строя.

И заверял Никиту Сергеевича: я-то понимаю, что вы и сами в душе не против отца, но обстоятельства вынуждают вас критиковать его. Главное же, Василий верил, что Хрущев разоблачает «культ личности», только исходя из соображений политической целесообразности, но сам не испытывает к покойному генералиссимусу чувства ненависти и мести.

Здесь сын Сталина ошибался. Никита Сергеевич в душе ненавидел Иосифа Виссарионовича и теперь мстил покойному за многолетний страх. Такие члены Политбюро, как Молотов или Каганович, отправляя на смерть десятки и десятки тысяч людей, твердо верили в необходимость и полезность репрессий, равно как и в то, что многие среди казнимых действительно виновны, хотя бы в том, что когда-то были в оппозиции к Сталину. А если и есть невиновные, то ничего не поделаешь: лес рубят — щепки летят.

Но были в высшем политическом руководстве страны люди вроде Хрущева, Микояна или Берии, которые ничуть не меньше первых пролили невинной крови, но действовали не по убеждению, а из страха, понимая: если не будут соучаствовать в репрессиях, завтра настанет их черед. Сын Сталина, да еще упорно сохраняющий фамилию отца, Никите Сергеевичу мог только мешать. И уж конечно, вообразить Василия в качестве своего «ближайшего помощника» Хрущев мог бы только в дурном сне.

Приемный сын Иосифа Сталина Артем Сергеев в разговоре с писателем Феликсом Чуевым утверждал, что «Василий был человеком неробким, и не только на фронте. Когда Н. С. Хрущев после XX съезда попросил его написать об отце, какой он был деспот в семье, как издевался над сыном, Василий ответил первому секретарю партии: «Вы все, вместе взятые, не стоите ногтя моего отца!» Это стоило Василию нескольких лет свободы».

Вряд ли подобное сын Сталина рискнул бы сказать в лицо самому Никите Сергеевичу. Но в пьяных застольях с друзьями наверняка говорил нечто подобное. Можно не сомневаться, что осведомители не преминули довести такие речи до сведения начальства, а то проинформировало Хрущева. Это уж точно не вызвало у Никиты Сергеевича восторг!

Через двенадцать дней после своего письма Хрущеву, так и не получив ответа, Василий 22 апреля 58-го писал Капитолине:

«Получил твое письмо от 17.04.58. Рад, что настроение твое поправилось. Видимо, Киев вообще хорошо на тебя действует… Город действительно красив! Но настроение твое изменилось, скорее всего, не от этих красот, а от встречи. Ты пишешь, что соскучилась по дому. Да, я понимаю тебя, тем более что 27-го числа этого месяца исполняется ровно 5 лет, как я не был дома…

По поводу твоего приезда. Очень прошу тебя приехать, очень! Если тебе не хочется встречаться со здешними начальниками, учитывая нашу последнюю встречу (на которой, вероятно, случилась размолвка. — Б. С.), то это зря. Во-первых, от них никуда не денешься. Во-вторых, они великолепно знают все мои переписки, встречи и т. д. А поэтому им известно мое к тебе отношение… Короче, твое самолюбие никак не пострадает от твоего приезда, а наоборот, это будет человеческим ответом на мой всегдашний и неугасимый призыв…

Ты спрашиваешь: «Кто тебя навещает и бывает у тебя?..» «Я интересуюсь, когда у тебя была последний раз твоя первая жена и когда вторая?» «Если тебе нежелательно говорить об этом, не настаиваю…»

Почему нежелательно?

У меня нет тайн от тебя. Я тебя действительно люблю!

Не навещают ни одна, ни другая. Екатерина не навещает и не пишет, так как каждое навещание кончалось руганью из-за тебя. Я не скрывал от нее, да и ни от кого свое к тебе отношение. Ее условие простое — бросить даже думать о тебе. А я этого не хочу!

Изредка пишут Света и Вася (дети от второго брака. — Б. С.). Вот и вся связь с ними… Была она около года тому назад в последний раз.

Галина приезжала два раза с Надей. Одна не приезжала. Оба раза в феврале этого года.

Никогда и ни перед кем я не постесняюсь тебя назвать человеком, которого я действительно люблю!

Приезжай и ни о чем не думай, кроме того, что тебя любят и ждут.

Целую родинку свою дорогую и любимую, хотя и упрямую, как 1000 ослов, и колючую, как ежик, но мою любимую…»

Последнее из известных ныне писем сына Сталина семье, направленных из заключения, датировано 1 августа 1958 года и адресовано Лине. Очевидно, к тому времени уже произошел разрыв с Капитолиной. Василий писал дочери:

«Линушка, дорогая моя! Как видишь, жизнь очень сложная штучка. Но не следует вешать нос. Мне хочется подробно остановиться на том, кем тебе быть, к чему себя готовить, чему посвятить свою жизнь. Вопрос этот очень серьезный, и решать его, безусловно, нужно не торопясь, продумав как следует все… Действительно, трудно выбрать, так как очень много прекрасных специальностей и хочется выбрать лучшую, а какая это лучшая — трудно сразу разобраться.

Дорогая моя! Есть специальности узкой спецификации, а есть науки, которые охватывают целый комплекс специальностей и даже все развитие человеческого общества. Если ты хочешь послушаться моего совета, то не замыкайся в какой-то одной узкой специальности, не привязывай себя на всю жизнь к геологическим образцам, самолету, строительной площадке и т. д. Выбери специальность более всеобъемлющую. Такими науками (специальностями) являются, к примеру: юриспруденция, история, география, журналистика и др.

Почему я подчеркнул журналистику? На протяжении всей своей жизни ты не связана с определенной специальностью, заставляющей сидеть на своем месте, а можешь бывать везде, где интересное дело. Это даст возможность широко развить свой кругозор, не замыкаться в узком деле. Быть журналистом — это значит быть вездесущим, все знающим человеком. В то же время такая специальность не заставляет тебя отдуваться за кретина-подчиненного, который тебя подвел. Ты помогаешь обществу исправить его и в то же время не несешь ответственность за финансы, людей, план и всю эту трудную и неблагодарную путаницу, в которой очень легко споткнуться. Вместе с тем ты многое знаешь, видишь, делаешь для себя выводы, учитываешь промахи других и мотаешь сии промахи себе на ус. Кроме того, через 4–5 лет ты уже смогла бы посмотреть на мир, побывав в Европе и других частях света. А самое главное (это с моей точки зрения), ты была бы для меня неоценимым помощником во всех делах.

Продумай этот вариант.

Тебе может показаться, что основная трудность для тебя — нелады с русским языком. Это чепуха. Важна душа. А остальное придет само собой. Не боги горшки обжигают. Чем ты хуже других? Не хуже, а лучше. Во 100 раз!

Если ты согласишься с моими доводами, то сразу тебе совет: займись стенографией и машинописью. Вообще стенография и машинопись нужны, очень нужны не только журналисту, а любому современному грамотному человеку. Ну а журналисту, конечно, в первую очередь. Подумай, дорогая моя! Люблю тебя и не хочу, чтобы тебя люди, которым ты будешь отдавать свое время, силы и здоровье, в один момент из-за дурака или подлеца подчиненного облили грязью. При моем предложении ты независимый человек — с хорошим заработком, колоссальными перспективами в жизни и, самое главное, ни за кого, кроме себя, не несешь ответственности.

Впоследствии, накопив жизненный опыт и присмотревшись к той или другой отрасли работы, ты, если надоест журналистика, сможешь легко «осесть» на одном месте и детально вникнуть, заняться одной специальностью. Но это впоследствии, когда узнаешь как следует жизнь. Подумай как следует и напиши твое решение. Ждать дальше уже нельзя. Время бежит быстро, и надо становиться на определенную дорогу. Если согласна со мной, то после твоего письма (из которого я пойму, что ты согласна) помогу тебе советами, с чего начинать».

У Василия были достаточно наивные представления о профессии журналиста. Будущее дочери он проецировал на свою собственную судьбу и надеялся, что в журналистике она обретет ту волю, к которой он сам всегда стремился. Сын Сталина не знал, сколь жесткий контроль со стороны цензуры и редакторов-начальников испытывает журналист в Советской стране. Главное же, думал Василий Иосифович, лица свободных профессий имеют то огромное преимущество перед генералами, что у них нет в подчинении ни одного человека и потому за грехи подлецов-подчиненных никакой ответственности не несут. Он явно намекал дочери, что находится в тюрьме только по милости финансистов и тыловиков столичных ВВС. Они, мол, наворовали, а ему отдуваться. Хотя генерал-лейтенант прекрасно понимал, что сидит в тюрьме исключительно по милости товарищей из Президиума ЦК.

В письме к дочери Василий коснулся и своих отношений с Капитолиной:

«Этот вопрос, дорогая моя, очень сложный. Запомни только одно: я очень к ней хорошо отношусь, люблю ее. Все остальное будет зависеть только от нее, когда я вернусь. А пока надо сделать так, как я ей сказал. Поддерживай ее, береги. Переписываться я буду с тобой, но часть любви, которую я буду вкладывать в письма к тебе, — ее. Большего я сейчас объяснить не могу.

Всегда тебя любящий и желающий тебе и мамуське только счастья, отец Василь».

Беда в том, что к тому времени Капитолина Василия уже не любила. Происшедший между ними разрыв так и не был преодолен. Потому и попросила, чтобы больше не писал ей писем.

Не дождавшись реакции на апрельское письмо Хрущеву, заключенный Василий Сталин, несколько запоздало, решил привлечь внимание Никиты Сергеевича со товарищи своими возможностями по разоблачению «антипартийной группы» Маленкова, Кагановича, Молотова, Булганина и «примкнувшего к ним» Шепилова. 19 января 1959 года в связи с началом работы XXI съезда он писал Центральному Комитету партии:

«С Молотовым и Кагановичем мне не приходилось работать, а эпизодические встречи не могут служить мерилом знания мною этих людей, Шепилова я вообще не знал.

Полностью присоединяюсь к выводам ЦК о этих людях, ибо ЦК лучше меня их знает. Другое дело Маленков и Булганин. С тем и другим мне приходилось ветречаться по служебным вопросам и наблюдать их деятельность.

Булганин. Должен признаться, что до разоблачения на суде постыдной роли Булганина в мой адрес, — я был самого высокого мнения об этом человеке (как знать, не предавались ли Василий Иосифович и Николай Александрович совместным возлияниям в честь Бахуса? — Б. С.). Теперь я понял, что Булганин то же, что и Маленков, — карьерист фарисей (Василий не поставил между этими словами никаких знаков препинания, и остается только гадать, что он имел в виду — «карьерист-фарисей» или просто перечислял булганинские пороки — «карьерист, фарисей». — Б. С.), только в 10 раз хитрее и скрытнее…

Маленков. Об этом человеке стоит поговорить подробнее. С Маленковым, которому были поручены дела ВВС, мне пришлось сталкиваться часто: в 1941–1942—1943 и в 1945 г., когда ЦК отстранил его от шефства над ВВС и должности секретаря ЦК за обман ЦК (в действительности Маленков был снят с поста секретаря ЦК не в 45-м, а в 46-м году в связи с «авиационным делом», по которому осудили Новикова, Шахурина и др. 4 мая 1946 года Политбюро приняло постановление о выводе Георгия Максимилиановича из Секретариата ЦК, поскольку он «морально отвечает за те безобразия», что были вскрыты в работе авиапромышленности и Главного командования ВВС, — выпуск и приемку недоброкачественных самолетов, и, «зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них ЦК ВКП(б)». — Б. С.). Мне доподлинно известно, что в так называемом Ленинградском деле Маленков видел возможность своего возвращения на пост секретаря ЦК и с этой целью создал дело, извратил действительность (речь идет об аресте и осуждении 1 октября 1950 года к высшей мере наказания по ложному обвинению в заговоре группы высших руководителей, связанных с Ленинградом, — члена Политбюро и заместителя председателя Совмина Н. А. Вознесенского, члена Оргбюро и секретаря ЦК А. А. Кузнецова, первого секретаря Ленинградского обкома партии П. С. Попкова и др. — Б. С.). Прямо говоря, на костях ленинградцев при помощи (очень активной) со стороны Берия — опять занял пост секретаря ЦК. Вообще, если проследить за ходом карьеры Маленкова и Берия, то легко заметить, как они друг друга тянули и выручали. Вот довольно характерный факт их взаимного сотрудничества на заре их обоюдной карьеры еще до войны. Речь идет о С. Ф. Реденсе, одном из старейших чекистов-дзержинцев. Я его хорошо знал, ибо он являлся мужем сестры моей матери А. С. Аллилуевой. Когда Берия назначили в НКВД, Реденс был для него помехой на должности Нач. упр. НКВД Москвы, ибо Реденс знал Берия по работе в Закавказье с отрицательной стороны и был вхож к т. Сталину в любое время. Берия решил убрать Реденса с дороги. Когда Берия заговорил с т. Сталиным о необходимости ареста Реденса (я случайно был при этом разговоре), т. Сталин резко возразил Берия, и казалось, что вопрос этот больше не поднимется. Но, как было ни странно для меня, — Берия был поддержан Маленковым, Маленков сказал, что знает Реденса по работе в Москве и поддерживает мнение Берия об аресте. Сейчас я не помню, кем работал в то время Маленков, но, кажется, он имел отношение к кадрам партии (в 38-м Маленков был завотделом руководящих парторганов ЦК. — Б. С.), ибо хорошо помню слова т. Сталина: «Разберитесь тщательно в кадрах с товарищами в ЦК, — я не верю, что Реденс — враг». Как провел в ЦК этот разбор Маленков, я не знаю, но факт, что Реденса арестовали. После ареста Реденса по наушничеству Берия, вход в наш дом Анне Сергеевне был закрыт, но по ее просьбе я просил т. Сталина принять ее. Мне за это посредничество попало и было сказано: «Я не поверил Берия, что Реденс враг, но работники ЦК то же самое говорят. Принимать Анну Сергеевну я не буду, ибо ошибался в Реденсе. Больше не проси…»

Вот как Маленков и Берия обманывали т. Сталина и убирали с дороги честных людей… Вся система Берия и Маленкова была построена на принципе — не наш человек к т. Сталину не должен быть вхож. Создавалась некая изоляция, дабы любая информация к т. Сталину могла поступать только через них или контролироваться ими же.

Из-за молчания и нежелания портить взаимоотношения с Маленковым и Берия (многие члены Президиума ЦК того времени, конечно, могли разоблачить эту пару) чаще всего этот обман сходил с рук. Кто же пытался возражать Берия и Маленкову, убирался, дискредитировался или арестовывался.

Вот другой факт взаимной выручки, в 1945 г., когда на фактах ВВС было доказано, что Маленков лжец, доверие к нему было поколеблено, и он был освобожден от должности секретаря ЦК. Но из-за заступничества Берия — окончательное разоблачение Маленкова не удалось. Я ни в коей мере не сторонник умалять вину Шахурина и Новикова, этих холуев Маленкова, но их арест выручил Маленкова. Этим арестом Маленков как бы отошел на задний план и вывернулся, свалив все на этих людей, отведя вину от себя. В 1953 году, реабилитируя Шахурина и Новикова, Маленков полностью предал это дело забвению — извратив суть дела и выставив всю эту группу (и самого себя) как невинно пострадавших. Это гнусная ложь! Маленков был наказан верно, но недостаточно.

Странно, что Серов, знавший это дело, на следствии взвалил на меня вину в желании дискредитировать честного Маленкова?!.. Хороша честность! Эта хитрая комбинация (в 1945 г.) снятия основной вины с Маленкова — арестом с шумом и треском была тонко разыграна Берия и Меркуловым. Таким образом Берия и компания выручили Маленкова. Все же Маленков вынужден был притихнуть. К тому же бороться с Ждановым ни Маленков, ни Берия не решались. Ибо Жданов пользовался абсолютным доверием и был безгранично уважаем. После смерти Жданова дело изменилось. Маленков опять начал набирать силу и, как я выше указывал, на костях ленинградцев опять стал секретарем ЦК. После партийной конференции Москвы, когда Попов (первый секретарь Московского обкома и горкома партии в 1945–1949 годах. — Б. С.) вел себя возмутительно (будучи делегатом конференции и членом МГК, я рассказывал т. Сталину о многих фокусах Попова), т. Сталин сделал серьезное замечание Маленкову: «как же так, в одном городе — рядом и не видите?!..» Маленков обрушился на меня, но меня поддержал Поскребышев, и Маленков умолк.

Тогда же т. Сталин сказал: «Надо обязательно усилить ЦК твердым и честным человеком». Через непродолжительное время мы (москвичи) увидели секретарем МК Н. С. Хрущева, а ЦК получил твердого и честного секретаря ЦК. Из всего этого видно, что т. Сталин уже перестал безгранично верить Маленкову, но до полного разоблачения этого человека не дожил.

Маленков и Берия — одно целое. Поэтому, говоря о Маленкове, нельзя не упомянуть и о Берия (почти как у Маяковского: кто более матери-истории ценен? Мы говорим «Маленков», подразумеваем — «Берия», говорим «Берия», подразумеваем — «Маленков». — Б. С.). Примерно в этот же период времени (подробности знает т. Игнатьев, бывший в то время министром госбезопасности) мною было передано письмо т. Сталину о неполадках (а вернее, безобразиях) в Грузии. В этом письме был прозрачный намек на роль Берия в этих неполадках (Василий действительно передал отцу в начале 1952 года письмо, поступившее из Грузии и сообщавшее о многочисленных фактах коррупции и хищений. Такое же письмо передала Иосифу Виссарионовичу и дочь Светлана. Эти письма дали новый импульс «Мингрельскому делу», косвенно направленному против Берии. 27 марта 1952 года ЦК принял постановление, где отмечал, что выполнение постановления от 9 ноября 1952 года «О взяточничестве в Грузии и об антипартийной группе Барамия» идет неудовлетворительно. В результате первый секретарь компартии Грузии К. Н. Чарквиани лишился своего поста. — Б. С.). В этом письме был прозрачный намек на роль Берия в этих неполадках. Дело дошло до того, что т. Сталин решил сам поехать в Грузию и присмотреться — и поехал (причем Берия хотел ехать вместе с т. Сталиным, но ему было в этом категорически отказано), но на этот раз Маленков выручил Берия. Он прилетел в Боржоми и свел все не к тщательному разбору, а к снятию Чарквиани, чем и замял дело, которое повело бы к разоблачению Берия. Все это факты, и их легко проверить. Вмешательства в грузинские дела Берия мне простить не мог, а Маленков за дела ВВС и МГБ, Попова полностью был солидарен с Берия — отсюда и их месть мне. Ибо т. Сталин начал проверять как Берия, так и Маленкова. Смерть т. Сталина на время спасла Маленкова и Берия от разоблачения, но разоблачение должно было наступить, и оно наступило. Таковы далеко не полные некоторые наблюдения за поведением Маленкова как коммуниста и государственного деятеля. Ложь, обман, карьеризм и опять ложь его конь.

Еще раз подчеркну, что Маленков был единым целым с Берия. Берусь это доказать где угодно. Еще несколько слов о Берия. Т Сталину я называл его (причем при самом Берия): подлецом, лжецом, лицемером и т. д. — т. е. доказывал, что он морально нечестный человек-карьерист. Для выражения политического недоверия у меня не было фактов — я этого не заявлял и не предполагал. Ноъ связи с разоблачением Берия как врага народа, мне кажется, надо в новом свете взглянуть на людей, бывших его друзьями, и на людей, которым он доверял…

В 1956-57-58 годах, несмотря на десятки заявлений в адрес Серова с просьбой выслушать меня (причем в заявлениях прямо говорилось, что дело идет не обо мне, а о Маленкове, Берия и их людях), выслушать меня не захотели. Сейчас, когда до XXI съезда остались считаные дни, а вызова не видно, я решил обратиться прямо в ЦК… Это, конечно, далеко не все, что можно было бы написать, но я лимитирован даже в бумаге».

В постскриптуме своего заявления сын Сталина охарактеризовал позицию «антипартийной группы» в связи с борьбой против «культа личности»:

«Если на первом этапе, когда представлялась возможность все свалить на покойника, они ратовали (с недовольством для вида) за решения XX съезда, дабы отвести удар от себя, то когда развернувшаяся критика ошибок (и преступлений) дошла и до живых, — они стали болтать о кощунстве и под видом защиты Сталина — пытались сорвать критику ошибок, ибо тряслись за свою шкуру.

Двойные подлецы! Сначала все свалили на Сталина, а потом, прикрываясь любовью (?!) к Сталину (вот это действительно кощунство!), хотели сорвать свое разоблачение, не стесняясь обманывать партию и народ, — и в первом и во втором случае. Якобы защищая Сталина от нападок Хрущева — повели борьбу с Хрущевым, — основной задачей имея свое собственное спасение от полного разоблачения, а отнюдь не думая о Сталине, ибо использовали это имя как фиговый листок, для скрытия своей отвратительнейшей действительности. Плохо то, что многие, не поняв истинных побуждений этой группы, — клюнули на эту приманку. Это величайшая несправедливость, и ее надо пресечь! Надо открыть глаза партии и народу на эту двойную игру! Надо ясно и твердо объяснить, что нет и не может быть ничего общего между этими подлецами и человеком, отдавшим всю свою жизнь — делу партии и прогрессу Родины. Надо твердо и ясно сказать, что Хрущев ни в каком кощунстве не участвовал! Что Хрущев боролся за прогресс Родины и является вождем нашего движения вперед — чему отдал всю свою жизнь Сталин, — тогда как эта группа именно кощунствовала и ради спасения своей шкуры шла на все, даже на отрицание истины нашего движения вперед. Нанесением вреда Родине, тормозом нашего движения вперед, обманом, интриганством и кощунством — вот чем характерна и пропитана вся деятельность этой группы!»

Василий творил легенду об отце — добром гении, который совершал ошибки и даже преступления исключительно под влиянием втершихся к нему в доверие злодеев — Маленкова и Берии. Вот и своего деверя Реденса Иосиф Виссарионович сгубил будто бы только по наветам Берии. Однако в такое трудно поверить. Да и вряд ли столь деликатный вопрос, как предстоящий арест высокопоставленного чекиста, Сталин и Берия обсуждали в присутствии семнадцатилетнего Василия, только что поступившего в Качинское училище. Не тот был человек Иосиф Виссарионович, чтобы по науськиванию Маленкова ли, Берии ли арестовать свояка. В действительности падение Реденса началось еще в августе 38-го, и не столько из-за вражды с Берией (которую отмечает в мемуарах и Хрущев), сколько из-за близости к Ежову. Ведь еще на февральско-мартовском пленуме ЦК 37-го года Николай Иванович особо похвалил Реденса за помощь в борьбе с «безобразиями» в работе НКВД. Уже в январе 38-го, когда Сталин стал постепенно готовить прекращение «большого террора», Станислава Федоровича сместили с поста начальника Московского НКВД и направили в Алма-Ату наркомом внутренних дел Казахстана. Накануне 19 ноября, когда на Политбюро обсудили направленное против Ежова заявление начальника НКВД Ивановской области В. П. Журавлева (в результате Николай Иванович вынужден был подать в отставку), Реденса вызвали в Москву и 20 ноября 1938 года арестовали. Но, возможно, письмо Василия все-таки сыграло некоторую роль в решении Хрущева реабилитировать Реденса как жертву «бериевщины». Соответствующее решение Военной коллегии Верховного суда СССР состоялось 16 ноября 1961 года.

Насчет связки Маленков — Берия Хрущев, разумеется, знал не хуже Василия. Точно так же Никита Сергеевич прекрасно понимал, что если бы Маленков и Молотов одержали верх во внутрипартийной борьбе, то главную вину за репрессии наверняка возложили бы на него, Хрущева, да еще на близкого к нему Микояна. Постепенно Никита Сергеевич все больше склонялся к мысли, что лучше всего главную ответственность за террор возложить на Сталина, а первыми подручными сделать тоже покойников — Ягоду, Ежова и Берию, чтобы не возникал вопрос об ответственности за репрессии оставшихся в живых членов высшего политического руководства — не только Маленкова, Кагановича и Молотова, но и Хрущева, Микояна и прочих.

Формулу, предложенную Василием, — у Сталина были ошибки, но в целом его деятельность привела к «прогрессу Родины», частично взяли на вооружение преемники Хрущева после октябрьского пленума 64-го года. Правда, «прогрессивную историческую роль» Иосифа Виссарионовича решено было признавать почти исключительно в период Великой Отечественной войны. Но сыну Сталина не довелось дожить до этого.

Со времени письма Василия XXI съезду партии прошел почти год, когда Никита Сергеевич наконец решился облегчить его положение. Вспоминает Светлана Аллилуева:

«В январе 1960 года меня снова вызвал Хрущев. Был план, — не знаю, кем придуманный, — предложить Василию жить где-нибудь не в Москве, работать там, вызвать семью, сменить фамилию на менее громкую. Я сказала, что, по-моему, он не пойдет на это. Я все время стремилась доказать, что его алкоголизм — болезнь, что он не может отвечать за все свои слова и поступки подобно здоровому человеку, — но это не убеждало.

Вскоре после этого Н. С. Хрущев вызвал Василия и говорил с ним больше часа. Прошло почти семь лет со дня его ареста… Василий потом говорил, что Хрущев принял его «как отец родной». Они расцеловались, и оба плакали. Все кончилось хорошо: Василий оставался жить в Москве. Ему дали квартиру на Фрунзенской набережной и дачу в Жуковке, — недалеко от моей. Генеральское звание и пенсия, машина, партийный билет — без перерыва стажа, — все это было ему возвращено вместе со всеми его боевыми орденами. Его просили лишь об одном: найти себе какое-нибудь занятие и жить тихо и спокойно, не мешая другим и самому себе. И еще просили не ездить в Грузию, — Василий с первого же слова просил отпустить его туда…»

Неизвестно, уже после январской встречи Василия с Хрущевым или до нее появилась записка председателя КГБ А. Н. Шелепина и Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко, адресованная в ЦК КПСС и датированная 5 января 1960 года. Там отмечалось, что В. И. Сталин «содержится в заключении 6 лет 8 месяцев» и «администрацией мест лишения свободы характеризуется положительно». Кроме того, узник «имеет ряд серьезных заболеваний (заболевание сердца, желудка, сосудов ног и другие недуги». Руденко и Шелепин, явно с одобрения Хрущева, предлагали: «Применить к Сталину В. И. частную амнистию, освободить его от дальнейшего отбывания наказания и снять судимость; поручить Моссовету предоставить Сталину В. И. в г. Москве трехкомнатную квартиру; поручить Министерству обороны СССР назначить Сталину пенсию в соответствии с законом, предоставить ему путевку в санаторий сроком на 3 месяца и возвратить изъятое при аресте лично ему принадлежащее имущество; выдать Сталину В. И. 30 тысяч рублей в качестве единовременного пособия».

Предложения были приняты. Не каждому освобождаемому из заключения, да еще по амнистии, а не по реабилитации, сразу же давали трехкомнатную квартиру в Москве и 30 тысяч рублей единовременного пособия. Несомненно, Никита Сергеевич решил купить молчание Василия с помощью дачи, квартиры, пенсии и прочих материальных благ. Сиди тихо, не высовывайся, не возмущайся, что поносят отца, не строй из себя «кронпринца» — и спокойно доживешь до старости. Но на этот раз сын Сталина недолго находился на воле.

Вот что рассказывает Светлана Аллилуева:

«Январь, февраль, март — он жил в Москве и быстро почувствовал себя снова тем, чем был и раньше. Вокруг него немедленно собрались какие-то люди из Грузии, — затаскивали его в «Арагви», пили с ним, славословили, курили ему фимиам… Опять он почувствовал себя «наследным принцем»… Его звали в Грузию, — вот там он будет жить! Разве это — квартира? Разве это — мебель? Стыд и позор — ему, ему давать такую мебель! Там ему построят дачу под Сухуми, там он будет жить, как ему подобает… Нашлась немолодая грузинка, которая немедленно предложила ему жениться на ней и ехать с ней в Сухуми.

Его дети — уже большие тогда юноша и девушка — отговаривали его, умоляли выгнать всех этих грузин вон — предупреждали, что опять это плохо кончится. Он отвечал, что сам знает, не им его учить… Он опять пил, не в состоянии был сам удержаться, а дружки, и особенно грузины, поили его беспощадно…

Наконец, в апреле он уехал «лечиться» в Кисловодск. Его дочь Надя поехала с ним и писала оттуда, что опять сплошные попойки, что он ведет себя шумно, скандально, всем грозит и всех учит, что посмотреть на него сбегается весь Кисловодск. Из Грузии опять приехали какие-то проходимцы на машинах, — звали его с собой. Он не поехал с ними, но куда-то исчез и через пять дней появился, — оказывается, он пропадал здесь же, в домике у какой-то стрелочницы…»

Дочь Василия Надя вспоминала, как однажды в январе 60-го дома раздался телефонный звонок. Она сняла трубку и услышала знакомый голос: «Дочка, это я, твой папа, я звоню с вокзала. Скоро буду». — «Какой папа», — потрясенная Надя задала нелепый вопрос. «У тебя что, их много? — удивился Василий. — Отец бывает только один».

И спустя полчаса с узелком и тростью в руках он стоял на пороге своей квартиры. А на другой день отправился оформлять документы. Сыну Сталина предложили оформить паспорт на другую фамилию, например Васильев, под которой его держали в тюрьме. Василий отказался. Его вызвал Шелепин. Однако Василий стоял на своем: лучше он будет жить без паспорта, чем с чужой фамилией. Сына Сталина сначала поселили в гостинице «Пекин», а потом в трехкомнатной квартире на Фрунзенской набережной. Но в той квартире жить ему довелось очень недолго.

О пребывании Василия в санатории сохранилось свидетельство дважды Героя Советского Союза летчика полковника Алексея Семеновича Смирнова, его соседа по палате. Когда сын Сталина исчез из санатория на несколько дней, к Семенову в один из вечеров нагрянули люди в штатском, спрашивали, куда делся сын Сталина, грозили: «Если будет установлено твое участие в пропаже или похищении Василия, звезды тебе не помогут». — «Не вами даны они, не вам и решать их судьбу», — решительно ответствовал полковник.

Так и не знаем мы по сей день, был ли тогда Василий в Грузии или предавался любовным утехам с молодой кисловодской стрелочницей. Но чекисты и Хрущев, похоже, не сомневались, что отставной генерал-лейтенант тайно посетил пламенную Колхиду, где наверняка вел нехорошие разговоры. Никита Сергеевич решил, что дальше оставлять его на свободе опасно.

После возвращения из санатория Василий пошел на прием к давнему другу семьи К. Е. Ворошилову, занимавшему высокий пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР. 31 марта 1960 года он обратился к Ворошилову со следующим письмом:

«Уважаемый Климент Ефремович!

Беспокоит Вас Василий. Телефона нет и поэтому обращаюсь письмом. Убедительно прошу вызвать. Живу: Фрунзенская набережная, дом 36, кв. 355.

С глубочайшим уважением к Вам В. Сталин».

И Ворошилов Василия вызвал. Когда-то Климент Ефремович присылал посылки курсанту Василию Сталину в Качу. И теперь встретил его если и не с распростертыми объятиями, то с явным желанием помочь. В архиве ЦК КПСС сохранилась полная запись этой беседы, состоявшейся 9 апреля 1960 года. Я хочу процитировать этот документ, впервые опубликованный Ю. Г. Муриным, полностью.

«Ну, рассказывай, Василий, как дела, как ты живешь?» — отечески предложил Ворошилов.

«Плохо, Климент Ефремович, — признался сын Сталина, — работать надо, прошу помочь, иначе без работы пропаду».

«Я тебя знаю со дня, когда ты появился на свет, приходилось нянчить тебя, — назидательно заметил советский президент. — И я желаю тебе только добра. Но сейчас буду говорить тебе неприятные, плохие вещи».

«Слушаю», — покорно молвил Василий.

«Конечно, тебе дадут работу, — утешил вчерашнего узника добряк Климент Ефремович, но предупредил: — однако прежде всего ты должен стать другим человеком. Ты еще молодой, а вон какая у тебя лысина, — корил любитель перцовки человека, перед которым совсем недавно заискивал, — у отца твоего не было, хотя он дожил до 74 лет (возможно, Ворошилов знал точную дату рождения Сталина — 18 декабря 1878 года; если принять ее, то в момент смерти Иосифу Виссарионовичу действительно было полных семьдесят четыре года, тогда как традиционная дата рождения Сталина — 21 декабря 1879 года — приводит к выводу, что в марте 53-го Сталину было только семьдесят три года; не исключено, что он сознательно передвинул день своего рождения на год, чтобы 50-летний юбилей пришелся на момент сокрушения всякой оппозиции в партии; именно Ворошилов в 1929 году опубликовал юбилейную статью «Сталин и Красная армия», сыгравшую большую роль в развитии культа личности Иосифа Виссарионовича. — Б. С.). Все это потому, что ты ведешь слишком бурную жизнь, живешь не так, как нужно.

То, что с тобой произошло, не должно больше повторяться. У нас социалистическое государство, мы строим коммунизм, боремся за каждого человека. Ты носишь фамилию великого человека, ты его сын, и не должен это забывать. Ради его памяти тебе иначе надо жить. Ты не ожидал этого разговора?»

«Ожидал, думал об этом», — признался Василий.

«Помнишь, когда твой отец был безнадежно болен, а ты ходил пьяный по коридору, — обратился Климент Ефремович к щекотливой теме последних дней жизни «великого кормчего». — Я тебе говорил: брось пить, отбрось всякие нехорошие мысли. А потом ты стал пить еще больше. Как было горько видеть, когда Сталин не раз сожалел, что ты не умеешь себя вести.

Сейчас вопрос так стоит: или тебя надо лечить, если ты не в состоянии сам начать новую жизнь, или ты соберешь свои моральные силы, возьмешь себя в руки и будешь вести себя как следует».

«Я вас понимаю, Климент Ефремович. Вы во всем правы, — охотно признал разумность доводов «первого маршала» опальный генерал-лейтенант. Но тут же указал на создавшийся порочный круг: — Полностью с вами согласен, мне надо исправляться, но для этого надо работать».

«Это не проблема, — заверил Ворошилов. — Работу дадут. Но надо понимать, что ты находишься до некоторой степени на особом положении. Я бы на твоем месте изменил фамилию. — Климент Ефремович словно забыл, что только что призывал собеседника не забывать, что тот носит фамилию «великого человека». И продолжал: — Прямо тебе скажу. К тебе всякая сволочь лезет. Недавно ты отдыхал с дочерью в Кисловодске, и как ты там себя вел? Безобразно. Об этом нам все известно, и мы не имеем права об этом не знать».

«Я понимаю», — подавленно произнес Василий.

«К тебе потянулась всякая дрянь. Ты мог бы занять себя чем-нибудь полезным, читал бы хоть книги, писал бы что-нибудь, — продолжал увещевать Климент Ефремович, который до чтения книг был большой охотник. — А ты вместо отдыха устраиваешь встречи со всякими сомнительными людьми, подхалимы тебя восхваляют. Имей в виду, эта братва тебя толкнет в какую-нибудь яму. — И тут же задал риторический вопрос, противореча сам себе: — Почему эти люди не помогут тебе встать на правильную дорогу?

Вот у нас есть письмо, написанное на имя Н. С. Хрущева. Он сказал: будет у тебя Василий — прочитай ему».

И Климент Ефремович с чувством, с толком, с расстановкой зачитал послание, где полковник запаса Тимофеев живописал санаторные похождения опального генерал-лейтенанта. Когда Ворошилов дошел до того места, где Тимофеев утверждал, будто В. И. Сталин пьянствует и устраивает у себя в номере люкс оргии, Василий не выдержал: «Тимофеев сволочь, подлец он. Такие люди и хорошее могут изобразить плохим».

С таким определением трудно не согласиться. Что Василий в санатории крепко дружил с зеленым змием, сомневаться не приходится. А вот что устраивал оргии у себя в присутствии несовершеннолетней дочери Нади (ей в ту пору было шестнадцать), поверить трудно. Тут у полковника-завистника (его-то в люкс не селили) явно разыгралась недобрая фантазия. Известно ведь, что оргия — это вечеринка у соседей, на которую нас не пригласили. Но Ворошилов сделал вид, что полностью поверил злобной эпистоле: «Я не согласен, что Тимофеев сволочь. Он член партии с 1914 года (тут мне вспомнился рассказ приятеля о ссоре двух старых большевичек, когда одна в сердцах сказала о другой: «Эта сволочь шестнадцатого года», что означало — член партии с 1916 года. — Б. С.). Ему жаль тебя, и он хочет помочь. Понятно, тебе это не нравится (как раз непонятно: кто же отказывается от чистосердечной помощи? — Б. С.), а он говорит то, что было. Ты продолжаешь пить. От тебя и сейчас пахнет водкой (обожавший перцовку Климент Ефремович продемонстрировал профессиональный нюх. — Б. С.). Я в своей жизни насмотрелся на алкоголиков и знаю, что это такое (Ворошилов явно имел в виду секретарей ЦК А. А. Жданова и А. С. Щербакова, умерших от неумеренного потребления горячительных напитков; сам Климент Ефремович выпивку уважал не меньше их, но организм оказался крепче. — Б. С.). Если ты подвержен этому пороку, ты лишен объективности. Поэтому ты должен понять, что Тимофееву жаль тебя».

Однако Василий понимать высокие душевные порывы полковника не захотел и расценил тимофеевский донос как банальное сведение счетов: «Он писатель, книги пишет».

«Значит, он тебя лучше видит, чем другие», — радостно воскликнул Климент Ефремович, вспомнив сталинское определение писателей как «инженеров человеческих душ».

Василий умерил восторг собеседника: «Он дал мне свою рукопись на рецензию, я прочитал и сказал, что книга дерьмо».

«Ты и обозлен на него, — на ходу перестроился старый лис Климент Ефремович, словно не замечая, что, по логике вещей, как раз полковник Тимофеев должен быть обижен на Василия Сталина за уничижительный отзыв о его, тимофеевском, шедевре, посвященном авиации. И тут же назидательно добавил: — Но дело не в этом, надо вести себя как полагается».

«Я прошу, дайте мне работу», — вновь воззвал Василий к чувству сострадания советского президента, когда-то баловавшего качинского курсанта посылками с деликатесами.

«Работу дадут, — заверил Климент Ефремович. — Не в этом дело. Ты должен перестроить свою жизнь. Надо взять себя в руки и категорически прекратить пить. И это только от тебя зависит. Работу тебе дадут, но ты должен подготовить себя к этой работе, какая бы она ни была. Если ты этого не сделаешь, то тебя может постигнуть прежняя участь. У нас государство, а не лавочка, и нельзя терпеть, когда вокруг тебя околачивается всякая сволочь (но ведь терпели же, пока был жив Иосиф Виссарионович. — Б. С.). Об этом к нам, кроме письма Тимофеева, поступают и другие сообщения».

«Прошу зачитать». Василий неожиданно перешел на официальный тон. И Ворошилов зачитал донесение заместителя начальника Главного военно-медицинского управления по политической части генерала Лайока. Это была одна из тех «телег», насчет «морального разложения», на которые политработники всегда были большими мастерами. Во время чтения Василий Иосифович только возмущенно пожимал плечами. Это Ворошилову не понравилось:

«Напрасно ты возмущаешься. Люди не могут молчать, когда ты ведешь себя безобразно (оба собеседника прекрасно понимали, что новое «не могу молчать!» родилось не из благородного порыва измученной генеральской души, а благодаря строгому указанию сверху: медицинского замполита обязали наблюдать за сыном Сталина: не случайно же высокий политико-медицинский чин оказался в санатории в одно время с Василием. — Б. С.). Они отвечают за порядок в санатории и за твое поведение и, если хочешь, за твою жизнь».

Но Василий был явно не в восторге от того, что за его жизнь должны отвечать такие люди как Тимофеев и Лайок. Он постарался опровергнуть самое грозное обвинение, будто отсутствовал в санатории в течение нескольких дней, уехав неведомо куда: «Да, я выпивал, но до утра не пропадал, ездил в Минеральные Воды и вернулся в этот же день около полуночи. Я вас понимаю, Климент Ефремович. Знаю ваше доброе ко мне отношение. После смерти отца считаю вас вторым своим отцом».

Климент Ефремович от перспективы подобного усыновления был совсем не в восторге: «Но ты своего отца не слушался. Сколько раз он нам жаловался, когда ты еще учился в школе».

«Людям, которые пишут эти бумажки, делать, видимо нечего, — заметил Василий, делая вид, что не понимает, почему появились доносы Тимофеева и Лайока. — Пусть правду пишут (ишь чего захотел! — Б. С.), а здесь сплошная ложь».

«А что здесь неправда? — изобразил удивление Ворошилов. — Ты не отмахивайся. Пишут правду. В тюрьму ты был посажен не так просто, а по делам. Теперь выпущен — надо ценить это. Вести себя как следует. — Поставил в пример непутевому брату «правильную» сестру: — Вот твоя сестра Светлана живет как полагается, и на нее никаких сигналов нет. Она любит тебя. А ты ведешь себя неправильно. Если наберешься сил, энергии, то можешь исправиться».

Василий хотел бы вести себя «как полагается», но не мог — алкоголизм у него зашел уже слишком далеко. И идти тем путем, которым пошла Светлана, не хотел: «Спасибо, Климент Ефремович».

Ворошилов почувствовал в голосе Василия иронию: «Ты не согласен, вижу?»

«Нет, почему же? — возразил Василий. — Но такие слова, конечно, не радуют».

«Дочь Надя, находившаяся с тобой в санатории, — от какой жены?» — поинтересовался Климент Ефремович.

«От Галины — первой жены», — ответил Василий.

«Как же тебе не стыдно в присутствии 16-летней дочери устраивать пьянки?» — сыграл на публику Климент Ефремович. При их интимной беседе присутствовали ворошиловские помощники Л. Щербаков и М. Морозов, тщательно фиксировавшие все, что говорили собеседники. На самом-то деле Клемент Ефремович прекрасно знал, от какой жены Надя, раз точно помнил возраст дочери Василия. Тот ничего не сказал, и Ворошилов продолжал: — Ты можешь махать руками и возмущаться, но, прочитав эти письма, мы все, члены Президиума, им поверили».

«Это и плохо», — вздохнул Василий.

Климент Ефремович тонко дал понять собеседнику, что рад бы не верить доносам, но вынужден говорить то, что требует «дорогой Никита Сергеевич» и коллеги по Президиуму ЦК. Одним Василий Иосифович был ненавистен как память о том, пред кем они дрожали еще несколько лет назад и кого теперь старались всячески развенчать. Другие в душе мечтали о возвращении к сталинским порядкам (после разгрома «антипартийной группы» в 57-м открыто о реабилитации Иосифа Виссарионовича никто не говорил), и для них младший сталинский сын был неудобен, так как своим поведением дискредитировал память о «великом кормчем».

Ворошилов продолжал воспитывать того, кто только что готов был назвать его вторым отцом: «Ты вышел из тюрьмы. Теперь ты на свободе, тебе помогают найти свое место в нашем обществе. Ты должен оценить это по достоинству.

Повторяю, ты необъективен к своим поступкам. Ты должен об этом хорошо подумать.

Имей в виду, в компании с тобой могут быть и провокаторы, и люди, подосланные нашими врагами.

Сестра твоя ведет себя правильно, хорошо, к ней никто не придерется. Она считает тебя неплохим человеком. Она прямо говорит — во всем виновата проклятая водка.

Повторяю, ты неправильно себя ведешь, за тебя душа болит. Наберись сил и возьми себя в руки».

«Спасибо, Климент Ефремович», — на этот раз вполне искренне ответил Василий.

«Ты должен твердо заверить, что больше такие безобразия не повторятся, — учил Ворошилов собеседника. — Ты даешь мне слово?»

Однако от честного, благородного слова Василий уклонился. Видно, не был уверен, что сможет перебороть себя. Поэтому ограничился неопределенным: «Что говорить. Надо делать. Я докажу делом».

«Работа будет в зависимости от того, как будешь себя вести дальше, — предупредил Климент Ефремович. — Если по-прежнему, то это не может быть терпимым».

«Первое и главное — надо работать». — Василий словно заразился от Ворошилова патетикой.

«Прежде чем начать работать, надо покончить со всем тем, что тебе мешает жить и работать, — продолжал увещевать Климент Ефремович. — Если ты не заверишь нас, что будешь вести себя хорошо, то работы не дадим».

«Хочу просить вас помочь мне встретиться с Никитой Сергеевичем», — перевел Василий разговор на другую тему. Он понимал, что все решает Хрущев.

Ворошилов в принципе согласился такую встречу устроить: «Я обещаю помочь, но Никита Сергеевич сейчас в отъезде».

«Куда он уехал?» — осведомился Василий, подозревая, что его водят за нос.

«На юг», — соврал Климент Ефремович, чтобы выиграть время.

«Я бы мог поехать к нему?» — предложил сын Сталина.

«Не следует этого делать, — отсоветовал Ворошилов, чтобы обман не раскрылся. — Он недели через три вернется». В действительности за этот срок советский президент надеялся решить судьбу Василия.

«Сегодня я был у Малиновского (министра обороны. — Б. С.), просил у него работу, но он сказал, что без Никиты Сергеевича решить этого вопроса не может, — объяснил Василий. — Вы разрешите мне, Климент Ефремович, к вам изредка приезжать?»

«Не возражаю, если будешь приезжать трезвый», — улыбнулся Ворошилов.

«Если приеду трезвый — пустите, пьяный — выгоните, — обиделся Василий, который теперь нечасто бывал трезвым. — Я сейчас одинок, не с кем посоветоваться».

Ворошилов резко оборвал сетования опального генерала: «Какую ты хочешь работу?»

«Любую, — выпалил Василий. — Тяжело сидеть без дела. Выпрашивать неудобно, какую дадут». Просить он не привык.

«Если министр обороны не может, придется подождать, — сказал Ворошилов, делая вид, что вынужден примириться с неожиданно возникшим препятствием. Хотя он-то с самого начала знал, что без Хрущева дело не сдвинется с места. И назидательно добавил: — Еще раз говорю тебе — немедленно брось водку».

«Не такой уж я отпетый пьяница, больше создали славу, — бодрился Василий. — Пойду работать, и все встанет на свое место, исправлюсь».

«И надо, у тебя есть сила воли, исправляйся, — поддержал благородный порыв Ворошилов. — А из твоих слов выходит, пока не работаешь, можно выпивать. Возьми себя в руки».

«Будет сделано, Климент Ефремович», — вспомнив службу, четко отрапортовал Василий.

«Как живет сестра? Ты с ней встречаешься?» Ворошилов попробовал перевести разговор на более спокойную, как ему казалось, тему. Но не тут-то было.

«Не знаю, я у нее не бываю», — Василий сразу помрачнел.

«Почему? — удивился Климент Ефремович. — Она любит тебя».

«Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра, — с нескрываемым раздражением объяснил Василий. — Я никогда не отказывался и не откажусь от отца. Ничего общего у меня с ней не будет».

«Это неправильно, — постарался успокоить разошедшегося Василия Ворошилов. — Она не отказывается от всего хорошего, что сделал отец. Но в последние годы у твоего отца были большие странности, его окружали сволочи вроде Берии (Председатель Президиума Верховного Совета СССР запамятовал, как встретил Хрущева, пришедшего с предложением арестовать Берию, словами: «Какой у нас, товарищ Хрущев, замечательный человек Лаврентий Павлович, какой это исключительный человек!» — Б. С.). Было же так, когда он (Сталин, а не Берия. — Б. С.) спрашивал меня, как мои дела с англичанами. Называл же он меня английским шпионом. Тысячи других невинных людей были расстреляны».

«Какая низость!» — возмутился впервые узнавший об этом Василий.

«Это все мерзости Берии, ему поддакивали Маленков и Каганович, — Ворошилов привычно свалил вину за все мерзости последних лет сталинского правления на казненного шефа МВД и бывших соратников по «антипартийной группе», которых Климент Ефремович успел вовремя предать. — Я лишь потому уцелел, что он знал меня по фронту со времен Гражданской войны (аргумент несколько странный, поскольку маршалов А. И. Егорова и Г. И. Кулика совместная работа со Сталиным в годы Гражданской войны не спасла от расстрела, — Б. С.). Мы жили в Царицыне рядом — он с твоей матерью, тогда невестой, я с Екатериной Давыдовной и Петей. Он знал меня по делам. Когда на меня наговаривали мерзость, он гнал ее от себя, зная, что я не способен на это. Но меня могли и убить, как убили многих. Эта сволочь, окружавшая Сталина, определяла многое. Никто не отказывается от хорошего, что сделал твой отец. Но было много и нехорошего. У меня при И. В. Сталине не раз доходило с Берией и Молотовым чуть ли не до драки. И ты не прав, когда говоришь, что Светлана отказывается от отца. Он любил ее. Но ты не можешь сказать, что отец был во всем прав. Не будем об этом говорить. Светлана очень хороший человек». Климент Ефремович, разумеется, не мог предполагать, что через каких-нибудь семь лет «очень хороший человек» подложит порядочную свинью родной партии и правительству, попросив политическое убежище в США.

«Дай ей бог здоровья, желаю ей добра», — умиротворенно произнес Василий, завершая разговор о Светлане. Его гнев вызвало то, что в сентябре 57-го сестра сменила фамилию «Сталина» на «Аллилуева». В мемуарной книге «Только один год» Светлана так объяснила свое решение: «Я больше не в состоянии была носить это имя, оно резало мне уши, сердце своим острым металлическим звучанием». Сын же Сталина от фамилии отца отказываться не собирался и отца принимал целиком, со всеми его достоинствами и преступлениями.

«Мы строим коммунистическое общество, авторитет которого и внутри страны, и за рубежом исключительно велик. — Ворошилов счел нужным засвидетельствовать собственную политическую благонадежность перед присутствовавшими на беседе аппаратчиками. — И каждый советский человек должен беречь этот авторитет. Ты не просто гражданин, ты сын великого человека вчерашнего дня, да, повторяю, вчерашнего дня. Ты должен быть человеком, который активно работает, идет в ногу со всей страной в нашем обществе. Мы должны бороться за наши идеалы, за нашу страну. А кто вертит хвостом, тот не гражданин».

«А какое ко мне имеет отношение «вертеть хвостом»?» — искренне удивился Василий.

«Ты не вертишь, — вынужден был признать Ворошилов, — но почему к тебе лезут подозрительные люди, где гарантия, что они не подосланы врагами, зачем они тебе?»

«Ко мне действительно много народа ходит, — согласился сын Сталина. — Вы правы, по лбу не узнаешь, кто хороший, а кто плохой».

«В том-то и дело, — поддержал Ворошилов Василия, как будто бы с трудом, но выбирающегося на верный путь. — Почему эти люди тебе сочувствуют, тебе поддакивают?»

«Приходит много народа, во всех не разберешься», — посетовал сын Сталина.

Ворошилов предупредил: «Среди них есть сволочь и болтуны и, возможно, связанные с заграничными учреждениями. Твое имя враги могут использовать за рубежом в ущерб интересам нашей страны». Через несколько лет «враги-империалисты» с большим успехом использовали в своих целях имя Светланы Аллилуевой, но тогда подобное не могло присниться Клименту Ефремовичу даже в страшном сне.

«Я все это понимаю. Но я тут не виноват», — оправдывался Василий.

«Гони прочь всех шептунов, — напутствовал его Ворошилов, — и включайся в общее дело советского народа».

«Хочу помогать, работать вместе со всеми. Других помыслов у меня нет», — заверил маршала генерал.

«Я доложу о нашем разговоре в ЦК и Никите Сергеевичу», — пообещал Ворошилов.

Василий на радостях решил вылить ушат грязи на доносчика Тимофеева, а заодно засвидетельствовать свою преданность Хрущеву: «А этот Тимофеев, письмо которого вы мне прочитали, ругал Никиту Сергеевича и Аджубея (хрущевского зятя. — Б. С.). Я его за это изматерил и на проекте его книги, которую он дал мне на отзыв, я написал, что это такое дерьмо, которое выпускать нельзя».

«Ты с ним разговаривал?» — поинтересовался Климент Ефремович.

«Раз пять разговаривал, — подтвердил Василий. — Он пишет книгу очерков о штурмовиках. Во время одного из разговоров он ругал Аджубея за то, что тот, будучи редактором «Комсомольской правды», а затем «Известий», не напечатал два его очерка. Не имей сто друзей, а имей Аджубея (вероятно, стенографисты Щербаков и Морозов постеснялись записать поговорку в ее подлинном виде: не имей сто друзей, а женись как Аджубей. — Б. С.). Тимофеев, видимо, считает, что я к Никите Сергеевичу должен плохо относиться, а я, кроме благодарности, к нему ничего не имею. Я был у Никиты Сергеевича, он хорошо меня принял, много сделал для меня, я благодарен ему И когда кое-кто о нем говорит глупости, я им даю резкий отпор».

«То, что ты говоришь сейчас, подтверждает мои слова, — насторожился Климент Ефремович, догадывавшийся, что на антихрущевские высказывания Василия могли подбивать агенты КГБ, а отнюдь не западных спецслужб. — Ты сболтнешь что-нибудь в пьяном виде, они переврут, добавят, преувеличат, и для тебя это может кончиться большими неприятностями».

«Полностью согласен с вашими словами, Климент Ефремович. Я убежден, что вы меня любите и желаете только добра», — расчувствовался Василий.

«Люблю и хочу, чтобы ты жил другой, хорошей жизнью. Помирись с сестрой», — напутствовал Василия Ворошилов.

«Я постарше ее и первым к ней не пойду, — гордо заявил сын Сталина. — Придет — приму хорошо».

«Ты давно с ней не встречался?» — спросил Ворошилов.

«За семь лет она ко мне ни разу не приехала. Я это ей не прощу», — с обидой в голосе произнес Василий.

«Светлана много раз говорила тебе, чтобы не пил», — словно оправдывая дочь Иосифа Виссарионовича, сказал Ворошилов.

«Никогда она мне этого не говорила, — не согласился Василий. — Она странная, у нее тяжелый характер, но я ее всегда поддерживал. Случись с ней, что случилось со мной, я бы все пороги обил. Не могла приехать, когда я сидел во Владимире, хотя бы на 15 минут, дети приезжали».

«Вижу, многого ты не понимаешь, — сердито проворчал Ворошилов. — Попал ты в свое время в канаву и, если не возьмешь себя в руки, опять соскользнешь с правильной дороги, на которую тебя вывели».

«Я буду отвечать не словами, а делами», — патетически произнес сын Сталина.

«Не пей с сегодняшнего дня. Дай слово», — попросил Климент Ефремович.

«Я врать не умею, — честно заявил Василий, чувствуя, что бросить пить уже не в состоянии. И взмолился: — Возьмите надо мной шефство, а я вас не подведу».

«Вернется Никита Сергеевич, поговорим с ним, попрошу его принять тебя», — обнадежил Ворошилов вчерашнего узника.

«Пока нет Никиты Сергеевича, может быть, мне уехать куда-нибудь отдыхать? — предложил Василий. — Он дал мне путевку на 4 месяца, а я использовал только один месяц».

«Я не уполномочен руководить тобой», — уклонился от прямого ответа «первый маршал».

«Я вам бесконечно благодарен, дорогой Климент Ефремович, за эту беседу, — поняв, что аудиенция окончена, поспешил откланяться Василий. — Мое единственное желание — как можно скорее получить работу».

Климент Ефремович сдержал обещание. Через четыре дня, 13 апреля, он направил запись своей беседы с Василием Сталиным Хрущеву. Осторожный Климент Ефремович, не подозревая, что на посту Председателя Президиума Верховного Совета ему осталось находиться считаные недели (ему уже стукнуло семьдесят девять), не рискнул предложить какие-нибудь варианты трудоустройства сына Сталина. Очень боялся, что его мнение не совпадет с мнением Никиты Сергеевича. А Никита Сергеевич решил круто. По его предложению Президиум ЦК 15 апреля 1960 года водворил В. Сталина в места лишения свободы «для отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 года».

Поскольку постановление Президиума ЦК было секретным и само по себе не могло послужить формальным юридическим основанием для водворения Василия Сталина обратно в тюрьму, то срочно организовали автомобильную аварию, в которой обвинили его. Люди в инциденте, слава Богу, не пострадали, только машины были разбиты. Дочь Надежда, находившаяся вместе с отцом в момент столкновения, с самого начала думала, что авария подстроена. Абсолютно правильно думала. Не за неосторожную автомобильную езду отправили Василия досиживать срок, а согласно секретному постановлению Президиума ЦК от 15 апреля 1960 года. Уже на следующий день Василий был арестован офицерами КГБ «за продолжение антисоветской деятельности». Таковой сочли происшедший незадолго до этого визит сына Сталина в китайское посольство, где он будто бы разразился «клеветническим заявлением антисоветского характера». На целый год Василия заточили в Лефортово. Правда, дело о посещении китайского посольства прекратили, чтобы не провоцировать международный скандал. Потом попытались соорудить дело о «грузинском национализме» Василия Иосифовича. Будто бы затри с небольшим месяца пребывания на свободе он успел сколотить вокруг себя «группу националистически настроенных грузин», чтобы потом сделаться первым секретарем компартии Грузии и произвести государственный переворот. Какой именно переворот, следователи толком не придумали — фантазии не хватило. То ли сын Сталина собирался отделить Грузию от Советского Союза, то ли хотел использовать родину отца как плацдарм для захвата власти в Москве. До суда доводить эту бредовую версию тоже не рискнули. А историю с автомобильной аварией использовали лишь для распространения слухов. Надо же было как-то объяснить друзьям и знакомым Василия, почему он вдруг опять оказался в тюрьме.

Светлана Аллилуева прокомментировала новое заточение брата следующим образом: «В конце апреля мы все узнали, что он опять «продолжает свой срок» — те самые восемь лет, которые ему так милостиво разрешили прервать, чтобы начать новую жизнь… А теперь его «попросили» досидеть срок до конца, — поскольку на свободе он не вел себя должным образом». На этот раз начать новую жизнь Василию не удалось.

Освободили Василия 28 апреля 1961 года — ровно через восемь лет после ареста. Освобождение все-таки получилось как бы досрочным. Три с небольшим месяца, проведенных на воле в начале 60-го, ему досиживать не пришлось. И опять выходу Василия из тюрьмы предшествовала записка Шелепина и Руденко в ЦК КПСС, датированная 7 апреля 1961 года. По тону она разительно отличалась от той, что обер-чекист и прокурор направили в тот же адрес в январе 60-го. Теперь Шелепин и Руденко утверждали: «За период пребывания в местах заключения В. И. Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в гг. Казань или Куйбышев, Сталин В. И. заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

На предложение о смене фамилии он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он «молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в свое время необоснованно и что в отношении его чинится произвол». В неоднократных беседах с ним, он постоянно подчеркивал, что по выходе из тюрьмы будет добиваться приема у товарища Н. С. Хрущева и у других членов Президиума ЦК КПСС, а также писать письма и заявления в различные инстанции. При этом он высказал мысль о том, что, возможно, снова обратится в китайское посольство с просьбой отправить его в Китай, где он будет лечиться и работать (вот в чем, оказывается, заключалось «клеветническое заявление антисоветского характера», допущенное Василием при посещении посольства КНР весной 1960 года. Очевидно, истинной причиной повторного ареста стало намерение сына Сталина эмигрировать в Китай; если бы китайские товарищи согласились принять его у себя, в отношениях между компартиями мог наступить настоящий кризис; ведь Мао Цзедун и его соратники весьма прохладно относились к разоблачению Хрущевым «культа личности» «великого кормчего». — Б. С.).

Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что Сталин В. И., выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, в порядке исключения из действующего законодательства, направить В. И. Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на 5 лет в г. Казань (в этот город запрещен въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечен к уголовной ответственности. В г. Казани предоставить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей, состояние здоровья В. И. Сталина плохое и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении. Как прослужившему в Армии более 25 лет в льготном исчислении (с учетом службы в военное время. — Б. С.) В. И. Сталину была назначена пенсия в размере 300 рублей (новыми деньгами). Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц.

По улучшении состояния здоровья его можно было бы трудоустроить на одном из авиационных заводов г. Казани.

Считаем также целесообразным при выдаче В. И. Сталину паспорта указать другую фамилию.

Перед освобождением из заключения т.т. Руденко и Шелепину провести с ним соответствующую беседу».

Все эти предложения Президиум ЦК 24 апреля 1961 года утвердил. О том, что произошло дальше, Светлана Аллилуева в книге «Двадцать писем к другу» рассказала так: «Весной 1961 года его все-таки отпустили из лефортовской тюрьмы по состоянию здоровья. У него были больная печень, язва желудка и полное истощение всего организма — он всю жизнь ничего не ел, а только заливал свой желудок водкой…

Его отпустили снова, но уже на более жестких условиях… Ему разрешили жить, где он захочет, — только не в Москве (и не в Грузии…). Он выбрал почему-то Казань (не выбрал, а был сослан туда постановлением Президиума ЦК! — Б. С.) и уехал туда со случайной женщиной, медсестрой Машей, оказавшейся возле него в больнице…

В Казани ему дали однокомнатную квартиру, он получал пенсию, как генерал в отставке, — но он был совершенно сломлен и физически и духовно. 19 марта 1962 года он умер, не приходя в сознание после попойки с какими-то грузинами. Вскрытие обнаружило полнейшее разрушение организма алкоголем. Ему был лишь сорок один год.

Его сын и дочь (от первого брака) ездили на похороны вместе с его третьей женой Капитолиной, единственным его другом.

На похороны собралась чуть ли не вся Казань… На детей и Капитолину смотрели с удивлением, — медсестра Маша, незаконно успевшая зарегистрировать с ним брак, уверила всех, что она-то и была всю жизнь его «верной подругой»… Она еле подпустила к гробу детей.

В Казани стоит сейчас на кладбище могила генерала В. И. Джугашвили, с претенциозной надписью, сделанной Машей, — «Единственному».

Все здесь укладывается в рамки нехитрой схемы: брата сгубила водка. Власти как могли старались помочь: дали пенсию, предоставили выбрать город для жительства, но Василий продолжал вести себя «неправильно», много пил и тем самым погубил себя. Это и вскрытие, мол, однозначно показало.

Несколько лет спустя, уже в эмиграции, Светлана создала книгу «Только один год». Там последний период жизни Василия и его смерть были описаны несколько иначе: «Мой брат Василий был летчиком, после второй мировой войны он был генералом и командующим авиацией Московского военного округа. После смерти моего отца он оставил армию и вскоре был арестован. Это случилось потому, что он угрожал правительству, говорил, что «отца убили соперники», и тому подобные вещи, в то время как многие слушали его, — и его решили изолировать. Он оставался в тюрьме до 1961 года, когда уже совсем больной он был освобожден Хрущевым, и вскоре умер. Причиной его смерти был алкоголизм, совершенно разрушивший его здоровье, и, конечно, семь лет тюрьмы. Но до сих пор многие верят, что он не умер, и часто спрашивают меня — правда ли, что он в Китае?»

В данном случае дочь Сталина процитировала те сведения о брате, которые она сообщила 6 марта 1967 года в американском посольстве в Дели, куда пришла просить политическое убежище. Теперь Светлана призналась, что брат думал, будто отца убили те, кто унаследовал его власть. Но и в тот момент она еще не сомневалась, что Василий умер от неумеренного потребления спиртного. Однако и это еще была не последняя версия гибели сына Сталина.

Четверть века спустя Светлана Аллилуева написала «Книгу для внучек». Там события, связанные со смертью брата, предстают в совершенно ином свете: «Ему тоже (как и отцу. — Б. С.) «помогли умереть» в его казанской ссылке, приставив к нему информантку из КГБ под видом медицинской сестры. О том, что она была платным агентом КГБ, знали (и предупреждали меня) в Институте Вишневского, где она работала и где Василий лежал некоторое время на обследовании. Он был тогда только что освобожден Хрущевым из тюрьмы и болел язвой желудка, сужением сосудов ног и полным истощением. Там его и «обворожила» эта женщина, последовавшая затем за ним в Казань, где она незаконно вступила с ним в брак. Незаконно, так как мой брат не был разведен еще с первой своей женой и был, по сути, троеженцем уже до этого, четвертого, незаконного брака (строго говоря, незаконным был и второй брак, с Екатериной Тимошенко, так как Василий так и не развелся с первой женой, Галиной Бурдонской. — Б. С.).

Но права нужны были Маше для определенного дела, а КГБ с милицией помогли ей зарегистрировать этот брак (никакой сложности в этом не было, поскольку в новом паспорте, полученном Василием после выхода из. тюрьмы, вообще не упоминалось, что он женат. — Б. С.). Она делала уколы снотворного и успокоительных ему после того, как он продолжал пить, а это разрушительно для организма. Наблюдения врачей не было никакого — она и была «медицинским персоналом». Последние фотографии Василия говорят о полнейшем истощении; он даже в тюрьме выглядел лучше! И 19 марта 1962 года он умер при загадочных обстоятельствах. Не было медицинского заключения, вскрытия. Мы так и не знаем в семье: отчего он умер? Какие-то слухи, неправдоподобные истории… Но Маша воспользовалась правом «законной вдовы» и быстро похоронила его там же, в Казани. А без доказательства незаконности ее брака никто не может приблизиться к могиле Василия, учредить эксгумацию, расследование причин смерти… Надо подать в суд, представить как свидетельницу первую, не разведенную жену… Этого хотят друзья Василия, этого хотят его дети и хочу я. Однако Громыко не удостоил меня встречей по этому вопросу, когда я была в Москве, и даже не ответил на мое письмо, хотя меня заверили, что он его получил. Значит — еще не хотят раскрытия всех обстоятельств…

Василий, конечно, знал куда больше, чем я, об обстоятельствах смерти отца, так как с ним говорили все обслуживающие кунцевскую дачу в те дни марта 1953 года. Он пытался встретиться в ресторанах с иностранными корреспондентами и говорить с ними. За ним следили и в конце концов арестовали его. Правительство не желало иметь его на свободе. Позже КГБ просто «помог» ему умереть.

Ему был только 41 год, и, несмотря на алкоголизм, он не был физическим слабаком. Остались три жены и трое детей (в действительности — четыре жены и семеро детей, из них трое приемных. — Б. С.), и, как ни странно, никто не помнил зла. Он был щедр и помогал всем вокруг, часто не имея ни рубашки, ни носков для себя. Его имуществом (именным оружием, орденами, мебелью) после смерти завладели две женщины, каждая претендуя на «права» (вероятно, речь идет о Екатерине Тимошенко и Марии Нузберг, поскольку на момент смерти Василия обе они формально состояли в браке с ним. — Б. С.). Сыну (Александру Бур-донскому. — Б. С.) не удалось получить на память «даже карандаша», как он сказал мне. Место Василия не в Казани должно быть, а в Москве, на Новодевичьем кладбище, возле мамы, всегда так волновавшейся из-за его бурного характера. Он же любил мать без памяти, и ее смерть совершенно подорвала нервы подростка. Правительство пока что не желает поднимать все это из забвения. О смерти Сталина созданы какие-то официальные версии — наверное, продажные писатели напишут по указке партии, «как все было». Я уже слышала кое-что об этом во время пребывания в Москве — фабрика лжи работает. Но когда-нибудь придется сказать и правду. Нужно будет собрать материалы свидетелей — имеются неизданные мемуары А. Н. Поскребышева, имелись записи в семье Н. С. Власика и его колоссальный фотоархив о жизни Сталина, с которым он провел более 30 лет как глава охраны. Архив этот, как и мемуары Поскребышева, были «арестованы» КГБ. Нужно будет раскрыть свидетельства обслуживающих дачу в Кунцеве — таких, как подавальщица Матрена Бутузова, сестра-хозяйка Валентина Истомина; офицеров личной охраны — Хрусталева, Кузьмичева, Мозжухина, Ефимова, Ракова. Всех их «послали на пенсию» — в лучшем случае еще 30 лет тому назад, но остались записи и разговоры, потому что молва не спит.

Теперь кунцевскую дачу показывает редким, избранным посетителям некто Волков и, утверждая, что он «тоже был там», рассказывает небылицы — или же официальные версии. Не было там никакого Волкова в те дни, это я знаю, и выдумки, которые я слышала, не раскрывают настоящую картину происходившего».

Теперь, после выхода нашумевшей книги Авторханова «Загадка смерти Сталина», Светлана Иосифовна убеждена — и отца, и брата убили некие «темные силы» во главе с Хрущевым. Первого — чтобы захватить власть, второго — чтобы не допустить обнародования правды о том, что же все-таки случилось на кунцевской даче в марте 53-го.

Насколько основательны подобные предположения? По поводу смерти Иосифа Виссарионовича я уже говорил. Сейчас попробуем разобраться со смертью Василия. Вот единственный официальный документ о кончине младшего сына Сталина, опубликованный к настоящему времени. Это — записка председателя КГБ В. Е. Семичастного Н. С. Хрущеву, посланная в день смерти Василия: «Комитет госбезопасности при Совете Министров СССР докладывает, что 19 марта 1962 года в 13 часов в г. Казани скончался Джугашвили (Сталин) Василий Иосифович.

По предварительным данным, причиной смерти явилось злоупотребление алкоголем. Джугашвили В. И., несмотря на неоднократные предупреждения врачей, систематически пьянствовал.

Считаем целесообразным похоронить Джугашвили В. И. в г. Казани без воинских почестей. О смерти Джугашвили В. И. сообщить его ближайшим родственникам».

Из записки Семичастного неясно, было ли к тому моменту произведено вскрытие тела и собирались ли делать вскрытие в ближайшее время. Так до сих пор и неизвестно, производилось ли оно вообще. В первой своей книге, как мы помним, Светлана Аллилуева уверенно ссылалась на результаты вскрытия тела брата, однако позднее она об этом ничего не говорила. А по утверждению Капитолины Васильевой, вскрытия не было. Вот ее рассказ о смерти Василия:

«Последние полгода в казанской ссылке Василий жил с медсестрой Марией Нузберг и двумя ее дочерьми. Он умер 19 марта, за несколько дней до своего дня рождения. Я планировала приехать в Казань на его день рождения. Думала, остановлюсь в гостинице, привезу ему деликатесов. Была рада, что он не один, что есть кому за ним посмотреть. Отношения наши к тому времени давно кончились, собиралась к нему как к брату.

А тут звонок из Казани: приезжайте хоронить Василия Иосифовича Сталина.

Я подхватила Сашу и Надю — детей Василия от первого брака. Приехали. Василий лежит на столе. Спросила Машу, от чего он умер. Говорит, накануне пьянствовал с гостями из Грузии, выпил бочонок вина. Алкогольная интоксикация. Но при интоксикации делают промывание желудка, а он лежал и мучился 12 часов, как и его отец в свое время. «Скорую помощь» не вызвали. Почему? Эта дама говорит, что сама медик и сделала ему укол. Украдкой я смотрела кухню, заглянула под стол, шкафы, тумбы, в мусорное ведро — никакой ампулы, подтверждающей, что делали укол, не нашла.

Спросила, было ли вскрытие и что оно показало? Да, говорит, было. Отравился вином…

Попросила Сашу постоять «на стреме» возле дверей комнаты, в которой лежал Василий, чтобы никто внезапно не вошел. Саша прикрыл прочно дверь. Я подошла к гробу. Василий был в кителе, распухший. Ощупала его грудь, живот. Характерного шва не нашла. Решила расстегнуть китель, чтобы окончательно убедиться в догадке. Расстегиваю… Руки трясутся… Расстегнула пуговицу, другую… Нет следов вскрытия. И тут в комнату врываются два мордоворота, отшвырнули Сашу так, что он ударился о косяк, Надю едва не сбили с ног. Оттолкнули меня… Кричат: «Что вы делаете?! Не имеете права!»

Хоронили Васю без почестей, положенных генералу. Собралось человек 30 казанских зевак с авоськами да кошелками. Несмотря на весну, в Казани не было цветов, а Вася их любил, я объехала цветочные магазины, купила цветы в горшочках. Медсестра Маша принесла куцый искусственный венок. Ни одного военного! Только один мальчик пришел, курсант в форме летчика… Накрыли гроб какой-то пошлой тюлью, мне хотелось к Васе, сорвать ее, но одумалась: «Зачем? К чему? Кто это поймет?»

Капитолина Георгиевна подозревала, что Мария Нузберг в действительности была агентом КГБ и что именно «дорогие органы» приложили руку к смерти мужа. Правда, здесь она буквально повторяет слова Светланы Аллилуевой и прямо ссылается на нее: «Я была у Светы. Вдруг звонит ей академик Вишневский и говорит: «Светлана Иосифовна, будьте осторожны — медсестра Нузберг из КГБ…» Не исключено, что Васильева здесь просто пересказала «Книгу для внучек». Однако многие детали ее рассказа не подтверждаются воспоминаниями присутствовавших на похоронах детей Василия. Так, Александр Бурдонский ничего не говорит о том, как он стоял «на стреме», пока мачеха ощупывала тело отца. И двух «мордоворотов», будто бы силой вытащивших ее из комнаты, тоже не помнит. Хотя если бы кто-нибудь застал Капитолину за подобным занятием, то должен был бы испытать сильнейшее потрясение: чего это вдруг какая-то незнакомая женщина покойника лапает? И уж наверняка подобный инцидент должен был бы запомниться присутствовавшим на похоронах. Но ничего такого никто из них так и не вспомнил. Более того, Александр Васильевич совсем иначе, чем Капитолина Георгиевна, говорит об официальной версии причины смерти отца. Вот его рассказ:

«Я не был с отцом особо близок, но на похороны в Казань я, конечно, приехал. Это был 62-й год. Там был такой чиновник, из КГБ, кажется, и мачеха моя Капитолина Васильева все спрашивала: какой диагноз? Почему умер? Он отвечал что-то невнятное. Размягчение мозга… Пил… Упал и разбился на мотоцикле… Сердце… Никаких бумаг и документов нам не дали. Но за ним ведь тянулся шлейф того, что он пил. Поэтому легко говорить, что это естественная смерть. За год до смерти его смотрел Бакулев, знаменитый врач, который лечил его с детства. У него отец был вместе с моей сестрой. И когда отец переодевался после осмотра, Бакулев вдруг заплакал. И Надежда жутко перепугалась. Она, в отличие от меня, очень любила отца. А Бакулев говорит: подумать только, у него совершенно умирают ноги. И сердце, бычье сердце. У курильщиков такое бывает.

Когда мы приехали в Казань, он лежал еще даже не в гробу, и, когда Капитолина подняла простыню, я сначала заметил, что вскрытие уже было сделано, но было странно, что у него синяки на запястьях. И лицо было разбито — будто он ударился перед смертью. Мне почему-то бросились в глаза эти синяки на руках.

Наручники? Не думаю. Впрочем, в России стольким царским детям помогали уйти из жизни…»

Надежда Бурдонская, в отличие от брата, утверждала, что вскрытия тела отца так и не было произведено: «18 марта 1962 года он позвонил мне, мы говорили долго. Он очень просил приехать. Встреча, к сожалению, не состоялась. Смерть моего отца до сегодняшнего дня для меня загадка. Заключения о его смерти не было».

О том, что после выхода из тюрьмы Василия осматривал академик А. Н. Бакулев и нашел только заболевание сосудов ног (возможно, отдаленное последствие ранения 43-го года), вспоминала и Капитолина Васильева. Однако материалы этого осмотра до сих пор не обнаружены. Отмечу, однако, что свидетельства Александра Бурдонского и Капитолины Васильевой в этом пункте противоречат тем данным о состоянии здоровья Василия Сталина, которые сообщали Шелепин и Руденко Хрущеву в январе 60-го. Неужели академик не заметил язвы желудка и сердечных заболеваний, по которым был специалист? Не могли же Генеральный прокурор и председатель КГБ все это придумать. Кстати, именно из-за обострения язвы Василий после тюрьмы попал в больницу, где и познакомился с медсестрой Марией Игнатьевной Нузберг.

Бросаются в глаза различия между свидетельствами Александра и Капитолины по поводу состояния трупа, официальных причин смерти и того, производилось или нет вскрытие. Жена почему-то не заметила, что лицо Василия было разбито, зато его сын это будто бы помнит. Капитолину уверяли, будто ее муж умер от алкогольной интоксикации. Сыну же представили целый комплекс причин: тут и авария в пьяном виде на мотоцикле, и слабое сердце, и даже какое-то загадочное «размягчение мозга». И, в отличие от мачехи, Александр Бурдонский настаивает, что тело отца все-таки вскрывали.

До тех пор, пока не будет опубликовано медицинское заключение о причинах смерти генерал-лейтенанта в отставке Василия Иосифовича Сталина, невозможно точно определить, чей рассказ ближе к истине. Правда, насчет аварии с мотоциклом или ареста и избиения Василия сотрудниками госбезопасности не очень-то верится. Не рискнул бы Семичастный утаить от Хрущева столь важные подробности, когда сообщал ему о смерти сталинского сына.

Попробуем подойти к вопросу, насильственной или естественной смертью умер младший сын Сталина, с другой стороны. Были ли у КГБ и Хрущева серьезные мотивы к тому, чтобы устранить Василия как опасного свидетеля? По утверждению Светланы Аллилуевой, в первые дни после смерти отца брат действительно часто повторял, что того убили. Однако не было ли это лишь следствием потрясения от внезапной болезни и кончины отца. Раз он, казавшийся вечным, никогда не болевший, вдруг свалился с инсультом и умер, не приходя в сознание, значит, кто-то ему в этом помог. А тут еще сталинские преемники враз утратили почтение к почившему в бозе вождю, начали, особенно Берия, борьбу с «культом личности» чуть ли не с похорон и его, Василия, в одночасье перестали замечать. И обслугу кунцевской дачи тотчас разогнали, нет, чтобы создать там мемориальный музей! Ясное дело, Маленков, Берия, Хрущев и прочие давно уже ненавидели отца и стремились его извести! Возможно, так или примерно так думал Василий в те мартовские дни.

Вроде бы есть свидетельства, что и позднее он продолжал верить, будто отца убили. Однако при ближайшем рассмотрении показания этого рода не выдерживают критики. Вот, например, что поведал некто Степан С., выдающий себя за бывшего надзирателя Владимирской тюрьмы: «Весной пятьдесят третьего меня вызвал начальник тюрьмы.

Задал несколько вопросов о здоровье, затем приступил к делу: «Москва дала шифровку. К нам высылают спецэтап из одного заключенного. В жизни не догадаешься кого. Разжалованного генерала Василия Сталина!» — «Не может быть, — говорю. — И что с ним делать? Перевоспитывать?» — «В самую точку, — отвечает, — попал. Именно перевоспитывать. Но я их, в Москве, не понимаю. Они что, работать разучились? Есть же сотня проверенных способов. Тогда почему к нам?»

Он жестко проинструктировал, сделав упор на выполнение охраной двух обязательных требований. Ни одна душа не должна знать о его пребывании у нас. Ни одна написанная буква не должна попасть наружу.

Вскоре из «воронка» вывели человека в черной робе. Он, не глядя на тюремное начальство, быстро прошел за разводящим в корпус. Мы же молча разошлись, теряясь в догадках: нет ли тут какого «московского» подвоха?

Василий поразил нас дисциплинированностью, опрятностью. Он был абсолютно замкнут, все время о чем-то размышлял. Начальник постоянно напоминал: «Смотрите за кацо в оба. Наверняка он мысленно прорыл подземный ход до самого Тбилиси».

Как-то осенью я возвращал его в камеру с прогулки. Он замешкался и сказал комплимент: «Ты не похож на вертухая». А вскоре во время ночного дежурства я заглянул к нему в камеру через глазок и увидел, что сын Сталина стоит у самой двери.

«Если твои мозги на месте, парень, запомни, что скажу», — прошептал он громко. Я слушал. Любопытство победило страх. «Отца они угробили, — говорил Василий. — Мне обслуга кунцевской дачи рассказывала и ребята из охраны. Со дня убийства я был под «колпаком». Через одного летуна в Московском округе пытался добраться до иностранцев, но тот меня заложил. Я точно знаю: новые вожди, эта титулованная шушера, меня ненавидят. Не простят, что знаю их подноготную, как они друг на друга доносы клепали…»

В этот момент по коридору пошел ночной патруль. Я отскочил от двери. А через сутки меня перебросили на охрану объекта за пределами центральной зоны».

Внимательному читателю сразу бросается в глаза целый ряд нелепостей. Весной 53-го Василий Сталин при всем желании не мог оказаться во Владимирской тюрьме, поскольку вплоть до конца 1955 года оставался в Лефортове. Во Владимирке его содержали под вымышленной фамилией Васильев, и начальник тюрьмы никак не мог назвать подлинную фамилию секретного узника рядовому надзирателю. Кроме того, в 50-е годы выражение «под колпаком» еще не было в ходу. Степан С. явно насмотрелся популярного телесериала «Семнадцать мгновений весны». А уж сам рассказ о том, что Иосифа Виссарионовича убила «титулованная шушера» из Президиума ЦК, построен по законам плохого мифа. Сын Сталина почему-то решает открыться понравившемуся ему надзирателю, а не сестре или жене, но в самый ответственный момент, когда он уже готов рассказать подробности убийства вождя, собеседника спугнул патруль, и тайна осталась тайной. И совсем непонятно, почему начальник тюрьмы беспокоится, чтобы Василий Сталин ни одного письма на волю не переслал. Ведь Василий совершенно легально писал из тюрьмы двум женам и сестре, встречался с той же Капитолиной Васильевой один на один, без охранников.

Одно из двух: либо Степан С. на самом деле никогда не служил надзирателем во Владимирской тюрьме, либо, если служил, то сына Сталина там в глаза не видел.

И почему, интересно, Хрущев и КГБ были так заинтересованы в том, чтобы убрать именно Василия? Предположим на минутку, что Никита Сергеевич со товарищи действительно уморили Иосифа Виссарионовича. Но ни в каком фантастическом боевике автор не рискнул бы изобразить заговорщиков, обсуждающих с сыном Сталина планы убийства отца. Также неясно, почему Светлана Аллилуева возлагала столь большие надежды на мемуары Поскребышева и Власика. Ведь обоих вождь отдалил от себя за несколько месяцев до своей кончины, поэтому пролить свет на обстоятельства его смерти они при всем желании не могли. Мемуары Власика вышли в свет в 1997 году, однако о том, что Иосиф Сталин был убит, там нет ни слова.

Если бы члены Президиума ЦК действительно совершили убийство вождя и старались замести следы, им надо было бы уничтожать не сына Сталина, а всю кунцевскую обслугу и охрану, которая, по уверениям Светланы Аллилуевой, и поставляла Василию сведения, связанные с последними днями жизни отца. Однако к моменту смерти Василия Иосифовича подавляющее большинство тех, кто были в марте 53-го на кунцевской даче, благополучно здравствовали.

Если бы сын Сталина на самом деле знал что-нибудь о смерти отца, что представляло угрозу для сталинских преемников, то вряд ли бы вышел из тюрьмы живым. Ведь компрометирующие сведения Василий мог передать кому угодно, например, в период трех месяцев пребывания на свободе в начале 1960 года, в том числе и во время загадочного исчезновения из Кисловодска и визита в китайское посольство в Москве. А кто помешал бы ему сделать это после окончательного освобождения из тюрьмы в апреле 61-го? Сообщить громким или тихим шепотом кому-либо из верных друзей или спрятать в надежном тайнике документы или записки Василию вряд ли могла бы воспрепятствовать чекистская слежка, тем более что она не была такой уж плотной. Почему грядущий приезд в Казань на день рождения бывшего мужа Капитолины Васильевой должен был так взволновать КГБ, что там решили любой ценой не допустить их встречи? Зачем Василию было ждать целый год, чтобы поделиться страшной тайной? На такого рода вопросы у сторонников версии о том, что Василия Сталина убили, чтобы скрыть обстоятельства насильственной же смерти его отца, сколько-нибудь убедительных ответов не находится.

До сих пор загадочной фигурой остается последняя жена Василия Иосифовича Сталина Мария Игнатьевна Нузберг. Все остальные родственники Василия настроены по отношению к ней враждебно и не особо скрывают это. Они же распускают слухи о связи Нузберг с КГБ. Логика тут проста: кому, как не госбезопасности, подставить освобожденному из заключения сыну Сталина жену-осведомительницу, чтобы отслеживала каждый его шаг. Иначе с чего вдруг медсестра бросает своего первого мужа, уходит от него с двумя дочерьми, чтобы соединить свою судьбу с бывшим зэком-алкоголиком со стопятидесятирублевой пенсией.

Была или не была Мария Игнатьевна агентом КГБ, мы, возможно, никогда не узнаем: на Лубянке умеют хранить свои тайны. Но я вполне допускаю, что никаких связей с госбезопасностью четвертая жена сына Сталина не имела, а сошлась с ним под влиянием двух чувств: любви и тщеславия. Почему-то забывают одну важную вещь: Василий действительно нравился женщинам. А стать законной супругой сына покойного «вождя народов» — самый простой путь попасть в Историю. Не случайно же Мария приняла фамилию Джугашвили (можно предположить, что именно на эту фамилию Василию выдали паспорт после освобождения из тюрьмы) и передала ее также своим дочерям, удочеренным новым мужем. Кстати, через несколько десятилетий после смерти генерал-лейтенанта Сталина у нее появилась соперница, что само по себе симптоматично.

Некая Мария Николаевна, или Мариша (свою фамилию журналистам она называть не разрешает), утверждает, что именно она была последней любовью Василия Иосифовича и безуспешно пыталась спасти его от «нехорошей женщины» Нузберг. Вот какую историю поведала она корреспондентке израильской газеты «Эхо» Майе Валеевой: «Оба моих дяди были летчиками и служили под началом Василия… Когда я услышала от дяди о его приезде в Казань, я позвонила ему, представилась, напомнила о встрече на стрельбище (в бытность Василия командующим ВВС МВО. — Б. С.). Он обрадовался и тут же пригласил меня в гости…

Материально мы жили очень скромно. Василий получал пенсию 300 рублей, из которых 150 отсылал первой жене. И еще мой оклад. Вставал всегда очень рано, шел на кухню, готовил завтрак. Из дома никуда не выходил, только пенсию получать ездил в КГБ на Черное озеро, да и то всегда вместе со мной. Его ни на миг не покидало предчувствие, что его заберут…»

По просьбе Василия Мариша поехала в Москву хлопотать о его возвращении в столицу. Обратилась за помощью к Анне Сергеевне Аллилуевой. Та сказала, что помочь может только один человек — Ворошилов. Мариша пошла к Ворошилову, но старик честно признался: «Я все понимаю, но ничем не могу помочь, я ничего не решаю».

Дальше, по словам Марии Николаевны, события развивались как в настоящем триллере: «Я вернулась из Москвы ни с чем. Василий был болен, лежал в постели. Поздно ночью раздался звонок. Женский голос сказал: «Лялечка! (Так звали меня только очень близкие люди.) Я тебя поздравляю!» — «С чем?» — спросила я. «Ну, ты ведь замуж вышла!» — «Кто это говорит?» — «Свои», — ответила женщина. «Кто свои?» — «Завтра узнаешь!» — сказала она и повесила трубку…»

Следующим вечером в их доме раздался звонок. «Я открыла, — утверждает Мария Николаевна, — и незнакомая женщина влетела прямо в комнату, где лежал Василий. Он приподнялся: «Зачем ты пришла?» Но женщина заявила мне: «Оставьте нас вдвоем». Василий тут же крикнул: «Мариша, сядь и не уходи!» — «Ты очень болен, может, я смогу тебе помочь?» — ворковала женщина. Я решила, что это, видимо, его давняя знакомая, и ушла на кухню. Они говорили долго. Потом услышала голос Васи: «Уходи!» — «Нет, я никуда не уйду». И тут она заявила мне: «Если вам не трудно, уйдите домой сегодня». Я обомлела от ее наглости, прошу Васю: «Васико, объясни, я ничего не пойму!» — «Потом, потом…» — страдальчески сказал он. Разозленная, в смятении, в ревности, я оделась и ушла».

Уже утром Марию Николаевну будто бы вызвали в райотдел внутренних дел и пригрозили привлечь к ответственности за скандал, учиненный в квартире, где она живет без прописки. Несколько дней Мариша у Василия не появлялась. Она вспоминала: «Меня терзали самые дурные предчувствия, ничего не могла понять. Через некоторое время Вася позвонил мне на работу и попросил прийти. Сказал, что раньше позвонить не мог, три дня был без сознания. Когда приехала к нему, он по-прежнему лежал в постели, очень худой, бледный, обросший. На его правой ноге была огромная язва.

Я просила его объяснить, что происходит, кто та женщина, но он ничего не ответил. Сказал только, что был без сознания, около него находились врачи… После его смерти я узнала от Анны Сергеевны, что, когда после заключения в Лефортово он лежал в больнице, к нему приставили няньку — Марию Игнатьевну Нузберг. Привезли ее из Омска, с двумя детьми, дали в Москве квартиру, а муж ее оставался в Сибири. Это и была та самая Нузберг.

Пока мы разговаривали, из поликлиники пришла врач Барышева с медсестрой, сделали Василию укол. Он сказал, что ему колют снотворное. Меня это насторожило. Я потихоньку взяла использованную ампулу, завернула ее, но это заметила медсестра. Резко подскочила ко мне: «Уколетесь!» Выхватила и раздавила прямо на ковре…» Этой медсестрой и была Нузберг.

Затем Василий и Мариша не виделись два месяца. Только в марте позвонила врач Барышева и попросила навестить его. При разговоре Мариши с Василием опять присутствовала Нузберг. «Почему ты не позвонил сам?» — поинтересовалась Мария Николаевна.

«Я не мог. Меня не было», — оправдывался Василий.

«Как?» — удивилась Мариша.

«Меня увозили» — уверял Василий.

«Куда увозили?» — допытывалась Мариша.

«Не имеет значения…» Василий уклонился от ответа. Но затем, улучив момент, когда Нузберг вышла из комнаты, прошептал: «Имей в виду, тебе могут наговорить очень многое. Ничему не верь…»

Позднее он еще дважды звонил Марии Николаевне и ее матери, умолял не проклинать его, говорил, как ему плохо и что его опять куда-то увозили. А 19-го числа Василия не стало.

Мария Николаевна утверждала, что и памятник с надписью «Единственному от М. Джугашвили» установила она, а не Нузберг: «Я никогда не говорила, что хочу поставить памятник. Еще когда Вася был жив, был у него товарищ, который часто приходил к нам, — Дмитрий Иванович. Вот он и говорит мне: «Ты памятник собираешься ставить? Тебе это будет дорого. Мы, Васины друзья, сами ему памятник поставим. Если хочешь — от твоего имени». Я отказалась. Но он настаивал, сказал, что все уже договорено. Через неделю позвонил мне: «Приходи, завтра ставим памятник».

В рассказе Мариши слишком много нелепостей, чтобы он мог вызвать доверие у сколько-нибудь осведомленных читателей. Начну с того, что получать пенсию она почему-то заставляет в КГБ, хотя это учреждение функции собеса сроду не выполняло. Искать помощи в Москве Мария Николаевна почему-то идет к Анне Сергеевне Аллилуевой, которая только в 54-м году вернулась из заключения уже психически больным человеком. Этого не мог не знать Василий, но Марише, очевидно, данный факт остался неизвестен. Столь же странно и обращение к Ворошилову, который давно уже не являлся Председателем Президиума Верховного Совета и членом Политбюро и никак не мог помочь Василию. И уж вовсе экстравагантна история с памятником. Надгробия, как известно, можно устанавливать на могиле только с ведома наследников покойного. Неужели Нузберг позволила бы установить памятник чужим людям, но зато с надписью, выполненной как бы от ее имени? И даже если друзья Василия и скинулись на скромный памятник, договариваться об этом они должны были бы с Марией Игнатьевной Нузберг и текст надписи наверняка придумала она. Да и сам рассказ Мариши слишком уж литературен.

Даже после смерти Василия не оставляли в покое. Его могила регулярно подвергалась осквернению. Например, 28 октября 1988 года газета «Вечерняя Казань» сообщила об очередном акте вандализма — золотые буквы на обелиске были залиты кислотой. В статье также говорилось: «Была когда-то на мраморном обелиске фотография Василия Джугашвили. Но ее десятки раз выбивали железом, в нее стреляли из малокалиберной винтовки, выкорчевывали вместе с осколками черного камня… Уже около 25 лет оскверняют безвинную могилу». Ненависть к отцу многие перенесли на могилу сына, благо она, в отличие от кремлевского захоронения «великого кормчего», никем не охраняется.

Думаю, что на сегодня самой убедительной версией кончины нашего героя представляется смерть от последствий злоупотребления алкоголем. Более точно о конкретной причине смерти можно будет судить после обнародования соответствующего медицинского заключения. Память же о Василии Иосифовиче Сталине — это совсем не то же самое, что память о его отце. Василий ведь в своей довольно бурной жизни никаких преступлений так и не совершил, людей не губил. Он честно выполнял свой долг летчика-истребителя, а потом немало сделал для того, чтобы советский спорт занял достойное место в мире. И, когда мог, Василий Сталин всегда помогал людям, независимо от их звания и положения. За все это хотя бы после смерти стоит помянуть его добрым словом!

Библиография

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), фонд 558, опись 11 (фонд И. В. Сталина).

Аксенов В. П. Московская сага: Роман. Кн. 1–3. М.: Текст, 1994.

Аллилуев В. С. (в выходных данных ошибочно: «Владимир Федорович» вместо «Владимир Станиславович»). Хроника одной семьи: Аллилуевы — Сталин. М.: Молодая гвардия, 1995.

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990.

Аллилуева С. И. Книга для внучек // Октябрь. 1991. № 6.

Аллилуева С. И. Только один год. М.: Книга, 1990.

Берия С. Л. Мой отец — Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994.

Власик Н. С. Записки генерала Власика // Шпион. Вып. № 8–9. М., 1997.

Г. К. Жуков: Неизвестные страницы биографии // Военные архивы России. Вып. 1. М., 1993.

Грибанов С. В. Заложники времени. М.: Воениздат, 1992.

Грибанов С. В. Хроника времен Василия Сталина. М.: Гея итэрум, 1999.

Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. М.: Воениздат, 1993.

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1–2. М.: Наука, 1973.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. 12-е изд. Т. 1–3. М.: Новости, 1995.

Зенькович Н. А. Тайны уходящего века-3. М.: Олма-пресс, 1999.

Иосиф Сталин в объятиях семьи (Сборник документов) / Сост. Ю. Г. Мурин. М.: Родина, 1993.

Колесник А. Н. Мифы и правда о семье Сталина. М.: Техинвест, 1991.

Колесник А. //.Хроника жизни семьи Сталина. М.: ИКПА; Метафора, 1990.

Мировая война 1939–1945: Сборник статей / Пер. с нем. М.: Издатинлит, 1957.

Семенов А. Ф. На взлете. М.: Воениздат, 1969.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М.: Новости, 1989.

Сорокин В. Г. Голубое сало: Роман. М.: Ad Marginem, 1999.

Спайк М. Асы люфтваффе / Пер. с англ. Смоленск: Русич, 1999.

Спайк М. Асы союзников / Пер. с англ. Смоленск: Русич, 2000.

Сухомлинов А. За что сгноили сына отца народов // Совершенно секретно. 1998. № 6.

Тархова Л. Заложники Кремля. М.: АСТ-ПРЕСС, 1998.

Чуев Ф. И. Молотов. М.: Олма-пресс, 1999.

Чуев Ф. И. Солдаты империи. М.: Ковчег, 1998.

INFO

Соколов Б. В.

С59 Василий Сталин. Сын «отца народов». — М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2003. — 368 с., 8 л. ил. — (Историческое расследование).

ISBN 5-462-00126-6

УДК 929»19»

ББК 63.3(2)6-8

Историческое расследование

Соколов Борис Вадимович

ВАСИЛИЙ СТАЛИН. СЫН «ОТЦА НАРОДОВ»

Научно-популярное издание

Взгляды авторов серии не всегда совпадают с мнением редакции

Технический редактор Л. Стёпина

Корректоры Т. Меньшикова, Г. Иванова

Компьютерная верстка Г. Балашовой

ИД № 04467 от 09.04.2001.

Подписано в печать 07.10.03.

Формат 84 х 108/32.

Бумага газетная. Гарнитура Newton. Печать офсетная.

Печ. л. 11,5 + цв. вкл. 0,5. Тираж 7000 экз.

Заказ № 5627. С-268.

Общероссийский классификатор продукции

ОК-005-93, том 2—953 000.

ООО «АСТ-ПРЕСС КНИГА».

107078, Москва, Рязанский пер., д. 3.

Отпечатано с готовых диапозитивов на ФГУИПП «Вятка».

610033, г. Киров, Московская ул., 122.

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

Content

Б. В. Соколов
ВАСИЛИЙ СТАЛИН
Сын «отца народов»

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ДЕТСТВО «Не давайте волю Васе и будьте с ним строги»

В НЕБО!

Несостоявшийся великий меценат

ОПАЛА И ДОЖИТИЕ «Ты можешь махать руками и возмущаться»

Библиография

INFO