Лия Миддлтон

Что случилось прошлой ночью

Lia Middleton

When They Find Her

Copyright © Lia Middleton, 2021

© Коваленко В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Блестяще написано… Я буду рекомендовать этот роман всем, кого знаю».

Сара Пирс, автор бестселлеров «Санаторий» и «Скала жнеца»

Мрачный и затягивающий триллер, где автор с пронзительной точностью погружает нас в мир родительского горя.

Та эмоциональность, с которой пишет Миддлтон, не может оставить равнодушным, а финал не отпускает даже после прочтения книги.

Алина Лесняк, редактор

* * *

Фрейя спала. Я прижимала ее к своей груди, и ее теплое дыхание, быстрое и неглубокое, ритмично касалось моей кожи. От акушерок я слышала, что именно так дышат младенцы.

– Готова?

Эйден положил ладонь мне на поясницу, и я кивнула ему в ответ. Он взял Фрейю из моих рук и пристегнул ремнями к детскому креслу. Меня тут же пронзила острая боль от разлуки с ней. Шаркая и с трудом передвигая ноги, в сопровождении Эйдена я пересекла палату и оказалась в ослепительно белом коридоре. Я запрокинула голову и окинула взглядом огромный мир, тяжело нависший над нами. Он был слишком большим. Я ощущала себя бабочкой, покидающей тесную безопасность своего кокона.

Готова ли я?

Я быстро заморгала, притянула Фрейю еще ближе к себе и опустила взгляд на свои туфли. Шаг, еще шаг. По одному за раз.

Во время долгой поездки домой я сидела на заднем сиденье машины – посередине, как можно ближе к Фрейе. Я не отводила от нее глаз, а за окном исчез город и появилась сельская местность, раскинувшая свой зеленый ковер до самого горизонта и нашего дома. Мимо проносились поля, залитые солнечным светом. Деревья нависали над дорогой, поцелованные яркой летней зеленью. Животные паслись на выгонах. Скоро мы будем на ферме и сможем наконец начать нашу совместную жизнь. Моя маленькая семья. Мы втроем против всего мира.

Фрейя пошевелилась в детском кресле и слегка приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на мир, а затем вновь погрузилась в сон.

«Я так сильно люблю тебя, – подумала я. – Обещаю, что буду заботиться о тебе. Обещаю, что никогда не причиню тебе вреда».

Глупо было давать такое обещание.

Иногда мы причиняем людям боль нечаянно.

Часть первая

1

Четыре года спустя…

Ноябрь

Они скоро приедут.

Высокие напольные часы, громко тикающие в холле, словно замедлили ход. Каждая секунда кажется часом, и с каждым качанием маятника покалывание тревоги усиливается. Стоя на коленях на мягкой голубой подушке в оконной нише, я вытягиваю шею, чтобы увидеть через маленькое круглое окошко длинную каменистую дорогу: темно-серая лента под пасмурным небом.

Я полчаса расхаживала по коридору, прежде чем занять свое место у окна. Часовой, наблюдающий и ждущий. Нужно только сделать так, чтобы он не заметил меня через стекло. Я должна быть спокойной, когда он приедет.

Бросаю взгляд на наручные часы. Он сказал ждать их к десяти… Как бы мне хотелось, чтобы она не жила так далеко. Эйден поклялся, что они не переедут дальше Лондона. Но это все равно слишком далеко по моему мнению.

Ладони у меня взмокли. Вытираю их о джинсы и качаю головой, пытаясь заставить себя насладиться радостным возбуждением, робко проступающим из-под пелены страха. Я не могла с уверенностью сказать, когда наступит этот день и наступит ли он вообще. Теперь, когда это свершилось, все должно быть идеально.

Я опускаю взгляд на свои руки, где на пальце все еще жмутся друг к другу помолвочное и обручальное кольца, удобно вписываясь в бледную впадинку на коже. Эйден попросил меня снять их, но этому помешали костяшки моих постоянно опухших пальцев – один из многих побочных эффектов материнства.

Гравий на подъездной дорожке шуршит, и я снова вытягиваю шею, чтобы увидеть, как машина Эйдена паркуется перед домом на том месте, которое он обычно занимает. Я вскакиваю с подушки, бегу к двери и распахиваю ее. Старые железные петли скрипят, и порыв ледяного ветра со свистом врывается в дом.

Дверь со стороны водителя открывается, и я поджимаю пальцы ног на холодном кафеле. Эйден со стоном хватается за край двери, помогая себе выбраться наружу, его колени подгибаются под тяжестью тела. Я ничего не слышу, но они, должно быть, щелкнули – напоминание о тех школьных годах, когда он играл в регби. Какая нелепая машина для такого высокого мужчины! Он поворачивается к заднему пассажирскому сиденью, и я на цыпочках делаю несколько шагов вперед, пытаясь мельком увидеть ее. Хлопает дверь, а затем…

Вот она: бежит ко мне, расплывшись в широкой улыбке, в руках трепещет на ветру большой лист бумаги.

– Фрейя! – пронзительно кричу я высоким от волнения голосом.

Моя дорогая девочка.

Фрейя Грейс Уильямс. Четыре года от роду. Появилась на свет 16 августа с весом чуть более трех килограммов, ростом в пятьдесят сантиметров, с десятью пальцами на руках и ногах, с зелеными глазами, как у ее отца, и волосами цвета воронова крыла, как у меня.

Подбегая к дому, она замедляет шаг и шаркает ногами. Гравий разлетается во все стороны, когда Фрейя останавливается прямо перед входной дверью. Она смотрит на меня снизу-вверх, легкая улыбка играет на ее круглом личике с еще по-младенчески пухлыми щечками. Ее длинные волнистые темные волосы частично зачесаны назад, чтобы не падали на глаза, и в солнечном свете они кажутся почти золотыми.

Я приседаю и притягиваю ее к себе.

– Мамочка! – Ее дыхание щекочет мне ухо, когда она поворачивает голову, чтобы поцеловать меня в щеку.

Эйден подходит и встает позади Фрейи, придерживая ее за плечо. Она отрывается от меня и поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Он улыбается ей с высоты своего роста, кожа вокруг его глаз собирается морщинками. Именно его глаза меня поразили, когда я впервые увидела Эйдена много лет назад. Тогда он с уверенным видом подошел ко мне и моим подругам. Лондон накрыла волна жары, и бар на крыше изнывал под послеполуденным солнцем, но когда я подняла взгляд от своего напитка, услышав, как кто-то произнес: «Прошу прощения?», весь мир вокруг словно исчез. За спиной Эйдена ослепительно сверкала под лучами солнца Темза, но я не могла отвести от него глаз.

– Покажи мамочке, что ты для нее приготовила. – Его голос звучит хрипло, как бывает, когда он не выспался.

Я улыбаюсь, и Фрейя вытягивает руки, показывая мне лист бумаги.

– Это ты сама нарисовала?

Кивок в знак подтверждения, ее щеки вспыхивают, и она опускает взгляд себе под ноги.

Я беру рисунок. Поперек проведена немного неровная линия, закрашенная зеленым. Сквозь это зеленое пространство проступает крутая голубая волна. Коричневые стволы увенчаны завитками другого оттенка зеленого и усеяны красными шариками. Над всем этим – грубо заштрихованное море синего цвета. И, наконец, две фигурки: одна – маленькая, с зелеными точками вместо глаз, другая – высокая, с коричневыми точками. Фигурки держатся за руки, у обеих нарисованы розовые U-образные улыбки.

Наша ферма.

Мы.

Я смотрю на Фрейю, ее лицо нахмурено. Я улыбаюсь ей.

– Мне очень нравится твой рисунок, дорогая. – Голос срывается, и я откашливаюсь, чтобы прочистить горло. – Он просто замечательный.

Ее лицо разглаживается, и она улыбается мне в ответ.

– Спасибо, Фрейя. – Я наклоняюсь вперед и целую ее в лоб.

Она пахнет свежестью и чистотой, и я вновь вспоминаю, как сидела на диване, прижимая ее к груди. Как поглаживала пальцами ее мягкую кожу. Вдыхала этот аромат новорожденного ребенка.

Когда я встаю, Эйден протягивает мне розовый рюкзак, и наши пальцы соприкасаются. Я отдергиваю руку, как будто меня ужалили. Эйден встречается со мной взглядом, его брови приподняты. Я улыбаюсь, и тугая нить напряжения между нами разрывается. В ответ он скрещивает руки на груди и отступает назад, подальше от порога.

Я снова перевожу взгляд на Фрейю, которая ждет рядом, но чувствую, что Эйден, прищурившись, наблюдает за мной. Я вновь смотрю ему в лицо, и он выдерживает мой взгляд. Он хочет расколоть меня, чтобы лучше понять. Чтобы обнажить мои внутренности и хорошенько рассмотреть, что находится в моем сердце, течет по моим венам.

– Ну, ладно, Фрейя, – нарушаю я молчание и отрываю взгляд от Эйдена, чтобы улыбнуться дочери. – Попрощайся с папочкой, а потом можешь зайти внутрь, если хочешь, – там тебя ждет сюрприз в маленькой комнате.

– Книги? – спрашивает она.

– Возможно, – отвечаю я, игриво пожимая плечами.

Фрейя улыбается мне, а затем бросается в объятия Эйдена. Он целует ее в макушку и что-то шепчет ей на ухо. Она кивает в ответ, кричит последнее «до свидания» и проскальзывает мимо меня в дом. Присев на ступеньку лестницы – вторую снизу, – Фрейя снимает туфли, швыряет их на пол, затем бежит на кухню и через нее – в маленькую комнату.

Придерживаясь рукой за дверь, я поворачиваюсь обратно к Эйдену. Его руки все еще скрещены на груди – барьер между нами. Я жду, что он скажет что-нибудь еще – «до свидания», «увидимся завтра», что угодно, лишь бы завершить нашу неловкую встречу, – но он просто стоит и смотрит на меня.

– Что ж… Спасибо, что позволил ей побыть со мной.

Эйден усмехается.

Я усилием воли удерживаю на лице выражение спокойного дружелюбия, но опущенная вдоль тела рука сжимается в кулак.

– Я действительно ценю это, – продолжаю я.

– Что ж, не забывай за ней присматривать.

– Конечно. – Я тщательно подбираю слова, но они звучат отрывисто. Глухо.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Наоми. Я не привозил ее к тебе с ночевкой не просто так. Помнишь?

– Я все понимаю, – ощетиниваюсь я. – И с той поры прошло уже много времени.

Эйден не отвечает, и я ощущаю на себе его цепкий взгляд. Ему хочется что-то добавить – я чувствую, как невысказанные слова повисли между нами.

– Ну что еще?

– Обещай, что больше не будешь принимать те таблетки.

– Я уже давно их не принимаю. Но да… я обещаю.

Эйден внимательно изучает мое лицо, затем бросает поверх моего плеча взгляд в коридор, где Фрейя скользит по каменному полу по пути на кухню.

– Знаешь, может, я просто отвезу ее домой? Я не уверен, что готов…

– Ты никуда ее не повезешь! – огрызаюсь я, и гнев мгновенно вскипает у меня в животе. – Ты согласился оставить ее у меня на ночь. Ты обещал. Помнишь? – копирую я его снисходительный тон.

Понурив голову, Эйден кивает.

– Просто присматривай за ней. Ладно?

– Я присмотрю за ней, Эйден. Я ее мать.

Он пристально смотрит на меня, качает головой и открывает рот, набирая в грудь воздух, словно собирается что-то сказать, но потом почему-то не делает этого. Он просто снова качает головой, на этот раз решительно, и уходит, не оглядываясь.

Когда Эйден отъезжает, я ощущаю знакомую боль глубоко в животе. Кажется, я никогда не смогу спокойно смотреть, как он уходит. Но тут маленькая ручка дергает за край моего кардигана, я опускаю взгляд и вижу Фрейю, которая сжимает в ладошках книгу.

– Мамочка, давай почитаем в маленькой комнате?

– Конечно, дорогая.

Она убегает в заднюю часть дома, и я плотно закрываю дверь.

Фрейя лучезарно улыбается мне, когда мы наполняем ванну горячей водой с пеной. Она вылила почти половину бутылки и визжит от восторга, когда пузырьки растут на глазах.

Оставив кран включенным, мы идем через лестничную площадку в ее спальню. Даже когда Фрейи нет со мной и я слоняюсь по пустому дому, я иногда захожу в ее комнату. Очень долго она служила мне напоминанием о прошлом, о том времени, когда мы были одной семьей. Я не могла вынести даже мысли о том, чтобы изменить здесь что-то. Детская кроватка так и стояла пустой в центре комнаты, над ней бесцельно свисала с потолка карусель, а кресло для кормления, в котором я часами баюкала свою малышку, покрылось пылью.

Но затем я вдруг поняла, что, зациклившись на прошлом, я не верну свою семью. Этим летом я покрасила стены в сиреневый цвет к четвертому дню рождения Фрейи. С каждым мазком краски я представляла, как моя дочь играет в этой комнате, читает. Засыпает. Когда Фрейя пришла навестить меня в свой день рождения и увидела обновленную комнату, она начала визжать и бегать маленькими кругами. Я продала кроватку, в которой она спала с шести месяцев, на благотворительной распродаже и заменила ее другой, которую Фрейя называет «кроватью для большой девочки» – с белыми столбиками и балдахином, расписанным облаками.

В углу комнаты гордо возвышается высокий книжный стеллаж. Он ломится от книг, новых и старых, часть которых принадлежала мне, когда я была маленькой. Стены украшены оформленными в рамки цитатами и отрывками из любимой книги Фрейи – сказка о маленькой девочке, которая последовала за Белым Кроликом, провалилась в глубокую нору и попала в Страну чудес. Однажды Фрейя даже спросила меня, можно ли ей сменить свое имя на Алису.

Я сделала ее комнату еще лучше в надежде, что однажды дочь наконец сможет вернуться домой. Здесь есть целая гора игрушек, с которыми ей редко удается поиграть. Кровать, в которой она никогда не спала. До сегодняшнего дня.

Фрейя стоит перед книжной полкой, в середине которой почетное место занимает сохранившаяся со времен моего детства книга «Алиса в Стране чудес». Обложка потерта, края страниц загибаются, потому что томик часто брали в руки и перечитывали. Моей дочери это нравится, так же как и мне. Она всегда так аккуратно ставит книгу на полку и с благоговением смотрит на нее. Как глядит на нее и сейчас, уже позабыв свою радость по поводу ванны.

Я быстро запускаю пальцы в задний карман джинсов и вытаскиваю свой телефон.

Щелк. Щелк. Щелк.

Фрейя неуклюже раздевается, затем мы проходим мимо лестницы и комнаты, раньше принадлежавшей моим родителям, и пересекаем лестничную площадку по пути в ванную. Я сажаю дочь в ванну, бортики которой все еще слишком высоки для ее маленького роста. Когда я это делаю, мой телефон вибрирует.

Это Руперт.

«Надеюсь, все идет хорошо. Думаю о тебе. Целую».

Внутри меня все сжимается от накатившей вины. Руперт хотел приехать, но я запретила, потому что этот вечер должен быть посвящен только мне и ей. Нам нужно провести его вдвоем, наедине друг с другом.

«Спасибо, все хорошо, мы как раз собираемся принять ванну, а потом ложиться спать. Обещаю, ты скоро с ней познакомишься. Целую».

Я пристраиваю телефон на краю умывальника, но он снова вибрирует и падает на пол. Поднимаю его, – экран не разбился, – и сообщение Руперта появляется на фоне фотографии: Фрейя, еще младенец, одетая в мятно-зеленый костюмчик для сна, впервые в жизни улыбается.

«Не могу этого дождаться. Ты уже сказала ей, что она скоро станет старшей сестричкой? Целую тебя много раз».

Я отрываю взгляд от экрана телефона и вижу, что Фрейя все еще смотрит на меня поверх края ванны. Она опускает взгляд на мой живот, затем переводит его на пузырьки в воде. Неужели она уже все поняла?

Кладу руку на свой живот, до сих пор плоский, слегка впалый там, где выступают тазовые кости. Пока ничего не заметно: прошло всего несколько недель. Порой у меня слишком разыгрывается воображение.

Не ответив на сообщение, кладу телефон на закрытую крышку унитаза и смотрю, как Фрейя играет в ванне: вода доходит ей до груди, в каждой руке – по горке пузырьков.

– Фрейя… Тебе нравится жить в мамочкином доме? – Я до боли прикусываю губу. Мне не следует задавать ей подобные вопросы.

Дочь продолжает играть с пузырьками, но через мгновение почти незаметно кивает.

Я быстро и с шумом выдыхаю. Мне нельзя спрашивать ее: не надо больше давить на нее.

Но я ничего не могу с собой поделать.

– Ты хотела бы почаще оставаться с мамочкой? – Улыбаюсь ей, смягчая свой тон. Я хочу вселить в нее уверенность, что ее здесь любят. И какой бы ответ она ни дала, ее будут продолжать любить. Что она не расстроит меня. Нет ничего хуже чувства вины, особенно для ребенка. – Мы могли бы попросить об этом папочку, когда он приедет за тобой завтра, если хочешь?

Она прекращает играть с пузырьками и повторяет это движение – едва заметный кивок.

– Ладно. Мы спросим его.

Эйдену это не понравится. Он скажет, что я пытаюсь им манипулировать. Что я использую Фрейю как оружие. Но это неправда. Я бы никогда этого не сделала. Я нужна ей так же сильно, как и он. Даже больше. Каждый ребенок нуждается в своей матери.

Стоя на коленях над ванной, я зачерпываю ладонями огромную кучу пузырьков, набираю в легкие побольше воздуха и с силой сдуваю пузырьки в сторону Фрейи. Она начинает безудержно хохотать, когда они падают ей на волосы и лицо. И продолжает смеяться от всей души, так, что животик трясется: тем смехом, от которого в груди не хватает воздуха и даже мышцам пресса становится больно. Я смеюсь вместе с ней.

Побрызгавшись немного, осторожно мою ей волосы и ополаскиваю их, следя за тем, чтобы шампунь не попал ей в глаза. Когда мы еще жили здесь всей семьей, Фрейя терпеть не могла, когда ей мыли волосы, – боялась, что вода начнет щипать глаза. Она кричала «Ой-ой-ой!» еще до того, как я начинала лить воду ей на голову.

Хотела бы я сделать так, чтобы она меньше боялась.

Я поднимаю ее, ставлю на коврик в ванной, заворачиваю в пушистое белое полотенце и притягиваю в объятия. Ее мокрые волосы падают мне на плечо.

– Ну что, пойдем вытрем тебя насухо.

Мы идем, держась за руки и хихикая, но тут я спотыкаюсь о порог ее комнаты.

– Глупенькая мамочка! – говорит Фрейя.

Я помогаю дочери надеть ее любимую пижаму – с единорогом, – которую заранее разложила на кровати. Но когда я втыкаю в розетку провод фена и включаю его, Фрейя подпрыгивает, зажимает ладонями уши и отшатывается от меня.

– Тебе не нравится фен, дорогая?

Это что-то новенькое.

– Нет! Пожалуйста, выключи его! – кричит она, перекрывая шум. Я тут же выключаю фен. Теперь в комнате слышно лишь учащенное дыхание Фрейи, ее обнаженная грудь вздымается и опускается.

Я опускаюсь на колени так, чтобы мы оказались лицом к лицу.

– Это всего лишь фен для волос. Тебе не будет больно. – Я глажу ее по лицу, убирая волосы, а ее губы дрожат.

– Мне это не нравится. Этот шум пугает.

– Все в порядке. Мы просто высушим твои волосы полотенцем, хорошо?

– Хелен всегда так делает.

Моя рука вздрагивает при звуке этого имени, и пальцы задевают спутанные волосы Фрейи.

– Ой, мамочка!

– Прости. Прости меня. Это получилось нечаянно. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и концентрируюсь на ритмичном растирании полотенцем ее волос.

Фрейя всего лишь ребенок – она не понимает. Она не хотела причинить мне боль.

– Может, хочешь почитать мне, пока я сушу твои волосы?

– Да, пожалуйста, – шепчет она.

Я достаю ее школьную книгу для чтения из рюкзака, который лежит возле шкафа. Это простая книжка с картинками: одно короткое предложение на странице и большие яркие иллюстрации. На то, чтобы высушить волосы полотенцем, уходит почти пятнадцать минут, но Фрейя ничего не замечает: ее маленькая грудь раздувается от гордости, когда она читает вслух.

Ее волосы наконец высохли, она забирается в постель, и я плотно укутываю ее одеялом до самого подбородка.

– Тебе удобно в этой постельке? – спрашиваю я.

Фрейя радостно кивает.

– А вот и Мышонок, – говорю я, и она тянет руки к своей любимой игрушке, без которой не может спать.

– Хочешь, я почитаю тебе еще раз, дорогая?

– Да, пожалуйста.

– Что будем читать? Выбирай любую книгу, какую захочешь.

– «Алису»! – Она хихикает.

– Опять? – ахаю я, изображая шок. – Начнем с того места, на котором мы остановились? И до самого конца?

Фрейя кивает, ее глаза блестят от возбуждения.

Я забираюсь на кровать рядом с ней, прислоняюсь к изголовью и начинаю читать. Дочитываю всю книгу до конца, как и обещала.

– …Наконец, она представила себе, как ее маленькая сестра вырастет и, сохранив в свои зрелые годы простое и любящее детское сердце, станет собирать вокруг себя других детей, и как их глаза заблестят от дивных сказок. Быть может, она поведает им и о Стране чудес и, разделив с ними их нехитрые горести и нехитрые радости, вспомнит свое детство и счастливые летние дни[1].

Я украдкой бросаю взгляд на Фрейю – ее глаза закрыты, а длинные темные ресницы трепещут на щеках.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, я поднимаюсь с кровати, поворачиваюсь и целую дочь в щеку.

– Спокойной ночи. Я люблю тебя, Фрейя.

На цыпочках пересекаю комнату, выхожу за дверь и прикрываю ее, но не успеваю закрыть до конца, так как из темноты доносится тихий голос:

– Я тоже люблю тебя, мамочка.

– Добрых снов.

Я до щелчка закрываю дверь, и слезы приливают к глазам. Прислоняюсь к двери и выдыхаю, отпуская годы напряженного ожидания. Она дома. Наконец-то она дома. И это только начало: отныне это будет в порядке вещей. Фрейя будет спать в своей спальне, жить в этом доме со мной, как и положено.

Переодеваюсь в пижаму, затем уютно сворачиваюсь калачиком на диване в маленькой комнате с кучей тетрадей на проверку, время от времени поглядывая через французские окна на необъятное усыпанное звездами небо, нависшее над деревьями, которые стоят, невидимые в темноте, на границе сада. Время идет, и огонь громко потрескивает, постепенно угасая.

Когда гаснет последняя искра, а в очаге остаются лишь почерневшие угли, я поднимаюсь по лестнице в ванную и чищу зубы, стараясь двигаться как можно тише, хотя Фрейя не может услышать меня из своей спальни. Я умываюсь, затем открываю шкафчик под раковиной, и рука инстинктивно тянется к простой белой коробочке.

Пальцы замирают в воздухе, всего на мгновение, но затем я вытаскиваю упаковку и кладу в ладонь бирюзовую таблетку.

«Я тоже люблю тебя, мамочка».

Эти слова всплывают у меня в голове, когда я встречаюсь взглядом с отражением в зеркале, кладу таблетку на язык и глотаю.

Моя девочка в безопасности. Моя девочка дома.

Услышав плач, я широко распахиваю глаза и быстро моргаю в темноте, пытаясь осознать, что происходит. Всякий раз, когда я просыпаюсь, мне требуется несколько мгновений, чтобы вспомнить все мельчайшие подробности моей жизни и собрать себя воедино. Иногда эта вынужденная необходимость кажется мне невыносимой.

Что это за звук?

Я прикрываю глаза рукой и сосредотачиваюсь, пытаясь определить шум, который раздается в темноте.

Кто-то плачет.

Это Фрейя.

Этого не может быть: вопль звучит высоко и пронзительно, как у новорожденного. Но звук мне знаком. Как будто я слышала его в прошлом.

Сажусь, и от резкого движения у меня кружится голова, но стоит мне вновь прикрыть глаза, как звук становится громче.

Там плачет ребенок. И это плачет она.

Фрейя.

Я мотаю головой из стороны в сторону, пытаясь прогнать шум из головы, все быстрее и быстрее, но по мере того, как я это делаю, черная бесконечность за моими глазами взрывается вспышками света и цвета.

Стоп.

Тишина. Плач прекратился.

Возможно, это из-за таблетки. По утрам мне всегда хуже всего: в первые минуты после пробуждения последствия приема таблеток нависают надо мной, как туман. Мне не следовало ничего принимать. Только не сейчас, когда Фрейя здесь.

Я тянусь за своим телефоном и нажимаю кнопку. Экран освещает погруженную в тишину комнату, и видно время: 7:35 утра.

Может, Фрейя проснулась. Нужно проверить – она наверняка побоялась выйти из спальни и искать меня в темноте.

Спускаю ноги с кровати, но пошатываюсь, когда встаю. Опираясь на комод, я выпрямляюсь и снова встряхиваю головой, как будто это прогонит сонливость.

Темноту лестничной площадки рассеивает лишь слабый свет наступающего утра, который падает на лестницу через большое окно, выходящее на подъездную дорожку. Прищурившись, я смотрю в сторону детской спальни.

Дверь нараспашку.

Я определенно закрывала ее минувшим вечером… Может, она со скрипом открылась сама по себе. Или, возможно, Фрейя вставала, чтобы сходить в туалет, и не закрыла за собой дверь, – в конце концов, она уже не младенец.

У меня кружится голова, все вокруг кружится, будто я смотрю в калейдоскоп.

Просто дыши.

Шагнув с ковра на пол лестничной площадки, я ощущаю холодный камень под ногами. Коридор словно растягивается вдаль, – мои осторожные шаги ничуть не приближают меня к нужной комнате, – и дверь начинает вращаться, пока не оказывается подвешенной к потолку: весь мир перевернут вверх дном.

Я останавливаюсь и, быстро моргая, смотрю на свои ноги. Но мой взгляд приковывается к лучу света в форме улыбки, падающему на лестницу. Чеширский кот: его зубы сверкают.

Мы все здесь сумасшедшие.

Мир больше не перевернут с ног на голову, и я стою прямо перед открытой дверью в спальню Фрейи. Мои глаза привыкают к темноте комнаты, и я вижу кровать.

Она пуста.

Врываюсь в комнату и включаю свет.

Фрейи здесь нет.

Комната пуста.

– Фрейя? – Я прочищаю горло. – Фрейя… где ты?

Мягкие пальцы страха начинают ползти вверх по моей шее, и рука взлетает к затылку. Я соскребаю их прочь.

Может, она спряталась.

Резко пересекаю комнату, подхожу к гардеробу и распахиваю дверцы. Но Фрейи там нет. Только вешалки, на которых висит практически неношеная одежда.

Я разворачиваюсь и осматриваю комнату.

Где она?

Пальцы страха возвращаются и, уже ледяные, обвиваются вокруг моей шеи. Сжимаются.

Я стискиваю губы и медленно вдыхаю.

Это тебе снится. С Фреей ничего не случилось.

Я выхожу из ее комнаты и внимательно прислушиваюсь к любым признакам ее присутствия. Но в доме тихо и темно.

Медленно иду по коридору к лестнице, мое дыхание учащается.

Прекрати это.

Она проснулась рано и спустилась вниз.

Но мое сердце бешено колотится.

Успокойся, Наоми.

– Фрейя? – снова зову я, и ее имя эхом отдается в моих ушах.

Я подхожу к лестнице, но не решаюсь посмотреть вниз. Мое сердце бешено колотится в груди.

Просто посмотри.

Она будет сидеть там, на второй ступеньке, как обычно: играть со своими мягкими игрушками, а рядом – распахнутая книга.

Делаю шаг и хватаюсь за лестничное ограждение. Мои руки дрожат, но я обхватываю ладонями деревянные перила, ищу утешение в прочном фундаменте дома. Не обращая внимания на тугой комок паники, засевший в центре груди, я делаю глубокий вдох и смотрю вниз, в прихожую.

Все мысли вылетают из головы, и на самую малую долю секунды я не понимаю, что вижу.

Фрейя лежит у подножия лестницы: глаза закрыты, волосы разлетелись вокруг головы, как нимб. Такая спокойная, как будто спит.

2

Я впервые увидела Фрейю, когда акушерка, которая казалась такой же измученной, как и я, наконец положила ее мне на грудь, кожа к коже. Тогда я смотрела, как малышка поднимается и опускается на моей груди с каждым вдохом и выдохом, вверх и вниз, вверх и вниз. Фрейя выглядела так, словно явилась из другого мира – не похожего на мой. Ее глаза были слишком большими, рот – очень маленьким, и с головы до ног ее покрывал мягкий густой пушок. Волоски отпали в течение нескольких дней, и из-под них появилась моя прекрасная дочь, но мне навсегда запомнилось, какое потрясение я испытала во время родов при ее появлении.

Там была и кровь. Ярко-красная с темно-коричневыми вкраплениями, кровь покрывала тонкую розовую кожу Фрейи, скользкую, как масло. А теперь ее кожа бледная.

Отведи взгляд. Отвернись, отвернись, отвернись.

Я замираю, на мгновение оказавшись в безмятежном глазе бури, парализованная шоком. Но взгляд прикован к тому месту, где неподвижно лежит моя дочь.

Оцепенение, удерживавшее меня на месте, ослабевает, и я лечу вниз по лестнице. На нижней ступеньке мои ноги цепляются одна за другую, и я, взмахнув руками, падаю на пол и сильно ударяюсь коленями.

Поднимаю голову, вижу совсем рядом с собой лицо Фрейи и касаюсь пальцами ее щеки.

– Фрейя?

Нет ответа.

Должно быть, мне это снится…

– Фрейя?! – кричу я, и мой голос гулко звучит в тишине.

Я упираюсь руками в твердый пол и подтягиваю себя, чтобы наклониться над дочерью и повернуться ухом близко-близко к ее губам – как делала в первые месяцы после ее рождения, когда боялась, что ночью она внезапно перестанет дышать.

– Фрейя?!

Воздух совершенно неподвижен. Нет теплого, слабого дыхания, мягко обдувающего мое лицо. Ничего нет.

Вообще ничего.

Проснись, Наоми.

Горячие слезы катятся по моему лицу, и я давлюсь слизью, стекающей по задней стенке горла. Протягиваю руку, беру запястье дочери и вдавливаю указательный и средний пальцы в мягкую детскую кожу.

Ничего. Пульса нет.

Проснись, проснись, проснись. Это просто кошмарный сон. Просыпайся!

Внезапно из груди вырываются рыдания. Пока я с открытым ртом таращусь на дочь, она с безжизненным видом смотрит в потолок. В ее глазах застыла тень страха.

Что она увидела?

Я протягиваю руку и беру ее за ладонь. Такая холодная.

Сколько времени Фрейя пролежала здесь? Почему упала? И как мне вернуть ее обратно? Наверняка, если я закрою глаза, задержу дыхание, загадаю желание, она проснется. Или проснусь я.

Ты спишь. Все, что тебе нужно сделать, – это очнуться.

Отпустив руку Фрейи, я щипаю нежную кожу на внутренней стороне своего локтя – сильно.

Проснись, Наоми!

Закрываю глаза, жду несколько мгновений, пытаясь выровнять дыхание, затем поднимаю веки.

Я не лежу в своей постели, с облегчением глядя в потолок. Я по-прежнему в полной тишине стою на коленях на полу в прихожей. А Фрейя…

Крик льется из самого моего нутра – такого звука я никогда раньше не издавала.

Лихорадочно оглядываюсь вокруг в поисках подсказки к тому, что произошло, пытаясь найти признаки того, что это сон, простой кошмар, но…

Что это?

В дальнем конце прихожей, почти касаясь входной двери, лежит маленький серый предмет, перевернутый вверх ногами, словно его отбросили в сторону.

Прищурившись, я пытаюсь разглядеть этот предмет, хотя перед глазами все плывет и помещение сильно раскачивается из стороны в сторону.

Что это такое? Что…

Это Мышонок. Мышонок Фрейи.

Должно быть, она взяла его с собой. Должно быть, он выпал у нее из рук, когда она…

Нет.

Я снова перевожу взгляд на Фрейю. Она по-прежнему лежит неподвижно.

Как это произошло? Как она упала? Она пыталась разбудить меня? Хотела добраться в мою комнату по длинному коридору с неровными полами? Или шла в туалет? Ей что-то понадобилось? Она попыталась спуститься вниз самостоятельно? В темноте?

Проснись, Фрейя. Проснись, проснись, проснись.

Кто-нибудь, помогите мне.

Пожалуйста!

Я трясу головой и прижимаю пальцы к вискам, чтобы собраться с мыслями, но внутри поднимается паника.

Думай, Наоми. Думай. Постарайся вспомнить. Она пыталась тебя разбудить?

Я лихорадочно роюсь в закоулках своего сознания, но ничего не могу вспомнить. Стоит мне принять таблетку, и я улетаю из этого мира. Словно впадаю в кому. Словно никогда больше не проснусь. И иногда целые отрезки времени распадаются в моей голове на отдельные кусочки. Иногда они полностью исчезают, и я остаюсь с огромной, зияющей черной дырой вместо памяти.

Мне нужно время, чтобы подумать.

Если б я не приняла ту таблетку, я бы смогла помочь Фрейе. Что, если она звала меня, а я не слышала? Что, если она нуждалась во мне?

Открываю глаза и вижу перед собой ее лицо.

Почему она пыталась спуститься вниз в темноте? Почему вышла из своей комнаты? Почему она это сделала? Почему?!

Но среди всех вопросов один постоянно приходит мне на ум и не дает покоя. Среди всех этих «почему» лишь одну дилемму я не могу отбросить в сторону или оставить без ответа.

Как мне рассказать об этом Эйдену?

Моя ладонь сама собой прижимается к животу, перед глазами все расплывается.

Когда примерно неделю назад я узнала, что беременна, эти две едва заметные полоски на тесте означали одно – второй шанс. Надежду.

После всего, через что мы прошли… как мне рассказать ему?

И когда я это сделаю… что ожидает моего будущего малыша?

3

Пятью годами ранее…

Ноябрь

Сжимая в руке тест на беременность, я медленно открыла дверь спальни и прошла через узкий коридор в ванную.

– Наоми? – крикнул Эйден из гостиной. – Ты в порядке, любимая?

– Да, в порядке. Буду через минутку! – Мой голос звучал странно. Пискляво и слишком радостно, как будто я вдохнула гелий из воздушного шарика.

– Ты уверена? – с тревогой уточнил Эйден.

Я понизила голос до обычного звучания.

– Ага.

Закрыв за собой дверь ванной, я стянула джинсы и примостилась на краю унитаза. Неуклюже опустила между ног тест, держа его так, чтобы не замочить руки. Сначала мне показалось, что ничего не произойдет, но затем процесс пошел, и быстрый поток хлынул прямо на тест. И на мои руки.

Я защелкнула крышку пластикового корпуса и положила его лицевой стороной вниз на край раковины. Поднявшись, вымыла руки, а затем прошлась туда-сюда по небольшому пространству ванной комнаты.

Сколько времени прошло?

Я посмотрела на таймер на своем телефоне – всего сорок пять секунд. Похоже, три минуты покажутся вечностью.

Я присела на край ванны и на мгновение прислонилась лбом к раковине, но тут же вскочила от щелчка открывающейся двери и увидела изумленное лицо Эйдена, который уставился на тест.

– Думаю, я беременна, – прошептала я, указывая на тест. – Похоже на то.

– Правда?! – Эйден неподвижно стоял в дверном проеме, не отрывая взгляда от теста.

Я кивнула. Слабая изумленная улыбка заиграла на его губах. Эйден вошел, плюхнулся рядом со мной на бортик ванны и протянул руку. Я переплела наши пальцы. Искоса взглянув на Эйдена, я попыталась оценить его реакцию. Мы решили зачать ребенка совсем недавно.

Он поймал мой взгляд и с ухмылкой прошептал:

– Я так волнуюсь.

– Я тоже.

Мы улыбнулись друг другу, затем уставились на тест, который лежал перед нами, готовясь предсказать будущее.

– Пора, – прошептала я.

Мы встали и медленно приблизились к нему, по-прежнему держась за руки. Я нерешительно потянулась к тесту.

– Готов? – спросила я. Эйден посмотрел на мои протянутые пальцы, покусывая нижнюю губу. Кивнув, он сжал мою руку, но не отрывал глаз от теста.

Я поколебалась – затем перевернула тест.

Две полоски.

– Черт возьми, мы станем родителями! – воскликнул Эйден, прижав ладонь ко лбу.

Я посмотрела на него. Его глаза округлились, а улыбка стала такой широкой, что могла бы разорвать лицо пополам.

– Мы станем родителями! – повторила я.

Эйден засмеялся и подхватил меня на руки. Мои ноги оторвались от пола, сердце оглушительно застучало. Я откинула голову и тоже засмеялась, громко и счастливо.

Когда Эйден поставил меня на ноги и поцеловал, обхватив ладонями лицо, я вздохнула.

Теперь он – моя семья. Он. И наш ребенок.

4

– Алло?

Я расхаживала по коридору туда-сюда, снова и снова, но, услышав в трубке его голос, внезапно замерла на месте. Чувствую себя так, словно стою на краю обрыва, и если прыгну с него, то выпаду из своей жизни, и ничего не останется ни от нее, ни от меня, когда я упаду на землю.

Стук сердца эхом отдается в ушах, заполняя тишину, и ледяной холодок пробегает по моей спине.

– Алло? Наоми? Ты меня слышишь?

Мой взгляд скользит к большим часам, которые висят у входной двери. Уже почти четверть девятого. Эйден – ранняя пташка, так что он наверняка проснулся, но еще не принял душ и не оделся. Вместо этого он спустился вниз и сел за кухонный стол с большой чашкой кофе в руках: черный, без сахара. Полагаю, она все еще спит.

Прижимаюсь головой к стене, утыкаясь лбом в выступающие кирпичи, и адреналин разливается по моему телу. Дыхание звучит неровно, взволнованно. Я пытаюсь взять себя в руки, но из глубин живота всплывает знакомое чувство паники.

Она упала. Ты в этом не виновата.

Но Эйден меня никогда не поймет. Он мне не доверяет, а я настояла на том, чтобы он позволил мне оставить Фрейю с ночевкой. Он во всем обвинит меня.

– Алло?

Я солгала насчет таблеток. Я поклялась ему, что больше их не принимаю. Так уже было раньше…

Скажи что-нибудь, Наоми.

– Что-то случилось с Фрейей, – шепчу я в трубку, и слезы текут по моим щекам, попадая в рот. Я чувствую привкус соли.

– Наоми? Что ты сказала о Фрейе? – переспрашивает Эйден. – Что случилось?

Этого не может быть на самом деле…

Делаю глубокий вдох через нос, зная, что мой голос будет дрожать. Горло начинает сжиматься. Паника обхватывает своими пальцами мою голову, все туже затягивает на моих висках тиски, и я распластываю ладонь на стене. Все расплывается.

Фрейя упала.

Я заставляю себя произнести эти слова, но давление в голове настолько сильное, что я не могу думать.

Фрейя мертва.

Вся комната начинает вращаться.

Это был несчастный случай.

Просто скажи это.

Фрейя мертва.

Черный занавес опускается перед глазами, и я представляю себе мигающие синие огни. Парамедики стоят на коленях у подножия лестницы. Полиция держится в стороне и наблюдает. Жужжание застегивающейся молнии на белом мешке. Сочувствуем вашей потере.

У меня отнимут и будущего малыша тоже. Заберут Фрейю – и обоих моих детей больше нет. Мой дом наводнят люди в форме, которые унесут ее в какое-нибудь холодное, стерильное место…

– Эйден, ты что, приходил и забрал Фрейю, не предупредив меня?

Мой голос звучит странно, как будто я слышу его издалека.

Открываю глаза, и мир прекращает раскачиваться. Эйден молчит. Я представляю, как он сидит за столом, не смахнув волосы, упавшие на глаза, и не до конца понимает, о чем я спрашиваю.

Я сама не понимаю свой вопрос.

– Наоми? О чем, черт возьми, ты говоришь?

Мне нужно отыграть назад. Прямо сейчас. Сказать ему, что произошло нечто ужасное, но в этом нет ничьей вины, и я сожалею.

Мне так жаль.

Скажи это.

– Я не могу найти Фрейю. Мы были на улице, и я зашла в дом, чтобы приготовить ей перекус, а теперь она куда-то пропала. Это ты приехал и забрал ее? – Мой голос срывается. Эйден подумает, что это от беспокойства.

– Зачем вы пошли на улицу?

– Она рано проснулась… Хотела поиграть…

– Наоми, это какая-то дурацкая шутка?!

Ложь наполняет мой рот, как рвота: густая, полная непереваренной правды. Я хочу выплюнуть эту гадость, но она застревает у меня между зубами и обволакивает язык.

Скажи ему правду. Просто скажи ему правду.

Но уже слишком поздно. Я уже солгала. Как мне взять свои слова обратно? Как сказать правду и заставить Эйдена поверить, что это была не моя вина?

Просто скажи ему.

Но он мне не поверит.

– Я не могу ее найти. Она куда-то пропала.

– Ты уже вызвала полицию?

– Нет, еще нет…

– Вызывай гребаную полицию, Наоми! Я сейчас же выезжаю. Постараюсь приехать как можно скорее.

Звонок оборвался. Я стою в коридоре, прижав трубку к уху, и слушаю монотонные, безжалостные гудки.

Что я натворила?!

Я должна позвонить в полицию до того, как Эйден приедет. В противном случае он захочет знать, почему я не сделала этого сразу. Но как только я совершу этот телефонный звонок, мне придется сделать ложь своей правдой. Я никогда не смогу простить себя за ужасное предательство дочери, ее памяти – ее сияющих глаз и звонкого смеха.

Но если я скажу правду сейчас, после того как солгала, кто мне поверит?

Я провожу пальцем по цифре 9…

Нет, нужно позвонить Руперту.

Руперт поможет мне. Он любит меня. Больше всего на свете. «Я готов ради тебя на все что угодно» – разве не так он всегда говорит?

Но действительно ли он готов?

Просто позвони ему.

Я набираю его номер и жду. Один гудок – и раздается щелчок, означающий, что Руперт ответил. Как всегда.

– Руперт? – зову я, не позволив ему даже поздороваться.

– Наоми? Что случилось? – спрашивает он. – У тебя странный голос.

– Ты мог бы приехать сюда, пожалуйста? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, но он дрожит – хлипкая шлюпка на бурных водах.

– Где ты? Что случилось?

– Ты мне нужен. Мне нужно… мне нужна твоя помощь.

– Наоми, скажи, что случилось.

Я прикусываю губу – сильно. Морщась, вытираю рот тыльной стороной ладони. Кровь.

Если кто-то и поймет, – если кто-то и поможет, – то это Руперт. Добрый, милый, ужасающе преданный Руперт.

– Фрейя…

Нельзя говорить ему правду.

Да, нельзя. Если я скажу ему это, то мне придется рассказать ему все. Обнажить перед ним душу, представить свое прошлое на его суд. А Руперт ничего не знает. Ничего о разлуке. Или о том, что было до нее.

И каким тогда надо быть монстром, чтобы захотеть мне помочь? Руперт любит меня, я знаю, что любит. Но он не монстр. Я закрываю глаза.

– Фрейя пропала. Я нигде не могу ее найти.

– Что?!

Я прикусываю губу сильнее и ощущаю жжение во внутреннем уголке, когда нежная кожа рвется, как тонкая бумага.

Вот дерьмо.

Руперт опередит всех – он живет совсем рядом. Он будет здесь через десять минут.

– Руперт, я…

– Я приеду, как только смогу, хорошо? Обратная дорога займет у меня примерно два часа.

– Два часа?!

– Я в Бристоле, помнишь? Поехал навестить сестру.

Я едва сдерживаю прерывистый вздох облегчения.

Бристоль. Ну конечно. Когда я сказала Руперту, что не готова познакомить его с Фрейей, что не хочу, чтобы он был в доме во время ее визита, – он решил поехать в Бристоль, чтобы повидаться с сестрой. Она уже несколько месяцев звала его в гости.

– Ладно. Что ж, приезжай как можно быстрее, пожалуйста, – говорю я.

– Обязательно. Уже выезжаю, – отвечает он. Я слышу, как он ходит по дому, как шуршат вещи, когда их торопливо запихивают в сумку.

– И будь осторожен за рулем.

– Обязательно. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Нажимаю на кнопку, завершив разговор. Осталось сделать только один звонок…

Касаюсь экрана телефона, и он загорается, по-прежнему открытый на клавиатуре для набора номера. Кладу палец на нижнюю правую цифру.

Не делай этого, Наоми.

Я нажимаю на 9…

Ты будешь сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

9…

Ты никогда не простишь себя.

9.

Идет набор номера, три длинных гудка и…

– Экстренные службы – какая помощь вам требуется?

Повесь трубку.

– Соедините меня с полицией, пожалуйста, моя дочь пропала.

5

Положив трубку, я ощущаю, как ложь берет верх надо мной. Она распространяется внутри, как инфекция, уничтожая любые остатки того, что могло быть правдой.

– Полиция скоро приедет, – шепчу я, опускаясь на колени рядом с Фрейей. – Я не могу позволить им забрать тебя… Мне придется перенести тебя в другое место. Мне так жаль.

Я глажу дочь по волосам, мои слезы капают ей на лицо, и когда они оседают на ее коже, кажется, будто она тоже плачет. Я держу ее руку в своих ладонях. У нее всегда были теплые маленькие ручки. И пухленькие, когда Фрейя была младенцем. Теперь они стали холодными. Тепло жизни полностью улетучилось из ее тела.

Восемь тридцать пять.

Нужно поторопиться.

– Мне так жаль, – повторяю я шепотом, и мое дыхание касается ее щеки. – Мне очень, очень жаль. Мне просто нужно, чтобы ты осталась со мной. Хотя бы еще немного. Я никому не позволю забрать тебя… я перенесу тебя в безопасное место.

Мышонок… Она не сможет обойтись без него.

Я вскакиваю с пола и бегу к лежащему у двери Мышонку, едва не споткнувшись о коврик, – так тороплюсь вернуться к дочери.

– Вот и Мышонок, дорогая, – шепчу я, опускаюсь на колени рядом с ней и подкладываю игрушку ей под руку.

Я просовываю ладони под Фрейю и…

Стоп.

Половик.

Мне нужно спрятать половик. Что, если на нем остались какие-то следы? Что-то, чего я не вижу, – но это ярким лучом маяка привлечет внимание полиции. От половика надо избавиться.

Я шарю руками под ним. Приходится поднапрячься, чтобы поднять Фрейю вместе с половиком, но мне это удается, и я несу ее, как завернутого в пеленки младенца, к задней двери на кухне. Надеваю туфли, выбрав их из беспорядочной кучи обуви на коврике, и пытаюсь повернуть ключ в замке. Ничего не выходит. У меня не получается поворачивать ключ и одновременно держать на руках Фрейю и половик.

Пинаю дверь, которая дребезжит в раме.

Я не могу унести все сразу. Мне придется вернуться за половиком.

Давай быстрее.

Я кладу свою ношу на пол, затем толкаю дверь и одновременно поворачиваю ключ. Замок со щелчком открывается. Хватаю большую связку ключей и тяну дверь на себя.

Она распахивается, и холодный ноябрьский воздух проникает в дом. На мне по-прежнему надета лишь фланелевая пижама в красно-синюю клетку, которую Эйден купил мне четыре Рождества назад. Наше последнее Рождество вместе. Я дрожу. Мне холодно – так, что спина коченеет. Я беру Фрейю на руки и целую ее в лоб.

Мои глаза привыкают к дневному свету. Все изменилось. Окрестности выглядят иначе, словно я попала в другой мир. И, возможно, это все… возможно, это всего лишь дурной сон.

Цепляюсь за эту мысль, а леса вдалеке искрятся в лучах восходящего солнца, сверкая инеем.

Я быстро шагаю по гравийной дорожке, которая ведет от дома вниз к фруктовому саду. Сухая трава царапает мои голые лодыжки, когда я пробираюсь сквозь нее к реке, перешагивая через яблоки, которые летом упали с деревьев и разложились, превратившись в перегной. Раньше сад был идеально ухожен, ветви тяжелели от плодов. Теперь в воздухе висит запах гнили.

Добравшись до дальнего края сада, я иду вдоль забора на юго-восток, туда, где небольшой мост пересекает самое узкое место реки. У ивы. Я открываю ворота, слушая свое шумное дыхание. Туфли стучат по деревянным перекладинам, пока я иду по мосту. Кожу на шее покалывает, и я замираю. Кто-то наблюдает за мной?

Но здесь никого нет. Никто не смотрит на ферму, и никто не сможет увидеть, что я делаю. Никто за мной не наблюдает.

Иди дальше.

Бегом пересекаю небольшой открытый участок земли и скрываюсь в густой роще серебристых деревьев. Леса со всех трех сторон окружают территорию, расположенную к югу от дома, но те деревья, что растут на юго-востоке, особенные. Они выиграют для меня время, пока я решу, что делать.

Иди дальше, Наоми. Скоро ты проснешься.

Деревья склоняются надо мной, как немые свидетели происходящего. Порыв холодного ветра ударяет мне в лицо, и я поднимаю взгляд на промерзшие ветви. Они мне знакомы. Я добралась до нужного места – это определенно оно. Кладу Фрейю на неровную землю, и меня вновь охватывает то же чувство. Кто-то наблюдает за мной. Что, если полиция и Эйден уже прибыли и последовали за мной? Я оглядываюсь через плечо, сердце колотится, дыхание сбивается.

Я одна.

Сдвигаю одеяло из разложившихся листьев, чтобы добраться до замерзшей грязи, и начинаю рыть мерзлую почву руками. Пальцы покраснели и одеревенели, и по мере того, как они начинают неметь, мои движения становятся все более исступленными. Но я потею: напряжение и стресс вытекают из моей кожи.

Продолжаю копать, а потом… мои пальцы вздрагивают от прикосновения к потускневшему металлу.

Дверь.

Этот лаз я обнаружила в детстве, играя в здешних лесах. Я любила забираться на деревья и сидеть, свесив ноги по обе стороны ветвей. Однажды, спрыгнув с дерева, я услышала странный шум, словно мои ноги ударились о более твердую поверхность, чем листья и земля. Я целую вечность смотрела на листья у себя под ногами, пытаясь понять значение этого звука. Я знала, что там что-то есть, просто не могла сообразить, что именно. Когда мой папа отвез продукты на деревенский рынок и вернулся домой, я выбежала на подъездную дорожку и бросилась в его объятия.

– Я нашла кое-что в лесу! – закричала я.

– И что же ты нашла? – притворился удивленным он.

– Не знаю! – Я побежала вокруг дома, зная, что это будет быстрее, чем прокладывать путь через него. – Пойдем со мной, папа! Мне нужно тебе показать!

Он догнал меня, и я прыгнула на то самое место, куда приземлилась с дерева. Отец поднял брови, глядя на меня, и наклонился. Его губы изогнулись в кривой улыбке. Я тоже наклонилась, и мы вместе начали раздвигать листья. Отец рассмеялся, когда я ахнула при виде металла.

Мне казалось, что я открыла волшебный проход. Дверь в другой мир. В свою собственную маленькую Страну чудес, скрытую там, в лесу.

Это оказался бункер. Мой прадед служил офицером в армии во время войны, и моя прабабушка предложила оставить детей на ферме, чтобы защитить их от опасностей Лондона. Поэтому они построили это убежище, один из многих забытых бункеров, спрятанных по всей стране, память о которых затерялась во времени. Он был построен так, чтобы его нельзя было обнаружить. Коробка, зарытая в землю, армированная бетоном и сталью.

Примерно через год после обнаружения бункера я поскользнулась в нем на лестнице и сломала ногу. Мама была в ярости. Папа положил крышку на место и закопал ее. Я умоляла его откопать дверь обратно, но он отказался.

Его голос эхом отдается в моей голове.

Мы не говорим неправду, не так ли, Наоми? Мы всегда должны быть честными и добрыми.

Прости меня, папа.

Не думай о нем. Не сейчас.

Я хватаюсь за металлическое кольцо двери и стискиваю зубы от напряжения.

Я никогда не рассказывала Эйдену о бункере. Никому вообще не рассказывала. Я отгородилась от воспоминаний о папе, заперев их внутри себя, где только я могу до них добраться.

Наконец, дверь поддается. Я стою, тяжело дыша, уперев руки в бедра, и смотрю вниз на место, которое когда-то давным-давно казалось мне таким волшебным.

Здесь она будет в безопасности.

Я возвращаюсь к Фрейе. Утреннее солнце окрашивает облака в красноватые тона, его лучи падают на мою дочь сквозь просветы в кронах деревьев, и ее пижама с единорогом весело сияет на фоне унылой земли. Я несу ее туда, где ждет открытый люк.

Поднимаю ее голову к своему лицу и прижимаюсь щекой к ее лбу, когда начинаю спускаться по лестнице. Добравшись до последней ступеньки, опускаюсь на колени и баюкаю Фрейю в своих объятиях. Так и вижу, как она выглядела в детстве, – округлый мягкий изгиб лица, маленькие надутые губки. Но я также вижу в ней женщину: длинные темные волосы и скулы Эйдена.

Я осторожно кладу ее на бетонный пол и опускаю ее голову на землю. Теперь Фрейя вновь лежит неподвижно.

– Здесь ты будешь в безопасности, – шепчу я, и моя нижняя губа дрожит. – Никто тебя не найдет, и тебе здесь будет тепло и уютно. Никто тебя не найдет, никто тебя не заберет…

Я могла бы просто задвинуть люк на место, закрыв нас обеих здесь навсегда. Что мне остается без нее? Кто будет скучать по мне? Я могла бы сидеть здесь, внизу, с ней, пока тоже не закрою глаза и не усну навечно.

Нельзя…

Будущий малыш.

– Я вернусь за тобой. Я не оставлю тебя здесь, обещаю. Я люблю тебя.

Как только полиция уедет, я вернусь за ней.

Подползаю к двери и вытаскиваю себя из ямы, ложась животом на листья, которые намертво примерзли к земле.

Тяжело дыша, я поднимаюсь и останавливаюсь, чтобы перевести дыхание…

Иди дальше – они могут появиться здесь в любую секунду.

Бегу обратно через лес, через открытый участок земли к мосту и через фруктовый сад к задней двери. Жгучая боль пронзает мой бок, когда я наклоняюсь, чтобы свернуть половик, и я задыхаюсь, пытаясь наполнить легкие кислородом. Закинув половик на плечо, поворачиваюсь обратно к лесу, но рыдание вырывается из моих сжатых губ, и тяжелое дыхание превращается в мучительные стоны.

Просто еще одна пробежка туда и обратно.

Давай.

Я возвращаюсь в бункер и спускаю половик по лестнице. Накрываю им Фрейю до подбородка, как одеялом.

– Я вернусь за тобой, – обещаю я.

Это всего лишь дурной сон. Скоро вы снова будете вместе.

Я вылезаю из бункера и захлопываю дверь. Звук удара металла о металл грохочет среди деревьев, поднимается над кронами и улетает в открытое небо.

Вернув дверь на место, достаю тряпку, которую засунула за пояс пижамных штанов, и протираю металл. Собрав все силы, я возвращаю грязь и листья обратно на место. Дверь постепенно становится все меньше и меньше, пока не исчезает.

Делаю шаг назад, но мое плечо врезается в кого-то высокого и крепкого. Я подпрыгиваю и оборачиваюсь, не в силах дышать.

Это просто дерево.

Я бегу. Бегу так быстро, как только позволяют мои усталые ноги, и огни, сияющие из дома, ведут меня обратно, как свет маяка в шторм.

Ворвавшись внутрь, я поворачиваю вентиль крана до упора вправо, хватаю из-под раковины первые попавшиеся под руку чистящие средства и выбегаю в коридор, пока горячая вода брызжет, а затем начинает хлестать. Я стою над тем местом, где раньше лежал половик, затем опускаюсь на четвереньки, чтобы осмотреть большие каменные плиты.

Я ничего не вижу. Никаких признаков того, что Фрейя вообще когда-либо была здесь.

Перегибаюсь пополам, и боль пробегает вверх по моему телу.

Продолжай.

Я бегу обратно на кухню. Бросаю все в шкафчик, затем наклоняюсь над раковиной и мою руки, оттирая пальцы и ладони. Я хочу, чтобы они истекали кровью.

Моя нога выбрасывается вперед. Я пинаю, и пинаю, и пинаю шкафчик, ярость поднимается из желудка в горло, и из него рвется гортанный крик.

Ты монстр.

Схватив полотенце со стойки, я наклоняюсь и счищаю грязь со шкафчика. Древесина раскололась, пошла вверх трещинами, волокна отделились друг от друга.

Снимаю туфли и бросаю их обратно поверх беспорядочной кучи, тянусь за кардиганом, который висит у двери, и натягиваю его, пока бегу в коридор к большому серебряному зеркалу, прислоненному к стене. Но растрепанная женщина, которая в отражении смотрит на меня, – это не я. У этой женщины волосы выбились из пучка и спадают на плечи, низ пижамных штанов покрыт грязью, бледное лицо блестит от пота и слез, а глаза полны печали, – и это не я. Она призрак – отражение, которое смотрело на меня из зеркала, когда потеря была навязчивым фантомом, витавшим надо мной, куда бы я ни пошла.

По-моему, я приказала тебе не возвращаться.

Я подпрыгиваю от звука рычащего двигателя и напрягаю слух. Вот он: звук шагов по гравию.

Дыши, Наоми.

Я смотрю на массивную деревянную входную дверь. Представляю, как они стоят по другую сторону, оглядывают фермерский дом, а дом глядит на них в ответ. Наблюдает. Если бы только я могла запереться здесь и отгородиться от всего мира. Но я не могу.

Секундная пауза перед неизбежным…

Вот оно.

Три резких удара в дверь.

6

– Наоми Уильямс?

У двери стоят трое полицейских с застывшими на лицах гримасами обеспокоенности. Мужчина и женщина, оба в униформе, и еще один мужчина в гражданском. Он наверняка главный среди них.

– Да, это я.

Мой взгляд перемещается с одного лица на другое, затем – на небо позади них. Я пытаюсь сфокусироваться на одном лице – на одном человеке, но не могу. Солнце поднимается все выше и выше, и его красные и оранжевые пальцы прочерчивают небо.

– Я детектив-сержант Майкл Дженнинг, а это мои коллеги, констебли Денвер и Каллаган. Это вы звонили нам по поводу дочери?

Распахни дверь. Почему ты смотришь на них через узкую щель?

Я рывком открываю ее, подставляя себя взору внешнего мира.

– Да, да. Пожалуйста, проходите. – Я отступаю в сторону, и они входят друг за другом, слабо улыбаясь мне, когда проходят мимо.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь к ним лицом, заламывая руки.

Они ждут, что я заговорю первой?

Мой взгляд блуждает по тому месту у подножия лестницы, где менее часа назад лежала Фрейя. Я сильно прикусываю дрожащую губу.

Возможно, я все еще сплю. Возможно, я нахожусь в самом глубоком сне, когда веки такие тяжелые, что их невозможно приподнять. В той фазе, когда кажется, будто ты куда-то проваливаешься.

Один из констеблей, чье имя я уже забыла, многозначительно откашливается, и я подпрыгиваю.

– Кхм, извините. Не хотите ли пройти в гостиную?

Они переглядываются, и Дженнинг улыбается так, будто явно хочет меня приободрить, но вместо этого просто выглядит грустным.

– Давайте поговорим там, где вам будет удобнее, миссис Уильямс. Отец ребенка здесь?

– Он здесь не живет, – отрывисто бросаю я. – Мы больше не вместе.

Дженнинг на миг стреляет взглядом в сторону остальных.

– Как его зовут?

– Эйден Уильямс.

– Выходит, Уильямс – ваша фамилия по мужу?

Я киваю. Мне нужно сохранять контроль над своим лицом, не показывать эмоций при упоминании Эйдена, но я чувствую, как мое выражение лица начинает меняться. Трещина в фарфоровой тарелке. Одна оплошность, – и я разобьюсь на куски.

Бросив меня, Эйден подал на развод, сославшись на непримиримые разногласия. Несколько месяцев спустя я бесцельно заглянула в почтовый ящик, не ожидая никаких посланий из внешнего мира, и обнаружила там письмо. Я неаккуратно рванула конверт, и бумага разошлась, как рана. До сих пор помню, что мне казалось, будто документ сопротивляется, не желая покидать пределы конверта, хотя на самом деле сопротивлялась я, уже зная, что будет там написано. И я не хотела видеть слова, ровными строками напечатанные черным по белому, несущие такой окончательный в своей формальности приговор: «Решение суда о расторжении брака».

Вот и все: вот так просто мы развелись.

Но я до сих пор не смогла заставить себя сменить фамилию.

– Простите, да. Это моя фамилия по мужу. Вообще-то, Эйден уже в пути. Он должен появиться здесь с минуты на минуту.

– И как давно вы расстались?

– Несколько лет назад.

– Где он живет?

– В Лондоне.

– А ваша дочь живет здесь с вами?

– Нет. Она живет со своим отцом и его женой.

– И как ее зовут?

– Простите?

Пожалуйста, не заставляйте меня говорить это.

– Жена мистера Уильямса. Как ее зовут?

Боль предательства запечатывает мои губы. Все это время я отказывалась произносить ее имя вслух. Называла ее просто «она», «эта женщина», «жена Эйдена». Но сейчас мне придется это произнести.

Просто скажи это, Наоми.

– Хелен.

Дженнинг переносит вес на другую ногу и кладет руки на бедра.

– Извините, что закидываю вас вопросами, но проще задавать их по мере возникновения.

– Нет, все в порядке. Не хотите пройти в комнату и присесть?

Не дожидаясь ответа, я пересекаю прихожую и веду их в гостиную. Полицейские следуют за мной, их сапоги стучат по каменному полу.

Я вхожу первой, но Дженнинг мнется на пороге, вытянув руку, чтобы помешать коллегам зайти следом за мной.

– Может, нам следует разуться? – Он кивком указывает на толстый ковер кремового цвета.

– Нет, нет. – Взмахом руки я приглашаю их войти. – Пожалуйста.

Они входят и садятся вместе лицом к камину, глубоко утопая в подушках серого дивана. Я сажусь в кресло справа от них, складываю руки на коленях и подаюсь вперед к собеседникам.

– Вы живете здесь одна? – спрашивает Дженнинг с дружелюбной ноткой в голосе. Он пытается наладить отношения. Чтобы заставить меня открыться.

– Да. Теперь уже да.

– Красивый дом.

– Спасибо. Я здесь выросла.

– Это действующая ферма? Или вы работаете в другом месте?

– Нет, больше нет.

– Вы о ферме или о работе?

– Простите?

Он сдвигается вперед к краю дивана.

– Эта ферма больше не действует, или вы больше не работаете?

– Ферма. Это не для меня… А что касается работы – раньше я преподавала на полной ставке, но сократила рабочие часы после рождения дочери. Теперь я при необходимости замещаю временно отсутствующих учителей.

– Что вы преподаете?

– Английскую литературу.

Дженнинг вежливо кивает, растянув плотно сжатые губы в улыбке.

– А теперь я просто задам вам несколько вопросов о том, что произошло, вы не против?

– Нет, я только за.

– Я буду делать пометки в блокноте, а констебли включат свои персональные видеорегистраторы, чтобы у нас сохранилась точная запись ваших слов. Вы не возражаете?

Я киваю. То, что я сейчас скажу, будет записано.

Будь осторожна, Наоми.

– Назовите полное имя вашей дочери. – Дженнинг снова улыбается, и его лицо выглядит открытым, дружелюбным. Он производит впечатление детектива, которому можно довериться. Он действительно такой или притворяется?

– Фрейя Грейс Уильямс.

– Сколько ей лет?

– Ей четыре.

– До того, как вы с мужем расстались, вы с ним жили здесь?

– Да.

– И Фрейя жила здесь, пока вы не развелись?

– Да. Мы переехали сюда всего за пару месяцев до ее появления на свет.

– Почему вы переехали сюда?

Я бросаю взгляд в прихожую. Так и вижу, как папа стоит там, его глаза сверкают, а голос звучит хрипло от гордости.

Однажды ты вернешься, попомни мои слова.

– Просто захотелось перемен в жизни, – шепчу я, отводя взгляд от папы.

Это была идея Эйдена. Он сделал это ради меня. Ради Фрейи.

А потом все пошло наперекосяк.

– Ладно. Понимаю, что для вас это очень страшное и трудное время, но не могли бы вы рассказать нам, что произошло сегодня утром?

Я киваю, стискивая ладони так, что костяшки пальцев белеют. На самом деле полицейские выглядят довольно комично, все трое пытаются казаться как можно более профессиональными и серьезными, стараясь при этом не погружаться все дальше и дальше в глубины плюшевого дивана. В любой другой ситуации я бы рассмеялась. Я начинаю щелкать всеми пальцами по очереди, дожидаясь характерного треска, прежде чем перейти к следующему. Разминаю каждый сустав, пока полицейские наблюдают за мной. Они ждут, когда я начну говорить.

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.

Пауза.

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.

Я не знаю, с чего начать.

Просто начни говорить.

– Ну, я проснулась этим утром, а Фрейя…

Фрейи уже не было. Но я не могу им этого сказать. Я даже не могу сказать им, что проснулась и обнаружила, что она пропала. Нет никаких доказательств того, что кто-то вломился в дом. Почему я не продумала то, что буду говорить? Как только полицейские начнут искать и ничего не найдут, они поймут, что я лгу.

– Да?

– Фрейя проснулась примерно… в половине седьмого. – Мой голос звучит тихо, чуть громче шепота. – И мы спустились вниз и позавтракали.

Он кивает, его взгляд не меняется.

– Что случилось потом?

– После этого она попросила пойти поиграть на улицу. Я сказала ей, что еще слишком темно, и она должна сначала одеться, но она продолжала просить. Она не живет со мной, так что, наверное, я иногда ее балую. Я надела на нее пальто и выпустила поиграть на улицу.

– В котором часу это было?

– Около половины восьмого.

– Вы выходили с ней на улицу?

– Ненадолго. Затем я зашла внутрь, чтобы приготовить нам что-нибудь перекусить. Она снова проголодалась, но не хотела отрываться от игры, поэтому я пошла на кухню.

– Как долго вас не было?

– Десять минут? Может, чуть больше.

– Затем что вы сделали?

– Я не знаю… В голове все перемешалось.

Я не могу думать. Я не хочу лгать.

– Простите, – бормочу я.

– Все в порядке. – Дженнинг продолжает смотреть на меня, на его лице играет та же нежная, ободряющая улыбка. – Я понимаю, что сейчас для вас все наверняка как в тумане, и вы беспокоитесь о своей дочери, но если б вы могли рассказать нам о том, что именно произошло, как можно подробнее, это действительно помогло бы нам.

– Ладно.

Продолжай говорить.

– Я вернулась на улицу, но ее там не было. Я нигде ее не видела.

– В котором часу вы заметили ее исчезновение?

– Э-э… незадолго до восьми.

Дженнинг снова подается вперед и теперь сидит на самом краешке дивана.

– Итак, что вы сделали затем? – говорит он, и его голос впервые звучит уверенно, приказывая мне продолжать.

Я очень не хочу рассказывать эту историю. Но расскажу. Еще несколько минут. Тогда у них будет то, что им нужно, и они уйдут. И я смогу решить, что делать.

– Я вернулась в дом. Подумала, что она, возможно, вошла, а я не заметила. Я позвала ее по имени, но она не ответила. Она любит играть в своей комнате, поэтому я сначала поднялась туда, чтобы проверить. Я проверила все наверху… Ее нигде не было.

– А внизу вы искали?

Образ Фрейи, лежащей у подножия лестницы, пронзает меня болью: пощечина, которую ты должен ожидать, но не предвидишь.

– Мисс Уильямс?

Полицейские терпеливо ждут, наблюдая за мной, пока я уставилась прямо перед собой невидящим взглядом. Я их не замечаю. Они просто тени, скрытые за Фрейей, которая лежит как сломанная кукла – конечности согнуты и обмякли.

– Что случилось потом?

– Тогда я… я спустилась вниз и обыскала все вокруг. Здесь, на кухне, в маленькой комнате, в столовой, в туалете. Затем я снова обошла весь дом и заглянула во все ее места для пряток…

Дженнинг слегка хмурится, на его лице мелькает гримаса замешательства. У него нет детей.

– Ей нравится прятаться. Дети любят прятаться.

– Значит… вы искали везде и не смогли ее найти.

– Да.

– Вы снова выходили на улицу? Мы заметили, что за домом есть лес. Вы искали там?

Лес. Рука Фрейи, которая безвольно повисла и яростно раскачивается, ударяясь о мою ногу. Ее широко раскрытые глаза, глядящие в небо.

Едкий привкус тошноты заполняет мой рот.

– Нет. – Я сглатываю, но мой рот наполняется слюной. – Я дошла только до реки. Я испугалась, что она могла упасть в воду. Но она не пошла бы в лес одна.

– А могла ли она упасть в реку?

– Ее там не было.

– Могло ли ее унести вниз по течению?

– Река в той части, где она протекает по нашей территории, очень мелкая. Мельче, чем по щиколотку. И я не думаю, что Фрейя смогла бы перелезть через забор. Но она в любом случае не пошла бы к реке. Или в лес.

– Вы уверены?

– Она очень робкая. Всего боится и ненавидит эти леса. – Мой голос срывается, горло сжимается, когда горе разрастается в груди. – Ей даже со мной не нравится туда ходить.

– Ясно. Итак, что вы делали затем?

– Я позвонила Эйдену и спросила его, не приезжал ли он забрать ее из…

– А он мог это сделать? – перебивает меня Дженнинг, выпрямляя спину.

Его голос изменился.

– Я… я не понимаю вопроса.

– Для мистера Уильямса в порядке вещей приехать к вам домой и забрать дочь без вашего ведома?

– Нет… Он никогда не делал этого или чего-то подобного, но я… я просто пыталась придумать возможное объяснение тому, куда она делась. Мы не договорились о времени, когда он заедет за ней, поэтому я подумала, что, возможно, Эйден приехал за ней, и она услышала его машину. Побежала к нему вокруг дома или что-нибудь в этом роде.

– И что ответил мистер Уильямс?

– Он ответил «нет». Потом сказал мне, что выезжает, и попросил позвонить в полицию. Я позвонила вам, как только мы завершили разговор.

– А есть ли кто-нибудь еще в семье, ваш парень, бабушки и дедушки, кто мог прийти и забрать Фрейю?

– Нет, – шепчу я. – Никто бы просто так не забрал ее, не сказав мне.

Дженнинг пристально смотрит в свой блокнот, пишет несколько строк, затем снова поднимает взгляд на меня. Его лицо мгновенно становится более расслабленным, брови разглаживаются, как будто сам процесс записи информации, которую он собирает, снимает часть груза ответственности.

– Насколько легко было бы кому-то получить доступ к вашему участку, Наоми?

– Очень легко.

Он ничего не говорит, но продолжает наблюдать за мной. Хочет, чтобы я ответила более подробно.

– Ну, по пути от дороги к дому нет ворот или ограды, и нет ничего, что могло бы помешать кому-то выйти на подъездную дорожку и обойти дом.

– А не мог кто-то подойти к дому сзади, а не спереди?

– Мог.

– Сколько акров занимает ферма?

– Она довольно маленькая. Двадцать один гектар. Чуть больше пятидесяти акров.

– И она обнесена каким-нибудь забором?

– Только по границе территории. И есть довольно много общественных пешеходных дорожек, которые проходят прямо через нее.

Дженнинг снова опускает взгляд в блокнот.

Провожу по царапине на своей руке, и кожу покалывает, когда палец скользит по ней. Края ранки набухли и кровоточат. Я опускаю рукава кардигана, чтобы прикрыть руки, и плотнее прижимаю ткань к телу, обхватывая себя за плечи: мне так холодно. Сбоку от большого пальца отслоился небольшой кусочек кожи. Я подношу руку ко рту и пытаюсь откусить заусеницу, но она не отрывается.

– Ладно. Я отправлю констеблей Каллаган и Денвера оцепить территорию, если вы не против.

Леденящая паника пробегает по моим рукам, кожа становится холодной.

Они не собираются уходить.

Но мне нужно время: нужно придумать, что делать, как вернуться к ней и исправить то, что произошло. Нужно убедиться, что я смогу обеспечить ее безопасность. Но я здесь в ловушке. А Фрейя где-то там.

– Я не возражаю, – отвечаю я, и мой голос срывается.

– А затем мы проведем тщательный обыск в доме, а другая команда обыщет территорию фермы и лес.

Лес.

Вся кровь отхлынула от моего лица. Могут ли они заметить?

Всего через несколько коротких часов земли, окружающие ферму – поля, фруктовый сад, амбары и леса, – будут кишеть полицейскими, чья единственная цель – найти Фрейю. Найти ребенка, который, по их мнению, пропал без вести. Найти ребенка, которого уже нет в живых.

Я должна им все рассказать.

Я сделала кое-что ужасное.

Просто скажи это.

Есть кое-что, что я должна вам рассказать.

– Вы хотите выйти через переднюю дверь или через заднюю?

Я слышу слова, когда они срываются с моих губ, но мой голос звучит так, будто не принадлежит мне.

– Подойдет любой вариант, – отвечает женщина-констебль.

– Внимательно смотрите под ноги, – напутствует Дженнинг. Они кивают в ответ на его строгий приказ.

Мое тело машинально двигается через прихожую, чтобы провести констеблей на кухню. Открывая заднюю дверь, я отступаю в сторону, чтобы пропустить их.

Теперь ты никогда не сможешь сказать им правду.

Никто никогда меня не поймет. Возможно, поняли бы, если б я рассказала правду с самого начала. Но никто не поймет этой лжи. Особенно, если полиция начнет копаться в моем прошлом. Они заберут обоих моих малышей.

А я никому не позволю забрать моих детей. Я этого не допущу.

Качаю головой, выныривая из потока мыслей. Дженнинг расхаживает по кухне, двигаясь целенаправленно и осматривая все, от потолка до пола.

Я подхожу к раковине и рывком открываю шкафчик. Просовываю руку за груду чистящих средств и шарю вокруг, пока пальцы не натыкаются на полупустую упаковку парацетамола. Открыв кран, жду несколько секунд, позволяя струе воды остыть, затем набираю воду в сложенную чашечкой ладонь и запиваю две таблетки. Начинающаяся мигрень тупой болью пульсирует в районе лба, и она будет быстро усиливаться, пока мне не останется ничего, кроме как лежать в спальне с закрытыми шторами и маской для сна на глазах. Побочный эффект снотворного. Я закрываю глаза и прислоняюсь лбом к шкафчику рядом с раковиной.

Зачем ты это делаешь, дорогая?

Я вздрагиваю при звуке маминого голоса. Поднимаю голову, но рядом никого нет.

Ее голос казался таким реальным, но она уже давно умерла.

Время от времени мне чудится, будто я слышу ее голос, словно она все еще здесь, заправляет мои длинные волосы за ухо и говорит мне, что все будет хорошо. «Скажи мне, что не так, – обычно говорила она. Мама всегда знала, если что-то случалось, даже когда я пыталась это скрыть. – Ты можешь рассказать мне все, что угодно, милая».

Что угодно…

Если б она все еще была жива, смогла бы я рассказать ей все? Если б она все еще была жива, дошла бы я до такого?

Нет… никогда. Я стала бы гораздо лучшей матерью, если б она все еще была рядом. Она была идеальной, у нее все получалось само собой. Она бы знала, что делать.

Пожалуйста, мама. Скажи мне, что делать.

Дженнинг шумно втягивает воздух носом. Я оглядываюсь и вижу, что он стоит по другую сторону кухонного островка, недалеко от того места, где большая оранжевая печь излучает тепло. Рисунок Фрейи горделиво прикреплен магнитом к вытяжке над печью. Наша неидеальная семья из корявых фигурок.

Моя голова пульсирует болью.

– Извините, у меня начинается мигрень.

– Все в порядке. Пожалуйста, не извиняйтесь, мисс Уильямс. Я понимаю, что вам трудно. Делайте все, что вам нужно. Это ваш дом.

Он отводит взгляд от моего лица.

– Что там произошло? – спрашивает он, указывая вниз, справа от меня.

Вот дерьмо. Я совсем забыла про шкафчик.

Не более получаса назад я со всей силы своего горя пнула шкафчик под раковиной. Но открывая его, чтобы достать парацетамол, я не обратила внимания на то, что дверца заедала, дерево грубо скребло по дереву. Раньше дверца открывалась плавно, пока я не вышибла из нее дух.

– Простите. – Опять это слово. – Когда я не смогла ее найти… я вышла из себя.

– Что случилось со шкафчиком?

– Я пнула его. Несколько раз. Я просто не могу понять, что произошло. Как я ее потеряла? – Мои губы дрожат, а руки взлетают к лицу, прикрывая глаза. – Я так расстроилась, что пнула его.

Дженнинг подходит ко мне и осторожно кладет руку мне на плечо. От него пахнет сигаретами, застоявшимся дымом. Дурная привычка. Но они есть у всех.

– Мне так жаль, что это происходит с вами, мисс Уильямс, но мы сделаем все, что в наших силах, чтобы найти вашу дочь. Хорошо?

Я убираю руку от глаз и подношу ее близко к губам, ощущая свое прерывистое дыхание, жаром опаляющее ладонь.

– Хорошо, – эхом повторяю я.

Нас прерывает громкий стук в дверь.

Мое сердце подпрыгивает. Фрейя. Наверное, кто-то нашел Фрейю. Она бродила по полям соседней фермы или играла на тропинке, по очереди засовывая то в карман, то в рот ягоды ежевики, растущей в зарослях на обочине узкой колеи…

Я медлю. Всего на мгновение мое тело повиновалось инстинкту – обманутое моими собственными историями – и поверило.

Но все равно я отчаянно пробегаю остаток пути к входной двери. Полиция уже здесь. За мной наблюдают. Если б она действительно пропала, я бы сломя голову неслась к двери.

На пороге стоит Эйден с налитыми кровью глазами. На нем выцветшие серые брюки от спортивного костюма, в которых он обычно ходит по дому или занимается ремонтом. И только фланелевая рубашка, без пиджака, пуговицы на ней застегнуты неправильно, должно быть, Эйден натянул ее в спешке, так что весь воротник перекосило. Эйден облачен в панику последнего часа, как в тяжелое пальто, и его плечи ссутулились.

Размытый утренний пейзаж резко возвращается в фокус. Это не дурной сон. Это вообще не сон.

7

– Она здесь? – хрипло спрашивает он. Голос Эйдена обычно гремит в любом пространстве, но сейчас он звучит слабо. Устало.

Встретившись с Эйденом взглядом, я, не в силах что-то ответить, качаю головой.

Опустив голову, он начинает плакать. Я ожидала криков, выплеска ярости, но их нет. Это гораздо хуже.

– Я думал… я думал, что ты, возможно, уже нашла ее.

Я гляжу себе под ноги на цементный раствор между камнями, не желая смотреть Эйдену в глаза. Он еще не сердится, но это может быть лишь вопрос времени, буквально нескольких мгновений. Именно сиюминутный ужас не дает его гневу вырываться наружу и сбить меня с ног. Эйден напомнит, что не хотел оставлять Фрейю здесь. Я убедила его позволить мне присмотреть за дочерью. Он знал, что мне все еще нельзя доверять.

– Что случилось, Наоми? Как это произошло?

– Я…

– Мистер Уильямс? – возник рядом со мной Дженнинг.

– Да?

Дженнинг отступает в дом, подальше от двери, жестом приглашая Эйдена войти. Я тоже отступаю назад, не отрывая взгляда от затирки швов между камнями, как будто эти изогнутые линии раскроют все секреты мира, если только я достаточно сосредоточусь. Эйден переступает порог, его взгляд беспокойно мечется по сторонам. Мой бывший муж закрывает за собой дверь, и она сердито хлопает, оглушив нас.

Дом знает, что я натворила.

Мы трое стоим в тишине, ожидая, когда кто-нибудь заговорит.

– Итак, мистер Уильямс…

– Зовите меня Эйден, детектив.

– Эйден. Я детектив-сержант Дженнинг. Я возглавляю поиски вашей дочери.

Эйден прикрывает глаза рукой, и его новенькое блестящее обручальное кольцо сверкает на солнце. Он что-то шепчет, хотя я не могу разобрать слов.

– Простите? – Дженнинг наклоняет голову. – Эйден, вы что-то сказали?

Эйден пытается прочистить горло гортанным кашлем, но у него все равно с трудом получается выталкивать слова изо рта – его душит печаль.

– Я сказал, что не могу поверить, что это происходит. – Он опускает руку, открывая темные ресницы, слипшиеся от слез. – Я готов на все, чтобы вернуть ее. Пожалуйста, – хрипит он. – Пожалуйста.

Пальцы моей опущенной вдоль тела руки сгибаются и задевают ногу. Мне хочется потянуться и взять Эйдена за руку. Я хочу утешить его – притянуть к себе и рыдать в его объятиях. Но я не могу. Он не мой муж, и я больше не его жена. Теперь у него есть другая. Новенькая блестящая женщина, которая предложит ему утешение. У этой жены нет моих недостатков, которые так часто расстраивали Эйдена, – как смазанные пятна на стеклянном столе, которые никогда не получается полностью вытереть.

– Мисс Уильямс?

Дженнинг снова наблюдает за мной. Постоянно наблюдает. Он обратился ко мне? Задал вопрос? Похоже, что так, потому что Эйден тоже смотрит на меня, склонив голову набок.

– Простите, – шепчу я. – Я прослушала, что вы сказали.

– Я говорил Эйдену, что вы оба можете побыть в одной из комнат, пока мы обыскиваем дом.

Мое сердце глухо колотится. Тук, тук, тук. Почти синхронно с качающимся маятником высоких напольных часов, неторопливо отмеряющим время. Тик, тик, тик. Кажется, будто тиканье замедляется и становится громче, каждое колебание маятника занимает уже не секунды, а минуты и часы, и вот Эйден и Дженнинг уже превращаются в застывшие образы, раскачивающиеся взад и вперед, – моя жизнь остановилась. Может, если время замедлится еще больше, оно начнет поворачиваться вспять: обратно через ужас этого утра, падение Фрейи, через темноту ночи, когда мать и дочь крепко спали, и все вернется к прошлому вечеру, к той секунде, когда таблетки оказались у меня в руке.

Обещаю, что больше никогда не приму ни одной таблетки. Просто верните ее мне. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

– Мисс Уильямс? – Дженнинг хватает меня за плечо, возвращая в настоящее. Время возобновило свой обычный темп.

– Извините… Сколько времени займет поиск? В доме?

– Не думаю, что он продлится слишком долго.

Я машинально киваю. Эйден вдыхает – вдох настолько глубокий, что его слышно, – и сжимает губы, прежде чем выдохнуть. Он хочет что-то спросить. Я всегда это по нему вижу. Как будто он обдумывает вопрос и возможный ответ еще до того, как его озвучит. Просчитывает варианты.

– Моя жена ждет в машине, – наконец произносит он. – Ничего, если она войдет?

Его жена.

Он привез ее сюда. В наш дом. Мой дом.

Дженнинг чешет подбородок и стреляет глазами в мою сторону.

– Да, с нашей стороны нет никаких возражений. Мисс Уильямс?

Эйден сделал это нарочно. Он в присутствии Дженнинга спросил, может ли она зайти внутрь, чтобы я не поднимала шума. Не отказалась впустить ее. А если б я это сделала, – если б я бросилась на пол, как ребенок, и закричала, что ей здесь не рады, – стал бы кто-нибудь винить меня? Отреагировал бы Дженнинг вообще?

– Конечно, – отвечаю я ровным голосом. – Не может же она просто сидеть в машине.

Воздух между нами пропитан неловкостью. Я это чувствую. Как и они. Дженнинг снова чешет подбородок.

– Руперт тоже скоро приедет. Ничего? – прерываю я молчание, и мой взгляд, как лазер, устремлен на Эйдена в ожидании реакции. Хоть какой-нибудь.

– Кто такой Руперт?

– Он…

– Руперт – ее парень, – перебивает Эйден.

Вот оно.

– Это не проблема, – говорит Дженнинг.

Эйден смотрит в потолок, и его глаза кажутся прозрачными на свету. Он вытирает их тыльной стороной ладони и опускает взгляд на меня. Сердитый красный ободок окружает каждую зеленую радужку.

– Мне нужно еще кое-что сделать напоследок, – сообщает Дженнинг, нарушив напряженное молчание, которое выстраивается вокруг нас как стена. – Эйден, снаружи два констебля охраняют территорию, а старший детектив-инспектор, который будет старшим следователем по этому делу, находится в участке и инструктирует команду. Ясно?

Эйден кивает.

– Нам понадобится фотография Фрейи. И подробное описание того, во что она была одета, – продолжает Дженнинг, скривив губы в извиняющейся гримасе.

Его просьба – удар в грудь, и он пронзает мои легкие, не позволяя дышать. Независимо от того, кто увидит фотографию Фрейи или узнает, во что она была одета, они не смогут спасти ее. Это ничем им не поможет. Из-за того, что я натворила.

Эйден похлопывает себя по карманам.

– Черт, я оставил свой телефон в машине… сбегаю и принесу его.

– Не волнуйся, – говорю я. – У меня есть ее фотография.

Я подхожу к консольному столику, где перед зеркалом расставлено несколько серебряных рамок. Раньше вся эта комната была заполнена сотнями фотографий. Со стен, занимая все свободное пространство, сияли счастливые, улыбающиеся лица: мои родители, я с друзьями, Эйден. Снимки довольной, радостной семьи, в которой все любят друг друга. Семьи, которая никогда не разрушится. Родителей, которые никогда не умрут. Мужа, который никогда не уйдет. Но теперь все это в прошлом. Остались только фотографии Фрейи.

Я беру один снимок и ошеломленно смотрю на него. Вот она, улыбается мне из-за стекла, когда бежит к камере по высокой траве фруктового сада, а на заднем плане поблескивает изгиб реки. Волосы Фрейи выбились из-под шапочки с помпоном и развеваются по плечам, глаза широко раскрыты и светятся счастьем. В руках – любимый Мышонок. Я сделала это фото всего несколько недель назад. Был такой прекрасный октябрьский день, и мы играли в прятки на улице, закутанные в пальто, шапки и перчатки. Мы запыхались, и наши тела сотрясались от смеха.

И посмотрите, что стало со мной теперь: снова играю в прятки.

Я открываю заднюю часть рамки, вытаскиваю фотографию и возвращаюсь к Дженнингу, держа ее перед собой. Снимок дрожит в моей трясущейся руке.

– Это самая свежая фотография, которая у меня есть. Она сделана пару недель назад.

– Спасибо. – Он смотрит на снимок, и улыбка освещает его глаза. – Она красавица.

Эйден переводит взгляд на фотографию, уголки его рта опущены, глаза широко раскрыты.

– Где Мышонок? – шепчет он едва слышно.

– Я…

– Ей нужна ее игрушка, – торопливо продолжает Эйден. – Принеси Мышонка, Наоми. Мне нужна эта игрушка… она нужна ей…

– Она взяла его с собой на улицу.

Объяснение мягко слетает с моих губ. Эйден прикрывает ладонью рот, его учащенное дыхание вырывается сквозь пальцы.

– Она взяла его с собой?

– Да. – Я поворачиваюсь к Дженнингу. – Простите, я забыла вам сказать.

Дженнинг некоторое время молчит.

– Все в порядке. Игрушку не очень хорошо видно на фотографии. Как она выглядела?

– Он среднего размера. Серая ткань. Он очень мягкий, у него длинный светло-серый хвост и черные глаза. Она повсюду брала его с собой.

Повсюду.

– И она взяла его с собой на улицу?

– Да. Она взяла его поиграть на улицу.

– И вы нигде не видели игрушку, когда искали?

Я качаю головой.

– Ясно… – Он достает свой блокнот и пишет, а затем ставит точку сильным ударом ручки в бумагу. – А во что была одета Фрейя?

– На ней была пижама. Красная. Со светящимися единорогами. Она любила их.

Я сказала «любила» вместо «любит». Заметили ли они? Услышали ли они, как мое подсознание переключилось на прошедшее время? Но нет – Дженнинг снова записывает подробности в блокнот, а Эйден смотрит в пол остекленевшими глазами.

– А ее пальто?

Мой взгляд устремляется в коридор, где в шкафу под лестницей пальто Фрейи висит именно там, где она его и оставила.

Найдут ли они его? Поймут ли все?

Эйден – да.

– На ней было розовое пальто с отделкой из серого меха, – говорю я. Еще одна ложь.

Эйден поднимает взгляд от пола.

– Она ведь была в кремовом пальто, когда я ее привез?

– Я купила ей новое. Она увидела его и захотела надеть.

Он все понял? Знает ли он, что я лгу?

Эйден отводит от меня взгляд и вновь устремляет его в никуда.

Дженнинг перестает писать и кладет фотографию в пакет для улик, который достал из своего большого кармана.

– Мне также понадобится какая-нибудь одежда Фрейи, что-то, что было на ней вчера.

– Э-э, ладно. Мне принести ее сейчас? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Если не возражаете. Кинологический отряд уже в пути – сначала мы отправляем на поиски собак, пока множество расхаживающих вокруг полицейских не перебило запахи.

Я поднимаюсь по лестнице, и мой разум начинает лихорадочно соображать. Собаки. Они привлекут к поискам собак. Приведет ли ее запах прямо к бункеру? Достаточно ли он глубоко закопан, чтобы они не смогли ее обнаружить? Это дрессированные животные, само существование которых заключается в том, чтобы выслеживать, находить цель.

Что я наделала?

Мне нужно, чтобы они ушли. Мне нужно, чтобы они убрались из дома, из леса, чтобы я могла подумать.

Я подхожу к порогу ее комнаты и колеблюсь. В последний раз я видела Фрейю живой здесь. Я уложила ее в постель и сказала, что люблю ее. А она ответила, что любит меня.

Вхожу в комнату и жду. Жду, когда что-нибудь накроет меня – ощущение, что она все еще здесь. Хоть какое-то. Но никаких ощущений нет. Ни капли ее не осталось в этой комнате. Никакого присутствия ее энергии. Ее больше нет.

Опускаю руку в корзину для белья и достаю кофточку, которая была на Фрейе перед тем, как я переодела ее в пижаму. Я подношу ткань к лицу и делаю вдох. Свежий, чистый аромат. Точно так же Фрейя пахла, когда была младенцем. Если б я закрыла глаза, то увидела бы ее прямо перед собой. У меня кружится голова. Я никогда больше не смогу ощутить от нее этот запах. Я никогда не смогу притянуть ее к себе и зарыться носом в ее волосы, крепко обнять ее, чтобы ее маленькие ручки обхватили меня в ответ.

Вдыхаю аромат в последний раз, затем бросаю кофточку обратно в корзину. Подойдя к гардеробу, я оглядываюсь через плечо на дверь, а затем вытаскиваю одну из свежевыстиранных кофточек, сложенных аккуратной стопкой. Я сминаю ее в руках и выворачиваю наизнанку.

Направляюсь к двери, но моя нога цепляется за что-то на полу. Инстинктивно вскинув руку, чтобы не упасть, я хватаюсь за край кровати Фрейи и морщусь, когда локоть ударяется о кованую железную перекладину. Опускаю взгляд и хмуро смотрю на предмет, о который споткнулась.

Рюкзак Фрейи.

Медленно поднимаю его и провожу пальцем по мягкому материалу, прежде чем положить на кровать. Мое зрение затуманивается. Я качаю головой и отворачиваюсь, а затем широкими шагами покидаю комнату.

Дженнинг в одиночестве ждет меня в коридоре. Эйден, должно быть, пошел за ней. Отвращение и облегчение скручиваются у меня в животе – Эйден пошел к своей жене, но, по крайней мере, его здесь нет, иначе он мог бы спросить, почему я принесла другую кофточку, а не ту, которая вчера была надета на Фрейе, когда он ее сюда привез.

– Вот, держите.

– Спасибо. – Руками, уже затянутыми в перчатки, Дженнинг забирает у меня кофточку и засовывает ее в другой прозрачный пакет. Достает черный маркер и подписывает сверток. Помечает одежду как улику. Хотя на самом деле это никакая не улика – разве что свидетельство очередной лжи.

– Когда приедет Руперт, мы все можем собраться в маленькой комнате, чтобы не путаться у вас под ногами. Он уже скоро должен приехать. Так будет нормально?

– Оставайтесь там, где вам будет удобнее всего. Я пока поговорю с двумя констеблями. Команда скоро прибудет. Затем, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне, если у вас возникнут какие-либо вопросы. Какие угодно.

– Обязательно. Благодарю вас.

Он в несколько широких шагов преодолевает расстояние до входной двери. Я вижу двух констеблей через окно, и они смотрят на Дженнинга, пока он приближается к ним. Но остановившись, он оглядывается через плечо на дом.

Я поворачиваюсь и иду в туалет, хотя мне хочется убежать и спрятаться. Закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной.

Что-то здесь не так. Что-то в ее комнате было не так. Там что-то было, витало в воздухе. Что-то зловещее. Как то чувство, которое возникает в месте, где случилось нечто плохое.

Мог ли кто-нибудь ее забрать? Так спросил меня Дженнинг. Потому что он так воспринял ситуацию. Похищенный ребенок. Но если б он знал правду, какие вопросы он задал бы тогда? Неужели полиция просто предположила бы, что она упала? Или они стали бы копать глубже?

Ноги подгибаются, как бумага, смятая невидимой рукой, и я оседаю, уткнувшись головой в колени и обхватив их руками. Удары сердца отдаются гулом в ушах. Так громко, будто волна за волной разбиваются над головой, – и мое горло сжимается с каждым ударом.

Пытаюсь вдохнуть, но кислород застревает в груди, не достигая легких. Я снова выдыхаю, но ничего не происходит. Никакого облегчения безжалостного давления, нарастающего в моей груди.

Я не могу дышать.

Откидываю голову назад и оттягиваю воротник пижамы от горла. Втягиваю воздух сквозь сжатые губы, заставляя себя не думать ни о чем другом, ни о чем, кроме дыхания, проходящего через рот в легкие.

Ни о полиции.

Дыши.

Ни о собаках.

Дыши.

Ни об Эйдене.

Дыши.

Но Фрейя…

Гортанный крик вырывается из груди, и давление ослабевает, будто воздух устремился в вакуум. Я подношу руки ко рту, который широко открыт, – он больше не издает звуков после этого звериного крика, просто неподвижно застыл. Мои губы распахнуты в беззвучном крике.

Я сижу так несколько минут, дожидаясь, пока дрожь и слезы утихнут, и до меня доносятся голоса из прихожей.

Хватаюсь за край умывальника и заставляю себя встать. Мое отражение смотрит на меня из зеркала, криво подвешенного над раковиной. Глаза опухшие и красные, кожа пошла пятнами и покрыта мокрыми дорожками слез.

Я не могу выйти к ним в таком виде.

Но, конечно, могу. В отражении зеркала я вижу скорбящую мать.

Это не ложь.

Я отпираю дверь, на нетвердых ногах выхожу в коридор и, несмотря на то, что затылок взмок от пота, заворачиваюсь в свой просторный кардиган, так что он плотно облегает тело. Но когда я поднимаю глаза от пола, то мельком ловлю на себе чей-то ледяной взгляд – словно кто-то впустил метель в дом.

Эйден стоит у подножия лестницы практически на том самом месте, где я нашла Фрейю. Но он стоит ко мне спиной, крепко обнимая ее за талию, склонив голову к ее шее, как всегда делал, когда обнимал меня, и это ее голубые глаза пронзают меня холодом поверх его плеча.

Жена Эйдена – Хелен Уильямс.

Хотя в те времена, когда она была моей лучшей подругой, ее звали Хелен Стил.

8

Четырьмя годами ранее…

Март

Хелен подняла бокал с шампанским. Она уже успела выпить полбутылки вина, пока мы пробовали закуски, и теперь ее глаза слегка блестели.

– Я хочу произнести тост, – сообщила она, улыбаясь от уха до уха. Хелен редко дарила кому-либо такую улыбку, потому что это подчеркивало тонкие морщинки вокруг ее глаз. Она ненавидела их. На мой взгляд, они лишь придавали ей очарования.

Именно Хелен организовала этот ужин в честь грядущего появления первого ребенка в нашей компании. Она украсила стол воздушными шариками с надписью «Поздравляем» и разбросала конфетти, на уборку которого обычно уходит целая вечность. Она позаботилась о том, чтобы все пришли в ресторан пораньше и устроили мне сюрприз – нам так редко удавалось собраться вместе, и наполнила огромную корзину великолепными подарками: детской одеждой и пеленками, а также сделанными на заказ рисунками для детской, хотя ребенок должен был появиться только через несколько месяцев. Все было идеально.

– Наоми, мы все собрались здесь, потому что любим тебя и с большим удовольствием хотим отпраздновать грядущее появление первого ребенка в нашей компании. И даже если ты будешь пропадать в своем гнездышке с Эйденом еще больше, чем сейчас, мы…

– Не говори глупостей, нигде я не пропадаю! – возразила я, оглядывая через стол своих подруг, которые тесно склонились друг к другу и громко хихикали.

– Еще как пропадаешь! – воскликнула Джемма, ущипнув меня за руку и толкнув мой стакан, наполненный колой. Я решила, что немного кофеина не навредит ребенку. – Мы вряд ли когда-нибудь сможем собраться снова – все мы вместе.

– Да, – крикнула София с противоположной стороны стола. – Мы знаем, что Эйден сексуальный и все такое…

– София! – возмутилась Люси.

– Что? Он…

– Но необязательно об этом говорить…

– Шутки в сторону, я вообще-то хочу произнести тост, – перебила Хелен. – За нашу Наоми, которая будет лучшей мамой на свете!

– За нашу Наоми!

Мы вшестером одновременно подняли бокалы, и их звон заставил мое сердце воспарить. Подруги так радовались за меня, были так взволнованны. Мы выросли вместе. Вместе мы обсуждали первых парней, первые месячные, первые разбитые сердца. Теперь трое из нас уже вышли замуж. И ожидался ребенок. Подруги всегда предполагали, что я первой из нас стану матерью. В нашей компании я вела себя как мамочка. Постоянно заботилась о других. Всей душой любила детишек. Мне всегда хотелось стать матерью.

Хелен сидела рядом со мной, ее рука покоилась на моей, и на контрасте моя кожа казалась еще бледнее.

– Подправила свой загар в Саудовской Аравии?

– Ты знаешь, как это бывает. – Она ухмыльнулась.

– Нет, вообще-то, не знаю. В школе негде загорать.

– Ну, должны же быть какие-то плюсы в том, что постоянно путешествуешь туда и обратно.

– О, тебе это нравится, – засмеялась я. – В любом случае… Большое тебе спасибо за праздник. Ты все сделала идеально, Хелли.

– Большое тебе пожалуйста, – прошептала она. Ее щеки раскраснелись от алкоголя. – Я помню, ты говорила, что ничего не хочешь, но я просто хотела устроить для тебя какой-нибудь запоминающийся праздник.

– Я знаю, и мне все нравится. Правда.

– Хорошо. – Хелен улыбнулась, убирая волосы, прилипшие к блеску для губ, затем сделала еще глоток вина. Поставив бокал, она ухмыльнулась. – Возможно, как только ты родишь ребенка, мы устроим еще одну вечеринку в честь того, что ты больше не толстая.

– Хелен! – воскликнула я, и мои глаза защипало.

– О боже мой, прости! – Она протянула руку поверх спинки моего стула, чтобы заключить меня в объятия. – Я не хотела тебя обидеть. Это просто шутка.

– Я не толстая, я беременная.

– Знаю, милая. А ты даже не набрала много лишнего веса. Ты прекрасно выглядишь. Прости, ты же знаешь, что я люблю тебя.

– Но иногда ты бываешь такой жестокой.

– Я знаю.

– Нельзя говорить такое беременной женщине.

– Обещаю, что не буду. Никогда больше. – Она положила руку на грудь и надула губы, и я не смогла удержаться от смеха. Хелен была несносной девчонкой, но и моей лучшей подругой.

Принесли горячее, и я вдохнула запах жареной картошки, когда передо мной поставили тарелку.

– Как ты себя чувствуешь, Наоми? – спросила Марго, нарезая мясо и отправляя в рот кусок стейка. Она в блаженстве закрыла глаза. – М-м-м, это так вкусно!

Я подавила рвотный позыв. Беременность вынудила меня отказаться от мяса – даже от запаха меня тошнило.

– Отлично. Чувствую себя великолепно. Меня тошнило, но это наконец-то постепенно проходит.

– Не могу придумать ничего хуже. Это как иметь паразита внутри…

– София! – перебила Марго. София всегда предельно ясно излагала свои взгляды на рождение детей. Мы с ней были полными противоположностями.

– Что? – Она хихикнула. – Это не значит, что я не на седьмом небе от счастья из-за Наоми. Ты ведь знаешь это, верно?

Ее лицо вытянулось, в глазах промелькнуло беспокойство.

– Да, знаю. И не обижаюсь. – Я улыбнулась ей в ответ.

– Что ж, хорошо, что ты больше не чувствуешь себя плохо, – сказала Марго. – Но я имела в виду… как ты относишься к тому, что станешь мамой?

Все отвели взгляды от еды, вина, других девушек и сфокусировались на мне с точностью лазерного прицела.

Я по очереди посмотрела в глаза каждой собеседнице. Мои подруги. Мои самые доверенные наперсницы.

– Я очень взволнованна. Я всегда хотела именно этого. Но…

– Но что? – Сидевшая справа от меня Люси наклонилась, и рыжие волосы упали ей на глаза, когда она потянулась через Джемму, чтобы сжать мою руку. Еще один заботливый человек в нашей компании.

– Я просто немного… тревожусь. Напугана. Я не понимаю, что делаю. И без мамы я просто…

– Сколько времени с тех пор уже прошло? – спросила София.

Я попыталась сглотнуть, но во рту было слишком сухо.

– Уже… – Я замолчала, не в силах назвать количество лет вслух.

– Десять лет. Нам всем было по восемнадцать, помните? – ответила Хелен за меня. Отчасти я была ей благодарна, но вместе с тем испытывала раздражение, обиду из-за того, что она ответила на вопрос от моего имени. Это было мое десятилетие потерь. Моя мама.

– Что, если… – проговорила я, – что, если я не справлюсь?

На меня обрушился шквал возражений. Подруги перекрикивали друг друга, уверяя, что у меня все получится.

– Не говори глупостей!

– У тебя есть мы – мы тебе поможем!

– Мы знаем, что без мамы тебе будет тяжело, но ты станешь потрясающей…

Хелен снова обняла меня за плечи и погладила большим пальцем по руке.

– Тебе нечего бояться, – сказала она. – У тебя все получится само собой.

– Правда?

– Я никогда ни в чем в своей жизни не была так уверена. – Она оглянулась на остальных. – Когда мы были маленькими, Наоми повсюду таскала с собой куклу в игрушечной коляске, даже в лесу. Это сводило меня с ума, но она настаивала, что не может оставить своего ребенка одного. – Она обхватила мой подбородок руками. – Ты рождена, чтобы быть мамой.

Я улыбнулась ей. Она права, конечно, права. Именно для этого я и рождена.

– Как твой папа? Он все еще очень взволнован? – спросила Марго.

– О, да. Не может дождаться рождения малыша. Накупил кучу одежды и игрушек – и на седьмом небе от счастья.

– Он будет отличным дедушкой, – заверила Хелен.

– Это точно.

– И ты будешь отличной мамой, – добавила Люси.

Я кивнула.

– Давай, повторяй за мной: я буду отличной мамой! – скомандовала она.

Я прочистила горло.

– Я буду отличной мамой.

Они все зааплодировали, подняли бокалы и снова провозгласили за меня тост.

Наблюдая за подругами, я повторяла эти слова в уме, и с каждым повторением мои тревоги становились меньше и меньше до тех пор, пока я совсем не перестала их ощущать.

Со мной все будет в порядке. У меня все получится само собой. У меня есть подруги. У меня есть папа. У меня есть Эйден.

И скоро у меня появится ребенок.

9

– Наоми, – говорит Хелен, высвобождаясь из объятий Эйдена. – Мне так жаль.

Она обращается ко мне со всей фамильярностью давней дружбы, с особой интонацией, родившейся из многократных повторений моего имени за столько лет. Если я напрягу память, то все еще могу услышать, как она звала меня в детстве, высоко и пронзительно, всегда делая ударение на последнем слоге. Мое имя, произнесенное ею, эхом разносилось по лесу, когда мы играли в прятки. Оно звучало в тишине ночи, когда мы делили постель. Она была моей Хелен. Моей лучшей подругой.

До тех пор, пока не перестала ею быть.

Она идет ко мне, и я подавляю желание попятиться. Я не должна отступать. Это мой дом. Нельзя сжиматься еще больше и уступать ей очередной кусочек моей жизни. Я расправляю поникшие плечи. Вздергиваю подбородок.

Ее глаза покраснели, а под густыми нижними ресницами виднеется черное пятно туши.

Я киваю ей в ответ. Что я могу сказать? Какие слова тут подберешь? Я не знаю, что говорить или как преодолеть пропасть, которая, кажется, увеличивает небольшое расстояние между нами. Я бросаю взгляд в сторону Эйдена, но он держится подальше, по-видимому, не желая мешать нашему разговору.

Скажи что-нибудь, Наоми.

– Я знаю. Мне тоже жаль, – бормочу я едва слышно, но она делает крохотный шаг ко мне, сокращая расстояние между нами. Ее глаза увлажнились, и она поднимает руки, чтобы прикрыть их, громко шмыгает носом, а затем смахивает слезы кончиком пальца с безупречным маникюром.

– Я понимаю, что между нами не все гладко… И знаю, что я последний человек, к которому ты захочешь обратиться за помощью, но… – Ее голос срывается от эмоций, когда по загорелым щекам текут новые слезы. – …Если тебе что-нибудь понадобится, – продолжает она, – я рядом. Мне так жаль.

Она поднимает руки, как делала раньше, слегка отведя их от тела и чуть-чуть подав вперед: ее приглашение обняться.

Эйден подходит к Хелен и кладет руку ей на плечо. Она инстинктивно сжимает его ладонь, их пальцы переплетаются.

Хотела бы я быть более великодушной – более правильной – и принять ее помощь. Шагнуть в ее объятия. Ответить ей, что я тоже готова ее поддержать, что я знаю, как она любит Фрейю, и мы все пройдем через это вместе… но я не могу. Она мне больше не друг.

– Пожалуй, я лучше подожду снаружи, – говорю я. – Хочу убедиться, что Руперта пропустят через оцепление.

Ее рот слегка приоткрывается, когда она отходит в сторону. Я прохожу мимо них, но, распахивая входную дверь, слышу, как Эйден шепотом обращается к ней.

– Выйду на улицу посмотреть, что они делают, – сообщает он. – Побудь здесь. Там холодно.

Я выхожу из дома на подъездную дорожку и пытаюсь сосредоточиться на звуке хрустящего под ногами покрытого инеем гравия. Но слышу лишь шаги Эйдена за своей спиной.

Почему он захотел выйти следом за мной? Чувствую, как его пристальный взгляд буравит затылок, и мои щеки горят на холодном зимнем воздухе. Не хочу разговаривать с ним или замечать его присутствие – просто не могу, – поэтому запрокидываю голову и смотрю на небо. Оно затянуто облаками, плотными и низко нависшими над землей. Что-то мокрое и холодное падает мне на лицо, и я протягиваю руку.

Снег. Пошел снег.

Я дрожу и обхватываю себя руками, пряча ладони под кардиган. Поворачиваюсь обратно к дому. Пожалуй, я бы вернулась внутрь… Но она там, ее лицо виднеется в маленьком круглом окне.

Лучше буду терпеть холод.

Руперт должен появиться с минуты на минуту. Следует ли мне позвонить кому-нибудь еще?

Нет… У меня никого больше нет. Произошла худшая вещь, которая когда-либо случалась со мной, – худшая вещь, которая когда-либо могла случиться с кем-либо, – а на свете есть только один человек, к которому я могу обратиться.

Что это говорит обо мне?

Два констебля, прибывшие с Дженнингом, – я уже не помню их имен, – притворяются невидимками. Как будто мне совсем не бросается в глаза, что в доме есть незнакомцы, как будто я не чувствую их присутствия нутром. Они начали поиски наверху. Не знаю, что они ищут, но представляю, как они перебирают мои вещи. Что, если они найдут мои таблетки?

Желудок сжимается. Что, если они найдут мой дневник?

Дыхание учащается, когда я представляю, как чьи-то пальцы листают страницы, читая излитые мной из глубины души слова. Этого нельзя допустить. Я не могу позволить им найти дневник.

Нужно его спрятать.

Я поворачиваюсь обратно к дому, но посередине лестницы, ведущей наверх, стоит Дженнинг и беседует с двумя другими полицейскими.

Пустят ли они меня туда? Спросят ли, что мне нужно?

Нет, это слишком рискованно.

Я разворачиваюсь и опять смотрю на подъездную дорожку. Подняв лицо навстречу падающему снегу, слышу хруст шагов, и в поле бокового зрения появляется Эйден. Остановившись рядом со мной, он вздыхает, и его дыхание вырывается наружу облаком огорчения.

– Ты останешься здесь? В Ройстоне? – Неужели я это сказала?

Слова вырвались у меня сами собой, так же бессознательно, как дыхание, исходящее изо рта подобно туману. Я поворачиваюсь к Эйдену, скрестив руки на груди, – защитный барьер.

– Да.

– Где именно?

– В «Гербе королевы».

Я вздрагиваю, и Эйден встречается со мной взглядом. Его и без того розовые щеки вспыхивают.

– Прости, я не хотел…

– Все в порядке, – бормочу я.

«Герб королевы» – это паб в деревне, расположенной примерно в миле от моего дома, в котором есть несколько гостевых комнат на втором этаже. Именно там мы останавливались в тот вечер, когда Эйден познакомился с моим папой. Именно там он впервые прошептал, что любит меня. Именно там он сделал мне предложение. И именно там все между нами рухнуло.

Я согреваю дыханием руки – они такие холодные. Искоса поглядываю на Эйдена. В те времена, когда мы были вместе, он сжимал мои руки в своих и растирал их, если я мерзла. Закрыв глаза, я могу ощутить, как его ладони держат мои, а его тепло служит идеальным спасением от обжигающего холода. Эйден всегда хотел меня оберегать.

И пытался это сделать.

Серебристый внедорожник сворачивает на подъездную дорожку, медленно объезжает три конуса, которые один из полицейских установил в попытке преградить путь, и направляется к дому.

Руперт.

Мы познакомились в прошлом году. В тот вечер, когда Эйден рассказал мне о своих отношениях с Хелен. Эйден встретился со мной в пабе в Монтеме, после его ухода я села за столик в одиночестве и медленно выпила бутылку вина. Руперт подошел и спросил, может ли он присоединиться ко мне. Первое, что мне в нем понравилось, – его голос. Он звучал мягко. Нежно. Так неожиданно для небритого гиганта с широкими плечами. И это так отличалось от властного тона Эйдена. От его самоуверенности. От голоса, который заглушал всех остальных.

Я не искала никого, – и ничего, кроме одиночества, – но Руперт ворвался в мою жизнь с присущей ему очаровательной неуклюжестью.

И остался в ней.

Эйден переминается с ноги на ногу рядом со мной, и я застываю на месте, окаменев. Я совсем не собиралась их знакомить. В этом не было необходимости, по крайней мере, до тех пор, пока Руперт не познакомится с Фрейей.

В животе все переворачивается. Руперт так и не познакомился с Фрейей. Он хотел приехать прошлым вечером. Если б я согласилась вместо того, чтобы так резко отказать ему, была бы Фрейя сейчас жива?

Руперт выпрыгивает из машины, и его медвежье тело тяжело приземляется на дорожку. Он быстро идет ко мне, почти бежит, и на ходу раскрывает объятия. Эйден покашливает.

Подбежав, Руперт притягивает меня к себе и обнимает за шею, но мои руки безжизненно висят вдоль тела.

– Мне так жаль, – шепчет он, зарываясь лицом в мои волосы. – Мне очень, очень жаль. – Он берет меня за плечи и отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. – Но они найдут ее, ясно? Полиция обязательно найдет ее.

Я киваю, но к тому времени, как его руки снова обнимают меня, мое внимание уже переключается на кое-что другое. Поверх плеча Руперта я вижу, как череда полицейских машин в желто-синюю полоску подползает к ферме. Их двигатели рычат.

Они здесь. И в мгновение ока они начнут методично прочесывать мой дом в поисках любой зацепки относительно того, что случилось с Фрейей. Будут обыскивать все – дом, сад, огород и леса – в попытке вернуть ее домой.

Руперт прав. Они найдут ее. И что тогда?

Начинаю рыдать в плечо Руперта, и он прижимает меня крепче, когда я обхватываю его руками. Твердит мне, что все будет хорошо. Снова и снова. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. И каждый раз, когда Руперт говорит это, я плачу сильнее, а он обнимает меня крепче и повторяет это снова.

Тяжело дыша, я высвобождаюсь из его объятий.

– Давай зайдем внутрь, – предлагает Руперт и целует меня в лоб.

Но затем он переводит взгляд на Эйдена и делает шаг к нему. Уверенный, но осторожный. Всегда вежливый. Всегда деликатный.

– Эйден? Я так сожалею о том, что происходит. И мне так жаль, что нам приходится знакомиться в подобных обстоятельствах. Я Руперт. – И он протягивает руку.

Время, кажется, остановилось, пока Эйден оценивает Руперта, быстро оглядывая его с головы до ног и обратно. Он подается вперед, хватает ладонь Руперта и крепко пожимает ее.

– Руперт. – Эйден кивает ему, всего один раз. Их рукопожатие длится слишком долго, но когда они разрывают его, рука Эйдена сжимается в кулак.

Руперт отступает назад и кладет руку мне на плечо. Внезапное желание стряхнуть ее покалывает мою спину, но я сопротивляюсь и сжимаю ладонью его пальцы. Бедный Руперт. В любой другой ситуации он бы радостно стоял и улыбался от уха до уха, пытаясь любым способом завязать разговор с Эйденом. Я никогда не встречала никого другого, кто чувствовал бы себя так непринужденно в компании незнакомцев и умел бы так расположить их к себе. Как бы отреагировал Эйден, если б они встретились при других обстоятельствах? Но я никогда не допускала их знакомства. Я маниакально избегала этой ситуации, в последнюю минуту отменяла встречу с общими друзьями, даже говорила Руперту, что его вообще не приглашали. Все, что угодно, лишь бы не допустить, чтобы эти двое встретились лицом к лицу: мужчины моей жизни, кардинально разные полюсы на противоположных концах моего мира.

Я поворачиваю голову в сторону дома и вижу, что Хелен все еще стоит у окна. Она перехватывает мой взгляд и отходит, перекидывая светлые волосы через плечо. Я шаркаю ногой по гравию и смотрю, как разлетаются разноцветные камешки. Одно простое действие вызывает реакцию, которая сдвигает почву подо мной, подобно тому, как камень, брошенный в озеро, пускает рябь по воде. Все дальше и дальше, пока круги не станут такими большими, что исчезнут из поля зрения.

– Давайте зайдем в дом, – предлагает Руперт, и я поднимаю на него взгляд и киваю. Эйден целеустремленно бросается вперед, пока Руперт обнимает меня за плечи. Эйден первым достигает входной двери и собирается толкнуть ее, затем отходит в сторону и опускает глаза. Это больше не его дом.

Я прохожу мимо него и толчком открываю дверь, но тут же отступаю назад, обнаружив, кто скрывается за ней. По прихожей водят двух собак, спаниелей, которые принюхиваются и все громче фыркают носами.

Дрожь пробегает по моей спине от шеи до копчика. Что они ищут? Чему они обучены?

– Наоми, вы бы нам очень помогли, если б сейчас все прошли в маленькую комнату, – говорит Дженнинг, стоящий на нижней ступеньке лестницы.

– Ладно, – бормочу я, не в силах отвести взгляд от собаки, которая стоит ближе к подножию лестницы. У нее проницательные глаза. И мокрый принюхивающийся нос.

Дженнинг выводит нас из холла и ведет через кухню в маленькую комнату, держась как можно ближе к стене.

– Мы здесь уже все проверили, – сообщает он. – Можете не переживать о том, что как-то нам помешаете.

Мы с Рупертом киваем ему.

– Прошу прощения, я не представился. Детектив-сержант Дженнинг.

– Ничего страшного, сэр. Меня зовут Руперт. Бертон-Уэллс, – покладисто добавляет он свою фамилию. Руперт тоже вырос в семье военных – для него представители органов власти заслуживают уважения. Я знаю, что он не присядет, пока кто-нибудь не предложит ему или пока Дженнинг не выйдет из комнаты. А вот Эйден и Хелен уже сели, примостившись бок о бок на диване у окна, и погрузились в тихую беседу.

– Наоми, прежде чем вас покинуть, я бы хотел задать еще пару вопросов.

– Конечно. – Я оглядываюсь на Руперта. – Можешь присесть, если хочешь.

– Уверена?

Я киваю. Руперт протягивает руку Дженнингу, который рассеянно пожимает ее. Затем он садится на другой диван, тот, что обращен к окну. Оттуда открывается вид на густой лес вдалеке.

– Чем могу помочь?

Дженнинг держит блокнот в правой руке. Ручка зажата между большим и указательным пальцами левой. Левша. Как Эйден.

– Есть ли что-нибудь еще, что вы можете рассказать нам о территории фермы, прежде чем мы начнем поиски снаружи? – спрашивает он. – Мы запросили официальные документы из Земельного кадастра, но пока они не поступят, нам бы очень пригодилась любая информация, которую вы могли бы нам предоставить.

Бункер.

– Э-э… – В голове все путается: слова, мысли и воспоминания сливаются воедино.

– Входы и выходы?

– Кхм, есть выход с воротами, которые ведут на общественную пешеходную дорожку в конце самого дальнего поля. То же самое есть в лесу.

Бункер.

– Что-нибудь еще?

В лесу есть бункер времен Второй мировой войны.

– Здесь довольно много хозяйственных построек. Сарай, конюшни… Я заглянула во все и звала ее по имени. Но не думаю, что Фрейя отправилась бы туда одна.

Дженнинг больше не задает вопросов, поэтому я жду, пока он продолжает быстро писать, практически набрасывать каракули в блокноте.

– Спасибо. Кто-нибудь из констеблей сообщит вам, когда обыск в доме закончится. Вряд ли это займет много времени. Нам просто нужно осмотреться.

– Благодарю вас.

Он выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь, но она закрывается не полностью. Лучше всего оставить ее приоткрытой. Возможно, я смогу услышать, как полицейские обыскивают кухню. Если только они уже не сделали этого. Собаки не представляют для меня угрозы, пока не выйдут на улицу – в лес. Запах Фрейи и так повсюду в этом доме.

Но пытливый взгляд криминалиста может что-нибудь обнаружить. Хорошо ли я засыпала бункер? Поймут ли они, что земля была недавно вскопана? Заметят, что листья специально собрали в кучу? Приведут ли их туда собаки?

Вопросы продолжают кружиться у меня в голове, разум превратился в мутный водоворот, и я, пошатываясь, бреду к дивану, пытаясь сохранить самообладание перед Хелен, но слегка спотыкаюсь о край коврика, который лежит под кофейным столиком.

– Ты в порядке? – спрашивает Руперт, протягивая руку, чтобы поддержать меня.

– Просто споткнулась.

– Ты дрожишь. – Его глаза полны беспокойства.

– Я этого не выдержу, – шепчу я.

– Выдержишь. Я рядом. И они найдут ее.

Сдавленный звук вырывается из моего горла, и я закрываю голову руками.

Время на исходе. Что случилось прошлой ночью? Попытайся что-нибудь вспомнить. Хоть что-нибудь.

Я начинаю вращать на пальце обручальное кольцо. Снова и снова. Снова и снова. Металл переливается на свету.

– Поплачь, это нормально, Наоми, – говорит Хелен. – Если тебе нужно…

– Пожалуйста, Хелен, не сейчас, – огрызаюсь я.

Я поднимаю взгляд от своих рук и смотрю ей прямо в глаза. Она глядит в ответ, и ее губы подергиваются. Она никогда не отличалась выдержкой. Но она молчит и вновь съеживается в объятиях Эйдена.

Я сажусь и откидываю голову на спинку дивана. Громко шмыгнув носом, медленно и с хрипом выдыхаю.

Руперт кладет руку на спинку дивана, но я слегка отодвигаюсь от него. Ничего не могу с собой поделать. Как я могу оставить все как прежде, сидеть с ним в обнимку, когда моей дочери больше нет? Когда мой муж – бывший муж – и его жена сидят напротив, словно пришли на какое-то извращенное послеобеденное чаепитие?

Мы все молчим. Руперт потирает мне спину. Его ладонь твердо надавливает, двигаясь вниз вдоль позвоночника, затем его пальцы обводят маленькие круги на пояснице и начинают обратный путь к моей шее. Он пытается утешить меня. Эйден наклонился вперед и уперся локтями в колени, обхватив голову руками, а Хелен гладит его по затылку.

Руперт ерзает, и я догадываюсь, что он готовится заговорить, чтобы разрядить витающее в воздухе напряжение.

– Мне жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, – произносит он, подвигаясь вперед на диване, но не снимая руки с моей спины.

– Мне тоже, – отвечает Хелен. Она теребит кончик длинного локона, затем играет с выпавшим волоском, пропуская его между пальцев, прежде чем стряхнуть вниз ногтем. Волосок плавно опускается на пол. Мне хочется поднять его, выбросить в мусорное ведро, – а еще лучше, просто открыть окно и позволить порыву ветра унести его прочь. Я не желаю, чтобы в этом доме оставалось хоть что-то от нее после ее ухода.

Эйден откидывается на спинку дивана, но продолжает смотреть себе под ноги в одну точку.

– Но я рад, что мы все собрались ради Фрейи, даже при таких обстоятельствах некоторые люди не захотели бы этого делать, – продолжает Руперт.

– Да, когда мы в последний раз собирались все вместе? На свадьбе, не так ли? – подхватывает Хелен.

Жар поднимается по моему затылку.

– Хелен… – Эйден наконец отрывает взгляд от пола.

– О, я и не знал, что ты была на свадьбе, Наоми. Это хорошо, – говорит Руперт, но его обеспокоенный взгляд противоречит спокойному, взвешенному тону. Не так уж он и наивен, в конце концов.

– Заглянула совсем ненадолго. Я не осталась там до конца праздника. – Мое поверхностное дыхание трепещет в груди, словно птица в слишком маленькой клетке.

– Да. Совсем ненадолго, – поддакивает Хелен. – Но мы были рады, что Наоми пришла.

Она коротко улыбается Руперту, и тот вежливо улыбается в ответ, затем целует меня в макушку, завершив разговор.

Эйден отворачивается от Хелен, ловит мой взгляд и пристально смотрит мне в глаза. Старый, знакомый взгляд – как будто он проникает прямо в душу.

Эйден – единственный человек во всем мире, который знает все обо мне, все о моем прошлом, и он внимательно наблюдает за мной, удерживая взгляд.

Он присутствовал рядом, когда все пошло наперекосяк. О чем он думает?

Подозревает ли он, что я лгу?

Руперт обвивает рукой мои плечи, и я позволяю ему притянуть меня к боку и кладу голову на его широкую грудь.

Но я не отвожу взгляда от Эйдена.

10

Четырьмя годами ранее…

Апрель

– Что ж, с вчерашней годовщиной, дорогая, – сказал папа, и улыбка осветила его обветренное и загорелое лицо.

– Спасибо, папа.

– И спасибо, что приехала навестить меня в выходные, которые ты специально взяла по случаю праздника. Необязательно было…

– Папа, можно подумать, мы бы приехали сюда и не заглянули бы в гости.

– Я знаю, но мы виделись на прошлой неделе…

– Мне хотелось навестить тебя, папа.

– Что ж, я всегда рад видеть этот арбузик.

Я положила руки на живот.

– Я стала толще, да?

– Ты прекрасна. Я так горжусь тобой, дорогая. И Эйден будет замечательным отцом.

– Обязательно. Он так взволнован.

– А твои подруги рады? Что думает Хелен?

– Ты же знаешь Хелен. Она в восторге от меня, но дети не ее конек.

– Как она? Давненько я ее не видел.

– У нее все хорошо. Часто уезжает по работе, но она счастлива. – Я вздохнула, но когда отвела взгляд, мое внимание привлекла фотография на стене: доброе мамино лицо, ее сияющая улыбка. – Папа… Ты… Ты думаешь, мама была бы рада?

– Рада?

– Тому, как сложилась моя жизнь. Ну, не знаю… Гордилась бы она? Она именно этого для меня хотела?

Выразительное лицо папы застыло, и он опустил глаза, заметив свой пустой бокал для вина. Папа встал и направился к буфету за бутылкой, стараясь отвлечься от вопроса. Глубоко задумавшись, он наполнил свой бокал и сел.

Затем, перегнувшись через стол, потянулся к моей руке, крепко сжал ее и прошептал:

– Она была бы на седьмом небе от счастья. Жизнь, которую ты создала, – твоя карьера, Эйден, ребенок… Твоя жизнь – это именно то, чего она хотела для тебя.

– Я скучаю по ней.

– Я знаю, любимая. – Он снова сел ровно, но его рука продолжала сжимать мою. – Я тоже.

– Что я пропустил? – Эйден застыл на пороге, ощутив изменение настроения.

– Мы говорили о маме, – ответила я, когда он сел и обнял меня за плечи, придвинув свой стул ко мне так, чтобы оказаться совсем рядом.

Эйден поцеловал меня в макушку.

– Ты в порядке? – прошептал он.

Я повернулась к нему и кивнула, не сводя глаз с его губ, затем поцеловала в щеку, согреваясь в его объятиях.

Боже, я люблю его.

Я сидела в этом самом кресле в тот вечер, когда поняла, что влюблена в Эйдена. В тот вечер, когда он познакомился с папой. Эта мысль засела в глубине моего сознания, медленно поднимаясь на поверхность, но в тот вечер я наконец поняла, что это правда. Я любила его. Я не хотела никого, ничего, кроме него.

И с тех пор ничего не изменилось. Я любила его так же сильно, как и тогда. Он был для меня всем.

Эйден поднял бокал.

– За Шарлотту, – произнес он.

Вслед за ним мы с папой тоже подняли бокалы высоко над серединой стола и чокнулись. Звук напоминал звон колокольчика.

– За Шарлотту.

– За маму.

– И за нового члена нашей семьи, – добавил папа. – Не могу дождаться его появления.

Пару часов спустя, после того как папа и Эйден выпили еще несколько бокалов вина, а я съела политый сливками пудинг, мы попрощались у двери. Папа положил ладонь на плечо Эйдена.

– Уверены, что не хотите остаться на ночь? Здесь всем хватит места.

– Знаю, папа, но я забронировала комнату в «Гербе королевы» в честь нашей годовщины. Мы останемся в следующий раз, обещаю.

– Вы двое и это место. – Он улыбнулся. – Там чудесно, не правда ли?

– Великолепно, – согласился Эйден. – Мне очень нравится.

– Я все время говорю Наоми, что Лондон просто не идет ни в какое сравнение.

– Ну все, пап. – Закатив глаза, я усмехнулась.

– Однажды ты вернешься, попомни мои слова, – подмигнул он мне.

Папа протянул руку, и Эйден ответил на его рукопожатие. Они улыбнулись друг другу.

– Вы точно не хотите, чтобы я вас подвез?

– Мы можем дойти пешком. Сегодня выдался прекрасный вечер.

Я шагнула вперед. Папа заключил меня в объятия, и внезапно я снова стала маленькой девочкой – счастливой и гордой. Защищенной от всех бед.

– Я люблю тебя, папа.

– Я тоже люблю тебя, милая. Скоро увидимся.

11

Несколько часов мы провели в тишине. Наконец, полицейский стучит в дверь и сообщает, что обыск в доме закончен. Я выглядываю в окно – солнце садится.

– Можно спросить? – говорит Эйден. – Почему вы обыскивали дом, когда Наоми сказала, что наша дочь пропала снаружи? И почему это длилось так долго? Разве это не пустая трата времени? Разве вы не могли поискать снаружи? Здесь такая большая территория.

– Я знаю, – отвечает констебль, – и мне жаль, что это заняло больше времени, чем ожидалось, но дом тоже не маленький. Другая команда начала поиски снаружи, но существует стандартная процедура обыска имущества, когда пропадает человек, даже если этот человек пропал из сада, а не из самого дома. Наша работа – собрать как можно больше доказательств, даже если для этого нужно исключить все возможные варианты.

– Исключить все возможные варианты? То есть, по сути, подтвердить то, что вам уже сказала мать ребенка?

– Эйден! – одновременно произносим мы с Хелен. Она смотрит на меня и кладет руку ему на грудь.

– Что ж, эта дурацкая шутка…

– Успокойся. Они выполняют свою работу.

– Я понимаю, что вы расстроены, сэр, – отвечает констебль извиняющимся, но твердым тоном, – но существуют процедуры, которым мы должны следовать. И люди ведут поиск.

– Ладно. Мне нужно попить, – бормочет Эйден, проходя мимо констебля на кухню. Мужчина отступает, продолжая бормотать извинения.

Эйден пересекает кухню, машинально тянется к шкафчику слева от раковины и достает стакан. Открывает кран, несколько секунд спускает воду, а затем наполняет стакан и жадно пьет, после чего наполняет его вновь.

Брызнув воды на лицо, Эйден вытирает рот тыльной стороной ладони.

– Извините, – произносит он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Просто… я не знаю, как с этим справиться. Кто-нибудь еще хочет воды?

– Да, тебе следует попить, любимая. – Руперт легонько подталкивает меня в плечо.

Я бросаюсь вперед, чтобы взять свой стакан, прежде чем он скажет что-нибудь еще. Никто больше не должен знать о будущем малыше. Особенно те, кто собрался в этой комнате.

Я встаю рядом с Эйденом и подставляю свой стакан под струйку воды, которая все еще течет из крана. Чувствую, как Эйден переводит взгляд на меня. Сколько раз мы так стояли? Бок о бок у кухонной раковины, как и любая другая пара. Воплощение супружеской жизни.

– Можно мне тоже? – Хелен появляется рядом с Эйденом. Он не отвечает, но приносит ей стакан и подставляет его под струю воды.

– Я чувствую себя таким бесполезным, ничего не делая. Нам следует самим отправиться на ее поиски, – бормочет он.

– Скоро стемнеет, – напоминает Руперт, обходя кухонный островок и направляясь к нам троим. – Возможно, ты сможешь помочь в поисках завтра. Наверное, будет лучше, если мы все попытаемся немного отдохнуть.

– Руперт прав, – мягко произносит Хелен. – Мы можем вернуться завтра рано утром и помочь в поисках.

– Нет, я хочу остаться, – возражает Эйден тем же резким тоном.

– Что думаешь делать? – спрашивает Руперт, подходя ко мне. – Можем переночевать у меня, если ты предпочитаешь побыть в другом месте?

Перед моими глазами возникает дом Руперта. Когда я увидела это здание в первый раз, оно показалось мне таким причудливым и живописным. Выкрашенные в кремовый цвет каменные стены, потрескавшиеся от времени, цветы, буйно растущие в горшках под окнами, и плющ, вьющийся до самой серой шиферной крыши. Я рассмеялась при мысли о том, что такой крупный мужчина живет в маленьком старинном коттедже. Но Руперт сказал, что это была любовь с первого взгляда, а ради любви он готов пойти на компромисс. Я помню, как улыбалась, – так меня тронули его слова. «Вот мужчина, который будет любить меня, несмотря ни на что», – подумала я. В ту ночь мы впервые занялись любовью, и я заснула у Руперта на груди, а его рука обнимала меня за талию. Я чувствовала себя довольной. Защищенной от всех бед.

Но ни Руперт, ни его дом сейчас не могут предложить мне защиты или утешения. Мне нужно быть здесь. Мне нужно знать, что происходит, что делает полиция.

И когда я смогу вернуться к Фрейе.

– Нет, мне нужно остаться здесь, – шепчу я. Мой взгляд скользит мимо Руперта в прихожую – она наконец-то опустела. – Мне что-то холодно… Я поднимусь наверх и возьму джемпер потеплее.

– Я пойду с тобой…

– Нет, побудь здесь. Вернусь через пару минут.

Я выхожу из кухни и бегу вверх по лестнице в свою комнату, не оглядываясь на Руперта, который остался наедине с Эйденом и Хелен. Войдя, я захлопываю дверь, и замок со щелчком встает на место.

Комната кружится.

Бросаюсь к своему туалетному столику, который стоит под окном с видом на лес. Небо темное и серое, все еще идет густой снег. Я выдвигаю нижний ящик и запускаю руку в гущу разномастных носков и нижнего белья. Пальцы нащупывают кожаную обложку.

Мой дневник. Я вела его с тех пор, как родилась Фрейя.

Нашли ли они его? Конечно, они не рылись в моих ящиках. А даже если б нашли, стали бы они вообще его читать?

Я обвожу ногтями свои инициалы, выгравированные на лицевой стороне дневника. Быстро перелистываю страницы, небрежно написанные буквы мелькают перед глазами – и что-то падает на пол. Трое сияют от счастья, глядя на меня.

Фотография. Которую мы сделали за день до того, как он ушел.

Три года назад, в то утро, Эйден спустился вниз, одетый и готовый отправиться в командировку. В костюме-тройке он выглядел привлекательно. Эйден обнял меня, грубовато чмокнул в висок, и Фрейя засеменила к нему. Она бросилась к его ногам, и гортанный смех Эйдена заполнил кухню, когда он подхватил ее на руки. Видя, что дочь смотрит на него с обожанием, я достала свой телефон и, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, сфотографировала нас всех троих. После того как Эйден ушел от меня, я распечатала этот снимок и целыми часами, день за днем, смотрела на него, пытаясь мысленно вернуться в прошлое, чтобы пережить это снова: Эйден улыбается мне, положив ладонь на мою талию, Фрейя хихикает и в восторге размахивает руками.

Я поднимаю фотографию с пола и осторожно кладу ее между страницами.

Нужно спрятать дневник.

Я подхожу к краю своей кровати и опускаюсь на колени. Схватившись за нижнюю часть изголовья, тяну ее твердо, но медленно, осознавая, что грохот отдается по полу. Просовываю плечо в щель и толкаю, постепенно отодвигая кровать от стены, пока не освобождаю достаточно места, чтобы открыть потайную дверь. В детстве мы с Хелен играли в прятки, и я спряталась внутри – ей потребовалась целая вечность, чтобы найти меня. Дверца маленькая – в половину моего роста – и скрывает пространство на карнизе: идеальное укрытие.

Я заползаю в щель и запихиваю дневник так далеко в темный угол, насколько могу дотянуться, затем выбираюсь, закрываю дверь и задвигаю кровать на место.

Еще один секрет.

– Ты уверена, что хочешь остаться?

Мы стоим в коридоре, я поднимаю взгляд на Руперта, и его брови вопросительно взлетают вверх. Принимаюсь кивать, но давление в голове нарастает, когда я думаю обо всех этих настороженных глазах – вопрошающих взглядах. Мне хочется сказать им всем, что это огромная ошибка, чтобы они убрались и оставили меня, черт возьми, в покое. Признать то, что я натворила. Признать ложь.

Но я не могу. Я никогда никому не смогу рассказать. Фрейю заберут, и она останется совсем одна, а незнакомые люди будут осматривать ее. Копаться в моем прошлом. И меня будут винить. Я потеряю их обоих.

Я бы все отдала, чтобы добежать до леса, со сверхчеловеческой силой распахнуть стальной люк и отнести мою малышку домой. Когда полиция обыщет лес, – когда они придут к выводу, что ее нет на территории фермы, – я перенесу ее.

Если только ее не найдут… Полиция может обнаружить бункер в любой момент. Но крупные снежинки падают быстро, уже покрыв дорогу слоем первозданной белизны. Возможно, этот слой скроет недавно вскопанную землю или какие-нибудь следы, которые я нечаянно оставила. Возможно, снег спрячет то, что я натворила.

– Позвони мне, если появится что-то новое, Наоми, – говорит Эйден, и я возвращаюсь к реальности, когда он и Хелен выходят из парадной двери и прячутся от снега под крыльцом.

– Обязательно.

– Пообещай…

– Эйден. Я обязательно позвоню.

Он вздыхает, бросая взгляд на Хелен, которая тянет его за руку.

– Мне ужасно не хочется уезжать, – шепчет он ей.

– Дженнинг сказал, что сегодня мы ничего не можем сделать. Давай поедем в отель и немного отдохнем. – Она кивком указывает в сторону машины.

Эйден колеблется, но, отведя от нее взгляд, тут же смотрит мне в глаза. У меня покалывает в затылке, когда наш обмен взглядами затягивается.

Эйден отворачивается, и мои щеки вспыхивают.

На три шага опережая Хелен, он подходит к машине и неуклюже садится в салон. Менее суток назад я смеялась, глядя, как он оттуда выбирается.

Я впиваюсь ногтями в сгиб своего локтя. Это мне следовало бы сесть в машину с Эйденом. Мы бы поехали в «Герб королевы» и утешали друг друга, связанные общим горем. Но вместо этого он отправляется туда с ней.

Машина Эйдена катится по подъездной дорожке мимо группы констеблей и собаки, натянувшей поводок. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, как он поворачивает налево, выезжая с фермы, и…

И вот она здесь.

Фрейя.

Одетая в пижаму, она стоит в конце подъездной дорожки и смотрит на входную дверь. Ее волосы взъерошены, будто перья у птенца. Маленькой ручкой, сжатой в кулачок, она протирает глаза, прогоняя сон, как делала с самого младенчества.

Я крепко зажмуриваюсь.

Жду, а затем моргаю, долго и медленно, готовясь к тому, что ее образ исчезнет.

Но она никуда не пропала и теперь идет к дому, не спуская с меня вопросительного взгляда. «Почему ты бросила меня?»

– Руперт? – Я рвусь из его рук. Он собирался закрыть входную дверь и теперь хмурится, услышав мой вопль. – Открой дверь!

Он толчком распахивает дверь, и я выхожу из-под навеса крыльца в снег. Босые ноги покалывает от холода, но я хочу побежать прямо к ней…

Ее там нет.

И не было.

Ее больше нет, и чувство потери снова наваливается на меня и захлестывает с головой.

Я поворачиваюсь обратно к дому, который нависает надо мной. Он простоял здесь сотни лет, наблюдая все светлые и темные вехи нашей жизни: торжества, неудачи, повседневную рутину, редкие радости и слишком частые уколы печали. И вот теперь – безвозвратную потерю ребенка. Непростительную ложь матери.

Я вхожу в дом и захлопываю за собой дверь.

12

Через застекленную балконную дверь я смотрю на небо. Над лесом опускается ранний вечер. По небу плывут плотные облака, но луна яркая, почти полная, тени на ее поверхности едва заметны. Фрейя часто спрашивала о человеке на Луне[2]. Что он там, наверху, делает? Как туда попал? Разве ему не одиноко?

Хотела бы я во что-нибудь верить. Хотела бы я, чтобы религия убедила меня в том, что Фрейя сейчас счастлива и находится рядом с людьми, которые ее любят. И что она никогда больше не почувствует себя одинокой или напуганной.

Но я ни во что не верю. Фрейя не ушла на небеса. Ее просто больше нет.

В тишине маленькой комнаты я прокручиваю в уме одни и те же вопросы. Что с ней произошло? Что случилось прошлой ночью? Я все время представляю, как Фрейя падает, снова и снова разыгрываю в голове один и тот же воображаемый сценарий, но картинка размыта, детали неясны.

Мне следовало проснуться. Следовало прийти ей на помощь. Она наверняка звала меня – кричала или плакала. Она нуждалась во мне. А меня не было рядом.

А если той ночью я все же проснулась, но просто ничего не помню? Возможно ли такое? Бывали случаи, – слишком много раз, – когда после таблеток у меня отшибало память. Ловлю себя на мысли, что пытаюсь вспомнить, но в голове сплошная пустота.

Слышала ли я ее? Она приходила ко мне?

– Наоми?

Руперт подвигается на диване и жестом приглашает меня присесть рядом, но я застыла на месте, как марионетка, у которой обрезали ниточки. Не могу пошевелиться.

– Садись, Наоми. Тебе нужно отдохнуть.

Я шаркающей походкой пересекаю комнату и падаю в кресло. Голова свешивается с подлокотника, так что я смотрю на мир, перевернутый с ног на голову. Небо подо мной, а земля нависает сверху, и я падаю, кувыркаясь через себя, снова и снова, пока не перестаю ориентироваться в пространстве.

Что случилось с моей дочерью? Узнаю ли я когда-нибудь?

А ты хочешь это знать?

Комната кружится. Я поднимаю голову и откидываю ее на спинку кресла.

Нужно выяснить, что случилось с Фрейей. Как я могу оставить этот вопрос без ответа? Фрейя была в моем доме, и подразумевалось, что здесь она в безопасности. Как она упала? Она звала меня? Или все произошло мгновенно? Как будто щелкнули выключателем: раз – и погас свет.

Проходят часы. Руперт приготовил поесть, но мне кусок в рот не лезет. Я просто сижу и наблюдаю за ним. Он пытается нарушить молчание и вовлечь меня в беседу. У меня звонит телефон, и я бросаюсь к трубке, но там кто-то спрашивает, не попадала ли я недавно в аварию. Обрываю звонок, не ответив ни слова.

Через некоторое время глаза Руперта закрываются, и его голова, отяжелев от усталости, откидывается назад, а дыхание становится глубоким и размеренным. Я поднимаюсь с дивана и на цыпочках иду наверх, в свою ванную комнату.

Ловлю свое отражение в зеркале, и та же усталая, ослабевшая женщина смотрит на меня в ответ. Но, в отличие от сегодняшнего утра, ее глаза потухли. В них нет ничего, никаких эмоций. Ничего.

Открываю дверцу шкафчика в ванной и достаю упаковку таблеток.

Нет… Я больше никогда их не приму.

Но они тебе нужны. И доктор говорил, что одна таблетка в день не повредит будущему малышу.

Но они причинили вред Фрейе. Все это началось всего с одной маленькой таблетки.

Нашла ли эту упаковку полиция? Знают ли они?

Я бросаю таблетки обратно в шкафчик, и крик вырывается из моей груди. Я отворачиваюсь от зеркала и заставляю себя спуститься по лестнице, хотя ноги кажутся тяжелыми и каждый шаг требует невероятно больших усилий.

Когда я захожу в маленькую комнату, Руперт открывает глаза.

– Ты в порядке? – шепчет он.

– Да. Просто захотелось в туалет.

– Может, нам подняться и лечь в постель?

– Нет. – Я заползаю на диван, обвиваюсь вокруг Руперта всем телом и кладу голову ему на грудь. – Давай останемся здесь.

Он никогда не спал в нашей постели.

В моей постели. Она больше не принадлежит Эйдену.

– Уверена?

– Да. Мне нравится здесь, у камина.

– Ладно, – шепчет Руперт, целуя меня в макушку. – Ее скоро найдут. Поверь мне. Постарайся немного отдохнуть.

Он кладет подбородок на то место, где только что оставил поцелуй, но его слова обжигают меня. Я чувствую, что Руперт ждет ответа, но, ничего от меня не услышав, откидывает голову на диван, обнимает меня за плечи, и мы оба лежим без сна в свете потрескивающего в камине огня.

Возможно, я сейчас усну, а завтра проснусь в своей постели и побегу через коридор в комнату Фрейи, и когда распахну дверь, она будет сидеть на кровати, протирая глаза ото сна и широко расплывшись в милой улыбке.

Дыхание Руперта изменилось, теперь оно медленное и ровное, его глаза закрыты.

Мой телефон жужжит, и я протягиваю руку, чтобы взять его с приставного столика.

Новое сообщение от Хелен.

Я держу телефон кончиками пальцев, едва сжимая его в руке. Он зловеще покоится на ладони.

Экран становится черным.

Я нажимаю круглую кнопку, просто чтобы убедиться, что сообщение действительно пришло, – что мне не показалось.

Так и есть: новое сообщение. От Хелен.

Я осторожно сажусь, глаза Руперта остаются закрытыми. Провожу пальцем вверх, активируя экран. Рядом с маленьким зеленым значком сообщения в правом нижнем углу угрожающе висит красная цифра «1». Слегка втягиваю голову в плечи. Дышу быстро и напряженно.

Открываю сообщение.

«Привет. Наоми, я знаю, ты ненавидишь меня за то, что произошло, и наша дружба уже не вернется, но я не могу перестать думать о Фрейе и о том, через что ты наверняка проходишь сейчас. Мне так жаль. Ее найдут, я просто уверена в этом. Целую».

Она не отправляла мне сообщения много лет. Даже после того, как Эйден рассказал мне об их интрижке, она так и не объяснила свой поступок и не извинилась. Наша дружба, казавшаяся такой крепкой, – разрушилась, и я осталась в одиночестве стоять среди обломков, гадая, как и почему все это произошло.

Поэтому я заставила себя забыть. Это был единственный способ пережить случившееся. Она перестала быть той, с кем я когда-то дружила. Теперь я называла ее просто «она». «Та женщина».

Я открываю «Инстаграм»[3].

Не делай этого.

Палец зависает над строкой поиска. Я нажимаю на нее и набираю имя.

Загружается ее профиль, и я вижу их лица. На фотографии они стоят, прижавшись щека к щеке, он – в смокинге, она – в свадебном платье. Их широкие улыбки кажутся насмешкой надо мной. Провожу большим пальцем вверх по экрану, снова и снова, так быстро, как только могу, и картинки бешено прокручиваются. Снимки проносятся мимо слишком быстро, чтобы их можно было рассмотреть, но я улавливаю мелькание ее белокурых волос, светлой кожи Эйдена, зеленых глаз Фрейи. Я продолжаю прокручивать, прокручивать вниз, и прошлое проносится перед глазами размытым цветным пятном. Тыкаю большим пальцем в экран, и все останавливается.

Вот и мы. Семь лет назад мы сделали это фото, когда лежали рядышком на разноцветных полотенцах, расстеленных на белом песке. Головы склонены друг к другу, волосы перемешались. Тьма и свет.

Я нажимаю на ее фотографию в профиле, и черно-белый свадебный снимок увеличивается в размере. Внимательно разглядываю каждую деталь. Морщинки, собравшиеся у его глаз от широкой улыбки. Ее платье, прекрасное в своей простоте, и волосы, собранные в низкий пучок и украшенные сбоку цветком. Его губы касаются ее лба.

Она была подружкой невесты на моей свадьбе. Помогла мне спланировать все до мелочей. Она улюлюкала, когда мы с Эйденом закончили первый свадебный танец, и он поцеловал меня, обхватив ладонью затылок.

Но потом наш брак развалился. Она помогла ему пережить расставание, по крайней мере, мне так говорили. И через шесть лет после того первого свадебного танца он женился на ней. И точно так же поцеловал ее. А на них смотрела я.

Меня не приглашали.

Но я была там.

Наблюдала, как двери церкви открылись и гости хлынули во двор. Родители Эйдена выкрикивали всем указания, их лица сияли от счастья. Они были моими свекрами, а теперь стали частью ее семьи. Раздались восторженные возгласы, когда появились Эйден и Хелен. А когда град конфетти осыпался им на волосы и плечи, они остановились, чтобы поцеловаться. Я вытянула шею насколько могла, отчаянное желание все увидеть перевесило чувство самосохранения. Она обняла его за плечи и откинулась назад. Он положил ладонь ей на затылок.

Не отводя от них глаз, я повернула ключ в замке зажигания, и тут мое внимание привлекло мелькнувшее голубое пятно.

Фрейя.

Она бегала, играла, и ее волосы развевались за спиной, а ярко-голубое платье сияло на солнце. Она взвизгнула от восторга, затем опрометью бросилась через двор в распростертые объятия Хелен.

Моя нога дернулась, и машина заглохла, двигатель зарычал.

Я снова смотрю на их фотографию, сделанную в тот день, и замираю – растворяюсь в глубинах памяти.

Прекрати это, Наоми.

Выпускаю телефон из рук, и он с глухим стуком падает на пол. Руперт шевелится, но его глаза остаются закрытыми, дыхание – ровным.

Смотрю в окно на лес. Фрейя где-то там. Она совсем одна, и я не могу до нее добраться. Я пообещала ей, что вернусь. Мне нужно пойти к ней. Но я не могу: повсюду люди, которые наблюдают за мной. Слезы наполняют глаза, и я смаргиваю их, но все вокруг кажется размытым и деревья словно приближаются ко мне.

Прижимаю кулаки к глазам и тру, проясняя зрение.

Стволы деревьев неподвижны, лунный свет отражается на заснеженных ветвях. Но они придвинулись ближе.

Трясу головой. Это невозможно. Должно быть, из-за угла обзора и ночной темноты кажется, будто деревья подбираются к реке.

Поднимаюсь с дивана, беру одеяло и подушку с кресла и устраиваюсь прямо перед камином. Заставляю себя закрыть глаза и пытаюсь выровнять дыхание, медленно считаю до пяти и обратно. Но сон не идет, несмотря на все мои попытки, тело борется с желанием отдохнуть.

Я не усну сегодня. Без моей дочери. И без таблетки.

Смотрю, как мерцает и танцует пламя, и время словно растягивается во тьме: секунды превращаются в минуты, минуты – в часы, пока я отсчитываю мгновения до утра. В самые трудные периоды жизни я напоминала себе, что дни – это относительно короткие промежутки времени, в которых всего лишь двадцать четыре часа. Одна тысяча четыреста сорок минут. Не более двенадцати часов дневного света. Некоторые дни бесцельно проходят мимо и даже ничем не запоминаются. Мы ложимся спать, а когда просыпаемся, предыдущего дня словно и не было – он просто исчез в небытие.

Это потерянные дни.

Но бывают дни, подобные этому. Дни, когда ваш мир сотрясается от сейсмического сдвига. Обломки вашей жизни отдаляются друг от друга, и вы стараетесь не упасть в трещины между ними.

Жизнь безвозвратно изменилась.

У меня и раньше случались подобные дни. Рождение ребенка, смерть одного из родителей, предательство супруга, какие-то происшествия по неосторожности. После того как подземные толчки прекратились и земля осела, вам удается убедить себя, что такого больше никогда не повторится. Что ваша жизнь больше никогда так кардинально не изменится.

И все же со мной это снова случилось. И каждый новый день будет таким. Без Фрейи моя жизнь никогда не вернется в нормальное русло. После того, что я натворила.

Что я натворила?

13

Я падаю.

Кувыркаюсь в воздухе, снова и снова, ожидая удара о землю. Вскрикиваю, увидев, что крыша фермерского дома несется на меня, и закрываю лицо руками. Крыша уже совсем рядом, и я кричу. Звук разносится далеко по небу, мои легкие наполняются, как воздушные шарики, которые вот-вот лопнут. Я готовлюсь к удару, но, врезавшись в крышу, продолжаю падать. Мое тело провалилось сквозь черепицу, но нет ни жгучей боли, ни сломанных костей. Дом рушится, вокруг меня мелькают вспышки черного и красного, нарисованные по трафарету лица расплываются, и стена леса поднимается мне навстречу. Я кувыркаюсь между деревьями, ветви царапают лицо и тело. Дверь бункера открывается, его зияющая пасть готова поглотить меня, и я сворачиваюсь в клубок, приготовившись шлепнуться на бетонный пол.

Распахиваю глаза и вижу над собой балки, крест-накрест поддерживающие потолок маленькой комнаты.

Это был сон. Всего лишь сон. Все в порядке.

Вот только…

Фрейя.

Ее больше нет. Горе и ярость расцветают в моей груди, и хочется кричать. Я просто хочу, чтобы она вернулась.

Резко выпрямляюсь и, прищурившись, выглядываю на улицу через балконные двери. Еще темно – должно быть, время раннее. Огонь потух за ночь, но окна запотели там, где холодный воздух улицы встретился с теплом дома. Но даже сквозь туманную пелену мой взгляд прикован к деревьям. Их ветви тянутся ко мне, они медленно окружают дом.

Тебе кажется. Лес – это просто деревья, они не знают, что ты…

Я замираю, когда мои мысли резко обрывает стук в стекло.

Что это было?

Я заставляю себя выглянуть наружу.

Не хочу смотреть туда, не хочу видеть лес, не хочу…

Нет…

Кто-то стоит за окном. Силуэт размыт, но я безошибочно узнаю форму ее лица, легкий наклон головы, когда она подходит еще ближе. Ее дыхание обдает волнами стекло. Я вижу зелень ее глаз.

Фрейя.

Я натягиваю одеяло на голову, ощущая под плотным материалом собственное быстрое и горячее дыхание.

Это не она. Не она, не она…

– Мамочка, – шепчет ее голос мне на ухо.

Я рыдаю, зажав рот руками, и рывком сажусь.

Комната пуста. Ее здесь нет. Но она пытается мне что-то сказать.

– Что такое? Что случилось?

Я подпрыгиваю при звуке голоса Руперта, влетевшего в маленькую комнату. После ночи, проведенной на диване, его одежда помялась. Я забыла, что он здесь. Даже когда Руперт опускается на пол рядом со мной, неловко поджав ноги, он кажется нереальным, как будто я воображаю его присутствие. Еще один призрак.

– Просто дурной сон… – шепчу я.

– Ты выспалась? – спрашивает он, целуя меня в лоб.

– Не совсем, – отвечаю я. Сон приходил ко мне волнами: ненадолго накрывал меня и снова утекал с бесконечным отливом. – Пойду приму душ.

– Приготовить тебе что-нибудь поесть?

Мне невыносима мысль о еде, но поесть придется. Ради будущего малыша – я не могу потерять и его тоже.

– Только тосты, пожалуйста, – прошу я.

Я поднимаюсь в ванную комнату, но избегаю смотреть в зеркало. Не могу себя видеть. Глядя вместо этого в раковину, чищу зубы, все сильнее и сильнее надавливая щеткой на десны, и наблюдаю, как вода, закручиваясь, стекает в сливное отверстие. Она окрашена кровью.

С наступлением дня ферма кишит людьми. Территория оцеплена лентой, обозначающей место преступления. Лента ярко светится, ее флуоресцентный синий цвет бросается в глаза на фоне девственно-белой заснеженной земли и тускло-серого неба.

– Уверена, что не хочешь, чтобы я остался? – спрашивает Руперт, заправляя прядь волос мне за ухо. – Возможно, тебе не помешает кто-то рядом… Мне невыносима мысль о том, что ты останешься одна и будешь сходить с ума от беспокойства.

– Думаю, я хотела бы побыть одна, – рассеянно отвечаю я, глядя на вид, который открывается из входной двери: мой дом наводнен незнакомцами. Незнакомцами, которые ищут Фрейю. – Прости… – Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть Руперту в глаза. – Я плохо спала. Попробую еще поспать, если смогу.

– Все в порядке. Не извиняйся. Я буду на ферме – если тебе понадоблюсь, просто позвони.

– Обязательно.

Руперт наклоняется и целует меня, но я почти сразу отстраняюсь.

– Созвонимся позже. – Я выхожу вслед за Рупертом через парадную дверь, но не провожаю его взглядом, пока он садится в машину и уезжает.

Эйден и Хелен здесь.

Он расхаживает слева от подъездной дорожки, а она прислонилась к кирпичному фасаду и не спускает с него глаз, пока он ходит туда-сюда перед ее носом. Повсюду полиция – некоторые в форме, некоторые в гражданской одежде, но все разговаривают вполголоса. Они устремляют на меня взгляды, затем отводят их, когда я прохожу мимо.

Я отворачиваюсь от Эйдена и Хелен и шагаю на звук знакомого голоса. Дженнинг стоит сбоку от дома, там, где река делает самый крутой поворот, прежде чем направиться обратно через открытую территорию к лесу. Я осторожно подхожу к детективу. Под ногами хрустит толстый слой снега, неглубокое и быстрое дыхание облачками вырывается в холодный воздух.

Эйден и Хелен подходят к нам и останавливаются рядом со мной. Эйден стоит так близко, что я могу до него дотронуться. Прижимаю руку к телу.

– Наоми. – Он кивает мне.

– Эйден, – киваю я в ответ.

Так официально – как будто незнакомцы.

– Привет, Наоми, – шепчет Хелен. Ее обычно золотистое лицо порозовело от холода.

– Вы что-нибудь нашли? – спрашивает Эйден у Дженнинга, прежде чем я успеваю ответить Хелен. Он выглядит именно так, как, наверное, выгляжу я: как будто прошлой ночью не спал ни минуты, а вместо этого лежал без сна, уставившись в потолок и думая о Фрейе. Но его терзали мысли о потерянной маленькой девочке, которую у него отняли, и теперь он весь дрожит от острого желания услышать хоть какие-то новости.

– Как вы знаете, мы обыскали дом, – отвечает Дженнинг, указывая на копошащихся вокруг полицейских. – Мы начали поиски с собаками и сегодня собираемся продолжить их в лесу.

Мы вразнобой киваем, как те игрушечные псы, которых вы привыкли видеть за задним стеклом автомобилей. Вяло, не в силах контролировать это движение, вызванное тем, что под ногами все качается.

– Вы видели вчерашнее обращение старшего инспектора в новостях? – интересуется Дженнинг.

Эйден и Хелен тут же кивают, но я стушевалась, и Дженнинг обращает на это внимание.

– Вчера вечером она выступила с призывом по всем основным новостным каналам. Там показали фотографию Фрейи и подробно рассказали об ее исчезновении. Надеюсь, в результате мы получим какую-нибудь полезную информацию.

– Мы можем помочь с поисками? – спрашивает Эйден.

– В подобных ситуациях всегда лучше позволить полиции выполнить работу по первоначальному поиску – чтобы не затоптать улики и все такое. – Дженнинг улыбается нам, как взрослый улыбнулся бы ребенку, который наивно попросил сделать что-то, явно запрещенное.

Задай вопрос, Наоми.

– Что нам сейчас делать?

– Понимаю, это не то, что вы хотите услышать, но сейчас вам остается только ждать. Мы свяжемся с вами, как только что-нибудь узнаем или найдем. – Дженнинг подзывает кого-то позади нас, и мы все оборачиваемся. Женщина, одетая в джинсы и черную футболку, направляется к нам, огибая полицейских, которые попадаются на пути. – Наоми, Эйден, Хелен, – это детектив-констебль Кейт Брэкен. Ваш офицер по связям с семьями[4].

– Пожалуйста, зовите меня Кейт. – Она протягивает руку каждому из нас по очереди. Я отвечаю на рукопожатие, выдавив слабую улыбку. Не хочу смотреть на Кейт, но заставляю себя встретиться с ней взглядом. У нее доброе лицо. Понимающие глаза. Если б не моя ложь, Кейт, возможно, в эту самую секунду помогала бы другой семье? Той, которая действительно нуждается в ее поддержке?

– Работа Кейт заключается в том, чтобы держать вас в курсе всего, что происходит в ходе расследования. Понимаю, вас невероятно тревожит и огорчает ощущение, будто вы никак не пытаетесь помочь, но как только нам станет что-нибудь известно, вы тоже сразу об этом узнаете.

– Можете звонить мне в любое время дня и ночи. Я полностью к вашим услугам, – уверяет Кейт. У нее мягкий ирландский акцент – добросердечный и обнадеживающий.

Чувство вины пронизывает меня, и я впиваюсь ногтями в кожу на запястье.

– Не возражаете, если я на секунду отойду поговорить с женой? – спрашивает Эйден.

– Нет, конечно, нет, – отвечает Дженнинг. – Мы будем поблизости, если вам что-нибудь понадобится.

– Спасибо вам обоим, – благодарю я, и полицейские удаляются на другую сторону подъездной дорожки.

– Да, спасибо! – кричит Эйден им вслед, затем поворачивается к Хелен, которая выжидающе смотрит на него. – Хелен, – просит он, понизив голос, – не могла бы ты ненадолго отойти к машине, пока я поговорю с Наоми?

– Что?! – Она вскидывает брови, и ее голубые глаза округляются от недоумения. – Зачем?!

– Я просто думаю, что нам с Наоми было бы лучше обсудить все наедине.

– Но почему?!

Они разговаривают шепотом, и даже в споре их голоса звучат приглушенно и доверительно. Я заставляю себя опустить взгляд. Мне не следует вмешиваться. Это не мое дело.

– Я просто думаю, что, учитывая нашу ситуацию, так будет лучше. Пожалуйста, не усложняй все еще больше, чем уже есть.

– Тебе нет нужды разговаривать с ней наедине. Я этого не понимаю. Я тоже Фрейе не чужая.

Не вмешивайся.

– Знаю, что не чужая, конечно, нет, но я просто…

– Хелен, – окликаю ее я, – ты хоть раз можешь попытаться не быть эгоисткой?

Они поворачиваются ко мне.

– Эгоисткой? – У Хелен отвисла челюсть. – Я пыталась тебе помочь. Я предложила тебе поддержку. И это я эгоистка?!

– Наоми, пожалуйста… – Эйден красноречиво смотрит на меня, чтобы я не продолжала. Умоляет меня молчать.

– Да, эгоистка. Фрейя – наша дочь. Моя и Эйдена, а не твоя. Если он хочет поговорить со мной наедине, кто ты такая, чтобы мешать ему?

Она фыркает, и пар от ее дыхания клубится в холодном воздухе.

– Кто я такая? Знаю, тебя это бесит, – и знаю, это убивает тебя, – но я мачеха Фрейи. Она живет со мной. Это меня она видит каждый день. Это со мной она просыпается, это я отвожу ее в школу, это я готовлю для нее еду, рисую вместе с ней, рассказываю ей истории и играю в игры. Может, ты ее и родила, но это я каждый день окружаю ее любовью. И не на расстоянии. А в непосредственной близости. Так что не смей вести себя так, будто это не имеет ко мне никакого отношения. Она и мой ребенок тоже.

Холодный ветер дует мне в спину, но воздух в пространстве между нами становится совершенно неподвижным.

– Уходи.

Она не отводит глаз – даже не шевелится, чтобы вытереть злые, обиженные слезы, которые текут по ее лицу.

– Я хочу, чтобы ты ушла, – повторяю я. – Сейчас же.

– Просто иди к машине, Хелен, – шепчет Эйден, сжимая ее плечо.

Вырвавшись из его пальцев, она направляется обратно к машине, бросается на пассажирское сиденье и хлопает дверью.

– Зачем ты так с ней? – тихо говорит Эйден. – Почему нельзя было просто не вмешиваться?

Я пожимаю плечами и смотрю в землю. Слышу, как его зубы скрежещут, выдавая, что он с трудом держит себя в руках.

– Я просто не…

Я поднимаю на него взгляд.

– Что?

– Ничего.

– Нет, что ты собирался сказать? – Мне ужасно хочется узнать, какую же мысль он не решился высказать вслух. – Эйден, что ты собирался сказать?

– Ничего, – отвечает он, избегая взглядов окружающих нас полицейских.

– Ты винишь меня?! – шепотом спрашиваю я.

Мышцы на челюсти Эйдена подергиваются. Я чувствую напряжение между нами, натянутое, как стальной трос. Белый шум окружающей суматохи гудит над нашими головами, как предвестник цунами.

– Да, – тихо произносит Эйден, и волна обрушивается на него. – Я действительно виню тебя. Я виню тебя во всем этом. – Он широко раскидывает руки, указывая вокруг себя. – Я ведь доверил ее тебе.

Бросив эту фразу, Эйден наблюдает за мной, ожидая, что я стану себя защищать или атакую его в ответ. Но я не собираюсь делать ни того, ни другого.

Облегчение. Из всех эмоций, которые можно испытать в этот момент, я чувствую облегчение. Я заслуживаю обвинений – просто не в том смысле, в каком их представляет Эйден.

– Ты прав, что винишь меня. – Мое тяжелое дыхание вырывается облаками пара. – Я сама себя виню.

– Как я позволил этому случиться? – Эйден приподнимает плечи, вытягивая руки, как будто может вытащить ответы из меня. – Как это произошло?

– Не знаю. – Я качаю головой. – Это печальная случайность. Я не хотела, чтобы так вышло. Прости.

– Вечно ты извиняешься! – кричит он. – Я был с тобой, Наоми. Я всегда заботился о тебе. И ты все испортила. А теперь еще это?! – Его голос срывается, и он смотрит на небо. – Я не верю, что это происходит на самом деле. Это не укладывается в голове.

– Эйден… – Я тянусь, чтобы коснуться его, но он резким движением плеча отбрасывает мою руку.

– Не прикасайся ко мне. – Замерев, он стоит совершенно неподвижно и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде сквозят гнев и печаль, но есть и что-то еще. Подозрение? Эйден знает меня – настоящую меня – вдоль и поперек. Может ли он догадаться, что я натворила?

Эйден прикусывает нижнюю губу. Мне хочется броситься к нему. Хочется раствориться в его объятиях и попросить прощения, умолять, чтобы он не уходил, заверить, что я готова на все, лишь бы вернуть все обратно.

– Я поеду, – шепчет он и разрывает наш зрительный контакт, моргая. – Мне нужно уехать… Не могу так. Не могу находиться здесь.

И уже через несколько секунд его машина с визгом шин стартует с места, а полицейские резко расступаются с дороги. Я смотрю ему вслед, не в силах пошевелиться – что-либо сделать или сказать. Что тут скажешь?

Ко мне направляются Дженнинг и Кейт, но я опускаюсь на землю. Эйден всегда был прав, но сейчас истина в его словах стала просто невыносимой. Мне не выдержать такое тяжелое бремя. Я кладу голые руки на холодную землю и растопыриваю пальцы, оставляя отпечатки на снегу.

Фрейя любила снег.

Из носа у меня течет, и я вытираю его рукавом пальто, но слизь лишь размазывается по лицу.

Кто-то тянет меня за руку. Кейт присела на корточки рядом со мной, ее лицо искажено беспокойством.

– Пойдемте, Наоми, – произносит она. – Давайте зайдем внутрь, и я приготовлю вам чай.

Она помогает мне выпрямиться и встать на ноги. Это забирает остатки моих сил.

Мы заходим в дом, и я сажусь за стол, пока Кейт возится на кухне, роется в ящиках и шкафчиках в поисках нужной посуды. Я могла бы подсказать ей, где что взять, но молчу, чувствуя себя обессиленной. Усталость и горе окутали меня, придавили к земле.

Тихий скрежет фарфора привлекает мое внимание к Кейт, которая достает посуду из буфета. Она потянулась мимо моей кружки к другой, вмещающей почти пинту, которую я поставила сзади всех и никогда не достаю. Эта кружка бледно-голубая и изготовлена вручную, с небольшим сколом на ободке, оставшимся после того, как ее стукнули о раковину. Я просила его больше не пить из нее, но он упрямо брал ее снова и снова.

Папина кружка.

Я наблюдаю, как Кейт наливает кипяток в обе кружки, но словно смотрю на нее сквозь густой туман: ее силуэт искажается и дрожит, когда прошлое сливается с настоящим.

– Сахар класть, любовь моя? Не могу вспомнить, пьешь ли ты чай с сахаром. – Голос папы доносится эхом сквозь дымку, и внезапно она рассеивается. Папа стоит у чайника, его рука занесена над банкой с сахаром, брови вопросительно приподняты.

– Н-нет, – заикаюсь я. – Больше нет, папа.

– Правильно, ты и без того сладкая, – говорит он, а затем смеется над собственной шуткой. Улыбаясь мне, папа достает молоко из холодильника.

– Как тебе на новой работе?

– На новой работе?

– Да, ты же теперь преподаешь. Тебе это нравится?

– Да, – шепотом отвечаю я.

– Я горжусь тобой, Наоми.

Кружку со стуком ставят на стол, и я подпрыгиваю…

Папы больше нет.

Кейт села напротив меня и пододвигает ко мне горячий чай. Я обхватываю кружку руками. Обжигаюсь, но сжимаю ее еще сильнее, наслаждаясь ощущением жара в кончиках пальцев.

– Простите, – бормочу я. – Что вы сказали?

– С Эйденом все в порядке?

Я делаю глоток и сосредотачиваюсь на напитке, обжигающем язык и нежную кожу на небе.

– Простите за это. Мы поссорились. И мы с Эйденом…

– Все в порядке…

– Нет, не в порядке. Но мы трое… Это сложно.

– Все в порядке, правда. Пожалуйста, не переживайте об этом. Поверьте, я видела ссоры и похуже.

– Спасибо. – Я пытаюсь улыбнуться.

– Не за что. Может, вы хотите меня о чем-то спросить?

Рыжие волосы падают Кейт на лицо, когда она наклоняется вперед, опираясь на локти и сокращая расстояние между нами. Я уже поняла, что эта женщина – подобие Руперта. Добрая. Чуткая. Прекрасно умеющая расположить к себе людей. Она с легкостью нравится другим.

– Я не знаю, о чем спросить, – отвечаю я.

И это действительно так – я не могу больше лгать. Так что у меня нет вопросов. Моя ложь – это домик из карт, поставленных одна на другую, и он может в любой момент рухнуть.

– Сколько лет Фрейе?

Бедняжка. Она наверняка все это уже знает, ей сообщили все подробности дела, но она хочет поговорить со мной, наладить отношения.

– Четыре.

– Когда у нее день рождения?

– В августе.

– Вы его отмечали?

– Праздник устраивал ее отец. Мы отмечаем ее день рождения по отдельности.

Я видела фотографии. Фрейя просила, чтобы на празднике у нее были единороги. Я предложила устроить его на ферме, представляя, как ее маленькие друзья проведут этот летний день в саду, который я бы украсила лентами в пастельных тонах. Я бы одолжила несколько пони из соседней конюшни. Мы бы играли в игры, и я вышла бы из дома, распевая «С днем рождения», и вынесла бы детям торт, украшенный рогом единорога из помадки и четырьмя зажженными бенгальскими огнями.

Поначалу Эйден согласился. Но потом сказал, что арендовал помещение в Лондоне, и нам не следует менять привычный порядок празднования торжественных событий. Другими словами – мне нужно отмечать праздник отдельно от них. Я была уверена, что это ее заслуга. Хелен. Иначе почему он передумал?

– А как вы отпраздновали ее день рождения?

– Я взяла ее покататься верхом. Ей это не понравилось.

Фрейя пришла в ужас. Она плакала все время, пока делала круг по полю, хотя пони был маленьким и шел не быстрее человека. Я умоляла Эйдена позволить Фрейе остаться у меня на ночь, – в конце концов, настал мой черед отмечать ее день рождения, – но он отказался. Ответил, что не готов.

– Простите. – Я убираю руку с кружки, чтобы вытереть скатившуюся по щеке слезу. – Мне нужно в туалет.

Кейт кивает, ее глаза полны сочувствия. Я выхожу в прихожую и останавливаюсь у лестницы. Больше не могу говорить о Фрейе. Любой вопрос, который задаст Кейт, вызовет воспоминания, а каждое воспоминание понемногу лишает меня способности жить дальше без нее. Но мне придется жить дальше без нее.

В доме так тихо. Он кажется пустым. Даже более пустым, чем в те бесконечные дни, которые я провела здесь без них. Без Фрейи. Без Эйдена. Но сейчас здесь царит полная тишина. Дом покинула его душа, вылетела наружу через крышу. Теперь в нем нет жизни.

Входная дверь приоткрыта. Я подхожу к ней и тяну за железную ручку.

Дженнинг стоит на посыпанной гравием дорожке с кофточкой Фрейи в вытянутой руке. Он подает кому-то знак выйти вперед. Мускулистый полицейский шагает к нему с двумя собаками по бокам – немецкой овчаркой и лабрадором. Животные принюхиваются к ткани. Но рядом стоят еще три собаки, которым не дают понюхать одежду, хотя они натягивают поводки. Это не их работа – выслеживать по запаху живого человека. Нет… О таких собаках можно услышать в новостях, когда рассказывают о нашумевших случаях пропажи детей, которых не могли найти в течение многих лет.

Эти собаки находят по запаху мертвые тела.

Они уже полагают, что Фрейя, возможно, мертва.

Я отступаю от открытой двери, и крадущийся холод протягивает свои пальцы в дом. Мои легкие, кажется, вот-вот разорвутся. Мне хочется закричать так громко, чтобы эхо неслось вверх, вверх, вверх, пробило крышу и взорвало огромное пространство неба.

– Наоми?

Я разворачиваюсь. Кейт вышла из кухни.

– Вы в порядке? Не хотите поговорить? – У ее глаз залегли морщинки, как будто она из тех, кто часто улыбается и смеется.

– Думаю, мне лучше подняться наверх и прилечь.

– Ладно. – Она кладет ладонь на мою руку. – Как я уже говорила, вы можете обратиться ко мне в любое время дня и ночи.

– И вы ко мне тоже, – отвечаю я. – Если что-то узнаете, пожалуйста, сразу сообщите мне.

– Обещаю, что так и сделаю.

– Благодарю вас.

Я смотрю, как Кейт выскальзывает из открытой двери и закрывает ее за собой, отсекая холод. Поднимаюсь по лестнице, но ноги отяжелели, и каждая ступенька кажется круче предыдущей.

Мне никогда не вернуть Фрейю обратно. Никогда больше не прижать ее к себе, не почувствовать, как ее маленькие ручки гладят мои волосы, а ее голова покоится на моем плече. Я никогда не услышу ее голос. Никогда больше она не прочтет мне книгу, не попросит поиграть и не скажет, что любит меня.

Хуже всего то, что я никогда не узнаю, что произошло на самом деле.

Кладу руки на живот. Если б не беременность, я бы уже сдалась. Рассказала бы им все. Но что тогда стало бы со мной?

Я должна держаться ради ребенка.

Моего будущего малыша.

Вхожу в свою спальню, и перед глазами мелькают слова, нацарапанные на страницах моего дневника. Бросаю взгляд на кровать. Нет никаких признаков того, что ее передвигали и полиция нашла мой тайник. Если б это случилось, у них возникли бы вопросы. Вопросы, на которые я не хочу отвечать.

Подхожу к окну и вижу свое отражение в стекле. Измученное лицо, призрачно-бледное. Но когда взгляд фокусируется на окружающем мире, у меня отвисает челюсть. Заснеженные поля усеяны полицейскими в черно-белой униформе, которые систематически прочесывают территорию по прямой линии, неуклонно продвигаясь к лесу.

Мне хочется закричать, исторгнуть из груди крик, но нет сил. Нет эмоций. Я оцепенела.

Закрываю глаза и отгораживаюсь от черно-белых точек, которые двигаются по другую сторону стекла. Но мне все равно чудится топот их сапог по снегу. Командные выкрики Дженнинга. И ритмичное пыхтение собак.

Часть вторая

14

Громко топая, я бегу в туалет. Падаю на колени, и меня выворачивает. Я откидываю волосы с лица. Спина болит, глаза слезятся, но, наконец, внутри все начинает успокаиваться. Я прислоняюсь спиной к стене. Тяжело дыша, закрываю глаза и кладу дрожащие руки на живот.

Я не забыла про тебя, малыш. Не забыла ни про одного из вас.

Откидываю голову, и в ушах звенит, когда затылок ударяется о стену. Перед глазами все плывет. Я зажимаю переносицу двумя пальцами и трясу головой, но комната продолжает раскачиваться передо мной. Меня будто сорвало с якоря – лихорадочно бью ногами, пытаясь удержаться на плаву.

– Мамочка?!

Ее голос отдается эхом, словно мне это снится. Выглядываю в прихожую, но там пусто. С улицы доносится тихий гул голосов, но в доме…

Нет. Тут никого нет. Я одна.

Совершенно одна.

– Мамочка?

Я подпрыгиваю, подтягивая колени к груди.

Это Фрейя. И она мне не снится… Я слышала ее в реальности. Ее голосок звучал чисто и сладко. Это был ее голос. Ее.

Ее здесь нет. Ее больше нет.

Я хватаюсь за край умывальника и поднимаюсь на ноги. Сделав глубокий вдох, расставляю ступни чуть шире, отчаянно пытаюсь удержать вертикальное положение, но меня тошнит. Как будто весь мир движется, и я вынуждена двигаться вместе с ним.

С трудом выбираюсь в коридор и останавливаюсь у подножия лестницы. Жду и прислушиваюсь. Но пока я жду, мой взгляд прикован к полу под ногами.

Именно здесь я ее нашла.

– Мамочка?

Ее комната. Голос доносится из ее комнаты.

Бегу по лестнице так быстро, как только могу, но на самом верху поскальзываюсь. Оттолкнувшись от пола ладонями, бросаюсь через лестничную площадку и врываюсь в детскую.

Комната пуста.

В окне виднеются тяжелое серое небо и лес, который притягивает мой взгляд. Я вижу его практически из каждого окна в доме.

– Фрейя? – шепотом зову я. – Ты здесь?

Тишина.

– Хочешь, я почитаю тебе «Алису»? Буду читать ее тебе от корки до корки каждый день.

По-прежнему ничего.

– Что ты пытаешься мне сказать?!

Я осматриваю комнату, медленно, методично, запоминая каждую деталь последних мгновений жизни дочери. Она вышла из своей спальни и двинулась в темноту одна. Но это так на нее не похоже. Так не похоже на мою маленькую девочку, которая всего боится.

Я очень старалась вспомнить события той ночи. Вспомнить хоть что-нибудь: крик в темноте, как Фрейя звала меня. Это случилось всего две ночи назад, но кажется, будто прошла целая жизнь. Я приняла таблетку, а затем…

Ничего. Сплошная темнота.

Я пробегаю пальцами по тонкому постельному белью на детской кровати, по смятым и незаправленным покрывалам. Рюкзак Фрейи сиротливо лежит в изножье. Он пуст. Осталась только пара носков, засунутых в боковой карман.

Почему я ничего не могу вспомнить? Я даже не помню, как ложилась в постель. Раньше такое случалось чаще: я не могла вспомнить, что со мной было в промежутке между приемом таблеток и отходом ко сну, но это происходило тогда, когда я принимала по две штуки…

Меня охватывает паника, и я выбегаю из детской комнаты в ванную. Лихорадочно царапаю ногтями дверцу, открывая шкафчик. Хватаю таблетки, но пока пытаюсь развернуть упаковку, слова на ней то появляются, то исчезают из поля зрения. Я прищуриваюсь, пытаясь успокоиться, и тут же ясно и четко вижу два слова.

Прими меня.

Закрываю глаза. Там не это написано. Там не сказано: «Прими меня».

Мои веки открываются, и все вокруг становится на свои места. Я опускаю взгляд на упаковку и медленно читаю надпись на ней.

«Принимать только по мере необходимости, но не более одного раза за 24 часа».

Дрожащими руками достаю пакетики с таблетками. С тех пор как узнала о беременности, я каждый день отмечала их количество, чтобы приучить себя принимать не более одной в сутки. Прием двух таблеток превратился в дурную привычку, непреодолимая потребность во сне побуждала меня нарушать предписания, игнорировать указания врача. Но теперь мне нельзя так делать. По крайней мере, пока я беременна. Я слишком многое могу потерять.

Но что, если я случайно приняла больше? Что, если привычка взяла верх и я отправила две штуки в рот и проглотила их, даже не осознавая, что делаю?

Что, если я забыла об этом?

Переворачиваю пакет и сверяю количество.

Все совпадает. Вчерашняя таблетка на месте, и остальные – тоже.

Я ничего не забыла. Фрейя не звала меня. Она проснулась, решила выйти за чем-то и, должно быть, потерялась в темноте. И тогда она…

Она упала.

Горе накатывает внезапно, как удар ножа в живот, от которого у меня перехватывает дыхание. Я хватаюсь за край шкафчика и сползаю на колени. Голова тяжелеет, подбородок опускается на грудь, плечи поднимаются до ушей по мере того, как внутри меня нарастает напряжение.

Здесь нет никакой загадки. Фрейя не пытается мне ничего сказать. Ее больше нет. Теперь она где-то там, и я не могу ее вернуть.

Я потеряла ее, пока спала.

Хотя поклялась, что это никогда больше не повторится.

15

Четырьмя годами ранее

Апрель

Мой телефон зажужжал, звук был приглушенным. Я открыла глаза и прищурилась, пытаясь понять, где нахожусь: нашу комнату в «Гербе королевы» уже заливали яркие лучи утреннего солнца. Вернувшись пешком с отцовской фермы, мы сидели в баре у камина, пока я не начала засыпать, положив голову на грудь Эйдена, который прижимал меня к себе одной рукой. У меня кружилась голова: я очень устала.

Эйден перекатился на бок и обнял меня за талию. Его пальцы медленно прошлись вниз по моему бедру.

– Эйден, подожди, – рассмеялась я, ощущая возбуждение.

Телефон затих.

Я потянулась к прикроватному столику. Телефона там не было. Я попыталась нашарить его на полу, но закрыла глаза, когда Эйден начал целовать мою шею.

– Помнишь, как ты впервые призналась, что любишь меня? Прямо здесь, в этой постели? – выдохнул он мне в волосы.

– Ты признался первым, – хихикнула я.

Мои пальцы наткнулись на телефон, накрытый футболкой Эйдена, и я села, продолжая хихикать, когда муж снова потянулся ко мне.

Пропущенный звонок: Папа, 3:44 утра.

Пропущенный звонок: Папа, 3:45 утра.

Пропущенный звонок: Папа, 3:47 утра.

Пропущенный звонок: Папа, 3:48 утра.

Пропущенный звонок: Джон Бишоп, 8:27 утра.

– Эйден…

Мой желудок сжался. Я провела пальцами по экрану, чтобы разблокировать его, но тут телефон снова завибрировал в моей руке.

Звонит Джон Бишоп…

– Джон?

– Наоми…

– Что случилось? Все в порядке? У меня пропущенные звонки от папы.

Линия потрескивала, но я слышала дыхание Джона. Оно было неровным. И слишком быстрым.

– Джон?

– Наоми, мне так жаль, что приходится это говорить… ты беременна…

– Да говори же, что стряслось.

– Тебе нужно приехать сюда. Похоже, у твоего отца был сердечный приступ…

– Что?!

Эйден резко выпрямился от тона моего голоса.

– Наоми, что случилось? – спросил он.

– Ш-ш-ш. – Я прижала телефон к уху. – Джон?

– Он не доставил молоко в обычное время, поэтому мы заподозрили неладное и пошли проверить. Он лежал без сознания. Тебе нужно…

– Сейчас же выезжаю.

Я отбросила телефон в сторону, выбралась из кровати и принялась натягивать одежду, которая была разбросана по полу.

– Наоми, что случилось?!

– Папа потерял сознание. Сосед думает, что у него был сердечный приступ. Черт! Я не слышала его звонки. Он пытался дозвониться до меня!

– Наоми, постарайся успокоиться, ребенок…

– Он пролежал так несколько часов.

– Ты не виновата…

– Мы должны были остаться там…

– Наоми…

– Мне нужно к нему.

– Наоми…

Я выбежала из комнаты, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, следует ли за мной Эйден. Ничего не видя, не думая ни о чем, кроме папы.

Мне нужно успеть к папе. Пожалуйста… Я не могу потерять его. Пожалуйста.

Моя машина летела к ферме, мысли бешено скакали галопом, маниакально переходя от надежды к ужасу. Я свернула на подъездную дорожку и…

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Машина «Скорой помощи» загораживала вид на дверь, припаркованная криво, словно ее остановили в спешке. Синие огоньки на крыше беззвучно мигали. Рядом стояла полицейская машина.

Я ударила по тормозам, и меня бросило вперед. Я выскочила из автомобиля, гравий шуршал под ногами в такт биению моего сердца. Я пробежала мимо Джона с опухшими и красными глазами, который встречал меня на подъездной дорожке.

– Наоми! – окликнул он.

Входная дверь стояла нараспашку. Я ворвалась внутрь.

– Папа? – крикнула я.

Мое сердце замерло.

У двери на кухню топтался полицейский. Один фельдшер стоял на коленях у подножия лестницы, в то время как другой двинулся через коридор по направлению ко мне. За его спиной я увидела папу, лежащего на полу. Его лицо было повернуто ко мне, кожа бледная, глаза закрыты.

– Папа! – закричала я, бросаясь к нему.

Фельдшер удержал меня за плечи.

– Вы Наоми? – спросил он, преодолевая мое сопротивление.

– Там мой папа!

– Наоми, мне жаль…

– Вы должны помочь ему!

– Мы ничего не можем сделать. Он уже скончался, когда мы приехали сюда. Мы очень сочувствуем вашей потере.

Мои колени подогнулись. Фельдшер поймал меня за локти и опустил на пол.

– Хотите побыть с ним наедине, прежде чем нам придется забрать его? – Этот вопрос эхом донесся до меня.

– Забрать его? Куда?!

– Нам придется отвезти его коронеру[5].

Я уставилась на фельдшера. Он выглядел печальным. Сколько смертей он видел? Я задумалась. Как часто ему приходится выражать соболезнования членам семьи? Старается ли он, вернувшись домой, обнять своих родных покрепче? Становится ли ему легче после этого?

– Да, я хочу побыть с ним, – прошептала я.

Мое тело еще покалывало, когда я встала, но к тому времени, как я подошла к папе, оно онемело. Шок завладел мной, как хакер, взломавший компьютер. Я опустила взгляд на папу. Его больше не было – и меня тоже.

Не знаю, как долго я просидела рядом с ним. Мне просто хотелось запомнить последние мгновения, проведенные с отцом, человеком, который научил меня быть доброй, трудолюбивой и любознательной. С человеком, который заботился обо мне, когда мы потеряли маму, который оставался сильным ради меня, когда сам мог бы сломаться. Человеком, который привел меня в этот мир. Теперь пришла пора мне проводить его из этого мира.

Мое дыхание сбилось, когда я наклонилась над папой, и его волосы взъерошились, когда я прижалась губами к его лбу в прощальном поцелуе.

– Я люблю тебя. О боже, я люблю тебя. – Мой голос дрогнул. – Я буду скучать по тебе. Передавай привет маме. Мне так жаль.

Дверь позади меня открылась, и вбежал Эйден, а за ним – парамедики, толкающие носилки.

– Наоми! – Эйден опустился на колени рядом со мной и прижал меня к себе, но мои руки безвольно повисли по бокам.

– Я могла бы спасти его, – заплакала я.

– Нет, Наоми. Это не так.

– Он звонил мне четыре раза, а я ему не помогла. Он нуждался в моей помощи…

– Это не твоя вина. Ты спала. Я тоже не слышал звонков.

– Он никогда ни о чем меня не просил, и единственный раз, когда я ему понадобилась, я ему не помогла. Мне следовало быть здесь. Я…

Я повалилась вперед, уткнувшись головой в грудь Эйдена и сотрясаясь в рыданиях. Закрыла глаза и позволила темноте поглотить меня, не обращая внимания на шаги парамедиков, которые подкатили носилки и поднимали тело папы.

Но один звук я не смогла проигнорировать.

Жужжание застежки-молнии, когда закрывался мешок для трупов.

16

Мы сидим в тесной комнатушке, вызывающей чувство клаустрофобии. От Эйдена меня отделяет пустой стул. Эйден машинально пролистывает что-то в телефоне, его лицо ничего не выражает. Время от времени он бросает взгляд в мою сторону, а затем быстро отводит глаза. Я щелкаю пальцами, и это единственный звук, который нарушает тишину помимо негромкого тиканья часов. Знаю, это наверняка сводит Эйдена с ума – он всегда ненавидел, когда я хрустела костяшками пальцев.

Мой взгляд прикован к окну, и я вглядываюсь в серый пейзаж внешнего мира. Снова падают снежинки, крупные и быстрые, они кружатся по земле на сильном ветру. Снег идет каждый день, постепенно все больше и больше заметая бункер.

Звонит телефон Эйдена, и мы оба подпрыгиваем – громкая, радостная мелодия звучит зловеще неуместно в этом тесном помещении. Покосившись на меня краем глаза, Эйден встает, поворачивается ко мне спиной и выходит из комнаты, пока я провожаю его взглядом. Он закрывает за собой дверь, но, к счастью, замок не защелкивается, и створка чуть-чуть приоткрывается обратно. Этого достаточно, чтобы расслышать его голос.

– Алло? – шепотом отвечает Эйден. Его голос хриплый, надтреснутый от беспокойства и напряжения последних сорока восьми часов. Я немного сдвигаюсь вбок на своем стуле, чтобы оказаться как можно ближе к приоткрытой двери.

Это, должно быть, Хелен. Приехав, я ожидала увидеть, что она выйдет из машины, но Эйден захлопнул дверцу и запер автомобиль. Он попросил ее не приезжать? Или она сама решила остаться дома?

Он молчит, и я слышу приглушенный лепет ее слов. Поворачиваю голову, чтобы заглянуть в дверной проем, – Эйден прислонился к стене, шаркает ногой по тускло-серому ковровому покрытию и прижимает трубку к уху. Его глаза потускнели, плечи поникли.

– Я в порядке, клянусь. Просто очень устал. – Он снова делает паузу, откидывает голову к стене и закрывает глаза. – Нет… Нет, мне действительно не нравится эта идея.

Я придвигаюсь еще ближе к двери, медленно, чтобы он меня не услышал.

– Знаю… Да, я знаю, что ты хочешь быть здесь ради меня и Фрейи, и я ценю это, правда ценю, но… Это просто очень деликатный момент, особенно сейчас. Ты же это понимаешь, да?

Он попросил ее не приезжать.

Эйден молчит, и, пока она продолжает бубнить что-то в трубку, открывает глаза и вдруг замечает меня. Его взгляд вспыхивает.

– Ладно, мне нужно идти. Да… Нет, мне действительно нужно идти. Нет. Не приезжай. – Не попрощавшись, он кладет трубку.

Он толкает дверь и снова садится, но на этот раз – на стул рядом со мной. Близость нервирует – находиться наедине с ним нервирует. Я все та же Наоми, а он все тот же Эйден. Все, чем мы когда-то были, все, что у нас когда-то было, тесно связывает нас вместе.

– Все в порядке? – спрашиваю я, пока Эйден ерзает на неудобном пластиковом стуле.

– Ага, хорошо, как… – Он умолкает, не закончив предложение.

– Где Хелен? Она приедет отдельно?

Знаю, что не следует спрашивать, но ничего не могу с собой поделать.

– Я сказал ей не приезжать.

Я поворачиваюсь к Эйдену.

– Почему?

– Потому что, несмотря на то, что ты очень разозлила меня тем, как вчера обошлась с Хелен, я понимаю, как все это тяжело для тебя, – отвечает он, продолжая смотреть в пол. – И как несладко тебе пришлось в прошлом. Я сейчас не только о Фрейе. Обо всем. О Хелен. О том, как ты о нас узнала.

Как я узнала.

В прошлом году Эйден позвонил мне одним декабрьским утром и попросил встретиться с ним в Монтеме. Это важно, сказал он. Я так сильно прижала телефон к лицу, что после разговора на коже остался красный прямоугольник, горячий на ощупь, – визуальное напоминание о словах Эйдена.

Мне нужно тебя увидеть. Прошу.

В деревенском пабе я села за угловой столик, откуда открывался лучший вид на большие двойные двери. Каждый раз, когда они открывались, я пыталась предугадать, как пройдет вечер. После расставания Эйден не просил меня о встрече с глазу на глаз, и это слово – «нужно» – заставило мое сердце выпрыгнуть из груди в небо. Вот оно, подумала я, то, чего я так долго ждала. Он хочет вернуться домой.

Пока я смотрела на дверь, сжимая пальцами ножку бокала, в моей голове возникла картина, как Эйден пробирается ко мне через толпу посетителей паба. Я представила его нерешительную улыбку и уже почти ощущала его поцелуй на своей щеке. В последний раз, когда я приезжала навестить Фрейю, Эйден обнял меня на прощание, и я съежилась в его объятиях, растворяясь в них. Исчезая. Как бумага, погруженная в воду.

Я так сильно скучала по нему.

Дверь скрипнула, открываясь, и я вытянула шею, чтобы рассмотреть вход за спинами людей, сидящих за соседним столом. И тут воображаемая картина стала реальностью. Ко мне шел Эйден.

Я улучила момент, чтобы понаблюдать за ним, исподтишка окинуть его взглядом, прежде чем он заметил меня. Эйден с такой легкостью пробирался сквозь толпу: осторожно коснулся чужого плеча, пытаясь протиснуться мимо, по-дружески бросил «извиняюсь» большой компании молодых фермеров, которые загораживали одну сторону бара. Эйден был одет в костюм, но снял галстук, кончик которого торчал из переднего кармана. Воротник его рубашки был расстегнут, и меня насквозь пронзило воспоминание о сотнях раз, когда я утыкалась лицом в это самое место.

– Наоми! – окликнул меня Эйден, и я перестала слышать разговоры окружающих, чужой свист и хохот, словно кто-то нажал кнопку отключения звука у всех, кроме него.

С улыбкой на лице он направился с противоположной стороны бара к моему столику. С полуулыбкой, при которой только один уголок рта был приподнят. Мне следовало сразу понять по одной этой улыбке, что Эйден явился не для того, чтобы сообщить мне хорошие новости: сказать, что он все еще любит меня и хочет вернуться домой. Он так улыбается только тогда, когда чувствует себя неловко. Это защитная улыбка. Она призвана обезоружить противника.

Наблюдая, как Эйден приближается ко мне, я попыталась собраться с мыслями. Как нам лучше возобновить отношения? Стоит ли мне встать? Я задумалась. Поприветствовать его? Но как? Поцелуем в щеку? Или лучше обнять? Я гадала, как мы умудрились стать чужими друг другу после всего, что так тесно нас связывало, и как нам теперь преодолеть эту стену недопонимания. Эйден – по-прежнему тот мужчина, которого я давно знаю, дружелюбный, забавный, умеющий любить, убийственно честный. Тот самый мужчина, с которым я познакомилась в баре у реки, тот, кто откидывал мои волосы, когда меня рвало каждое утро на протяжении первых пяти месяцев беременности, тот, кто фальшивил вместе со мной в караоке, хотя он ненавидит петь. Мужчина, который самоотверженно заботился обо мне, когда я была на это не способна. Он – по-прежнему тот мужчина, за которого я вышла замуж.

Но он также и тот мужчина, который ушел.

– Привет. – Эйден наклонился и запечатлел дружеский поцелуй на моей щеке, поближе к уху, подальше от губ. – Как дела?

– Отлично, – ответила я, перекидывая волосы через плечо. – А у тебя как дела?

– Все хорошо, все хорошо… – Эйден умолк, его взгляд метался по пабу, избегая меня. Помню, я решила, что он тоже волнуется. Я подумала, что это хороший знак.

– Спасибо, что согласилась встретиться, – продолжил он.

Я улыбнулась.

– Не за что. Я заказала тебе выпить.

Эйден взял пиво, сделал глоток и, наконец, посмотрел мне в глаза поверх края бокала.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Я ждала, когда Эйден начнет разговор, пустится в разглагольствования, помогая себе широкими жестами. Но он ничего не сказал. Просто сделал большой глоток из своего бокала, и между нами повисла неловкость.

– Итак, о чем ты хотел со мной поговорить?

Он поставил свой бокал на стол. Удар вышел тяжелым – и так оно и было. Это положило начало натиску. Гильотина с глухим стуком опустилась вниз.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – заговорил Эйден, встретившись со мной взглядом. Его пальцы лежали совсем рядом с моими, и я смотрела, как они слегка потирают деревянную столешницу, испещренную бесчисленными круглыми отметинами – следами бокалов, которые годами поднимали за здравие и за упокой. И во время разговоров, подобных нашему. Пальцы Эйдена перестали двигаться, и он вытянул их вперед так, что они коснулись моих.

– Тебе это не понравится. Я не хочу причинять тебе боль, но ты заслуживаешь услышать это от меня. Лично.

Я поджала пальцы, чтобы не ощущать его прикосновений, и сжала их в кулак.

– Говори уже, – прошептала я, по-прежнему ощущая, будто мир вокруг нас погрузился в тишину, хотя мой голос, вероятно, потонул в криках и смехе.

– Я кое с кем встречаюсь. Уже некоторое время.

Все замедлилось, губы Эйдена двигались с запозданием, когда он произносил мое имя, и жужжание заполнило мои уши.

– Кто она?

Он помедлил, разглядывая мое лицо. От этой небольшой заминки у меня по спине пробежали мурашки. Эта женщина явно нам не чужая. И тогда я все поняла.

– Это Хелен.

Слова были произнесены быстро. Грубо. Будто острым ножом чиркнули по сердцу, р-раз – и все.

– Х… Хелен? – запинаясь, переспросила я. – Моя Хелен?!

– Да. Прости.

Я жалею, что не ответила взвешенно, с достоинством, или – что было бы еще лучше, – не высказала ему все, что о нем думаю. Не показала ему свой гнев. Боль предательства. Любая гамма эмоций была бы лучше, чем то, что я сидела истуканом, не в силах выдавить ни слова. Я перестала существовать.

Эйден попытался меня разговорить.

– Скажи что-нибудь, – прошептал он, – что угодно.

Но я не могла.

– Прости, – повторил он. – Я не хотел тебя ранить.

И он ушел.

Я посидела несколько минут, пока мир снова не обрел четкость. Затем порылась в сумке в поисках телефона и открыла перечень с последними совершенными звонками. Как и всегда, увидела там ее имя. Я осторожно нажала на него пальцем, словно оно могло укусить, и поднесла динамик к уху. Гудки шли и шли, а потом включилась голосовая почта. Я снова нажала на ее имя, но на этот раз прозвучал лишь один гудок. Она отклонила мой звонок. Очевидно, все, что она мне задолжала, – все, что я заслужила, – это механический голос робота, предлагающего оставить сообщение после гудка.

Оглушительный шум эхом отдается в моих ушах, и я трясу головой, чтобы избавиться от воспоминаний.

– Я также хочу извиниться за вчерашнее, – говорит Эйден.

– Вчерашнее?

Он прикусывает пухлую нижнюю губу.

– За то, как я набросился на тебя. Я не хотел. Просто… – Эйден проводит рукой по лбу, где кожу глубоко прорезали морщины от напряжения. – Мне хотелось кого-то обвинить. А обвинить тебя проще всего.

Чувство вины сдавливает мое сердце.

– Знаю… Возможно, я это заслужила.

Эйден тянется через мои колени и сжимает мою руку. От его прикосновения по всему телу пробегает жар. Он не прикасался ко мне с тех пор, как…

Это было слишком давно.

– Не говори так. – Его большой палец потирает тыльную сторону моей ладони. – Ты не сделала ничего плохого.

Я пристально смотрю на Эйдена, выискивая подозрение в его глазах. Неужели он действительно верит, что я говорю правду?

– Почему ты не винишь меня? – шепотом спрашиваю я. – Как ты можешь не винить меня после всего, что произошло?

Он опускает взгляд на наши руки, сплетенные у меня на коленях. Обручальное кольцо, которое Эйден подарил мне, трется об обручальное кольцо, которое она выбрала для него.

– Знаю, это может показаться странным после… всего, но… Ты хорошая мама. Я знаю, как сильно ты ее любишь. Я знаю, ты бы не причинила ей вреда.

Мои губы дрожат, и какое-то время никто из нас не произносит ни слова.

– Эйден?!

– Что такое? – Он хмурится, различив тревогу в моем голосе.

Я оглядываюсь через плечо на дверь.

Мы по-прежнему одни.

– Ты им рассказал? – шепотом спрашиваю я. – О том, что произошло? Обо… мне?

Он смотрит на меня, приподняв брови и открыв рот. Я замираю и задерживаю дыхание в ожидании, что Эйден как-нибудь подтвердит или опровергнет мои подозрения.

Пожалуйста, пусть он ничего им не говорил!

Эйден качает головой, и я выдыхаю. Перед глазами все кружится.

– Нет, – шепчет он, поглядывая на дверь поверх моей головы. – Я им не сказал. И не скажу.

Я быстро и благодарно киваю, не в силах поверить своим ушам.

– Знаю, мы прошли через целую тонну дерьма, но я всегда буду заботиться о тебе. Ты ведь понимаешь это, да? – Он наклоняет голову. – Я бы никогда добровольно не причинил тебе боль.

– Да.

Мы сидим в уютной тишине, похожей на забытую в глубине шкафа пижаму, которая вдруг нашлась и без труда налезла по фигуре. Я бы все отдала, чтобы бесконечно сидеть вот так, в этой приятной, противоречивой, мучительной тишине.

Ее здесь нет.

И он все еще держит меня за руку.

– Простите, Эйден, Наоми? – Кейт открывает дверь, и мы с Эйденом отпрыгиваем друг от друга. Ощущая пустоту на месте прикосновения его пальцев, я сжимаю кулак.

Мне нравится Кейт. Легко понять, почему она выбрала такую работу: полную эмоций, ту, от которой нелегко отрешиться, уходя домой в конце дня, такую, что никакая забота о себе или личная радость не смоют с души пятно чужого горя. Кейт добрая и сразу вызывает доверие. Она тщательно подбирает слова. Она… неравнодушна. Мне жаль, что в моем случае она сопереживает напрасно. Сопереживает лжи. И мне. Жаль, что я заставила ее заботиться обо мне.

– Извините, что прерываю, но мы готовы. – Ее взгляд перескакивает с меня на Эйдена и обратно. – Вы оба в порядке? Начнем? Не забывайте, вы не обязаны этого делать. Детектив-сержант Дженнинг может выступить сам.

Эйден хмурится.

– Нет, мы хотим это сделать. Нам нужно это сделать. Он сказал, что это поможет.

Она кладет руку ему на плечо.

– Ну, люди гораздо чаще откликаются, когда слышат призыв о помощи от родителей, а не только от представителя полиции.

– Да. Мы хотим это сделать. – Эйден оглядывается на меня, решительно поджав губы. – Мы готовы.

Я послушно киваю, и мы встаем. Момент близости ускользает.

Пресс-конференция. Та самая травмирующая психику передача, которую вы видите по телевизору и сразу испытываете желание переключить, но просто не можете оторвать глаз от ужаса родителей, рыдающих на коленях от горя, пока полиция сообщает подробности о ребенке и просит откликнуться всех, у кого есть какая-то информация.

И вот теперь это мы. Эти родители – я и Эйден.

Всякий раз, увидев в новостях сообщения об исчезновении детей, я анализирую поведение родителей, язык их тела, то, как они говорят. И, как и многие другие люди, я всегда задаюсь одними и теми же вопросами. Стараюсь не… Этих бедных родителей терзает самая страшная боль в их жизни, а мы осуждаем их, гадая, на что они способны. Они что-то знают? Они как-то замешаны? Что им известно?

Теперь кто-то другой, удобно расположившись на диване, будет изучать меня, пока я умоляю с экрана. Они будут задавать себе те же самые вопросы.

Держась рядом, мы с Эйденом следом за Кейт выходим из комнаты и идем по длинному коридору. Пока мы идем бок о бок, наши руки соприкасаются, и знакомая дрожь поднимается к моему плечу, а затем покалывает спину. Сейчас я чувствую, что мы с Эйденом стали ближе, чем до расставания. Он тоже это чувствует.

Я вздрагиваю. Если б он знал правду…

Но в чем заключается правда?

Я резко вдыхаю, когда Кейт придерживает дверь и пропускает нас вперед. На нас обрушивается стена шума и яркого света. Зал битком набит, стулья тянутся от стены к стене, фотографы стоят на коленях перед первым рядом, готовые сделать идеальный снимок. Репортеры жаждут выдать самый сенсационный заголовок, раскрыть секреты, вывести меня на чистую воду. Разве не этого они всегда хотят? На самом деле им на нас наплевать. Их волнует лишь сюжет истории. Но при нашем появлении первые ряды умолкают, шум и суматоха постепенно стихают, тишина волной распространяется к задней части помещения. На небольшом возвышении установлен стол, за которым стоят три стула: один для Дженнинга, один для Эйдена и последний для меня. Фотографию Фрейи, которую я передала полиции, превратили в два больших плаката, которые установили по обе стороны стола. При виде дочери перед моими глазами все плывет. Но Кейт выходит вперед и загораживает собой плакаты, и я переключаюсь на то, как она улыбается нам и кивает в знак поддержки. Я поднимаюсь на возвышение и попадаю в ослепительный луч, который освещает нас и наше горе: темные круги под глазами, изможденные желтоватые лица, расширенные безжизненные зрачки.

Мы втроем одновременно садимся, и я закидываю ногу на ногу.

Смотрю на море людей. Неужели они вглядываются в каждое мое движение? Неужели кто-то будет смотреть эти кадры и анализировать язык моего тела, жесты рук, выражение лица? Поворачиваю голову в поисках Кейт и ее утешающей улыбки, но за ее спиной маячит еще более нужная мне поддержка: Руперт. Он улыбается мне и кивает.

– Ты сможешь, – одними губами произносит он.

Я киваю и кладу руки на стол. Пальцы сами начинают привычную процедуру – щелк, щелк, щелк, – но я останавливаю себя и вместо этого принимаюсь крутить кольца, потирая их одно о другое, и сосредотачиваюсь на дыхании.

Вдох – затем выдох. Вдох – затем выдох.

В это мгновение, пока никто не успел нарушить молчание, десятки пар глаз устремлены на меня и Эйдена. Полиция надеется, что пресса превратится в армию собак: высокоэффективных гончих, которые будут вынюхивать правду. Но я вижу стаю волков – рычащих и обнажающих ослепительно белые зубы. Они разорвут меня на куски.

Кейт выходит вперед и останавливается перед возвышением.

– Спасибо вам всем, что пришли. – Ее обычно поставленный голос тонет в огромном помещении. – Детектив-сержант Дженнинг готов ответить на вопросы, но родители сегодня на них отвечать не будут.

Уголки ее рта опущены, мешки под глазами – набухшие и серые. Похоже, она не спала с тех пор, как прибыла на ферму.

Сидящий рядом со мной Дженнинг начинает говорить.

– Меня зовут детектив-сержант Майкл Дженнинг, я работаю в составе команды, расследующей исчезновение Фрейи Уильямс. Фрейе четыре года, она живет со своим отцом, Эйденом Уильямсом, в Лондоне. Однако в последний раз ее видела мать, Наоми Уильямс, утром двадцатого ноября в своем доме, расположенном близ Ройстона. – Он делает паузу, и несколько вспышек освещают темное пространство перед возвышением. – Мы провели тщательный обыск дома и прилегающих земель и собираем улики для судебной экспертизы, которые помогут в дальнейшем расследовании. Однако нам нужна помощь общественности. Вы – наш самый эффективный инструмент.

Дженнинг смотрит прямо в объектив телекамер и показывает на плакат с изображением Фрейи.

– Вглядитесь в ее лицо: видели ли вы этого ребенка за последние сорок восемь часов? Поделитесь ее снимком в социальных сетях, держите ухо востро, и если у вас есть какая-либо информация о девочке, пожалуйста, позвоните на выделенную линию, которая отображается на экране. Теперь предоставляю слово ее родителям.

Дженнинг откидывается на спинку стула, и Эйден поднимает брови, глядя на меня. Я слегка поворачиваю голову слева направо, движение почти незаметное. Он понимающе кивает и смотрит на море журналистов. Вспышки камер напоминают автоматные очереди.

– Мы с Наоми хотели бы поблагодарить всех полицейских, которые в настоящее время прочесывают местность в поисках нашей дочери. – Эйден смотрит на меня, и я добродушно улыбаюсь. Не знаю, что делать с лицом. Каждое незначительное движение кажется излишне подчеркнутым, словно кто-то смотрит на меня под микроскопом. Моргание век, подергивание мимических мышц, попытка наморщить нос, опустить брови: я болезненно осознаю их все. Пытаюсь расслабить лицо, придать ему безразличное выражение.

Но что, если выражение моего лица покажется кому-то слишком безразличным? Что, если я кажусь лишенной эмоций? Как монстр? Или люди подумают, что я просто оцепенела?

Прекрати это, Наоми.

– Мы хотели бы поблагодарить всех до одного жителей Истхэмптона и прилегающих районов, которые сплотились вокруг нас за последние сорок восемь часов, чтобы поддержать и помочь в поисках Фрейи.

Эйден умолкает, его взгляд прикован к огромным плакатам с фотографией Фрейи, висящим по обе стороны от нас. Он глубоко вдыхает, затем, изогнув губы в форме буквы «О», медленно выдыхает, прежде чем снова посмотреть на толпу. Камеры стрекочут вспышками.

– Нашу дочь зовут Фрейя Грейс Уильямс. Шестнадцатого августа ей исполнилось четыре года. Она довольно маленькая для своего возраста и в момент исчезновения была одета в пижаму с единорогом и розовое пальто с серой отделкой. Она красивая маленькая девочка. Счастливая, добрая, умная… Она очень робкая и не любит, когда с ней разговаривают незнакомцы. Так что, если вам покажется, что вы ее видите, постарайтесь не выпускать из виду и позвоните в полицию. Пожалуйста. – Эйден откашливается. – Но причина, по которой мы боимся худшего, заключается в том, что… мы знаем, что Фрейя не стала бы уходить из дома. Ничто не заставило бы ее сделать это. Так что, пожалуйста, если вы знаете, где Фрейя, если она у вас или вам известно, у кого она, пожалуйста, помогите вернуть ее в целости и сохранности домой, к нам, ее родителям. Мы так сильно ее любим. Мы не знаем, как будем жить без нее.

Прежде я была не в состоянии смотреть на Эйдена, не в состоянии наблюдать за тем, как он так открыто изливает свое горе. Но теперь я отважилась взглянуть на него и вижу, что по его лицу непрерывным потоком текут слезы. Я подаюсь вперед и беру его за руку, не в силах сопротивляться инстинктивному желанию утешить его. Может, это неуместно? Хелен вряд ли такое понравится. Эйден смотрит на мою ладонь, колеблется всего секунду, а затем накрывает ее другой рукой. И вот он: образ идеальной, разбитой горем семьи. Эту картину я увижу на каждом новостном канале, на первой полосе каждой газеты с заголовками: «Отчаявшиеся родители умоляют вернуть их пропавшую дочь».

Вот их главный материал.

– Прошу вас. Не оставайтесь в стороне, поступите правильно и верните ее нам. Мы не можем понять, зачем кому-то понадобилось это делать. Но нам важно лишь вернуть ее. Вот что сейчас имеет значение. Меня не волнует, почему она пропала, я просто хочу, чтобы она вернулась целой и невредимой. Пожалуйста. Пожалуйста, не причиняйте ей вреда. Просто верните ее обратно. Верните ее домой.

Меня начинает трясти. Ладони взмокли и стали липкими, и я не могу нормально дышать, сколько бы раз ни повторяла свою мантру: вдох – затем выдох. Мне не хочется учащенно дышать или падать в обморок, но, по крайней мере, это избавило бы меня от необходимости говорить.

– Наоми, ты в порядке? – Глаза Эйдена расширены от беспокойства.

Я не могу этого сделать.

Пожалуйста, не заставляйте меня это делать.

Но все смотрят на меня, ждут, когда я заговорю. Ожидают, когда настанет очередь матери выплескивать печаль под ярким светом репортерских вспышек. И Эйден по-прежнему смотрит на меня, нахмурив брови, и мое лицо вспыхивает под жаром его взгляда.

Больше не лги. Но скажи что-нибудь.

– Я… я не знаю, что сказать, – шепчу я, и микрофон, прикрепленный скотчем к передней части стола, разносит мой голос по помещению. Слышать его странно – словно говорит кто-то другой. – Обычно люди не могут заставить меня замолчать, но сейчас…

Мое дыхание учащается, и я чувствую, как маниакальная улыбка начинает преображать мое лицо.

– У меня нет слов, – продолжаю я. – Слова… слов не хватает.

Дыши, Наоми.

Дыши.

– Менее трех суток назад я читала дочери сказку на ночь и укладывала ее в постель. Пожелала ей спокойной ночи. Поцеловала в лоб и вдохнула ее запах. Моей малышки. А теперь я сижу здесь, перед всеми вами, а ее нет. Как это возможно? Я не понимаю. Не могу этого понять. Я оставила ее одну, а теперь ее нет. Внезапно. Она исчезла. Растворилась в тумане… Моя Фрейя. Я просто хочу, чтобы она вернулась. Пожалуйста. Я хочу ее вернуть. Верните мне дочь. Пожалуйста, верните мне дочь. Умоляю вас. Верните ее мне. – Я смотрю в потолок. – Верните ее обратно.

Закончив говорить, я опускаю взгляд. Повисла тишина. Затем, когда я поднимаю лицо, по залу прокатывается быстрый вздох. И камеры начинают стрекотать вспышками.

17

Журналисты уже расположились в конце подъездной дорожки, выстроившись в ряд вдоль флуоресцентной полицейской ленты. Они горбят спины под падающим снегом, но, увидев, что машина сворачивает к дому, волной устремляются к нам. Их губы шевелятся, глаза широко раскрыты и полны нетерпения. Голоса приглушены стеклами окон автомобиля, но я слышу, как меня окликают по имени. Репортеры жаждут истории, какого-нибудь объяснения.

– Точно не хочешь остаться пока у меня? – спрашивает Руперт, паркуя машину прямо у входной двери.

Я кладу руку ему на колени, и он переплетает наши пальцы.

– Точно, – отвечаю я. – Мне просто нужно немного побыть одной.

– Я лишь… Мне не нравится мысль о том, что ты будешь здесь одна. Стресс… Это может навредить ребенку.

– Пожалуйста, не надо. В любом другом месте я точно так же буду испытывать стресс и волноваться. – Я подношу его пальцы к губам и целую тыльную сторону его ладони.

– Я знаю. Но я мог бы остаться с тобой?

В его глазах столько беспокойства, столько мольбы, что я почти готова сдаться. Мне так отчаянно хочется любить Руперта так, как он желает, чтобы его любили. Впустить его в сердце. Не выстраивать между нами стен, не проводить границ. Но я не могу. Я даже не могу попытаться это сделать.

– Мне действительно нужно побыть одной.

И это правда. Или, по крайней мере, подобие правды. Не хочу, чтобы кто-то был рядом со мной, задавал вопросы, интересовался, как я себя чувствую, о чем думаю. Хочу отгородиться от всего мира, пока это не закончится. Так или иначе.

Руперт подходит ко мне. Я целую его, и он обхватывает ладонями мое лицо, запуская пальцы в волосы. Прижимаюсь лбом к его лбу и с такого близкого расстояния вижу что-то еще в его глазах. Не тревогу, не сочувствие. Страх. Руперт напуган. Боится, что если я останусь одна, то могу сотворить какую-нибудь глупость.

Снова целую его и шепчу: «Я люблю тебя, Руперт».

Он кивает и притягивает меня в объятия, крепко сжимает своими большими руками.

– Увидимся позже, – говорит он. – Я люблю тебя.

Открываю дверцу автомобиля и в этот момент слышу, как Кейт выходит из машины позади нас.

– Вы в порядке, Наоми? – спрашивает она.

– В порядке, – отвечаю я, но тут раздаются крики репортеров, на моем лице выступает пот, и я чувствую, как от щек отхлынула кровь.

– Мы не можем запретить им стоять в конце подъездной дорожки – это общественная территория, – но если что-нибудь случится, если кто-нибудь из них пройдет мимо оцепления или подберется к дому сзади, тут же зовите полицейского, хорошо?

Я отступаю спиной к входной двери. Мне нужно убраться подальше от их голосов, от их любопытных, вопрошающих глаз.

– Поговорим позже. – Кейт потирает мое плечо в знак поддержки.

– Спасибо за все, что вы сделали для нас сегодня, – торопливо говорю я и вставляю ключ в замок. Войдя в дом, бросаю на Кейт последний благодарный взгляд и захлопываю дверь. Отгораживаюсь от них. От каждого из них. От всех до одного.

Лежа на диване в гостиной и сотрясаясь от дрожи, я поворачиваюсь на другой бок лицом к камину, который больше не согревает мне спину. Огонь погас, угли светятся теплым оранжевым светом, пламя уже не обдает жаром. Никогда не захожу в гостиную, всегда предпочитая маленькую комнату, но когда я спустилась туда сегодня утром и устроилась в кресле, чтобы посмотреть на улицу через балконную дверь, лес смотрел на меня в ответ. Деревья выстроились в ряд, как журналисты перед входом, плечом к плечу. Их толстые ветви тянулись к дому, корявые пальцы указывали на меня. Этот лес знает мой секрет. Знает правду. И те люди снаружи хотят добиться правды.

Я окружена.

А Фрейя где-то там. Так близко, но я не могу до нее дотянуться… Когда они все уйдут? Я думала, все уже ушли. Думала, что могу наконец-то к ней вернуться. Но люди еще здесь, ведут поиск. Наблюдают за мной.

Скатываюсь с дивана, но стоит подняться на ноги, как на меня обрушивается новая волна тошноты.

– Все в порядке, малыш, – шепчу я, положив руку на живот. – Мамочка рядом.

Делаю пару глубоких вдохов, и тошнота отступает. Но лоб пульсирует болью, напоминающей мигрень. Я уже несколько дней не принимала таблеток. Неужели это ломка? Так мое тело мстит за отказ от лекарств? Жаль, что я не могу позвонить своему врачу. Мне нужна помощь. Но что, если разговор со мной вызовет у врача какие-то подозрения? Будет ли она обязана рассказать полиции обо всем, что произошло? Что, если врач уже поговорила с ними? Подношу руку к виску, но пальцы дрожат.

Корзина, которая стоит сбоку от камина, пуста. Мне хочется свернуться калачиком на диване перед очагом и не покидать его, пока не отправлюсь спать в постель, оставив после себя вмятину на тонком материале. Но нужно принести дров.

Я засовываю ноги в тапочки, которые сбросила на пол, пока лежала на диване, и шаркающей походкой выхожу в прихожую. Когда я прохожу мимо входной двери, раздается слабый стук.

Кто-то стоит у двери?

Я прижимаюсь к ней спиной и жду.

Вот он снова – очень тихий стук в бойком ритме, который мне знаком. Одна моя старая подруга всегда стучала точно так же. Но этого не может быть…

Прикусив губу, я поворачиваю голову, так что мое ухо прижимается к двери. Слышу приглушенный шепот, – там не один человек, – но не могу никого узнать по голосу. Подкрадываюсь к окну, но в этот момент кто-то заглядывает в него с улицы, и карие глаза женщины вспыхивают удивлением, когда мы оказываемся лицом к лицу.

София.

– Люси, она здесь, – сообщает она, жестом подзывая женщину справа от нее.

Люси появляется в окне. С момента нашей последней встречи она успела подстричь волосы, и боб длиной до подбородка подчеркивает ее миндалевидные глаза и лицо в форме сердечка.

– Можно нам войти? – спрашивает она с робкой, любопытной улыбкой.

Отделенная от них стеклом, я киваю и делаю шаг в сторону, скрываясь из их поля зрения.

Волна жара окатывает мое лицо и грудь. Что они здесь делают? И как мне заставить их уйти, уехать прочь? Они будут задавать вопросы… Что, если они обо всем догадаются, взглянув на меня? Раскусят мою ложь? Дрожащей рукой тянусь к дверной ручке, и сердце сжимается от страха, когда пальцы зависают в воздухе, не желая впускать в дом кого-то из внешнего мира. Я догадалась, что это София, по характерному стуку. Мне следовало не высовываться – в конце концов, они бы отступили, сдались.

Открываю дверь, и некоторое время мы стоим и разглядываем друг друга, охваченные воспоминаниями о прошлом. Знаю, что могла бы пригласить их войти, улыбнуться, распахнуть объятия, но я не в силах, – все, что я могу делать, это стоять и смотреть. Мы не виделись много лет, и вот они здесь, у моей двери.

– Привет, – говорит София, теребя помпоны на конце своего шарфа. – Я знаю, ты очень удивлена, но можно нам войти? Здесь холодно.

Отступаю назад, пропуская их в дом. София всегда была более прямолинейной, чем Люси. Если б не она, мы с Люси так и топтались бы на пороге, и ни одна из нас не знала бы, с чего начать, как преодолеть барьер, отделяющий старых подруг от случайных визитеров.

Но, войдя в дом, Люси оглядывается через плечо, и из-за двери показывается еще один человек.

Хелен.

– Что она здесь делает? – спрашиваю я, свирепо глядя на Люси.

– Я просто хочу поговорить с тобой, – сообщает Хелен. – Ты не ответила на мое сообщение, а потом мы поссорились…

– Вот именно, так с какой стати я должна видеть тебя в своем доме?!

– Наоми, – вмешивается София. – Брось, она же пытается помириться.

Я поворачиваю голову, разглядывая каждую из них по очереди. Эти девушки когда-то были для меня целым миром. Мы росли вместе, поддерживали друг друга. Они всегда были рядом в трудную минуту. Но потом исчезли.

Когда мы с Хелен еще дружили, ей даже стучать было необязательно. Я просто слышала, как ее ключ поворачивается в замке, и ждала, что ее сияющее лицо появится из-за двери. Вот когда до меня по-настоящему дошло, что нашей дружбе пришел конец: не тогда, когда Эйден рассказал мне, что встречается с Хелен, и не тогда, когда она перестала отвечать на мои звонки, и даже не тогда, когда я увидела, как она ждет в машине, когда Эйден привез ко мне Фрейю. Это случилось, когда ее ключ упал в почтовый ящик, и она больше не могла войти в мой дом. Она была заперта снаружи, а я была заперта внутри, в одиночестве.

Впусти их.

– Ладно. Заходи.

– Спасибо, – отвечает Хелен.

Она заходит внутрь, и Люси ободряюще улыбается мне. Я щелкаю костяшками пальцев, громкий треск заполняет тишину.

– Извини, что так внезапно появились, но мы с Люси увидели тебя в новостях и захотели узнать, как у тебя дела, – говорит София.

– Да, нам очень жаль, Наоми. – Люси сняла шерстяную шапку и мнет ее в руках. Ткань выступает у нее между пальцами. – Мы купили тебе это. – Она протягивает большой букет цветов.

– Спасибо, – шепчу я, принимая цветы. – Не хотите чего-нибудь выпить?

– Если ты не против, – отвечает Люси. – Мы не собираемся доставлять тебе неудобства, просто хотели убедиться, что с тобой все в порядке.

– Все в порядке. Проходите сюда. – Я морщусь от этих слов. «Проходите сюда», как будто они не были в этом доме сотни раз, не брали себе еду с кухни и не спали в свободных спальнях. Как будто Хелен не провела здесь все свое детство.

– Что хотите выпить? Чего-нибудь горячего?

– Было бы здорово, – отвечает София. – Чай, пожалуйста.

Люси кивает в знак согласия, грустно улыбаясь мне.

– Хелен?

– Ничего не надо, – качает она головой.

– Могу смешать тебе коктейль, – предлагаю я.

Хелен смотрит на Люси и Софию, и Люси поднимает брови, намекая, чтобы она приняла мое предложение.

– Чаю было бы неплохо.

Положив цветы на столешницу, я молча завариваю чай. Мне хочется спросить Люси и Софию, зачем они пришли на самом деле. Почему выбрали именно сегодняшний день, чтобы встретиться со мной, когда прошли годы – годы одиночества, годы отсутствия дружбы. И Хелен.

Я прерывисто выдыхаю, вливая молоко в чашки Софии и Хелен и оставив черный чай для Люси.

– Может, присядем? – предлагаю я, переставив кружки на поднос.

София отходит от кухонного стола и направляется к расположенной за ее спиной двери.

– Давайте посидим в маленькой комнате? Мне всегда там нравилось.

– Э-э…

– О, да, там так уютно! – Люси сияет.

– Конечно, – соглашаюсь я. Руки начинают дрожать, и ложка, которую я оставила в своей кружке, дребезжит о фарфор. Гнев клокочет в животе, и я чувствую, как он поднимается в грудь. Мы дружили с самого детства, но потом они пропали на долгое время. Как быстро мы вновь сможем общаться по-дружески? Не сразу. Не сейчас.

Я следую за ними в комнату, стараясь смотреть на стол, а не на двери. Ставлю их кружки на ближайший к дивану край стола, а свою – у кресла, где я смогу сидеть спиной к лесу. К счастью, все трое послушно устраиваются в ряд на диване, соприкасаясь плечами. Люси подается вперед, все еще сжимая в руках шапку, Хелен сидит прямо, будто палку проглотила, но София поджимает ногу под себя и принимает расслабленную позу. У меня сводит живот.

Нужно выпроводить их отсюда. Скоро посыплются вопросы. Что, если они спросят меня о чем-то, а я засомневаюсь или начну заикаться? Что, если они смогут прочесть все по моему лицу, как раньше? Боль пульсирует в голове. Они так хорошо знают этот дом. Я обшариваю взглядом комнату в поисках подсказок, каких-то изменений – доказательств моей лжи.

Что, если они поймут, что я говорю неправду?

– Мы так сочувствуем тебе из-за Фрейи, – нарушает молчание София. Она прикусывает нижнюю губу так, что видны передние зубы.

– Мы не могли в это поверить, когда услышали, – бормочет Люси, не сводя глаз с пара, поднимающегося от ее чая.

– Разве Хелен не рассказала вам? – спрашиваю я, хотя знаю ответ. Они узнали об этом не просто из просмотра телевизора или чтения газет.

София переводит взгляд на Люси, которая смотрит на свои колени. Ни одна из них не отвечает на вопрос.

– Да, я рассказала им, – подключается Хелен. – В тот же день, когда это случилось.

– Если вы узнали об этом в тот же день, как это случилось, почему сразу не связались со мной? Не прислали сообщение, не позвонили? Почему вы явились именно сейчас после стольких лет молчания?

Они в шоке таращатся на меня.

Я не хочу этого делать, не хочу злиться, выплескивать на этих девушек все чувства, накопленные за долгие годы, но у меня не получается подавить эмоции в себе, взять их под контроль. И вместе с гневом внутри меня закипает паника: опасная смесь.

– Мы… мы… – заикается Люси. – Мы беспокоились о тебе. Знаю, мы больше не подруги, но мы все равно переживаем за тебя, Наоми.

– Переживаете за меня?! – Меня так и подмывает фыркнуть от смеха. – Переживаете за меня?! Вам было наплевать на меня с тех пор, как ушел Эйден. Вам было наплевать на меня, когда у меня отняли Фрейю, когда Эйден женился на ней, – да ни черта вы не переживаете за меня!

– Эй! – рявкает София, прерывая мой выплеск ярости. – Мы всегда переживали за тебя. Всегда. Мы были твоими подругами. После того, что случилось… после того как Эйден ушел, мы хотели помочь тебе. Мы всеми силами пытались присматривать за тобой, чтобы ты не наделала глупостей, но ты отказалась признавать, что тебе нужна помощь. Ты просто продолжала лгать всем нам. Всем и каждой. И чем больше мы пытались помочь, тем больше ты отталкивала нас. Ты вычеркнула нас из своей жизни. И теперь, оказывается, это мы виноваты, что наша дружба прекратилась?

– Мне помнится, все было по-другому, – усмехаюсь я.

Ложь. Ты знаешь, как все было. Ты оттолкнула их, точно так же, как отталкиваешь сейчас…

– Ты знаешь, что так все и было, – вторит моим мыслям София с покрасневшим от огорчения лицом.

Мне нужно, чтобы они убрались.

– Ну, что бы ни случилось тогда, мы больше не подруги. Но теперь вы явились в мой дом. Как стервятники.

– Наоми… – в потрясении шепчет Люси, ее глаза блестят от слез, взгляд перебегает с меня на Софию и обратно.

– А как насчет того, что сделала Хелен?! – кричу я.

– Не втягивай меня в это, – срывающимся голосом возражает Хелен.

– Не втягивать тебя?! Ты сама в это втянулась. Ты вступила в отношения с моим бывшим мужем. – Я поворачиваюсь обратно к Софии и Люси. – Как вам такое? Она была моей лучшей подругой, а потом украла моего мужа. Что за подруга так поступает? Но вы не отвернулись от нее.

– Она не украла его, Наоми. Он сам ушел! – кричит в ответ София.

– О боже…

– Мы знаем, что Хелен поступила неправильно, – бормочет Люси. – Но они оба любили тебя. Мы все любили тебя. И после того, как Эйден ушел… после того, что случилось с Фрейей… думаю, они почувствовали, что потеряли тебя… настоящую тебя. Со стороны Хелен было неправильно не рассказать тебе, но… Они помогали друг другу. Они…

– Я не нуждаюсь в этих объяснениях! – ору я, и все органы чувств немеют от силы моей ярости. – Я впустила вас в свой дом не для того, чтобы выслушивать нотации о моем браке и о том, что это я виновата в том, что моя лучшая подруга влюбилась в моего мужа. Не нужно мне рассказывать о том, что я сделала. Я знаю, что я сделала. И мне плевать, нуждались ли они друг в друге. – Я поворачиваюсь к Хелен, и она смотрит на меня в ответ. – Это я нуждалась в тебе, Хелен. А ты выбрала его.

Люси и София застыли, их взгляды мечутся между Хелен и мной в ожидании, когда кто-нибудь из нас нарушит повисшую тишину.

– Наоми, – шепчет Хелен, – я знаю, что между нами никогда не будет прежних отношений, но… Мне нужно, чтобы ты знала, я люблю Фрейю и хочу, чтобы мы прошли через это… пусть не вместе, но хотя бы бок о бок. Я не хочу, чтобы кто-то из нас чувствовал себя некомфортно или пропустил что-то важное.

– Ты имеешь в виду пресс-конференцию? – тихо говорю я, наклонившись вперед, достаю салфетку из стоящей на столе коробки и громко сморкаюсь.

– Я просто…

– Это не я попросила тебя не приезжать, Хелен. А Эйден. Поэтому, если тебе не нравится, что твой муж не хочет, чтобы ты где-то появлялась, тебе нужно обсудить это с ним. Не со мной.

– Ну, если ты как-то убедила его в том, что мне лучше не приезжать…

– Я ничего ему не говорила. Мы с Эйденом не разговариваем.

– Неужели?!

Очередная язвительная фраза замирает на моих губах. Что Хелен имеет в виду?

– Да, не разговариваем.

Она приподнимает одну бровь и смотрит в потолок. Ее глаза наполнены слезами.

– Я правда пришла сюда не для того, чтобы спорить с тобой, – шепчет она. – Просто хотела быть вовлеченной в то, что происходит. Фрейя – моя падчерица, и она живет со мной. У меня есть право…

– Никаких прав у тебя нет.

– У меня есть все права. Я забочусь о Фрейе, провожу с ней каждый день. Неужели ты думаешь, будто меня не терзает вопрос, что с ней случилось? Неужели ты думаешь, будто я не страдаю каждую секунду от того, что ее нет дома? Знаю, ты считаешь, что право горевать есть только у тебя и Эйдена, но это не так.

– Это так! У тебя нет такого права! – кричу я, вскочив на ноги и возвышаясь над ней. – Ты не знаешь, каково это – потерять ребенка, потому что у тебя его нет. Фрейя – моя дочь. Моя. Не твоя. Она никогда не будет твоей!

– Она больше моя, чем твоя, и ты это знаешь, – отвечает Хелен, и ее взгляд становится ледяным, когда она встает лицом к лицу со мной. – Вот что тебя по-настоящему бесит. Дело не во мне и Эйдене. Дело в том, что я больше мать Фрейе, чем ты когда-либо была.

– Девочки, пожалуйста… – всхлипывает Люси, съежившись в углу дивана.

– Ты никогда не была ей матерью! – грозно рычу я. – Ты всегда в отъезде. Тебя волнует лишь работа. На самом деле ты не заботишься о Фрейе. Ты просто хотела украсть мою жизнь: дом, мужа, ребенка. Но в реальности тебя ничего из этого не волнует, только образ…

– Это несправедливо, Наоми, – перебивает София.

– Это не имеет к тебе никакого отношения, София.

– Она хорошая мать. И то, что ты это отрицаешь, ничего не изменит.

– А кто же тогда я?! Она – идеальная мать, а я – монстр. Монстр, от которого Эйдену пришлось убегать. Вот как вы все думаете, не так ли? Не так ли?!

– Я сказала Эйдену, – говорит Хелен, – что самое безопасное место для Фрейи – как можно дальше от тебя.

Ее слова полны яда. Я чувствую, как этот яд пульсирует в моей крови, проникая в организм. И слова Эйдена, сказанные им в тот день, когда он ушел, отзываются эхом глубоко в моем сердце.

Фрейе опасно оставаться с тобой.

– Ты украла мою жизнь, – шепчу я, и едва слова срываются с губ, как их поглощает рыдание. Моя голова опускается на грудь, а плечи начинают дрожать.

– Там нечего было красть. Ты сама уже все разрушила.

– Хелен, хватит! – София встает между нами.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее поверх плеча Софии – на эту женщину, которая когда-то была моей лучшей подругой. В ней ничего не осталось от той девушки, которую я знала. Ничего не осталось от моей веселой, всегда готовой поддержать, самой близкой и лучшей подруги. Но она наверняка думает обо мне то же самое. Как и остальные. Я – призрак той, кем была, когда они любили меня.

– Убирайтесь, – бормочу я. – Все вы.

Хелен качает головой и выходит из комнаты. София бегом следует за ней, уставившись себе под ноги. Люси колеблется, громко шмыгая носом, затем отступает к двери.

– Мы не хотели, чтобы так все вышло, – шепчет она с порога. – Мы просто желали убедиться, что с тобой все в порядке. Тебе не нужно было снова отталкивать нас.

Закрываю глаза и слушаю, как она бежит по коридору. Дверь за ними захлопывается.

Я встаю и надуваю щеки, задерживая дыхание.

Затем в ярости взмахиваю руками, опрокидываю кофейный столик, сметаю на ковер кружки с еще горячим чаем, и фарфор разлетается на куски. Хватаю ближайший ко мне предмет – приставной столик, – тяну его на себя, и он падает на пол. Оторванная от стены лампа мигает и гаснет, но звук бьющегося стекла останавливает мою ярость.

– О, нет! – шепчу я, опуская взгляд на разбитые рамки. Во всех вставлены фотографии Фрейи – воспоминания. Все, что у меня осталось.

Беру в руки ближайшую ко мне рамку, и осколки стекла падают к ногам. С фотографии смотрит мое лицо: я сижу на земле, прислонившись спиной к иве, и баюкаю Фрейю на коленях. Эйден сделал этот снимок вскоре после ее рождения. Он сказал, что нам нужно запечатлеть это воспоминание: я и Фрейя в моем любимом месте. Это была его идея переехать сюда. И я знаю, что иногда – в те моменты, которые у всех нас бывают, когда разум блуждает во тьме и отказывается выходить на свет, – Эйден задается вопросом, обошли бы нас беды стороной, если б мы просто остались в Лондоне. Если б он не вернул меня сюда.

Иногда я задаюсь тем же вопросом.

18

Четырьмя годами ранее…

Июль

– Думаю, нам следует переехать на ферму, – проговорил Эйден, уставившись в телевизор.

– Что?! – подняла я взгляд. Моя голова покоилась на коленях у Эйдена, его пальцы гладили мои волосы.

– Ну… Ребенок должен родиться практически через месяц. На самом деле в квартире недостаточно места…

– Но мы же не планировали переезжать отсюда, – пробормотала я и села. Страх скрутил мой желудок. – И ребенок родится очень скоро.

– От тебя не потребуется никаких усилий. Я сам все упакую, или можно нанять людей для перевозки…

– Здесь достаточно места.

– Но это не идет ни в какое сравнение с фермой. Ребенку там будет так вольготно расти. – Эйден запустил руку в мои длинные волосы и начал массировать мне затылок сильными и успокаивающими движениями пальцев. – Ты так не думаешь? Тебе же там нравилось жить.

Смогу ли я действительно снова там жить? После всего? После смерти папы?

– Не думаю, что…

– Послушай, я знаю, что это будет нелегко. Это был дом твоих родителей. И то, что случилось с твоим папой… Но ты была счастлива там.

– Но как я смогу быть счастлива там теперь? Мне все вокруг будет напоминать о папе.

– Твой папа любил этот дом и оставил его тебе. Он был бы рад узнать, что ты вновь поселилась там с семьей…

– Знаю, – перебила я. И Эйден был прав. Именно этого хотели бы мои родители. Наша семья жила на ферме на протяжении нескольких поколений. И это так много значило для папы. После того как и мой прадед, и, в конечном счете, мой дедушка погибли на войне, моему отцу было запрещено вступать в армию, и вместо этого он целыми днями трудился на ферме. Это была его жизнь… И моя. И я понимала, что нам следует туда вернуться.

Но я была напугана. А Эйден… Эйден любил Лондон, и для него было бы кошмаром переехать за город, где вокруг одни обширные поля, фермерские угодья и маленькие деревни с любопытными и наблюдательными жителями. Я знала это.

– Но ведь скоро ты там все возненавидишь, – напомнила я.

– Ну, мне потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть, – это да. Но я сделаю это ради тебя, если ты действительно этого хочешь.

Всего на мгновение его глаза, его всегда сияющие глаза потускнели и затуманились внезапной печалью.

– Что такое? – прошептала я.

– Послушай, я знаю, что смерть твоего папы стала худшим ударом для тебя, и понимаю, что прошло еще совсем мало времени, но… Я не могу потерять и тебя тоже. И я знаю, что если мы вернемся к той жизни, которую ты так любила – которую любил твой папа, – это пойдет тебе на пользу. Мне придется привыкнуть к перемене обстановки, но это мелочи. Я готов на это ради нас. Ради нашего ребенка. Подумай о той жизни, которая у нас могла бы быть.

Перед моими глазами поплыли волшебные картины детства, похожие на старые черно-белые фотографии: череда долгих летних дней, проведенных на улице, чтение, прогулки, помощь папе, приготовление обеда с мамой, посещение старомодной деревенской школы. На ферме моим родителям не приходилось беспокоиться о городских пробках, преступности или плохой экологии. Каждый день я играла с Хелен, которая жила чуть дальше по дороге… Невинная, беззаботная жизнь.

Сидя на диване, я обхватила ладонями лицо Эйдена, медленно подалась вперед, сокращая небольшое расстояние между нами, и поцеловала его.

– Ты уверена? – спросил он.

Я покатала ответ на языке. Вернуться будет нелегко, но если Эйден готов пойти на это ради нас, то и я смогу. Эйден – все, что у меня есть. Он и наш ребенок – я сделаю это ради них.

– Да.

– Я скажу домовладельцу.

И спустя каких-то две недели я вошла в фермерский дом, волоча за собой большой серый чемодан.

– Эй, эй, я же просил не трогать чемоданы, они слишком тяжелые для тебя! – воскликнул Эйден. – Почему бы тебе просто не осмотреться, снова не почувствовать себя дома? А таскать вещи предоставь мне и ребятам.

Он вышел наружу, туда, где грузчики начали разгружать фургон, а я обнаружила, что меня тянет к лестнице, где сотни покрытых пылью фотографий украшали стены, поднимаясь до самых стропил. Там были запечатлены мои родители, крепко обнимающие друг друга. И мы с Хелен в детстве, блондинка и брюнетка, склонившие головы близко друг к другу и скорчившие смешные рожицы, сверкающие белозубыми улыбками. И мой дедушка в военной форме. И мы с Эйденом в день нашей свадьбы – наши лица светились радостью.

В последний раз я приезжала сюда, чтобы выбрать одежду для похорон папы. Тогда мои ноги буквально вросли в пол у подножия лестницы, и на меня напали воспоминания. Но теперь все ощущалось по-другому. Мои родители были бы так счастливы, что я вернулась домой.

Нужно будет повесить тут фотографии малышки. Им бы это понравилось.

Я прошлась взглядом вдоль по лестнице и вздрогнула, заметив дверь наверху. Комната моих родителей. Эту дверь пока не нужно открывать.

Я направилась к приставному столику, расположенному по правую руку. Порылась в ящике в поисках большой связки ключей. Металл звякал о металл, когда незакрепленные ключи ударялись друг о друга, – бесчисленные запасные комплекты, которыми мои родители обменивались с соседями и друзьями, – пока пальцы не нащупали железное кольцо. Сжимая ключи в руках, я пошла в маленькую комнату.

Папино кресло по-прежнему стояло перед камином, через подлокотник был перекинут плед. В корзине все еще оставались поленья. Все выглядело так, будто однажды жизнь здесь внезапно остановилась. Что, полагаю, так и есть. Когда-то этот дом был полон смеха и любви, ведь папа изо всех сил старался сохранить радостную память о моей маме, и вдруг – никого не стало.

Смаргивая слезы, я опустила руку в карман пиджака, достала распухшую связку и перебрала ключи. Я и забыла, сколько их там.

Наконец, вставила медный ключ в замок балконной двери и повернула ручку, но она не открылась. Я толкнула створку плечом, и она с громким скрипом распахнулась.

Я вышла на улицу, и под ногами захрустел гравий дорожки, ведущей в сад. Деревья сгибались под тяжестью плодов, ветви низко свисали, зеленые листья сияли в лучах утреннего солнца. Я протянула руку и сорвала красное яблоко, которое, казалось, готово было упасть. Вытерев его о свою футболку, я глубоко вдохнула аромат сельской местности: аромат моего детства. Трава, свежие фрукты, очень слабый запах навоза и чистый воздух. Поднеся яблоко ко рту, я откусила большой кусок. Сок выплеснулся и потек по подбородку.

По мере моей прогулки по саду яблони начали редеть, деревца попадались то тут, то там, а потом их вообще не стало. Впереди простирался заросший травой участок, и я почувствовала, что меня тянет вперед, к иве и реке. На мое любимое место.

В детстве я перечитывала свои любимые книги снова и снова, пока страницы не становились светло-коричневыми, как будто их макали в чай, а уголки не истирались. Я заходила в маленькую комнату и целую вечность просматривала томики на полках. Затем, определившись с выбором, протягивала руку и выхватывала книгу, выбегала через балконную дверь и мчалась по дорожке, топая по гравию, через траву и фруктовый сад, петляя между деревьями, пока не достигала реки. Запыхавшись, я садилась, прислонившись спиной к стволу ивы, открывала книгу и проваливалась в сюжет. Я сидела там часами, позабыв обо всем, и только прикосновение чьей-то руки к моему плечу возвращало меня в этот мир.

– А я зову и зову тебя, – говорила мама, улыбаясь мне, когда я отрывала взгляд от страницы. – Ну и как тебе?

– Ты о чем? – подыгрывала я ей.

– Тот мир, куда ты провалилась. – Она указывала на книгу. – Как тебе он?

– Это было здорово! – Я с трудом поднималась на ноги, и мы вместе шли обратно к дому, держась за руки. Я постоянно держала маму за руку, даже будучи подростком.

Особенно под конец.

Я посмотрела на чистое голубое летнее небо. Пара красных воздушных змеев парила над рекой, нежный теплый ветерок удерживал их от падения, наполняя силой их крылья. Я опустилась на землю, помогая себе одной рукой, а другую положив на свой огромный живот, и села, как в детстве, прислонившись спиной к стволу ивы. Сквозь свисающие до самой воды ветви открывался вид на реку и фермерские угодья, и это дарило мне ощущение комфорта, которого я давно не испытывала – с тех пор, как умер папа.

Я дома.

И в этот самый момент ребенок брыкнулся. Я ахнула и приподняла футболку, чтобы прикоснуться к обнаженной коже. Мой ребенок там, прямо под ней.

Я решила, что это добрый знак. Пусть горе по-прежнему пронзало меня с каждым ударом сердца, я получила знак, что все будет хорошо.

Я вернулась туда, где мне самое место.

19

Мои глаза распахиваются, когда из сада через окно спальни доносится гул голосов. Я стаскиваю с себя одеяло и свешиваю ноги с кровати, потягиваюсь, ощущая, что не выспалась.

Я почти не спала. Собиралась спустить свои таблетки в унитаз, но все же не смогла этого сделать. Как не смогла заставить себя принять одну, и спор с Хелен не выходил у меня из головы, – я лежала, уставившись в потолок, и без конца повторяла одну ее фразу.

Самое безопасное место для Фрейи – как можно дальше от тебя.

Неужели это правда? Неужели само нахождение в этом доме – под одной крышей со мной – подвергало Фрейю какой-то опасности?

Рвота заполняет мой рот, и я вскакиваю с кровати и бегу, прижимая руку к лицу, в ванную. Меня рвет снова и снова. Горло горит.

Уже все?!

Когда я была беременна Фреей, я мечтала о том, чтобы утренняя тошнота прошла. Но на этот раз… На этот раз она служит напоминанием. О том, кто растет у меня внутри. О том, что я могу потерять. Придется сохранять спокойствие, пока полиция не уедет.

Открываю кран, брызгаю водой на лицо, полощу рот. Пока чищу зубы, я наслаждаюсь видом крови, которая капает у меня изо рта в раковину, окрашивая белый фарфор в красный цвет.

Возвращаюсь в свою комнату и хочу узнать время, но вижу на экране телефона сообщение от Руперта, отправленное всего несколько минут назад.

«Ты в порядке? Вчера ты мне так и не позвонила. Пожалуйста, дай мне знать, что с тобой все в порядке. Я волнуюсь. Целую».

Я нажимаю на кнопку, чтобы ответить, но громкие крики снова привлекают мое внимание к окну. Встаю и потягиваюсь, прежде чем подойти и выглянуть на улицу.

Требуется мгновение, чтобы осознать то, что я вижу, и напомнить себе о событиях последних нескольких дней.

По территории фермы бродят люди. Похоже, их сотни, я не могу точно сказать, но… Кто они? Они не похожи на полицейских. Это молодые люди, примерно за двадцать, но среди них есть и гораздо старше по возрасту, все – в прогулочных ботинках и ветровках. Сквозь весь этот гвалт я слышу голос Дженнинга, звенящий как колокол, но не могу различить слова или уловить смысл сказанного. Я смотрю поверх его головы на реку, и, хотя сопротивляюсь изо всех сил, мой взгляд скользит дальше, к лесу.

Фрейя ждет меня. Я обещала вернуться за ней…

Бросаюсь к шкафу и натягиваю джинсы и толстый джемпер, затем быстро выхожу из спальни и бегу вниз по лестнице. Нужно выяснить, что происходит. И нужно держать их подальше от бункера. Я не могу позволить им найти ее. Не могу позволить им забрать ее.

Захожу на кухню и останавливаюсь.

Люди стоят плечом к плечу на снегу лицом к Дженнингу и внимательно слушают его. Я подхожу к задней двери и жду. Хочу знать, во что ввязываюсь. Мне нужно подготовиться. Но я по-прежнему не слышу, что он говорит.

Открываю дверь.

– Наоми.

Услышав свое имя, подпрыгиваю от неожиданности. Рядом с верандой стоит Кейт, но вместо того, чтобы смотреть на Дженнинга, она не отрывает взгляд от дома. Она ждала меня. Оставаясь босиком, я делаю шаг к ней, но Кейт бежит через веранду мне навстречу.

– Вы в порядке? – спрашивает она, наблюдая, как я обхватила себя руками, чтобы защититься от ледяного ветра, который дует с реки.

– Что происходит? Кто все эти люди?

Кейт оглядывается через плечо, затем заходит в дом и жестом приглашает меня следовать за ней.

– Простите, что я не постучалась, чтобы обсудить это с вами. Мы не хотели вас будить, но я ждала, когда вы выйдете. Мы хотели пораньше начать работу с волонтерами.

– Волонтерами?

В ответ Кейт сияет теплой и искренней улыбкой.

– Да, с волонтерами. В полиции есть специальная волонтерская группа, которую мы привлекаем в случаях пропажи людей. У полиции недостаточно ресурсов, чтобы выделить сотни сотрудников для проведения поисков. Поэтому мы привлекаем волонтеров, но после вчерашней пресс-конференции к нам обратилось очень много людей, и все хотят помочь. Одна женщина вместе с дочерью приехала аж из соседнего графства.

Я поворачиваюсь обратно к двери и смотрю наружу через стекло.

– Все эти люди действительно здесь из-за Фрейи?

– Да. Все хотят помочь. Только когда происходит нечто подобное, понимаешь, как много на свете хороших людей.

Я оглядываюсь на Кейт, и она кивает мне, улыбаясь в знак поддержки.

– Могу я выйти туда?

– Да, конечно.

Засовываю ноги в ботинки, лежащие рядом с ковриком, и открываю дверь.

– Не выходите без пальто, – советует Кейт. – На улице холодно.

– Спасибо. – Я снимаю с вешалки свою тяжелую зимнюю куртку, натягиваю ее и застегиваю молнию, пока иду через веранду, наблюдая за происходящим со стороны.

Полицейские делят волонтеров на отряды. Люди стоят вместе, тесно сплоченными группами, и все внимательно слушают инструкции руководителя поисковой операции.

– Сколько там людей? – спрашиваю я, даже не оглядываясь, чтобы проверить, слышит ли Кейт меня. Я чувствую ее, как ангела, за правым плечом.

– Почти восемьдесят.

Восемьдесят. Восемьдесят человек в дополнение к полиции. Восемьдесят человек будут расхаживать по всей ферме, наводнят лес, пойдут по следу Фрейи.

Они найдут бункер.

Их слишком много. Так много людей отправилось на поиски.

Нужно остановить их.

Я потираю ладони. Они покраснели от холода, но вдоль линии роста волос у меня выступил пот, а грудь под толстым джемпером и курткой взмокла. Смотрю на море людей, которые готовятся к поискам, и мое дыхание учащается, сердце колотится в грудной клетке все быстрее и быстрее.

– Наоми?

Прищурившись, я пытаюсь разглядеть человека, который окликнул меня, но мешают лучи бледного зимнего солнца, проглядывающие между бегущими по небу облаками. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза.

– Детектив Дженнинг, – приветствую я, узнав его.

– Полагаю, Кейт разъяснила вам порядок работы волонтеров.

– Да. Не могу поверить, что так много людей пришли искать Фрейю.

Он кивает.

– Общество сплотилось вокруг вас.

Не знаю, что сказать, – не знаю, как реагировать. Стою и смотрю на Дженнинга, а мой мозг пытается подобрать слова, придумать любую фразу, которая помогла бы снять неловкость.

– Что я могу сделать? Чем помочь?

– Полагаю, Кейт поговорила с Эйденом и Хелен, и они уже в пути. Вы можете присоединиться к одной из групп и заняться поиском, но я пойму, если для вас это слишком сложно. Решать вам.

Я не могу дышать.

– Ладно. Благодарю вас…

Слова застревают в горле, и я моргаю, против солнца глядя на Дженнинга. Его образ расплывается перед глазами – все равно, что смотреть в окно, залитое дождем.

– Наоми, вы в порядке? – спрашивает Дженнинг.

Пытаюсь отдышаться, но не могу… Я не могу дышать.

– Наоми? – С тревогой нахмурившись, Кейт кладет руку мне на поясницу.

– Кейт, – просит Дженнинг. – Отведите мисс Уильямс в дом.

– Нет… – выдыхаю я. Мне нужно остаться здесь. Нужно знать, что происходит. – Нет, я…

– Ничего страшного, если вам это не по силам.

– Нет, правда, со мной уже все хорошо.

Моя грудь быстро поднимается и опускается, я с хрипом делаю глубокие вдохи, но кажется, что воздух почти не поступает в легкие.

Сосредоточься, Наоми. Дыши. Тебе необходимо знать, что происходит. Тебе нужно что-то сделать.

– Я в порядке, – шепчу я.

– Схожу и принесу вам воды, – говорит Кейт. Она поворачивается и быстро идет к дому.

– Можно вас на минутку? – К нам подошел полицейский и с нетерпением ждет Дженнинга.

– Вы не возражаете, если я отойду? – спрашивает детектив.

– Со мной уже все в порядке, правда.

Дженнинг уходит, а я опускаю взгляд на свои ботинки.

Не смотри на них. Не думай о количестве людей…

Ее найдут.

Просто сосредоточься на том, как выглядят ботинки на фоне снега…

Ее найдут, если ты что-нибудь не предпримешь.

– Миссис Уильямс?

Неподалеку от меня две женщины топчутся в нерешительности, как будто боятся приблизиться. Одна – примерно моего возраста, а другая – намного старше, и они обе держат в руках цветы.

– Привет. Я… я вас знаю?

Они подходят ко мне, но делают это медленно, осторожно.

– Извините, что беспокоим вас, – говорит та, что постарше, – но мы хотели подарить вам это.

Женщины вручают мне цветы. Розы: один букет красный, другой – желтый.

– Они прекрасны. Благодарю вас.

– Меня зовут Флоренс, а это моя дочь Лорен. Когда мы услышали вашу историю в новостях, мы подумали, что это просто ужасно, но потом показали фотографии вашей фермы, и я сразу узнала ее.

Покалывание вибрирует в моей груди. «Узнала ее»?

– Вы живете где-то рядом?

– Нет, нет, это не так, но мой отец – дедушка Лорен – во время войны был еще ребенком, и его привезли сюда. К вам домой.

Пытаюсь сглотнуть, но не могу. Перед глазами все плывет. Что им известно? Знают ли они о бункере?

Мой взгляд устремляется к дому, и я вижу Кейт, которая идет к нам со стаканом воды.

– Это потрясающе, – шепчу я, горло сжимается от паники.

Кейт идет.

– Да, это так удивительно. О нем заботилась ваша семья. Даже во время воздушных налетов…

Кейт подходит все ближе. Мне нужно, чтобы эта женщина перестала болтать.

– И как только мы поняли, кто вы такая, я сказала, что мы должны пойти и помочь. Ваша семья помогала папе выжить на протяжении всей войны, приютила его, когда он больше всего в этом нуждался.

Кейт так близко, что я отчетливо вижу ее черты, но на ее лице по-прежнему застыло озабоченное выражение.

– Большое вам спасибо за цветы и за то, что пришли помочь. Это так много значит для меня. Мне жаль это говорить, но я чувствую себя не очень хорошо и должна вернуться в дом. – Слова вырываются из меня быстро и с придыханием, но я не могу подпустить Кейт к этим женщинам. Мне нужно уйти.

– Конечно, – отвечает Лорен. – Мы вас понимаем.

Я отворачиваюсь, устремив взгляд на убежище дома, и натыкаюсь прямо на Кейт. Вода из стакана проливается на снег.

– Ох, Кейт, простите, – говорю я, но не останавливаюсь, а уверенно шагаю к дому. – Мне просто нужно прилечь. Мне что-то стало плохо.

Кейт меняет направление и идет рядом со мной, но оглядывается на женщин.

– Не волнуйтесь, Наоми. Выпейте то, что осталось. – Она протягивает мне стакан. – Мелкими глотками. Не залпом.

Чувство вины пронзает мою грудь. Кейт такая добрая. Такая заботливая. И она понятия не имеет, что я натворила.

– Благодарю вас.

– Кто эти женщины? – спрашивает она.

– Просто двое волонтеров. Они хотели подарить мне цветы.

Я толкаю заднюю дверь и кладу розы на стойку рядом с букетом, который София и Люси принесли с собой. Пока я стою, положив руки на кухонный островок, Кейт останавливается у раковины спиной к окну.

– Принести вам что-нибудь? Могу я для вас что-то сделать? – спрашивает она.

Я качаю головой и смотрю мимо нее в окно. Вижу тех женщин, которые торопятся догнать свою группу, спускающуюся к реке.

Мне нужно отвлечь внимание от этого участка. Увести всех подальше от фермы. Подальше от леса.

Я снова бросаю взгляд на цветы.

Рискованно…

Но какой у меня есть выбор?

– Кейт? Вообще-то, мне могло бы кое-что помочь. Я всегда навещаю своих родителей, когда мне нужно успокоиться. Я могла бы прихватить с собой часть этих цветов – все равно их принесли слишком много. Что скажете?

Она кивает.

– Да, отлично. Ваши родители живут поблизости?

Я резко вдыхаю, слово «живут» эхом разносится по комнате. Дженнинг ей не сказал. Да и с чего бы ему говорить? Он и так передал ей кучу информации, так с чего ему помнить еще и это?

– Нет. Нет, они оба скончались.

Кейт шагает ко мне, умоляюще протягивая руки.

– О, простите, я не знала.

– Не волнуйтесь. Правда, все в порядке. Вы и не могли знать. Я просто хожу на кладбище всякий раз, когда чувствую… Когда мне нужна их помощь.

– Да, конечно. Идите. Пожалуйста, не стесняйтесь делать все, что считаете нужным.

– Ладно. Я ненадолго.

Достаю из ящика ключи от машины и беру розы, подаренные Флоренс и Лорен. Направляюсь прямо к входной двери и закрываю ее за собой, затем останавливаюсь на мгновение, чтобы перевести дух, прислонившись спиной к массивной деревянной створке. Глубоко вдыхаю через нос и выдыхаю. Воздух хрипит в легких. Я с таким трудом держу себя в руках, что дыхание вырывается облачками, как дым.

Сажусь в машину и включаю двигатель, а когда я нажимаю на педаль газа, мотор рычит в ответ.

Я не хочу быть таким человеком. Человеком, который строит ложь на лжи и покрывает ложью, так маниакально переплетая между собой ее нити, что потом не может отличить одно от другого или распутать их. Я не хочу этого делать. Я сопротивлялась этому, пытаясь сдерживать неправду. Но мне нужно что-то сделать. И радикальные меры – это единственный вариант.

Так что пришло время. Время для еще одной решительной, отчаянной лжи.

20

Паркую машину на дорожке, которая проходит между двумя полями на окраине Монтема, – крошечной деревушки с единственным пабом, почтовым отделением и небольшим фермерским магазином. Но тут есть и кое-что еще. Кое-что жизненно мне необходимое.

Телефон-автомат.

Собираюсь открыть дверцу машины, но вдалеке раздаются чьи-то голоса, и я откидываюсь обратно на сиденье. Нельзя, чтобы меня кто-то увидел.

Наблюдаю за прохожими в боковое зеркало: пожилая пара медленно идет к импровизированному центру деревни – маленькой лужайке с пабом на углу. Женщина взяла мужчину под локоть, и он крепко держится за нее. Я сползаю еще ниже по сиденью, поджав под него ноги и прижавшись щекой к его спинке.

– Холодно сегодня, да? – доносится до меня голос женщины.

– Балтийский циклон. Давай поскорее закончим дела и пойдем домой. А потом нужно не забыть позвонить Берни и сказать, что это последний раз, когда мы попросили его подвезти нас. Мы тут замерзнем насмерть, пока его дождемся.

Их голоса стихают, и я вновь выпрямляюсь на сиденье и смотрю, как их седеющие головы исчезают за дверью почтового отделения. Бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Больше никого нет. В деревне тихо, пожилые жители прячутся в своих домах от холода и опасностей, связанных со снегом.

Натягиваю капюшон куртки на голову и выхожу из машины. Шагаю быстро и целенаправленно. Я должна добраться до телефона-автомата, а затем вернуться к машине незамеченной.

Мне бы только добраться до телефона-автомата.

Он расположен в конце дороги, напротив почтового отделения. В детстве я часто приезжала в Монтем с мамой. Мои бабушка и дедушка жили в доме неподалеку от центра. Мы приезжали к ним в гости, и они водили меня к пруду поиграть и покормить уток. Телефон-автомат находится напротив лужайки, на дороге, которая проходит через деревню и спускается к реке.

Я уже вижу его. Оглядываюсь по сторонам, но вокруг никого нет. Проходя мимо почтового отделения, я опускаю голову и отворачиваю лицо, чтобы случайный свидетель – если он будет – увидел из окна лишь мой капюшон и ничего более.

Еще немного. Я уже почти на месте.

Сделай это ради Фрейи.

Я могла бы уехать куда-нибудь в более оживленное место, подальше от ограниченного пространства этих крошечных деревень, где все друг друга знают, а приезжий человек бросается в глаза, как свет маяка в ночи. Но я боюсь, что меня зафиксируют дорожные камеры. В более крупных населенных пунктах, даже в тех, что находятся поблизости, установлено уличное видеонаблюдение.

Пробегаю оставшиеся несколько шагов и захлопываю за собой дверцу телефонной будки, а затем поворачиваюсь, чтобы осмотреть улицу, и от моего прерывистого дыхания стекло запотевает.

Никто меня не видел. Никто.

Сразу перехожу к делу.

Поворачиваюсь к телефону, откидываю голову и прислоняюсь затылком к двери.

Не могу поверить, что я это делаю. Если кто-нибудь сообразит…

Ты вынуждена это сделать. Нужно отвлечь их внимание от леса. Или ты хочешь, чтобы тебя разоблачили? Хочешь потерять обоих своих детей?

Нет. Только не это. Я этого не допущу.

Снимаю стационарную трубку и достаю свой мобильный телефон. У меня есть снимок экрана с номером, и я дважды перепроверила, что он сохранился в памяти телефона.

Закрываю глаза, делаю вдох и медленно выдыхаю, ощущая, как дрожат губы.

Быстро набираю номер и слышу трель звуковых сигналов, пока происходит соединение, затем – гудок. Гудки идут один за другим.

– Алло, это говорит Джеймс. У вас есть информация о пропавшем человеке?

– Да, – отвечаю я, понизив тон голоса.

– Какой информацией вы располагаете?

Собираюсь заговорить, но слова застряли в горле, поэтому вместо этого я кашляю.

Просто дыши. Сосредоточься на том, чтобы изменить голос. Сделать его звучание более низким. Хриплым.

– Кажется, я видела ту маленькую девочку, о которой говорили в новостях. Ту, о которой писали все газеты.

– Вы можете уточнить ее имя?

– По-моему, ее зовут Фрейя Уильямс. – В конце фразы я повышаю голос, как будто задаю вопрос.

– Когда, как вам кажется, вы ее видели?

– Сегодня рано утром.

– Можете ли вы рассказать мне подробнее о том, где, по вашему мнению, вы ее видели?

– Мы с сыном заехали на заправку, и пока он расплачивался, я взглянула на машину, заправлявшуюся рядом с нами, и увидела эту девочку на заднем сиденье.

– Вы можете описать ребенка, которого видели?

– Она очень маленькая, но не была пристегнута к креслу. Она сидела и плакала. У нее темно-каштановые волосы и, по-моему, голубые или зеленые глаза. Она была слишком далеко, чтобы разглядеть, но ее глаза точно светлые. На ней была одежда, которая ей слишком велика. И она все плакала и плакала.

Я задерживаю дыхание, стараясь не выдать свою панику, чтобы ее не услышал оператор.

Все почти закончилось. Еще немного.

– Вы разглядели владельца машины?

– Нет. Сначала я ничего такого не подумала… Просто лицо девочки показалось мне знакомым, но окончательно я поняла все, когда вернулась домой и взяла в руки газету. Как только я увидела фотографию девочки на первой странице, я поняла, что это она. Я уверена в этом.

– Где находится эта заправочная станция?

– Это маленькая заправка на проселочной дороге под названием Боундери-роуд, ведущей из Хавершем-Коммон. – На миг я умолкаю, сомневаясь, стоит ли добавлять последнюю часть заранее продуманной информации.

Скажи это. Это важно. Уведи их подальше от леса.

– Эта дорога ведет к автомагистрали, – добавляю я.

– А как выглядела машина?

– Я лишь запомнила, что она была черной. Извините, я не разглядывала машину. Как только я поняла, кто эта девочка, то сразу пожалела, что не рассмотрела все хорошенько. Извините.

– Не нужно извиняться. Мы очень ценим любую предоставленную информацию. Не могли бы вы назвать свое имя?

Вот черт. По дороге сюда я продумала, что буду говорить, и потренировалась менять голос и произношение. Но не учла, что меня попросят представиться.

– Меня зовут… Сэйди.

– А ваша фамилия, Сэйди?

– Томас.

– Хорошо, спасибо вам, Сэйди. Можете ли вы оставить контактный номер телефона на случай, если нам понадобится какая-либо дополнительная информация?

Я выжидаю несколько секунд.

– Сэйди?

– Простите, какие-то помехи на линии. Я вас не слышу.

– Могу я узнать ваш контактный номер?

Снова делаю паузу. Жду.

– Сэйди?

Жду. Два, три, четыре…

– Вы меня слышите? Простите, не знаю, слышите ли вы меня еще, но надеюсь, что смогла чем-то помочь. До свидания.

С этими словами я резко вешаю трубку на рычаг, обрывая бормотание оператора.

Прислоняюсь спиной к двери телефонной будки, и моя грудь быстро поднимается и опускается, когда на меня накатывает прилив адреналина. Руки дрожат, зубы начинают стучать, но лицо и шея покрыты испариной.

Толкнув дверь, я бросаюсь бежать, не спуская глаз со своей машины, припаркованной на другой стороне дороги. Но когда я пробегаю мимо магазина, раздается звон колокольчика, сигнализирующий о покупателях. Я опускаю голову и смотрю в землю.

Не поднимай глаза. Не останавливайся.

Но люди выходят из магазина прямо передо мной, и я на секунду поднимаю взгляд, чтобы избежать столкновения с ними.

Это та пара. Пожилые мужчина и женщина, которые говорили о Берни и сетовали на то, что они рискуют умереть от холода.

– О, прошу прощения. Мы вас не заметили, – говорит женщина.

Я еще больше натягиваю капюшон на лицо.

– Доброе утро, – бормочу я, вежливо киваю им и удаляюсь, топая по хрустящему, пушистому снегу.

Мне хочется оглянуться через плечо, но нельзя, поэтому я иду быстрее, пока не перехожу на бег. Нажимаю на брелок, чтобы отпереть машину, и бросаюсь внутрь, закрывая за собой дверцу. Она захлопывается с громким стуком.

Дыхание вырывается облачками пара. Я смотрю в заднее ветровое стекло. Пара медленно идет в моем направлении.

Завожу двигатель, но сопротивляюсь желанию вдавить педаль газа в пол и умчаться из деревни. Как преступник, который боится быть пойманным. Вместо этого медленно трогаюсь с места, следя за тем, чтобы машина не рычала и шины не визжали.

Смотрю в зеркало заднего вида, но в нем отражаются лишь мои глаза: налитые кровью и обезумевшие.

Цветы намокли от снега к тому времени, когда я кладу их на могилы. Снег пошел всего несколько минут назад, но этого хватило, чтобы и я, и букеты стали мокрыми и холодными. Я раскладываю их у надгробий, один возле другого.

Покинув Монтем, я сделала большой крюк до церкви. Мои родители похоронены на кладбище в противоположном направлении от фермы, но я не могла проехать мимо нее, чтобы добраться туда: на территории бродит полиция, а журналисты выстроились стеной вдоль ее края. Поэтому я отправилась в объезд по узким дорогам, которые тянутся через поля.

Мне кажется неправильным приходить сюда после того, что я сделала. Поступили бы родители так же на моем месте? Смогли бы меня понять?

Нет. Ни мама, ни папа не поняли бы, зачем я это делаю. Все произошло уже после их смерти. Они не видели, через что мы прошли, какие ошибки я совершила. Если б это происходило на их глазах, возможно, они бы поняли меня сейчас. Но, наверное, это к лучшему, что их уже не было в живых, когда все произошло. Мне бы не хотелось, чтобы они видели меня такой. Такой, какая я есть. Такой, какой я была.

Протягиваю руку и провожу пальцем по их именам. Камни холодные. Твердые.

– Фрейя с вами? – шепотом спрашиваю я.

В воздухе звенит детский смех.

Я поворачиваю голову, прищурившись, чтобы разглядеть что-нибудь сквозь снег, который разносит ветер.

Вдоль ряда надгробий ко мне бежит девочка. У нее темные волосы и бледная кожа.

Фрейя?!

Теперь она так близко, что я могу разглядеть их… Ее зеленые глаза.

– Фрейя? – шепчу я.

Протягиваю к ней руки. Но она не бежит в мои объятия. Она замирает, и улыбка сползает с ее лица. И вдруг из ниоткуда, сзади, кто-то тянет ее за руку.

– Ребекка, иди сюда сейчас же! – кричит женщина. – Я же сказала, что нам пора уходить. Снова пошел снег.

Мою девочку зовут не так.

Я снова смотрю на нее. Ее глаза не зеленые. Они карие.

Это не моя девочка. Не мой ребенок. Не Фрейя.

– Мне очень жаль, – говорит женщина, которая, судя по выражению лица, узнала меня. – Правда.

Я киваю, и она отворачивается, но больше не тащит свою дочь за собой. Теперь она держит ее за руку, гладит по волосам и ведет к машине.

Вот кто я теперь. Суровое напоминание о том, что нам так повезло иметь, но мы никогда не ценим этого – пока не потеряем. Предупреждение, чтобы вы обнимали своего ребенка чуть покрепче. Играли с ним чуть подольше. Присматривали за ним внимательнее.

Если б я больше присутствовала в ее жизни, была более хорошей матерью, Фрейя осталась бы в живых. Она нуждалась во мне, чтобы я оберегала ее, защищала, а я этого не сделала. Я подвела ее.

Фрейи больше нет. И это полностью моя вина.

21

Четырьмя годами ранее…

Август

В ту ночь, когда мы вернулись домой из больницы, я лежала без сна, прислушиваясь к дыханию Фрейи.

В родильном отделении постоянно было шумно и многолюдно, даже глубокой ночью. Но на ферме царила зловещая тишина. Дом издавал тихие звуки, скрипы и стоны, как и все старые здания. Я к этому привыкла. Но мое тело реагировало на каждое сопение, вздох и плач Фрейи. Даже если она просто шевелилась, мои глаза распахивались, а в крови бурлил адреналин.

Лежа в кровати, я услышала, как ее дыхание участилось, а затем она начала буквально задыхаться. Я затаила дыхание, боясь выдохнуть на случай, если придется быстро перейти к активным действиям. Я лежала совершенно неподвижно, напрягшись всем телом. Как раз в тот момент, когда я подумала, что Фрейе уже невозможно дышать быстрее, ее дыхание замедлилось до такой степени, что я вообще не смогла его услышать.

Я быстро села и пододвинула переносную кроватку-корзинку к своей кровати. Робко протянула дрожащую руку и положила ее на грудь Фрейи, полностью накрыв ладонью детское тельце.

Ее грудь не двигалась.

– Эйден! – пронзительно закричала я, вынимая дочь из корзины.

– Что случилось? – сквозь сон пробормотал он.

– Она не дышит! Помоги мне!

– Что значит, она не дышит? – Он перегнулся поперек кровати.

– Она перестала дышать! Просто перестала…

Тоненький вопль прервал мою истерику – возмущение из-за нарушенного крепкого сна. Фрейя замахала ручками, обиженная тем, что ее разбудили, ее личико сморщилось и стало ярко-красным. Мои плечи поднимались и опускались, и я сжала двумя пальцами переносицу, когда слезы облегчения навернулись на глаза.

– Наоми, ты напугала меня до смерти! – Лицо Эйдена было белым, полностью лишенным красок.

– Я не специально, мне показалось, она не дышит!

Мы уставились друг на друга широко раскрытыми глазами, постепенно успокаиваясь.

Я ожидала, что Эйден разозлится, перевернется на другой бок и снова уснет. Но вместо этого он обнял меня за шею.

– С ней все в порядке, милая.

– Я так перепугалась.

– Я понимаю, но все новоиспеченные родители впадают в панику из-за подобных вещей. Скоро ты перестанешь так сильно беспокоиться. Ей всего один день от роду.

– Я просто… Эйден, если со мной что-то случится, ты ведь позаботишься о ней, да?

– Что ты имеешь в виду?

– Если что-то случится…

– Наоми, ты меня пугаешь. – Эйден протянул руку и взял меня за подбородок, наклонив голову, чтобы заглянуть мне в глаза. – Что происходит?

– Я просто хочу убедиться, что ты позаботишься о ней вместо меня, если со мной что-то случится. Не хочу, чтобы она осталась одна.

– Она не останется одна. Конечно, я позабочусь о ней, я люблю ее, но тебе не следует забивать голову такими мыслями. С тобой ничего не случится. Как и с ней. С вами обеими все будет хорошо.

– Ты никому не позволишь забрать ее у меня?

– Конечно, нет.

Предыдущие вопросы лились из меня рекой, на одном дыхании, но я на миг умолкла, прежде чем решиться задать последний вопрос.

– И ты не заберешь ее у меня?

– Ох, дорогая. – Эйден притянул меня к себе так, что моя голова оказалась у него на груди. – Я никогда не заберу ее. Она твоя дочь. И я люблю вас обеих. Очень сильно.

– Я… – Я оборвала себя на полуслове.

– Что? – Эйден погладил большим пальцем мое плечо, побуждая говорить дальше.

«Я боюсь, что всегда буду бояться, – подумала я. – Боюсь, что не предназначена для роли матери».

– Ничего. – Я посмотрела на Фрейю, которая уже снова погружалась в сон. – Я положу ее обратно в кроватку.

Уложив дочь, я подоткнула мягкое хлопчатобумажное одеяло по краям матрасика, как меня учили на дородовых занятиях. Заправляйте его получше, дамы, чтобы края не высвободились и не закрыли младенцу лицо. Риск смерти в детской кроватке. Риск смерти в детской кроватке.

Риск. Смерти.

Я забралась обратно в постель и поцеловала Эйдена перед сном.

– Теперь я уже успокоилась, – улыбнулась я. – Так глупо вышло.

– Это не глупо. Ты же знаешь, я тоже волнуюсь. Но от недостатка сна будет только хуже. Поэтому постарайся снова заснуть. – Он выключил лампу.

Я лежала тихонько, сохраняя полную неподвижность, и ждала. Ждала звука глубокого, ровного дыхания, означающего, что Эйден заснул.

Мне совсем не хотелось еще хоть раз в жизни испытать нечто подобное. Как будто время замедлилось прямо у меня на глазах, и все мое существо сделало глубокий вдох, готовясь к катастрофе. К невыносимому чувству потери. Я словно зависла на долю секунды на вершине американских горок перед тем, как стремительно полететь к земле.

Я уже ощущала это раньше. Когда умер папа. И ни за что не хотела повторять эту ошибку снова.

Никогда больше.

Поэтому при свете фонарика моего телефона я выбралась из постели и вытащила Фрейю из кроватки, а затем быстро забралась обратно. Я натянула одеяло до пояса, чтобы не накрывать дочь, – чтобы она не перегрелась. Но в ту ночь я снова не спала. Даже пяти минут. Я сидела, прижав Фрейю к своей груди и положив ладонь на ее спинку, чтобы чувствовать ее дыхание, совпадающее с моими собственными вдохами и выдохами, и не сомневаться в том, что с ней все в порядке. Она была рядом. Она была со мной. И только я могла уберечь ее.

Пока бодрствовала.

22

Почему они все еще здесь?

Это не входило в мои планы. Предполагалось, что полиция уедет, волонтеры покинут ферму, чтобы искать Фрейю в большом-пребольшом мире. И это дало бы мне время: время вернуться к ней, должным образом попрощаться, подумать о том, что делать дальше. Но практически сотня человек прочесывает территорию вокруг дома. Они ищут ее. Не зная, что уже слишком поздно. И я по-прежнему вижу отряды волонтеров, идущие по снегу. Они направляются к лесу.

Вернувшись вчера домой, я застала Кейт в одиночестве в саду. Все полицейские и волонтеры исчезли – лишь виднелись крошечные фигурки вдалеке, разбросанные по полям и лесам.

– Эйден и Хелен здесь? – спросила я.

– Да, они отправились на поиски вместе с группой детектива Дженнинга. Они в полях, на другом берегу реки.

– Я тоже хочу пойти.

На самом деле я не хотела. Часть меня испытывала желание бежать в противоположном направлении, бежать так быстро, как только могу, пока ноги не откажут и я не рухну на землю. А другая часть… другая часть хотела остаться здесь, в доме, и наблюдать за лесом, вглядываясь в густую чащу деревьев на юго-востоке. Мне нужно присмотреть за бункером. Мне нужно знать, находятся ли волонтеры рядом с ним, найдут ли они его. Я ничего не смогу сделать, но… хочу быть готовой.

– Наоми, я не уверена, что вам стоит идти, – ответила Кейт. – Утром у вас был такой вид, словно вы вот-вот упадете в обморок, и вы все еще очень бледная. Почему бы вам не остаться здесь и не отдохнуть?

– Мне следует отправиться на поиски, – сказала я в притворном протесте.

– Понимаю, вы хотите помочь, но на поиски отправлено уже так много людей. Для вас сейчас будет лучше позаботиться о себе. Вот что важно.

– Если вы настаиваете…

– Настаиваю. Идите в дом и прилягте.

Я неохотно кивнула и, шаркая ногами, направилась в маленькую комнату. Лежала на диване, уставившись на лес, и игнорировала бесчисленные сообщения от Руперта. Наблюдала, как телефон звонит и звонит, а имя Руперта мелькает на экране. Я не знаю, что ему сказать. Он хочет утешить меня, и мне хочется позволить ему это, – я отчаянно нуждаюсь в утешении, – но я этого не заслуживаю. А он не заслуживает больше никакой лжи. Я и так лгала ему слишком много.

«Прости. Мне нужно побыть одной. Люблю тебя. Целую».

Моя решимость пошатнулась, когда я занесла палец над кнопкой отправки. Я знала, как Руперт воспримет это сообщение, даже несмотря на три теплых слова в конце. Это его обидит. Но держать его подальше – это лучшее, что я могу для него сделать. Самый добрый, любящий поступок.

Я провела остаток дня, ожидая новостей от Кейт. Ожидая услышать, что кто-то звонил в полицию и сообщил, что видел Фрейю на заправке. Но Кейт ничего об этом не сказала. Может, не знает? Но она должна знать: она занимает центральное место в расследовании. Что еще они скрывают? Что еще они знают, но предпочитают нам не сообщать?

Я устраиваюсь поудобнее на диване, поджимая под себя ноги и плотнее закутываясь в одеяло. Мне постоянно очень холодно, словно огонь внутри меня погас, не осталось даже крошечной искорки.

Поднимаю взгляд и сосредотачиваюсь на том, что происходит за окном. На движущихся людях – шумная, неистовая энергия. Но мой взгляд прикован к маленькой фигурке, которая стоит в саду и тянет ко мне руку.

Фрейя.

Нет, это не она.

Я задерживаю дыхание и поднимаю голову к потолку.

Ты просто воображаешь это. Когда ты посмотришь вновь, она исчезнет. Не забывай: ее здесь больше нет. Она ушла на небеса.

Опускаю голову, и мой взгляд мгновенно возвращается туда, где она стояла.

Я ахаю и бросаюсь к балконной двери, прижимаю ладони к стеклу.

Она все еще там. Все еще тянет ко мне руку, приглашает подойти к ней.

Я знаю, что ее там нет. Знаю, что мне померещилось. Но… что, если…

Она поворачивается и идет прочь из сада, и я бросаюсь туда. Выбегаю из маленькой комнаты на кухню, накидываю куртку, засовываю ноги в ботинки и вылетаю через заднюю дверь.

И тут же останавливаю свой порыв. Я чуть не забыла, что здесь полиция. Волонтеры. Так много людей, которые, кажется, знают обо всех моих передвижениях, даже на расстоянии.

Я осматриваю горизонт в поисках ее. Она ушла?

Ну, конечно. Ее здесь нет. Ты просто устала, очень устала. Зрение тебя подводит. Она…

Вот она.

Иду через сад к реке, не сводя глаз с нее, стоящей на противоположном берегу. Ее фигурка не дрожит и не удаляется по мере моего приближения. Она там. И она наблюдает за мной. Ждет меня.

Ноги проваливаются в снег по самую голень, и я осторожно ступаю, стараюсь не утопать слишком глубоко, чтобы снег не засыпался в ботинки. Даже среди шума голосов всех этих людей я слышу звон колоколов церкви Святого Михаила, созывающий людей на утреннюю службу. Людей одной общины, людей веры.

Я перехожу мост, но стоит мне это сделать, как Фрейя отворачивается и шагает в сторону леса. Я бреду за ней, не глядя себе под ноги, заботясь лишь о том, чтобы не потерять ее из виду. Она останавливается. Я замираю и оборачиваюсь, ориентируясь по местоположению дома, чтобы определить, где нахожусь.

– Нет… – выдыхаю я.

Поворачиваюсь обратно, чтобы вглядеться в густую рощу деревьев. Прямо впереди, не слишком далеко от того места, где я стою, находится бункер. Она привела меня прямо к нему.

Ты обещала, что не оставишь ее здесь.

Фрейя смотрит на меня, ее нижняя губа дрожит, рот выглядит таким красным на фоне бледной кожи.

– Прости, – бормочу я. – Я не могу.

«Вернись, мамочка», – слышу я.

Задыхаюсь, но не могу пошевелиться. Ничего не могу. Это ее голос – та же мягкая мелодия, нежный тон.

Почему я оставила ее? Почему я это сделала?

– Мне хочется прийти и забрать тебя, но я не могу. – Я прикрываю лицо руками. – Прости.

Звук голосов в отдалении заставляет меня открыть глаза.

И вдруг – как свеча, задутая сильным порывом ветра, – она исчезла.

Ее здесь и не было. Точно так же, как вчера, у церкви, а до этого в доме: все это лишь фантазия у меня в голове. Но что ее вызывает: горе или чувство вины?

Фрейя нуждалась во мне, а меня рядом не было.

Я подпрыгиваю, услышав тяжелый стук шагов. Группа волонтеров, возглавляемая двумя полицейскими, приближается к этому участку леса с запада. Они еще далеко, но я вижу, как они движутся между деревьями, их взгляды прикованы к земле.

Почему они все еще прочесывают лес? Почему не отправились искать Фрейю по наводке после звонка? Они так близко к бункеру… На него могут наткнуться прямо сегодня.

Что-то кажется неправильным. Что-то изменилось. Я переношу вес с ноги на ногу и, утопая в снегу, опускаю взгляд на свои ботинки. Лед подо мной начинает превращаться в слякоть. Снег тает. Я в ужасе смотрю на небо – снежинки больше не падают.

– Наоми?

Быстро поворачиваюсь, приняв защитную позу.

Это Кейт – ее рыжие волосы убраны под темно-серую шерстяную шапочку, кончик носа покраснел от холода.

– Я не хотела вас напугать, – говорит она.

– Я просто задумалась и ничего не слышала. Извините.

– Я искала вас… Что вы здесь делаете?

– Просто захотелось подышать свежим воздухом. – Мне самой такая отговорка кажется неубедительной, но Кейт сочувственно кивает. Она действительно верит всему, что я говорю? Или она просто очень хорошая актриса? Подозревает ли она меня вообще?

– Ну, если вы уже погуляли, давайте вернемся в дом, там Эйден и Хелен, и мне нужно поговорить со всеми вами.

– Что-то не так?

– Нет, все в порядке. Будет проще всего, если я объясню вам всем сразу.

Мы идем бок о бок к реке, переходим мост и через сад возвращаемся к дому.

Неужели этот момент наступил? Сейчас Кейт наконец-то расскажет нам о звонке и сообщении про Фрейю? Или они уже отвергли это как ложную информацию?

Может, кто-то видел меня. Пока мы пересекаем веранду, я украдкой бросаю взгляд на Кейт, но внешне она спокойна и улыбается.

Вхожу в дом и замираю при виде Хелен, сидящей за кухонным столом. Она выбрала то же самое место, на котором любила сидеть в детстве. Справа от главы стола. Я все еще помню, как она выглядела, воспоминание отчетливо запечатлелось в моем сознании: светлые локоны, убранные назад и перехваченные бантом, наполовину беззубая улыбка. Хелен всегда звала меня сесть рядом с ней, крича «Нейми!». Нам исполнилось уже по восемь лет, когда ей наконец удалось произнести мое имя правильно.

Эйден сидит рядом с ней, во главе стола. На папином месте.

– Привет, – бормочу я.

– Доброе утро, Наоми, – произносит Эйден. Он так и не побрился, и его обычно большие глаза покраснели и опухли.

– Привет, – отвечает Хелен, и ее взгляд перемещается на Кейт, затем обратно на меня.

Я собиралась сесть через стул от Эйдена, но Кейт уже заняла именно это место. Мне нельзя показывать строптивость и отсаживаться еще дальше, поэтому я устраиваюсь по левую руку от Эйдена, протиснувшись в промежуток рядом с его стулом так, чтобы случайно его не коснуться. Но меня тянет к нему, и я смотрю в его печальные, настороженные глаза. Складываю руки вместе – ладони взмокли, кончики пальцев покалывает.

О чем он думает? Что ему известно?

– Что ж, итак, у меня есть кое-какая информация для всех вас, – начинает Кейт, поворачиваясь на своем месте лицом к нам. – Кто-то позвонил на горячую линию и сообщил, что видел Фрейю.

Кейт ждет нашей реакции, но Эйден смотрит на нее в ошеломленном молчании, а Хелен наблюдает за ним, не решаясь смотреть на кого-либо еще и прикусив нижнюю губу. Характерный признак того, что она старается не плакать.

Мне следует что-то сказать.

– Что вы имеете в виду? Кто ее видел?

– Какая-то женщина приехала на заправку с сыном и видела Фрейю на заднем сиденье черной машины.

– Заправка? Где?

– Та, что расположена на Боундери-роуд.

– Боундери-роуд?! – переспрашивает Эйден в необычайной панике. – Она ведет прямо к автомагистрали, ведь так?

Он смотрит на меня, ожидая подтверждения.

Я киваю, и он на секунду подносит руку к глазам, затем опускает ее ко рту.

– Значит, сейчас она может быть где угодно.

– Ну, – отвечает Кейт, – полиция ведет расследование. Мы просматриваем записи с камер видеонаблюдения на заправке, опрашиваем возможных свидетелей…

– Когда это было? – перебивает он.

– Звонок был получен вчера.

– Вчера?! Почему нам не сказали? Мы родители, ваша обязанность – рассказывать нам о таких вещах. Разве не в этом смысл вашей работы?

– Эйден, пожалуйста, успокойся, – просит Хелен. Ее решимость наконец рушится, голос срывается, и слезы текут из глаз.

– Нет, Хелен, я имею полное право злиться! – Эйден сбрасывает ее руку со своего плеча. Хелен вздрагивает, как будто он дал ей пощечину, и опускает голову, уставившись в пол и пытаясь сдержать рыдания.

– Моя дочь пропала, – продолжает Эйден, – и вы не сказали нам, что кто-то думает, будто видел ее? Живой? В машине по дороге на гребаную автомагистраль?

– Эйден, – отвечает Кейт, – у вас есть все причины расстраиваться и злиться. Но таков наш порядок работы. Мы не рассказываем членам семьи о подобных звонках сразу, потому что, к сожалению, при проверке выясняется, что большинство из них – выдумка и ложь. И мы не хотим рассказывать вам о том, что в конечном итоге окажется розыгрышем. Если кому-то действительно по ошибке показалось, что он видел пропавшего человека, это еще ладно, но розыгрыш? Мы бы не хотели, чтобы кто-то из членов семьи прошел через это. Вот почему мы не говорили вам до сих пор.

– Так что же изменилось? – спрашиваю я, поворачиваясь к ней так, что наши колени соприкасаются. – Почему вы рассказываете нам об этом сейчас? Вы выяснили, что это не розыгрыш?

– Сейчас проводится дополнительное расследование, но мы проверили записи камер видеонаблюдения на заправочной станции в то время, которое указала свидетельница, и заметили черную машину с ребенком на заднем сиденье. Конечно, на дорогах полно черных машин с детьми в салоне, но мы отслеживаем владельца машины и используем АРНЗ – автоматическое распознавание номерных знаков, – чтобы отследить, куда машина направилась после выезда на автомагистраль.

В это будет втянут невиновный. Какой-нибудь ни в чем не повинный человек, мужчина или женщина, вероятно, вез ребенка в школу и по пути заехал заправиться, а его выследят и допросят. Я даже не думала… Не знаю, что я думала. Мне просто нужно было что-то сделать.

Эйден трет лоб и хмурится – морщины глубоко прорезали его кожу.

– Позвольте уточнить кое-что, – говорит он. – Кто-то думает, что видел Фрейю, и описал машину, в которой она была. Вы проверяли записи с камер видеонаблюдения и обнаружили машину, соответствующую описанию. Но полицейские и волонтеры по-прежнему остаются здесь? Обыскивают ферму? Зачем? Я не понимаю, почему все люди не брошены на поиски Фрейи там, где ее видели.

Моя голова поворачивается от Эйдена к Кейт.

Да, Кейт – почему? Почему они все еще здесь?

Лицо Кейт по-прежнему спокойно, но когда она начинает говорить, в ее обычно успокаивающем голосе слышится нажим.

– Часть сил была направлена на изучение информации, полученной из звонка. И, конечно, у нас есть люди, которые расследуют другие версии, но это не значит, что поиски на ферме приостановлены. Пока дело не завершено, мы не можем быть уверены, что не упустили никаких улик, а снег начинает таять, что может нам помочь. Каждая секунда на счету…

– Да! – кричит Эйден. – Каждая секунда на счету! А вы тратите драгоценное время на поиски на ферме, когда могли бы искать ее там, где следует. Мы все знаем, что вы ищете в лесу – вы ищете тело. Вы считаете, что она мертва. Но она может быть жива, и вам сообщили, что видели ее живой, так что вам нужно убираться туда и делать свою чертову работу.

Он пронзает взглядом Кейт, кипя от ярости, как разъяренный, загнанный в угол зверь.

– Эйден, – говорит она.

– Простите. – Он прячет лицо в ладонях, и его плечи сотрясаются от тихих, сдавленных рыданий.

Я вытираю глаза и бросаю взгляд на Хелен, которая смотрит на него. Ее губы приоткрыты, лицо мокрое от слез.

Поворачиваюсь спиной к Кейт, лицом к Эйдену и кладу руку ему на плечо. Оглядываюсь на Хелен и вижу, как ее взгляд прикован к моей руке – глаза превращаются в сталь. Но мне все равно. Мы – родители Фрейи. Мы были ее семьей, а не Хелен. Никто больше не был частью нашей семьи. Только мы трое.

Эйден поднимает лицо от ладоней, его челюсти сжаты, на лице застыла гримаса боли, подавленного крика.

Я встаю со стула и наклоняюсь так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Эйден ищет в моих глазах утешения, как мы оба делали столько лет: искали поддержки друг у друга, когда все разваливалось на части.

– Нет ничего страшного в том, что ты плачешь, Эйден, – шепчу я. – Я знаю, ты злишься. У тебя есть на то все причины. Но полиция выполняет свою работу. А мы просто должны надеяться, понимаешь?

– Я хочу, чтобы она вернулась, – говорит он срывающимся голосом и безотрывно смотрит в мои глаза.

– Знаю. Я тоже. Больше всего на свете.

Я протягиваю руки и обнимаю его. Глаза Хелен расширяются от шока, но она тут же опускает взгляд, избегая этого зрелища.

Эйден крепко обнимает меня в ответ, и когда его пальцы впиваются в мою спину, я прижимаю его ближе к себе. Мы цепляемся друг за друга: два человека в попытке не утонуть.

Мне бы хотелось облегчить его боль, но я – та, кто ее причинил. И все, что я делала, было напрасно. Поиск на ферме не остановили. Это лишь заставило его распространиться по округе, как яд. И это заставило Эйдена – моего Эйдена, того, кого я любила, – страдать еще больше. Он сломлен.

Я бы сделала все, чтобы облегчить для Эйдена боль потери дочери, хотя бы на короткое время. Но эта боль никогда не утихнет. Фрейя навсегда останется его потерянной маленькой девочкой. Если только ее не найдут.

А если ее найдут… Я тоже буду мертва для него.

23

С порывом зимнего ветра на дом обрушиваются суматоха и шум. У меня не получается разглядеть через маленькое круглое окошко, что происходит на улице, но на подъездную дорожку въехала какая-то машина, и полиция приподнимает флуоресцентную ленту, чтобы открыть ей путь. Толпа журналистов устремляется к автомобилю, который медленно продвигается вперед, но их оттесняет опускающаяся лента – черта, которую они не могут пересечь.

Эйден?

Я прищуриваюсь и вижу вспышку серебра. Не Эйден…

Руперт.

Его машина подползает к дому и занимает парковочное место Эйдена. Внутри меня все переворачивается. Всего несколько дней назад я наблюдала из этого окна, как приехал Эйден. Я подбежала к двери, переполненная беспредельной радостью, и выкрикнула ее имя. Фрейя. И она поскакала ко мне, ее волосы сияли на солнце, глаза были яркими и живыми.

Меня охватывает внезапный приступ головокружения, и я шатаюсь. Пытаюсь опереться на стекло, чтобы не упасть. Очертания моей руки все еще видны, когда я отталкиваюсь от окна и выпрямляюсь. Отпечаток сохраняется всего несколько мгновений, затем начинает исчезать. Зимой Фрейе нравилось рисовать на запотевших окнах машины. Человечки-палочки, смайлики. Сердца.

В окне появляется лицо Руперта, который ловит мой взгляд, затем с тревогой оглядывается через плечо, отвлеченный криками журналистов.

Спрятавшись за дверью, я открываю ее так, чтобы репортеры меня не увидели. Их голоса звучат тише, чем я ожидала, но можно различить, как они кричат мое имя – и имя Фрейи.

Наоми. Наоми. Фрейя. Наоми. Наоми. Наоми. Фрейя.

– Привет, – говорит Руперт взволнованно. Его волосы торчат во все стороны, уши горят красным.

– Привет.

Мы оба не знаем, что сказать – каким должен быть вступительный гамбит в этой партии. Руперт подходит ко мне, протягивая руки. Я позволяю обнять себя, пытаясь избавиться от внутреннего сопротивления, из-за которого голова сама собой втягивается в плечи. Обвиваю руки вокруг талии Руперта, но мои объятия слабые. Он прижимает меня крепче.

– Знаю, ты сказала, что хочешь побыть одна, – шепчет он, и его горячее дыхание касается моего лица, – но я беспокоился о тебе. Мне ненавистна мысль о том, что ты остаешься здесь наедине со всем, что происходит.

Киваю, и мои волосы шумно шуршат по его куртке. Я ощетиниваюсь, от раздражения кожу покалывает. Вот почему я не хотела, чтобы Руперт был здесь. Я не могу честно рассказать ему ни о чем – ни о своих мигренях, ни о своих таблетках. Ни о своей лжи. Ни о чем.

А я не хочу больше лгать.

Руперт отступает, выпуская меня из объятий, но продолжая держать за руку. Другой рукой он сжимает рюкзак – вместо того, чтобы носить его на спине, Руперт тайком прижимает его к ноге, почти спрятав за коленом.

– Ты планируешь остаться здесь? – Я пытаюсь, чтобы это прозвучало как вопрос, а не обвинение, но слова резко обрушиваются на Руперта, их края зазубрены.

– Только если ты этого хочешь, – отвечает он. Теперь его очередь стараться, чтобы голос звучал ровно, но в нем слышится какая-то печаль, а лицо становится мрачным.

– Конечно, – выдавливаю я слабую улыбку.

А теперь посмотри, что ты наделала…

Я же не хотела лгать.

– Налить тебе чего-нибудь выпить? – спрашиваю я, поворачиваясь в сторону кухни.

– Куда мне это положить? – Руперт поднимает свой рюкзак, и его взгляд скользит вверх по лестнице.

– Потом покажу.

Я ухожу и скриплю зубами от звука, с которым Руперт ставит рюкзак на пол, и от глухого стука его шагов, когда он послушно трусит за мной.

– Будешь вино? – спрашиваю я, снимая бутылку с подставки за дверью.

– Конечно.

Войдя на кухню, Руперт заглядывает в маленькую комнату и замирает, увидев перевернутый приставной столик. Затем смотрит на меня широко распахнутыми и округленными в недоумении глазами.

Но я никак это не комментирую.

– Что там произошло? – Кивком головы Руперт указывает в сторону маленькой комнаты.

– Просто случайно задела. – Я приподнимаю брови, провоцируя Руперта задать мне еще вопросы, хотя знаю, что он этого не сделает.

– Ты в порядке?

– В полном.

Наклоняю бутылку, но далекий луч света от фонарика проникает в окно и привлекает мое внимание.

Фрейю все еще ищут на территории фермы.

Я вытягиваю шею, чтобы лучше видеть. Огни мечутся и переплетаются в темноте, и я вижу слабые очертания фигур, продвигающихся на юго-восток. По направлению к бункеру.

– Наоми!

– Ох, черт! – Я разлила вино по всему кухонному островку. Лужа поползла ко мне и стекает с края. – Прости. Я отвлеклась.

– Ничего страшного. – Мы убираем беспорядок, и Руперт поворачивается, чтобы выглянуть в окно. – Значит, они все еще прочесывают лес?

– Да. Кейт сказала, что они расследуют информацию, полученную из звонка, но все равно должны завершить обыск фермы. Даже в лесу.

– Вот только плохо, что пошел снег. А вдруг они что-то упустят?

Да. А вдруг? До сих пор я могла надеяться, что снег защитит меня. Что он скроет любые оставленные мной следы, любые признаки вскопанной земли, которые я не замаскировала, торопясь вернуться в дом. Но теперь снег прекратился, и час за часом его остатки будут таять, обнажая землю.

– Я пытаюсь им доверять, – отвечаю я. – Верить в то, что они знают, что делают. Я просто надеюсь…

– На что?

– Я просто надеюсь, что они ничего не найдут в лесу.

Руперт хмурится.

– В каком смысле?

– Ну, они ведь ищут тело. Не так ли? Я не хочу, чтобы они нашли тело.

Первая правда, которую я смогла произнести.

– Конечно, нет. И они найдут ее. Живой.

Я наливаю Руперту еще вина, стараясь на этот раз удерживать горлышко бутылки над бокалом.

Не выглядывай наружу. Не обращай внимания на свет.

Руперт пододвигает стакан к себе, поднимает его и делает глоток, наблюдая за мной краем глаза.

– Наоми…

– Да?

– Хочешь маленький стаканчик вина?

– Мне нельзя пить спиртное.

– Маленький бокал не повредит. Он мог бы помочь тебе…

– Нет. Не хочу твоего долбаного вина. Ребенок…

Ребенок – это все для меня.

– Я приготовлю тебе чай или еще что-нибудь… – бормочет Руперт и расплывается в вымученной улыбке.

Он открывает шкафчики один за другим в поисках полки с кружками. Отчасти мне жаль Руперта: его девушка едва соизволила впустить его в свой дом, и он так редко здесь бывает, что даже не ориентируется на ее кухне. Но другая часть меня – более существенная часть – раздражена. Устала. Напугана.

Что, если бункер найдут сегодня? Что, если найдут Фрейю?

– Давай просто ляжем спать.

Руперт смотрит на большие часы, висящие на стене позади меня, затем сверяет время с часами на своем запястье. – Еще даже семи нет.

– Знаю, но я устала.

– Конечно. Извини, конечно, ты устала. – Руперт подается вперед и целует меня в лоб. Затем неуверенно опускает лицо ниже и плотно прижимается ртом к моим губам. Я заставляю себя ответить на поцелуй, дать Руперту хоть что-нибудь, но ничего не получается. Мои губы остаются неподвижными. Руперт отодвигается, опускает взгляд в пол и громко сглатывает.

– Давай пойдем спать.

Его шаги по лестнице отдаются вибрацией в моем теле. Ни один мужчина, кроме мужа, никогда не делил со мной постель в этом доме. Руперт никогда не оставался здесь на ночь. Это я всегда ночевала у него. Никто никогда не лежал рядом со мной на месте Эйдена, на его стороне кровати, прижавшись ко мне всем телом. Никто.

Я останавливаюсь у открытой двери своей спальни.

Кровать, которая стоит там, была нашей. Нашим супружеским ложем. И, в моем представлении, Эйден по-прежнему мой муж.

Эйден сидит там и читает книгу, а его очки в толстой оправе сползли на нос. Он примостился на краю, натягивает носки, собираясь на работу. Он стоит передо мной и с дерзкой улыбкой сбрасывает полотенце, а капли воды блестят на его коже. Он натягивает тонкую простыню нам на головы и забирается на меня сверху, а я хихикаю от восторга.

Мой взгляд прикован к окну спальни. Фонарные лучи все еще пробиваются крест-накрест сквозь деревья.

– Я не могу этого сделать.

Я поворачиваюсь и хватаюсь руками за наличники по обе стороны двери, не позволяя Руперту пройти в комнату.

– Что? – Он ошеломленно смотрит на меня. – Что ты не можешь сделать?

– Это.

– Это… ты о нас?

– Нет… нет… только это. Не могу оставить тебя на ночь. Я не готова.

– Наоми… Мы вместе уже год, у нас будет ребенок, а я не могу остаться у тебя на ночь?! Серьезно, что, черт возьми, происходит? Ты не хочешь больше быть со мной?

Я медлю. Впервые с момента нашего знакомства в голосе Руперта слышится гнев, в глазах сквозит обида. Освежающая перемена по сравнению с обычным приторным удушьем от его доброты. Но я все равно не могу этого сделать.

– Я хочу быть с тобой, – отвечаю я. – Хочу, правда. Я просто не готова к этому.

– К чему?! К тому, что я буду спать в твоей комнате? Просто скажи правду. Ты не хочешь отношений со мной. Послушай, ты даже не называешь меня своим парнем или второй половиной, хотя я понимаю, что меня не должно это волновать, мы ведь не подростки. Но мне не все равно, потому что я люблю тебя, а ты ко мне тех же чувств не испытываешь.

– Мы просто по-разному выражаем свою любовь.

– По-разному? Это как? Что это значит?

– Я была замужем, Руперт. Родила ребенка от другого мужчины, жила с ним…

– А теперь он женат на другой!

У меня отвисла челюсть.

Руперт никогда прежде намеренно не говорил ничего, что могло бы причинить мне боль. Это у меня обычно острый язык, это я могу сказать резкие слова и потом извиняться за них. Не он… Он – никогда.

Мы стоим, словно на краю пропасти, затаив дыхание, пока Руперт не опускает голову.

– Прости, – шепчет он и тянется ко мне, но я скрещиваю руки на груди. Руперт отступает от двери на лестничную площадку. – Мне очень жаль. Я не хотел тебя обидеть. Просто разозлился.

– Знаю. – Мне хочется плакать, кричать, но крик не идет из горла. Все эмоции задавлены где-то внутри. – Я знала, что это плохая идея.

– Пожалуйста, прости. Не могу поверить, что сказал тебе такое, учитывая все, что происходит.

– Все в порядке. – Я выпрямляю руки и упираюсь одной ладонью в дверной косяк.

Руперт смотрит на мою руку, загораживающую ему вход в спальню.

– Тогда я пойду, – говорит он, смирившись.

Я киваю. Во мне не осталось ничего, чтобы предложить ему утешение. Я просто хочу спать.

– Созвонимся завтра. – Утверждение слетает с его губ как вопрос – в конце интонация голоса повышается.

Снова киваю, уставившись на свои пальцы ног, подогнутые так, что мышцы ступней болят.

Руперт поворачивается и уходит, громко топая, перепрыгивает по лестнице через две ступеньки за раз и закрывает за собой дверь.

Я пересекаю комнату и подхожу к окну. Не видно ничего, сплошная темнота. Лучи фонарей погасли.

Прекращены ли поиски на сегодня? Волонтеры что-нибудь нашли? Хотелось бы мне найти возможность узнать, что происходит, но – увы. Я не узнаю, пока не станет слишком поздно. И как только правда выйдет наружу, я не смогу загнать ее обратно в подполье, как бы сильно ни старалась.

Иди спать.

Но я не смогу перенести еще одну ночь, если буду спать урывками. Мне нужно хоть раз провалиться в крепкий и беспробудный сон до самого утра. Я бы с удовольствием не просыпалась до тех пор, пока все это не закончится, пока расследование не прекратится: тогда полиция уйдет, репортеры уедут и постоянное разрастание лжи закончится.

Мне необходимо снотворное.

Я знаю, что облегчение будет временным. Действие таблетки закончится, и меня вышвырнет в реальность, где придется протереть глаза и вернуться к бренному существованию. Осознать, что произошло. Но даже так…

Отворачиваюсь от окна и иду в ванную. Включаю холодную воду и высыпаю таблетку на ладонь.

Может, не стоит этого делать.

Но мне необходимо снотворное.

Все началось с этих таблеток.

Закинув таблетку в рот, я жадно пью из струи воды. Уже поздно.

Тебе не следовало этого делать.

Меня охватывают сожаление и гнев, и я прикрываю глаза рукой. Ненавижу себя за то, что так сильно нуждаюсь в этих таблетках. Почему я не могу просто остановиться?

Перед глазами встает лицо Эйдена. Оно так близко от моего, и я вижу его так же ясно, как и той ночью – ночью, когда мы выпили по паре бокалов вина, на цыпочках прокрались мимо комнаты Фрейи, стараясь не разбудить ее, и забрались в постель. Мы смотрели друг на друга, соприкасаясь лбами, и через несколько минут Эйден уснул. Он всегда так быстро засыпал: только что был совершенно бодр, а в следующее мгновение уже провалился в сон.

Я знала, что эта ночь ничем не будет отличаться от предыдущих. Я снова буду лежать неподвижно, как статуя, слушать звук дыхания Эйдена, а моя голова будет пульсировать болью от усталости, но сон ко мне так и не придет.

Возможно, парацетамол помог бы, подумала я.

Я сняла руку Эйдена со своей талии, на цыпочках вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Зашла на кухню и, проходя мимо окна, выглянула в сад. Окружающий мир, казалось, покачнулся и подернулся рябью, когда облака медленно проплыли сквозь лунный свет. Я потянула за ручку шкафчика под раковиной. Дверца приоткрылась на пару сантиметров, но дальше не сдвинулась. Я вздохнула и стала возиться со специальным замком для детей. Он открылся, и я потянулась к задней стенке. Вытащила упаковку. Она была пуста. Я снова сунула руку внутрь шкафчика и нащупала другую коробку, но по весу поняла, что внутри ничего нет. Наконец, мои пальцы сжали пакет, и раздался хруст серебристой фольги.

Но это был не парацетамол.

Это были мои снотворные таблетки.

Я думала, Эйден выбросил их все.

Он усадил меня перед собой и заявил, что я принимаю их не потому, что они мне нужны, а потому что у меня развилась к ним зависимость. И мне пора остановиться.

Он был прав. Все чаще и чаще таблетки не оставляли у меня никаких воспоминаний о прошлой ночи, о наших разговорах, спорах или моментах счастья. Они оставляли меня ни с чем.

Я уставилась на пакет и ощутила прилив искушения.

Я могла бы принять одну таблетку и заснуть в течение получаса.

Но я пообещала Эйдену, что больше не буду их принимать. Разве что испытаю крайнюю необходимость.

Я потрясла фольгу, и таблетка выпала мне на ладонь. Бирюзово-голубой цвет пищевой оболочки бросался в глаза на фоне моей бледной кожи.

Я осмотрела таблетку, повертев в пальцах, но покачала головой и отложила на кухонный стол. «Не глупи, – подумала я. – Они тебе не нужны. Сейчас еще не крайняя необходимость».

Я взяла из раковины пустой стакан и наполнила его водой. Жадно все выпила, не отрывая взгляда от маленькой таблетки, невинно лежащей в лунном свете, проникающем через окно.

Только в этот раз.

Я положила таблетку на язык и проглотила. И она исчезла.

Эйден открыл глаза, когда я забралась обратно в кровать.

– Ты в порядке?

– В полном.

– Не можешь уснуть?

– Просто захотелось пить. – Я продемонстрировала ему полупустой стакан.

– Ясно, – сонно прошептал он, переворачиваясь на другой бок.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я натянула одеяло до груди и поднесла стакан ко рту. Шумно глотнула воду, смывая ложь – и ее горький привкус.

Чувство вины покалывает у меня в животе, когда воспоминание рассеивается, и я закрываю глаза. Но тут мне на ум приходит мысль о дневнике.

Я качаю головой. Нельзя думать о дневнике. Нельзя думать о секретах, которые таятся на его страницах.

Тру щеткой зубы и десны. Я почти привыкла к виду крови, смешанной с остатками зубной пасты, которые я выплевываю в раковину. Внутренняя поверхность рта покраснела и болит, щетина зубной щетки разлохматилась от чрезмерного использования.

Забираюсь в постель и выключаю свет, приветствуя темноту раннего зимнего вечера. Рука сама собой перемещается влево, к пустому месту рядом со мной. Но опять же, Эйден как будто рядом, матрас прогибается под весом его тела, когда он поворачивается во сне, и я слышу не то чтобы его храп, но сопение. Его рука время от времени скользит по моему телу, губы оставляют сонный поцелуй в моих волосах.

У Руперта не было никаких шансов.

Он даже не успел переступить порог.

Крепко прижимаю ладони к животу и закрываю глаза. Пытаюсь представить себе маленькую жизнь, растущую внутри меня: как однажды, довольно скоро, эта маленькая жизнь превратится в ребенка. В моего ребенка. И я буду заботиться об этом ребенке. Я, а не кто-либо другой. Я не допущу, чтобы у меня отняли еще одного малыша.

Но что, если все повторится?

Нет. Этого не произойдет.

Все возможно. Твое беспокойство. Паранойя, страх…

Нет. Теперь я другая. Этого больше не повторится. Это просто невозможно.

Засыпая, представляю свою малышку – еще одну дочку – с темными волосами и зелеными глазами. Я прижимаю ее к своей груди, ее ручка хватает мой палец, другая разжимается и сжимается на моей ладони.

Я так сильно тебя люблю, говорю я ей. Все, что я делаю, – ради тебя. Каждая темная, мерзкая, кошмарная вещь.

Все ради тебя.

24

Четырьмя годами ранее…

Август

– О, Наоми, она такая красивая! – воскликнула Хелен, глядя на Фрейю в моих руках. – Я так рада за тебя.

– Спасибо, Хелли.

Она была первой, кто пришел навестить нас. Мы с Эйденом сказали всем, что не хотим видеть никаких посетителей в течение первой недели. Нам просто нужно было привыкнуть к тому, что теперь наша семья состоит из трех человек. Но я не смогла удержать Хелен на расстоянии. На пятый день она приехала без предупреждения. Даже не постучала в дверь, просто открыла ее, как обычно, своим ключом.

Мы устроились в маленькой комнате, и я положила Фрейю себе на грудь. Фрейя зевнула, и ее глаза закрылись, когда она снова погрузилась в дремоту. Хелен поцеловала ее в макушку и глубоко вдохнула ее запах.

– Она восхитительно пахнет, – сказала она. – Почему младенцы так вкусно пахнут?

– Это точно, – пробормотала я. – Она просто великолепна, да?

– Да. А как насчет тебя? Тебе так же сильно нравится быть мамой, как ты думала?

– Я люблю ее больше всего на свете, – ответила я. Это было правдой, но не совсем прямым ответом на вопрос.

Хелен прищурила глаза, внимательно разглядывая меня. Она знала меня слишком хорошо.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Я просто спрашиваю, все ли с тобой в порядке. Ты кажешься…

– Устала, вот и все. – Я не спала несколько дней. Лишь дремала урывками, но страх заставлял меня проснуться.

– Наоми?

– Ты что-то сказала?

Хелен потянулась, взяла меня за руку и сжала мои пальцы в своих.

– Я спросила, ты уверена?

– Уверена в чем?

– Что с тобой все в порядке?

– Совершенно уверена. – Я улыбнулась ей, но в голове у меня стучало.

– Можно мне подержать ее?

Я помедлила. Все мысли вылетели из головы, а паника охватила тело. Мне не хотелось выпускать Фрейю из рук. Хотелось обеспечить ее безопасность.

– Э-э… Она только что уснула, так что лучше я подержу ее. Может, приготовишь нам что-нибудь выпить?

– Хорошо, – легко согласилась Хелен и вышла из маленькой комнаты на кухню, но я чувствовала на себе ее взгляд. Она пристально наблюдала за мной.

– Эйден? – позвала я. – Хочешь чаю?

– О-о, где там молодой папочка? – оживилась Хелен. – Мне нужно поздравить его.

– Я здесь, – ответил Эйден, появляясь в дверях кухни. – И я сам приготовлю чай. А ты, Хелен, можешь поздравить меня с тем, что я сотворил самого милого ребенка на свете.

– Поздравляю, Эйден. – Она обняла его и поцеловала в щеку. – Я очень рада за вас обоих.

– Спасибо, Хелли! – просиял он.

Она вернулась в маленькую комнату, и, пока Эйден готовил напитки, мы сидели вместе в тишине и обе смотрели на ребенка. Перед глазами у меня то и дело все расплывалось. Я погладила темные волосы Фрейи, мягкие и пушистые после вчерашнего первого в ее жизни купания, и она вздохнула во сне.

– Такая милашка, – прошептала Хелен.

– Держите, дамы. – Эйден выставил две кружки на стол. – Не буду вам мешать. Позовите, если я вам понадоблюсь.

Он наклонился и поцеловал меня. Его губы казались такими мягкими на моих губах, которые все еще были сухими после сильной жары в родильном отделении.

– Спасибо, – ответила я, провожая Эйдена взглядом. Я встала, ощущая боль в пояснице, одной рукой подтащила к себе кроватку-корзинку, затем осторожно положила туда Фрейю и взяла свою кружку, наслаждаясь ощущением горячего фарфора в ладонях. – Так приятно выпить чашечку горячего чая. По-моему, в последнее время мне еще ни разу не удалось выпить горячий чай, он все время успевает остыть.

На мгновение я позволила улыбке сползти с лица. На фасаде образовалась трещина.

– Тебе очень трудно? – спросила Хелен, поймав мой взгляд, когда я посмотрела на нее сквозь пар, поднимающийся от моей кружки. Ее голубые глаза не отпускали мои. Требовали ответа. Она поняла, что со мной что-то не так.

Я отхлебнула чаю, затем поставила кружку обратно на кофейный столик. Мне хотелось все рассказать Хелен. И я знала, что мне нужно ей рассказать все. Нужно объяснить, поведать кому-нибудь – кому угодно, – что я чувствую себя не в своей тарелке. Что я изо всех сил упираюсь, но сильный прилив все равно тянет меня под воду. Что я еще держусь на плаву, но боюсь, что могу утонуть.

Но я не хотела, чтобы Хелен посчитала меня плохой матерью. Как я могла признаться ей, что мне трудно? «Хорошие мамы не испытывают трудностей, – подумала я. – У них все получается само собой, они плавают, как утки в воде. Не тонут».

Существует ли вообще такое? Женщина, чей материнский инстинкт настолько развит, что она идеально удовлетворяет все потребности ребенка? Мать, которая никогда не совершает ошибок, не мечтает о свободном времени, не молится о том, чтобы стать лучше?

Или все матери страдают от мучительной тревоги, что им никогда не достичь совершенства и что рано или поздно кто-нибудь поймет правду? Их терзает глубокий, подсознательный страх, что однажды они совершат настолько ужасную ошибку, что потеряют самое желанное на свете?

Как я могла признаться Хелен, что даже в больнице вид акушерки, держащей Фрейю на руках, вселил страх в мое сердце? Что вид синей униформы акушерок и лица Фрейи, прижавшейся к чужому плечу, породил у меня в голове тысячу вопросов. Наблюдают ли акушерки за мной? Следят ли они за тем, чтобы я справлялась с обязанностями, была хорошей матерью? А я хорошая мать? Достаточно ли хорошая? Буду ли я когда-нибудь достаточно хороша? Что произойдет, если не буду? Кто-нибудь заберет ее у меня? Я не могла позволить этому случиться. Только я могла уберечь ее.

Я заставила себя улыбнуться.

– Тяжело, – ответила я с фальшивой открытостью. – Я устаю так, как не уставала никогда в жизни. Но я люблю ее. И она того стоит.

Хелен улыбнулась.

– Конечно, стоит. Просто пообещай, что если тебе что-нибудь понадобится, – вообще что угодно, – ты обратишься ко мне.

– Обещаю.

– Хорошо. – Она потянулась и взяла свою кружку со стола. – За Фрейю!

Я тоже подняла свою, и мы чокнулись кружками, и пока мы потягивали чай, небольшая брешь в моем фасаде была залеплена штукатуркой, под которой скрылись любые проблески истинных эмоций. Не видать им больше солнечного света. Я возвела вокруг себя стену, кирпич за кирпичом.

И я не собиралась позволять кому-либо разрушать ее. Ни Хелен. Ни Эйдену.

Ни даже себе самой.

Так что мне пришлось притворяться. Я изображала прежнюю Наоми: уверенную в себе, общительную хохотушку.

Но она была ненастоящей.

Больше нет.

Но даже когда я не притворялась, – когда я сбрасывала шкуру себя прежней и обнажала нежную, чувствительную кожу под ней, – оставалось что-то еще. Словно я, подобно Фрейе, переродилась, смотрю на совершенно новый мир, и яркие цвета и новые звуки атакуют мой разум. Мысли быстро проносились в голове – полет идей – и не успокаивались, даже когда наваливалась усталость, словно кто-то открыл кран и забыл его закрутить обратно. Обычное непрерывное «кап, кап, кап» сознания теперь стало потоком, и никакая стена или плотина, какими бы высокими или прочными они ни были, не могли его остановить.

И все мысли возвращались к Фрейе.

Деревья. Листья. Трава. Фрейя.

Кухня. Приготовление еды. Отдых. Чай. Молоко. Фрейя.

Комната. Книги. Чтение. Слова. Сумбурный – мое любимое слово. Любимое. Фрейя.

Фрейя.

Фрейя.

Фрейя.

25

Снова идет снег. Через окно я вижу большие серые облака, нависшие над верхушками деревьев. Они выглядят тяжелыми, словно могут упасть на землю, увлекая за собой небо. Хлопья снега падают быстро и густо. Всего за несколько часов они плотным одеялом укроют землю. Тающий снег мог помочь расследованию. Возможно, очередной снегопад поможет мне.

Верхушки деревьев окрасятся в белый цвет, и земля под ними – тоже. Свежий слой чистого снега скроет дверь в бункер и Фрейю внутри него. И я по-прежнему не смогу вернуться к ней. Но пока она спрятана, она в безопасности. Мне не придется смотреть, как ее забирают, как это было с папой. Она все еще здесь, со мной.

У меня течет из носа, я шмыгаю им и тянусь к прикроватному столику за салфеткой. Вытираю ноздри и вижу красное пятно.

Кровь.

Кровотечение из носа.

Прикладываю салфетку к ноздрям и зажимаю переносицу. В голове стоит туман, начинается головокружение – знакомое последствие приема таблеток. Закрываю глаза. Скоро это пройдет, и все вокруг встанет на свои места.

Просто дыши…

Стук в дверь прерывает мои мысли.

Кто это?

Что, если это полиция? Что, если они нашли ее?

Сердце сжимается. Я откладываю салфетку и сползаю с кровати, но ноги болят и не слушаются. Пока я натягиваю халат, в дверь снова стучат, но тихо и вежливо.

Может, это Руперт.

Да… это наверняка он. Хочет поговорить со мной. Загладить вину.

Спускаюсь по лестнице, быстро перебирая ногами по ступеням. Открываю дверь, и мое лицо вспыхивает…

– Доброе утро, Наоми, – приветствует Кейт.

Тепло покидает мое тело, как будто кто-то выдернул пробку из ванны, и горячая вода стремительно утекла.

– Привет, – отвечаю я.

– Можно войти?

– Да, конечно. – Я отступаю в сторону и широко распахиваю дверь. Кейт входит, стаскивает с головы кремовую шерстяную шапочку, и ее рыжие волосы каскадом рассыпаются по плечам.

Мы стоим в прихожей, пока Кейт сосредоточенно снимает куртку. Ее щеки и руки порозовели от холода. Молния зацепилась за что-то внизу, и Кейт борется с ней, что-то бормоча себе под нос.

– Вы хотите чай или кофе? – интересуюсь я.

– А вы будете что-то пить?

– Буду с вами за компанию.

– Ладно, тогда я с удовольствием выпью чего-нибудь горячего. Мне пройти в маленькую комнату?

Черт…

Маленькая комната. Она все еще усеяна битым стеклом, кофейный столик по-прежнему перевернут, приставной столик валяется на полу. Я планировала навести там порядок сегодня утром. Если Кейт увидит погром, у нее возникнут вопросы. Я слышу, как она идет за мной, и оглядываюсь через плечо, когда мы заходим на кухню. Кейт по-прежнему смотрит вниз, возится с молнией, которая зацепилась за внутреннюю ткань ее куртки. Я бросаюсь к двери маленькой комнаты и закрываю ее. Замок щелкает за моей спиной, и в этот момент Кейт наконец-то удается расстегнуть молнию.

– Дурацкая штуковина, – бормочет она, поднимая на меня взгляд.

– Давайте посидим здесь, – предлагаю я, стараясь говорить непринужденно, и указываю на кухонный стол. – В маленькой комнате у меня слегка не убрано… Чай или кофе?

Я подхожу к раковине, расположенной на другой стороне кухни, отвлекая внимание Кейт от закрытой двери, и включаю чайник.

– Э-э, чай, пожалуйста. Не очень люблю кофе, – отвечает она, снимая куртку и вешая ее на спинку одного из стульев. – Но я могу сама все сделать, Наоми.

– Я сделаю. Мне становится легче, когда руки чем-то заняты.

Кейт кивает, в ее глазах читается что-то вроде понимания.

– Извините, что пришла так рано. – Она садится за кухонный стол, повернув голову влево, чтобы видеть меня. – Появились свежие новости, и я хотела поскорее вам их сообщить.

Свежие новости. Вряд ли полиция нашла Фрейю. Я бы знала… не так ли? Здесь постоянно находятся констебли. Но тогда почему Кейт пришла? Что она может мне сказать?

– Что за новости?

– Может, вам стоит сначала подойти и присесть. И я расскажу вам все, что знаю.

Ее нашли.

Ее уже забрали отсюда? Неужели мою дочь забрали, не сказав мне?!

Жужжание молнии на мешке для трупов звенит у меня в ушах.

Чайник начинает закипать, из горлышка вырывается пар, обычно безобидный свист звучит как крик.

Я громко кашляю, прочищая горло.

– Извините… я забыла, добавлять ли вам молоко и сахар.

– Только молоко, пожалуйста.

Наливаю молоко в обе кружки, но часть проливается мимо. Впиваюсь ногтями в деревянную столешницу. Отвлекаю себя тем, что достаю пакетики с чаем из кружек и бросаю их в раковину. Приберусь позже. Если Кейт что-то известно, – если им что-то известно, – мне тоже нужно знать.

Поставив горячий чай перед Кейт, сажусь за стол прямо напротив нее и сжимаю в ладонях фарфоровую кружку.

– Итак… – Я заглядываю Кейт в глаза, пытаясь прочесть в них что-нибудь. Есть ли там что-то? Что-то кроме ее обычной доброты? Но я ничего не вижу. Ничего, кроме того, какие они голубые – такой бледный цвет. Обычно глаза такого цвета кажутся холодными, но у Кейт они теплые. Располагающие к доверию.

– Как вы себя чувствуете? – Ее глаза сужаются, затем расширяются, брови поднимаются вверх, под челку, пока Кейт разглядывает меня.

– Честно говоря, даже не знаю, – качаю я головой. Кейт дует на свой чай, намекая, что ждет от меня продолжения. Я вздыхаю. – Напугана. Тревожусь…

– Понимаю, мне легко говорить, но вам необходимо стараться сохранять позитивный настрой.

Она не знает… Фрейю еще не нашли.

Еще.

В горле встает ком, и я пытаюсь сглотнуть, но ничего не получается, словно что-то застряло и душит меня.

– Пытаюсь.

– Я знаю, вы чувствуете себя беспомощной, но наша команда делает все возможное, чтобы найти Фрейю.

Я крепче сжимаю свою кружку, подношу ее к губам и делаю большой глоток. Жидкость обжигает меня. Морщась, я трогаю языком небо и уже чувствую набухшее место ожога. Кружка со стуком выпадает у меня из рук на деревянный стол.

– Итак, как я уже сказала, я пришла сообщить вам свежие новости. Эйден уже в курсе. Я позвонила ему и предложила приехать сюда, чтобы вы вместе услышали новости, но он попросил меня сообщить ему по телефону. Из-за прессы. Он не хотел поднимать шумиху.

Дело тут не в прессе. Если б Эйден действительно хотел быть здесь, он бы нашел повод приехать. Правда заключается в том, что он не желает находиться рядом со мной. Он сказал, что не винит меня, но он винит – конечно, винит. Как же иначе?

Возможно, он не хочет быть рядом со мной, потому что подозревает, что я говорю неправду. Может, он выжидает, пока не сможет выяснить, что произошло на самом деле, и тогда расскажет все полиции.

Мой язык цепляется за место ожога.

– Так что случилось? Вы вроде сказали, что я должна сохранять позитивный настрой?

– Так и есть. Но я вынуждена сообщить вам, что мы завершили расследование информации, полученной по звонку на горячую линию.

Мое дыхание учащается, и я прикусываю внутреннюю сторону нижней губы, когда глаза наполняются слезами, готовыми вот-вот пролиться по щекам.

– И вы что-нибудь нашли?

– Мы просмотрели записи с камер видеонаблюдения, опросили людей, которые живут в этом районе, ходили от двери к двери. Мы допросили человека, чью машину отследили от заправочной станции. В автомобиле сидел его сын. Отец отвозил его в детский сад. Мы больше ничего не нашли. Подозреваем, что это был розыгрыш. Понимаю, вы расстроены, но такое встречается в каждом деле о пропаже человека, которое получает такую широкую огласку. – Кейт тянется к моей руке и сжимает ее в своих ладонях. Ее пальцы очень холодные, и у меня волоски встают дыбом. – Однако вы должны сохранять надежду, Наоми. Мы все еще обыскиваем лес, и, хотя снова пошел снег, команда обнаружила несколько следов, которые были подо льдом. Они ведут к деревьям, так что… это может быть зацепкой.

Я быстро моргаю, и слезы, которые свисали с ресниц, срываются вниз. Влага скапливается в крыльях носа, на верхней губе, и я смахиваю ее, но по щекам уже текут новые слезы.

Звонок ничего не дал. Мне следовало предвидеть, что одно сообщение не остановит поиск.

– Но следы могли принадлежать кому угодно, – бормочу я. – Что, если тот, кто похитил ее, уехал уже далеко…

– Полиция расследует все версии, Наоми.

– А как насчет реки? Вы там искали? Вчера утром я видела людей, которые направлялись в ту сторону…

Этих людей я прежде не видела, они несли в руках большие сумки, и из окна маленькой комнаты я смогла разглядеть их только у поворота реки, где вода просвечивала серой лентой сквозь снег.

– Полицейские обыскали реку в первый день, но вчера команда специалистов осмотрела ее снова. Понимаю, вы хотите услышать, что мы добились успехов. Но вам нужно сохранять веру. Хорошо?

Я киваю.

Что я делаю? Задействовано целое множество людей. Команды специалистов. Полиция ищет маленькую девочку, которая никогда не будет найдена. Я могла бы признаться. Прямо сию секунду. Поднять руки, сказать Кейт, что мне очень жаль, но я была напугана – в ужасе от того, что они сделали бы, если б узнали правду. А как только я солгала, стало слишком поздно что-то менять.

Знакомая бурная волна тошноты накрывает меня. Я не могу рисковать потерей и этого ребенка. Я подводила Фрейю бесчисленное количество раз. Не могу подвести и будущего малыша тоже.

Горячие слезы вины и отчаяния текут по моим щекам, и я закрываю лицо ладонями. Кейт гладит меня по руке и пытается утешить, шепчет, что сочувствует мне и что все будет хорошо.

Ей наверняка кажется, что я опечалена. Встревожена. Горюю. И все эти эмоции действительно захлестывают меня, пока я пытаюсь прислушаться к утешительным словам Кейт. Но одна из них отодвигает остальные на задний план и заслоняет собой все. Как покров тьмы, поглощающий даже самый слабый луч света.

Страх.

26

Четырьмя годами ранее…

Август

Я опустилась на колени перед могилами. Откинувшись на пятки, я положила Фрейю на свои бедра, лицом к надгробиям, и прикусила нижнюю губу. Нельзя плакать, подумала я. Не сегодня. Если начну, то уже не остановлюсь.

– Привет, папа, – прошептала я. – Привет, мама.

Пальцы Фрейи, которые были крепко сжаты в кулак, разжались всего на секунду, но это выглядело так, словно она помахала рукой.

– Поздоровайся с бабушкой и дедушкой, Фрейя. – Я положила подбородок ей на макушку и посмотрела на могилы, которые казались холодными даже в этот прекрасный день. Я закрыла глаза и вновь оказалась там – в прихожей, содрогаясь в рыданиях на полу. Дом наполняли звуки: бормотание парамедиков, голоса, сообщающие мне, что папа скончался, мои пронзительные крики.

Я протянула руку и коснулась папиного надгробия, провела пальцем по надписи на нем. Отрывистый кашель Фрейи прогремел на безмолвном кладбище, и я быстро повернула ее к себе, оценивая каждое ее движение, внимательно прислушиваясь к ее дыханию. Я пыталась понять, что с ней не так, и мои догадки стремительно приближались к самому смертельному диагнозу. Быстро и прерывисто дыша, я прижала дочь к себе и обняла ее дрожащими руками.

Я не могу так.

За спиной раздался хруст чьих-то шагов по гравию, затем звук стал приглушенным, когда кто-то ступил на траву и остановился позади меня.

– Ты прекрасно справляешься, дорогая. Помни, я люблю тебя.

Папин голос. Он прозвучал прямо над моей головой.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я. – Мне тебя так не хватает. Я бы хотела, чтобы ты не оставлял меня.

Я откинула голову, чтобы посмотреть на папу, но увидела не его седеющую бороду, волосы цвета соли с перцем и карие глаза.

Там стоял Эйден.

– Ты слышала, что я сказал, дорогая? – Он опустился на колени рядом со мной. – Хочешь побыть немного в одиночестве?

Я нахмурилась, ощущая, как горе стиснуло сердце. Только что он был здесь – мой папа – и вдруг исчез.

– Где?.. Э-э… Если не возражаешь, – ответила я, когда колющая боль пронзила мой лоб.

– Конечно, нет. Я отнесу Фрейю обратно к машине.

– Спасибо.

Мой взгляд метался по огромному кладбищу, где многие люди нашли свое последнее пристанище. Я знала, что это не имеет смысла, но искала папу. Мне не хватало его сияющей улыбки и утешительных слов. Но поблизости никого не было. Ни души.

Это всего лишь фантазия.

– Я очень хотела бы поговорить с вами обоими. – Губы затряслись, поэтому я прижала к ним костяшки пальцев и крепко зажмурилась. – Мне нужна ваша помощь. – Мой голос едва заметно дрожал. – Я хочу быть самой лучшей матерью. Хочу быть такой, как вы, но чувствую, что… Я чувствую, что у меня ничего не получается. Мне не с кем поговорить. Я знаю, что у меня есть подруги и Эйден, и он так поддерживает, так сильно любит меня… Но я боюсь, что они осудят меня. Как мать… Как человека. Я просто чувствую себя не в своей тарелке. Даже не помню, кто я такая. Если б вы были рядом, все было бы хорошо. Вы бы подсказали мне, что делать. Я боюсь, что никогда не стану отличной матерью. Я просто недостаточно хороша. Я совсем не такая, как вы… – Я шмыгнула носом и вытерла слезы костяшками пальцев. – И я так устала. Так устала. Я не могу уснуть. Я так боюсь, что что-то случится, и меня не будет рядом, чтобы помочь ей. Пожалуйста, помогите мне…

Я наклонилась вперед и положила голову на траву. И заплакала. Я оплакивала себя. Оплакивала родителей.

Но в основном я плакала из-за Фрейи.

Услышав треск веток за спиной, я быстро села. На кладбище никого не было, но я вгляделась в лес, который тянулся вдоль восточной стены церкви.

Кто-то стоял там, прячась за деревьями.

Женщина. Она двинулась ко мне, держа в руках большой букет цветов. Когда она подошла ближе, я смогла разглядеть их цвет, форму бутонов… даже представила запах. Сирень. Мама ее обожала.

Я подняла глаза на женщину. Это была она. Мама. Ее каштановые волосы отросли и ниспадали на плечи – а ведь перед смертью у нее их почти не осталось. Я посмотрела в ее голубые глаза.

– Наоми, милая! – Она опустилась на колени и обняла меня, крепко прижав к себе.

– Мама, я скучаю по тебе…

– О, Наоми, я знаю, ты скучаешь по ней. Тебе, наверное, так тяжело справляться с Фрейей без нее.

Я медленно высвободилась из объятий этой женщины – женщины, которая не была моей мамой. И когда она посмотрела мне в глаза, теплый глубокий синий взгляд моей мамы превратился в холодный бледно-голубой взгляд Хелен.

– Хелен?!

Ну, конечно. Она каждый год приносила цветы на мамин день рождения.

– Наоми, что случилось? – Хелен держала меня за плечи, рассматривая мое измученное лицо, затем огляделась в поисках Эйдена. – Малышка у Эйдена?

– Да. Он ждет в машине. Я… – Слова застряли в горле. Я бросилась в объятия Хелен и зарыдала, а она крепко прижала меня к себе и долго шептала что-то утешительное.

Я видела родителей как наяву. Казалось, можно протянуть руку и дотронуться до них.

Но их больше нет, подумала я. Ты просто измотана.

– Вот. – Хелен вручила мне цветы, которые лежали у нее на коленях. – Возложи их. Твоей маме бы это понравилось.

– Спасибо, Хелли.

Я прислонила букет к маминому надгробию, цветы задели надпись, и мои глаза наполнились слезами, когда лепестки пробежались по словам.

– Наоми? Ты в порядке?

Нельзя, чтобы она узнала, подумала я. Нельзя, чтобы она узнала, что со мной что-то не так. Она не должна знать, что мне трудно, что я не сплю и усталость постоянно нависает надо мной, как стервятник, готовый разорвать на куски.

– Я в порядке, – прошептала я и выдавила улыбку, все еще представляя перед собой лица родителей.

27

– Извините, мисс Уильямс, но мне приказано никого не впускать на территорию.

Я ошеломленно смотрю на констебля, преградившего мне путь к выходу через заднюю дверь. Перевожу взгляд поверх его плеча, пытаясь понять смысл этого заявления, но снаружи все выглядит так же, как всегда. Двое полицейских стоят у ограды сада, и я вижу группу волонтеров в поле на другой стороне реки.

Что-то случилось?

– Как вас зовут? – спрашиваю я.

Он молод, его светлые волосы клоками торчат вокруг раскрасневшегося лица.

– Я констебль Хеннесси, мисс Уильямс.

– И почему мне нельзя выйти в собственный двор, констебль Хеннесси?

Он переносит вес с одной ноги на другую.

– Мне не сказали. Было только приказано, чтобы я больше не пускал волонтеров этим путем.

– Но волонтеры не стали бы проходить через дом, правда же?

– Мне это точно не известно…

– И я не волонтер.

Он скрещивает руки на груди, и его лицо приобретает еще более густой оттенок красного.

Я вздыхаю.

– Не могли бы вы позвать сюда Кейт, пожалуйста?

Он колеблется.

– Кейт… Кейт Брэкен, офицер по связям с семьями. Я хочу поговорить с ней.

– Хорошо, – соглашается он и шагает, то и дело переходя на бег, к Кейт, которая стоит у моста.

Почему меня не выпускают на территорию?

Холодный пот начинает покалывать мою грудь.

Они нашли бункер?

Нашли ее?

Я щелкаю костяшками пальцев, пока Кейт приближается к дому, и считаю каждый хруст.

Сосредоточься на цифрах. Не паникуй.

– Наоми, все в порядке? – спрашивает она, заходя на веранду.

Жду, пока Кейт дойдет до двери, затем прислоняюсь к косяку.

– Тот констебль, Хеннесси, сказал, что мне не разрешено выходить из дома, но не смог объяснить почему. Он что-то упомянул о волонтерах.

– Ох уж этот Хеннесси. – Кейт улыбается мне, как будто посвящает в секрет. – Я объяснила ему причину, но он новичок и никогда раньше не работал над делами такого рода. Он очень нервничает. Это ваша собственность, вы можете выйти наружу, если хотите, но мы бы предпочли, чтобы пока никто не появлялся на территории, кроме полицейских. Здесь побывало много людей, а мы хотели еще раз прочесать участок между домом и лесом.

– Вы уверены? – спрашиваю я.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду… Вы точно ничего не нашли?

Кейт тянется, чтобы взять меня за руку.

– Мы просто оцепили территорию на те несколько часов, которые у нас остались на сегодня.

Я вглядываюсь в ее лицо. Если Кейт лжет, то делает это мастерски.

– Ладно, – соглашаюсь я, отступая на несколько шагов назад на кухню. – Но вы сразу же сообщите мне, если что-нибудь найдете, да?

– Да, конечно, – отвечает она.

– Я буду наверху, если вдруг понадоблюсь вам.

Кейт поворачивается и уходит, а я провожаю ее взглядом. Увидев, что она вошла в сад, я выбегаю в прихожую и взлетаю по лестнице, слегка поскользнувшись наверху, но не замедлив бег, – очень тороплюсь добраться до окна своей спальни.

Нужно увидеть, что происходит.

Нужно выяснить, что они делают.

Откидываю назад пряди волос, которые выбились из пучка и упали на глаза. Щеки горячие на ощупь, а лоб липкий.

Говорила ли Кейт правду? Полиция просто решила оцепить территорию, чтобы им никто не мешал? Причина только в этом? Или они что-то скрывают?

Считают ли меня подозреваемой?

Мой взгляд устремляется к лесу, и я могу точно определить район, где спрятан бункер. Но отсюда его не видно. Бункер слишком далеко, а деревья слишком густые.

Телефон вибрирует, и я подпрыгиваю.

Это звонит Люси… Я не могу с ней говорить. Я сейчас ни с кем не могу говорить.

Сбрасываю звонок, и кидаю телефон на кровать. Подтаскиваю кресло из угла комнаты к окну и сажусь, подогнув под себя ноги, чтобы видеть окрестности.

– Мамочка.

Ее голос раздается у меня за спиной. Я медленно поворачиваю голову, ожидая увидеть ее лицо, темные волосы. Но там никого нет.

Сделав глубокий вдох, поворачиваюсь обратно к окну и широко растопыриваю пальцы на подоконнике, чтобы унять дрожь в руках.

Выглядываю наружу и сосредотачиваюсь на полицейских, которые стоят у сада и что-то оживленно обсуждают. Но меня так и тянет перевести взгляд на тенистую чащу леса. Страх закипает в груди, все тело мгновенно охватывает дрожь, и я чуть-чуть придвигаюсь к окну. От моего дыхания стекло покрывается туманом.

Фрейя стоит на опушке леса с Мышонком в руках, и ее пижама с единорогом ярко сияет на фоне снега.

Они идут за тобой?

Прижимаюсь лбом к окну и крепко зажмуриваюсь.

Не смотри. Ее там нет.

Проходит минута, и я медленно открываю глаза.

Ее нет.

Но вместо Фрейи я вижу группу полицейских, которые стоят в том самом месте, где заканчивается поле и начинается лес, и все они смотрят в глубину чащи.

Зубы начинают стучать, и я впиваюсь ногтями в по-доконник. Я в западне. Мне никак не узнать то, что известно полиции. Мне не понять, в чем они говорят правду, а что скрывают.

Остается только ждать.

Вздрогнув, я просыпаюсь и вижу, что комната погрузилась в темноту. Все это время я просидела, поджав под себя ноги и откинув голову под неестественным углом на спинку кресла.

Как долго я спала?

Выпрямляю ноги и поджимаю их пальцы от болезненных ощущений, когда кровь приливает к ступням. Смотрю на часы.

Уже почти семь часов вечера.

Встаю и прижимаюсь носом к замерзшему окну.

В лесу темно. Не видно никаких фонарных лучей рядом с бункером. Никаких прожекторов в чаще. Но в предыдущие дни поиски велись как минимум до восьми часов. Полиция советовала волонтерам расходиться по домам, – слишком темно и слишком холодно, – но они настаивали на том, чтобы помогать до позднего вечера.

Почему все ушли сегодня? Закончили поиски?

Или ее уже нашли?

Я обхватываю себя руками за плечи и опускаю подбородок на грудь. Мое тело начинает раскачиваться взад-вперед, а дыхание учащается, когда паника устремляется из желудка в горло.

Ее нашли. Вот почему в лесу темно. Вот почему волонтеры ушли. И скоро раздастся стук в дверь. Так оно и будет: даже если найдут доказательства, что это просто несчастный случай, мне никогда не поверят. Я потеряю своего ребенка навсегда. Я потеряю их обоих навсегда.

Подбегаю к шкафу, вытаскиваю сумку и запихиваю в нее одежду, любую, которая попадается под руку, не думая о том, куда мне идти. Я понятия не имею. Мне просто нужно выбраться отсюда.

Бросаюсь в ванную и хватаю упаковку таблеток, – почти пустую, – выбегаю и спускаюсь по лестнице. Внизу останавливаюсь и осторожно крадусь через прихожую, чтобы выглянуть в круглое окно на подъездную дорожку.

Там пусто. Нет полицейской машины, ожидающей меня. Нет стерегущих дом констеблей.

Подхожу к входной двери, берусь за ручку…

И вздрагиваю.

Что это за шум?

Сумка выпадает у меня из рук. Я стою неподвижно, напрягшись всем телом, и слушаю…

Вот снова. Похоже на стук.

Как рукой по стеклу.

Кто-то стучит в заднюю дверь.

Мурашки пробегают по спине, как будто чьи-то пальцы гладят каждый позвонок.

Полиция.

Это наверняка они.

Но почему они постучали в заднюю дверь, а не в переднюю? Подозревают ли они, что я могу сбежать? Стоят ли они в конце подъездной дорожки, по обе стороны от живой изгороди, готовые остановить меня, каким бы способом я ни попыталась сбежать?

Медленно выпрямляю спину и подкрадываюсь к окну у входной двери. Ничего не вижу. Никаких машин. Никаких синих огней. Может, показалось…

Тук-тук.

Хватаю с пола сумку и бросаюсь к шкафу. Нужно избавиться от вещей. Никто не должен догадаться, что я собиралась сбежать.

Тук-тук.

Опять стучат.

Медленно пересекаю коридор по направлению к кухне, но останавливаюсь у двери. Делаю крошечный шаг и переступаю порог. Выглядываю из-за угла, но отсюда не видно, кто стоит у задней двери.

Мне хочется убежать – просто пробежать из маленькой комнаты на кухню, затем – в прихожую, взлететь вверх по лестнице, ворваться в свою спальню, прыгнуть в постель, накинуть одеяло на голову и сидеть так, пока все не прекратится.

Возьми себя в руки, Наоми. Ты все выдумываешь.

Я выхожу в кухню и поворачиваюсь лицом к задней двери.

Снаружи стоит человек в капюшоне, защищающем от снега, его лицо почти полностью скрыто в темноте, но свет из кухни падает на рот и подбородок.

Это он.

Эйден.

Он подходит ближе, и свет освещает все лицо. Я вижу, как Эйден смотрит на меня через стекло. Жестом показываю, что сейчас открою, и встречаюсь с Эйденом взглядом, когда вставляю ключ в замок, тяну дверь на себя и одновременно поворачиваю ручку.

Распахиваю дверь и хмурюсь – не могу понять выражение его лица. Эйден тяжело дышит, его плечи с заметным усилием поднимаются и опускаются, словно он бежал сюда по снегу. Но для чего?

– Эйден?

– Привет, – говорит он.

У него странный взгляд, напряженный и испытующий. По моей спине пробегает холодок.

– Почему ты постучался в заднюю дверь?

Эйден кивком указывает в сторону фасада дома.

– Там все еще стоят репортеры.

Он пристально смотрит мне в глаза, и мое лицо вспыхивает.

Знает ли он? Понял ли он, что я лгу?

Эйден трет ладонью щетину на подбородке, как делает только тогда, когда нервничает. Волосы упали ему на глаза, но он не отводит от меня взгляда. Я подмечаю, что он кусает нижнюю губу – верный признак того, что ему хочется что-то сказать.

– Зачем ты приехал? – спрашиваю я, и мой голос дрожит от беспокойства. – Чего тебе нужно, Эйден?

Он опускает взгляд себе под ноги, а затем вдруг подается вперед, ко мне, сокращая расстояние между нами. Я отступаю назад, спотыкаясь о собственные ноги, но обнаруживаю, что моя спина прижата к стене. Дрожь пробегает по мне, когда Эйден хватает меня за запястья, вздергивает мои руки над головой и страстно целует.

28

Эйден клялся, что это никогда больше не повторится. Все началось несколько месяцев назад, в августе. Он должен был приехать за Фрейей, но где-то задержался, и она успела заснуть на диване в гостиной. Около восьми часов вечера я услышала, как машина Эйдена въехала на подъездную дорожку. Я открыла входную дверь как раз тогда, когда он поднял руку, собираясь постучать.

– Я всегда знал, что ты экстрасенс, – сказал он с кривой усмешкой.

– Я ждала тебя у окна – не хотела, чтобы Фрейя испугалась шума. Ты же знаешь, какая она: если проснется и не вспомнит, где находится, то запаникует.

– Это ты правильно сделала. – Он застенчиво улыбнулся мне. – Можно войти?

– Ах, прости. Да.

Я отступила назад, и Эйден проскользнул мимо меня в дом. Он не переступал мой порог с тех пор, как бросил меня. Каждый раз, приезжая забрать Фрейю, он стучал в дверь и ждал снаружи, пока я готовила ее к отъезду. Сначала Эйден хранил молчание, и мы вообще не разговаривали, но через некоторое время он начал со мной общаться. Поначалу это была светская беседа, не более того, но затем все переросло в шутки и дружескую болтовню. Потом добавился неловкий поцелуй в щеку при встрече. Но вскоре Эйден рассказал мне о ней. Хелен. После этого мы вновь вернулись к молчанию.

А в июле они поженились.

– Спасибо, что дождалась меня, – сказал Эйден, оглядывая коридор. – Я очень тебе благодарен. Меня не отпустили пораньше с работы и…

– Ну, я тебе уже говорила, что с удовольствием оставила бы ее у себя на ночь…

– Помню, но я не готов к этому. Еще нет. Ты знаешь, как…

– Что ж, а твоя новая жена не могла ее забрать? Или она все еще слишком боится встретиться со мной лицом к лицу?

Эйден стиснул челюсти, и его губы сжались в суровую линию.

– Наоми, – проговорил он, но в его голосе не было злости. Там звучала печаль. Усталость.

– Прости. Я знаю, что мне нужно прекратить так говорить. Это несправедливо по отношению к Фрейе.

– Ты не виновата. Я понимаю, все случилось слишком быстро: я сообщил тебе, и сразу после этого у нас состоялась помолвка, а затем свадьба…

– Все в порядке. Честно говоря, Эйден, мне очень не хочется говорить об этом.

– Конечно, да. Как скажешь. Я просто… я хотел сказать, что понимаю тебя.

– Я ценю это. Эйден, я не собиралась ничего говорить… последние несколько раз, когда мы с тобой виделись, я просто игнорировала это и надеялась, что все пройдет само собой, но… я сожалею о том, что произошло. Ну, помнишь… на свадьбе.

– Наоми… – вскинул он руки.

– Нет, с моей стороны было неправильно вот так заявиться. Я взрослый человек, и мне очень стыдно за свое поведение. Просто… тогда выдался тяжелый день.

Эйден вздохнул и опустил взгляд в пол.

– Прости.

– И ты меня тоже.

Я повернулась, собираясь пойти и разбудить Фрейю, но остановилась. Мне подумалось, что было бы неплохо хоть на какое-то время развеять одиночество. Ненадолго. Лишь на один вечер.

– Ты ужинал? Я как раз собиралась поесть. Можешь составить мне компанию, а после ужина заберешь ее и поедешь.

Эйден посмотрел в сторону гостиной, затем оглянулся через плечо на дверь. Я буквально видела, как мысли проносятся в его голове, пока он принимает решение.

– А что на ужин? – спросил он с кривой усмешкой.

– Угадай. – Я повернулась и пошла на кухню.

Он принюхался, следуя за мной.

– Боже мой! – Эйден замер как вкопанный и демонстративно схватился за дверной косяк. – Неужели мне повезло, и я учуял запах лазаньи?!

– Тебе действительно повезло, – усмехнулась я. – Можешь открыть бутылку вина?

Эйден подошел к подставке с бутылками, и у меня все внутри скрутило от тоски по тому времени, когда мы ловко управлялись вдвоем на кухне: я готовила ужин, а он открывал вино.

Эйден налил мне бокал вина и плеснул немного себе, пока я доставала посуду.

– По-прежнему не любишь салат на гарнир?

– Нет, спасибо.

Я расставила тарелки, а Эйден – бокалы, и, завершив совместный танец подготовки к ужину, все движения которого нам так легко удалось вспомнить, мы сели за стол.

– Приятного аппетита, – сказала я, поднося бокал ко рту. Но как только слова слетели с языка и я пригубила вино, горький вкус предательства заставил меня вздрогнуть.

Он бросил тебя. Ты заслужила это… но он бросил тебя. А потом кинулся в объятия твоей лучшей подруги. И даже если вы оба извинились… Не нужно притворяться счастливой семьей.

– Так где она? – спросила я.

– «Где она»?! – переспросил Эйден, поднося вилку ко рту.

– Хелен. Почему она не смогла забрать Фрейю?

Он поерзал на стуле и опустил взгляд в свою тарелку. Шея над воротником порозовела.

– Она в Саудовской Аравии. Уехала по работе.

Она постоянно была в отъезде по работе. Она мечтала о карьере, а я – о материнстве. Так оно и было. Так было всегда, всю нашу жизнь – даже когда мы были маленькими девочками, я играла в куклы, а она представляла себя то космонавтом, то учительницей. Теперь она тоже играла роль мамочки. Но с моей дочерью.

– Она по-прежнему часто уезжает?

– Ага. Примерно раз в месяц на целую неделю. Иногда на две. Это… отличается.

– Отличается от чего?

– От того, что было у нас.

Я встретилась с ним взглядом, и Эйден не стал отворачиваться, а предпочел посмотреть на меня в ответ.

– Да, мы много времени проводили вместе, не так ли? – напомнила я с легкой улыбкой.

– Мне это нравилось.

– Мне тоже.

Эйден откашлялся, опустил взгляд в свою тарелку и начал ковырять еду вилкой.

– Чем занимается Руперт? – спросил он.

– Руперт?

– Да. Его ведь так зовут?

– Кхм, да. Он фермер. Работает в «Дейли».

– Вместе уже год, да? Ты и он?

– Девять месяцев. Хотя у нас все не настолько серьезно.

– Правда?

Я пожала плечами.

Эйден кивнул, как будто понял, что я хотела сказать, затем наклонился над своей тарелкой и отправил в рот большой кусок лазаньи, запихнув его за щеки.

– Чертовски вкусно! – воскликнул он и рассмеялся, когда напряжение, висевшее над нами подобно грозовой туче, спало.

И я тоже смеялась, пока не заболел живот и бока. Раньше мы часто хохотали вместе, согнувшись пополам, и случайно выплевывали напитки, плача беспомощными, неподдельно счастливыми слезами. Мы всегда умели рассмешить друг друга.

Пока все не закончилось. Однажды, совершенно внезапно, все перестало быть смешным.

После ужина мы по привычке навели порядок. Эйден собрал со стола тарелки, я вымыла их, а он вытер.

– Будешь еще? – спросила я его, подливая себе вина.

– Пожалуй, не стоит. Мне нужно ехать домой.

– Ладно, – ответила я, и между нами повисла тишина.

– Можно мне лучше твоего чаю? – спросил Эйден, скривив рот, как непослушный ребенок, выпрашивающий сладости.

– Моего чаю?

– Ты готовишь самый лучший чай.

– Разве?

– Честно-честно.

– Ага, а вот у тебя чай отвратно получается, не так ли?

– Так. Ты наверняка скучаешь по его вкусу.

Мы посмотрели друг на друга, и Эйден выдержал мой пристальный взгляд, но выражение его лица изменилось, стало серьезным и задумчивым. Я не отвернулась – не могла – и заметила, когда он посмотрел на мои губы.

– Может, посидим в маленькой комнате? – предложил он, и это ощущение – мурашки, бегущие по моей шее, – усилилось.

– Конечно, – согласилась я.

Я заварила чай и взяла свой бокал вина, но помедлила, когда подошла к порогу маленькой комнаты: Эйден сидел на диване, обращенном к камину. Огонь, который я разожгла для Фрейи, еще потрескивал в очаге, но уже начал угасать. Следует ли мне сесть рядом с Эйденом? Я задумалась. Или мне следует сесть в кресло? И что плохого, если я посижу рядом с ним?

Я поставила чай на кофейный столик и прошла мимо Эйдена к креслу.

Не совершай никаких глупостей.

Мы сидели в тишине. Некоторое время, пока Эйден пил чай, а я потягивала вино, в комнате слышалось лишь потрескивание никак не желавшего угаснуть огня и стук дождя по окнам.

– Я скучаю по этому дому, – тихо и нежно произнес Эйден, глядя на пламя, как зачарованный.

Я повернула голову и стала рассматривать его профиль, освещенный теплым, трепещущим светом. Залюбовалась его красотой.

– Правда?

Эйден кивнул, по-прежнему зачарованный угасающим огнем. Он взглянул на меня, затем встал и подошел к камину. Вытащил полено из подставки, подбросил его в очаг и осторожно раздул пламя. Когда оно лизнуло края деревяшки, Эйден удовлетворенно улыбнулся.

Он медленно обошел кофейный столик, не сводя с меня взгляда. Но вместо того чтобы устроиться на диване, Эйден прошел мимо своего места и остановился перед креслом, в полный рост нависнув надо мной.

Я подняла на него глаза, но была не в состоянии говорить. Мне хотелось спросить Эйдена, что он делает. Хотелось напомнить, что ему пора забрать Фрейю и отвезти ее домой, но я была околдована его взглядом.

Эйден наклонился и положил руки на подлокотники моего кресла. Он медленно двинулся вперед, пока наши лица не оказались так близко, что я ощутила его дыхание у своих губ. Эйден вздохнул, а затем накрыл мои губы страстным и настойчивым поцелуем.

– Черт, – сказал он, отстраняясь. – Черт, прости.

– Не надо… – возразила я, но моя реакция была замедленной, заторможенной шоком от того, что Эйден сделал. Но когда он повернулся, собираясь уйти, все мое тело наполнилось энергией, и я быстро встала и обошла его.

Я обвила руками шею Эйдена и поцеловала его. Мои пальцы скользнули в его волосы, и Эйден обхватил мое лицо ладонями и попятился назад, падая в кресло. Я оседлала его и расстегнула его брюки, пока он расстегивал мои, и при этом ни один из нас не прерывал неистового поцелуя.

После того как все закончилось, – после того, как мы оба замерли, обдавая друг друга тяжелым дыханием, – мы поднялись наверх.

Уезжая на следующее утро, – Фрейя с радостью поверила нашей заранее придуманной истории о том, что машина сломалась, – Эйден сказал, что это больше не повторится. Он женат. И я согласилась. Мы договорились, что секс между нами случился в последний раз. Нам не суждено быть вместе.

Никогда больше.

Но это был не последний раз.

Руки Эйдена под моей кофтой, прикосновения его пальцев к моей обнаженной коже возвращают меня в настоящее, и внезапно все мысли вылетают из головы. Остается лишь понимание: это мой муж, мой Эйден.

Мы неистово целуемся и стаскиваем друг с друга одежду – словно цепляемся за спасательный плот во время сильного шторма. Эйден поднимает меня и прижимает спиной к стене, поддерживая снизу руками, а я обхватываю его ногами. Я задыхаюсь от ощущения, что он внутри меня, вдыхаю знакомый запах его кожи, когда он целует мою шею, а его щетина царапает мою ключицу. Мы двигаемся в едином порыве, обдавая друг друга неровным горячим дыханием. Эйден не отрывает взгляда от моего рта, и я цепляюсь за его плечи, когда он впивается зубами в свою нижнюю губу.

Мне хочется сказать ему, что я люблю его, все еще люблю и всегда любила… Но вместо этого я сосредотачиваюсь на том ощущении, что в данный момент он – мой.

Уткнувшись лицом в мою шею, Эйден двигается все быстрее и быстрее, а затем замирает. Когда он открывает глаза, его зрачки быстро расширяются и взгляд фокусируется на мне. Мы смотрим друг на друга, пытаясь восстановить дыхание, и я опускаю ноги вниз, когда Эйден ставит меня на пол. Подтянув брюки, он упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы и растопыривает пальцы. Дрожащими руками я поправляю на себе одежду и поглядываю на Эйдена, который склонил голову к плечу, все еще пытаясь отдышаться.

– Прости, – говорит он. – Я…

– Не извиняйся. Пожалуйста, не надо.

– Я был в отеле и не мог перестать думать о Фрейе, а потом я просто… – Оборвав себя на полуслове, Эйден прижимает кулаки к глазам.

– Просто что? – Я протягиваю руку и разжимаю его кулак. Поглаживаю его мягкую кожу большим пальцем: я держала эту руку в своей столько лет. Но затем мои пальцы натыкаются на обручальное кольцо Эйдена, и я резко выпускаю его ладонь из рук, как будто меня ужалили.

Не думай о ней, Наоми.

Я снова тянусь к Эйдену, но на этот раз глажу его по щеке, шершавой от щетины. Он перехватывает мою руку, но не убирает ее в сторону, а прижимает крепче к своему лицу. В его глазах плещутся эмоции, которые я не могу точно определить.

– Я просто… Хелен пришлось вернуться в Лондон по работе, и вчера я остался один и почувствовал себя… таким виноватым.

– Виноватым?

– Мне пришла в голову мысль, что если б мы все еще были вместе… Если б я не ушел, Фрейя все еще…

– Не говори так.

– Фрейя все еще была бы с нами.

Вот оно.

Его слова захлестывают меня волной, слишком высокой, чтобы преодолеть ее, слишком сильной, чтобы проплыть под ней, и я падаю ему на грудь и рыдаю. Все мое тело сотрясается от этих громких, всхлипывающих рыданий. Теплая шерсть его джемпера становится влажной, когда Эйден обнимает меня и прижимает к своей груди, а я плачу еще сильнее. Его подбородок покоится на моей макушке, и по дрожи в его теле я понимаю, что Эйден тоже плачет.

Вот что было в его глазах: сожаление. Если б только он не ушел. Если б только со мной не оказалось так трудно жить. Если б только мы оба усерднее старались сохранить семью, Фрейя все еще была бы жива.

Я бормочу, уткнувшись ему в грудь.

– Я тебя не расслышал. – Эйден шмыгает носом.

Поднимаю голову.

– Я сказала, что ты не виноват. Ты ни в чем не виноват. Ты ушел, чтобы защитить Фрейю. Я была… я была не в себе. – Новый поток слез льется из моих глаз. – Я и сейчас не в себе. Прости, Эйден.

Он крепко хватает меня за плечи и слегка встряхивает.

– Это была не твоя вина – ясно? Ты совершала ошибки, но и я тоже. Мне следовало оказать тебе больше поддержки, проявить больше понимания…

Я всхлипываю, давлюсь рыданиями, и Эйден притягивает меня обратно к себе, но мне хочется лишь рухнуть на пол и сидеть среди обломков моей жизни. Родители, муж, дочь: все безвозвратно разлетелось на миллион осколков, которые я никогда не смогу собрать воедино. С тех пор как распалась наша семья, в моей жизни всегда присутствовала тихая тупая боль, но с тех пор, как умерла Фрейя, мое сердце словно сжала безжалостная рука.

– Наоми?

Мне требуется мгновение, чтобы взять себя в руки. Я сосредотачиваюсь на том, как рука Эйдена гладит мои волосы, а его подбородок лежит на моей макушке.

– Да? – шепчу я, прижимаясь щекой к его груди и вдыхая его любимый запах «Олд Спайс». Но к аромату примешивается что-то еще: что-то другое, но знакомое.

Сигаретный дым.

Эйден снова начал курить. Он бросил вскоре после нашего знакомства, но когда умер мой папа и я стала тревожной и замкнутой, я однажды почувствовала исходящий от Эйдена запах сигарет. Хотя я так ничего ему и не сказала. У каждого из нас свои способы справиться с горем.

– Я только хотел добавить, что… что бы ни случилось, ты можешь рассказать мне правду.

Пальцы, сжимающие мое сердце, усиливают свою хватку.

Он думает, что ты лжешь. Я была права: он подозревал меня с самого начала.

– Что?! – Я резко отстраняюсь от него, но он удерживает меня за плечи.

Паника поднимается в груди. Как я могу солгать? Взять и плюнуть ему в лицо?

Потому что у тебя нет выхода.

– Ты можешь сказать мне правду. Если ты что-то сделала, ты можешь сказать…

– Ты думаешь, я лгу?!

– Я не говорю…

– Я не лгу!

– Я просто имел в виду… если ты оставила Фрейю одну на более долгое время, чем нам говорила, или пошла куда-то без нее, или…

– Я этого не делала. Я не выходила из дома.

– Наоми…

– Пожалуйста, – выдыхаю я, поднимая на него глаза. – Пожалуйста, поверь мне. Я не сделала ничего плохого!

– Ладно, ладно, ладно. Успокойся. – Эйден гладит меня по плечу. – Я тебе верю.

Позволяю ему заключить меня в объятия и пытаюсь унять дрожь в теле. Эйден может ее почувствовать.

– Прости, – говорит он, и дрожь в его голосе отдается грохотом в груди. – Я просто хочу знать, где она.

Сжимаю губы, пытаясь подавить очередной всхлип. Я больше так не могу. Не могу продолжать лгать. Не хочу до конца жизни следить за своими словами, помнить, кому и что я солгала, отчаянно бороться за поддержание иллюзии.

– Я, пожалуй, пойду. – Эйден целует меня в макушку.

Он выпускает меня из своих объятий, и теперь я – лодка, оторванная от причала, дрейфующая по морю.

– Эйден?

Он останавливается, вцепившись пальцами в дверную раму, и оглядывается через плечо. Он все еще плачет – следы слез отчетливо видны на его светлой коже.

– Переночуешь у меня? – спрашиваю я.

Он ничего не говорит. Просто какое-то время пристально смотрит на меня, ссутулив плечи, затем поворачивается и заходит обратно в дом, закрывая за собой дверь.

29

Знаю, мне следует чувствовать себя виноватой. Из-за Руперта. Добрый, милый Руперт. Но когда я веду Эйдена наверх, в кровать, которую мы делили, когда он был моим мужем, а я – его женой, я не испытываю никакой вины. Никакого стыда. Когда мы ложимся вместе в постель и Эйден заключает меня в объятия, я получаю возможность все забыть. Я могу отмахнуться от потерь, горя, гнева и предательства и снова стать Наоми. Мы – Эйден и Наоми, и я могу притвориться, что Фрейя спит наверху, в безопасности в своей спальне. В этот момент – в моем сознании – ко мне вернулась моя семья.

Мы – все те же. Наоми и Эйден. Те же, что и всегда.

– Наоми? – тихо зовет меня он, словно собирается поведать тайну.

– Да?

Эйден зарывается лицом в подушку и бормочет что-то.

– Я тебя не расслышала…

Он пожимает плечами.

– Что ты сказал? – Я глажу Эйдена по спине, пытаясь вытянуть из него секрет. Он смотрит на меня, и его глаза кажутся такими зелеными на фоне ослепительно белой подушки.

– Я сказал… я все еще люблю тебя.

Комната наполняется белым шумом. Губы Эйдена шевелятся, но я не слышу, что он говорит. Только его признание «Я все еще люблю тебя» звенит в моих ушах снова и снова. Хочу заговорить, но знакомая паника сжимает горло, лишая меня дара речи.

Это ничего не значит. Он не бросит ее. Не вернется ко мне и не восстановит все так, как было. Мы не сможем вернуться к прежней жизни, потому что все изменилось. Жизнь изменилась. Мы изменились. Мы не те, кем были, и никогда уже ими не станем.

И все же…

– Наоми? – На этот раз его рука у меня на спине, его пальцы рисуют круги, от которых по моему позвоночнику пробегает дрожь. – Ты ведь знаешь это, да?

Знаю ли я? Знаю ли я это? Я знаю, что Эйден ушел, потому что его подтолкнули, а не потому, что он этого хотел. Знаю, что он проходил вместе со мной через все, пока его терпение не закончилось. Знаю, что он любил меня больше, чем я того заслуживаю. Но любит ли он меня до сих пор? Теперь, спустя столько времени? После всего, что произошло?

– Нет, не знаю, – тихо отвечаю я, избегая смотреть ему в глаза и вместо этого обводя пальцем родинки на его предплечье. – Я не понимаю, как это возможно. Ты…

– Я?

– Ты бросил меня.

– Да, но ты ведь понимаешь, почему я это сделал. Я сделал это ради Фрейи…

– Нет, не тогда. В этот раз. Ты вернулся ко мне. Ты вернулся, но потом сказал, что все кончено. Ты разорвал наши отношения ради Хелен и разбил мое сердце. Ты выбрал ее. Как ты можешь любить меня?

– Но это правда. Я знаю, что это звучит невероятно, но это так. Мы заставили друг друга через многое пройти… Но я люблю тебя. Я просто поступал так, как считал правильным. – Эйден заправляет волосы, упавшие мне на лицо, за ухо. – А ты все еще любишь меня?

Внутри меня все переворачивается, и я невольно прикрываю глаза рукой, будто застенчивая девочка-подросток.

– Любишь?

Мне не следует этого делать. Не следует продолжать этот разговор. Ничего хорошего из этого не выйдет ни для Эйдена, ни для меня. Ни для кого. Надежда на что-то большее, несомненно, приведет только к очередному разочарованию и новой волне страданий. Та же потеря, но все сначала. Но – только в этот раз – я хочу быть честной. Я хочу рассказать кому-нибудь правду. Больше никакой лжи.

Убираю руку от лица, смотрю Эйдену прямо в глаза и киваю. Слышу, как он тяжело выдыхает – он задерживал дыхание. Эйден придвигается ближе ко мне, так что мы оказываемся нос к носу, и целует меня. Поцелуй неторопливый, нежный, совсем не похожий на тот призыв к сексу, с которым Эйден набросился на меня на пороге кухни. Так он обычно целовал меня на ночь, лежа в постели и собираясь заснуть. Всегда. Даже после ссоры – даже если Эйден был в плохом настроении и не желал разговаривать, злился на меня – он целовал меня, говорил, что любит, и только потом засыпал.

– Я люблю тебя, Наоми. – Он медленно выдыхает эти слова, каждое из которых – нежный поцелуй на моей коже, и закрывает глаза.

– Вернись к нам, – шепчу я.

Эйден открывает глаза, в которых застыл вопрос.

– К нам?

Храбрость, которую я так остро ощущала всего несколько мгновений назад, покидает меня, вытесненная паническим страхом.

– Я. И ты… Мы.

Эйден вздыхает, его глаза теперь затуманены печалью. Так много было сказано. И осталось недосказанным… нами обоими.

Скажи ему.

Я больше не могу притворяться. Не могу игнорировать правду, которая растет у меня в животе с тех пор, как я увидела положительный результат теста на беременность. Вокруг так много лжи, но, может, теперь я смогу раскрыть правду хотя бы об этом. О ребенке.

Ребенок не от Руперта.

Он Эйдена.

Я не могу сказать ему… не так ли? Что, если я скажу ему и ничего не изменится? Что, если он предпочтет все равно остаться с ней?

А что, если нет? Может, это все изменит. Эйден любит меня. Может, он вернется, и мы снова станем семьей. Сломленной, но семьей.

Мне всегда хотелось иметь семью. Вот почему я сказала Руперту, что ребенок от него. Эйден выбрал Хелен, и я узнала, что беременна, а Руперт так хотел собственного ребенка, семью. Поэтому я дала ему то, что он хотел. И надеялась, что у меня тоже снова будет семья.

Но это просто очередная ложь. И они оба заслуживают правды.

Так скажи ему. Расскажи ему о ребенке.

– Эйден, я беременна. – Как только эти слова срываются с моих губ, он отрывает взгляд от своих пальцев, которыми водил вверх и вниз по моей руке, и смотрит мне в глаза.

– Что?

– Я беременна, – повторяю я, пытаясь прочесть все мысли по его лицу. Грустное выражение исчезло, но я не могу понять, что за эмоции Эйден испытывает. Означает ли эта слабая улыбка, что он счастлив? Растерян? Он в полном и бесповоротном замешательстве? – Эйден, скажи что-нибудь.

– А Руперт знает?

– Да… Но это не его ребенок.

Его глаза округляются и практически выпадают из орбит, а брови исчезают под растрепанными волосами.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю… Срок не тот. – Эйден ничего не говорит, просто продолжает смотреть на меня с тем же непонятным выражением лица, с легкой улыбкой и широко раскрытыми глазами. – Помнишь ту неделю, когда он был в отъезде?

Он кивает.

– Ну, вот тогда-то все и случилось.

– Ты уверена?

– Да, – бормочу я и вглядываюсь в лицо Эйдена, пытаясь разгадать, что он чувствует. Но его взгляд прикован к точке как раз рядом с тем местом, где моя щека оставила вмятину на подушке.

Пожалуйста. Пожалуйста, дай мне хоть немного уверенности в том, что я не совершила еще одну огромную ошибку.

Ошибка… Вот что мы сказали, когда это случилось в первый раз. Но после второго раза я перестала называть это ошибкой. И через некоторое время Эйден тоже перестал это так называть.

Пока не разорвал наши отношения.

– Эйден, пожалуйста, поговори со мной.

Он наконец смотрит на меня и расплывается в улыбке, а его глаза сияют от переполняющих эмоций.

– Ребенок, – шепчет Эйден, обнимая меня и поглаживая горячими ладонями мою обнаженную спину. – Наш ребенок.

Я киваю, не в силах говорить.

– Мы разберемся с этим, хорошо? – шепчет он, и я еще глубже зарываюсь лицом в его шею, словно пытаюсь проникнуть в его тело, забраться под кожу.

Эйден отодвигает свое лицо, совсем немного, так что его лоб упирается в мой.

Мы с этим разберемся.

Мы лежим так некоторое время: с закрытыми глазами, лицом к лицу, – почти идеальный момент, застывший во времени, как будто мы перенеслись назад в прошлое или вперед в будущее, которого у нас нет. Будущее, которое у нас было бы, если б все не пошло наперекосяк. И затем – как всегда случалось раньше – наше дыхание замедляется, и мы засыпаем.

Проснувшись от стука, я вздрагиваю и хмурюсь, пытаясь вернуть себя в настоящее. Эйден спит, по-прежнему лежа ко мне лицом и закинув руку мне на талию. Его ресницы трепещут, когда он видит сны.

Напрягаю зрение, чтобы посмотреть на свои часы: 23:27.

Кто может прийти в такое время?

Поднимаю взгляд в белый потолок, и путаница сна рассеивается – разрозненные кусочки сами собой соединяются в моем сознании. Дверь спальни открыта, и через большое окно на лестничной площадке в комнату ритмично бьют вспышки синего цвета.

Это полиция.

30

– Эйден! – Я с силой трясу его за плечо. – Эйден, проснись!

Он перекатывается на спину и закидывает руку поперек лица.

– Который час? – бормочет он.

– Приехала полиция.

– Что?!

Эйден быстро садится, спрыгивает с кровати и в три больших шага выбегает на лестничную площадку. Отблески синих огней вспыхивают на его лице.

Ее нашли.

Услышав троекратный стук в дверь, мы подпрыгиваем. Эйден поворачивается ко мне, его кожа сияет в лунном свете, который ярким белым лучом падает через окно.

– Может быть… может быть, ее нашли, – говорит он, натягивая джемпер через голову и откидывая назад растрепанные волосы.

Я лишь киваю в ответ, не в силах ничего сказать. У меня язык не поворачивается лгать, разжигать надежду в сердце Эйдена только для того, чтобы ее снова затушили. Причем в самом скором времени.

Быстро одеваюсь и выхожу вслед за Эйденом, который уже мчится вниз по лестнице. Но когда мы подходим к двери, он останавливается и резко оборачивается.

– Что мы им скажем?

– Ты о чем?

– О том, почему я здесь. Нельзя, чтобы Хелен узнала об этом таким образом.

– Не знаю, – шепчу я, не сводя глаз с двери.

С другой стороны стоят трое полицейских. Ждут меня.

Не могу дышать.

Протискиваюсь мимо Эйдена и кладу руку на дверную ручку.

Вдох… Выдох.

Я беру себя в руки. Затем распахиваю дверь.

Дженнинг и двое полицейских смотрят на меня.

– Детектив Дженнинг…

– Наоми…

– Вы что-нибудь обнаружили? – вмешивается Эйден, выходя из-за двери. – Вы нашли ее?

Дженнинг колеблется. Его взгляд перебегает с Эйдена на меня и обратно, брови приподнимаются в знак того, что он понял, какие отношения нас связывают, но затем его губы сжимаются в тонкую линию.

– Мистер Уильямс, – кивает он Эйдену. – Не ожидал застать вас здесь. Мы послали за вами констебля в «Герб королевы».

– За мной? – Эйден оглядывается по сторонам. – Я заехал проведать Наоми. – Он пожимает плечами, сама невинность и очарование. Но затем его лицо становится твердым, как камень, а глаза – ледяными. – Почему вы здесь? Почему вы послали кого-то за мной? Вы нашли ее?

Я не могу дышать.

Дженнинг жестом подзывает к себе одного из полицейских.

– Констебль Джонс, пожалуйста, пройдите с мистером Уильямсом в дом и объясните ему, что происходит.

– Я не хочу заходить в дом. Вы не можете просто сказать нам, в чем дело? Почему я должен заходить в дом? – Голос Эйдена повышается и эхом разносится по ночному небу.

Тот констебль – Джонс – шагает к нам, но проходит мимо меня и успокаивающе кладет руку на плечо Эйдена. Он пытается провести его внутрь, но Эйден сбрасывает с себя его ладонь яростным рывком плеча.

– Нет, нет, нет. Нет! Я не хочу заходить внутрь. Я хочу знать, что происходит. Сейчас же. – Его плечи поднимаются и опускаются от учащенного дыхания. – Прямо сейчас.

Дженнинг не двигается. Я вижу, как его мозг напряженно работает, пытаясь сообразить, что делать дальше, как лучше всего справиться с ситуацией. Детектив делает глубокий вдох, затем вздыхает.

Пожалуйста. Только не так.

– Мистер Уильямс. Я не хотел сообщать вам это при подобных обстоятельствах и не ожидал, что вы будете здесь. Мне очень жаль, но мы нашли тело Фрейи в лесу.

Я крепко зажмуриваюсь. Не могу вынести взгляда Эйдена. Но я слышу, как дыхание покидает его тело, и представляю, как оно воспаряет к звездам, – его последний блаженный вздох неведения.

Хруст шагов… Кто-то приближается. Я открываю глаза и вижу прямо перед собой Дженнинга. На его лице написаны печаль и разочарование.

– Наоми Уильямс, вы арестованы по подозрению в убийстве Фрейи Уильямс и в препятствовании отправлению правосудия…

– Что?! Убийство?! Стойте! – Эйден проталкивается вперед, его глаза лихорадочно мечутся по сторонам, не в силах сосредоточиться. Он не может понять, что происходит. Смотрит на меня – его глаза полны вопросов. Но я ничего не могу сказать.

– Наоми? – кричит Эйден.

– Вы не обязаны отвечать на вопросы, но…

Губы Дженнинга все еще шевелятся, но я не улавливаю, что он говорит. Его слова перемешиваются между собой, превращаясь в чужой язык, который я не в состоянии осмыслить или понять, словно кто-то водит пальцами по пластинке, замедляя ее и искажая мелодию.

Как мне им все объяснить? Как заставить их понять меня после всей той лжи, которую я наговорила, всех шагов, которые я предприняла, чтобы скрыть правду? Из-за этого теперь они решили, что Фрейю убили. И что это сделала я.

– Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы хотите что-нибудь сказать?

Я качаю головой.

– Наоми! – Эйден тянется ко мне, но меня уводят. Я украдкой бросаю на него прощальный взгляд через плечо, и острая боль пульсирует в моем сердце: его зеленые глаза широко раскрыты от шока, лицо залито слезами.

На долю секунды Эйден встречается со мной взглядом, но лишь одно слово звенит между нами в холодном зимнем воздухе, когда меня запихивают на заднее сиденье полицейской машины.

Убийство.

Часть третья

31

В камере холодно. Я дрожу, обхватив себя руками, но никак не могу согреться, и лежащие на плечах пальцы трясутся. Поджимаю нижнюю губу и ощущаю, как кожа саднит в том месте, где я ее жевала.

Когда мы прибыли в полицейский участок, меня провели внутрь через черный ход и далее по извилистым коридорам, – налево, потом направо, потом снова направо, – и пока я шла, мою голову переполняли вопросы.

Что им известно? Почему меня арестовали за убийство? Какими доказательствами полиция располагает? Неужели они обнаружили что-то, чего не нашла я? Известно ли им что-то, чего не знаю я? Что им известно? Что им известно? Что им известно?

Все вопросы резко вылетели из головы, когда я подошла к стойке регистрации. Сержант охраны улыбнулся, пока оформлял меня.

– Ну что ж, я понимаю, это может показаться глупым вопросом, но как вы себя сейчас чувствуете? – спросил он.

Я пожала плечами. Его взгляд скользнул вниз, туда, где мои руки лежали на стойке, а пальцы сжимали ее металлический край. Я ослабила хватку.

– Я в порядке. – Я постаралась, чтобы голос звучал ровно.

– Есть ли у вас какие-либо проблемы со здоровьем, о которых мне нужно знать?

Я беременна.

Я покачала головой.

– У вас есть какие-либо проблемы с психическим здоровьем?

– Нет, – поспешно ответила я.

– Есть ли вероятность, что вы можете быть беременны?

Я уткнулась лицом в сгиб своей руки, лежащей на стойке.

– Мне нужно, чтобы вы ответили на вопрос.

Я оперлась подбородком на руку и кивнула, глядя на доску объявлений позади полицейского.

Теперь они знают.

– Сколько недель?

– Срок еще маленький. Примерно десять недель.

Он больше ничего не спрашивал о беременности, просто ввел заметки в систему и продолжил, как ни в чем не бывало.

– Вы имеете право на бесплатную юридическую консультацию…

– Мне не нужен адвокат.

– Вам не придется за него платить.

– Я это знаю. Я просто не хочу помощи адвоката.

– Ладно. – Он быстро застучал по клавиатуре. Я заметила у него под глазами темные круги. Мне стало интересно, как долго он уже на смене – сколько людей он сегодня зарегистрировал. Сколько из них виновны? А сколько из них невиновны? И сколько было таких, как я: невиновных в том, в чем их обвиняли, но виновных в чем-то совершенно другом? В чем-то, что нельзя объяснить и нельзя про-стить?

– Наоми? – Он посмотрел на меня, приподняв брови. – Я спросил вас: могу ли я окончательно удостовериться, что вы понимаете, почему вы здесь?

Я кивнула.

– Не могли бы вы объяснить мне, что, по-вашему, вы здесь делаете? Словами, пожалуйста.

Он занес пальцы над клавиатурой, готовясь записать мой ответ. Я посмотрела вверх, на резкий белый свет, сияющий прямо над его головой, и перед моими глазами замелькали круги.

– Вы думаете, что я убила свою дочь.

Слова эхом отдавались в моих ушах, пока он регистрировал мой ответ в системе.

Они думают, что я убила Фрейю. Для сержанта это был всего лишь очередной ответ на очередной стандартный вопрос. Я – всего лишь еще один винтик в огромной машине. Сколько людей провели ночь в этой камере? Тысячи? Пожалуй. В углу помещения установлен небольшой унитаз из нержавеющей стали, но у него нет крышки. Единственный предмет мебели помимо него – это кровать: тонкая голубая подстилка, на которой я сижу, прислонившись спиной к шершавой стене. Должно быть, когда-то стены камеры были белыми, но теперь они грязно-серые. Я наклоняюсь вперед, чтобы не прикасаться к ним спиной.

После процедуры регистрации меня попросили встать у ширмы для фотографирования. Затем мне пришлось открыть рот, и чужие пальцы в перчатках провели ватной палочкой по внутренней стороне моих щек. Я стояла, уставившись прямо перед собой, и не могла сосредоточиться ни на чем, кроме всепоглощающего чувства страха, которое поселилось в груди.

Они думают, что я убила Фрейю.

Закрываю глаза, пытаясь отгородиться от ее образа, но в темноте детали становятся четче: изгиб ее верхней губы, тонкость пальцев, локоны детских волос, вьющиеся вокруг лица. Пытаюсь выкинуть образ Фрейи из головы, но когда он исчезает, перед глазами появляется лес. Деревья нависают над открытой дверью бункера, высокие стволы вздымаются к небу, и меня подкидывает над землей, словно невесомую пушинку. Невидимые пальцы тащат меня вверх, в ветви, и я кричу. Выкрикиваю имя дочери. Дверь бункера захлопывается, запечатывая Фрейю внутри.

Я подпрыгиваю, когда раздается скрежет металла и распахивается дверь камеры.

– Наоми, вам пора пройти осмотр. – Женщина-полицейский постукивает ногой по покрытому линолеумом полу. Я никак не реагирую, и частота ее постукиваний увеличивается. Женщина вздыхает.

– Осмотр?

Она кивает, но больше ничего не объясняет. Похоже, речь идет о медицинском обследовании. Потому что я беременна.

Волоча за собой одеяло, я рывком встаю с кровати и набрасываю его на плечи.

– Можно мне взять его с собой?

– Да, это не запрещено.

Женщина ведет меня в маленькую комнату с парой стульев и письменным столом. На одном из стульев сидит мужчина. Увидев меня, он встает и протягивает руку в знак приветствия.

Я нерешительно отвечаю на рукопожатие.

Что это? Разве меня не должен осматривать врач?

Женщина-полицейский уходит, закрыв за собой дверь.

– Наоми, меня зовут Мэтью. Пожалуйста, присаживайтесь.

Я сажусь на краешек стула, впившись пальцами в металлический край стола.

– Вы врач? Я думала, меня хочет осмотреть врач. Из-за беременности.

Он улыбается.

– Я – судебно-медицинский эксперт. Меня попросили оценить вас и ваше психическое здоровье.

Прежде я не находила себе места, у меня, казалось, подергивалась каждая мышца, но теперь замираю всем телом.

– Психическое здоровье?

– Да. Пожалуйста, не пугайтесь. Я всего лишь задам вам несколько простых вопросов. Моя обязанность – убедиться, что полиция может вас допросить.

Нет. Пожалуйста, только не это. Что угодно, только не это.

– Как вы себя чувствуете?

Пожимаю плечами. Как он хочет, чтобы я ответила на этот вопрос?

– Ладно. Как вы себя чувствуете из-за того, что находитесь здесь? В полицейском участке?

– Я просто хочу поговорить с полицией и рассказать им, что произошло.

– А вы знаете, что произошло?

– Да. – Мои глаза слезятся от того, что я пристально смотрю в лицо мужчины, и я торопливо моргаю.

– А как вы относитесь к тому, что вас арестовали? Сердитесь? Опечалены? Растеряны?

– Нет. Я знаю, почему меня арестовали. И я не сержусь. Я… оцепенела. Просто оцепенела.

Он внимательно изучает мое лицо и поворачивается к компьютеру. Печатает что-то на клавиатуре, затем поворачивается обратно ко мне.

– Вы почти на третьем месяце беременности, это верно?

– Почти. Да.

– Прежде у вас была только одна беременность, в результате которой родилась ваша дочь Фрейя?

– Да. Она была моим первым ребенком. Это мой второй.

– А в каком состоянии было ваше психическое здоровье, когда у вас родилась Фрейя?

Я смотрю на него с открытым ртом, не в силах ответить.

– Были ли у вас какие-либо проблемы во время беременности?

– Нет.

– Никакой тревожности или депрессии?

– Не совсем депрессия.

– Тревожность?

Я киваю.

– Вы были встревожены? – спрашивает он.

– Да.

– И как только у вас появилась дочь, тревожность прошла? Вам поставили какой-нибудь диагноз?

Перед глазами все плывет. Вспоминаю, как ночь за ночью смотрела в потолок, парализованная страхом. Звук дыхания Фрейи. Ужас. Полное изнеможение.

– Я… В основном я просто не могла уснуть.

– Ясно, – говорит он, выгибая спину, затем снова наклоняется над столом. – Вам прописывали что-нибудь для улучшения сна?

Эйден держал меня за руку, когда врач впервые заговорила со мной об этом. Ее голос был успокаивающим, а рассуждения – взвешенными и свободными от личной оценки.

– Да.

– Что вам прописали?

– Золтерол.

Услышав это, он приподнимает брови, но записывает название.

– И вы все еще принимаете это лекарство?

Опускаю взгляд на свои колени и киваю. Едва заметно.

– А у вас есть какие-нибудь побочные эффекты от золтерола?

Отупляющие мигрени. Внезапная сонливость. Кровотечения из носа. Отрезки времени, которые каким-то образом… стерлись из памяти.

– Иногда. Головные боли. Забывчивость.

– И, я знаю, это может показаться глупым вопросом, учитывая то, что происходит, но как до сих пор протекала ваша вторая беременность? Похоже на то, что вы чувствовали с Фрейей?

– Я… я не знаю, как их сравнивать. Это… не была нормальная беременность.

– Все в порядке, – говорит он, тихо вздыхая и подавив зевок. – Простите. Хорошо, итак, если отбросить все остальное, что происходило… хотя я понимаю, что трудно отделить одно от другого… но как бы вы оценили свое психическое здоровье до нынешнего момента? Как вы себя чувствовали до того, как все это случилось?

– Нормально. Я не испытывала никаких проблем, если не считать того, что мне было трудно уснуть без помощи лекарства.

– А как вы относитесь к тому, что с вами сегодня проведут допрос?

– Я хочу поговорить с полицией. Мне нужно рассказать им то, что я знаю.

И мне нужно знать правду. Мне нужно понять, что произошло той ночью. Чтобы узнать, что случилось с Фрейей.

– Что ж, надеюсь, я не задержу вас надолго. У меня осталось всего несколько вопросов.

Я откидываюсь на спинку стула. Вопросы захлестывают меня, и мой разум находится не здесь, даже когда я отвечаю. Мысли мечутся между воспоминаниями и нынешним моментом, как пойманная птица, отчаянно перелетающая от стены к окну в попытке вырваться на свободу.

Не хочу сидеть здесь. Хочу поговорить с полицией и рассказать правду. А то, что я сказала в этой комнате, было не совсем точным. Не совсем ложью…

Но и не всей правдой.

32

Четырьмя годами ранее…

Август

Звук голоса эхом отдавался в моих ушах, но казался далеким и искаженным, как будто кто-то пытался докричаться до меня сквозь сон.

– Наоми!

Папа?

Это был мой папа. Я хотела увидеть его, но лицо постоянно расплывалось перед моими глазами. Я сплю или вижу его наяву?

– Наоми, пожалуйста!

Нет, это не папа.

Это Эйден.

Я попыталась моргнуть, заставить себя двигаться, но усталость давила на меня, взгляд широко раскрытых и неподвижных глаз застыл в одной точке.

– Наоми! Отдай мне Фрейю.

Фрейя? Где Фрейя?

– Отдай ее мне. Сейчас же!

Чьи-то руки схватили меня за плечи, и внезапно я четко увидела прямо перед собой лицо Эйдена. Его кожа была бледной, ладони взмокли. Он потянул меня за руки, и я качнулась к нему, а моя голова тяжело ударилась о его грудь.

– Отпусти ее, Наоми. Пожалуйста! Она плачет, отпусти ее!

Плачет? Фрейя плачет?!

Комнату наполнили громкие крики, пронзительные и неослабевающие вопли Фрейи. Я опустила взгляд и увидела, что крепко сдавила ее в руках, прижимая ладонями к себе.

Как долго это длится? Как долго я держала ее вот так, не слыша криков? Не замечая ее страданий?

Я ослабила хватку, и Эйден подхватил дочь на руки и принялся укачивать ее.

– Все в порядке, – шептал он ей снова и снова. – Я здесь. Прости.

В конце концов его баюканья успокоили Фрейю, ее крики сменились всхлипами, а затем она уснула. Эйден отнес и осторожно уложил ее в колыбель, ритмично покачал, чтобы убедиться, что она крепко спит. Затем он повернулся ко мне, но не торопился подходить, лишь вглядывался в мое лицо, стиснув зубы и пытаясь понять меня.

Чего он никак не мог увидеть? Чего он никак не мог понять?

Эйден подошел к кровати, помедлил мгновение и сел рядом со мной.

– Наоми… Ты сделала ей больно?

– Что? Нет! – хрипло возразила я.

– Ты уверена? Она кричала.

– Нет, я просто… Мы поднялись наверх вздремнуть.

– Ты даже не слышала, как она плакала. Тебе нужно поспать, Наоми. Ты доводишь себя до изнеможения.

– Нет, это не так. Я присматриваю за ней.

– Наоми, послушай меня. Ты не услышала, как она плакала. Она кричала, а ты просто прижимала ее к себе, уставившись в одну точку. Что, если б ты заснула и причинила ей боль? Что, если б я не вернулся домой вовремя? Ты могла бы убить ее.

Его голос звенел у меня в ушах, в каждом слове звучало обвинение.

– Ты думаешь, я плохая мать. Ты мне не доверяешь…

– Ты сейчас не в себе. Тебе нужна помощь.

– Нет, не нужна. Я знаю, как за ней ухаживать. Она моя дочь…

– Она и моя дочь тоже. Я думал, тебе станет лучше, что это пройдет… Здесь есть и моя вина. Мне следовало раньше понять, что ты не справляешься. Я позвоню врачу.

– Нет, не делай этого!

– Пожалуйста, послушай меня.

Я замотала головой из стороны в сторону и прижала ладони к ушам, чтобы ничего не слышать.

– Наоми, остановись. Тебе нужна помощь. Я знаю, тебя напугало то, что случилось с твоим отцом, но ты не сможешь позаботиться о Фрейе…

– Замолчи!

– Ты не сможешь позаботиться о Фрейе, если не позаботишься о себе.

– Пожалуйста, замолчи…

– Есть люди, которые могут тебе помочь. Я люблю тебя, но не могу допустить, чтобы ты навредила Фрейе.

Я бросилась на него, размахивая руками, и принялась безжалостно бить кулаками.

– Наоми, пожалуйста! – закричал Эйден, захлебываясь словами.

Он схватил меня за руки и прижал их к бокам, но я продолжала сопротивляться.

– Я не хочу причинять тебе боль! Пожалуйста, Наоми! Остановись!

Эйден повернул меня спиной к себе и удерживал так, скрутив руки и прижимая к кровати, а я брыкалась ногами в ответ. В конце концов, мои крики гнева превратились в низкие и полные муки стоны.

– Прости, – прошептала я.

Он притянул меня к себе, и я положила голову ему на грудь.

– Пожалуйста, не забирай ее.

– Дорогая, я не собираюсь ее забирать, – проговорил Эйден. Он гладил меня по лицу, и его глаза блестели от слез. – Никто ее не забирает. Но тебе нужна помощь. Клянусь, от этого нам всем будет только лучше. Хорошо?

Я кивнула, и Эйден покачал меня на руках, как маленького ребенка, который нуждался в защите. В спасении. Но через несколько мгновений я уже не слышала его слов утешения, поскольку весь мир расплылся перед моим неподвижным пустым взглядом.

– Наоми, можешь, пожалуйста, посмотреть на меня?

Я оторвала взгляд от Фрейи, которую баюкала в объятиях, и взглянула в противоположный угол комнаты, откуда раздавался голос, но моему разуму потребовалось несколько мгновений, чтобы переосмыслить то, что видели глаза.

Там, положив руки на стол, сидела какая-то женщина, а перед ней лежал блокнот. Ее лицо показалось мне знакомым.

– Мы уже виделись раньше, ты помнишь?

Я начала кивать, но остановилась – я не могла точно вспомнить ее. В голове стоял туман.

– Простите, – проговорила я. – Я не помню вашего имени.

– Меня зовут Антония Росс. Я – психиатр, а тебя направила ко мне бригада психиатрической помощи. Можешь называть меня Тони.

– Тони, – прошептала я. – Да, помню.

Она что-то добавила, но я ее не расслышала. Я медленно моргнула, наблюдая за движением ее губ и ожидая, когда ее слова дойдут до меня.

– Как ты себя чувствуешь на лекарствах?

– Нормально… немного все плывет. Такое ощущение, будто я не могу разобраться в том, что происходит.

– Это вполне нормально. – Она сделала пометки в блокноте и поправила на носу очки в толстой оправе. – Организму потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к дозе, и тогда ты почувствуешь себя лучше. Больше похожей на себя.

Больше похожей на себя? Но если сейчас я не похожа на себя, тогда кто я? На кого сейчас похожа?

– Итак, в нашу прошлую встречу я объяснила тебе диагноз. Ты все еще его понимаешь?

– Да.

– Можешь мне его объяснить?

Я вздохнула и почесала кожу на внутренней стороне локтя, чтобы потянуть время.

– Наоми, мне нужно, чтобы ты понимала, зачем тебе прописали лекарство. Я не хочу, чтобы ты что-то принимала вслепую.

Я продолжала чесать руку и избегала ее взгляда.

– У тебя тяжелое тревожное расстройство, которое проявляется в навязчивых мыслях и заставляет тебя отказываться от сна. Но тебе нужно спать, чтобы иметь возможность присматривать за своей дочерью. Принимать успокоительные препараты недостаточно – тебе нужно также принимать снотворное, которое я прописала.

Моя рука замерла.

– Я…

– Эйден сказал мне, что ты его не принимаешь.

Я встретилась с ней взглядом, но промолчала, и Тони откинулась на спинку стула, сцепив ладони вокруг колена.

– Почему ты не хочешь их пить? Ты ведь принимаешь другое лекарство.

– Мне нельзя спать.

– Ты заставляешь себя бодрствовать, чтобы с дочерью не случилось ничего плохого.

– Да. Я должна присматривать за ней. Должна обеспечить ее безопасность. Если я засну, может случиться все, что угодно…

– Вспомни, с чего все началось. С твоего беспокойства, страха, что что-то может случиться с Фрейей, пока ты спишь. Но все это часть твоего состояния. Это замкнутый круг. И мы должны взять под контроль их оба: тревогу и недосыпание.

Тони умолкла в ожидании положительного ответа. Я покачала головой.

– Снотворные таблетки ничем не отличаются от успокоительного лекарства. Они помогут тебе. Ты не поправишься, если не будешь спать всю ночь, и ваша семья не сможет вернуться к нормальной жизни. Эйден не сможет вернуться к работе. Ты не сможешь быть уверенной, что ты – хорошая мать. А ведь ты именно этого хочешь, не так ли?

Я кивнула и прижалась щекой к макушке Фрейи.

– Значит, ты примешь это лекарство сегодня вечером?

Бездыханная Фрейя, лежащая совершенно неподвижно, с посиневшими губами и бледной кожей, промелькнула у меня перед глазами. Всхлип сорвался с моих губ, и я моргнула, прогоняя видение.

– Но с ней может что-то случиться.

– С ней ничего не случится. Если она заплачет, ты проснешься. Ты ведь примешь только одну таблетку. И Эйден все время будет рядом. Ясно?

– Да.

– Так ты примешь лекарство? Или нам стоит обсудить это с Эйденом?

– Нет, я приму таблетку.

– И не забудь: только одну.

Я кивнула.

– Только одну.

Той ночью мы с Эйденом сели бок о бок на нашей кровати, и он положил бирюзовую таблетку в мою раскрытую ладонь.

– Я не знаю, а вдруг…

– Ты обещала. – Он передал мне стакан воды. – Пожалуйста, сделай это ради нас. – Эйден взглянул туда, где Фрейя спала в своей кроватке. – Ты нужна ей… Ты нужна мне. Я хочу вернуть мою Наоми.

Тяжесть его слов легла на мои плечи. Не позволяя себе передумать, я положила таблетку на язык, запила водой и заставила себя проглотить ее.

– А теперь спи, любимая, – сказал Эйден. – Когда она проснется, я ее покормлю. Даже одна полноценная ночь сна очень тебе поможет. Скоро ты почувствуешь себя лучше.

Я легла и повернулась на бок, не сводя глаз с кроватки Фрейи. Эйден придвинулся ближе, обвил рукой мою талию и поцеловал меня в затылок.

– Я люблю тебя, – прошептал он мне в волосы. – Очень сильно.

Я кивнула, но ничего не ответила. Вместо этого продолжала наблюдать за Фрейей, даже когда веки отяжелели, дыхание начало замедляться, и, наконец, я больше не могла сопротивляться сну. Мои веки затрепетали, закрываясь, и Фрейя исчезла из виду.

33

Окошко в двери моей камеры открывается, и в него кто-то просовывает пенопластовый стаканчик, из которого идет пар.

– Ваш чай, Наоми, – говорит полицейский.

– Спасибо. – Я встаю с кровати и беру стаканчик, скрипнув пальцами по его поверхности.

Окошко закрывается.

– Эй, подождите! – Я встаю перед щелью, чтобы полицейский мог меня видеть.

Он выжидающе смотрит на меня.

– Э-э… Мне нужно знать. Моему парню уже сообщили, что я нахожусь под стражей?

– Как его зовут?

– Руперт Бертон-Уэллс.

– Нет, не думаю.

Я киваю и опускаю взгляд на стаканчик в своих руках. Мне нужно поговорить с ним. Мне нужно сказать Руперту правду. Всю до конца.

– А я могу позвонить ему?

Он разглядывает меня.

– Я спрошу сержанта охраны. Кто-нибудь придет и даст вам знать.

– Спасибо. Я очень вам благодарна.

Полицейский кивает и закрывает окошко, и внутри меня все переворачивается от металлического скрежета запоров.

– Наоми, вам разрешен телефонный звонок.

На этот раз у открытой двери, положив руку на связку ключей, стоит женщина-полицейский. Я уже видела ее раньше. Эта женщина водила меня на обследование.

Шаркающей походкой выхожу из камеры, и женщина-полицейский оставляет ее дверь открытой. Я следую за ней, а мой разум лихорадочно работает. Что я скажу Руперту? Что мне следует ему сказать? Как бы гладко я ни изъяснялась, как бы красноречиво ни описала свое душевное состояние в тот момент, он не поймет. Руперт слишком хороший, он никогда бы не совершил ничего подобного и не сможет сопереживать тому, кто способен на такое.

Женщина подводит меня к зеркальной телефонной будке, расположенной у стойки охраны, объясняет, как пользоваться телефоном, и отходит в сторону, остановившись всего в нескольких шагах от меня. Снимаю трубку с крючка, и в зеркале отражается мой искаженный силуэт. Меня в нем невозможно узнать.

Подношу трубку к уху, и в ней снова и снова звучат гудки. Позволят ли мне набрать номер еще раз, если Руперт не ответит или…

– Алло?

– Руперт.

– Наоми? Почему ты звонишь с незнакомого номера?

– Я в полицейском участке. Руперт…

– Что-то случилось? Они нашли Фрейю?

Я закрываю глаза и прислоняюсь головой к телефонной будке.

– Ее нашли… Ее больше нет.

– О, Наоми…

– Руперт, мне нужно, чтобы ты меня выслушал. Пожалуйста.

Я жду. Руперт не возражает, но его дыхание становится шумным.

– Меня арестовали.

– Что…

– Полиция считает, что я убила ее, – перебиваю его. – Я этого не делала, клянусь.

Он ничего не говорит. Не положил ли трубку?

– Руперт… скажи, что ты мне веришь.

– Конечно, я верю тебе, я знаю, ты никогда бы не причинила ей вреда. Не могу поверить, что это происходит…

Нужно сделать это быстро и тихо. Сержант охраны смотрит в экран компьютера, но наверняка подслушивает мой разговор. Я не хочу причинять боль Руперту. Но придется.

Давай, сделай это.

– Но я не была честна с тобой. Обо мне и Фрейе. О том, что произошло на самом деле, когда она родилась. Прости меня.

– Наоми, я не понимаю…

– Мне так жаль, – плачу я. – Я просто хотела, чтобы ты увидел меня, а не… Прости.

– Наоми, неважно, что происходит, я люблю тебя, ясно? Позволь мне помочь тебе.

Будь жестокой. Будь доброй.

– Ребенок не твой.

Его дыхание замирает.

– Ты лжешь. Скажи мне, что ты лжешь.

– Нет. Прости. Просто забудь меня, ладно? Ты можешь найти себе девушку намного лучше. Ты заслуживаешь гораздо лучшего.

Я отодвигаю телефон от уха, в то время как растерянный Руперт продолжает громко протестовать. Швыряю трубку на рычаг. Закрыв глаза, прислоняюсь лбом к холодному металлу. Моя грудь вздымается.

Сержант охраны наблюдает за мной. Он слышал каждое слово. Но они и так все узнают достаточно скоро.

Я собираюсь сказать правду. Я была напугана и солгала.

Простите меня.

Мне жаль.

34

Дженнинг возится с записывающим устройством, установленным на столе рядом со мной. Кажется, будто оно наблюдает за мной, ждет: раскрою ли я свои секреты или откажусь говорить? «Без комментариев, без комментариев, без комментариев». Разве не так отвечают преступники, тем самым как бы посылая полицию на три буквы и заявляя: «Попробуйте доказать мою вину!»

Но я не преступница. Как только полицейские узнают правду о том, как я нашла и спрятала Фрейю и почему я солгала, они меня поймут. Не так ли?

А что, если не поймут?

Мне было семь лет, когда я провалилась в люк бункера. Я встала на первую ступеньку лестницы, но нога соскользнула, и я упала навзничь. Желудок подскочил к горлу, и на долю секунды мне показалось, будто я зависла в воздухе под воздействием какой-то фантомной силы. Но потом я резко полетела вниз и шлепнулась на бетонный пол. Именно так я чувствую себя сейчас: зависла в воздухе в ожидании падения.

Дженнинг нажимает на кнопку, и раздается громкий писк. Долгий, унылый звук.

– Сейчас три часа двадцать четыре минуты утра двадцать седьмого ноября. Я детектив-сержант Дженнинг, со мной здесь находится детектив-констебль Уокер. Наоми, мой долг еще раз проинформировать вас перед началом допроса о том, что вы имеете право на законного представителя.

– Мне он не нужен. – Я скрещиваю руки на груди.

Я просто хочу, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы все осталось позади.

– Тогда мы начнем допрос.

– Я хочу кое-что сказать, прежде чем вы начнете задавать вопросы.

Двое мужчин искоса смотрят через стол друг на друга, затем снова – на меня.

– Хорошо, – соглашается Дженнинг.

Я отвожу взгляд от Дженнинга – человека, которому я лгала с самого начала, человека, который всего лишь пытался выполнить свою работу: найти мою маленькую девочку и вернуть ее домой, – и вновь смотрю на диктофон. Красный индикатор горит, не мигая. Показывает готовность услышать мои слова.

Говори.

– В тот день, когда Фрейя пропала… в тот день, когда я позвонила в полицию и сказала, что она пропала…

Я не могу этого сделать.

Придется.

– Я солгала.

Эти два слова вылетели, как пули, быстро и неотвратимо. Брови Дженнинга приподнимаются, я буквально ощущаю кожей его шок от моего признания. Другой полицейский записывает мои слова в блокнот. Я вижу, что страница поделена пополам, – их вопросы, мои ответы, – и с правой стороны от разделяющей линии теперь написано: «Я солгала».

– Но я не убивала Фрейю. Я проснулась, как уже говорила вам, но не обнаружила дочь в ее комнате. Я поискала ее наверху и не смогла найти. Но когда я решила спуститься вниз…

Мой голос срывается, я запрокидываю голову и смотрю в потолок. Такое чувство, что я хранила этот секрет целую вечность. Неужели прошла всего неделя? Сказано так много лжи. И вся она имеет лишь одно объяснение. Я пытаюсь выровнять участившееся дыхание, но мои слабые попытки набрать кислород в легкие терпят неудачу.

– Не торопитесь, – говорит Уокер, очевидно, решив, что лучше задобрить меня пряником, чем запугивать кнутом. Он играет роль хорошего полицейского. Но взгляд Дженнинга холоден и неумолим.

Я вытираю нос, из которого течет, и смотрю на стол, а не на полицейских. Возможно, так мне будет легче завершить начатое.

– Спускаясь вниз, я увидела ее. У подножия лестницы. Она была мертва.

И как только эти слова срываются с моих губ, мир рушится, неровная трещина проходит по самому центру моей жизни. Я впервые произнесла вслух «она была мертва», и реальность этого факта сокрушает меня. Сидеть здесь, в этой комнате для допросов, говорить эти слова и знать, что Фрейя, вероятно, лежит в морге, упакованная в мешок на молнии…

Рыдание вырывается из груди. Я заставляю себя сомкнуть губы, сжимаю их вместе, чтобы подавить крики, но горе невозможно сдержать. Я падаю на стол, мои плечи неудержимо трясутся.

– Наоми, – монотонно произносит Дженнинг. – Наоми, нам нужно, чтобы вы сели ровно и рассказали нам, что произошло.

– Или сделаем перерыв? – предлагает Уокер.

Я поднимаю голову, успев увидеть выражение лица Дженнинга, прежде чем тот вновь натянул маску равнодушия. Он хочет услышать мое признание. А я хочу им все рассказать. Я должна им все рассказать. Прямо сейчас.

– Нет. – Я шмыгаю носом. – Давайте продолжим.

Они кивают.

– Когда я нашла ее… я запаниковала. Позвонила Эйдену, чтобы рассказать ему, что произошло, но не смогла. Я была так напугана… Я боялась того, что может случиться. Я боялась, что ее заберут, и прежде, чем поняла, что делаю, я сказала, что Фрейя пропала и я не могу ее найти. Он настоял, чтобы я позвонила в полицию. А я не знала, как отыграть назад. Как вернуть свои слова обратно. Я хотела сказать правду, но не понимала… Не знала как.

Я быстро моргаю и вглядываюсь в их лица, жду понимания.

Его нет.

Дженнинг слегка покашливает.

– Вы позвонили в полицию сразу после вашего телефонного разговора с Эйденом?

– Да.

– Вы уверены? – Он постукивает по лежащей рядом папке. – У нас есть записи ваших телефонных разговоров.

Я разглядываю его лицо и вспоминаю тот момент, когда попрощалась с Эйденом. Я набрала 999, я позвонила…

Я не набирала 999. Я позвонила Руперту.

Мое дыхание сбивается, и я пытаюсь сглотнуть, но во рту сухо. Неужели я выставила и Руперта виноватым? Они думают, что он замешан в этом?

– Нет, я… я позвонила Руперту.

– Почему вы позвонили Руперту?

– Я… Я собиралась попросить его о помощи, но не сделала этого, клянусь. Он ничего не знал. Он был в Бристоле. Я сказала, что Фрейя пропала, и он сразу же выехал ко мне на ферму.

Дженнинг подается вперед на стуле, положив предплечья на стол.

– А как только вы позвонили в полицию – что вы сделали с Фрейей?

Приподняв брови, он ждет моего ответа. Уокер тоже наблюдает за мной, занеся ручку над бумагой. Они уже знают ответ. Они нашли ее. Но они хотят, чтобы я сказала это вслух. Они хотят, чтобы я в этом призналась.

Тебе придется быть честной, Наоми.

– Я спрятала ее в бункере в лесу. – Ощущаю привкус железа на задней стенке горла. – Можно мне салфетку, пожалуйста? Кажется, у меня идет кровь из носа.

Уокер лезет в карман пиджака и достает скомканный платок, который протягивает мне.

– Он чистый, клянусь.

Я беру платок и прикладываю к своей ноздре. Да, так и есть. Ярко-красные пятна крови образуют узор, похожий на один из тех рисунков чернильными брызгами.

– Спасибо.

Дженнинг отмахивается, пытаясь скрыть нетерпение.

– Продолжайте.

– Я спрятала ее в бункере. Я не знала, что еще делать. Я не могла ясно мыслить.

– А затем что вы сделали?

– Вернулась в дом и все прибрала. Потом вымыла руки.

– Зачем?

Я в недоумении приподнимаю брови.

– Зачем вы вымыли руки? – повторяет он вопрос.

– На них была грязь. Вы вот-вот должны были приехать, и я не хотела, чтобы вы это увидели.

Ты отвратительна.

– Почему вы сказали нам, что она играла на улице? Почему бы не придумать, будто ее забрали из дома?

– Потому что, если б я так сказала, вы бы стали искать доказательства взлома… а их не было. – Я крепко зажмуриваюсь, стыд пульсирует во мне. Это звучит так продуманно.

Дженнинг наклоняется вперед, подвинув ладони совсем близко к моим.

– Почему вы солгали, Наоми, если искренне считали, что это несчастный случай? Несчастные случаи случаются постоянно. Чаще, чем вы думаете. Чаще, чем о них пишут в газетах. Зачем лгать?

– Потому что… Знаю, это звучит глупо, но я боялась, что ее заберут у меня. Когда мой папа умер, его увезли из дома прямо на моих глазах. Мне пришлось присутствовать на опознании и попрощаться с ним в морге, и я просто не могла вынести мысли о том, что мне придется делать это с Фрейей.

В его глазах нет сочувствия. Ни проблеска понимания.

– И я беременна, – продолжаю я. – Я подумала, что и этого ребенка заберут. Я… я просто запаниковала.

Уокер хаотично пишет что-то в блокноте, не сводя с меня глаз.

Дженнинг кивает.

– Да, я с удивлением узнал о вашей беременности. Вы прежде не упоминали об этом.

Нужно рассказать им о том, почему Эйден ушел. Нужно поведать им настоящую причину, по которой я боялась потерять своего ребенка. Моя нижняя губа сильно дрожит, но я не могу заставить себя говорить. Не могу этого сделать. Ребенка заберут, и я останусь одна. Лишусь обоих детей: один мертв, другой утрачен.

– Это был несчастный случай, – повторяю я. – Пожалуйста, поверьте мне.

– Вы понимаете, что описанные вами действия являются правонарушением?

– Да.

– Трата времени полиции… Препятствование надлежащему погребению. Искажение хода правосудия…

– Да.

– Вот видите! Хотите знать, что я думаю? Я думаю, что вы умная. Я думаю, вы заранее все просчитали на случай, если мы ее найдем. И я думаю, что вы признались во всем этом, чтобы попытаться избежать обвинения в реальном преступлении, которое вы совершили.

– Убийство? – ахаю я. – Я не убивала Фрейю… я бы никогда не причинила вреда своему ребенку. Это был несчастный случай. Она упала.

Это наверняка был несчастный случай. Наверняка. Все остальное немыслимо.

Дженнинг откидывается на спинку стула с самодовольным, самоуверенным выражением на лице. Он так держится, словно знает секрет, который изменит все.

– Что ж, как и во всех случаях, когда мы находим тело, Наоми, патологоанатом сделал вскрытие. Мы попросили предоставить нам результаты как можно скорее, в экстренном порядке. И знаете, что обнаружилось?

Он берет лист бумаги, который до этих пор лежал поверх папки, и подвигает лист ко мне; буквы расплываются, прежде чем обрести четкость. Я торопливо пробегаю взглядом по строчкам, пока не натыкаюсь на последний абзац – заключение. Читаю слова, но мой мозг не в состоянии понять их значение.

Перечитываю еще раз.

Медленно поднимаю взгляд на полицейских. Оба наблюдают за мной – ждут моей реакции.

Пожалуйста, нет. Этого не может быть.

– Теперь вы понимаете, почему мы вам не верим? – Дженнинг подтягивает лист обратно к себе и убирает его в папку. – Смерть Фрейи не была несчастным случаем.

35

Это не был несчастный случай.

Кто-то сделал это намеренно.

Я уложила Фрейю в постель, а на следующее утро она лежала у подножия лестницы. Она упала. По-другому и быть не могло. Но патологоанатом…

Явные признаки насильственной смерти.

Вот что говорится в отчете. Смерть не от несчастного случая. И целая череда доказательств, подтверждающих этот вывод. Как научный эксперимент в школе: гипотеза, исследование, доказательства, результаты, заключение. Но я не понимаю доказательств. Я не могу осознать результат. Это невозможно. Это должен быть несчастный случай.

– Это был несчастный случай. – Я чешу руку, и кожу щиплет. Дженнинг переводит взгляд на меня, и я убираю руку со стола, кладу ее себе на колени.

– Наоми, я хочу, чтобы вы внимательно меня послушали, ладно? Найдены явные доказательства того, что кто-то причастен к смерти вашей дочери. Возможно, она упала, но это не было несчастным случаем. Дальнейшая ложь вам не поможет.

– Я не лгу.

– Наоми, – вмешивается Уокер. – На данном этапе я вынужден еще раз спросить вас, не хотите ли вы помощи адвоката.

Если ты сейчас попросишь адвоката, то будешь выглядеть виновной.

– Нет.

– Вы уверены?

– Мне не нужен адвокат. Я говорю правду. Я не убивала ее. Я просто пыталась уберечь ее.

– Ладно. – Он кивает Дженнингу.

Дженнинг открывает свою папку и кладет на стол несколько листов бумаги лицевой стороной вниз. Но я вижу, что на другой стороне есть цветные изображения.

Закрываю глаза.

– Я не хочу их видеть.

– Нам нужно задать вам вопросы о…

– Я не хочу видеть фотографии.

– Наоми, вы не обязаны смотреть на них, если не хотите, но мы должны задать вам вопросы о них, – твердым голосом говорит Уокер. Больше никаких телячьих нежностей. – Ясно?

Я по-прежнему сижу с закрытыми глазами, но слышу шелест переворачиваемых листов и тихий звук, с которым они ложатся на стол изображениями вверх. Я так крепко зажмурилась, что кажется, будто голова вот-вот взорвется.

– Я показываю обвиняемой фотографию рук покойной, – произносит в диктофон Дженнинг.

Я яростно мотаю головой из стороны в сторону.

Не смотри, не смотри, не смотри.

– Наоми, как по-вашему, на что это похоже? – Он делает паузу. – Наоми… вы сказали, это был несчастный случай. Вам нужно посмотреть, чтобы вы могли дать нам пояснение.

Я открываю глаза, но смотрю на свои руки, которые сложены вместе на коленях и сжимают испачканный кровью платок. Медленно поднимаю взгляд на стол, а затем перевожу его на фотографию, намереваясь взглянуть лишь мельком, чтобы понять, о чем идет речь, но, увидев изображение, я уже не могу отвернуться.

На каждой фотографии крупным планом изображена одна из крошечных рук Фрейи со скрюченными пальцами. Дженнинг тычет ручкой по очереди в каждый снимок, направляя мой взгляд на ее запястья.

– Как вы думаете, что это такое?

Я не могу удержаться и так низко склоняюсь над фотографией, что она колышется при каждом выдохе.

Каждое запястье запечатлели с обеих сторон – ладонью вверх и ладонью вниз. На обеих руках видны темно-фиолетовые синяки, похожие на одинаковые браслеты.

– Синяки… Она вся в синяках, – шепчу я.

Отпечатки пальцев четкие. Кто-то держал Фрейю так крепко, что на коже остались синяки. Кто-то причинил ей боль.

– Вы заметили эти синяки, когда укладывали ее в постель?

В моей голове звучит громкий и радостный смех дочери, напоминая о том моменте, когда мы играли в ванне с пеной. На Фрейе не было ни единой отметины.

– Нет. Я не видела никаких синяков.

Дженнинг переворачивает другую фотографию. Я вижу очертания нижней губы Фрейи, нежный наклон ее подбородка. Вдоль ее челюсти виднеется несколько фиолетовых отпечатков.

– Как вы думаете, что это за отметины?

– С-синяки.

– Как вы думаете, кто их поставил?

Я знаю ответ, но не могу его произнести. Не могу озвучить мысли, которые крутятся у меня в голове, потому что, если я это сделаю, все, что случилось с Фрейей, станет реальным.

– Наверное, она получила их во время падения.

– Давайте по-честному, Наоми. На что похожи эти отметины? – Дженнинг бросает взглядом мне вызов.

– На следы пальцев.

– Да. Кто-то схватил Фрейю за запястья. Это были вы?

– Нет!

– Вы хватали ее за лицо?

– Нет, клянусь!

Дженнинг снова берет отчет патологоанатома и листает страницы.

– На третьей странице отчета патологоанатома подробно описано «повреждение задней части головы, которое не соответствует падению, а скорее является результатом удара тупым предметом». Вы понимаете, что это значит?

Понимаю, но качаю головой – не могу произнести эти слова. И не буду.

Кто-то причинил боль моему ребенку.

– Травма от удара тупым предметом, – продолжает Дженнинг, – это означает, что кто-то с силой ударил чем-то по затылку Фрейи. Есть ли у вас предположения, как она могла получить такую травму?

Я качаю головой, не в силах говорить.

– Итак, когда вас доставили в участок, мы вас сфотографировали.

– Да.

– Взгляните на это.

Дженнинг переворачивает еще два снимка, но они не такие, как я ожидала увидеть. Я думала, меня сфотографировали по плечи, как на тех снимках знаменитостей, которые публикуют в газетах. Но на одной фотографии изображена моя рука, а на другой – затылок… Когда эти снимки успели сделать? Я не отдавала себе отчет в том, что происходило, не могла сосредоточиться ни на чем, кроме слова «убийство», которое снова и снова прокручивалось в моей голове.

– Что это у вас на руке? – Дженнинг проводит пальцами по фотографии, где изображено мое предплечье, от локтя вниз к запястью.

Прищурившись, внимательно разглядываю снимок, затем отвожу взгляд, но моя правая рука начинает дрожать.

– Что это у вас на руке?

– Царапина.

– А здесь, на задней части шеи?

– Царапина.

Дженнинг кивает, поджав губы, словно ему на язык попало что-то едкое, кисло-горькое.

– Царапина, – повторяет он. – И она не выглядит свежей. Она зажила, но вам наверняка было больно, когда вы ее получили.

– Я… Это просто привычка. Я царапаю себя постоянно. Делаю это во сне…

Тишина наполняет комнату, но шум в моей голове оглушителен. Мысли бушуют в голове, кричат, желая быть услышанными. Приказывают мне бежать.

– Я этого не делала.

– Точно?

– Нет! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Нет.

Я дрожу, но в комнате душно – так жарко, что невозможно дышать.

Не могу дышать.

Весь кислород словно улетучился из комнаты. Остался безвоздушный вакуум, и мне некуда деться. Хватаю ртом воздух, но это бесполезно: горло сжимается, когда паника все сильнее овладевает телом.

– Наоми? – Уокер подбегает и опускается на колени рядом со мной, положив ладонь на мое плечо. – Наоми? Наклонитесь вперед. Похоже, у вас паническая атака. Просто наклонитесь вперед, опустите голову между коленями и дышите.

Кто-то убил мою дочь, пока я спала.

Хватаю его за руку, и ткань его пиджака мнется под моими пальцами.

– Я не могу…

Кто-то убил мою дочь, пока я спала.

– Вы можете. Послушайте меня: вдохните. Медленно. Так, хорошо. А теперь выдохните. Тоже медленно. А теперь еще раз. Вдох… Выдох…

Мое дыхание выравнивается под руководством его спокойного уверенного голоса. Пульс, все еще неестественно учащенный, начинает замедляться. Я оттягиваю высокий вырез своего джемпера. Моя грудь взмокла от пота.

Вдох.

Выдох.

Я встречаюсь с Уокером взглядом, и морщины на его лбу разглаживаются.

Кто-то убил мою дочь, пока я спала.

– Лучше? – спрашивает он.

Я киваю. Затем отворачиваю от него голову, и меня громко рвет на покрытый линолеумом пол.

Неужели это была я?

36

Меня отвели обратно в камеру. Дали стаканчик чая. Поинтересовались, не требуется ли мне медицинская помощь. Я ответила, что нет, это была паническая атака, но теперь мне уже лучше. Я просто хочу поскорее покончить с допросом. Чай остался в камере остывать.

Мне нужно знать, что произошло. Кто-то причинил боль моему ребенку, и из-за моей глупости, из-за моей лжи… ему или ей это сойдет с рук.

А я выставила себя преступницей.

Может, ты и есть преступница…

Я закрываю глаза и хмурюсь, пытаясь вспомнить, как выглядела спальня Фрейи в тот момент, когда я пожелала дочери спокойной ночи и закрыла дверь. Изменилось ли что-нибудь на следующий день? Пропустила ли я что-то, что помогло бы мне, заставило бы меня понять, что это вовсе не несчастный случай?

Образ комнаты колеблется в моем сознании, очертания предметов расплываются, и я хмурю брови сильнее. Что-то было не так, когда я подошла к порогу и шепотом позвала Фрейю. И это было не просто неприятное ощущение – страх, затаившийся в углах комнаты. Это было что-то другое.

Внезапно вспомнив одну маленькую деталь, я распахиваю глаза, потому что наконец-то обнаружила то, чего мне не хватало все это время.

Ее рюкзак.

Ее рюкзак кто-то передвинул.

Когда я переодевала Фрейю ко сну, я положила его рядом со шкафом. Но на следующий день, когда я поднялась в спальню, чтобы взять кое-что из одежды для Дженнинга, я споткнулась об него… Рюкзак стоял у ее кровати.

И ее дверь…

Дверь была открыта. Я закрыла ее, когда пожелала спокойной ночи, и щелчок замка громко раздался на лестничной площадке. Но когда я утром искала Фрейю, дверь в ее комнату была приоткрыта.

Кто ее открыл? Заходила ли я в эту комнату ночью? Но зачем мне входить туда, если Фрейя уже спит? Зачем? Зачем мне возвращаться к ней?

Почему я не могу вспомнить?

Ты сделала ей больно?

Я сопротивляюсь желанию зажать уши руками, когда эти слова, сказанные Эйденом много лет назад, эхом отдаются в черепной коробке, словно его голос звучит у меня в голове.

Я не делала ей больно. Я бы не смогла.

Я бы не стала.

– Наоми… вы готовы продолжить? – спрашивает Дженнинг.

– Да.

Он переворачивает другую фотографию – но на этом снимке Фрейя жива. Она стоит перед книжной полкой, ухмыляется, как Чеширский кот, и смотрит на свою любимую книгу «Алиса в Стране чудес».

– Это вы сделали это фото?

– Да.

– Когда вы его сделали?

– Вечером накануне того дня, когда она… Вечером накануне того дня, когда я нашла ее. Я сделала фотографию перед тем, как уложила Фрейю спать.

Дженнинг запускает руку под свой стул, достает пластиковый пакет и кладет его на стол передо мной.

– Это та одежда, в которой Фрейя изображена на фотографии?

Стиснув зубы, я протягиваю руку за пакетом, но медлю, коснувшись пальцами пластика.

– Это можно брать в руки?

– Вы можете брать в руки пакет, – отвечает Уокер.

Беру пакет, и он шуршит в руках, когда я, прищурившись, рассматриваю лежащую внутри детскую одежду. Джемпер крупной вязки, на котором белые полосы чередуются с разноцветными. Синий джинсовый комбинезон, слегка потертый на коленях из-за того, что Фрейя упала в доме Эйдена, во внутреннем дворике в их крошечном саду. Эйден признался мне, что собирался выбросить этот комбинезон, но Фрейя попросила оставить. Мне хочется разорвать пакет, прижать одежду к лицу и закричать прямо в ткань.

– Да… В эти вещи она была одета.

Дженнинг вновь тянется под стул и достает еще один пластиковый пакет. Я пощипываю кожу на внутренней стороне своей руки.

– Не могли бы вы, пожалуйста, подтвердить, что ранее говорили нам, будто Фрейя была одета вот в эту одежду?

– Да.

– Но теперь вы признаете, что на ней в действительности была эта одежда? – Дженнинг приподнимает первый пакет и практически трясет им передо мной.

– Да.

– Почему вы солгали?

– Потому что я не хотела, чтобы вы ее нашли. К тому времени я уже солгала о том, что Фрейя пропала. Я уже спрятала ее. Я не хотела, чтобы вы ее нашли.

Он наклоняет голову из стороны в сторону, как будто оценивает мои слова, но на его лице ясно читается недоверие. Уокер закончил писать, но продолжает смотреть в блокнот, держа ручку наготове.

– Этот снимок мы взяли из вашего дома, – продолжает Дженнинг. Он кладет передо мной пакет для улик с фотографией в рамке. Рамка зеркальная – целый набор таких стоит на приставном столике в прихожей. – Не могли бы вы взглянуть на него, пожалуйста?

Я беру пакет, туго натягивая пластик, чтобы сквозь него можно было разглядеть лежащую внутри фотографию. На снимке – я и Фрейя, мы сделали его всего несколько месяцев назад, в конце лета. Я сижу на корточках рядом с ней, а она обвила руками мою шею.

Мы стоим в прихожей. На половике. На половике, который я спрятала вместе с Фрейей в бункере.

– Половик, изображенный на этой фотографии, был в бункере с Фрейей. Это вы положили его туда?

– Да.

– Зачем?

– Потому что Фрейя лежала на нем, когда я ее нашла. Я подумала, если не спрячу его, вы, возможно, что-нибудь на нем найдете.

– Почему вы воспользовались бункером?

Перевожу взгляд с одного на другого, сбитая с толку внезапной сменой темы.

– Не понимаю вопроса. – Я чешу щеку – кожа горячая.

– Почему вы решили спрятать ее в бункере?

– Я вам это уже говорила. Я не хотела, чтобы вы ее нашли. И мне пришлось действовать быстро… Это было единственное место, которое пришло мне в голову.

– Этого бункера нет в официальных документах, не так ли?

– Да… Его тайно построили во время Второй мировой войны. Таких бункеров множество, они спрятаны по всей стране.

– И вы тоже старательно держали бункер в секрете.

– Что вы имеете в виду?

– Мы предполагаем, что Эйден не знает о бункере. Иначе он бы упомянул о нем.

Шмыгаю носом. Губы дрожат.

– Нет, он не знает.

«Но кто-то еще знал» – вкрадчиво шепчет тихий голосок в моей голове.

– Как вы нашли…

– Как долго вы были вместе? – перебивает меня Дженнинг. Его голос звучит беззаботно, но Дженнинг знает, что делает. Он вонзил нож глубоко в мое сердце и начинает прокручивать его в ране.

– Более пяти лет.

– И как долго он прожил с вами на ферме?

– Полтора года, плюс-минус.

– Значит, вы пять лет были вместе, больше года Эйден прожил в этом доме, а вы так и не рассказали ему о бункере?

– Для этого не было причин, – с трудом отвечаю я. – Не нашлось подходящего момента.

– Ни разу не нашлось подходящего момента за те пять лет, что вы были вместе?

– Это место было знаковым для меня и моего папы. Когда он умер, я перестала говорить об этом. Мне было слишком тяжело вспоминать все, что с ним связано, поэтому я никогда не поднимала тему бункера.

– Вы уверены?

– Да. – Я свирепо смотрю на него. – Почему вы без конца спрашиваете меня о бункере? Я уже призналась, что отнесла Фрейю туда.

– Мы просто задаем вам вопросы. Этот допрос – ваш шанс рассказать нам свою версию…

– И я рассказываю. Рассказываю. Я говорю вам правду.

Дженнинг постукивает пальцем по столу, сканируя взглядом стопку документов возле своего локтя.

– Прежде чем я продолжу, – говорит он, – хотите ли вы рассказать нам что-нибудь еще о том, как вы пытались помешать расследованию?

Звонок на горячую линию.

Известно ли им, что это была я? Поняли ли они, что это был не розыгрыш: им звонил не какой-нибудь бездельник-подросток, а я в попытке увести их подальше от леса?

Следует ли мне признаться? Это только лишний раз подчеркнет мои преступные намерения.

Но ты поклялась, что скажешь правду.

– Да, – торопливо отвечаю я, чтобы не успеть передумать. – Я… я сделала телефонный звонок. Это я сообщила, что Фрейю видели на заднем сиденье машины.

Дженнинг молчит и устало вздыхает. Уокер пристально смотрит на меня, затем искоса бросает взгляд на Дженнинга, округлив глаза от удивления.

Они не знали.

– Зачем вы это сделали? – ровным голосом спрашивает Дженнинг.

– Поисковики приближались к бункеру. Я подумала, что полиция оставит в покое ферму, если я смогу всех убедить, что Фрейю увезли далеко отсюда.

– А вы осознавали, сколько времени и ресурсов полиции пришлось потратить на расследование вашей лжи?

– Я… Да. – Мои щеки краснеют, и жар стыда ползет вниз по затылку.

Дженнинг молчит и чешет щеку, и от звука скребущих по щетине ногтей у меня по коже бегут мурашки. Я сильно сжимаю челюсти.

– Ладно. Давайте двигаться дальше. Почему Эйден расстался с вами?

– Простите? – Я притворяюсь, что ничего не понимаю.

– Почему он расстался с вами? Это простой вопрос.

Ручка Уокера царапает по бумаге, и скрежет становится все громче.

– Он просто ушел. Он не был счастлив… Мы не были счастливы.

– Что ж, это странно, потому что смотрите… – Дженнинг открывает папку и выкладывает передо мной кучу фотографий. Я пытаюсь сосредоточиться, но снимки моей жизни – моей семьи – растворяются в калейдоскопе воспоминаний.

Первый день рождения Фрейи…

Тридцатилетие Эйдена…

Пикник в Риджентс-Парк…

Фрейя учится плавать…

Мой мозг лихорадочно соображает, пытаясь сориентироваться в череде снимков, но Дженнинг выбирает одну фотографию и кладет ее передо мной.

Но этот снимок не напечатан на листе бумаги. Это настоящая фотография, размером шесть на четыре. Один край слегка потерт от времени. На этом снимке Фрейя – совсем малышка. Она уютно устроилась на руках у Эйдена, а Эйден обнимает меня за талию, и на наших лицах застыли широкие улыбки. Мы сделали эту фотографию за день до того, как Эйден ушел от меня…

Этой фотографии нет в моем телефоне. Я ее удалила.

– Где вы ее взяли? – бормочу себе под нос.

– Как вы можете видеть, у нас есть фотографии вашей семьи. Смотрите.

Он тычет пальцем прямо в мое лицо на снимке.

– Смотрите – это фото было сделано за день до вашего расставания с Эйденом. Вы согласны с тем, что вы оба выглядите очень счастливыми?

– Откуда у вас этот снимок? – повторяю я, стараясь говорить громче, но в тесном помещении мой голос звучит глухо.

– Отвечайте на вопрос, Наоми.

Откуда у них эта фотография?

– Наоми.

Киваю.

– Ответьте вслух, пожалуйста.

– Да… я согласна.

– Эйден выглядит несчастным?

– Нет.

– Но прежде вы сказали, что он ушел, потому что был несчастлив. Но у нас есть семейная фотография, сделанная за день до его ухода, и он выглядит самым счастливым человеком на свете. Итак, почему он ушел? Что случилось, что заставило его уйти так внезапно?

– Откуда у вас это фото?

– Почему он ушел? – в ответ повторяет Дженнинг. – Если пожелаете, мы можем играть в эту игру часами, ходя по кругу и задавая одни и те же вопросы.

– Произошел несчастный случай. – Ощетинившись, я выплевываю слова злобно, почти рычу.

Опускаю голову. Почему я вымещаю злость на них? Эти полицейские ни в чем не виноваты. Вина полностью лежит на мне, и так было всегда. Я вытираю нос окровавленным платком.

– Что случилось? – повторяет Дженнинг ровным голосом и в ожидании ответа смотрит на меня непроницаемым взглядом.

– Произошел несчастный случай, – повторяю я.

– Фрейя пострадала?

– Простите? – У меня перехватывает дыхание.

– Фрейя пострадала?

И вот тогда до меня доходит.

Они знают все.

37

Тремя годами ранее…

Декабрь

Когда я открыла глаза, комната закачалась из стороны в сторону, будто лодка в бушующем море. Я раскинула руки и ноги – в кровати так много места без Эйдена. Накануне он уехал в командировку, и я провела остаток дня, мечтая, чтобы он вернулся. Фрейя была сама не своя, плакала не переставая, хотя я из кожи вон лезла, пытаясь утешить ее, развлечь, сделать счастливой. Но как только я уложила ее в постель, у меня начала раскалываться голова, пальцы сами потянулись к вискам, поэтому я решила принять таблетки и лечь спать.

Я как можно выше подняла брови, пытаясь сосредоточить взгляд на окне, на чем угодно, лишь бы комната перестала раскачиваться. Наконец, все вокруг обрело четкость, и я откинулась на спинку кровати, закинув руку за голову.

Через окно открывался прекрасный вид: верхушки зеленых деревьев и такое бледно-голубое небо, что оно казалось почти белым. Но я ощущала в этом что-то неправильное, как бывает, если фотография на стене висит криво или немного не по центру. И тут до меня дошло.

Небо не должно быть голубым. На улице должно быть темно.

Я села и потянулась за телефоном – 10:47.

– Фрейя? – крикнула я, вскакивая с кровати, но затуманенный разум не смог скоординировать движения тела, и я с глухим стуком упала на пол. Я с трудом поднялась и побежала по коридору, не до конца отдавая себе отчет в том, что в доме тихо, – никаких воплей годовалой малышки, которую оставили в кроватке на долгое время, – и распахнула дверь в комнату так, что та врезалась в стену.

Ее кроватка была пуста.

– Фрейя?! – закричала я, поворачиваясь вокруг себя.

Едва дыша, сбежала вниз по лестнице, заглянула в пустую столовую, пронеслась через кухню в маленькую комнату, затем – в гостиную и обратно в прихожую. Дочери нигде не было.

– Фрейя!

Я взлетела обратно по лестнице и ворвалась в ее комнату. Взгляд метался по сторонам, пока я пыталась понять, почему кроватка пуста.

Где Фрейя? Кто-то пришел и забрал ее?

Нужно звонить в полицию.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание, и собиралась уже выйти из комнаты, но тут мое внимание привлекла дверца шкафа: она была приоткрыта.

Я медленно приблизилась к ней, вытянула руку и рывком распахнула.

Пустые вешалки едва заметно покачивались. Кто-то забрал все вещи Фрейи.

– Нет…

Я вернулась к кроватке – любимая игрушка Фрейи исчезла. Серый мышонок с мягким пушистым мехом: Фрейя любила вертеть его хвост между пальцами, когда пила молоко, пока ее глаза не закрывались.

И тогда я увидела это. На матрасе лежал листок бумаги. Я не заметила его раньше, потому что он слился по цвету с белой простыней. Свет, проникающий через окно, делал его почти прозрачным, и я увидела буквы, написанные почерком Эйдена: как будто смотрела сквозь призрака.

Я протянула дрожащую руку и взяла листок, но не смогла заставить себя развернуть его. Я зашептала, пытаясь убедить себя прочитать записку, ведь отказ сделать это не изменит ситуацию. Даже если я не прочту послание Эйдена, слова в нем не станут другими.

Я развернула листок и быстро пробежала взглядом по строчкам – так же быстро, как Эйден их написал, судя по небрежности его обычно аккуратного почерка, – проглатывая их целиком и ощущая, как внутри становится все тяжелее.

У Фрейи сломана рука, она выпала из кроватки. Я отвезу ее в больницу, а потом заберу к себе на старую квартиру. Я не скажу врачам, что произошло, но открою всем правду, если ты попытаешься забрать ее обратно.

Ей опасно с тобой оставаться.

Я смяла в кулаке листок, ломая написанные там строки.

Фрейя сломала руку… наверное, ей было так страшно. Обычно она просыпалась в семь утра и звала нас, и ее голос разносился по лестничной площадке и проникал в нашу комнату. Но в этот раз я ее не услышала. Кричала ли она, когда поняла, что никто не придет? Визжала? Плакала? Или она решила самостоятельно найти меня и перекинула ногу через прутья, а затем перевалилась через них всем телом и…

Вцепившись руками в бортик кроватки, я качнулась вперед и распахнула рот в беззвучном крике.

Нет… не смей сдаваться. Заставь его вернуть ее. Она твоя дочь. Он не может просто забрать ее.

Я добралась до нашей спальни и перелезла через кровать, затем схватила свой телефон и сразу набрала номер Эйдена. Я прижала телефон к уху, и слабый стук моего сердца ритмично пульсировал у экрана.

Гудок. Еще гудок. Еще гудок. И…

Голосовая почта.

Я сбросила звонок. И тут же набрала номер снова.

Гудки шли и шли, и от этого звука болезненное чувство паники стремительно поднималось в груди.

Голосовая почта.

– Эйден, ответь на звонок! – крикнула я.

Я открыла чат с сообщениями и лихорадочно застучала по клавишам, заполняя экран полными отчаяния словами.

«Эйден, пожалуйста. Я понимаю, ты злишься на меня. Я знаю, ты не хочешь со мной разговаривать, и у тебя есть все причины быть в ярости, но она и моя дочь. Ты не можешь просто забрать ее. Пожалуйста, вернись, и мы поговорим. Я очень сильно люблю вас обоих. Пожалуйста, позвони мне».

Я нажала кнопку отправки сообщения и еще крепче вцепилась в телефон, будто в спасательный круг.

«Прошу, перезвони мне. Перезвони, перезвони, перезвони. Пожалуйста, Эйден».

Шли минуты, а телефон не звонил. Мне нужно было что-то сделать, чтобы исправить ситуацию. И я знала Эйдена: единственный способ заставить его говорить – это вынудить его защищаться, нанести ответный удар.

«Не могу поверить, что ты просто уехал и оставил меня одну. А что, если мне стало плохо от лекарств? Тебе на меня плевать? Ты не любишь меня?»

Я некоторое время колебалась, стоит ли отправлять это сообщение, – мне не хотелось выводить Эйдена из себя, но больше я ничего не могла сделать. По крайней мере, сейчас он перезвонит, и я попытаюсь заставить его выслушать меня. Постараюсь все объяснить.

Три минуты спустя его имя высветилось на экране. Я глубоко вздохнула, поднесла телефон к уху и ответила.

– Эйден…

– Как ты смеешь? Серьезно, Наоми, как ты смеешь, черт возьми, говорить мне это?

– Эйден, пожалуйста, послушай!

– Нет, это ты послушай меня. Я сразу понял, что ты приняла две таблетки. Ты распечатала новую упаковку и оставила ее возле кровати. Вспомни, когда ты принимала эти таблетки, потому что действительно нуждалась в них, я помогал тебе. Ты забыла, что это я следил за тем, чтобы ты принимала только по одной таблетке, согласно указаниям Тони? Это я помог тебе слезть с них, когда ты впала в такую зависимость, что не могла вспомнить, какой сегодня день или что мы делали накануне вечером. Или все это время ты просто дурачила меня и на самом деле так и не перестала их принимать?!

– Нет, я…

– Пожалуйста, не лги мне, Наоми.

– Я пыталась.

Эйден шумно задышал в трубку, осмысливая мои слова.

– Пыталась?!

– Да.

– Ты так и не перестала их принимать.

– Перестала.

– Надолго ли?

– Я… Примерно на неделю.

– Я просто не верю своим ушам.

– Эйден, прошу… прости меня.

– Зачем ты приняла две таблетки? – спросил он с хрипотцой в голосе. – Как давно ты принимаешь по две?

– Я случайно. Я думала, что взяла только одну…

– Но как давно ты принимаешь по две?

– Иногда одна таблетка не помогает.

– Это просто уму непостижимо.

– Эйден, пожалуйста, послушай!

– Мне не нужны твои оправдания. Я понимаю, тебе было тяжело – ты болела и нуждалась в лекарствах. И я всегда поддерживал тебя. Я старался изо всех сил заботиться о тебе. Но тебе ведь стало намного лучше. Прошло десять месяцев с тех пор, как ты перестала принимать успокоительное. Тебе больше не нужны снотворные таблетки.

– Они мне очень нужны. Без них мне становится хуже.

– Я в это не верю. Я тебе не верю… Если б ты просто поговорила со мной, я мог бы тебе помочь. Я всегда старался помогать тебе. Ты могла бы поговорить со мной. А если не со мной, то хотя бы с подругами, с Хелен… Но ты лгала все это время. – Эйден умолк, и его неровное сердитое дыхание громко отдавалось у меня в ухе. – Ты разбила мне сердце.

– Эйден! – заплакала я. – Прости! Пожалуйста, вернись домой… я люблю тебя.

– Нет, не могу. Я больше не могу тебе доверять. Я не могу смотреть на тебя так, как раньше. Ты бы видела Фрейю, которая лежала на полу. Она кричала, Наоми… ее подгузник промок насквозь, и она держалась за руку, пытаясь подняться с пола. Я…

Его голос сорвался, слезы помешали ему закончить предложение.

– Но ты не можешь просто забрать ее. Эйден, она моя дочь, она должна быть дома со мной…

– Нет, ей нужно быть там, где она в безопасности. А безопаснее ей со мной. Я больше не могу доверить тебе ее. Не могу быть уверенным, что ты не… Ты сделала ей больно?

– Сделала ей больно?! Эйден, я понимаю, что поступила неправильно, когда снова начала принимать таблетки, и мне не следовало лгать тебе, я должна была поговорить с тобой, но это несчастный случай. Фрейя упала, пытаясь выбраться из кроватки…

– Откуда мне знать это наверняка? Что, если она пролежала так всю ночь? Ты можешь вспомнить что-нибудь о прошлой ночи после того, как приняла таблетки?

– Нет, но ты же знаешь меня, Эйден. Ты знаешь, как сильно я ее люблю. Я бы никогда не причинила ей вреда, ты же знаешь!

– Я уже ни в чем не уверен. Я думал, что знаю тебя, но, похоже, это не так.

– Эйден…

– Послушай. – Он еще больше понизил голос и перешел на шепот. – Я сказал в больнице, что Фрейя упала с нижней ступеньки лестницы и приземлилась на руку. Мне не нужно, чтобы социальные работники совали нос в мою жизнь и следили за тем, как я забочусь о своей дочери, хотя я не сделал ей ничего плохого. Но если ты попытаешься забрать ее обратно, я всем расскажу, что ты натворила. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы удержать ее при себе, потому что так она будет в безопасности. И я позволю тебе видеться с ней, но только в моем присутствии. Поняла?

– Да, – прошептала я. – Эйден, я…

– Мне пора идти.

В динамике раздался гудок, и его унылое звучание лишь подчеркнуло шок, с которым я взирала на разрушенные остатки своей жизни. У меня больше нет мужа. Нет дочери. Остались только мои ошибки и полное опустошение.

Мне никогда не вернуть прежнюю жизнь. То время, когда Эйден еще не забрал Фрейю, – то время, когда мы были семьей. Когда Эйден видел во мне мать, а не монстра. Когда я была ему лучшим другом. Той, кому он мог доверять, а не той, против кого ему пришлось вооружаться, чтобы защитить себя и нашу дочь.

В тот вечер, выплакав все слезы и погрузившись в тупое оцепенение, я села внизу перед камином и уставилась на рождественскую елку. Всего неделю назад Фрейя смотрела на нее круглыми от изумления глазами. На предыдущее Рождество – первое в ее жизни – она была совсем крошкой, всего четырех месяцев от роду. Но теперь она воспринимала все иначе. Она протянула руку, чтобы дотронуться до колючих ветвей, и с хихиканьем похлопала ладонями по ярким игрушкам. Эйден поднял Фрейю, сделав вид, что собирается посадить ее на елку. Наш ангел на верхушке рождественского дерева. Она улыбнулась, и от ее улыбки мне захотелось одновременно смеяться и плакать. Счастье переполняло меня.

А теперь Фрейю забрали. Дом казался пустым и тихим, и всеми забытая елка наблюдала за мной, одиноко стоя в углу маленькой комнаты.

Я свернулась калачиком на диване, не в силах заснуть в нашей постели без Эйдена, и смотрела на огонь в камине, пока тот не погас. Затем потянулась за пачкой таблеток, лежавшей на кофейном столике, и уставилась на две таблетки, которые выпали мне на раскрытую ладонь. Меня охватили сомнения.

Не надо этого делать, сказала я себе. Мне не следует их принимать.

Ты уже все потеряла. Какой вред таблетки могут причинить теперь?

Я открыла рот, положила их на язык – и проглотила.

38

Мои глаза закрыты, голова опущена так, что подбородок касается груди, ногти царапают ладонь.

– Вы будете отвечать на вопрос, Наоми? – спрашивает Уокер.

– Я не могу, – бормочу я.

– По нашим данным Эйден вернулся домой из командировки и обнаружил Фрейю со сломанной рукой, а вы в это время беспробудно спали на кровати. Все так и было?

– Она упала.

– Вы принимали снотворное каждую ночь?

Киваю.

– Ответьте на вопрос вслух, пожалуйста.

– Да.

– Зачем вы принимали эти таблетки?

Качаю головой, сопротивляясь желанию зажать уши руками, словно ребенок, который пытается отгородиться от неприятных насмешек.

– И вы до сих пор их принимаете.

– Да.

– Вы могли бы назвать себя зависимой от этих таблеток? Вы сейчас испытываете зависимость?

– Это был несчастный случай, – повторяю я машинально.

– И при этом вы утверждаете, что смерть Фрейи тоже была несчастным случаем. А мы знаем, что это не так. Это очень удобное совпадение – оба раза несчастные случаи происходили, когда ваша дочь оставалась наедине с вами.

– Я бы никогда не причинила ей вреда.

– И все же она пострадала, не так ли?

– Пожалуйста, поверьте мне, я бы никогда не причинила ей вреда. Я бы никогда даже мысли не допустила о том, чтобы сделать ей больно.

– Никогда?

– Конечно, нет. Я люблю ее.

Дженнинг откидывается на спинку стула и массирует шею, пальцами сильно сминая кожу. Впервые я замечаю блеск обручального кольца на свету. Нравится ли его жене, что он детектив? Не возражает ли она, когда остается одна посреди ночи? Хотела бы она, чтобы он ночевал дома, а не пропадал на работе? Или она ценит его за это, успокаивая себя тем, что да, пусть он работает круглыми сутками и его вечно нет дома, но зато он хороший человек?

Неужели главное – быть хорошим человеком?

Правой рукой машинально касаюсь собственных колец. Бриллиант тусклый – его не чистили годами, – но он все еще отчаянно пытается сиять. Обручальное кольцо – простой ободок – гордо держится рядом, несмотря на то, что металл поцарапан. Я щелкаю всеми пальцами по очереди и пытаюсь дышать медленно, но воздух не выходит из груди, как будто я чем-то подавилась.

– Мы связались с вашим терапевтом… доктором Гэлбрейт, – говорит Дженнинг, и его слова звенят у меня в ушах. Мое тело дергается, как будто меня ужалили, и, заметив это, детектив поднимает брови. – Она направила нас к Антонии Росс. Мы получили историю вашей болезни.

И вот он – момент, которого, как мне кажется, я ждала с самого начала. Мгновение тишины, эта задумчивая пауза, прежде чем небо разверзнется и начнется буря.

Они знают.

Но что именно им известно?

Кажется, будто они знают все: будто у них есть все кусочки моей жизни, и они складывают их воедино, создавая историю. Мою историю.

И вот тогда я его замечаю. Он лежал все это время здесь, под папками с доказательствами и документами. Прятался у всех на виду. Как я могла не узнать потертую кожу на корешке и эти страницы, заметно потрепанные из-за того, что мои пальцы годами перелистывали записи?

Мой дневник.

Дженнинг откашливается и смотрит мне прямо в глаза пристальным взглядом.

– Расскажите нам о своем нервном срыве.

39

Комната расплывается перед глазами, словно я нахожусь под водой, все вокруг двигается и меняет очертания. Хватаюсь за край стола, впиваюсь ногтями в его металлический край, но все равно не могу остановить его раскачивание. Не могу удержаться на месте.

Нужно сосредоточься на одной точке. Да… нужно сконцентрироваться на чем-нибудь, на чем угодно, на постукивании ручки Уокера по блокноту, но… я не могу. Дневник невольно притягивает к себе мой взгляд, и, как бы мне этого ни хотелось, отвернуться не получается.

Они знают.

Давно ли им все известно?

Дженнинг кладет дневник передо мной и прижимает палец к пластиковому пакету, в который он вложен.

– Вы знаете, что это такое? – буквально рыча, спрашивает он.

Я могла бы все отрицать. Ответить, что понятия не имею, что это такое, – и пусть докажут обратное. Но в итоге они докажут. Очередная ложь мне не поможет. Только правда меня спасет.

– Да.

– Что это?

– Мой дневник, – шепчу я.

Как они его нашли?

– Вам придется повторить громче, – говорит Уокер, указывая ручкой на диктофон. – Чтобы микрофон уловил ваш голос.

– Простите.

Дженнинг наклоняется вперед и обхватывает ладонями лежащую перед ним улику.

– Можете ли вы подтвердить, что записи в этом дневнике, – он машет рукой в воздухе, – сделаны вами?

– Да, – бормочу я, но прочищаю горло, когда Уокер поднимает брови, снова жестикулируя ручкой. – Да, я написала их.

Мое признание получено – громкое и четкое.

– Зачем вы их написали? – интересуется Дженнинг.

Как мне это объяснить? Как я могу объяснить, что эти страницы спасли мне жизнь? Мой разум отравлял сам себя, и именно записи в дневнике помогли найти правду: луч надежды в темном море лжи.

Но это было лишь кратковременным спасением. Я все равно потеряла Фрейю в итоге.

– Я написала их, потому что… мой психиатр считал, что мне будет полезно записывать все, что произошло с момента рождения Фрейи, что это поможет мне выздороветь. Что это поможет мне отделить то, что происходило в реальности, от того, что я считала реальным из-за приступов тревоги.

– Вы сказали нам, что никогда не допускали мысли о том, чтобы причинить вред Фрейе.

– Это так, клянусь. Я бы никогда не сделала ей больно. Я вела себя эгоистично, и, да, я совершала ошибки, но я любила ее. – Мой голос срывается, и все внутри меня ломается и разлетается на куски. – Я люблю ее.

Дженнинг открывает уродливую коричневую папку, в которой лежит один-единственный лист бумаги. Ксерокопия…

Страница из моего дневника. Дженнинг пододвигает копию через стол, и буквы сердито таращатся на меня в ответ. Но это не мой обычный аккуратный вертикальный почерк – буквы крупные и наклонены вправо, слова размашисто набросаны по всей странице, как будто они торопились выплеснуться на бумагу, а моя рука не успевала за потоком мыслей. Я словно заглядываю в самые сокровенные мысли незнакомого человека. Это вроде бы писала я, но в то же время абсолютно не я – не та, кто я есть на самом деле. Это просто отчаянные рассуждения моего встревоженного разума, который пытался разобраться в себе.

Дженнинг тычет пальцем в бумагу. Мне хочется схватить и вывернуть этот палец, крича, что, если это повторится еще раз, я отломаю его.

Но я этого не делаю. Просто жду, что будет дальше.

– Будьте так добры, прочтите эту страницу, Наоми, – просит Дженнинг, убирая палец и вытягивая руки над головой. Его спина хрустит, и он подавляет зевок.

Я зеваю, мое тело невольно вторит действиям Дженнинга, испытывая схожее изнеможение. Но мне нужно сосредоточиться. Я начинаю читать, но запинаюсь на первой строчке.

Я пыталась забыть, что вообще когда-то написала это. Как только я сделала запись, мне сразу же захотелось вырвать эту страницу, стереть ее из своей истории, как будто ее никогда не существовало, но я остановила себя, когда пальцы смяли бумагу. Я разгладила страницу, убеждая себя в том, что этот дневник – напоминание о том, кто я есть. И кем я не являюсь. Эти слова никогда не станут правдой.

Я не монстр.

Пробегаю взглядом по строчкам, но мой разум постоянно опережает глаза, уже зная, что будет дальше.

Тони говорит, что мне стало лучше, но я все еще не могу заснуть без таблеток. Пытаюсь – но лежу без сна, наблюдая за тем, как ночь переходит в утро. Таблетки мне нужны… Что, если они всегда будут мне нужны? Даже спустя годы, когда ты вырастешь, буду ли я лежать без сна, лихорадочно гоняя в голове мысли, если не проглочу эти две маленькие таблетки? Смогу ли я иначе успокоить мой вечно работающий ум? Или мне всегда придется подчинять его посредством погружения в коматозное состояние?

Но если я в западне, то и Фрейя тоже. Здесь. Со мной.

Может, ей было бы лучше без меня. Может, она станет лучше, добрее, успешнее, если ее воспитает только Эйден, а меня не будет рядом.

Но он не может забрать ее у меня. Он обещал, что не заберет. И я не позволю ему – лучше умру. А если я умру, никого не будет рядом, чтобы присмотреть за Фрейей. Только я могу обеспечить ее безопасность.

Значит, придется взять ее с собой. Мы с ней умрем вместе. Поодиночке – но вместе. Мне не нужно даже никому говорить. Мы могли бы просто пойти в бункер.

Все случится быстро. Никто не узнает. И нас никогда не найдут.

– Закончили? – спрашивает Дженнинг.

Пытаюсь кивнуть, но голова отяжелела, и я едва могу поднять подбородок, который опускается на грудь. Отталкиваю от себя лист бумаги, и он скользит по столу. Не хочу, чтобы он лежал рядом со мной.

– Мисс Уильямс прочитала запись в дневнике, – говорит Уокер в диктофон.

– Это написано вами, Наоми?

– Я… я… я… – пытаюсь продолжить фразу, но язык не поворачивается.

– Вы признались, что вели дневник. Почерк тот же самый… Наоми! – Дженнинг повышает голос, и я подпрыгиваю, как кролик, испуганный ружейным выстрелом. – Посмотрите на меня. Это вы написали?

Он четко проговаривает каждое слово, его голос звучит резко и отрывисто.

– Да.

– Значит, когда вы сказали нам, что никогда не думали о том, чтобы причинить вред Фрейе, вы солгали?

– Нет!

– Но здесь написано черным по белому: «Лучше умру. Придется взять ее с собой. Мы могли бы просто пойти в бункер. Все случится быстро. Никто не узнает. И нас никогда не найдут».

– Я все еще была больна. Я боролась.

– Боролись с чем?

– Со снотворными таблетками. Я не хотела их принимать. Никогда не хотела их принимать. Но мне пришлось, и я чувствовала себя пленницей. Я стремилась найти выход из плена, и дневник стал для меня просто способом выплеснуть эмоции, избавиться от плохих мыслей. Я страдала от навязчивых мыслей. Я бы никогда не сделала того, о чем писала.

– Мы в этом не уверены. – Дженнинг пристально вглядывается в мое лицо, и я качаю головой. – Потому что ваша дочь мертва. И кто-то убил ее. Вы признались, что спрятали ее в бункере. В том самом бункере, о котором вы никогда не рассказывали своему мужу, но упомянули здесь. – Он ударяет кулаком по странице, но тут же отводит взгляд и чуть заметно качает головой.

Ему не следовало этого делать… не следовало выходить из себя. Когда Дженнинг разжимает кулак и убирает руку, она дрожит. Он делает глубокий вдох и задерживает дыхание, но, выдохнув, тут же задает следующий вопрос. Никаких поблажек.

– По нашим сведениям вы однажды пытались забрать Фрейю у Эйдена. Это так?

Свадьба… Откуда они узнали о свадьбе?

Хелен. До сих пор помню выражение ее лица, когда она увидела, что я стою возле церкви, а Фрейя обнимает меня за талию. Недоверие. Гнев.

– Пыталась забрать ее?!

– Со свадьбы мистера Уильямса и Хелен Уильямс. В июле этого года. У нас есть показания, в которых говорится, что вы появились на их свадьбе и пытались забрать дочь. Это так?

– Кто дал эти показания? Хелен? Это Хелен вам сказала?

– Это так?

– Да, я была на свадьбе.

– Вы пытались забрать Фрейю?

– Я подошла к церкви… и, да, я пыталась забрать ее с собой домой.

– Вы собирались причинить ей боль?

– Нет. Мой муж… бывший муж… мужчина, которого я любила, только что женился на другой, на моей лучшей подруге, и мне было невыносимо видеть свою дочь там с ними. Это была моя семья, а не семья Хелен. Поэтому я попыталась забрать Фрейю. Не знаю, о чем я думала, ведь все равно не смогла бы оставить ее у себя, но я не собиралась причинять ей боль.

– Вот именно. Вы все равно не смогли бы оставить ее у себя. Вы знали, что из-за «несчастного случая», из-за причины, по которой Эйден бросил вас, вы никогда не получите обратно дочь. И, как вы сами только что сказали, вам было невыносимо видеть, как другая женщина присвоила вашу семью. Вы не хотели, чтобы кто-то заменил вас в роли матери и жены. Это так?

– Нет, вы искажаете мои слова.

– Вы хотели наказать Эйдена?

– Нет! – Меня переполняет внезапное отчаянное желание заплакать. Я пощипываю кожу на внутренней стороне своей руки.

– Расскажите нам о вашей любовной связи.

Я резко выпрямляюсь, даже выгибаюсь назад, словно кто-то вонзил мне нож в позвоночник, погрузив лезвие по самую рукоять.

– По нашим сведениям у вас была любовная связь с Эйденом – верно?

Кто рассказал им о нашем романе?

Сам Эйден?

Нельзя, чтобы Хелен узнала об этом таким образом.

Именно эти слова он произнес всего несколько часов назад. Эйден ни за что бы не признался в нашем романе сейчас. Он не хотел, чтобы Хелен узнала об этом таким образом. И это было до… до того, как меня арестовали за убийство. Тогда казалось, что счастье вновь так близко. Его счастье со мной и нашим ребенком. Но эта дверь захлопнулась перед носом. И как бы мне ни было неприятно это признавать, он не захочет потерять нас обеих. Но ему придется потерять все.

Так откуда же они узнали? Больше никто не мог сказать.

Если только Хелен не знала все это время. Что, если она как-то догадалась? Мы всегда были так осторожны, но что, если…

Перед глазами возникает лицо Хелен – в тот день, когда она пришла в мой дом вместе с Люси и Софией, – и выражение недоверия в ее глазах, когда я сказала, что мы с Эйденом не разговариваем.

«Неужели?» – спросила она. Но это было утверждение, а не вопрос.

Я прикрываю глаза руками, вдавливая нижнюю часть ладоней в глазницы.

– Наоми, ответьте на вопрос.

– Да, ясно? Вы это хотели услышать? Но это не имеет никакого отношения к Фрейе!

– Когда это началось?

– В августе.

– Когда вы с Эйденом в последний раз вступали в интимную близость до смерти Фрейи?

Качаю головой, сначала медленно, но затем все быстрее и быстрее, до боли в шее, пытаясь отгородиться от его вопросов.

– Когда вы в последний раз спали друг с другом до смерти Фрейи?

– Ближе к концу октября.

Передо мной появляется Эйден, его кожа выглядит бледной в тусклом свете прикроватной лампы, зеленые глаза наполнены загадочной грустью, его теплое тело прижимается к моему.

– И прошлой ночью, когда мы вас арестовали, Эйден находился у вас дома. Вы спали вместе?

– Да.

Я не собираюсь отвечать на вопрос, но он летит ко мне так быстро, что я так же стремительно отбиваюсь правдой, и это повторяется снова и снова.

Перестань отвечать на эти вопросы.

– Значит, все время, пока вы делали перед нами вид, что оплакиваете случайную смерть своей дочери, а сами хранили ее местонахождение в секрете, вы продолжали роман с бывшим мужем.

– Нет, это не так.

– Вы продолжали любовную связь, потому что совсем не переживали из-за дочери. Вы убили ее, не так ли?

Не отвечай.

– Мы ничего не продолжали – он разорвал наши отношения!

Дженнинг был готов задать мне следующий вопрос, но передумал, и теперь на его губах играет легкая довольная улыбка. Уокер поднимает взгляд от блокнота с точно таким же выражением лица, как у Дженнинга.

Ты сыграла им на руку.

– Когда он это сделал? – спрашивает Дженнинг.

Ты показала им мотив.

– В конце октября. Он приехал ко мне и сказал, что все кончено. Но… я смирилась с этим. Клянусь.

Уокер искоса поглядывает на Дженнинга, который откинулся на спинку стула и сосредоточенно смотрит в потолок. Я буквально слышу, как мысли бурлят, переполняя его голову. Дженнинг крутит головой, разминая шею, затем оттягивает воротник от горла.

– Значит… – продолжает он, – …ваш с Эйденом роман длился примерно с августа по конец октября, а затем он его прекратил. Когда вы попросили бывшего мужа оставить у вас на ночь Фрейю?

Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом. Пожалуйста, не заставляйте меня говорить об этом.

– Когда вы попросили бывшего мужа оставить у вас на ночь Фрейю?

– Накануне перед тем, как она осталась у меня, – выдыхаю я.

– Верно ли, что это был первый раз после вашего расставания, когда Эйден согласился оставить у вас Фрейю?

Я киваю, и рыдание, застрявшее в груди, вырывается наружу в сильном кашле.

– Как вам удалось в такой короткий срок убедить его оставить у вас Фрейю?

Не отвечай на этот вопрос.

– Отвечайте на вопрос, Наоми.

– Я пригрозила ему, что расскажу Хелен о нашем романе.

– И он согласился, что дочь может остаться у вас на ночь?

– Да.

– А на следующее утро она была мертва.

– Да, но я ее не убивала. Я бы не стала. Зачем мне это делать?

– Вы сделали это, чтобы наказать Эйдена? За то, что он больше не хотел быть с вами?

– Нет!

Как так получается? Все – каждая мелочь из того, что произошло с рождения Фрейи до сегодняшнего дня, – свидетельствует против меня.

– Если вы этого не делали, тогда кто? – продолжает Дженнинг. – Кто это сделал?

– Не знаю! – кричу я.

– Вы сделали это нарочно?

– Нет, это была не я!

– У вас случился очередной нервный срыв?

– Нет, со мной давно все в порядке.

– Тогда кто это был?

– Не знаю. Но это была не я.

Опускаю голову на руки, и слезы капают на стол, а отражение моего лица размывается на матовой металлической поверхности.

Этого не может быть на самом деле. Этого не происходит. Все это у меня в голове. Наверняка так… Наверняка так и есть.

– Вы хотите что-нибудь добавить? – спрашивает Уокер.

Я не отвечаю – не могу ответить. Вместо этого наблюдаю за своим изменившимся отражением. Все изменилось. Вся моя жизнь – вся наша история – сошла с оси. Перекосилась.

Дженнинг что-то бормочет в сторону диктофона и нажимает кнопку выключения. Красная лампочка становится черной. Стулья скрипят, когда полицейские отодвигают их, чтобы встать. Я поворачиваю голову и наблюдаю, как ноги Уокера обходят стол.

– Вы можете встать, Наоми? Нам нужно отвести вас обратно в камеру. – Уокер трогает меня за плечо, но я обмякла, как тряпичная кукла. Не могу пошевелиться.

– Наоми? Пройдите с констеблем Уокером, пожалуйста, – говорит Дженнинг.

Мои ноги повинуются, и я обнаруживаю, что стою, а Уокер держит меня за руку.

– Офицер, который ждет снаружи, сейчас отведет вас обратно в камеру, ладно?

Дженнинг провожает меня взглядом, пока я шаркаю рядом с Уокером, направляясь к двери.

– Стойте. – Я прижимаюсь к нему, пытаясь высвободить свою руку из его хватки. – Стойте, стойте, стойте, стойте.

– Не сопротивляйтесь, Наоми.

– Я не сопротивляюсь, я только…

Если позволю этим словам слететь с губ, полицейские окончательно укрепятся в мысли, что я виновна. Но самой мне отсюда не выбраться.

Скажи это. Тебе придется это сказать. Все уже зашло слишком далеко.

– Что? – спрашивает Уокер, нетерпеливо постукивая ногой по полу.

– Могу я поговорить с адвокатом? Пожалуйста.

40

Кран в камере капает, и тихое позвякивание воды по металлу странным образом успокаивает, поскольку капли отсчитывают время вместо часов. У меня забрали мои часы.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мне пообещали вызвать дежурного адвоката. Женщина-полицейский проводила меня обратно в камеру, и я прошла по коридору, медленно волоча ноги по полу и шаркая туфлями, – мое тело держалось только на адреналине.

– Постарайтесь уснуть, – сказала она. – Вы, должно быть, измотаны.

Я легла на кровать и накрылась тонким одеялом, натянув его до подбородка и подоткнув под себя по бокам.

Но так и не уснула.

Синяки на ее запястьях… Травма на затылке… Царапина на вашей руке… Вы никогда не говорили Эйдену, где находится бункер… Вы сделали это, чтобы наказать Эйдена? Вы уверены, что никогда не хотели причинить ей боль?

Уверена ли я?

Ведь это я написала те строки, те строки в дневнике, в которых говорилось, что я заберу Фрейю с собой. Что все произойдет быстро. Но я была больна. Во мне говорила обида, и я выплеснула ее на страницу, ведь пустые страницы были просто сосудом, который я могла наполнить своими негативными эмоциями, местом, где я могла запереть свои навязчивые мысли. Но что, если с тех пор эта мысль засела в моем сознании? Отравила его.

Почему я не рассказала Эйдену о бункере? Дженнинг думает, я спланировала все с самого начала, что это был мой секрет, который я хранила внутри себя, так же глубоко в своем сердце, как бетонные стены бункера погребены под землей. Но это неправда. Я ни за что бы не причинила боль Фрейе. Ни из-за того, что Эйден бросил меня. Ни из-за приступов тревоги. Я уверена в этом.

Хотя ты и раньше была уверена.

Мой кулак отлетает вбок и врезается в стену. Боль пронзает руку, и я вскрикиваю. Стена испачкана капельками крови, костяшки пальцев разбиты. Я заставляю себя сесть и откидываюсь назад, вдавливая ноющий кулак в одеяло.

Кап, кап, кап.

Из крана по-прежнему капает, но раковина то появляется, то исчезает перед глазами, когда мои усталые веки смыкаются и почти тут же распахиваются.

Нельзя сейчас спать… Нужно во всем разобраться. Полиция думает, что я убила Фрейю.

Может, так и есть.

Нет. Нет. Нет, я этого не делала. Не делала. Это неправда.

Правда? Но ты не сказала им правду… Не всю. Ты же видела ее.

Галлюцинации.

Сначала я подумала, что Фрейя померещилась мне в конце подъездной дорожки из-за навалившегося горя. Но потом я увидела ее за окном. И на кладбище. А затем снова на ферме.

Пытался ли мой разум убедить меня в том, что невозможное реально? Как раньше, когда я видела маму и папу? До сих пор помню, как у меня по коже побежали мурашки – ледяной озноб в тот теплый летний день, – когда я впервые увидела их на кладбище. Этого не может быть, подумала я. Но они стояли передо мной, и я видела их так же ясно, как безоблачное небо позади них. И то же самое я ощутила, когда увидела Фрейю. Она выглядела такой живой, когда брела по снегу.

А дневник – это все, что у меня есть… Тони говорила, что я должна попытаться как можно подробнее описать каждый день, предшествовавший постановке моего диагноза, и я постаралась это сделать. «Это все?» – спросила она меня, перелистывая страницы.

«Да», – ответила я. Все, что смогла вспомнить, я описала в мельчайших деталях, но в остальном в моей голове была одна пустота. Совершенно пусто, словно тех дней никогда не было.

А что, если все это правда? Что, если часы между тем, как я уложила Фрейю в постель и проснулась на следующее утро, – одна пустота? Мой разум решил стереть то, что предпочел бы не помнить. Он делал так раньше. Может, он сделал это снова…

Опускаю голову между колен, впиваясь ногтями в виски.

Все доказательства налицо. Улики говорят о том, что я убила Фрейю. Сердцем чувствую, что я этого не делала, не могла. Ни за что.

Но мой разум не доверяет мне… Он не доверяет самому себе. Он уже доказал, что является непревзойденным обманщиком, фокусником дешевых трюков и иллюзий.

Но моя дочь доверяла мне.

И я любила ее. Больше всех на свете. Я бы не стала использовать ее как оружие против Эйдена, чтобы разрушить его идеальный мир. Она сама была целым миром – моим миром. Она была всем для меня.

Наверняка есть другое объяснение.

Как полиция нашла бункер? Случайно наткнулись? Снег лежал таким плотным слоем, что я действительно верила, что они смогут его не найти. Но, видимо, все-таки я ошибалась. Только мои родители знали о бункере – все остальные, кто был в курсе, давно умерли, и его существование умерло вместе с ними, как причуда уходящего времени. Похороненный фрагмент истории. Реликвия моего детства, затерянная в моем воображении.

Но ты не всегда хранила этот секрет одна.

Комната покачивается, и я закрываю глаза. Выпрямляю спину и прислоняюсь к грязной стене, стараясь переосмыслить то, что подсознание пыталось сказать мне на допросе, и в деталях воскресить воспоминание, которое с трудом всплыло на поверхность, проложив себе путь через толщу мутной воды.

Я водила Хелен в бункер. Только один раз – всего за несколько дней до того, как сломала ногу, и папа закрыл люк навсегда. Ей там не понравилось. Она всегда держалась как принцесса, ей не нравилось пачкать платье или лохматить волосы, которые тогда ниспадали кудрявыми локонами. Больше я с ней туда не ходила. Но Хелен знала о бункере.

Это она рассказала полиции, где он находится. И о нашей с Эйденом любовной связи.

И, должно быть, это она рассказала полиции о моем дневнике. Она знала о тайнике: когда мы были маленькими, его не скрывали, – запасная кровать стояла у другой стены, и все наши детские сокровища мы прятали в буфете.

Наверное, Хелен заподозрила, что я говорю неправду, и рассказала полиции о бункере. Неужели она посчитала, что я могла убить Фрейю?

Если только…

А вдруг ее убила Хелен?

Но как она могла это сделать? Двери были заперты, никаких признаков взлома. И неужели она причинила бы вред Фрейе, чтобы наказать меня и Эйдена? Та Хелен, которую я знала, – Хелен, которая была моей лучшей подругой, – никогда бы не смогла сделать что-то подобное. Но я также никогда не верила, что она начнет отношения с моим бывшим мужем. Никогда не верила, что она предаст меня ради него. Но можем ли мы вообще знать, на что способен другой человек?

Подпираю кулаками подбородок, и костяшки пальцев горят под тяжестью моей головы, а мысли скачут вдаль.

Либо Хелен – в прошлом моя лучшая подруга, которой я доверяла больше всех, мачеха Фрейи, – сделала это… либо это сделала я. Либо Хелен убила мою дочь из мести, либо ее убила я, не отдавая себе отчет в действиях.

Но как мне узнать, что произошло на самом деле? Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Убийца – она?

Или я?

41

– Просыпайтесь. Ваш адвокат здесь, – раздается голос от двери.

Я не спала: мои глаза были просто закрыты и быстро двигались под веками, когда улики против меня – и против нее – прокручивались, как старая пленка на проекторе, перед мысленным взором. Перекатываюсь на бок и сажусь. Женщина-полицейский стоит у распахнутой настежь двери.

– Двигайтесь поживее, – командует она.

Она не запирает за мной дверь, а оставляет открытой и, протиснувшись мимо меня, идет первой. Я послушно плетусь за ней по узкому коридору. Здесь нет окон, невозможно определить – день сейчас или ночь. Только ряд погруженных в полумрак камер и стойка регистрации, освещенная желтым искусственным светом.

– Который час? – хрипло спрашиваю я.

Женщина дергает запястьем, задирая рукав, чтобы посмотреть на часы.

– Ровно половина одиннадцатого.

Значит, уже наступил день. Сидя в камере, погруженная в свои мысли, я не могла определить, сколько времени прошло. Шестьдесят секунд равны минуте, шестьдесят минут равны часу, двадцать четыре часа равны суткам. Миновала неделя с тех пор, как умерла Фрейя. Почти двести часов. Так много… и в то же время так мало. Если я закрою глаза и протяну руку, то могу представить, как пропускаю сквозь пальцы волосы Фрейи, когда она обнимает меня за ноги, прижавшись головой к моему животу. Но в то же время мне кажется, будто ее никогда не существовало, будто она – лишь плод моего воображения. Воспоминания уже разрушаются в моем сознании. Говорят, время лечит. Но никакое количество времени никогда не залечит зияющую рану, оставленную ее потерей. Я могла бы прожить тысячу жизней, и все равно у меня перехватывало бы дыхание от осознания того, что Фрейи больше нет.

– Пришли, – грубовато бросает мне женщина-полицейский.

Я слепо следовала за ней, и она привела меня в маленькую комнату, где за столом, рассчитанным на двоих, сидит похожая на фею миниатюрная женщина с коротко подстриженными каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Она встает, когда я вхожу, и протягивает мне руку.

– Наоми Уильямс? – Она улыбается, и я не могу решить, уместно ли это, или ей следовало бы сохранить мрачный недружелюбный вид.

– Да. – Я протягиваю руку, но рукопожатие вызывает у меня удивление. Ее ладонь вялая и почти не сжимает мою.

– Я Оливия Поултер, но, пожалуйста, зовите меня просто Оливией.

– Здравствуйте. – Я бросаю взгляд через плечо на женщину-полицейского, которая кивает Оливии и закрывает дверь.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вы, должно быть, напуганы, я это понимаю. – Ее голос звучит очень мягко, а тон такой, будто она говорит с ранимым ребенком, требующим особого обхождения. Сажусь на стул и наблюдаю, как Оливия старательно выравнивает свой блокнот, ручку и стопку бумаг вдоль края стола.

– Итак, – начинает она тихим, чуть громче шепота, голосом. – Понимаю, вы, должно быть, очень обеспокоены происходящим, но хочу заверить вас, что я на вашей стороне и моя работа – представлять ваши интересы, как если б они были моими собственными.

Ее речь подобна патоке, мучительно медленно вытекающей изо рта. Мне хочется встряхнуть ее, чтобы слова посыпались быстрее, свободнее, но я терпеливо сижу, ковыряя заусеницы вокруг обкусанных, коротких и неровных ногтей.

– Мне известно, что вы говорили на допросе, и я видела улики, которые вам показали. Вы хотели бы рассказать мне что-либо еще о том, что произошло?

– Я не знаю… не знаю, что еще добавить. Я рассказала им все.

Расскажи ей о Хелен.

– Я…

– Вы же понимаете, что я здесь только ради того, чтобы помочь вам, – перебивает Оливия. – Вы можете сказать мне правду.

– Правду?!

Она мне не верит.

– Да.

– Вы не верите тому, что я говорила на допросе?

Слова вырываются шепотом, но мне хочется накричать на Оливию, перегнуться через стол, схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы заставить поверить. Мне нужно, чтобы хоть кто-то мне поверил, раз уж я сама не могу себе доверять.

– Я этого не говорила, Наоми. Но в ваших показаниях есть несоответствия, и вы неоднократно признавались во лжи, что может плохо отразиться на вашей способности говорить правду на суде. Обвинение просто скажет: «Если она солгала про это, как вы можете верить ей, когда она утверждает то?»

– Но это правда. Все так и было.

– Хорошо, сейчас я просто притворюсь адвокатом дьявола, я вынуждена это сделать, но что, если вы были честны на допросе, но ваша версия событий не соответствует действительности? Что, если ваша версия событий – это лишь то, в чем вы себя убедили?

– Я не понимаю.

Хочу, чтобы она сказала все прямо. Хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза и произнесла эти слова.

Что, если Фрейю убила я?

– Насколько мне известно, вы беременны, – говорит Оливия, меняя тему, пока бесцельно листает лежащую перед ней папку.

– Да.

– И когда у вас развилось тяжелое тревожное расстройство, вы чувствовали тревогу, паранойю?

– Да.

– А когда вы страдали от бессонницы, у вас бывали галлюцинации?

Киваю.

– Вы испытывали нечто подобное в последнее время? У вас были галлюцинации?

– Я…

Оливия поднимает взгляд от блокнота, держа ручку наготове, чтобы зафиксировать мое признание. Она прищуривается, когда пространство между нами расширяется, – глубокое ущелье повисшей тишины словно отодвигает ее на самый горизонт, и ей приходится вглядываться вдаль, чтобы видеть меня.

– Наоми?

А вдруг она использует признание о галлюцинациях против меня? Может ли она представлять мои интересы, если считает, что я виновна?

Стоит ли мне вообще кому-либо что-то говорить?

Моя рука, прикрывающая рот, начинает дрожать. Я опускаю ее на колени и прикусываю губу, удерживая горькую правду во рту. Но я пообещала самой себе, что буду говорить только правду и не стану лгать. Не могу больше лгать.

– Я видела…

– Да? – Оливия прижимает кончик ручки к странице, и крошечная точка черных чернил пачкает белую бумагу.

– Я видела Фрейю. Несколько раз. Но я знаю, что этого не было в реальности. Я понимаю, что она мертва.

Мертва. Это слово разлетается вдребезги, ударившись об пол.

Смотри на ручку. Просто наблюдай за ручкой, когда она скользит по бумаге… и не думай о Фрейе. Просто сосредоточь внимание на чернилах, которые оставляют следы. Как следы на снегу, застывшие в вечности.

– Я не сумасшедшая, – шепчу я.

– Я так не думаю. И, судя по допросу, полиция явно тоже так не считает. Кроме того, судебно-медицинский эксперт, который беседовал с вами при поступлении, признал вас вменяемой. У меня есть результат оценки вашего психического здоровья. – Оливия постукивает ручкой по папке. – Вы солгали о своем тревожном расстройстве, но эксперт написал, цитирую: «Нет никаких признаков того, что она страдает психическим расстройством, которое помешало бы ей отвечать на допросе».

– Стандартная практика, – бормочу я.

– Проведение оценки психологического состояния не входит в стандартную практику, Наоми. – Оливия качает головой. – Они хотели убедиться, что вы способны отвечать на допросе, чтобы все, сказанное вами, было использовано в суде. Они также хотели с вашей помощью отклонить доводы защиты о том, что у вас был нервный срыв. Они прямо спросили вас, и вы категорически все отрицали, что сыграло им на руку. Их версия событий такова, что вы сделали это нарочно. Что это был преднамеренный акт, чтобы отомстить вашему бывшему мужу за разрыв отношений. И именно с этой точки зрения они будут рассматривать дело в суде.

Оливия ждет моего ответа, широко раскрыв и по-совиному округлив глаза, но я молчу.

Факты не лгут. У меня был роман с бывшим мужем. Он разорвал наши отношения, и я шантажировала его, чтобы он позволил мне оставить нашу дочь у себя на ночь. На следующий день она оказалась мертва, и я солгала об этом. Я спрятала ее в бункере, о котором известно лишь мне. Я дала полиции не ту одежду, чтобы собаки не нашли след по запаху. У меня на руках царапины, которые я не могу объяснить невинной привычкой. В прошлом я оставляла Фрейю без присмотра. И раньше меня посещали мысли о том, чтобы причинить ей боль, – это записано в дневнике черным по белому моим почерком. Но этого не случилось на самом деле. Это неправда.

Это не может быть правдой.

– Что ж, теперь нам нужно подумать не о том, какова их версия, а о том, какова ваша версия. Если вам предъявят обвинение, что вы будете говорить в суде? На чем мы будем настаивать?

Нужно рассказать ей о Хелен. О том, что Хелен знала про наши с Эйденом отношения и про бункер. Но что, если Оливия мне не поверит? Я уже вижу, – чувствую, как это исходит от нее, – что она считает убийцей меня. Думает, что у меня случился нервный срыв. Что я вышла из себя. Рассказав ей о Хелен, я сделаю только хуже. Выставлю себя обезумевшей женщиной, доведенной ревностью до убийства и обвиняющей во всем новую жену. И что, если я ошибаюсь? Что, если – несмотря ни на что – это на самом деле сделала я?

– Я уже не знаю, во что верить. Я была так уверена, но…

– Но?

– Я так устала. И мне так невыносимо. Я просто хочу, чтобы все закончилось.

– Мы можем покончить со всем этим, но вам придется решить, что вы собираетесь делать.

– А что я могу сделать? Посоветуйте, что мне следует делать.

– Я могу перечислить вам варианты, и их не так много. – Оливия поднимает руку и показывает палец с безупречным маникюром. – Первое. Вы можете признать себя виновной по обвинению, которое, среди прочего, будет касаться убийства. За такое грозит обязательное пожизненное заключение. Но вы утверждаете, что не убивали свою дочь, значит, это нам не подходит.

Она делает паузу, вглядываясь в мое лицо.

– Второе. – Оливия показывает еще один холеный палец. – Вы не признаете себя виновной, рассказываете присяжным свою версию событий, точно так же, как рассказали ее на допросе, и надеетесь, что это вызовет у них достаточно сомнений, чтобы они не смогли признать вас виновной. Помните – обвинение должно доказать свою правоту. Вам не нужно ничего доказывать.

Суд. Мне придется пережить все заново, пересказать все, что я сделала, чтобы скрыть случившееся, поведать обо всех событиях прошлого – о тревоге, о зависимости от таблеток, о том, сколько раз я ощущала себя плохой матерью, снова и снова, – находясь в помещении, полном незнакомых мне людей.

– Я не могу этого сделать, – говорю я и чувствую, как в груди все сжимается.

– Постарайтесь сохранять спокойствие. – Оливия тянется, чтобы коснуться моей руки. – Вам не нужно принимать решение прямо сейчас.

Смотрю вниз и концентрируюсь на том, как поднимается и опускается при дыхании грудь, желая, чтобы кислород наполнил легкие.

– Я не могу признаться в том, чего не помню.

– Но возможно ли, что ваш разум просто заблокировал воспоминания?

– Не знаю. Мне хочется ответить «нет». Но… я не знаю. Не могу быть уверена. Так что… пожалуй, да.

– Эксперт отметил в своем отчете, что вы сказали, что побочным эффектом ваших снотворных таблеток являются периодические провалы в памяти?

Киваю.

– И вы приняли снотворное в ту ночь, когда это случилось?

– Да.

– Ладно. – Оливия глубоко вздыхает, постукивая ручкой по странице. Поколебавшись мгновение, смотрит мне в глаза. Что ей так не хочется мне говорить?

– Единственный оставшийся вариант – попытаться доказать непредумышленное убийство, совершенное в невменяемом состоянии.

– Что это значит?

– Что вы действительно убили свою дочь, но в момент совершения преступления не контролировали свои действия. Но это будет сложно доказать, поскольку у нас есть оценка психического здоровья, где сказано, что в настоящий момент с вами все в порядке, и трудно утверждать, каким было ваше психическое состояние в прошлом. Тем более что на допросе вы настаивали на том, что у вас категорически не могло быть нервного срыва.

– Если дело дойдет до суда по обвинению в убийстве… Как вы думаете, меня признают виновной?

– Суды присяжных непредсказуемы. И, к сожалению, присяжные – это люди, а люди склонны эмоционально реагировать на определенные дела. И полиция выдвигает веские аргументы. Царапины на вас – это отдельная часть головоломки. Вы спрятали тело Фрейи. Добавьте к этому тот факт, что вы солгали полиции и намеренно ввели их в заблуждение, и нет никаких доказательств, что кто-то проник в дом. Но по вашей версии событий Фрейю должен был убить кто-то другой.

Расскажи ей о Хелен.

– Я…

Не могу. Против Хелен нет никаких улик, ничего, на что я могла бы опереться, чтобы доказать ее вину. Нет ничего, кроме моих подозрений. А мои подозрения ничего не значат.

– Если я сяду в тюрьму… что будет с ребенком?

Оливия медленно выдыхает, как будто готовит себя или меня к ответу.

– Это зависит от приговора. Вас должны были бы выпустить до того, как ребенку исполнится полтора года. Если вам дадут больше трех лет, вполне вероятно, что ребенка заберут и назначат ему приемного опекуна. Если только нет другого члена семьи, который сможет взять на себя родительскую ответственность.

– У меня не осталось никого из семьи. Нет ни братьев, ни сестер. А мои родители мертвы.

– А отец ребенка? Полиция сказала, что у вас есть молодой человек… Руперт?

– Он не отец.

– О-о. – Оливия вглядывается в мое лицо в поисках ответа. Я вижу, как ее осенило, это слишком заметно на ее лице. – Откуда вы знаете?

Я встречаюсь с ней взглядом через стол.

– Сроки не совпадают.

– А он знает?

– Я призналась ему недавно… по телефону.

Звук растерянного, пропитанного печалью голоса Руперта эхом отдается прямо у меня за плечом. Как будто он стоит здесь, в этой комнате, и я снова разрушаю его мир. Перед глазами все плывет, но слез нет. Во мне ничего не осталось.

– А мистер Уильямс знает?

– Да.

– И что он по этому поводу думает?

– Он обрадовался, – бормочу я. – Но… Я уверена, что сейчас он просто обеспокоен. Он захочет убедиться, что с ребенком все в порядке. Что он сможет защитить хотя бы его. – Закрываю глаза, и веки трепещут, а чувствительную кожу в уголках щиплет так остро, что кажется, она вот-вот порвется, как папиросная бумага. – Я сделала все это, чтобы сохранить будущего ребенка. Лгала, утаивала секреты, спрятала Фрейю… Я заставила себя пройти через это, потому что боялась, что если скажу правду, то потеряю обоих своих детей. Если меня признают виновной, в чем бы меня ни обвиняли, в намеренном или непредумышленном убийстве, у меня заберут моего ребенка. Ведь так?

Оливия кивает мне в ответ, и прямо на моих глазах ее лицо превращается в маску, выражающую одну лишь жалость.

– Да… простите, Наоми.

– Пожалуйста, не извиняйтесь. Ребенку в любом случае будет лучше с Эйденом. Я сама виновата… Я так сильно хотела этого ребенка. И когда я увидела Фрейю у подножия лестницы, отчаяние просто взяло верх. Прошу…

Я запинаюсь, когда это умоляющее слово слетает с губ. Мне нужно сглотнуть, но камень, который тяжелым грузом лежал в желудке, поднялся к задней стенке горла, и внезапный порыв мучительной боли проносится по всему телу. Оливия сжимает мои руки в своих, нежно успокаивая меня.

– Это еще не конец, Наоми.

– Нет, конец. Само собой, конец, ведь никто никогда мне не поверит.

Никто и никогда не поверит. И я не заслуживаю, чтобы мне верили. Вот в чем истинная ирония. Я погрязла во лжи. Я виновна в этом. Виновна в том, что была плохой матерью, виновна в шантаже, пренебрежении и предательстве. Я столько всего сделала, чтобы увести полицию от правды в сторону лжи. Заявила, что Фрейя пропала. Дала не ту одежду. Придумала, что ее похитили с улицы, потому что не было никаких признаков проникновения в дом.

Никаких признаков проникновения в дом.

Никаких признаков проникновения в дом. Эти слова, сказанные и Дженнингом, и Оливией, продолжают вертеться у меня в голове, но я не могу дотянуться и ухватить их. Осознать их смысл. Но они прицепились ко мне, как малыш, без конца повторяющий одно и то же, пока на него наконец не обратят внимание.

Должны быть следы того, что кто-то входил в дом. Никаких признаков вообще… Это имело бы смысл для моей лжи – альтернативной реальности, которую я создала для всех, придумав, что Фрейю похитили с улицы. И это имело бы смысл, если б смерть Фрейи была трагическим несчастным случаем, падением с лестницы в темноте. Но это не так. Кто-то совершил убийство. И если б это была не я, наверняка нашлись бы следы чужого присутствия. Взломанный замок. Разбитое оконное стекло, которое я проглядела. Но ничего такого не было.

Это была я. Все указывает на это.

За исключением…

– Пока, Нейми!

Голос Хелен звенит у меня в ушах, по-детски нежный, и я смотрю, как родители ведут ее по дорожке, держа за руки с обеих сторон. Она оглядывается на меня, и я машу ей на прощание.

– Люблю тебя!

Хватая ртом воздух, я наконец-то прорываюсь на поверхность, выныриваю из темноты на свет и теперь понимаю, почему те слова не давали покоя.

Не было никаких признаков взлома. Но это не значит, что убийство совершила я, потому что…

Я не единственная, у кого есть ключ.

– Постойте…

Резко выпрямляюсь. Оливия, которая до сих пор сидела тихо, не сводя глаз с моего лица, вздрагивает.

– Что случилось? – спрашивает она неестественно высоким голосом.

– Вы сказали, моя версия будет звучать правдоподобно, только если Фрейю убил кто-то другой.

– Да, это так, но…

– У Хелен есть ключ.

– Простите?

– Мне нужно поговорить с детективом Дженнингом.

– Подождите… Наоми, что вы имеете в виду, говоря, что у Хелен есть ключ? – спрашивает Оливия, наклоняясь ко мне.

– С тех пор как я стала жить отдельно от родителей, у нее всегда был ключ. Мы были лучшими подругами, она приходила в гости и уходила, когда хотела, и у меня тоже был ключ от ее квартиры. Когда мы вернулись на ферму, я дала ей ключ от дома. Кажется, я даже упоминала об этом в своем дневнике. Когда я узнала, что Хелен встречается с Эйденом, она вернула ключ мне, но я забыла о… забыла о ключе, который они дали ее родителям.

– Они?

Оливия выжидающе смотрит на меня, ее брови высоко подняты и исчезли под длинной челкой.

– Мои родители. Они дали родителям Хелен ключ, когда мы были маленькими, на всякий случай. Наверное, она взяла ключ у них. Она рассказала полиции, что я пыталась забрать Фрейю со свадьбы, она знала о моих психических проблемах и о том, где я спрятала дневник. Она – единственный человек, которому известно о бункере. И она знала о моем романе с Эйденом. Конечно, это мотив. Она убила Фрейю, а теперь пытается выставить меня виновной.

– Вы действительно считаете, что она способна на такое?

– Это была она. Это наверняка была она… Потому что если это не она совершила убийство, то это сделала я. А я не могла этого сделать. Фрейя была моей маленькой девочкой.

– Понимаю, вы не хотите верить, что сделали это, Наоми…

– Пожалуйста, – перебиваю я, тянусь через стол и беру Оливию за руку, умоляя прислушаться ко мне. – Пожалуйста. Это наверняка она.

Оливия чешет бровь и, надув щеки, ненадолго задерживает дыхание.

– Ладно. Я попрошу кого-нибудь позвать детектива. И ему придется изучить все, что может увести расследование в сторону от вас.

Яростно киваю.

Она быстро встает и распахивает дверь.

– Извините, к нам может кто-нибудь подойти, пожалуйста? – кричит она в коридор.

Она барабанит пальцами по дверному косяку, поворачиваясь на звук шагов, доносящихся с другой стороны.

– Да? – раздается чей-то голос.

– Можем ли мы поговорить с детективом Дженнингом? У моей клиентки есть информация, которую она считает важной.

– Я приведу его. Это займет несколько минут… думаю, он наверху.

Я слышу, как человек уходит обратно по коридору, а Оливия возвращается в комнату, закрыв за собой дверь.

Мы ждем, и мой взгляд перебегает с ее безучастного лица на настенные часы, стрелка которых медленно движется по циферблату.

Где же он? Мне нужно поговорить с ним. Нужно убедить его в том, что убийство совершила Хелен. Все обстоятельства говорят против меня. Но, возможно, они же меня и оправдают. Мне просто нужно добиться, чтобы Дженнинг меня выслушал.

Дверь распахивается, и я вздрагиваю, словно по моим венам пропустили электрический ток. Вскакиваю на ноги, резко отодвинув стул.

– Детектив Дженнинг, мне нужно кое-что сказать…

– Наоми, – жестом останавливает меня Дженнинг. – У нас есть к вам еще несколько вопросов. Пройдемте со мной, пожалуйста.

– У моей клиентки есть для вас информация, которую вы обязаны расследовать. Информация, указывающая на то, что к смерти Фрейи причастен другой человек, – авторитетно заявляет Оливия, полностью утратив всю мягкость голоса. – По какому поводу у вас вопросы?

Дженнинг пронзает меня взглядом, на его лице ясно читается гнев.

– Появились новые улики по делу.

42

Мой взгляд прикован к рукам Дженнинга, который устанавливает диктофон на столе и украдкой пробегает пальцами по кнопкам, но я вздрагиваю от прикосновения Оливии, с силой сжавшей мое бедро под столом. Ее пальцы надавливают крепче. Моя нога подпрыгивает вверх-вниз под ее ладонью, нервная энергия выплескивается из меня. Оливия смотрит на меня искоса. «Успокойся», – безмолвно говорят ее глаза. Я заставляю свои ноги замереть, вдавливая подошвы ступней в пол, но тут же начинаю двигать руками, ковыряя заусеницу на указательном пальце.

Что они нашли? Какие новые улики? Что им стало известно?

Успокойся, Наоми.

Услышав длинный гудок, я напрягаюсь всем телом. Он оповещает всех о том, что ведется запись. Что меня слушают. Ждут моих признаний.

Что, если мои подозрения в отношении Хелен – всего лишь очередные попытки отрицать реальность? Мой разум просто отказывается признавать то, что сделал.

Я резко вдыхаю, отрываю еще кусок кожи и смотрю, как капля крови собирается вокруг кутикулы.

– Допрос Наоми Уильямс начался в одиннадцать часов семнадцать минут утра. Меня зовут детектив-сержант Дженнинг, и меня сопровождает детектив-констебль Уокер. Также присутствует Оливия Поултер, адвокат мисс Уильямс, которая получила всю информацию после того, как прошлый допрос был завершен в шесть часов двадцать три минуты утра.

Оливия закидывает ногу на ногу, заносит ручку над блокнотом и ждет, когда Дженнинг приступит к допросу.

– Вы не обязаны отвечать ни на один из вопросов, Наоми, – сказала она после того, как Дженнинг пришел за мной. Она выпроводила его в коридор, заявив, что ей нужно немного поговорить со своей клиенткой. – Мы не знаем, какие улики они нашли, поэтому мой вам совет – отвечайте: «Без комментариев». Если вам зададут вопрос, который противоречит вашей версии событий, не спорьте с ними и не пытайтесь дать объяснение, просто молчите. «Без комментариев». Понятно?

Я кивнула. Но что, если мне сообщат что-то, что расставит все по своим местам? Что, если стена рухнет и дело пойдет на лад?

– Наоми.

Я возвращаюсь в реальность. Дженнинг наклоняется ко мне, вдавив предплечья в стол и сокращая расстояние между нами. У него красные глаза. Измождение ему не к лицу.

– Простите, – шепчу я. – Не расслышала вопроса.

Сколько раз я уже это делала? Исчезала в дальних уголках сознания, а потом резко выныривала обратно и обнаруживала, что пропустила целый отрезок жизни. Что, если именно это и произошло той ночью?

– Я попросил вас рассказать мне о ваших отношениях с женой мистера Уильямса. Хелен.

Это сделала она.

Оливия меняет ноги местами, на этот раз закидывая правую поверх левой, и я искоса ловлю ее взгляд. Она кивает.

– Она была моей лучшей подругой. С самого детства.

– Но теперь она замужем за вашим бывшим мужем.

– Да.

– И что вам известно про ее отношения с Фрейей?

Ее отношения с Фрейей. Холодные пальцы прокладывают путь вверх по моему позвоночнику, волосы на затылке встают дыбом. Это предупреждение. Однажды Хелен предала меня. И теперь сделала это снова. Как я этого не замечала? Почему сразу не догадалась?

– Это она совершила убийство, да? – спрашиваю я. Вкус металла проникает мне в горло, тусклый и жестяной. Очередное кровотечение из носа. Прижимаю костяшку к ноздре, но на пальце не видно красных пятен.

– Вопросы задаю я, Наоми, – говорит Дженнинг, громко шмыгает носом, а затем шумно вздыхает. – Какие отношения были у Хелен с Фрейей?

– Они жили в одном доме. Фрейя довольно много рассказывала о ней. Хелен ей нравилась. Но я не могу сказать вам, какие у них были отношения… Я при этом не присутствовала. Вам лучше спросить Эйдена. Или Хелен.

Дженнинг откидывается на спинку стула, и я вижу, как двигаются мышцы на его щеках, когда он напрягает челюсть. Он словно перекатывает жидкость во рту, обдумывая следующий вопрос, сомневаясь, что спросить. Или просто держит паузу для пущего эффекта.

– Вы верите, что это сделала Хелен?

– Да.

– Из-за вашей интрижки с Эйденом?

– Да.

Он улыбается… нет, это не улыбка, а ухмылка. Неуверенная и кривоватая. Как будто Дженнинг скрывает какой-то секрет.

– Почему вы так считаете?

– Потому что я знаю Хелен. И она с готовностью предала меня, чтобы заполучить Эйдена. Ей вряд ли понравилось, что я забираю его обратно.

– Она могла бы просто оставить все как есть. Закрыть на все глаза, как это делают многие люди. Она любит его, не так ли?

– Она…

Оливия перебивает меня, выставив руку, как родитель, который хочет остановить ребенка, выбегающего на оживленную дорогу.

– Простите, но как моя клиентка может отвечать на вопросы о чувствах и мыслях другого человека? И какое отношение это имеет к расследованию убийства? Или будьте так добры, сообщите нам все новые сведения, или я посоветую своей клиентке воздержаться от комментариев.

Она строго смотрит на меня.

– Это имеет прямое отношение к делу, мисс Поултер, и скоро я сообщу все сведения. И это зависит от вашей клиентки, воздержится ли она от комментариев, но, учитывая, что до сих пор она охотно отвечала на все вопросы, она, возможно, пожелает продолжать это делать. Наоми, вам решать, ответите ли вы на этот вопрос, хорошо? Как вы думаете, Хелен осталась бы с Эйденом, потому что она его любит?

– Она упрямая. И гордая. Своенравная. Я не думаю, что она просто закрыла бы на все глаза.

– А вы?

– Я?

– После всего, через что вы прошли, вы возобновили интимную связь с бывшим мужем. Вы бы остались с ним? Несмотря ни на что?

– Не отвечайте, Наоми, – говорит Оливия низким и резким голосом.

Мой взгляд перебегает с Оливии на Дженнинга и обратно. Ее лицо серьезное, всем своим видом она безмолвно приказывает мне сохранять спокойствие. У него прямой взгляд и приподнятые брови – он желает, чтобы я ответила.

– Да. Я люблю его. Я бы сделала для него все что угодно.

Дженнинг записывает ответ в блокнот, и я вверх ногами читаю собственные слова – мое признание в любви, подвешенное на странице. «Что угодно». Закончив писать, Дженнинг пристально смотрит на меня. Теперь его ухмылка превратилась в откровенную гримасу. От этого взгляда у меня по спине вновь пробегает холод.

– Как Эйден объяснил вам то, что он был в доме той ночью?

Я медлю, мой разум лихорадочно работает.

– Эйден? Был в доме? Я не понимаю…

– Почему вы покрываете его?

Качаю головой, зажав рот руками. Перевожу взгляд на Оливию, и она наклоняет голову и кивает.

– Без комментариев.

Пожалуйста, нет.

– Как он объяснил вам то, что произошло? Как он убедил вас солгать ради него?

Крепко зажмуриваюсь, но слезы текут по лицу и капают с подбородка на руки.

– Без комментариев.

Пожалуйста. Что угодно, только не это…

Дженнинг открывает папку и передает Оливии лист бумаги. Она прикусывает губу, просматривая информацию, но затем ее взгляд останавливается на чем-то и не двигается дальше. Оливия хмурится, но не поднимает глаза, а просто кладет лист на стол передо мной.

Дженнинг вскидывает брови, и я смотрю на него в ответ. Мои глаза и щеки пылают.

– Вы помогали Эйдену скрыть смерть вашей дочери?

На бумаге указаны данные о рейсе. Два билета забронированы из лондонского аэропорта Гатвик в Абу-Даби на 20 ноября с вылетом в 5:40 утра.

Пассажиры: Фрейя и Эйден Уильямс.

Поднимаю голову, и мой взгляд перебегает с Дженнинга на Уокера в поисках объяснения. Они смотрят на меня в ответ, ожидая моей реакции.

– Я не понима…

Авиабилеты забронированы для Фрейи и Эйдена. Никаких следов взлома. У Хелен есть ключ.

Нет, этого не может быть.

Он пытался ее увезти.

43

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Моя голова мотается из стороны в сторону, слева направо, слева направо, а зубы стучат, словно температура в комнате резко упала. Я потеряла контроль над своим телом. Я потеряла контроль над своим разумом. Наверняка так и есть, потому что слова на этом листе бумаги не могут быть правдой. Фраза, которую Дженнинг медленно произносит хриплым голосом, – «Эйден арестован», – не может быть правдой.

Не было никаких признаков взлома. И у его жены есть ключ.

Нет.

Зачем ему это делать? Почему Эйден хотел забрать Фрейю у меня? Неужели он собирался уехать и никогда не возвращаться?

Должно быть какое-то объяснение. Эйден не способен на такое. Он никогда бы не причинил Фрейе боль. Он любил ее. Любовью настолько чистой, что бросил меня, – ту, о которой он заботился больше всего на свете, – чтобы защитить ее. Это не мог быть Эйден.

Только не мой Эйден.

– Вы знали, что Эйден пытался забрать Фрейю? – спрашивает Дженнинг.

Что он сказал? Мое тело словно нажало на тормоза – все подергивания прекратились.

Полиция по-прежнему считает меня виновной.

– Знала ли я? – бормочу я, слова звучат чуждо и непривычно.

– Вы пытались помешать ему забрать ее, но что-то пошло не так?

– Нет!

– Вы вместе спрятали Фрейю?

– Нет! Говорю же – я сказала правду! Я все это время говорила правду!

Я действительно говорила правду и почти поверила, – они почти заставили меня поверить, – что совершила убийство. Если б не мои подозрения в отношении Хелен – наш с Эйденом роман, бункер, ключ, – я была бы уверена, что вина лежит полностью на мне. Я бы рассыпалась в прах. Сломалась. А Эйден знал правду все это время.

Как он мог совершить такое?!

– Вы утверждаете, что сказали правду. И мы никогда не сомневались в том, что это вы спрятали Фрейю, солгали об ее исчезновении, дали нам ложные улики, чтобы направить нас по другому следу. Мы сомневаемся лишь в том, по какой причине вы это сделали.

– А зачем Эйдену это делать?! – кричу я, захлебываясь кашлем.

– Мы спрашиваем не об Эйдене. Мы спрашиваем о вас. Что произошло той ночью? Почему вы спрятали Фрейю?

Кровь приливает к моему лицу. В глазах Дженнинга я запятнана виной, и никакие мои доводы, никакие доказательства обратного не смогут смыть это пятно. Я – пожираемая ревностью бывшая жена с психическими проблемами в прошлом. И не просто с какими-то психическими проблемами. У меня была послеродовая депрессия. Про такие случаи пишут в газетах, когда мать убивает своего ребенка. В таком никто добровольно не признается. После такого остается след. Пятно. Этот человек никогда мне не поверит.

– Я же сказала вам, – начинаю я медленно втолковывать ему, но сердце бешено колотится, и слова рвутся вперед галопом, яростно и быстро. – Я не хотела терять своего будущего ребенка. Я знала, просто знала, что если скажу правду о том, как нашла Фрейю у подножия лестницы, все сочтут меня виновной в ее смерти. И ребенка бы забрали. И смотрите! Вы подтвердили мою точку зрения. Вы посчитали меня виновной. И даже сейчас, когда у вас есть доказательства того, что в этом замешан кто-то другой, вы все еще не верите моим словам. Если Эйден проник в мой дом, чтобы забрать у меня дочь, какого черта я стану лгать ради него?!

Мы с Дженнингом пронзаем друг друга взглядами. Как два барана, стоящие на своем. Я не собираюсь отворачиваться первой.

Нельзя, чтобы он выиграл в этой схватке.

Оливия кладет руку мне на спину и нажимает ладонью между лопатками. Я совершенно позабыла о том, что мой адвокат здесь, но теперь смотрю на нее и понимаю, чего она хочет от меня. Ей необязательно говорить это вслух. Этого Оливия хотела от меня с самого начала. Всего один взгляд, но мне кажется, будто она кричит эти слова мне в уши.

Держи рот на замке.

– Вы видели Эйдена у себя дома ранним утром двадцатого ноября?

– Нет.

Чувствую на себе взгляд Оливии.

– Как он объяснил вам свое присутствие в доме?

– Я…

Рука Оливии перемещается на мое плечо и сжимает его.

– Без комментариев, – шепчу я.

– Вы с ним боролись?

– Нет. Без комментариев.

– Вы вместе спрятали Фрейю?

– Без комментариев.

– Эйден просил вас помочь ему спрятать Фрейю?

Провожу языком по губам, гнев бурлит во мне.

– Без комментариев.

– Когда он попросил вас помочь ему, почему вы не позвонили в полицию?

– Без комментариев.

– Почему вы покрывали его?

– Без комментариев.

– Потому, что вы его любите?

– Без комментариев.

– Потому что вы хотели его вернуть?

– Без комментариев.

– Потому что это стало бы вашим общим секретом?

– Хватит, хватит, хватит! – пронзительно кричу я.

В помещении воцаряется тишина. Чувствую, что все взгляды устремлены на меня в ожидании моих дальнейших действий и слов.

Поднимаю голову и оглядываю всех троих, прежде чем встретиться взглядом с Дженнингом.

Скажи что-нибудь.

– Простите, – шепчу я, хотя на самом деле не желаю извиняться. – Но, пожалуйста, не задавайте мне больше никаких вопросов. Я больше ничего не знаю, кроме…

– Кроме? – подхватывает Дженнинг, а Оливия вздыхает. Должно быть, я ее самый непослушный клиент из всех.

– Я не помогала Эйдену. Если б я знала, что он был у меня дома, то честно сообщила бы вам об этом. Но… он никогда бы не навредил Фрейе намеренно. Должно быть какое-то объяснение… Вы допрашивали Хелен?

– Хелен здесь ни при чем, Наоми, – парирует он. – Подумайте о том, что вы говорите. Для нее не было забронировано билета. И…

– Но она узнала о нашем романе, и это ее разозлило. Что, если она совершила убийство, а теперь пытается переложить вину на меня и Эйдена…

– Это Эйден рассказал нам о вашем романе.

Что?!

– Но… но она знала о бункере. Ведь вы по ее подсказке нашли Фрейю.

– Нет…

– Детектив Дженнинг, – вмешивается Оливия. – Я уже намерена доложить вышестоящему руководству о вашей агрессивной и настойчивой манере допроса. Если у вас есть какие-то сведения, мне нужно увидеть доказательства.

– Нет, Хелен нам не подсказывала, – продолжает Дженнинг, полностью игнорируя Оливию и не отрывая от меня взгляда. – Собака проявляла сильное беспокойство на этом участке, но других признаков не было. Однако затем третья сторона сообщила нам о бункере, и мы решили произвести раскопки в том районе.

Третья сторона?!

Волонтеры. Те две женщины, которые знали о моем доме и прошлом моей семьи.

Дженнинг вздыхает и трет рукой затылок, а затем резко дергает ею в сторону. Плечо щелкает.

– Хелен не давала показаний против вас, Наоми. Она дала показания против Эйдена. Это из-за нее его арестовали.

Мой мозг входит в ступор, не в состоянии осмыслить сказанное. Хелен дала полиции показания против Эйдена?!

– Хелен не давала показаний против меня?

– Нет. Это она раскопала информацию о билетах на самолет. Увидела платеж и решила проверить его. И это она сообщила нам, что у Эйдена был запасной ключ от вашего дома, который пропал.

– У Эйдена был ключ от моего дома?!

– Да. Полиция сейчас обыскивает их дом и комнату Эйдена в «Гербе королевы». Я хочу, чтобы вы внимательно выслушали то, что я собираюсь вам сказать.

В голове все плывет, голос Дженнинга звучит тихо и эхом повторяется, словно детектив говорит со мной со дна ущелья.

У Эйдена был ключ, у Эйдена был ключ, у Эйдена был…

– Это Эйден дал нам показания против вас.

Эти слова резко бьют меня в грудь, и голос Дженнинга внезапно звучит громко и отчетливо.

Эйден?!

Дженнинг продолжает говорить, но я закрываю глаза, и мое сердце разлетается вдребезги.

– Он давал показания полиции с того самого момента, как вас арестовали. Он сообщил нам о вашем романе. О свадьбе. Он помог нам найти ваш дневник и рассказал нам о том, почему бросил вас. Прямо сейчас он находится в другой комнате для допросов и утверждает, что забронировал билеты, но передумал. Он говорит, что понятия не имеет, где ключ, потому что потерял его давным-давно. И по-прежнему пытается обвинить вас. А без дополнительных улик у нас больше ничего против него нет. Так что, если вы помогли ему спрятать Фрейю, вам лучше во всем нам признаться. Перестаньте защищать его и расскажите нам все, что знаете.

Он по-прежнему пытается обвинить вас.

Как я могла быть такой глупой? Настолько слепой? Это Эйден рассказал все полиции.

– Я… я не знаю, что еще мне сказать. Я ни в чем ему не помогала, – плачу я. – Я ничего не знаю о том, что сделал Эйден. Хотела бы я сказать вам, что видела его той ночью, но я спала. Клянусь!

Зачем ему это делать? Неужели Эйден свалил вину на меня, чтобы спасти себя? Все так просто? Самосохранение – это человеческий инстинкт. Но и любовь тоже… Разве нет?

Смотрю на Дженнинга, и, помимо гнева, в его глазах сквозит какая-то печаль. Жалость, возможно. Но внешность может быть обманчива. И мы все были обмануты.

Но кому они поверят?

Эйдену? Или мне?

Громкий стук в дверь сотрясает комнату.

– Сержант? Вам следует взглянуть на это, – чуть-чуть приоткрыв дверь, сообщает полицейский.

– Что такое? – Дженнинг выглядывает в коридор.

Я напрягаю слух, чтобы разобрать их бормотание, но тот полицейский шепчет слишком тихо. Его голос – вздох посреди ревущего океана.

– Оставайтесь здесь.

Дверь со щелчком захлопывается за Дженнингом.

Я закрываю глаза и откидываю голову. Моя шея болит от ее тяжести.

Как Эйден мог совершить такое? И как он мог причинить боль Фрейе?

Образ Эйдена, прижимающего Фрейю к груди, проносится перед моим мысленным взором. Ее крошечное тело умещается у него на одной руке. Его кожа кажется такой белой на фоне ее розовой щечки. Я слышу, как Фрейя хихикает, когда Эйден гоняется за ней по кухне, и бежит все быстрее, но тут ее слабые ножки подкашиваются, и она с мягким шлепком приземляется на подгузник. Я вижу свирепый взгляд, с которым Эйден говорит мне, что не желает разлучать Фрейю с матерью, но сделает это ради того, чтобы защитить ее. Он всегда хотел лишь заботиться о ней. И заботился – больше, чем многие другие отцы пекутся о своих детях.

Открываю глаза и моргаю от резкого света. Надо мной нависает чистый белый потолок, но в углу заметно пятно сырости, темно-коричневые следы усеяли всю поверхность. Как синяки от пальцев Эйдена на запястьях нашей дочери.

44

Дверь со щелчком открывается. Я смотрю на часы на стене – мы просидели здесь больше часа. Такая маленькая комната и целый час тишины.

Тело наполняет прилив адреналина, и я быстро выпрямляюсь, но это не Дженнинг вошел в комнату целеустремленной и уверенной походкой. И не Уокер. Это Кейт. Кейт – с ее добрыми глазами и медленной, осторожной манерой двигаться.

Что она здесь делает? Где Дженнинг?

Кейт садится за стол напротив меня. Она принесла какие-то листы бумаги и, усаживаясь, смотрит на меня таким же добрым взглядом, но ее руки… Ее руки дрожат.

– Привет, Наоми. – Ее голос звучит мягко, эти два простых слова наполнены таким пониманием. Но что она здесь делает?

– Где Дженнинг?

– Я…

– Вы не включили диктофон, – перебивает Оливия, приподняв брови и кивком указывая на аппарат.

Кейт медленно делает вдох через нос. Ее губы подергиваются.

Что написано на листах, которые она принесла?

– Мисс Поултер, прошу прощения, что не представилась сразу. Я – детектив-констебль Кейт Брэкен, и меня назначили офицером по связям с семьей для Наоми и мистера Уильямса.

Она наклоняется через стол к Оливии, протягивая руку.

Оливия хватает ее ладонь и трясет с гораздо большей силой, чем прежде приветствовала рукопожатием меня.

– Рада знакомству, – отвечает Оливия. – Я была бы признательна, если б вы проинформировали нас о том, что происходит. Детектив-сержант Дженнинг довольно внезапно покинул нас и до сих пор не вернулся.

– Понимаю. И, если вы не возражаете, я поговорю с Наоми напрямую.

Оливия кивает, ее взгляд мечется между нами туда-сюда. Кейт поворачивается ко мне и кладет сцепленные руки в центр стола совсем рядом с моими.

– Наоми, мне нужно, чтобы вы понимали, что это не допрос. Я здесь в роли офицера по связям с семьей. Я пришла, чтобы поговорить с вами как с матерью Фрейи, а не с подозреваемой.

Я дышу неглубоко и медленно, комната качается перед глазами.

Не с подозреваемой?

Сосредотачиваюсь на Кейт, на ее добрых, грустных глазах. Она тянется через стол и накрывает ладонью мою руку.

– Сержант Дженнинг сообщил вам, что Хелен сказала, что у Эйдена есть запасной ключ от вашего дома?

– Да.

– Полиция обыскала его дом в Лондоне, а также комнату в «Гербе королевы».

Задерживаю дыхание. Мне хочется быстро выдавить из нее слова – поскорее услышать, что она скажет, – но в то же время закрыть уши или зажать ей рот рукой. Продлить тот миг, когда я могу притворяться, что произошла какая-то ошибка.

– При обыске был найден ключ в бардачке машины Эйдена. Мы спросили Эйдена об этом на допросе и…

– Что он ответил? – Гнев скручивается у меня в животе, когда я представляю многочисленные оправдания Эйдена. Его бесконечные попытки переложить вину на меня.

– Он признался, Наоми.

– Признался?!

– Эйдену предъявлено обвинение.

– В чем? – Я говорю громко, почти кричу.

– В непредумышленном убийстве.

В непредумышленном убийстве?!

Но Фрейя была маленькой девочкой. Просто маленькой девочкой.

– Пожалуйста, нет, – плачу я.

– Мне жаль, Наоми.

– Я думала, это какая-то ошибка, что найдется какое-то объяснение…

– Понимаю вас.

– Мне плохо…

Вскакиваю на ноги, и стул падает позади меня, ударяясь об пол с металлическим лязгом. Хватаюсь руками за горло…

Я не могу дышать, меня тошнит, мне нужен воздух.

Дыхание застряло в груди, словно бабочка в стеклянной банке, бьющая тонкими крылышками в отчаянной попытке вырваться на свободу. Мои судорожные вздохи приглушаются, когда я сгибаюсь пополам и опускаюсь на пол.

Кейт встает передо мной на колени, приблизив лицо к моему.

– Дышите, Наоми. – Она берет меня за руку. – Мне так жаль, но вам нужно узнать, что произошло той ночью.

Кейт превратилась в размытое пятно, яркие белые огни освещают ее сзади, но я фиксирую взгляд на ее лице.

Дыши, Наоми. Сосредоточься на том, что она говорит. Дыши.

– Наоми, вы в порядке? – спрашивает Оливия, положив руку мне на плечо. – Позвать врача?

– Нет! Мне нужно узнать, что произошло. – Я вглядываюсь в лицо Кейт в поисках ответов. Мне нужны ответы. – Что произошло?

– Наоми, послушайте, – говорит Кейт. – Есть кое-что, что мы хотим вам показать. Это довольно необычное решение и оно может быть подвергнуто критике, но я, по крайней мере, думаю, что вы заслуживаете того, чтобы это увидеть.

– Что вы собираетесь ей показать? – спрашивает Оливия, и в ее голосе слышится беспокойство.

– Видеозапись допроса Эйдена, – отвечает Кейт, не отрывая взгляда от моего лица.

– Ей не следует это смотреть. – Оливия качает головой, приоткрыв рот так, что виднеются верхние зубы.

Кейт отпускает мои руки, берет со стоящего позади нее стула бумаги и кладет их перед Оливией, указывая на подписи на странице. Ее указательный палец нажимает на лист с такой силой, что почти побелел от напряжения.

– Эйден и его адвокат оба подписали согласие на то, чтобы Наоми увидела видеозапись. И во время просмотра его адвокат будет присутствовать с нами. – Кейт отворачивается от Оливии, и суровый блеск в ее глазах исчезает, сменяясь привычным светом заботы. – Эйден хотел поговорить с вами сам, он умолял нас позволить ему объяснить вам все с глазу на глаз… но, конечно, это запрещено.

– Почему? Почему он это сделал?

– Пройдемте со мной. Так вы быстрее всего поймете, что произошло на самом деле. И почему. Мне очень жаль, Наоми.

Жалость изливается из нее потоком. Но я недостойна жалости. Недостойна сочувствия. Нельзя испытывать жалость к женщине, которая была так влюблена, что ничего вокруг себя не видела, не слышала и даже не ощущала. Нельзя сочувствовать матери, которая потеряла больше, чем сама может осознать.

Мне хочется встать, пойти с Кейт, но ноги не выдерживают вес тела. Пытаюсь пошевелиться, но мышцы не слушаются.

Непредумышленное убийство, непредумышленное убийство, непредумышленное убийство.

– Дайте мне минуту, – прошу я.

– Вы хотите, чтобы я осталась с вами, или предпочитаете побыть одной?

– Одной, пожалуйста. Извините.

– Не извиняйтесь, – отвечает Кейт, затем встает и уходит.

Я пытаюсь прочитать текст, но листы лежат в центре стола, а слова, написанные слишком мелко, чтобы их можно было разобрать с моего места, расплываются по странице. Удается разглядеть лишь подпись Эйдена: большая закрученная буква «Э», за которой следует неразборчивое «Уильямс».

Оливия кладет руку мне на колено.

– С вами все в порядке?

– Можно мне воды? У меня немного кружится голова.

Она бросается в угол комнаты к своей сумке, затем сует бутылку мне в руки. Пытаюсь справиться с крышкой, но пальцы словно разучились что-то делать. Я даже не могу открыть гребаную бутылку.

– Позвольте мне. – Оливия открывает бутылку и возвращает ее мне. Я делаю большой глоток, хотя вода тепловатая и несвежая. Бутылка потрескивает, когда я высасываю из нее весь воздух, и пластик мнется в моих руках. Я отстраняюсь от горлышка и пытаюсь отдышаться.

– Лучше?

– Да. Спасибо.

– Не за что. Вы готовы?

– Еще одну минуту.

Мне хочется подождать. Побыть еще несколько минут в этом пространстве и времени, где мне не сказали всей правды. Где слова, которые Эйден произнес на допросе, не имеют надо мной никакой власти. Ведь затем моя жизнь – в очередной раз – изменится бесповоротно.

Закрываю глаза и вижу лицо Эйдена. Его зеленые глаза. Знакомую улыбку.

Меня переполняют чувства, но вместо запутанной паутины различных эмоций главенствует лишь одна. Чистейшая. Это не печаль. Не нежность. Даже не любовь.

Внутри меня все кипит от гнева.

Ревет от ярости.

Мне хочется кричать. Хочется пробить дыры в стенах этой комнаты, опрокинуть стол и разбросать стулья. Если Эйден все еще здесь, заперт в камере в этом здании, я хочу, чтобы он знал. Я хочу, чтобы он услышал, что он сделал.

Но гнев затухает при одной мысли. Фрейя. Мне нужно знать. Мне нужно знать, что он сделал с тобой.

– Вы можете пойти со мной? – спрашиваю я.

– Конечно, – соглашается Оливия, как будто это ее личное желание, а не работа.

Всего несколько часов назад я терпеть не могла эту женщину и ее неторопливую, снисходительную манеру говорить. Но теперь она – все, что у меня есть. Только она. И на этот раз мне нужно, чтобы она относилась ко мне как к ребенку. Мне нужно, чтобы она завернула меня в ватный кокон и была рядом, когда я услышу правду. Потому что, как бы больно это ни было, мне нужно все узнать.

Видеозапись стоит на паузе, и я вижу на экране лицо Эйдена.

– Вы готовы? – спрашивает Кейт.

Я киваю, не отрывая взгляда от его лица. Глаза щиплет, они слезятся от отчаянного желания моргнуть, но тут изображение на экране оживает. Эйден ерзает на стуле и крутит головой, разминая шею. Если б звук был более четким, я бы смогла услышать, как хрустят позвонки. Это мой Эйден. Эйден, которого я знала так долго. И так хорошо. Но… я его совсем не знаю.

– Боюсь, я не смогу на это смотреть.

Кейт нажимает на кнопку, и изображение снова замирает. На экране Эйден сидит, опустив подбородок на грудь.

– Вы можете, – уверяет она. – Вам нужно услышать, что он скажет.

Я смотрю в потолок, задерживаю дыхание, а затем выдыхаю, как меня учили. Опускаю голову и бросаю взгляд на адвоката Эйдена, который сидит через несколько мест справа от меня: на коленях у него блокнот, в пальцах зажата ручка, но глаза закрыты, выражение лица страдальческое. Поворачивая голову, я избегаю смотреть на экран до самого последнего момента. Но все равно вижу его. Лицо Эйдена.

– Я готова.

Кейт снова нажимает кнопку, и на экране Эйден продолжает крутить головой.

– Эйден, – произносит женщина-полицейский, которая находится за кадром, хотя мне видна ее нога. – Мы возобновляем ваш допрос в двадцать три часа двадцать две минуты. Я детектив-констебль Лорен Шарп, и меня сопровождает детектив-сержант Эндрю Уэбб. У нас есть к вам еще несколько вопросов. Вы согласны продолжить?

– Да. – Эйден скрещивает руки на груди и садится прямо, в уверенной позе.

– Эйден, ранее вы заявили, что забронировали авиабилеты на двадцатое ноября, но очень быстро поняли, что это плохая идея и вам не следует этого делать. Все так?

– Да.

– И поэтому вы удалили все следы бронирования.

– Да… Знаю, это выглядит странно, но, клянусь, я передумал сразу же, как только забронировал билеты.

– Но если б вы решили продолжить, как вы планировали заполучить Фрейю?

– Как я уже сказал, я не продумал это до конца. Это была глупая ошибка.

– У вас был какой-нибудь способ проникнуть в дом Наоми Уильямс?

Эйден поднимает руку к подбородку, пальцы частично прикрывают рот.

– Нет, – твердо отвечает он.

– Вы уверены?

– Да. У меня не было намерения на самом деле покупать эти авиабилеты. Вот почему я удалил бронирование. Это был импульсивный поступок, потому что я разозлился. Только и всего.

Он очень убедителен.

Чья-то рука скользит по столу и кладет перед ним лист бумаги. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть напечатанный снимок, но ничего не получается.

– Эйден, взгляните на это.

Эйден подносит фотографию близко к лицу и некоторое время таращится на нее. У него дрожат руки.

– После первичного вскрытия патологоанатом более подробно изучила синяки на лице Фрейи. Сначала она отметила в отчете просто синяк, но не приводила никаких подробностей о том, кто мог его оставить, или каких-либо других деталей. Однако теперь мы знаем, что тот, кто это сделал, скорее всего, левша и схватил Фрейю за лицо, когда стоял перед ней. Мы знаем это, потому что отпечаток большого пальца находится внизу. Видите?

Зубы начинают стучать, и я прикусываю внутреннюю сторону нижней губы.

– Я… – Умолкнув, Эйден кивает.

– Вы сделали это со своей дочерью, Эйден?

Разинув рот, он продолжает смотреть на снимок, и бумага дрожит в его руках.

– Без комментариев.

– Без комментариев? Вы уверены?

– Нет, я… я этого не делал.

– Вы левша или правша, Эйден?

Эйден смотрит на своего адвоката круглыми от удивления глазами.

– Без комментариев.

– На этот вопрос легко ответить. Вы левша или правша?

Эйден – левша.

– Левша. Но я этого не делал.

– Так кто же это сделал? Наоми?

– Я не… Без комментариев.

– Она правша, не так ли?

– Без комментариев.

Рука забирает фотографию у Эйдена. Через мгновение на стол кладут очередной пакет для улик.

Я ахаю, поднеся руку ко рту, когда вижу содержимое пакета.

Мышонок. Любимая игрушка Фрейи.

– Вы знаете, что это такое, Эйден?

Лицо Эйдена вытянулось, челюсти плотно сжаты. Он протягивает руку, чтобы дотронуться до пакета, но отдергивает пальцы в тот момент, когда они касаются пластика, как будто обжегся.

– Эйден? – повторяет детектив. – Что это?

– Это… это Мышонок, – шепчет он. – Игрушка Фрейи.

– Мышонок лежал на теле Фрейи, когда мы ее нашли. Наоми призналась, что отнесла Мышонка вместе с телом Фрейи в бункер. Когда вы в последний раз видели эту игрушку?

Губы Эйдена дрожат.

– Я… я не знаю.

– Мышонок был с Фрейей в момент ее смерти?

– Не знаю.

Повисла пауза. Эйден без конца шмыгает носом, его дыхание громко раздается в тишине.

– Сегодня утром мы допросили вашу жену.

Эйден безмолвно застыл, его брови приподняты. Понял ли он тогда? Знал ли он, что Хелен сделала? Или он даже не подозревал, что она отвернется от него?

– Она сообщила, что у вас был запасной ключ от дома Наоми Уильямс. На всякий случай. И мы обыскали ваши вещи в «Гербе королевы», включая машину, и нашли… – перед Эйденом кладут пакет для улик, – …это.

Эйден смотрит на пакет, затем снова на детектива, нахмурив брови.

– Что это, Эйден?

– Это… ключ.

– Чей это ключ?

– Я… я не знаю, – говорит он, изображая уверенность, но голос срывается.

– Что ж, мы проверили информацию, и это ключ от дома вашей бывшей жены. Хотя вы утверждали, что у вас его нет. Почему вы солгали о том, что у вас есть ключ от дома Наоми?

– Я… я не врал, – бормочет он.

– Вы уверены? Это ваш шанс объяснить нам, почему вы солгали.

Взгляд Эйдена устремляется за пределы кадра.

– Без комментариев.

– Этот ключ лежал в вашем бардачке. Вы спрятали его там после того, как вошли в дом?

– Я… Я… Нет.

– Вы вошли в дом, воспользовавшись этим ключом?

– Нет, пожалуйста, послушайте…

– Вы причинили Фрейе боль?

Эйден не отвечает, но закрывает лицо руками, испуская судорожный крик.

– Эйден, вы…

– Я не могу.

– Что вы не можете?

– Мне жаль.

– Почему вам жаль, Эйден? Вы причинили Фрейе боль?

– Я не хотел!

В комнате воцаряется тишина. Эйден откидывается назад и смотрит в потолок, его глаза широко раскрыты и полны муки, а рыдания сотрясают тело.

– Могу я поговорить наедине с моим клиентом? – вмешивается адвокат.

– Конечно.

Экран становится черным.

– Что случи…

Кейт кивает и переводит взгляд на экран. Он вновь оживает, и я вижу Эйдена, который сидит на том же месте, в той же одежде, с теми же растрепанными волосами и по-прежнему небритый, но… он изменился.

Эйден убирает правую руку ото рта и начинает покусывать кожу на большом пальце левой руки. Я чувствую его нервозность, его беспокойство через экран. Его глаза опухли и покраснели, но губы сжаты в прямую, решительную линию. Он сцепляет руки на коленях. Комната на экране и комната, в которой я нахожусь, наполняются тишиной. Две комнаты ждут, затаив дыхание.

– Сейчас одиннадцать часов пятьдесят четыре минуты утра, – произносит детектив низким от предвкушения голосом. – Эйден Уильямс, ваш законный представитель сообщил нам, что вы хотите дать чистосердечное признание в том, что произошло ранним утром двадцатого ноября. Это так?

– Да, – шепчет Эйден.

– Мы вас слушаем.

– В августе у нас с Наоми начался роман… – Он умолкает.

– Продолжайте, – звучит голос детектива.

– В сентябре я получил предложение о работе в ОАЭ. Хотел его принять, но моя жена воспротивилась. Она считала, что мы не можем уехать из-за Наоми и что Фрейе нужно видеться со своей мамой. Сказала, что не может так поступить с Наоми. Как-то раз я поднял этот вопрос в разговоре с Наоми. Ничего конкретного, просто спросил, как бы она отнеслась, если б нам пришлось переехать за границу из-за моей работы. Мне просто хотелось оценить ее реакцию, и… она отреагировала не очень хорошо.

Это так. И Эйден пообещал мне, что никогда не увезет Фрейю.

– В октябре я решил прекратить этот роман. Я понимал, что нам нужно отдалиться от Наоми и от всего, что произошло. Поэтому я разорвал нашу связь и снова попытался убедить Хелен, что нам следует уехать в ОАЭ.

– Когда вы говорите «нам следует уехать», вы имеете в виду – уехать, никому не сказав?

– Да.

– Вы понимаете, что то, что вы планировали сделать, является уголовным преступлением?

– Да… – Эйден сдавливает двумя пальцами переносицу, его глаза зажмурены.

– И что ответила ваша жена?

– Она наотрез отказалась. Сказала, что не может так поступить с Наоми.

Хелен отказалась увозить Фрейю.

– У вас с Наоми вспыхнул роман, – продолжает задавать вопросы детектив. – И это была не случайная женщина. Когда-то она была вашей женой. Наверняка вы испытывали к ней какие-то чувства. Так почему же вы решили прекратить роман и пытались убедить Хелен уехать, а не остались с Наоми?

Эйден выпрямляет спину, хотя до сих пор сидел ссутулившись, словно на его плечи давил тяжелый груз.

– У нас с Наоми были сложные отношения. Они закончились лишь потому, что я чувствовал, что должен защитить Фрейю, но не потому, что я разлюбил ее. А роман… это было неправильно. Я понимал, что это неправильно, но несмотря на все, произошедшее между нами, мне было трудно отличить Наоми, которую я презираю, от женщины, в которую я влюбился. А Хелен… Хелен была рядом. Она поддерживала меня и помогала Фрейе. Она заботилась о Фрейе каждый день. Она постоянно присутствовала в наших жизнях. Я не мог оставить ее ради такой женщины, как Наоми. Я люблю Наоми, но никогда не смог бы снова доверять ей. Поэтому я сделал то, что, по моему мнению, должен был сделать, чтобы сохранить семью. Моя семья – это я, Фрейя и Хелен.

Его семья.

Меня Эйден частью своей семьи не считает. Но когда я рассказала ему о будущем ребенке, он выглядел счастливым. Окрыленным. Было ли это реально? Изменились ли его чувства? Или он притворялся? Действительно ли он снова полюбил меня? Или это был его способ контролировать меня – убедиться, что я верю, что он никогда не предаст меня? Убедиться, что я стану защищать его.

– Давайте двигаться дальше, – говорит детектив. – Что произошло накануне двадцатого ноября?

– В конце октября я прекратил наш роман. Мне следовало закончить его раньше, но, как я уже сказал, у нас с Наоми все сложно. Она восприняла наш разрыв лучше, чем я думал. Понимаете, я ожидал… ожидал, что она рассердится. Заплачет. Но она просто замолчала. Вообще не выходила со мной на связь. Мы не разговаривали, даже когда я привозил к ней Фрейю. А потом, восемнадцатого числа, она попросила меня оставить у нее Фрейю на ночь. Когда я отказался, она пригрозила, что расскажет Хелен о нашем романе. Поэтому я уступил ее просьбе.

– Что случилось потом?

– Я приехал домой, а Хелен собирала вещи, чтобы отправиться в командировку. Я пытался поговорить с ней об отъезде, но мы поссорились. Она сказала, что не желает больше говорить об этом, и ушла.

– И что вы сделали?

– Я… – Эйден прикусывает нижнюю губу и вытирает глаза тыльной стороной ладони. – Я решил уехать без Хелен. Я разозлился из-за того, что она не понимает меня, и сердился из-за того, что Наоми загнала меня в угол. Я чувствовал себя в ловушке… Поэтому я решил, что заберу Фрейю и уеду.

– И именно тогда вы заказали билеты?

Он кивает, громко шмыгая носом.

– Хелен в ту ночь не было дома, поэтому я заказал билеты на раннее утро. Затем я взял запасной ключ от дома Наоми. Тот, который я сохранил после того, как мы расстались. Я думал о том, чтобы позвонить Наоми и придумать предлог, чтобы забрать Фрейю, но побоялся того, как она отреагирует.

Эйден опускает голову и теребит обручальное кольцо, надевая его на палец и снимая обратно.

Он собирался бросить Хелен. Он собирался бросить нас обеих – забрать Фрейю и сбежать.

– Продолжайте.

Голос детектива отвлекает Эйдена от размышлений, и он решительно надевает кольцо обратно на палец.

– Что случилось той ночью?

– Двадцатого числа, едва пробило час ночи, я добрался до дома Наоми.

Меня сейчас стошнит.

Закрываю глаза, но как только это делаю, перед мысленным взором возникает мой дом.

– Я вошел в дом примерно в час пятнадцать. Я знал, что Наоми будет спать. Но я проверил ее таблетки, чтобы убедиться.

– Что вы сделали затем?

– Я пошел из ванной в комнату Фрейи. Рассчитывал, что просто осторожно разбужу ее, попрошу вести себя тихо и скажу, что нам нужно идти, но…

Его голос прерывается, и я открываю глаза. Эйден опускает голову, его плечи трясутся, когда он начинает плакать.

– Но?

– Но все пошло не по плану.

Снова крепко зажмуриваюсь. Не хочу слышать, что произошло. Не хочу это представлять. Но спальня Фрейи сама собой появляется перед глазами.

– Фрейя проснулась совершенно внезапно. Она боится темноты и цепенеет от незнакомцев. Она не узнала меня и очень испугалась. Она попыталась отодвинуться от меня, а я потянулся, чтобы успокоить ее.

Эйден снова умолкает, и я открываю один глаз, чтобы глянуть на экран. Зажав двумя пальцами переносицу, Эйден делает глубокие вдохи и выдохи. Пытается взять себя в руки.

– Вам нужен перерыв? – спрашивает его детектив.

– Нет. Я хочу рассказать все прямо сейчас.

– Ладно. Итак, не торопитесь, расскажите нам о том, что произошло дальше.

– Фрейя запаниковала и побежала. Она споткнулась о ковер, а затем выбежала на лестничную площадку. Я попытался оттащить ее назад. Она бежала к комнате Наоми, поэтому я схватил ее, и Фрейя набросилась на меня. Она впилась ногтями в мои запястья. Она билась и царапалась изо всех сил, поэтому я держал ее за оба запястья. Я не понимал, что причиняю ей боль…

Браслеты из фиолетовых синяков, обвивающие оба ее крошечных запястья… никогда не забуду эту картину.

– Я без конца повторял: «Это папочка, это папочка», но она начала кричать. Она была напугана, она всегда всего очень боялась. С самых первых дней жизни. Я попытался притянуть ее к себе, чтобы она увидела мое лицо, но она не переставала кричать. И… – Он закрывает лицо обеими руками и мотает головой из стороны в сторону.

– И что?

– Я зажал ей рот ладонью. Я пытался успокоить ее, но она не переставала сопротивляться. Я встряхнул ее. Только один раз – я не хотел быть грубым, я никогда не был груб с ней, но я так боялся, что Наоми проснется. Я сказал ей прекратить это, но она не захотела слушать. Но когда я встряхнул Фрею, ее голова ударилась об угол перил. А потом Фрейя откинулась назад, пытаясь убежать от меня, и я…

Его голова опускается на руки, а плечи трясутся, когда низкий, судорожный крик исходит из глубины его души.

– И я ее отпустил. Я не осознавал, как близко мы стоим к вершине лестницы. И Фрейя полетела кувырком по ступеням до самого низа. Она просто летела вниз, пока не достигла подножия лестницы.

Эйден умолкает, детектив тоже молчит. Слышны лишь легкие помехи от камеры, поскольку ее всевидящее око фиксирует это признание.

Эйден откидывается на спинку стула, его лицо бледное, слезы видны даже через камеру.

– Думаю, у меня случился шок. Помню, я подумал: «С ней все в порядке, я возьму ее рюкзак и Мышонка, потом заберу ее, и мы уедем». Я не помню, что я сделал с ее рюкзаком. Кажется, поднял его и уронил. Мои руки просто… не переставали дрожать.

Эйден закрывает глаза, и я почти вижу то, что видит он, тот же образ, с которым я сталкиваюсь каждый раз, когда закрываю глаза. Фрейя у подножия лестницы.

– Я спустился к ней и попытался ее разбудить. Я пытался, но… она умерла. Я сразу понял это и… просто запаниковал. Я не знал, что делать. Я выронил Мышонка и убежал. Мне так жаль.

Он бросил ее.

– И вы спрятали ключ в бардачке?

– Я… – Его глаза бегают слева направо. – Я думал, что положил его обратно в ящик стола. Я был уверен… Но я не мог ясно мыслить. Должно быть, я запаниковал и оставил его в машине.

– Вы думали о том, что произойдет, когда Наоми проснется?

– Я решил, что она посчитает, будто Фрейя проснулась ночью и упала с лестницы в темноте. Я думал, она позвонит мне, или в «Скорую», или в полицию. Когда она наконец позвонила, я решил, что сейчас Наоми мне все расскажет. Но я совсем не ожидал, что она начнет лгать. А потом было слишком поздно. Мне тоже пришлось солгать.

– Почему вы предоставили нам информацию, которая подтвердила бы подозрения следствия в том, что Наоми убила Фрейю?

Я смотрю на экран. Эйден качает головой, оттягивает воротник пальцем. Я не моргаю. Не отвожу взгляда от его лица, внимательно наблюдаю, ожидая его оправданий. Почему он это сделал? Почему он пытался обвинить меня?

– Из-за будущего малыша, – шепчет он. – Незадолго до того, как полиция прибыла в дом, чтобы арестовать Наоми, она призналась мне, что беременна. И ребенок от меня. Я люблю Наоми – действительно люблю. Я сказал ей об этом, и это была правда. Но я ей не доверяю. И как только я узнал, что Фрейю нашли, то подумал, что так будет лучше… Я подумал, будет лучше, если ее обвинят и передадут мне этого ребенка после его рождения.

Эйден наклоняется вперед, обхватывает голову руками и рыдает. Раскачиваясь взад-вперед, он выкрикивает одни и те же два слова, снова и снова.

Прости меня.

45

Кейт нажимает кнопку, и экран становится черным. Усилием воли я заставляю себя подняться на ноги, впиваясь ногтями в потертый металл стола.

– Наоми? – окликает меня Оливия. – Может, вам лучше посидеть еще немного?

– Мне просто нужно подвигаться, – отвечаю я. Звук собственного голоса удивляет меня. Он такой тихий и спокойный.

Выхожу из-за стола и направляюсь к двери.

Эйден убил нашу дочь.

Сжав кулаки, начинаю мерить шагами небольшое пространство комнаты.

Возможно, он и не хотел этого – но сделал. Это полностью его вина.

Остановившись, прислоняюсь лбом к стене и пытаюсь сосредоточиться на ощущении ее шершавой поверхности и запахе сырости, который исходит от нее.

Он знал. Все это время он знал, что Фрейя мертва, и лгал.

Но разве ты не поступила так же?

– Нет. Это не одно и то же.

– Простите? – говорит Кейт.

Я не собиралась говорить это вслух.

Это не одно и то же. Я думала, что Фрейя упала в темноте с лестницы. Я не знала точно, что произошло, и верила, что потеряю последнее, что у меня осталось. А Эйден знал правду и хранил молчание. Он не мешал мне лгать.

Качаю головой, понимая, что вскоре больше не смогу контролировать мощную бурю, с ревом нарастающую в груди. Сосчитай до пяти. Раз, два, три…

Эйден пытался отнять Фрейю у меня. Он убил ее. И, если б Хелен не вмешалась, он бы свалил всю вину на меня.

Ярость вырывается из меня, подобно раскату грома. Я колочу кулаками в стену и пинаю ее, снова и снова. Кричу. Нечеловеческим воем, как умирающее животное. Точно так же я вопила и рыдала, когда обнаружила Фрейю у подножия лестницы. И теперь мне приходится терять ее снова.

Костяшки пальцев уже кровоточат, но я продолжаю бить по стене. Никто не пытается остановить меня. Никто не пытается меня успокоить. И я не хочу, чтобы меня успокаивали. Продолжаю кричать, пока крики не переходят в рыдания, и, выбившись из сил, падаю на пол – как скомканный листок бумаги, без раздумий отброшенный в сторону.

– Наоми?

Открываю глаза, но веки воспалились и набухли. Не знаю, как долго я так просидела, но поднимаю глаза и вижу Дженнинга и Уокера, которые терпеливо ждут, возвышаясь надо мной.

– Где Оливия? – хрипло спрашиваю я, ощущая боль в горле.

– Я здесь, Наоми. – Она выглядывает из-за спины Уокера. – Не хотите попить воды? Вам следует попить воды.

Она опускается на колени рядом со мной и протягивает мне маленький пластиковый стаканчик. Дрожащей рукой я подношу его ко рту, и Оливия придерживает стаканчик, наклоняя вперед, чтобы мне было удобнее пить. Я с благодарностью делаю глоток.

Мой разум и тело оцепенели. Что бы сейчас ни случилось, я этого не почувствую. Не испытаю боли. Такое впечатление, будто каждый нерв в теле утратил чувствительность. Не так давно я сгорала от боли и гнева, но сейчас… Не ощущаю ничего. Вообще ничего.

– Мне теперь предъявят обвинение?

– Да, – отвечает Дженнинг. – Нам нужно отвести вас к стойке регистрации.

Я киваю, не в силах ответить никаким другим способом.

Оцепенелая, я иду за ними, низко опустив голову, по лабиринту коридоров к стойке регистрации. И с каждым шагом я думаю только о Фрейе.

– Не могли бы вы встать здесь, пожалуйста? – говорит Уокер, указывая на место у стойки.

Делаю шаг вперед, широко расставляю ноги, чтобы принять устойчивое положение, насколько это возможно, и готовлюсь услышать перечень своих преступлений. Дженнинг и Уокер останавливаются по обе стороны от меня.

К нам подходит Оливия.

– Вы в порядке? – шепчет она, сжимая мое плечо. Тушь размазалась у нее под нижними ресницами, коротко стриженные волосы, которые были так шикарно и гладко уложены, когда я впервые увидела ее, теперь растрепаны. Вряд ли Оливия понимала, что ее ждет, когда ответила на ночной звонок и приехала в полицейский участок.

Я киваю ей и поворачиваюсь обратно к полицейскому, сидящему по другую сторону стойки за компьютером. Это он сейчас предъявит мне обвинение.

– Наоми Уильямс, вы обвиняетесь в преступлениях, связанных с воспрепятствованием законному погребению и искажением хода правосудия, – перечисляет он тусклым, монотонным голосом, словно читает наименования товаров в списке покупок. – Детали этих преступлений заключаются в том, что с двадцатого ноября этого года вы скрывали смерть своей дочери Фрейи Уильямс и ввели полицию в заблуждение, заявив о пропаже человека. Вы хотите что-то сказать в ответ на предъявленные обвинения?

Я качаю головой. Что тут скажешь?

– Наоми Уильямс, – продолжает полицейский за стойкой, – вы заключены под стражу, поскольку у нас есть серьезные основания полагать, что вы не явитесь на заседание суда, если вас выпустят под залог. Вас проводят в камеру, и завтра вы будете доставлены в мировой суд на первое слушание по вашему делу.

– Постойте… я не сбегу. Обещаю. Пожалуйста, можно мне вернуться домой? – Мой взгляд лихорадочно перебегает с одного полицейского на другого и останавливается на Дженнинге – единственном, кто не отворачивается от отчаянной мольбы в моих глазах.

– Поверьте, Наоми, мы делаем это не для того, чтобы наказать вас, – говорит он. – Но я знаю, как сильно вы не хотите терять своего ребенка. И мы не можем рисковать тем, что вы скроетесь.

Женщина-полицейский обходит стойку и берет меня за локоть. Оливия делает шаг ко мне.

– Наоми, увидимся завтра утром, хорошо? – говорит она. – В мировом суде. И я загляну к вам в камеру.

Безучастно киваю. Я не в состоянии ничего чувствовать или даже понять, что мне следует чувствовать. Я – призрак. Ничего более.

Женщина подталкивает меня локтем, и мои ноги приходят в движение. Шаг, еще шаг. Левой, правой. Левой, правой. Хлопает дверь. Оглядываюсь и замечаю, что меня больше не держат за локоть. Я нахожусь в камере, и дверь закрыта. Твердый металл. Непробиваемый. Медленно поворачиваюсь: эта камера точно такая же, как та, в которой я была раньше, за исключением того, что лишенный крышки унитаз из поцарапанного металла находится в противоположном углу. И кровать стоит у противоположной стены. Словно картинку перевернули.

И я тоже – перевернутая картинка. Все такая же, какой была вчера в это время. Но совершенно другая. Прошлой ночью я говорила Эйдену, что люблю его. Просила его вернуться ко мне и нашему ребенку. Он тоже признался мне в любви. И, возможно, он действительно меня любит. Но этого недостаточно. Никогда не было достаточно, чтобы доверить мне нашего ребенка. Никогда не было достаточно, чтобы подумать обо мне, а не о себе.

А еще есть Хелен. Вчера она была лишь женщиной, которая забрала моего мужа. Лучшей подругой, которая предала меня. А теперь выяснилось, что, если б не она и ее показания против Эйдена, во всем обвинили бы меня. И все бы поверили, что я убила Фрейю. Даже я сама.

Я больше не вернусь домой. Меня будут держать в камере, пока я не признаю себя виновной. А я признаю себя виновной.

Тогда я отправлюсь в тюрьму.

А позже у меня заберут новорожденного ребенка.

46

Пять недель спустя

– Всем встать! – кричит секретарь, открывая боковую дверь в зал суда.

Входит судья, и все встают практически одновременно. Зал суда полон, наши адвокаты сидят в первом ряду, а позади них – Дженнинг, Уокер и Кейт с мрачными лицами и в официальных костюмах. Перед ними на столе лежат папки с доказательствами, прихваченные на всякий случай.

В самом конце зала, за стеклянной стеной находимся мы с Эйденом, разделенные лишь охранником, который сидит на стуле между нами. Левую половину зала занимают ряды для публики. И они полны людей. Я не смотрела новости, – в тюрьме старалась избегать телевизора и возвращалась в свою камеру, если кто-нибудь переключал канал на программу новостей, – но слухи до меня доходили. И некоторые заключенные получали свежую прессу. Наше дело прогремело на всю страну. Статьи о нас занимали первые полосы и им посвящали главные репортажи, даже в преддверии Рождества и Нового года. Мать, которая солгала о пропаже своей дочери. Мать, которая спрятала тело своего ребенка. Отец, который виновен в смерти малышки. Я увидела заголовок на первой полосе прежде, чем успела отвернуться: колонки текста и большая фотография моего лица. «Мать или чудовище?»

Шарю взглядом по рядам в поисках Руперта. Я просила его не приходить, но все равно жду его появления. Его здесь нет.

Оглядываю зал суда, но все уставились на судью и отвернулись от нас. Лишь один человек смотрит на меня через плечо пронзительными голубыми глазами.

Хелен.

– Доброе утро, – здоровается судья, кивая каждому адвокату, и устраивается в своем большом кресле. Кожаная обивка слегка поскрипывает, пока судья поправляет мантию. – Можете садиться.

Я опускаюсь на стул, не сводя глаз с судьи. Под париком у него виднеются седеющие волосы, лицо – дружелюбное. Доброе.

Пожалуйста, пусть он будет добрым.

– Ваша честь, – начинает секретарь, – первым в вашем списке стоит дело Короны против Эйдена Уильямса и Наоми Уильямс.

– Да. – Судья открывает лежащую перед ним папку. – Давайте начнем.

– Эйден Уильямс, пожалуйста, встаньте, – говорит секретарь.

Эйден встает, и я слышу его дыхание, тяжелое и учащенное.

– Эйден Уильямс, вы обвиняетесь в непредумышленном убийстве, попытке похищения ребенка и препятствовании отправлению правосудия. Вы признаете себя виновным в непредумышленном убийстве?

Слова «непредумышленное убийство» эхом разносятся по просторному залу суда. Вся пресса застыла в ожидании ответа Эйдена. Секретарь говорит профессиональным, лишенным эмоций голосом. Наверное, она постоянно слышит истории, подобные нашей. Интересно, насколько сложно ей оставаться отстраненной, держать дистанцию? А может, она глубоко переживает каждый раз, когда произносит «непредумышленное убийство» или «убийство»? Запомнится ли ей наше дело или завтра она проснется и сотрет себе память о прошлом дне, как компьютер?

Вспомнит ли она Фрейю?

Я поворачиваю голову лишь на самую малость. До этого момента я на Эйдена не смотрела. Боялась, что не выдержу. Даже в мировом суде, на следующий день после того, как нам предъявили обвинение, я отказывалась смотреть в его сторону. Даже когда чувствовала его взгляд на своем лице. Даже когда он прошептал мое имя.

Но теперь я позволяю себе взглянуть на него. Хочу видеть лицо Эйдена, когда он это произнесет.

– Признаю себя виновным, – бормочет он.

Мои руки начинают дрожать. Эйден говорил, что собирается признать свою вину. Но Оливия предупредила меня, что он может передумать. Его адвокат мог посоветовать ему не сдаваться, настаивать, что это был ужасный несчастный случай и что Эйден понятия не имел, что подвергает Фрейю опасности, когда вошел в мой дом глубокой ночью и попытался забрать ее.

– Вы признаете себя виновным в попытке похищения ребенка?

Эйден смотрит на меня, его зеленые глаза блестят от слез.

– Признаю.

– Вы признаете себя виновным в искажении хода правосудия?

– Признаю.

– Вы можете сесть.

Эйден плюхается на жесткий пластиковый стул и подается вперед, прислонившись лбом к стеклу.

Закрыв глаза, я жду, когда вызовут меня.

– Наоми Уильямс.

Быстро вскакиваю на ноги. Все журналисты поворачивают головы, чтобы посмотреть на меня, оторвавшись от своих блокнотов и быстро нацарапанных в них заметок.

– Вам предъявлено обвинение в препятствовании законному погребению и искажении хода правосудия, – говорит секретарь. – Вы признаете себя виновной в препятствовании законному погребению?

Мгновение я перекатываю это слово во рту, проверяю, какое оно на вкус, а затем выплевываю его.

– Я виновна. – Вкус у этого слова горький. Но не более мерзкий, чем я того заслуживаю.

– А в искажении хода правосудия?

– Виновна.

– Вы можете сесть.

Я сажусь и с силой выдыхаю.

Что теперь?

Судья выпрямляет спину и смотрит поверх очков на переднюю скамью адвокатов.

– Я ознакомился со всеми подробностями дела, но прежде чем мы перейдем к обсуждению смягчающих обстоятельств, не могли бы вы кратко изложить факты, мистер де Курси?

Со скамьи подсудимых мне видна только спина прокурора, но его черная мантия спадает с плеч, когда он встает, чтобы изложить судье свое видение фактов. Мантия поношенная, материал потертый и истончившийся по краям, и прокурор не прилагает никаких усилий, чтобы расправить его. Он начинает говорить, а я стараюсь не вслушиваться в его слова. Я столько раз слышала подробности дела, что мне кажется, будто я сама присутствовала при гибели Фрейи. Я прокручивала это в уме снова и снова. Словно какой-то рассказчик, всеведущий и жуткий, шептал мне на ухо об ужасных поступках Эйдена. И, если так посудить, я действительно присутствовала там. Я была в доме, беспробудно спала в его тишине, лежа в комнате прямо напротив лестничной площадки.

Спала.

Я погружаюсь в свои мысли, лишь смутно осознавая, что каждый из наших адвокатов по очереди излагает наши личные факты по делу. Смягчающие обстоятельства. Как будто что-то может смягчить то, что произошло.

Не хочу прислушиваться к тому, как мой адвокат упоминает тревожное расстройство и то, как оно привело к моей зависимости от снотворных таблеток. Или как зависимость от снотворных таблеток привела к тому, что Эйден забрал Фрейю и бросил меня. Или как мое прошлое вызвало последовательность событий, которые привели нас сюда, в этот самый зал суда.

И не желаю видеть выражение глаз судьи, когда мой адвокат просит смягчить приговор, чтобы у меня был шанс сохранить права на будущего ребенка. Когда он объясняет, что я лгала в первую очередь из любви к детям.

Деликатный стук заставляет меня отвлечься от мыслей. Это мой адвокат кулаком мягко постукивает в перегородку. Он жестом велит подойти к той части скамьи подсудимых, где есть щель между двумя стеклянными панелями.

– Простите, Наоми, – шепчет он, – судья спросил, сколько у вас недель беременности. Оливия не смогла ответить точно, тринадцать или четырнадцать, но он хочет знать конкретную цифру.

– В понедельник будет четырнадцать недель.

– Спасибо.

Адвокат широкими шагами возвращается к своей скамье, его мантия развевается за спиной.

– Ваша честь, в понедельник у мисс Уильямс наступит четырнадцатая неделя беременности, – сообщает он, и его голос разносится по просторному залу. – Как вы можете догадаться из произошедших событий, больше всего на свете мисс Уильямс хочет сохранить права на ребенка. Чтобы ей не пришлось страдать от потери и этого ребенка тоже. Она понимает, что приняла ужасное решение солгать, но сделала это от отчаяния. Все ее поступки были продиктованы отчаянной потребностью матери не допустить, чтобы у нее отняли детей. Я бы попросил вас принять это во внимание при вынесении приговора. Если у вас нет ко мне вопросов, на этом у меня все.

– Нет, вопросов нет, – отвечает судья. – Суд удаляется для рассмотрения дела. – Он переводит взгляд на скамью подсудимых, внимательно разглядывая нас обоих по очереди. – Учитывая характер этих преступлений и приговоры, которые вы, вероятно, получите, я не буду откладывать вынесение приговора до его оглашения. Сегодня я вынесу вам обоим приговор. Но вас отведут обратно в камеры.

Он встает, и секретарь тоже поднимается на ноги.

– Всем встать! – командует она, и я поднимаюсь вместе с Эйденом, с полицией, прессой, адвокатами и зрителями, и смотрю, как человек, который определит дальнейшую мою жизнь, спускается с трибуны и покидает зал суда.

– Всем встать! – объявляет секретарь.

Гудящий зал суда вновь затихает, когда секретарь объявляет о возвращении судьи.

Он кивает адвокатам, и некоторые люди в зале садятся, но я остаюсь стоять. Оливия велела мне не садиться, пока не разрешат, и я не хочу делать ничего, что могло бы оскорбить этого человека. И не просто человека – того, кто решит мое будущее. Весь последний месяц я пыталась подготовить себя к тому факту, что отправлюсь в тюрьму. Но меня страшит не сама тюрьма. Настоящий страх – тот тип страха, который разрастается на самом дне желудка и выплескивается через край, вызывая у вас тошноту, – я испытываю, гадая, какой срок мне дадут. Сохраню ли я права на этого ребенка? Или его тоже заберут?

Инстинктивно прижимаю руку к низу живота, где уже появился маленький аккуратный бугорок. В эту беременность живот начал округляться гораздо раньше, чем с Фрейей. Кажется, я где-то слышала, что это нормально для второй беременности.

Вторая беременность… Мой второй ребенок, еще не родившийся, все еще растущий внутри меня. А моего первого ребенка больше нет.

Эйден переступает с ноги на ногу, и шуршание его пиджака, который теперь мешком висит на его похудевшем теле, нарушает тишину в просторном зале. Наши с Эйденом позы – идеальное отражение друг друга: левая рука сжимает за спиной правую, одна нога заложена за другую.

– Вы можете сесть, – разрешает судья, вяло взмахнув рукой. – Подсудимые, пожалуйста, выслушайте приговор стоя.

Слезы выступают в уголках моих глаз, и ноздри раздуваются в попытке сдержать их, но ничего не получается. Глаза щиплет.

– Я ознакомился с доказательствами и услышал подробную историю и факты этого дела, – произносит судья торжественным баритоном. – Я прослужил судьей в Королевском суде почти пятнадцать лет, и это дело, связанное со смертью маленького ребенка, является самым трагическим за время моего пребывания на этом посту. Я могу лишь надеяться, что мне больше никогда не придется рассматривать подобное дело. И что ни один ребенок не будет страдать так, как эта девочка пострадала от рук одного из своих родителей.

Страдать. Фрейя страдала. А меня не было рядом, чтобы помочь ей. Чтобы поцеловать ее ушибы или прогнать все страхи.

Кто-то шмыгает носом в тишине рядом со мной, и я бросаю взгляд на Эйдена. Он тоже плачет.

– Эйден Уильямс, вы были добрым и любящим отцом. Вы заботились о своей дочери в качестве основного опекуна с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать месяцев. Из вашего рассказа я понял, что до момента описанных событий вы всегда желали ей добра и защищали ее всеми силами. Но по эгоистичным соображениям вы решили попытаться незаконно забрать ее у матери. Это незаконное действие в итоге привело к ее смерти. Хотя я полностью понимаю и принимаю, что вы никоим образом не хотели причинить вред своей дочери, она действительно пострадала и умерла из-за ваших действий. Ваши действия еще более усугубляются из-за того, что вы сделали после смерти дочери. Вы решили оставить ее и уйти. Вы оставили ее лежать, чтобы избавиться от какой-либо вины за случившееся. Вы ушли, зная, что утром ее найдет мать.

Я вздрагиваю.

– И когда мать нашла свою дочь и солгала, что она пропала, вы продолжали молчать и не раскрыли правду. Вы не сделали этого, поскольку не хотели признаваться в преступлении.

Эйден больше не плачет беззвучно, теперь он захлебывается рыданиями. Он наклоняется вперед и прислоняется лбом к стеклу.

– Наоми Уильямс, я понимаю, какую боль вы, должно быть, испытали, обнаружив свою дочь при таких обстоятельствах. Я также изучил историю вашей болезни и историю отношений между вами и вашей дочерью, которая показывает, что повлекло за собой страх, что вы можете потерять своего будущего ребенка. Но эта боль и этот страх не оправдывают того факта, что вы накормили мир ложью. Вы ввели в заблуждение полицию, и, насколько вам было известно на момент совершения противоправных действий, вы ввели в заблуждение отца вашей дочери. Более того, вы спрятали тело своей дочери и активно вводили полицию в заблуждение в ходе расследования.

Пожалуйста, пусть это поскорее закончится.

– Иногда легко забыть об уязвимости детей, находящихся на нашем попечении. Легко забыть, что они полностью полагаются на нас в том, что касается заботы о них. Враждующим родителям легко забыть, что их ребенок может в мгновение ока стать сопутствующим ущербом. И это тот случай, когда смерть ребенка наступила в результате действий родителей этого ребенка. Родителей, которые использовали шантаж и обман, чтобы уничтожить друг друга, пусть и невольно. Но вместо этого вы разрушили будущее своего ребенка. Я лишь надеюсь, что теперь вы оба готовы отпустить друг друга.

Он делает паузу.

Сейчас все случится.

Не задерживай дыхание, Наоми. Продолжай дышать.

– Эйден Уильямс, я принимаю во внимание ваше скорое признание вины, отсутствие у вас предыдущих судимостей и смягчающие обстоятельства. За такие преступления, как непредумышленное убийство, попытка похищения ребенка и воспрепятствование отправлению правосудия, я приговариваю вас к десяти годам тюремного заключения.

Я украдкой бросаю еще один косой взгляд на Эйдена. Он смотрит прямо перед собой и кивает, но его лицо морщится, и слезы продолжают течь по щекам.

– Наоми Уильямс.

Кивком отвечаю судье, взглядом умоляя его о пощаде.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, позвольте мне оставить ребенка.

– Я принимаю во внимание ваше скорое признание вины, отсутствие у вас предыдущих судимостей и смягчающие обстоятельства. За преступления, связанные с воспрепятствованием законному погребению и искажением хода правосудия, я приговариваю вас…

Дыши, Наоми.

– …к трем годам тюремного заключения.

Три года. Что это значит?

Ищу взглядом Оливию, и она поворачивается и кивает мне в знак ободрения.

– А ребенок? – беззвучно спрашиваю я, затем плотно сжимаю губы, ощущая нервозную дрожь во всем теле.

– Наоми Уильямс, – говорит судья, и тихий ропот, который начал нарастать в рядах зрителей, снова стихает, – я понимаю, что вы будете тревожиться о том, с кем живет ваш ребенок, пока вы находитесь в тюрьме.

Я киваю.

Неужели это правда? Ребенка оставят мне?

– Это не моя работа и не моя обязанность давать вам советы, но поскольку вы были приговорены к трем годам тюремного заключения и можете претендовать на досрочное освобождение, вполне вероятно, что вы будете освобождены до того, как вашему ребенку исполнится восемнадцать месяцев. Ваше совместное с ребенком содержание зависит от того, будет ли вам предоставлено место в тюремном отделении для матери и ребенка, но я уверен, что ваш законный представитель и социальные службы, которые присутствуют здесь, в зале суда, сделают все возможное, чтобы гарантировать, что вас не разлучат с новорожденным. Пожалуйста, мисс Уильямс, работайте с социальными службами, а не против них. Они призваны помочь вам.

– Обязательно, – отвечаю я и прижимаю ладонь к стеклу, протягивая тем самым руку этому человеку, который проявил доброту. – Спасибо вам.

– Суд удаляется, – сообщает судья.

– Всем встать! – говорит секретарь.

Все одновременно поднимаются на ноги, устремив взгляды вперед, но Хелен поворачивается, чтобы посмотреть на нас. Ее длинные светлые волосы ниспадают на черный блейзер, голубые глаза полны эмоций.

Двери позади нас с лязгом открываются, и появляются другие охранники, готовые отвести нас вниз, в камеры. Один из них хватает Эйдена за руку, но тот поворачивается ко мне, пока его ведут к двери. Мне не следовало бы смотреть на него, но я ничего не могу с собой поделать. Хочу увидеть его в последний раз: мужчину, которого я любила. Человека, которого ненавижу.

Успеваю посмотреть Эйдену прямо в глаза и запечатлеть этот момент в памяти, а затем мой бывший муж исчезает в недрах коридора.

Поворачиваюсь обратно к залу суда и ищу взглядом Хелен, но ее нет на прежнем месте. Лихорадочно осматриваю помещение и замечаю мелькнувшие светлые волосы – вместе с потоком людей Хелен медленно продвигается к выходу, расположенному в задней части зала.

– Хелен! – Я стучу ладонью по стеклу, выкрикивая ее имя.

Она вздрагивает и поворачивается к скамье подсудимых.

Наши взгляды встречаются.

Она была моей лучшей подругой. И после всего, что случилось, после всех наших взаимных недопониманий – она спасла меня. Хелен потеряла все и пошла на это ради меня. Она сделала это ради Фрейи.

– Спасибо, – шепчу я ей одними губами.

Хелен кивает, и на краткий миг между нами вновь устанавливается прежняя связь. Неразрывная связь.

Другой охранник, женщина, легонько подталкивает меня локтем.

– Пойдем, дорогуша, – как мне кажется, произносит она. Я в последний раз оглядываюсь по сторонам, затем выхожу из зала суда – из реального мира – прямо в руки тюремной охраны.

Все позади.

И мой ребенок останется со мной.

Эпилог

Восемнадцать месяцев спустя…

Июль

Птицы пролетают над головой, и Элисия отрывает взгляд от своих игрушек и наблюдает, как они приземляются на реку.

– Тебе нравятся птицы, дорогая? – спрашиваю я. Сижу, прислонившись спиной к иве, а дочь устроилась рядом на одеяле, окруженная игрушками. Игрушками, которые принадлежали Фрейе, когда она была младенцем.

Я смотрю на противоположный берег реки. Поля все еще стоят без дела, но я планирую взять у Джона несколько коров – сейчас, приближаясь к пенсии, он уже не в силах содержать большое поголовье. Я собрала яблоки в саду – не позволю им упасть и сгнить. Эта ферма – мой дом. И я буду ухаживать за ней. Ценить и беречь ее. Я наполнила дом фотографиями. Теперь среди снимков моих родителей можно увидеть улыбающееся лицо Фрейи. Иногда даже попадаются мои фото. И целое множество фотографий Элисии.

В тюремном отделении для матери и ребенка нам разрешали делать фотографии. Я постоянно пользовалась общим фотоаппаратом, не желая пропустить ни одной секунды первого года жизни Элисии, так как все снимки должны были отправить мне, когда я выйду в реальный мир: электронный комплект воспоминаний. И воспоминания не все плохие. Я нахожу в них больше положительного, чем отрицательного. Несмотря на то что за дверью стоял тюремный надзиратель, Элисия благополучно родилась в больнице – в той же больнице, что и Фрейя. Несмотря на то, что мы вернулись в тюрьму, в отделении было полно других матерей, а в игровой комнате – целая уйма игрушек. И даже несмотря на то, что мне приходилось соблюдать тюремный режим, меня окружали неравнодушные люди, которые помогали мне. Я больше не нуждаюсь в таблетках. И нас с Элисией не разлучат.

Другим женщинам не так повезло. И мне бы тоже не так повезло при другом раскладе – если б попался другой судья или другой социальный работник. Кто-то заботился обо мне и сделал все, чтобы я не потеряла и этого ребенка тоже.

Возможно, это Фрейя.

– Элисия, будь осторожна, милая. – Я посмеиваюсь, когда дочь пытается встать: приподнимает попку и отталкивается от земли руками. Она переворачивается и с хихиканьем приземляется на одеяло.

– Моя глупышка! – смеюсь я. – Попробуй еще раз.

Она родилась девятого июля. Фрейе почти исполнилось бы пять лет: достаточно взрослая, чтобы быть мудрой старшей сестрой, но достаточно маленькая, чтобы с годами они начали играть вместе. Она бы присматривала за своей младшей сестрой. Защищала ее.

Каждый день сожалею, что сама не смогла защитить Фрейю.

Нужно пройтись по магазинам – на следующей неделе я планирую праздник по случаю дня рождения Элисии. Я пригласила несколько мамочек, с которыми познакомилась в тюрьме, и собираюсь испечь торт. Мы будем петь.

Фрейя любила петь.

Прислоняюсь затылком к дереву и сжимаю кулаки, делая глубокие вдохи. Так трудно не думать о ней. Так трудно не возвращаться к ней постоянно в мыслях. Особенно теперь, когда я дома. Ферма хранит так много воспоминаний, хороших и плохих, и их трудно разделить. Мне советовали уехать отсюда, найти другое жилье, начать жизнь сначала – но я не могу. Это был дом Фрейи. Все, что у меня связано с ней, происходило здесь, и, если я уеду, плохие воспоминания начнут рассеиваться, но и хорошие тоже исчезнут. Я этого не хочу. Хочу помнить ее такой, какой она была – моей сияющей маленькой девочкой.

Нужно просто не забывать, чему меня научила Мария. Мария – социальный работник из тюремного отделения, гречанка, чья забота варьировалась от мягких слов до жестокой честности и обратно, – всегда говорила мне: помни Фрейю. Почитай Фрейю. Но не зацикливайся на этом. Не утопай в горе. Не позволяй гневу поглотить тебя.

Я всегда чувствую, когда это происходит. Ярость начинает бурлить, и я обязательно достигну точки кипения и взорвусь, если не остановлюсь. Спровоцировать это может что угодно: мужчина с зелеными глазами, ребенок, сжимающий игрушку. Вроде такая мелочь, но мне хочется кричать, и требуется вся сила воли и вся решимость, чтобы не позволить ярости взять верх.

Но я постепенно иду к цели. Огромный шаг был сделан этим утром. Мне доставили почту. Я медленно распечатала письмо, наслаждаясь этим ощущением. Бордовый паспорт выскользнул из конверта, и я открыла его на странице с персональными данными. Это мое начало. Новое начало со старым именем.

Наоми Джексон.

Я больше не привязана к Эйдену.

Стараюсь вообще не думать о нем. Стараюсь не зацикливаться на том, что произойдет, когда он выйдет из тюрьмы и захочет увидеть Элисию, а вместо этого прилагаю все усилия, чтобы делать маленькие, но важные шаги к жизни, в которой я сама за все отвечаю и знаю, на что я способна без Эйдена. Стараюсь быть самодостаточной. Моя фамилия – всего лишь один из этих многих-многих шагов, но я знаю, что рано или поздно приду к цели. В конце концов, власть Эйдена надо мной начнет ослабевать – как синяк, большой и пурпурный, который со временем желтеет и в итоге исчезает, – и я буду двигаться дальше. Но на это потребуется время. Эйден составлял огромную часть моей жизни как в лучшем, так и в худшем смысле. Он подарил мне Фрейю.

И он же у меня ее отнял.

Подтягиваю ноги к груди и кладу голову на колени, стараясь при этом не спускать глаз с Элисии.

Иногда мне жаль, что я не могу забыть. Я хотела бы избавиться от воспоминаний о смехе Эйдена, о том, что я чувствовала, когда его ладонь ложилась мне на затылок, о том, как стучало мое сердце, когда он смотрел мне в глаза. Это была любовь. Настоящая любовь. Но жизнь – сложная, неоднозначная, трагическая жизнь – вмешалась в наши планы. Разлучила нас против нашей воли. Но этого могло бы и не произойти, если б мы приняли другие решения.

А еще я стараюсь не думать о Руперте. Я пыталась простить себя за то, как поступила с ним, и за все, через что заставила его пройти. Через несколько дней после того, как меня выпустили, я встретила Харриет Дейли, вместе с которой Руперт раньше работал. Она сообщила мне, что он переехал в Оксфордшир. Он помолвлен, а его невеста беременна. Я рада за него. Это то, чего он всегда хотел, но я никогда не могла ему дать.

– Элисия, иди сюда, – зову я. – Иди к мамочке.

Пошатываясь, она поворачивается ко мне и делает неуверенные шаги в моем направлении. Я опускаюсь на колени, протягиваю к ней руки, и дочь падает в мои объятия. Я поднимаю ее высоко над головой, и она взвизгивает, а затем обвивает руками мою шею.

– Я люблю тебя, – шепчу я в ее темные волосы. Волосы точь-в-точь как у Фрейи.

Когда она родилась, – когда акушерка передала ее мне, – мне показалось, что это Фрейя. Я постоянно видела Фрейю в ней. В том, как Элисия прикрывала ручками глаза, когда спала. В ее маленьких пухлых губках. В голубых глазах, которые постепенно меняли цвет, превращаясь в зеленые. Мне постоянно мерещилась Фрейя. И чувство вины разрывало меня надвое. Как я могу быть матерью этому ребенку, когда моей дочери не стало? Как мне это сделать? Но со временем я поняла: Элисия жива, а Фрейя – нет. И хотя потеря Фрейи все еще наполняет мое сердце болью, я нужна ее сестре. И ради нее я должна продолжать бороться. Смерть моей малышки трудно принять, но другого пути нет. Придется это сделать.

Конечно, меня все еще преследуют проблемы со сном.

В тюремном отделении всегда было шумно. Рядом находились другие матери и их дети, младенцы плакали, визжали, требовали еды и внимания. Но не только шум не давал мне уснуть. Меня терзал страх.

Когда родилась Фрейя, семя страха засело в моем сознании, и тревога поливала его, питала, позволяла ему расцвести. Мне прописали таблетки, и от таблеток я погружалась в сон. Но вскоре я уже не могла спать без них. Так я потеряла Фрейю и Эйдена. И, подобно самоисполняющемуся пророчеству, которое я была бессильна остановить, мой худший страх – страх, который я таила в своем сердце с тех пор, как впервые взяла дочь на руки, – сбылся.

Я не смогла помочь Фрейе. Я не смогла спасти ее.

Спящая, я не могла ничего сделать.

Спящая, я вообще не была матерью.

Бросаю взгляд на часы – 12:15.

Она вот-вот будет здесь.

Отворачиваюсь от реки и смотрю в сторону дома. Провожу взглядом слева направо, прислушиваясь к звуку шагов. Ритмичный стук по дереву заставляет меня повернуться к мосту через реку и…

Вот. Вот она.

Хелен.

Она коротко подстригла светлые волосы, и боб длиной до подбородка подчеркивает ее скулы. Хелен улыбается, поймав мой взгляд, и нерешительно машет рукой. Я встаю, сажаю Элисию на бедро и иду к ней по высокой траве. Мы встречаемся в тени ивы.

– Привет, – шепчет Хелен, и ее нижняя губа дрожит.

– Привет.

Когда меня освободили, я позвонила ей, гадая, ответит ли она, не сменила ли номер, но затем услышала ее голос – тот самый голос из моего детства, который звал меня по имени. Я больше не знаю, кто она для меня, какие именно отношения из всего многообразного спектра нас теперь связывают, но мне хочется, чтобы Хелен познакомилась с Элисией. Пусть увидит, что она сохранила.

– Это Элисия, – говорю я, когда дочь отводит взгляд от Хелен и указывает на группу уток, которые плывут вниз по реке.

– Она… – В голосе Хелен звучит вопрос. – Прости. Не успела я прийти, а уже набросилась с…

– Нет… Спрашивай то, что хотела.

– Она… Уильямс?

– Джексон.

Хелен кивает мне в знак понимания.

– Элисия?

Элисия оборачивается на звук своего имени.

Глаза Хелен расширяются.

– Она копия… – Не договорив, она крепко зажмуривается, и несколько слезинок скатываются с ее ресниц.

– Копия Фрейи.

Хелен поджимает губы и шмыгает носом.

– Можно подержать ее?

– Конечно.

– Она не будет возражать?

– Нет, она очень дружелюбная. – Я ободряюще улыбаюсь Хелен. – Поздоровайся, Элисия.

Элисия поднимает руку и изо всех сил размахивает ею, а ее пальчики мотаются туда-сюда.

– Привет! – кричит она.

– Ого! Какой громкий голос! – смеется Хелен. Она снимает с плеча большую сумку и ставит ее на землю, а затем протягивает руки. Элисия с радостью идет в объятия новой знакомой. Она выросла в окружении постоянно меняющейся группы женщин. В тюремном отделении она привыкла к тому, что люди уходят и на их место приходит кто-то другой. Другое лицо, на которое она может смотреть, другой голос, к которому она может прислушиваться. Другой человек, с которым можно поиграть.

– Я тебе кое-что принесла, – говорит Хелен. – Точнее, много всего.

Она возвращает мне Элисию, и я опускаю ее на землю. Дочь неуверенно встает, затем вразвалку направляется к своим игрушкам. Когда я снова смотрю на Хелен, она уже держит маленький торт, покрытый розовой глазурью, с единственной серебристой свечой в центре.

– Я не знала, какие у тебя планы на день рождения Элисии, но хотела сделать ей какой-нибудь подарок.

– Спасибо, – с улыбкой отвечаю я. – Раньше ты не увлекалась выпечкой.

– О, да. Но я пытаюсь самосовершенствоваться. – Она смеется, затем достает что-то еще из своей сумки. Маленький куст роз. На его ветвях нет ничего, кроме нескольких крохотных белых бутонов, которые только начинают распускаться.

– Это для Фрейи. Я подумала, ты могла бы посадить его где-нибудь в память о ней. Но ты не обязана делать это, если не хочешь.

– Я с удовольствием его посажу.

Хелен на вытянутых руках отдает куст мне.

– Спасибо.

– Не за что. Она любила розы, не так ли?

Я улыбаюсь, чувствуя, что мое сердце вот-вот разорвется.

– Да. Как и… как и Элис.

Мы сажаем куст роз у излучины реки, где я смогу видеть его из окна маленькой комнаты. В лесу шелестит легкий ветерок, красиво и сладко поет птица. Мы вместе опускаем куст в землю и утрамбовываем руками почву. На левой руке Хелен нет ничего, кроме серебряного кольца на указательном пальце. Я опускаю взгляд на свою собственную руку. Кольца, которые столько лет впивались в мою кожу, исчезли. Я попросила тюремную охранницу срезать их, и она уступила моей просьбе. Я думала, мне будет грустно. Но нет. Я ощутила себя свободной.

– Спасибо тебе, Хелен.

– Не за что. – Она садится на землю, устраивает Элисию у себя на коленях и целует ее в затылок. Я опускаюсь рядом с ней.

Скажи это. Скажи слова, которые ты хотела произнести последние восемнадцать месяцев. Скажи ей.

– Спасибо за то, что ты сделала. Я…

– Наоми, тебе не нужно меня благодарить.

– Нужно. Очень нужно. Потому что если б не ты, я могла бы надолго сесть в тюрьму. Я бы потеряла Элисию. А без нее…

– Пожалуйста, не плачь, Наоми. Все в порядке.

Я пытаюсь уклониться, когда Хелен кладет руку мне на плечо, но она крепко сжимает пальцы.

– Теперь все в порядке, – говорит она, убирая руку. – Ты дома.

Спроси ее. Тебе нужно спросить.

– Хелен?

– Да?

– Почему ты решила искать улики против Эйдена? – Слова срываются с губ прежде, чем я успела передумать. – Я была арестована, все улики указывали на меня.

Она поднимает лицо к небу и моргает от солнечных лучей, которые льются на нее.

– Когда полиция спросила меня, как я нашла банковские выписки, я сказала, что изначально хотела посмотреть другой платеж, но…

– Но?

– Но на самом деле я искала доказательства кое-чего другого.

– Доказательства чего?

– Вашего романа. – Она опускает голову, и наши взгляды встречаются.

– Когда ты узнала?

– Где-то в сентябре. Мы привозили Фрейю к тебе в гости, но Эйден сказал тебе, что решил забрать ее пораньше, чтобы мы втроем поехали на день рождения моей мамы. Я ждала в машине, но ты кое-что сказала, и это вызвало у меня подозрения.

– Сказала что-то Эйдену?

– Да. Ты расстроилась, а Эйден сказал тебе, что ему пора идти. Ты прошептала два слова. Просто останься… Я пыталась найти этому объяснение, оправдание, но не могла. Поэтому начала проверять его телефон. Я ничего не могла найти, Эйден всегда был таким осторожным, поэтому однажды я проследила за ним. Прямо до твоего дома.

– Почему… – Я смотрю на нее с недоверием. – Почему ты не…

– Что? Почему я не ушла от него? – Хелен нерешительно пожимает плечами, ее глаза потухли. – Я любила его, Наоми. Я не хотела отказываться от него. Я стольким пожертвовала, чтобы быть с ним. Нашей дружбой… Я хотела верить, что не совершила ужасной ошибки.

Я полностью ее понимаю. Благодаря многолетней дружбе мы понимаем друг друга как никто другой.

– Значит, в ту ночь, когда ты нашла оплату за билеты, ты искала доказательства? Зачем?

– В ту ночь, когда тебя арестовали, я позвонила Эйдену на мобильный, но он не ответил. Наверное, я звонила раз десять, но… тишина. Поэтому я позвонила Кейт, чтобы узнать, не случилось ли чего, но она ответила, что не видела Эйдена. Я позвонила в «Герб королевы» и попросила перевести звонок в его комнату, но его там не оказалось. И тогда я поняла, что он с тобой.

– Я…

– Тебе не нужно ничего объяснять. Все осталось в прошлом. – Хелен смотрит в землю, пальцами срывая травинки и отбрасывая их в сторону. – Я думала, между вами все кончено. Я видела то сообщение. В октябре. Ты спросила его, почему он разорвал ваши отношения. Эйден не подозревал, что я видела сообщение, и, конечно, удалил его, как только прочитал. Но я думала, что все кончено. Поэтому, осознав в ту ночь, что он поехал к тебе, я стала рыться в его вещах, чтобы понять, порвал ли он с тобой вообще.

– Да. Он порвал со мной. Та ночь была…

– Исключением? – Глаза Хелен сияют болью, когда она встречается со мной взглядом.

Я киваю.

– В любом случае… Именно тогда я увидела платеж. Я стала просматривать электронные письма Эйдена, но там ничего не было. Поэтому я позвонила в авиакомпанию, и они прислали подробности. Мы так долго спорили о переезде… Я не могла поверить, что он сделает это без меня. Что он оставит меня. Я не знала, что делать… Но потом к нам домой пришла Кейт и сообщила мне, что Фрейю нашли. Она сказала, что тебя арестовали и допрашивают. И тогда я вспомнила о ключе… Я не хотела в это верить, но… Я просто поняла. Я поняла, что это сделал Эйден.

Холодная хватка ярости сжимает мою грудь. Но я вижу ее и в глазах Хелен. Горе может быть подобно огню, ревущему и выходящему из-под контроля, но медленно, постепенно оно угасает, становится более управляемым. Никуда не исчезает, но тлеет под поверхностью. Мягко мерцает. Но гнев и предательство не обжигают: они замораживают. Они намертво сковывают льдом сердце и никогда не тают.

Но Хелен меня понимает. Мы с ней связаны яростью, предательством и любовью. Навсегда.

– Может, зайдем в дом и попробуем торт? – спрашиваю я.

– Конечно.

Я встаю и сажаю Элисию к себе на бедро, а затем мы с Хелен бок о бок идем к дому, и высокая трава сада шуршит вокруг наших ног.

В маленькой комнате мы устраиваемся на коленях вокруг кофейного столика. Я зажигаю свечу, и глаза Элисии распахиваются и округляются. Она визжит от восторга и хлопает в такт пухлыми ручками, пока мы поем.

Мы наклоняемся вперед, и я задуваю свечу.

– Одного не могу понять, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Эйден такой собранный. Он не совершает ошибок, он никогда их не совершал. Но… ключ. Эйден сказал, что хотел положить его обратно, но не положил. Он скрывал свой самый ужасный секрет, но все это время хранил ключ в своей машине. Если б он просто положил его на место…

Хелен берет нож, вонзает его в торт и отрезает идеальный ломтик. Я жду, что она что-нибудь скажет, но она продолжает молчать.

– Это так на него не похоже, – шепчу я.

Хелен поднимает глаза и пронзает меня пристальным взглядом.

– Да. – Она приподнимает одну бровь, протягивая мне покрытый глазурью ломтик, и в ее сверкающих голубых глазах появляется особый блеск. – Совершенно на него не похоже.

Я смотрю на лес, пока ее слова доходят до меня. Деревья, отяжелевшие от зелени, ярко сияют в золотом свете полудня, и мой взгляд следует за линией реки, которая змеится к дому.

Хелен по-прежнему смотрит на меня, и ее холодные глаза пылают, ожидая ответа. Я встречаюсь с ней взглядом и улыбаюсь, прежде чем посмотреть на Элисию.

Я дома.

Мой взгляд возвращается к миру за окном. Ферма, река, фруктовый сад. Лес. Но мое внимание привлекают розы Фрейи.

Покойся с миром, дорогая девочка.

Покойся с миром.

Благодарности

В детстве я часами пропадала в книжных магазинах, просматривая полки, растворяясь в мирах и персонажах, созданных писателями. Но я никогда не предполагала, что мне доведется выражать благодарности по завершении собственного романа, и я бесконечно благодарна каждому, кто помог мне воплотить этот сюжет в жизнь и поддерживал меня.

Во-первых, спасибо моему агенту, замечательной Кейт Берк. Спасибо тебе за то, что выбрала именно мою рукопись из целого множества предложений и помогла мне подготовить эту историю к публикации. Я так счастлива, что ты в моей команде. Также спасибо Джеймсу Пьюси, Ханне Мюррелл, Сиан Эллис-Мартин, Эйн Ризон, Лиззи Аттри, Дейзи Уэй и остальной команде Blake Friedmann.

Благодарю неподражаемую команду Майкла Джозефа. Ваш энтузиазм и страсть к книге были поистине ошеломляющими, и я сразу поняла, что моя книга, как и я сама, находится в самых надежных руках людей с самым богатым воображением. Спасибо Вики Фотиу, Лоре Никол, Мадлен Вудфилд, Эми Бакстер, Лоре Марлоу, Дейдре О’Коннелл, Кристине Элликотт, Рэйчел Майерс, Луизе Блейкмор, Нику Лондесу, Хейзел Орм и Бет О’Рафферти. Спасибо Лорен Уэйкфилд за потрясающую обложку, которая наилучшим образом передает суть книги. И спасибо остальной команде Майкла Джозефа, которые прочитали мой роман, когда он впервые попал на стол моего редактора.

А теперь, само собой, я хочу сказать пару слов о моем редакторе. Клио, о таком единомышленнике мечтает любой автор. Спасибо за то, что помогла мне превратить мою книгу в повод для гордости, и за твое волнение и страсть на каждом этапе. Я невероятно горжусь тем, что являюсь твоей первой находкой для издательства Penguin Michael Joseph.

Спасибо учителям, которые всегда поощряли мою страсть к писательству и усиливали мою любовь к литературе: мистеру Макклину, миссис Коттман и мисс Миллер – вы превратили учебу в школе в период радости и вдохновения.

Меня поразило писательское сообщество, которое в индустрии, где, казалось бы, распространены конкуренция и зависть, оказало мне такую поддержку. Спасибо Эмме Олбрайтон и Натали Доун за всю поддержку, оказанную с момента нашей первой встречи в Винчестере. И спасибо VWG – невероятной группе неописуемо талантливых писателей, которые стали моими друзьями и доверенными лицами.

Спасибо моим друзьям Лорен, Джесс, Рику, Пэм, Джас, Карен и Наташе за то, что выдерживали мои многочасовые рассуждения о писательстве и книгах, и за то, что отмечали со мной каждый шаг на этом пути.

Спасибо моему другу Энди Саммерсу за то, что всегда приходил на помощь и отвечал на мои вопросы о полицейских процедурах. Я знаю, что в этой книге осталось много неточностей, Энди, и приношу извинения: клянусь, это все в художественных целях!

Выражаю благодарность своей семье. Я в неоплатном долгу перед всеми вами за вашу неизменную любовь и поддержку. Брату и сестре: Ева, спасибо тебе за то, что научила меня быть сильной и решительной, Кириак, спасибо тебе за то, что подпитывал мое воображение с самого юного возраста, – это из-за тебя моя книга получилась такой мрачной.

Мама и папа, я обязана вам всем, что собой представляю, и всем, что у меня есть. Спасибо вам за то, что поощряете мою одержимость чтением и за то, что всегда поддерживаете меня. Эта книга посвящается вам.

Благодарю своих детей, Кристиану и Джейкоба. Вы – мой постоянный источник вдохновения. Вы – весь мой мир.

И, наконец, Дэниел. Спасибо тебе за то, что стал моим спутником: в родительских обязанностях и в жизни. Спасибо, что строишь нашу жизнь вместе со мной. И спасибо тебе за то, что всегда в меня веришь.

Примечания

1

«Приключения Алисы в Стране чудес». – Перевод Н. М. Демуровой.

2

Пятно (тень) на видимой поверхности Луны, похожее на лицо или тело человека. (Здесь и далее прим. переводчика).

3

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

4

Сотрудник полиции, обученный обеспечивать связь между полицией и семьями, ставшими жертвами преступлений. Информирует семью о ходе расследования.

5

Коронер – должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

Content

Лия Миддлтон
Что случилось прошлой ночью

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть третья

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Эпилог

Благодарности

Примечания